ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1929 № 4

*

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ

В ТИПОГРАФИИ «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ»

МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16.

□ ГЛАВЛИТ № А — 34260. ТИРАЖ 135 000

СОДЕРЖАНИЕ:

♦ Обложка худ. В. Голицына.

♦ Остров гориллоидов. Научно-фантастический роман Б. Турова. ♦ За тунгусским дивом. Очерки Ал. Смирнова, участника экспедиции помощи Л. А. Кулику. ♦ Изобретения профессора Вагнера: Творимые легенды и апокрифы. Человек-термо. Серия научно-фантастич. рассказов А. Беляевa. ♦ Чернопегая в румянах. Из серии охотничьих рассказов В. Ветовa. ♦ Черепашьи истории: Охота на черепах на Амазонке. Рассказ З. Заневицкого. ♦ Черепахи на Цейлоне. Рассказ Джона Гагенбека. ♦ Как это было: Самый старый человек на свете. Очерк Анри Барбюса. ♦ Из великой книги природы. ♦ Галлерея колониальных народов мира: Кафры. Очерк к таблицам на 4-й стр. обложки. ♦ Шахматная доска «Следопыта».

ЧТО НУЖНО ЗНАТЬ ПОДПИСЧИКУ

ВЫПИСЫВАЮЩЕМУ ЖУРНАЛЫ ИЗДАТЕЛЬСТВА

«ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА» НА 1929 ГОД

Во избежание разных недоразумений и в целях скорейшего получения журналов надо высылать подписную плату непосредственно в Изд-во — Москва, центр, Ильинка, 15,—и не забывать в купоне перевода указывать почтовое отделение, куда должен направляться журнал, а затем подробный адрес (неуказание почтового места вызывает невозможность высылки изданий).

2. Точно указать, на какой журнал посланы деньги, по какому абонементу, на какой срок и при подписке в рассрочку указывать: «В РАССРОЧКУ».

3. При всех необходимых обращениях в Издательство, как-то: при высылке доплаты, о неполучении отдельных номеров и т. п. — ПРИЛАГАТЬ АДРЕСНЫЙ ЯРЛЫК, по которому получается журнал.

4. Заявления о неполучении отдельных номеров присылать не позднее получения следующего номера, иначе наведение справок в Почтамте будет затруднено, и заявление может оказаться безрезультатным.

Для ускорения ответа на ваше письмо в Издательство «Земля и Фабрика» каждый вопрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным делам) пишите на отдельном листке. При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода.

ОТ КОНТОРЫ «ВСЕМИРНОГО СЛЕДОПЫТА»:

О перемене адреса извещайте контору по возможности заблаговременно. В случае невозможности этого перед отъездом сообщите о перемене места жительства в свое почтовое отделение и одновременно напишите в контору журнала, указав подробно свой прежний и новый адреса и приложив к письму на 20 копеек почтовых марок (за перемену адреса).

ПРИЕМ В РЕДАКЦИИ:

понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются лишь при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.

БЕРЕГИТЕ СВОЕ И ЧУЖОЕ ВРЕМЯ! Все письма в контору пишите возможно более кратко и ясно, избегая ненужных подробностей. Это значительно облегчит работу конторы и ускорит рассмотрение заявлений, жалоб и т. д.

□ АДРЕС РЕДАКЦИИ □

Москва, центр, Пушечная, Лубянский пассаж, пом. 63. Телефон 34–89.

□ АДРЕС КОНТОРЫ □

Москва, центр, Ильинка, д. 15. Телефон 54–03.

ОСТРОВ ГОРИЛЛОИДОВ

Научно-фантастический роман Б. Турова.

Рис. худ. А. Шпир

I. Письмо из Африки.

Андрей Николаевич Ильин, ассистент по кафедре гистологии[1]) Московского университета, был вполне правильно устроенный молодой человек высокого роста, с широкими плечами, простодушной российской физиономией и еще более несложной психологией. Наукой своей он увлекался горячо, футболом еще больше, газеты прочитывал весьма бегло, советской власти искренно сочувствовал и политикой, как ему казалось, совершенно не интересовался.

Великих открытий за ним не числилось, да и в будущем вряд ли они предвиделись, ко известное имя он уже к тридцати трем годам заработал. Жизнь молодого ученого катилась как по рельсам, и, казалось, его будущее можно было предсказать с точностью до одной тысячной, когда он получил письмо с иностранной маркой.

Ильину приходилось поддерживать корреспонденцию с заграницей, но марка одной из африканских французских колоний была все же необычной, и он с некоторым интересом разорвал конверт.

Фразы были официальны и шаблонно любезны, но фамилия «Идаев» сразу покрыла все содержание письма. Так неожиданно было это, когда-то такое знакомое имя, что Ильин невольно привстал со стула, положил письмо, затем снова его развернул и перечел. Машинально держа письмо в руке, он быстро зашагал по комнате.

Старый учитель! Около пятнадцати лет прошло с тех пор, как Ильин видел его в последний раз, но, как живое, встало из глубины памяти это худощавое, с седой бородкой и веселыми глазами лицо. Словно не было вовсе долгих лет и великих потрясений войны и революции, и как будто только вчера он, еще студент, говорил с любимым профессором за несколько дней до отъезда его в Тропический институт, только что созданный в глубине лесов Южной Гвинеи. Ласково улыбались близорукие глаза, но смотрели они поверх его, Ильина, и чувствовалось, что в них залегла сосредоточенная мысль и что вряд ли профессор толком видел своего собеседника.

Идаев уехал и не вернулся. Научных сообщений под его именем в печати не появлялось; через несколько лет, как это часто случается, о нем перестали вспоминать, и удивительно было видеть теперь это имя, давно забытое и вдруг вернувшееся в мир живых.

Содержание письма было чрезвычайно просто: Тропический институт в Гвинее предлагал Ильину занять должность ассистента в лаборатории профессора Идаева и уведомлял об условиях и оплате работы. Вот и все.

Но с того мгновения, когда скользнули по сознанию первые строки, решение уже было принято. Расхаживая взад и вперед по комнате, Ильин обсуждал план действий на ближайшие дни.

Квартиру необходимо за собой оставить: неизвестно, как там пойдут дела и долго ли придется пробыть в этой самой Гвинее. На время отсутствия можно поселить Мурашкина с женой (без права занятия отдельной площади). Работу с трипанозомами можно просто бросить. Все равно из нее ничего не выходит. С Лидочкой тоже два месяца одна канитель, и нет никакой надежды на лучшее. Разговор с профессором будет довольно кислым, но если его, Ильина, приглашают за границу, да еще ни много ни мало в знаменитый институт в Гвинее, то с высокого дерева ему наплевать на какого-то там профессора Колпакова…

Затем пришлось обдумать еще ряд дел, потому что Ильин был человек положительный и ничего не любил делать наобум.

* * *

Оказалось, что получение заграничного паспорта вовсе не такая отчаянно безнадежная вещь, как это принято думать.

Разговор с профессором вышел действительно кислым, но Ильин предусмотрительно приберег его к самому концу. Лидочке решено было написать прямо из Африки, что, несомненно, должно было произвести на нее нужное впечатление.

Об остальных хлопотах Ильина нечего рассказывать, потому что все люди более или менее одинаково кончают дела перед отъездом, и нет ничего скучнее описания сборов в дорогу. А кроме того все это не имело никакого отношения к дальнейшему.

II. В Тропическом институте.

Когда маленький речной пароходик остановился у пристани, и Ильин сошел на берег, его первое впечатление было довольно безотрадно. Сонная, желтая, в низких берегах река. Справа бесконечное плоское болото, поросшее редкими мангровыми деревьями. Левый берег, немного более высокий, покрыт лесом. Только под самыми зданиями института почва повышалась, образуя длинный пологий холм. Скат холма к реке был превращен в густо разросшийся парк.

На вершине, в тени тропических деревьев стояли одноэтажные здания лабораторий и дома научных работников с широкими верандами, а внизу, налево, у самой реки и довольно далеко вне ограды парка теснились многочисленные хижины рабочих, большею частью негров.

Появление Ильина на территории института, как это и следовало ожидать, прошло незамеченным. Очутившись среди многочисленных построек, он отчетливо представил, каким в сущности маленьким винтиком этого крупного механизма ему предстояло быть.

Идаева найти сразу не удалось, и даже фамилия его почему-то оказалась многим неизвестной. Примерно через полчаса обнаружился молодой человек довольно плюгавой внешности, ведавший какими-то хозяйственными функциями и осведомленный о предстоящем прибытии Ильина. Этот «завхоз» весьма любезно раскланявшись, немедленно отправился отводить ему помещение.

Небольшая ослепительно чистая комната выходила двумя окнами на реку. Пальма с толстым, как бочка, стволом и глубоко рассеченными листьями, росшая в промежутке между окнами, закрывала их сверху и создавала внутри комнаты спасительную тень. В остальном — комната была, как комната: стол, несколько стульев, длинная плетеная качалка, большая кровать с пологом от москитов и пара явно бездарных картин на стене.

По сообщению того же молодого человека большинство научных работников обедало за табльдотом в соседнем здании, но на сегодня «мсье еще не записан, и потому горничной будет дано распоряжение подать ему в комнату чай. Кроме того мсье придется завтра явиться к директору, который принимает от одиннадцати до часу…»

После чая Ильин отправился осматривать парк, потом берег реки, потом лес, простиравшийся далеко к западу, и вернулся обратно уже в темноте, потому что сумерек, на которые он бессознательно рассчитывал, не оказалось, и после захода солнца сразу наступила черная ночь. А еще через десять минут молодой ученый спал, как убитый.

* * *

Вместо директора Ильина принял какой-то вежливый старичок в сером полотняном костюме и с аккуратно подстриженными бобриком седыми волосами. Через несколько дней Ильин уяснил себе, что директор и не мог его принять: профессор барон Делярош был слишком важной персоной, чтобы разговаривать с каким-то приезжим ассистентом. Что касается Идаева, то его здесь не оказалось. Он работал в другом отделении института, расположенном вверх по реке.

Старичок объяснял все это с величайшей предупредительностью.

— Когда можно будет увидать профессора Идаева? — спросил Ильин.

— Пока невозможно. В Ниамбе ведутся работы, временно не подлежащие опубликованию, и доступ туда для посторонних воспрещен.

Почему мсье все же приглашен ассистентом к Идаеву — этого старичок не знал. Пока мсье Ильин будет работать здесь как ассистент профессора Кремье, но впоследствии директор, вероятно, даст распоряжение перевести его туда, где работает Идаев.

Старичок настолько явно ничего не значил, что Ильин не стал затягивать разговор и отправился к профессору Кремье. Профессор был занят в лаборатории и просил передать, что он «примет мсье завтра».

Делать пока было нечего, и часов до пяти Ильин болтался по окрестностям, а затем отправился обедать. Здесь впервые ему пришлось соприкоснуться со своими будущими сослуживцами, и первый блин этот вышел круглым и плотным комом.

Столовая была отделана весьма изящно. Стильная мебель, стены, облицованные каким-то темным деревом, почти художественная сервировка стола — все это здесь, в тропической Африке, показалось Ильину неожиданным. Через широкие двери виднелась вторая такая же большая комната с мягкой мебелью и роялем.

Ильин уселся у края длинного общего стола, положил на стул шляпу, сообщил подошедшему гарсону свое имя и в ожидании обеда принялся рассматривать окружающую публику. В комнате находилось лишь несколько человек, так как большинство обедающих уже разошлось. С первого же взгляда Ильин понял, что его запыленные ботинки, весьма посредственно сшитый пиджак и мягкий воротник рубашки мало гармонировали с костюмами остальных обедающих.

До чего трудно человеку избежать психического давления со стороны других особей человеческого рода, даже если они кажутся ему бесконечно далекими, ничтожными и чужими! Ильина скребнул по настроению взгляд сидевшего напротив высокого старика профессорского вида, который, приподняв брови, удивленно дважды провел глазами вдоль его фигуры. Что значило для Ильина мнение беседовавшей со стариком полной, лет сорока, довольно основательно подрисованной дамы? Однако краска невольно залила его лицо, когда она в свою очередь подробно осмотрела костюм вновь прибывшего и слегка пожала плечами.

Через несколько минут дама поднялась, заглянула в висевшее напротив зеркало и вместе со своим спутником направилась в соседнюю комнату. Через широкие двери было видно, как они, смеясь, разговаривали с каким-то молодым офицером. Ильину показалось, что разговор шел о нем, потому что раза два собеседники оглянулись в его сторону. Затем все трое прошли через столовую к выходным дверям.

Лейтенант был настолько вытянут, и такое сознание своего величия выражалось в нем от кончиков сапог до пробора над гладко выбритой физиономией, что на этот раз уже Ильин с некоторым интересом раза два провел по нему глазами, и их взоры на мгновение встретились. По лицу лейтенанта скользнула брезгливая улыбка. Может быть, виною тому было чувство досады, испытанное минуту назад, но внезапно слепой гнев ударил Ильину в голову, и, не отдавая себе отчета в том, что он собирается делать, Ильин быстрым движением поднялся со стула и шагнул вперед.

Однако лейтенант уже прошел, и Ильин снова опустился на свое место. Руки его слегка вздрагивали. Столовая была почти пуста, и за исключением лакея, который смотрел на него с выражением некоторого недоумения, никто не заметил его стремительного движения и возбужденного вида.

Поспешно проглотив обед, Ильин нахлобучил шапку и вышел в сад. Все это было абсолютно глупо. Хорошо еще, что так обошлось и он не учинил скандала в первый же день по прибытии, а то какой был бы срам возвращаться сейчас же в Москву и снова являться к профессору Колпакову с просьбой принять на службу!

В будущем до подобной слабости себя допускать нельзя, но нельзя и ручаться, что, близко соприкасаясь со здешним обществом, он не напорется на какую нибудь глупую историю. Пренебрежительного к себе отношения он, Ильин, никогда не допустит, какие бы это последствия не имело. Однако рисковать вылетом из института тоже не следует. Отсюда вывод — поскорее заняться тем, для чего он приехал: работать, составлять себе имя, взять все что можно от Африки и поменьше путаться с этой сомнительной публикой. А обедать он будет дома.

* * *

На следующий день Ильин познакомился с Кремье, который оказался высоким, стройным, несмотря на свои пятьдесят лет, и очень элегантным, даже в лабораторном халате, мужчиной. Держался он холодно, но просто, и непродолжительный разговор вполне разъяснил Ильину его положение.

Оказывается, он был приглашен в лабораторию Идаева по его же рекомендации и настоянию, но затем было решено оставить Ильина на территории института. Дело в том, что в Ниамбе развернута работа, не подлежащая по различным причинам оглашению, и доступ туда чрезвычайно ограничен. Кроме того Идаев тяжело заболел, и хотя жизни его не угрожает опасность, но на скорое выздоровление его мало надежды. Поэтому Ильину предлагается занять место ассистента в лаборатории Кремье. Профессор несколько знаком по литературе с работами мсье Ильина и считает, что мсье будет для него чрезвычайно ценным сотрудником. В случае его несогласия администрация, принося свое глубокое извинение, конечно, оплатит обратный проезд и возместит все прочие издержки.

Мсье Ильин согласен остаться? — Он, Кремье, очень рад и просит своего нового коллегу принять с завтрашнего дня участие в оборудовании лаборатории, которая находится сейчас в стадии развертывания.

III. Механик Дюпон.

Со времени прибытия Ильина в институт прошло уже более недели, но приступить к работе еще не удалось, так как красились стены, прокладывались трубы, и вообще все в лаборатории было перевернуто вверх дном.

С другой стороны, благодаря этому завязалось знакомство Ильина с Дюпоном. Плотный, чернявый, с квадратной физиономией механик-водопроводчик, торчавший по своим делам целыми днями в лаборатории, оказался очень веселым и разговорчивым парнем. Собственно, нельзя было точно установить, когда от деловые замечаний по поводу укладки труб они перешли к посторонним разговорам, из которых получилось затем нечто в роде дружеских отношений.

Молчаливость никогда не входила в число добродетелей Ильина, а вместе с тем как-то вышло, что с Кремье невозможно было поддерживать какой-либо разговор кроме чисто делового. С прочими же научными работниками и вовсе не было общения.

Конечно, первое время разговоры с механиком велись со всей необходимой дипломатией, потому что… чорт его знает?., и вообще никогда не следует говорить лишнего, особенно в чужих местах. В этом же роде держался сначала и Дюпон: охотно слушая рассказы о советской республике, сам говорил мало и осторожно. Отсюда Ильину было легко сделать соответствующий вывод, после чего разговаривать стало проще.

В институте Дюпон служил около года, но о содержании происходившей здесь работы ничего не знал, да и мало этим интересовался. Об Идаеве он также ничего не слышал. Что же касается Ниамбы, то о ней Дюпон сообщил Ильину довольно бестолковые и несообразные вещи. Разговор на эту тему зашел на третцй или на четвертый день после того, как Ильин засел в амбулатории. На вопрос Ильина Дюпон немного помялся, потом взглянул на собеседника и вдруг широко улыбнулся.

— Знаете, — сказал он, — я бы вам не советовал расспрашивать здесь всех и каждого об этом заведении. Дело в том, что вокруг Ниамбы наворотили какую-то особую тайну. На службу туда принимают только по контракту на пять лет и без права выезда раньше срока. Я думаю, что администрация вряд ли придет в восторг, узнав, что вы интересуетесь этим местом. Да, впрочем, я и сам знаю о Ниамбе очень немного. Только вы никому не рассказывайте, что я говорил с вами об этом. Порядки здесь строгие, и я, наверное, полетел бы за это со службы… обратно через океан, в Европу.

Ильин засмеялся.

— Думаю, что мне тоже нет особого расчета объявлять во всеуслышание, что я интересовался вашими маленькими секретами. А спрашиваю о Ниамбе я только потому, что меня самого пригласили именно там работать, а затем неизвестно почему планы переменились.

Механик на минуту задумался.

— У меня есть там приятель-негр, работающий на пристани, — сказал он, — но я его давно не видал. Вообще же болтают чорт знает что, а насколько это правда, я сказать не могу.

Ильин выжидающе молчал.

— Ну… Во-первых, при мне оттуда никто не возвращался — ни белый, ни черный, за исключением двух-трех лиц из администрации. Во-вторых, туда везут много материалов, приборов и продовольствия. В-третьих, Ниамба — остров среди такого болота, по которому нельзя пройти ни в какое время года. И потом… за последние годы туда привезено несколько больших партий негритянок — этак, пожалуй, несколько сот, если не больше. Скажите, на какого чорта им могут быть нужны негритянки?..

Ильин потер себе лоб:

— Не знаю… А вы как думаете?

— Никак! Откуда же мы можем знать, если с Ниамбой нет никаких сношений? Ну, вот, пожалуй, и все. Только, значит. еще раз… пожалуйста, этот разговор— между нами.

В коридоре раздались голоса негров, тащивших тяжелый ящик. Ильин открыл дверь, и, когда носильщики в сопровождении рыжего бельгийца-смотрителя вошли в лабораторию, механик сосредоточенно свинчивал два колена трубы.

* * *

Период дождей закончился как-то неожиданно, но трудно было сказать, изменилась ли от этого погода к лучшему. Медленно просыхала насквозь пропитанная водой почва. Утро обыкновенно бывало вполне прилично, но к середине дня воздух переполнялся знойным, как в бане, паром, тело делалось тяжелым и вялым, и слабеющей воле не удавалось принудить его даже к незначительному действию.

Работа в лаборатории. Кремье протекала в области для Ильина совершенно чуждой, а погода располагала к лени, и творческого увлечения делом молодой ученый не чувствовал. Кремье был крупным специалистом по эмбриологии гибридов[2]), особенно гибридов между далеко отстоящими друг от друга видами. В его лаборатории создавались посредством искусственного оплодотворения весьма замысловатые помеси — в данный момент преимущественно между различными породами местных змей. Затем анатомировались и изучались зародыши на различных стадиях развития. Часть материала получалась для обработки из других лабораторий, в частности несколько раз доставлялись зародыши помесей между различными видами обезьян.

Один из препаратов — четырехмесячный зародыш помеси гориллы с шимпанзе— был принесен в самом начале работы Ильина в лаборатории и особенно врезался в его память отвратительной несоразмерностью частей.

Эмбриологией Ильин никогда раньше не интересовался, да и в будущем не предполагал заниматься. Кроме того, передавая какое-либо задание, Кремье редко снисходил до объяснения его смысла и цели, а в таких условиях интерес к работе быстро таял.

В общем Ильин проводил в лаборатории не больше того, сколько требовалось, с наступлением же полуденной жары, следуя примеру Кремье и его второго ассистента Латура, укрывался в свою комнату или в глухие углы парка. Впрочем, иногда, если имелись какие-либо неотложные задания, работа возобновлялась вечером.

Латур был весьма практичный молодой человек. В Африку он приехал из-за крупного жалованья и через полгода предполагал возвратиться обратно, так как скопил достаточно денег, чтобы открыть у себя на родине, в Мобеже, кабинет для бактериологических анализов. О выгодности и солидности этого дела он мог распространяться подолгу. Другой возможной с ним темой разговора были женщины, что же касается науки, то это было, во-первых, «ремесло, как все прочие», во-вторых, прекраснейшее средство, чтобы составить себе имя, — а «без имени нельзя упрочить свое положение в свете»… На иные темы разговор с Латуром был затруднителен, и знакомство это оказалось несколько скучным.

Поэтому Ильин обрадовался, встретив однажды на пути домой механика Дюпона, который после окончания установки труб больше не показывался в лаборатории. Физиономия механика просияла, и он крепко пожал протянутую руку.

— Ну, как ваши дела с Кремье? — спросил он. — У меня уже давно не было случая заглянуть в ваше заведение, и я очень рад, что вас встретил. Вы знаете, здесь просто не с кем перекинуться словом: либо недоступные боги, в роде вашего Кремье, либо канальи, способные продать за пять франков отца с матерью, если бы кто польстился на такое добро. Что вы хотите? Путный человек не заберется в колонию, особенно в здешние болота, будь они прокляты!

— А зачем же в таком случае вы сами попали сюда? — заметил Ильин, бессознательно сворачивая вслед за механиком на боковую дорожку.

— Я? — Дюпон пожал плечами и высоко поднял брови. — А почему вы думаете, что я путный человек? Вот и вас каким-то ветром перенесло из Москвы на другую сторону земного шара. Я никогда не сделал бы этого, будь я на вашем месте… или хотя бы даже и в моей шкуре, но на вашей родине.

Улыбающееся лицо Дюпона вдруг стало серьезным, он замолчал и быстрее зашагал по аллее. Ильин окинул своего спутника долгим взглядом и попытался протянуть в том же направлении нить разговора.

— А почему бы и нет? — спросил он, беря механика под руку. — К нам, правда, не так-то легко попасть людям нежелательным — с нашей, конечно, точки зрения. Но для друзей границы Союза всегда открыты. И знаете, коли на то пошло, когда кончится срок моей работы в институте, я постараюсь помочь вам в исполнении вашего желания, если, конечно, к тому времени оно у вас не испарится.

— Я не знаю, что я отдал бы, — сказал Дюпон, — если бы это удалось осуществить! Впрочем, и то сказать, мне ведь нечего отдавать кроме своей головы, а относительно ее ценности, наверно, нашлось бы несколько различных мнений… Вы знаете, за прожитые мною сорок лет выпадали, случалось, здорово красивые куски жизни, но с самыми паршивыми промежутками, потому что без этого ведь не проживешь. И все-таки редко мне хотелось так, как сейчас, перейти на другие рельсы и как можно круче свернуть в сторону…

Дюпон остановился, поднял голову и опять заговорил, сначала медленно, с длинными промежутками между словами, затем все быстрее и быстрее:

— По ту сторону океана также не очень-то все похоже на христианский рай, и крепко бы пригодились там кое-какие лекарства из вашей советской аптеки, но все-таки в Европе среди прочих водятся и живые люди, а сюда она высыпает самого последнего сорта человеческие отбросы. Поверители, прекрасные ребята попадаются, пожалуй, только среди негров, хотя в них слишком много детского, а наши, даже рабочие… — Дюпон махнул рукой и энергично плюнул. — To-есть пара-другая приличных людей, конечно, найдется. Но среди научных работников вы первый, с кем приятно встретиться. Это, должно быть, оттого, что вы из России… Ну, вот мы и на границе! Мне в поселок. До свидания!

Дюпон остановился в воротах парка и протянул Ильину руку. Тот, улыбаясь, задержал в своей руке жилистую лапу механика.

— А почему бы вам не пригласить меня к себе домой? — спросил он. — Ведь, надеюсь, вы не думаете, что для меня ограда парка является также государственной границей?

Лицо Дюпона просияло. Он молча взял Ильина под локоть и быстро зашагал по направлению к видневшимся во тьме огонькам рабочего поселка.

Сидя у Дюпона, новые друзья кипятили кофе, болтали на разные темы и расстались уже заполночь. История Дюпона оказалась, по его выражению, «несколько угловатой». Он был участником мировой войны и пошел на фронт, охваченный патриотическим подъемом первых дней воины. Профессия шофера дала ему доступ в авиацию. Потом с блеском развернулась его карьера летчика-истребителя, и за полгода работы на фронте четыре боша[3]) были спущены с облаков в пламени горящих аэропланов. Осколок снаряда из зенитного орудия покончил с этой полосой жизни, и начались месяцы мучительной возни в госпиталях с раздробленной костью ноги.

Летный состав по характеру его работы в период империалистической войны сравнительно мало соприкасался с оборотной стороной всего происходившего, но в госпиталях Дюпону пришлось на опыте узнать, что в войне есть кое-что еще кроме славной победы и славной гибели. Гнусные гноящиеся раны и нестерпимые муки лежащих кругом сотен искалеченных людей, потом выход из госпиталя с упорно незаживавшей ногой и, наконец, почти двухлетняя голодовка в последние годы войны, когда остановилась вся жизнь страны, сжатой тисками пайка и военного хозяйства.

О дальнейшем Дюпон говорил глухо, но было видно, что сгоревшее увлечение первых дней войны перешло в противоположную крайность и что созданная лазаретом и голодовкой ненависть вряд ли ограничилась разговорами за бутылкой вина…

Ильин возвратился домой поздно ночью. Сам он войны не пережил. Она была для него лишь прошедшим где-то близко историческим событием, и теперь его нервы странно напряглись от соприкосновения с неугасшей за долгие годы живой человеческой ненавистью.

IV. Призыв из Ниамбы.

После душного дня поразительно приятна была относительная прохлада ночи. Слабый, но освежающий ветерок тянул вниз по реке, наверху в прорезах листьев горели и переливались звезды, а внизу песок дорожки резко отделялся от черной стены окаймлявших ее кустов.

Внезапно в двух шагах от гулявшего в парке Ильина из темноты выросла фигура громадного негра, затем другая тень пониже, и раздался голос механика:

— У меня к вам новости, Ильин, от вашего соотечественника, работающего в Ниамбе. И новости… немного по секрету.

В двух шагах от Ильина из темноты выросла фигура громадного негра, затем другая тень пониже…

— От Идаева?

— Не знаю. Оттуда приехал мой товарищ, грузчик, и привез вам записку.

— Наш камрад из Ниамбы дал бумагу, — заговорил негр на ломаном французском языке. — Сказал: дать молодому русскому.

Ильин в темноте встретил руку негра и схватил небольшую, в несколько раз сложенную бумажку.

— Кто ее писал?

— Не знаю. Он сказал: дать молодому русскому. Больше ничего. Я плыл в лодке. Пришел к камраду Дюпону. Сейчас поеду назад. Скажу, хотел достать рому. Будут бить… Ничего, я принес письмо.

— Письмо прочтете дома, — сказал механик. — Мы уходим. Завтра у меня опять работа в лаборатории, и если вам понадобится что-нибудь передать в Ниамбу, я с удовольствием помогу это сделать.

Ильин молча и крепко сжал обеими руками огромною руку негра, и в следующее мгновение тени ночных гостей слились с бархатным мраком…

* * *

В открытое окно вливался тяжелый, влажный, как в оранжерее, зной. Громадная пурпурно зеленая стрекоза монотонно билась о стекло верхней части рамы. Листья пальм за окном, мутная неподвижная река и темная стена леса за садом лежали в глубоком сне, придавленные огненным зноем полдня. Ильин тщательно сложил и спрятал в карман квадратную бумажку и присел к окну.

Записка от Идаева, полученная вчера, была не вполне понятна:

Дорогой Андрей Николаевич!

Я не видел Вас много лет, но обращаюсь только к Вам: приезжайте и помогите мне. Успех моей работы превосходит все мои надежды, но я запутался. Половины того, что я сделал, достаточно для завоевания мирового имени, но я в ужасе от того, чего мне удалось достичь. Приезжайте во что бы то ни стало. Больше мне не к кому обратиться.

Я посылаю через профессора Кроза директору института просьбу командировать Вас в Ниамбу. Обстоятельства громадной важности требуют, чтобы Вы не ответили отказом.

Ваш А. Идаев.

Слова «Приезжайте во что бы то ни стало» были дважды подчеркнуты.

Ильин встал и, опустив голову на грудь, зашагал взад и вперед по комнате.

Идаев принадлежал к редкому типу ученого с беспокойной эксцентричной мыслью. Подобный склад мышления малограмотного человека толкает на страстные и безнадежные поиски perpetuum mobile[4]), а научно подготовленному работнику открывает дорогу к великим достижениям в неизведанных областях.

Несомненно, Идаев открыл что-то большое. Несомненно, это «что-то» внушает ему самому ужас. Несомненно также, что французское правительство предполагает использовать это открытие в широком масштабе. Иначе чего ради сюда вложены такие средства, и почему такой тайной окружена работа в Ниамбе?

Но если это открытие так скрывается от всего мира, если так тщательно преграждается к нему доступ, то вряд ли в Ниамбе творятся дела, направленные ко благу человечества.

Весь этот последовательный ход рассуждений показался Ильину совершенно бесспорным. Но в таком случае что же делать? Ехать в Ниамбу — значит принять участие в работе, по всей видимости сенсационной: не таков человек Идаев, чтобы попусту писать то, что он написал. С другой стороны, ехать в Ниамбу — значит похоронить себя минимум на пять лет, потому что только под этим условием принимают туда на службу, и принять участие в очень, быть может, скверном деле.

Но не ехать в Ниамбу— значит безучастно отнестись к развитию дела, которое даже Идаеву внушает ужас, а Идаев был всегда безразличен ко всякой политической и общественной жизни, ко всему, кроме предмета его лабораторной работы.

Аргументы «за» и аргументы «против» переплетались в голове Ильина, задача казалась неразрешимо трудной, и, когда промелькнули короткие тропические сумерки, истрепанный борьбой мозг властно потребовал забытья. Бросившись, не раздеваясь, на постель, Ильин мгновенно заснул.

* * *

Почему вчера не приходил Дюпон? Как ни вертись, а и здесь что-то не ладно…

Впрочем, в данном случае можно было действовать, не вызывая никаких подозрений, потому что предстояло отрегулировать вновь привезенный инкубатор[5]), и Ильин протелефонировал в контору просьбу прислать механика. После обеда явился пожилой рабочий и, не спеша, принялся за дело. К особе Ильина он проявлял абсолютное безразличие, и, чувствуя себя не больше, чем лабораторной принадлежностью, молодой ученый увидел. что бесцельно даже пытаться обратиться к пришедшему с каким-либо вопросом.

На следующий день проверка аппарата закончилась.

А Дюпон все не являлся.

— Итак, мсье Ильин, вы соглашаетесь перейти на работу в лабораторию Ниамбы? Мне очень жаль лишиться талантливого ассистента, но раз таково ваше желание, я могу вас порадовать: исполнение его обеспечено. Сегодня утром директор уведомил меня, что он принципиально согласен и что он примет вас вечером, в шесть часов.

Профессор Кремье откинулся на спинку кресла, холодно и внимательно глядя в лицо собеседника.

— Вместе с тем я должен вас предупредить, если это вам еще не известно, что в виду особого значения, придаваемого работам в Ниамбе, свобода передвижений будет связана там с известными ограничениями.

— Эти и другие, какие понадобятся, условия, профессор, я принимаю.

Кремье слегка улыбнулся.

— Вы, русские, фанатики во всем — в политике так же, как и в науке. Впрочем, в данном случае это только полезно. Несколько лет уединенной жизни в Ниамбе, вероятно, наскучили бы человеку, любящему жизнь. Не думаю, что ваш коллега Латур, слишком часто вспоминающий о развлечениях Европы, пожелал бы поменяться с вами местом. Зато вы найдете там лабораторную обстановку и объекты работы, — Креглье слегка улыбнулся, — каких безусловно нет больше нигде на всем земном шаре. В соединении с вашей техникой и усидчивостью это обеспечит вашей работе большой успех.

* * *

Завтра моторный катер идет вверх по реке. Вещи упакованы, разговор с директором института был очень короток и свелся к обмену несколькими незначительными фразами. Подписан контракт. Очень крупное жалованье, но взамен— обязательство в течение пяти лет не покидать территории Ниамбы.

Почему он пошел на это безумное решение?

Бывают моменты, когда путь жизни раздваивается и когда большие и равные силы властно тянут человека направо и налево. Тогда в мучительной борьбе за решение ничтожный добавочный груз вдруг перетягивает одну из чаш весов, и резким изгибом человеческая жизнь сворачивает в сторону.

Это было всего несколько дней назад, но это было как будто в другой жизни. Коротенькая равнодушная бумага с просьбой дать ответ на предложение профессора Кроза перейти на работу в его лабораторию в Ниамбе. Инстинктивное непреодолимое чувство жути…

И когда заскрипело по бумаге перо, выводя продиктованные жутью официальные холодно вежливые строки, вдруг с фотографической четкостью перед глазами встало лицо Идаева. Седые редеющие волосы, ласково улыбающиеся глаза, любимое лицо шестидесятилетнего ребенка. Его звали на помощь. И он из подлого страха оттолкнет протянутую руку и будет спокойно жить и вести научную работу, когда, быть может, рядом погибает великий ученый, детски беспомощный и любимый человек!..

Кровь ударила в лицо. Перекресток дорог остался позади, и решение, над которым Ильин столько думал и мучился, пришло сразу, простое и легкое, подводящее итог борьбе и колебаниям последних дней. Тогда с глубоким спокойствием и уверенностью он написал ответ.

V. Ниамба.

Несколько домиков на берегу, большой, удивительно нелепый среди пальм кран для выгрузки тяжестей и два длинных пакгауза — таково было несложное оборудование пристани. Она была расположена на низком пологом холме, представлявшем нечто в роде островка между рекой и бесконечным болотом.

От пристани через болото шла длинная прямая дамба, пересекавшая в четверти километра от берега второй крошечный плоский островок на болоте. Здесь негры с пристани сложили багаж Ильина и повернули обратно. Вышедший из домика с двумя солдатами-неграми капрал молча посмотрел полученный при отъезде из института пропуск, другие негры подняли багаж на голову, и, пройдя еще такое же расстояние по узкой насыпи, Ильин очутился в тени громадных деревьев с раскинутыми между ними зданиями. Через несколько минут ученый уже находился в отведенной ему квартире.

От пристали через болото шла длинная дамба, пересекавшая на пути к зданиям Ниамбы　крошечный островок…

Были милы и уютны две очень комфортабельные комнаты с широкой верандой под окнами и густым садиком за ней. Пейзаж портила только высокая голая бетонная стена, замыкавшая слева дом, веранду и сад.

Усталость после плавания под палящим солнцем дала себя знать, как только Ильин растянулся на качалке. Мрачная бетонная стена обнаружила крупнейшее достоинство, закрывая веранду от солнца. По сравнению с огненным жаром в катере и на дамбе здесь было прохладно, и прежде чем Ильин успел это заметить, он заснул крепким освежающим сном.

Когда он проснулся, острые длинные тени на еще светлой восточной стороне сада показывали, что солнце спускалось к горизонту. В дверь раздался осторожный стук, и черная фигура, изогнувшись крючком в дверях, протянула небольшую, сложенную конвертом записку.

Профессор Кроз в самых любезных выражениях приглашал его зайти. Ильин с сомнением оглядел свой далеко не элегантный костюм, затем пренебрежительно выпрямился и направился к дверям.

Пройдя широкий довольно темный коридор и перешагнув через порог предупредительно распахнутой двери, он попал в большую загроможденую вещами комнату и с первого же взгляда понял, что его опасения за корректность своего костюма были напрасны.

Круглая фигурка хозяина, облеченная в белую с полосками рубашку и такие же брюки, белые волосы, выбивающиеся из-под черной шапочки, широчайшая, сияющая улыбкой физиономия и неистовый беспорядок кругом произвели на Ильина впечатление чего-то настолько родного, что он чуть было не произнес своего приветствия по-русски. От этого избавил его хозяин, который в одно мгновение оказался около Ильина, крепко потряс его руку и, указав жестом на стоявшее у стола глубокое кожаное кресло, первый заговорил.

— Я чрезвычайно счастлив, дорогой коллега, что наконец вижу вас у себя. Я уже кое-что слышал о вас и не мог дождаться, когда мы будем работать рядом… Чашку чая, может быть? Пожалуйста, здесь вы дома! Я никуда не годная хозяйка и сразу же обращаюсь с просьбой действовать за столом так, как если бы меня не было в этой комнате.

Некоторое изумление, которое Ильин не сумел скрыть, и полный любопытства взор, которым он окинул помещение, вызвали смех хозяина.

— Держу пари, — сказал он, — что после гостиной профессора Кремье моя квартира производит впечатление диссонанса, и что вы никак не ожидали попасть в такую обстановку.

— Пожалуй, так, — улыбнулся Ильин. — Признаюсь, такая обстановка показалась мне почти родной.

Профессор Кроз с комическим ужасом осмотрелся кругом:

— Для меня всегда являлось загадкой, как это другие научные работники умеют сохранять порядок в своей квартире. Что касается меня, то я не могу позволить прислуге дотронуться до столов, потому что после этого я за целый день там ничего не найду, и не могу прибирать сам, потому что у меня на это не хватает времени. И не могу ограничиться одним-двумя столами — заваливаю бумагами и препаратами всю квартиру, иначе не хватает места.

Ильин расхохотался.

— Во всяком случае я бесконечно рад, — сказал он, — что встретил здесь «диссонанс», как вы называете. Должен сказать откровенно, что стиль института мне нравился гораздо меньше. А теперь, может быть, вы сообщите мне, профессор, в двух словах, в чем будет состоять моя работа.

Кроз комфортабельно уселся в глубочайшее кресло и, прихлебывая чай, принялся с увлечением рассказывать:

— Я боюсь, дорогой коллега, что в ближайшее время ваша работа сможет вас разочаровать. Дело в том, что здесь накопилось по некоторым причинам громадное количество очень однообразного материала, который необходимо быстро проработать и привести в систему. Дело идет о микроскопическом исследовании половых органов значительного количества гибридов, над чем, как я слышал, вы уже работали у Кремье. Задача исследования — установить степень недоразвития семенных канальцев, производящих сперматозоиды, иначе — степень плодовитости или бесплодности данной мужской особи. Характерные срезы каждый раз придется закреплять в виде фотографий. Вот и все. Дело простое, но кропотливое, требующее большой точности. Будучи знаком по литературе и по письмам Кремье с вашими работами, я заранее убежден, что вы проведете это задание как никто другой.

Ильин воспользовался паузой и спросил:

— Скажите, а в какой связи находится эта работа с остальными ведущимися здесь исследованиями?

— В очень большой, коллега, в очень большой. Дело в том, что большинство самцов помесей, с которыми мы имеем дело, бесплодны, некоторые — частично плодовиты и лишь очень немногие гибриды оказываются способными к размножению. Я уже обнаружил, что эта последняя особенность в некоторой степени передается по наследству при скрещивании гибрида с гибридом. Вам придется проработать большое количество законсервированных препаратов павших экземпляров, и это поможет мне разобраться в ценности наследственных линий среди их потомства. Объектом исследования являются обезьяны, главным образом человекообразные.

— И с кем вы их скрещиваете?

Профессор на мгновение запнулся.

— Отчасти друг с другом… конечно, посредством искусственного оплодотворения. Это гениальная инициатива вашего соотечественника Идаева. Потом есть и другие помеси. Впоследствии вы ознакомитесь с ними подробнее. Завтра я буду очень рад лично показать вам наше хозяйство.

— Да, кстати, я, конечно, могу увидать завтра Идаева?

— Идаева? — Кроз заметно смутился. — Видите ли… он очень болен. Тяжелое нервное расстройство, затем ужаснейшая лихорадка. Мы очень боимся за его участь. Сейчас врач даже мне не разрешает его посещать. Какое несчастье, мсье Ильин! Да, Африка плохое место для нашего брата — европейца.

Смущение профессора, особенно в первый момент было настолько заметно, что Ильин насторожился и сразу прекратил всякие расспросы. Еще через несколько минут он откланялся и вернулся к себе, провожаемый Крозом до самых дверей своей комнаты.

Ильин разделся и лег в постель, но, выспавшись днем, теперь никак не мог заснуть. Ночь была невероятно тиха. Медленно остывал раскаленный воздух. Луна совершенно круглая, белая и необыкновенно блестящая, отбрасывала редкие черные тени.

Еле слышно жалобно жужжал где-то под потолком пробравшийся сквозь густую сетку окна одинокий комар, и этот звук гармонически сливался с глубокой, почти звенящей тишиной ночи.

Вдруг сильный крик прорезал воздух. Потом где-то слева, из-за бетонной стены раздались тихие стонущие причитания, и Ильин, напрягаясь всем существом, не мог уловить, человек это или животное. жалуется на что-то там, за стеной.

Затем снова тот же ужасающий крик, начавшийся на хриплой низкой ноте, перешедший в течение секунды в протяжный вой и замерший еле слышным стонущим звуком. Сначала казалось, что это был голос какого-то дикого зверя. Но эти жалобные причитания за стеной! В них слышалась человеческая тоска и интонации разумного существа… И все-таки это никоим образом не был голос человека!

Охваченный непреодолимой жутью, Ильин поспешно вытащил из кармана брюк револьвер и долго полусидел в постели, не решаясь сделать движения и напряженно прислушиваясь к каждому шороху за окном. Все было тихо, и в конце концов он незаметно для себя уснул.

С сияющим утром пришла беспричинная молодая радость. Когда распахнулась сетка окна и поток лучей сверканием и блеском заполнил комнату, нелепым и комичным показался заряженный револьвер на стуле возле кровати. Быстро одевшись, Ильин прошел на веранду.

Сад был не велик и запущен. Буйная тропическая зелень победоносно захватывала дорожки. У самой веранды гигантское дерево раскидывало на огромной высоте широкую крону. Лиана полдюжиной толстых канатов обвивала бугристый корявый ствол и, взобравшись наверх, спускалась нарядной бахромой. Кучка огненно красных птичек с писком и гвалтом ссорилась высоко в ветвях. Спереди и справа сад замыкала густая стена кустов.

Когда Ильин через небольшую калитку вышел наружу, характер местности определился с первого взгляда. Остров в этом месте представлял собою узкую, всего шагов в триста шириной, но довольно длинную гряду, полого спускавшуюся в обе стороны к болоту. Далее, насколько хватал взгляд, тянулось болото, кое-где поросшее мангровыми деревьями с сетью воздушных корней, конусом поднимавшихся над топью.

Справа виднелся ряд крыш, закутанных в зелень, слева остров прорезывала поперек бетонная стена. В стене имелись, повидимому, единственные ворота с крошечным домиком возле них. В данный момент ворота были заперты, и на скамеечке у караульного домика сидели двое солдат.

Ильин счел преждевременным направлять любопытство в эту сторону и пошел вправо от дороги, пролегавшей в нескольких шагах от края болота. В этот ранний час было еще пусто и тихо. Вдруг Ильин услышал насмешливый голос Кроза:

— Доброго утра, коллега! Я вижу, вы встаете рано, но если уж я застал вас вне дома, разрешите показать вам лабораторию, животных и прочее наше хозяйство.

VI. «Хозяйство» Кроза.

То, что сидело в клетке, чрезвычайно трудно поддавалось описанию. Во всяком случае это не могло быть ни одной из крупных человекообразных обезьян. Кроз наслаждался изумлением молодого ученого.

Громадные, ниже колен спускающиеся руки, низкий череп и чудовищные клыки, горящие глаза под нависшими надбровными дугами и, по крайней мере, в два метра туловище, покрытое длинной буросерой шерстью, производили жуткое впечатление. При виде людей гигантское животное с такой яростью бросилось к решотке, что Ильин невольно отшатнулся.

Кроз похлопал его по плечу:

— А хороша обезьянка, коллега? Вы не находите, что Гагенбек[6]) упустил редкую возможность сотворить подобное чудовище и выдать его за новую человекообразную обезьяну, только что найденную, скажем, в глубине недоступных джунглей Центральной Африки. Я думаю, что любой зоологический сад пошел бы на какие угодно жертвы для получения этакого экспоната.

— Хорошо, профессор, — сказал Ильин. — Очевидно, перед нами один из ваших гибридов — помесь оранг-утана и гориллы. Об этом говорит цвет его шерсти, явно промежуточный между рыжей мастью оранг-утана и серочерной шерстью гориллы. Но откуда же этот чудовищный рост? Это что-то ужасающее: ведь этот зверь несравненно крупнее самой гигантской гориллы!

Ильин невольно отшатнулся… «Очевидно, перед нами один из ваших гибридов — помесь оранг-утана и гориллы», — сказал он…

Кроз снова расплылся в улыбку:

— Вот это-то, дорогой мой, и является самым интересным. Разумеется, не тот факт, что гибрид оказался больше обеих родительских форм. Это вещь старая и общеизвестная. Возьмите семикилограммных петухов, происшедших от скрещивания бойцовых петухов с породой доркинг, или громадных гусей, полученных от гуся тулузского и гуся эмденского, или верблюдов, иногда чуть ли не со слона ростом — результат скрещивания чистого одногорбого верблюда с чистым двугорбым. Интересно выяснить причину этого явления, а выяснить причину — значит овладеть механизмом явления. Обратите внимание: когда культура накладывает руку на какое-либо растение или животное, нередко легко и быстро достигается увеличение роста и веса, иногда весьма значительное. Однако это увеличение не беспредельно, и через некоторое время мы упираемся… ну, если хотите, в потолок. Упираемся, и дальше ни с места.

От лесной земляники до громадной культурной ягоды в сто граммов весом расстояние огромно. Так? Но можно ли вывести породу земляники с ягодами в полкило? Нельзя. Другой пример. Еще в прошлом столетии была создана знаменитая свинья в две трети тонны весом, а после этого мы бессильны прибавить сюда хоть сотню кило. Потолок, дорогой мой, и как будто ничего не поделаешь.

— Вы сказали: «как будто?» — вставил Ильин.

— Да, только «как будто», потому что в некоторых случаях потолок-то, знаете ли… гнется. В самом деле: максимальный вес петуха крупнейшей чистой породы шесть кило. И вдруг помесь имеет уже семь! Что означает лишний килограмм? Дыру в потолке, дорогой мой, дыру в потолке, и ни что другое! Вы никогда не задумывались над этим вопросом, мсье Ильин?

— Нет… Но раз перед нами в клетке имеется явление такого рода, то я был бы очень рад услышать ваше мнение о его причинах.

— Причинах? — Кроз усмехнулся, и его узенькие серые глаза заблестели. — Причин несколько, дорогой мой, но на первое место я выдвигаю прежде всего одну. Она очень проста, мсье Ильин, но, повидимому. как раз самое простое постигается с наибольшим трудом. Чтобы не ходить далеко, возьмем для примера сидящее перед нами чудовище. Как произошла от более мелких предков горилла? Очевидно, вследствие того, что на протяжении веков возникли несколько усиливающих рост генов[7]). На другом конце земного шара оранг-утан произошел также от мелких предков и также вследствие появления усиливающих генов, но только… тех ли самых генов, коллега?

— Я считаю последнее маловероятным, — сказал Ильин.

— И вы совершенно правы. Да, гены, усиливающие рост гориллы, и гены, усиливающие рост оранг-утана, — это разные гены. И когда мы произвели скрещивание, одни гены усилили действие других, и вот — результат перед вами. Отсюда для вас ясно, где надо искать особо резких уклонений вверх. Они будут получаться посредством скрещивания наиболее крупных пород, притом пород, происшедших от мелких предков возможно независимо друг от друга. И теперь уже я спрошу вас: какой еще вывод, по-вашему, вытекает из этого объяснения, — если, конечно, оно верно, — и каким путем это объяснение можно было бы подтвердить или опровергнуть?

Кроз умолк и, слегка усмехаясь, уставился на собеседника. Ильин на минуту задумался.

— Я полагаю, — ответил он, — что этот путь напрашивается сам собой. Если во втором поколении при расщеплении, согласно закону Менделя[8]), часть потомства сохранит громадный рост родителей, то вы правы. Но вместе с тем… — Ильин чуть запнулся. — Вместе с тем в этом случае мы имели бы возможность создания стойких гигантских рас посредством расщепления полученных крупных гибридов.

Лицо Кроза просияло.

— Я думаю, коллега, — сказал он, — что мы с вами далеко пойдем, если мы понимаем друг друга с полуслова. Вы правы. И я могу сообщить вам, что этот гигант — гибрид второго поколения, и что гигантские расы здесь, в Ниамбе, мы уже создаем!

Помещение для обезьян было очень обширно. Оно тянулось рядом отдельных павильонов, окутанных густой тропической зеленью. В громадных клетках, погруженных в полумрак лесной чащи, находились гориллы. Их было около двух десятков. Гигантские старые самцы с могучими клыками и самки с детенышами помещались то группами, то поодиночке. В большинстве они оказались ручными и всеми способами выражали восторг при приближении Кроза.

Оранг-утанов, шимпанзе и помесей последнего с гориллой оказалось всего несколько штук. На вопрос Ильина Кроз дал следующее объяснение:

— Видите ли, сама-то станция построена здесь именно потому, что лежащие за рекой леса являются центром распространения горилл, и естественно, что последние и явились основным объектом нашей работы. Что касается оранг-утанов, то, во-первых, нам трудно их доставать, а во-вторых, помеси их не дали ничего нового сравнительно с помесями гориллы. Больше интереса представляют гибриды шимпанзе, но работа с ними находится еще в начальной стадии.

Приблизительно в середине участка, занятого под обезьян, находилась лаборатория Кроза, сравнительно небольшая, но блестяще оборудованная. Две крайние ее комнаты были предоставлены Ильину.

Осмотр и изучение великолепных микроскопов и аппаратов для микрофотографирования заняли несколько часов, после чего Кроз обратился с просьбой перенести продолжение беседы на следующий день, и Ильин отправился домой.

(Продолжение в следующем номере)

• • •

ЗА ТУНГУССКИМ ДИВОМ

Очерки Ал. Смирнова

участника экспедиции, снаряженной Академией Наук

в помощь Л. А. Кулику

Рисунки худ. П. Староносова

XVII. На Великом Болоте.

Вечереет. Бесшумно и лениво падают пушистые хлопья, но сквозь их белую вуаль уже проглядывают голубые оконца.

Сегодняшний день был богат впечатлениями, и я охотно остался бы в избушке, отложив осмотр Великого Болота до завтра, но как об этом сказать ученому? Мы первые люди из культурного мира, добравшиеся до места, где небесный гость поцеловался с Землей. Нетерпение Кулика показать нам следы этого поцелуя вполне понятно.

Проглотив по кружке горячего чая, мы покидаем избушку. В том же зипуннике, в шапке-треухе, с длинной палкой в руках Кулик идет впереди. Я смотрю на его высокую фигуру и поражаюсь той почти юношеской легкости, с которой он прыгает через кочки и бурелом. Удивительный человек! Полгода прожить среди этого угрюмого безмолвия, месяцами не видеть человеческого лица и, тем не менее, сохранить полную душевную бодрость, даже жизнерадостность! Это можно объяснить только тем энтузиазмом, с которым работает ученый над раскрытием тайны метеорита.

«Кулик — птичка маленькая, но этот Кулик засевший на таежном болоте в поисках осколков кометы, несомненно стоит итальянца Нобиле со всеми его потрохами». — так выразился незнакомый мне пассажир в поезде, прочитав в газете сообщение о снаряжении экспедиции на помощь Кулику.

Нашему прибытию ученый, разумеется, рад, но рад не столько тому, что наконец-то после долгих дней одиночества увидел живых людей, а тому интересу, который проявила советская общественность к тунгусскому диву. Ведь на завоевание этого дива им затрачено уже семь лет, семь лет незаметного, но упорного труда, сопряженного со многими лишениями, а подчас и опасностями.

Вот слова, с которыми обратился к нам Кулик, когда мы собрались в его избушке:

— Не знаю, как выразить мою радость по поводу вашего прибытия. Видя вас здесь, я могу безошибочно сказать, что наша общественность обратила внимание на то исключительное в научном отношении явление, следы которого вы видите тут всюду вокруг себя. Я, значит, не одинок, и это для меня самое ценное.

Странные углубления, которыми изрыто дно расстилающейся перед нами котловины и которые при взгляде на них сверху напомнили мне лунные кратеры, начинаются от самой избушки ученого. Вблизи эти ямы похожи на воронки от тяжелых снарядов. Диаметр их различен — от пяти до полусотни метров, края обрывисты, а дно затянуто полужидким моховым покровом. Я беру длинный шест, опускаю его в воронку, но дна не достаю. Наклоняюсь, чтобы опустить шест поглубже, и начинаю ползти вниз по крутому обрыву. Несколько рук приходят мне на помощь.

Я беру длинный шест, опускаю его в воронку, но дна не достаю..

— С этими ямами надо быть осторожным, — говорит Кулик. — Я вот так же свалился в одну и едва выбрался. Хорошо, что был не один.

Он наклоняется, разрывает снег и достает горсть старого мха:

— Смотрите.

Мох обожжен. Все в котловине носит следы ожога, и тут они выражены сильнее, чем в буреломе, которым мы шли. Но так же, как и там, здесь не видно признаков продолжительного горения. Значит, этот ожог также не является результатом обычного лесного пожара.

Пересекаем котловину и упираемся в частокол мертвого, с обломленными верхушками леса. Останавливаясь, Кулик говорит:

— А вот здесь случилось то, о чем я уже рассказывал. Из этого леса пришло наше спасение.

Две недели назад таежные робинзоны — Кулик и его рабочий Китьян — убили тут огромного самца-лося, и это действительно явилось для них спасением. Кроме того, что мы нашли в лабазе на берегу Хушмо, у них не было никаких продуктов. Сахар и масло иссякли давно, а мизерные запасы в лабазе отложены на обратный путь из тайги. В избушке у них лишь немного муки, из которой они пекут пресные лепешки. В сентябре в морды на Хушмо изредка попадалась рыба, но потом она перестала ловиться. Тогда стали стрелять белок, так как кроме этого зверька и бурундуков никакой дичи в окрестностях не попадалось. И хотя мясо белки отвратительно на вкус, но разбирать не приходилось — их съели семнадцать штук. И вот тут-то явилась подмога в виде лося.

— Он забрел в эти края, вероятно, случайно, — говорит Кулик. — Раньше мне тут никогда не попадались следы сохатых. Облаенный нашими собаками, зверь, видимо, оторопел от неожиданной встречи, подпустив нас шагов на пятнадцать. Выстрелом из манлихера я свалил его сразу, хотя Китьян также не утерпел всадить в него пулю. С этого момента мы уже не знали забот о еде.

Снежные тучи сваливаются за гряду холмов, и над котловиной протягивается темный, усеянный золотым горохом полог вечернего неба. Крепко берет мороз. Снег поскрипывает под ногами, когда мы возвращаемся назад. Глубокое безмолвие царит на Великом Болоте.

Избушка встречает нас теплом жарко натопленной печи, а аромат от стоящего на столе большого котла с вареной сохатиной приятно возбуждает аппетит. После того как пройдешь тайгой почти тысячу километров, немногое нужно, чтобы почувствовать себя счастливым. Компания хороших товарищей, кров для защиты от непогоды и кусок горячего мяса — этого вполне достаточно.

XVIII. Страшный поцелуй.

Кусочек из истории небесных камней.

Это было во Франции в 1768 году. Стоял летний вечер. Крестьяне одной деревушки сидели около своих домов, толкуя об урожае. Вдруг в темном безоблачном небе сверкнула ослепительная молния. Что-то со свистом пронеслось над деревней и упало за околицей. Забыв о своих делах, крестьяне бросились туда.

На лугу, наполовину зарывшись в землю, лежала темная масса. Она была так горяча, что к ней нельзя было прикоснуться. Охваченные страхом крестьяне разбежались. Вернувшись наутро, увидели, что эта масса была не чем иным, как камнем. Он имел черный цвет и был очень тяжел.

Парижская академия наук заинтересовалась этим явлением и послала особую комиссию из ученых для обследования странного камня. И хотя в эту комиссию входил знаменитый ученый Лавуазье, имя которого известно теперь каждому школьнику, ученые отказались поверить рассказу крестьян, что черный камень действительно упал с неба.

— Вам, вероятно, это приснилось, — сказали ученые крестьянам. — Камни не могут падать с неба…

Этот случай невольно мне вспоминается, когда я слушаю историю завоевания Куликом тунгусского дива. Явления, сопровождавшие падение этого метеорита, еще не имели прецедента в истории метеоритики и многими относились к области досужей фантазии. По словам этих скептиков падения метеорита за Подкаменной Тунгуской не было, а те разрушения, которые нашел там Кулик объяснялись ими очень просто бурелом произведен циклоном, ожог— результат лесного пожара, а воронки на Великом Болоте — не что иное, как обычные тундровые мочежины.

Несомненно, тропические циклоны — страшная сила. Об их разрушительном действии довольно часто сообщают газеты. Разрушенные города, вырванные с корнем леса, тысячи человеческих жертв — вот что оставляют они после себя в Мексике, Калифорнии, Флориде, на Филиппинах. Однако сомнительно, чтобы циклон мог здесь, на водоразделе между Чуней и Подкаменной Тунгуской, произвести опустошения.

Во-первых, этот район слишком близок к Полярному кругу, чтобы тут вообще могли быть тропические циклоны. Но если даже это и допустить, то ведь 30 июня 1908 года, когда это произошло в данном районе как раз стоял устойчивый антициклон: воздух был совершенно тих, а небо — без единого облачка. Это установлено метеорологическими станциями, расположенными no долинам Енисея и Лены, а также показаниями местных жителей.

Кроме того, картина произведенного здесь великого разрушения совершенно не соответствует тому, что оставляют после себя циклоны. Мы прошли двадцать пять километров сплошного бурелома, и на всем пути поваленные деревья встречали нас своими вершинами. Обойдя Великое Болото, я убедился в этой закономерности. Другими словами, тайга повалена строго по радиусам, образуя гигантский круг, может быть, эллипсис, центром которого является Великое Болото.

Какой циклон оставлял после себя подобные следы? Как известно, во время циклона лес валится или в одном направлении — в сторону движения воздушного вихря, или представляет собой хаос исковерканных, разбросанных во все стороны деревьев.

Невозможно также ожог, печать которого тут лежит на всем — и на деревьях, и на моховом покрове, и на костях зверей, которые нам попадались в буреломе, — объяснить обычным лесным пожаром. Мне хорошо знакомы пожары тайги. Если бы тут имел место пожар, это было бы такое грандиозное явление, которое не могло бы остаться незамеченным в долинах Енисея и Ангары. Огонь должен был бы захватить тысячу квадратных километров зеленой болотистой тайги, а для этого потребовалось бы более или менее продолжительное время. Дым от такого пожара распространился бы на многие сотни километров, на две недели закрыв солнце.

Между тем, ни тунгусы, становища которых находятся по соседству с этим районом, ни жители Приангарья не наблюдали в это время пожара в тайге. Но, отрицая наличие пожара, в то же время все они утверждают, что огонь в тайге действительно был. И появился этот огонь с неба…

Вот что рассказывает об этом приангарец-крестьянин С. Б. Семенов:

«Дело было в июне месяце, утром. В то время я жил на Катанге, на фактории Ановар. На небе туч не было, светило солнышко. Я работал по хозяйству около избы. Вдруг вверху что-то блеснуло, и я увидел над тайгой огненное воспламенение. В то же время меня так обожгло, как будто на мне загорелась рубаха. Воспламенение было огромное, километра на два, но продолжалось оно недолго. Я успел только посмотреть, как оно скрылось за лесом. После этого сразу стало как-то темно, а потом получился взрыв. Меня отбросило на несколько метров, а когда я поднялся с земли, то увидел, что изба вся трясется, из окошек летят стекла и рамы. У амбара выбило дверь и сломало железную накладку…»

Что касается воронок в центре падения метеорита, то они приравнивались скептиками к естественным болотным образованиям, подобные которым имеются в Большеземельской тундре. В этой тундре я не был, а потому не могу сказать, насколько похожи воронки Великого Болота на мочежины Большеземельской тундры. В других же местах тундровых мочежин я видел немало. Не было в них недостатка и на нашем пути к Великому Болоту. Но достаточно взглянуть на Великое Болото, чтобы увидеть, как мало похожи эти воронки на мочежины: у мочежин не имеется таких обрывистых краев.

Впрочем, приведенные здесь возражения отчасти понятны, так как они делались заочно. Но, когда сам увидишь все это, сомнениям не остается места.

Кулик прав. Мертвая тайга и воронки на Великом Болоте — не что иное, как следы поцелуя таинственного посланца далеких миров[9]).

Страшен был этот поцелуй! Что было бы, если бы он пришелся не по безлюдной дикой тайге, а по какому-нибудь населенному пункту, такому, например, как Москва?..

Метеориты врываются в земную атмосферу с космической скоростью, равной приблизительно сорока километрам в секунду. Результатом такой скорости является сильнейшее сжатие воздуха, температура которого возрастает до нескольких тысяч градусов; это и вызывает образование вокруг метеоритной массы раскаленного газового облака, имеющего форму шара. Такой огненный шар носит название болида.

Войдя в атмосферу Земли, метеориты теряют скорость. Однако скорость тунгусского дива, благодаря его большим размерам, была огромна. Колоссальное давление метеорита на воздух равносильно мощному удару, а потому, войдя в атмосферу, он раздробился на части и вонзился в землю роем осколков разной величины. Вместе с осколками в почву ударила и струя огненных газов; отразившись, она распространилась во все стороны подобно водяным брызгам. Отсюда— радиально поваленная тайга и следы ожога на растительном покрове.

Как глубоко ушли в почву осколки метеорита, сказать пока нельзя, так как это возможно установить только раскопками. Невозможно также определить и общий вес метеоритной массы. Несомненно, однако, что тунгусское диво по своим размерам должно быть отнесено к числу тех колоссов, которые в метеоритике насчитываются лишь единицами.

Вспомним знаменитый Аризонский метеорит в Америке, упавший еще в доисторические времена и содержащий одного только железа более восьми миллионов тонн. Где-то в песках Сахары лежит еще один небесный гигант. Этот метеорит пока еще не изучен, — о нем имеются лишь неясные рассказы бедуинов и арабов, приносивших от него кусочки камня.

Но главная ценность небесных гостей заключается не в их объеме, но в их составе. Большинство изученных метеоритов, как известно, содержит в себе большой процент железа, но иногда в них попадаются и такие минералы, которых на Земле нет. Кто знает, может быть частицу таинственного неземного вещества принесло с собой и тунгусское диво?

XIX. В гостях у Кулика.

Исходя из наших запасов, мы думали ограничить свое пребывание на Великом Болоте самое большее тремя днями. Но когда сказали об этом Кулику, он заявил:

— В такой срок я не успею закончить своих работ. В крайнем случае оставьте мне пару лошадей. Мы с Китьяном выберемся потом.

На это, понятно, мы согласиться не могли.

Правда, мы нашли ученого здоровым и бодрым, но это надо отнести на счет его крепкого организма, а также того воодушевления, которое не покидает его ни на минуту. Он сильно изнурен однообразным скудным питанием, и ему, несомненно, нужен отдых, а главное — перемена режима. Я думаю, мы плохо выполнили бы свою задачу, если бы вернулись без Кулика.

Проверив еще раз свои вьюки, мы нашли, что если провести жесткий режим экономии, можно удлинить предположенный срок дня на три. Это удовлетворяет ученого лишь отчасти.

— Шести дней будет достаточно в том случае, если вы не откажетесь принять участие в моих работах.

Мы, конечно, рады помочь ученому. И вот, вооружившись измерительной цепью, киркой и топорами, мы отправляемся на болото. Работа двоякого рода: надо произвести магнитные наблюдения на воронках (чему ранее препятствовала их недоступность), а также закончить начатый Куликом разрез торфяного бугра между двумя кратерами. Наблюдения с магнитометрами покажут, как велика в кратерах магнитная аномалия, а это в свою очередь докажет нахождение в них масс метеорита. Разрез почвы покажет характер строения краев воронок; таким образом можно будет определить являются ли воронки естественными образованиями, или же их появление вызвано посторонней причиной.

Работы, однако, подвигаются туго.

Наблюдениям мешают непрерывные магнитные бури, инструменты приходится постоянно перемагничивать, а рыть вечную мерзлоту ручным способом, да еще теми примитивными орудиями, которые нашлись у Кулика, — дело нелегкое. Промерзшая почва из торфа и ила тверда как сталь.

Митя работает в шурфе с большим увлечением. А вдруг ему попадется осколочек метеорита? Можно прославиться на весь мир! Неплохо также вырыть клык мамонта, — тунгусы говорят, что в здешних местах костей этих животных сколько угодно. Однако кроме древесных кусков в мерзлоте ничего не попадается. Митя бросает кирку и говорит:

— А что вы скажете, если бы я пошел за белыми куропатками? Сохатина, кажется, уже всем надоела.

— Лучше копай, браток, — говорит Волошин. — Знаем мы твоих куропаток!

— А мы знаем твоих глухарей, — парирует комсомолец. — Беги скорей за ружьем, вон глухарь сидит.

Этим он намекает на слабость Волошина стрелять в кочки и колоды, принимая их за сидящих глухарей. Подобными любезностями приятели обмениваются при всяком удобном случае, но каждый чувствует себя плохо, если долго не видит другого.

Между тем зима спешит наверстать упущенное время. Снег доходит почти до колен, а ртуть в термометре Кулика каждую ночь понижается на несколько делений. На четвертый день нашего пребывания на Великом Болоте ученый отметил в своих записях 18° мороза. Кулик ведет точные метеорологические наблюдения.

Работы продолжаются до темноты, но для ученого трудовой день еще не окончен. Наскоро покончив с обедом, Кулик и Суслов, помогающий ему в работе с магнитометрами, принимаются за обработку дневных результатов; остальные проводят время сообразно своим вкусам. Комсомолец пользуется случаем протереть винтовочку, а Волошин, не успев добраться до нар, принимается выделывать носом неподражаемые рулады. По выражению комсомольца, он засыпает— как из пушки стреляет.

В избушке тихо. Пламя свечи, колеблемое ветром, бросает на бревенчатые стены трепетные блики. В железной печурке потрескивают смолистые поленья. За стенами сердится холодный норд. Возясь с иглой, Китьян накладывает, кажется, сотую заплату на свои штаны. Склонившиеся над столом фигуры погружены в математические выкладки. Наконец большие очки Кулика отрываются от листа бумаги:

— А не пора ли, товарищи, приступить к чаепитию?

Обращение относится к Китьяну и означает, что тот должен подавать на стол ведро с кипятком. Чтобы как-нибудь сгладить свое одиночество, таежные робинзоны условились обращаться друг к другу только во множественном числе.

«Товарищи ушли за водой…» «Товарищи колят дрова…» «Товарищи сегодня не в духе…» — Такие выражения, относящиеся к одному Китьяну, приводили нас в недоумение, пока Кулик не объяснил в чем дело.

За чаем начинаются разговоры. Ученый рассказывает о своей жизни на Великом Болоте.

— Вы спрашиваете, приходилось ли мне тут переживать что-нибудь страшное, — улыбаясь, говорит он. — Даже не раз. Взять хотя бы вот этот случай. Это было в августе, когда в Хушмо еще ловилась рыба. Обычно мордами занимался Китьян, но в этот день я пошел на Хушмо сам. Отсюда вышел после обеда, по дороге у влекся преследованием попавшейся на глаза белки, а когда осмотрел морды, вынув из них пару хариусов, уже совсем стемнело. Между тем стал накрапывать дождь. Малые ребята меня тут не ждали, а что касается товарищей Китьянов, то они были предупреждены о возможности моей задержки. Словом, я решил ночевать на Хушмо.

Вы, вероятно, видели там жестяной чайник, — мы держим его на случай таких ночовок, чтобы было в чем вскипятить чай. Добавив к чаю зажаренных на углях хариусов, я почувствовал себя совсем неплохо. Покончив с ужином, я тотчас завалился спать. Собаки, между прочим, были со мной. И вот среди ночи они поднимают вдруг такой лай, что от него проснулся бы мертвец. А я сплю чутко.

Проснулся и не знаю, что подумать; конечно, собаки могли лаять на какого-нибудь зверя, но в данном случае псов всполошил не зверь: снаружи до меня доносился какой-то звук, и этот звук более всего был похож на крик человека. не доверяя, однако, своему слуху, я взял ружье и вышел из зимовья. Темнота абсолютная, тишина такая же. Собаки так и захлебываются, но далеко не бегут вертятся около моих ног. И вдруг из темноты густым таким баритоном «Эй, эй!..»

Я даже оторопел. Крик несомненно принадлежал человеку, а между тем откуда ему взяться в этой мертвой стране, за сотни километров от жилья? Может быть это кричит Китьян? Но чего ради он будет кричать в лесу? Да на него и не стали бы лаять собаки.

«Го-го-го!.. Кто там?» — закричал я в свою очередь в темноту. Крикнул, да тут же и присел. — «Ха, ха, ха»!.. — послышался мне в ответ хохот, да какой! Так не смеется и Шаляпин в роли Мефистофеля.

А теперь поставьте себя на мое место ночь, темнота, вокруг мертвая страна, в которой не живет даже зверь, — и вдруг вам в лицо что-то хохочет сатанинским хохотом. Не знаю, как чувствовал бы себя другой, но мне было немного не по себе. В то же время оставить этого было нельзя, я должен был выяснить эту чертовщину. Я взвел курок, шагнул вперед и, придав своему голосу возможную твердость, крикнул: «Выходи, кто есть, буду стрелять!»

«Гу-гу!..» — точно в пустую бочку понеслось из темноты, и тут я понял, с кем имею дело. Ну, конечно, об этом можно было бы догадаться с самого начала, если бы нервы не были натянуты продолжительным одиночеством. Это был филин-пугач…

В намеченный срок закончить работ все-таки не удалось. Пришлось пожертвовать еще одним днем. Наконец, 28 октября мы покидаем Великое Болото. Ученый берет с собой наиболее ценные инструменты, каковыми являются в первую очередь магнитометры. Это те самые приборы, которые участвовали в работах по определению Курской магнитной аномалии. Кроме инструментов взято также несколько пород со дна и краев метеоритных кратеров.

Покидая свое Болото, Кулик доволен достигнутыми результатами. Магнитные наблюдения с достаточной ясностью показали наличие в глубине кратеров метеоритных масс, а шурф, хотя и небольшой, полностью подтвердил характер образования окружающих воронки бугров. Эти бугры не что иное, как выбросы, произведенные метеоритными осколками.

В косматой белой дохе, с заиндевевшей бородой, верхом на белой лошади, Кулик напоминает мне того Белого Человека, который, по словам тунгусских легенд, живет в лесах. Впрочем, за последние годы Кулик так много времени провел в тайге, что она стала ему настоящим домом. Поднявшись на перевал, он бросает последний взгляд на свою избушку. Мне кажется, Кулик думает о том, скоро ли он снова ее увидит. Избушка, угрожая смертью незванному гостю настороженной за ее дверью винтовкой, будет ждать своего хозяина.

В косматой белой дохе, верхом на белой лошади Кулик напоминает Белого Человека, который по словам тунгусских легенд, живет в лесах…

Ученый предполагает вернуться сюда через два месяца, чтобы приступить к выемке частей метеорита при помощи вымораживания и раскопок.

Выступив после полудня, мы успеваем засветло дойти только до лагеря № 13. Залабаживаем здесь остающиеся вещи ученого и на следующий день прощаемся с Хушмо. Вьюки сильно отощали, но еще более отощали лошади. Хватит ли у них сил совершить обратный путь? А он далек и, вероятно, будет не легок. Правда, нам теперь не придется иметь дела с болотами и топями, но снежные сугробы, на которые не скупятся небеса, — удовольствие не очень большое.

В довершение всего у нас малы запасы «горючего», а морозы требуют усиленной «топки». Сахар кончился, хлеб на исходе. Остается несколько банок консервов да лопатка сохатины.

Медленно надвигается хребет, названный Куликом «Хребтом Хладни» в честь ученого, который одним из первых восстал против косных идей Парижской академии и доказал, что камни действительно падают с неба. С перевала я бросаю последний взгляд на Страну Мертвого Леса. Она попрежнему хранит безмолвие, но, покрытая белой пеленой искрящегося на солнце снега, выглядит менее мрачно. Три ворона медленно плывут над ее простором.

Тайга стоит вся белая, сгибая ветви под тяжестью кухты. Сухой дождь сыплется сверху при прикосновении к стволам. Пушистый ковер у подножий деревьев расписан таежными узорами. Тут поставила печати своих лапок любительница хвойных лесов маленькая белка, там пушистым хвостом замела снег осторожная лиса, а через густой осинник проложена настоящая дорога: это прошло стадо сохатых.

Пешком много не пройдешь по рыхлому снегу, а влезешь на коня, мерзнут ноги и руки. Время проходит в своеобразной вольтижировке: мы то садимся на коня, то спрыгиваем с седла. Двигаясь гуськом, мы не можем разговаривать друг с другом и поневоле должны ограничить свои интересы теми ожесточенными свалками, которые время от времени устраивают между собой наши собаки. К ним присоединились три пса с Великого Болота.

Вопреки ожиданиям комсомольца, Серко ничуть не исправился. Несмотря на свой большой рост и острые клыки, он не принимает участия в свалках, так как все его помыслы сосредоточены лишь на том, чтобы стащить что-нибудь. Это, однако, не огорчает его хозяина: он заливается хохотом, когда псу удается привести в исполнение свои гнусные замыслы.

Вот и красавица Макитта. Теперь не слышно ее торопливого рокота. Скованная льдом и прикрытая белой шубкой, она угомонилась надолго. Копыта лошадей попирают ее твердую грудь, переходя на другой берег.

Ночуем «под сентухом», как говорят ангарцы, то-есть под открытым небом. Тайга стынет в холодной неподвижности, изредка грохоча морозными выстрелами. Жмемся к костру, но около огня надо вертеться волчком: отогреешь руки и ноги— коченеет спина, согреешь спину — деревенеют ноги.

— Вот тут и вспомнишь мою избушку, — говорит Кулик, растирая озябшие руки. — Не даром я тащил буржуйку на собственном горбу.

«Буржуйка» — железная печь и она имеет сбою историю. Расставшись со своими сотрудниками в августе истекшего года на фактории, Кулик отправился в тайгу. Он захватил с собой железную печь с трубами, а также несколько листов оконного стекла для окна в зимовье. Стекло нес Кулик, а печку — Китьян. На третий день пути Китьян заболел, и Кулику пришлось взвалить на плечи также и печку. Груз не столько был тяжел, сколько неудобен, но ученый тащил его безропотно. Оберегая стекло от малейших ударов, Кулик донес бы его в целости, если бы в это дело не вмешался неуклюжий таежный «хозяин».

Предоставляю слово Кулику:

«На ночь мы остановились на берегу Хушмо. С едой у нас было слабо, а потому попив чайку, поскорей завалились спать так как во сне не чувствуешь голода. Буржуйку я поставил вблизи под деревом сверху водворил трубы, а сбоку прислонил завернутое в бумагу стекло. Сквозь сон вдруг слышу какую-то возню, гремит кто-то железом. А ночь была лунная, хоть книгу читай. Смотрю под дерево, где стояла печка, — батюшки мои — медведь пришел, блины собирается печь. Ну, думаю, сейчас я тебя угощу горяченьким! Только потянулся за ружьем— вдруг под деревом грохот, треск, рев… Печка — в одну сторону, зверь — в другую. Задев печь, он свалил себе на голову трубы и так испугался, что без оглядки бросился наутек. Подошел я к месту происшествия, да так и ахнул: буржуйке, понятно, ничего не сделалось, но стекла были разбиты вдребезги…»

Задев печь медведь свалил себе на голову трубы и так испугался, что без оглядки пустился наутек..

Вспоминая эту историю, мы устраиваемся на ночлег по таежному способу: раскидываем головешки костра и на горячую золу кладем настил из еловых ветвей, на котором расстилаем спальные мешки. Прогретая земля долго сохраняет тепло. Рядом со мной устраивается Кулик.

— Леонид Алексеевич, — обращаюсь я к нему, — гора, у подножья которой мы сейчас лежим, кажется, еще не имеет названия?

— Совершенно верно. Это последняя возвышенность в цепи гор, которые мы назвали Ожерельем Макитты.

— Следовало бы этой горе дать отдельное название. На пути в Страну Мертвого Леса она является первым ориентировочным пунктом со стороны Катанги.

— Как же мы ее назовем? Придумайте.

— Например, «Горой Следопыта». Что вы на это скажете?

— Великолепно! Это название подходит к ней как нельзя лучше.

Общее собрание утверждает мое предложение. На следующий день я делаю топором на толстых лиственницах два гладких затеса и химическим карандашом вывожу надписи.

На одном:

Всемирный Следопыт

19 октября 1928 года

На другом:

Гора Следопыта

Я делаю топором на лиственницах два затеса и карандашом вывожу надписи…

Макитта треском лопающегося льда салютует таежным октябринам, а нареченная озаряется светлой улыбкой: луч утреннего солнца падает на снежную вершину, и она загорается ярким алмазным сиянием.

Покидая ночлег, я несколько раз оборачиваюсь назад. Гора Следопыта гордо поднимает свою голову над таежным простором. Наконец, исчезая из глаз, она сливается с туманной далью.

XXI. Месть Огды.

Тунгусы никогда не называют друг друга по имени, заменяя его словом «бае», что соответствует у нас обращению «товарищ». Назвать тунгуса в глаза его настоящим именем — значит нанести обиду.

Такую оплошность я сделал, разговаривая с тунгусом Лючетканом. Когда я назвал его тунгусским именем, Лючеткан ткнул себя в грудь и, нахмурившись, строго сказал:

— Мой звать Илья Потапыч… Илья Потапыч Петров — вот…

Вероятно, поэтому все тунгусы помимо своих имен, которые можно употреблять только заочно, имеют русские имена и фамилии. Я, понятно, тотчас же постарался загладить свой промах по отношению к Лючеткану, угостив его крепким табаком. А когда его гнев прошел, спросил, почему нельзя тунгуса называть по-тунгусски.

— Тунгус — вера такой, — ответил он обычной фразой.

Лючеткан словоохотливый парень и много рассказал мне разных историй, когда мы были на Ановаре. Я вспоминаю рассказ о том, как грозный «дух Огды» отомстил одному тунгусу, осмелившемуся пойти туда, где «он» валил огнем тайгу.

«Это был богатый тунгус. Тайга от устьев Чамбе до истоков Кимчу была его охотничьим угодьем. Тут у него паслось более полутора тысяч оленей, стояли лабазы, в которых было много добра. Хорошо жил этот тунгус, но налетел с неба огонь на его тайгу, и все погибло…

«Совсем бедный стал тунгус. Орон[10]) нет, лабаз нет, ничего нет, как жить будешь? Большой беда! Пошел к люче-купцу просить мука — выгнал купец. «Ты, — говорит, — бедный стал, белка у тебя нет, не дам мука». Что делать? Думал тунгус, думал и пошел на Хушмо, где ороны паслись, лабазы стояли, — может, оставил что Огды.

«Идет тунгус — тайга лежит, черный весь, большой огонь был. Слышит вдруг: «Эй, тунгус, не ходи туда, худо будет…»

Испугался он, знает, что это Moга Мугунын[11]) говорит, а знай идет, хочется ему орон найти. И вот видит: идет впереди орон. Его орон, а только диво-диво: черный весь орон, как будто огнем палило, а идет, и рога у него светятся, горят как будто. Еще больше испугался тунгус, а только хочется орона поймать, идет за ним. А Мога Мугунын опять: «Эй, человек, худо будет!» Не слушает тунгус, совсем голова ум ачин[12]). Знай идет, и орон идет. Он за ним, тот от него, тунгус бегом — орон бегом, тунгус шагом — орон шагом.

«Так — целый день, а тут самый пора— ночь. Орон идет совсем тихо — рукой можно достать. Вот протянул руку тунгус, за рога хочет взять — и диво-диво: огнем засветился орон, вспыхнул, как гулиун[13]), и пропал. Пришел тогда ум к тунгусу затрясся он. Бросился бежать назад в свой чум. Бежит, а Мога Мугунын кричит «Поздно, тунгус, поздно!..» Прибежал он где чум его стоял, и видит: опрокинут чум, челяденок нет, а баба лежит тут только мертвая, — как ходил он за ороном, пришел амикан[14]), опрокинул чум и бабу загрыз…»

На месте избы — одни обгорелые головешки, да одиноко торчащая труба печки…

Теперь к этому рассказу о мести страшного Огды будет присоединен новый, потому что действительно, точно сердитый «дух» мстит аванькам за посещение Мертвого Леса. Наш проводник тунгус Павел покинул нас на другой день по прибытии на Великое Болото, а вернувшись на свое становище, увидел, как жестоко наказал его Огды. На месте избы — одни обгорелые головешки да одиноко торчащая труба печки. Зимовье Павла сгорело до тла, а вместе с ним и все несложное добро тунгуса. И нужно же было этому случиться именно тогда, когда он пошел с нами на место «гнева Огды»!

— Все кончал, — угрюмо, избегая смотреть нам в глаза, говорит тунгус. — Один чум остался.

— Как же это произошло?

Тунгус пожимает плечами:

— Ночью огонь пришел. Ребята спали, баба белку промышлял. Кто знает?..

Он смотрит на меня. «Вот видишь, — читаю я у него в глазах, — ты говорил, что Огды нет. Кто же это сделал?»

Для нас причина пожара ясна: ночью топилась печка, за которой не досмотрели ребята. Но убеждать тунгуса, что Огды тут не при чем, совершенно бесполезно Скверно, что часть вины ложится на нас ведь мы увели Павла в Страну Мертвого Леса.

Суслов говорит:

— Вот что, Павел, беда большая — это верно, но ты не горюй. Ты был на суглане в Байкитах и слышал, что теперь у люче другая власть, хорошая. Она теперь не берет с аваньков ясак, как брал царь, и хочет, чтобы вы жили хорошо. Она помогает тем, кого постигла беда, а потому поможет и тебе. Иди с нами на факторию и там ты получишь что тебе нужно на первое время.

Лицо тунгуса светлеет.

— Ладно, ты иди, а я догоню. Орон надо собрать, — отвечает он.

В Ановаре тунгус получает все необходимое для первого обзаведения — как ссуду от комитета взаимопомощи. Советизация Тунгусии, благодаря географическим и бытовым условиям, сопряжена с огромными трудностями, но тем не менее она имеет большие достижения. Тунгусы организованы в родовые советы, в которых они сами решают свои дела, а в этом году в Байкитах, на Подкаменной Тунгуске, аваньки были созваны на съезд для организации вика. Имеются у них и комитеты взаимопомощи.

— Ну, спасибо, спасибо, — говорит Павел, нагружая мешки на оленей, — большой помощь люче дал. Теперь мой белку промышлять…

На суглане в Байкитах был поднят тунгусами также и вопрос об их взаимоотношениях с русским населением. Как я уже отмечал, эти взаимоотношения имеют ненормальный характер. В поисках за белкой русские охотники все глубже и глубже проникают в охотничьи угодья аваньков, заставляя их уходить на север. «Люче хищнически относятся к зверю, не соблюдая сроков охоты, обкрадывают лабазы, таскают добычу из тунгусских ловушек», — так формулировали тунгусы свои обиды на съезде.

Съезд постановил: установить границу между русскими и тунгусскими охотничьими угодьями и просить Туруханский рик об ее охране. Граница установлена по реке Подкаменной Тунгуске. Охрана этой границы, понятно, дело сложное, но все же властям Приангарья следовало бы разъяснить населению, где можно промышлять зверя, а где нельзя. По крайней мере, русские охотники, переходя эту границу, в один голос утверждают, что о запрете для них охоты к северу от Подкаменной Тунгуски им ничего не известно.

Суслов, являющийся председателем Комитета Севера, заинтересовался этим вопросом. Беседуя с тунгусами, он изыскивает способы ограждения их лесов от вторжения русских охотников. Повторяю, в виду огромных пространств и отдаленности от населенных пунктов — дело это трудное, но что-то в этом направлении должно быть сделано.

XXII. В борьбе со снегом и морозами.

Снег с каждым днем увеличивается в вышину, а морозы становятся все более колючими.

До Ановара у нас была надежда, что, может быть, дальше окажется возможным ехать на санях. Каждый год после выпадения снега Госторг высылает отряд рабочих для расчистки тропы между Кежмой и Катангой, чтобы направить сюда обозы с товарами. Но для этого было еще слишком рано. «Топтуны», как называют здесь этих чистильщиков, еще не проходили, и нам приходится прокладывать путь самим.

Ехать на санях целиной через колодник и бурелом — дело довольно трудное, но в Ановаре мы принуждены были взять одни волокуши.

Трудности пути уже заметно сказываются: кое-кто, в том числе и Кулик, не могут ехать в седле. Пока это лишь общее изнурение и легкие обмораживания, но путь еще далек.

Вдобавок — серьезнейший кризис с продуктами.

Гоняться за рябчиками и глухарями по глубокому снегу невозможно, поэтому приходится довольствоваться налимами, которых нам удалось получить во время остановки на Ановаре. На фактории мы не могли сделать никаких запасов, кроме хлеба, но и его много взять было нельзя — лошади и так едва тащат ноги.

Наше спасение — поскорей выбраться на Ангару, и мы не щадим ни собственных сил, ни лошадей. Выступая в темноте, идем до глубокой ночи. Когда приходим на ночлег, не у всех хватает терпения дождаться, пока сварятся налимы, — мороженая рыба рубится топором и поедается сырьем. В другое время мороженый налим показался бы, пожалуй, и вкусным, но всякое блюдо опротивит, когда его ешь изо дня в день.

Но мы еще туда-сюда, главное — лошади.

Зимой в тайге кормить их нечем. И когда на Чадобце из строя выбывают три лошади, наше положение становится критическим. До ближайшего жилья поселка Мозгового — 80 километров; у лошадей — ни кило овса, у нас — один мороженый налим, банка консервов и несколько горстей крошек от сушек.

Комсомолец предлагает произвести переворот — свергнуть заведующего хозяйством Вологжина, так как он является виновником нашего бедственного положения. Да и кроме того, по подсчетам Мити, у нас должна быть не одна банка консервов, а две. Где же вторая?

— Ты забыл, — говорит ему на это Вологжин, — эта банка была у тебя в кармане, когда ты путешествовал на Катанге за рябчиками. Вероятно, у тебя вытащил ее медведь, с которым ты повстречался по дороге.

Но, шутки шутками, а нам надо что-то предпринять. Лошади не вывезут нас из тайги. Собираем совет.

— Отправиться двоим или троим на лучших лошадях вперед и, добравшись до поселка, выслать остальным свежих лошадей, — таково решение.

Едем трое: Сытин, Вологжин и я. Покидая тепло охотничьего зимовья, смотрю на часы: три часа ночи. До рассвета далеко, но медлить нельзя. С вечера бушевала свирепая пурга, но когда влезаем в седла — вокруг тихо, небо чистое. Дрожат и сверкают крупные звезды. Опоясанная зеленовато-розовым кругом луна льет на тайгу потоки света, но внизу, под пологом снежной кухты темно.

Мертво, пусто, безмолвно… Медленно уходят назад тайга, гари, мочежины. Несколько раз сбиваемся с тропы, о присутствии которой под толщой снега приходится лишь догадываться. Лицо колет миллионами острых игл; немеют руки и ноги. А итти пешком — небесный песок выше колен.

Вот на востоке бледнеет небо. Один за другим исчезают небесные светляки. День занимается ослепительно яркий, — больно глазам от искрящегося снега. Но с дневным светом не оживает тайга. Все притаилось, спасаясь от холода, — в ветвях, в снегу, под корягами, колодами. Вот фыркает над головой пестрый рябчик, за ним — другой, но холод побеждает страх. Усевшись на соседнем дереве, они сжимаются в комочки и не обращают на нас внимания.

Дичь нам не нужна, но она будет не лишней для оставшихся позади. Снимаю с плеча ружье, коченеющим пальцем нажимаю спуск, но вместо выстрела — едва слышный щелчок. Тоже повторяется во второй и третий раз. Смазка в курках застыла и пружина не в состоянии разбить пистона Это бывает только при холодах свыше тридцати градусов.

Желание привесить над тропой пару рябчиков для оставшихся товарищей остается невыполненным: разогревать замерзшее ружье нет времени. Снова кони вязнут в снегу. Дойдут ли однако, они? Скрытый сугробами бурелом устраивает настоящие ловушки, в которых нетрудно сломать ногу. Но, словно понимая серьезность положения, животные бодро борются с выпавшими на их долю невзгодами.

Преодолев подъем небесного свода, солнце добралось до высшей точки своего пути, а затем покатилось книзу. Я около часа иду рядом с конем, но не могу согреться Это скверный признак, — в организме так мало осталось теплоты, что она уже не в состоянии бороться с холодом. Хорошо бы лечь в эту пушистую белую постель и заснуть! Мысль о сне заглушает даже ноющий голод…

От лошадей валит пар, они качаются и тяжело дышат. Но уже близок конец. Тайга редеет и вдруг разжимает свои объятия. В сумеречном свете открывается глубокая долина Ангары. На угорье мелькают огоньки поселка.

Трудному, бесконечно долгому походу конец!

В тайгу отправляются три подводы, и после этого нам ничто не мешает выспаться на кроватях мозговских обывателей. Но до Кежмы, где предстоит длительная остановка, осталось лишь 15 километров. Не лучше ли разом покончить с этим?

Берем двое саней; наших кляч вручаем ямщику. На свежих лошадях домчимся быстро, а он подъедет не спеша. Мороз еще крепче. Коняжки дружно выносят за околицу. Ямщик, однако, не хочет отставать, но уставшим животным за нами не угнаться.

— Стой! — кричит он из темноты.

— В чем дело?

— Вы очень шибко гоните.

— Вот тебе раз! Мы уже уговаривались, что поедем шибко, лошадки у тебя добрые.

— Если поедете шагом — езжайте, а то отберу лошадей, — категорически заявляет он.

Шагом! Мы только потому его и взяли, чтобы ехать рысью, а шагом нас довезут и наши кони. Спорить с упрямцем, однако, было бесполезно. Возмущенные, мы вылезаем из саней.

— Можешь со своими лошадьми отправляться назад.

Мужик не возражает. Садится в сани и исчезает.

— Знаете в чем тут дело? — говорит Вологжин. — Ночью тут многие не рискуют ездить, боясь привидения Петрунькина ручья.

И он рассказывает нам целую легенду. Когда-то в ручье, который мы будем переезжать, трагически погиб местный парень Петрунька, и вот с тех пор его беспокойный дух блуждает тут по ночам. То вскочит на спину запоздалому путнику, то напугает страшным хохотом, то блуждающим огоньком носится по тайге. Какой-то храбрец пытался вступить в борьбу с привидением, да едва жив остался.

Дорога идет под гору. Вот он — Петрунькин ручей. Я смотрю в темноту. Среди леса мелькает что-то красноватым отблеском. Не это ли блуждающий Петрунькин огонь? Нет, это, поднимаясь над горизонтом, горит звезда Арктур. Впереди также загораются огоньки. Это Кежма.

XXIII. Конец пути.

Вступление в приангарскую столицу наших главных сил носило далеко не победный характер. Закутанные во что только можно, с забинтованными носами, тощие и бледные, наши товарищи были похожи на французов, удиравших от русских морозов в 1812 году. Но теплота жилья, баня, а главное — блины и пельмени, которыми без конца угощали нас кежемские хозяйки, сделали свое дело: мы снова готовы бросить вызов тайге, но этому противится буйная Ангара.

Холода достигают 38°, а река не хочет хоронить подо льдом своих бурливых вод. Можно бы ехать закраинами, но на ту сторону все равно не переправиться. Приходится ждать ледостава.

Кулик, стряхнув тяготы дороги, снова полон энергии. Целыми днями занят подготовкой к работам на Великом Болоте.

Он формирует отряд рабочих, который теперь же должен отправиться к метеориту, чтобы забросить туда фураж и кое-какие инструменты. В связи с этими работами он думает сделать остановку в Красноярске, чтобы договориться там с топографами о производстве съемки Страны Мертвого Леса, а также выяснить наличие буровых машин, нужных для извлечения осколков метеорита.

Наконец морозы берут верх над рекой, а ученый заканчивает деловые разговоры. Митя шлет последний привет паре голубеньких глаз, на которых было сосредоточено его внимание во время пребывания в Кежме. Серко, вероятно, чувствует, что должен смягчить своему хозяину горечь разлуки, — задрав хвост, он с лаем несется за его санями.

Опять плывут назад бесконечные таежные просторы, но близок, близок конец. И не сердится ли на нас тайга, что мы уходим из нее целыми? Угрожающе наклоняясь над дорогой, лиственницы и ели стонут под напором пурги, и дико пляшут вокруг снежные вихри.

Шумит, бушует непогода,

Далек, далек бродяги путь.

Укрой его, тайга глухая,

Бродяга хочет отдохнуть…

Ямщик обрывает песню, — резкий, давно неслышанный звук несется навстречу. Это свисток паровоза. Я оглядываюсь назад. Там остались почти две тысячи километров, отмеренных всеми способами таежного передвижения. Конец тайге, ее безмолвию, легендам! Железный лязг приближающегося поезда врывается в бессильные завывания пурги…

• • •

ИЗОБРЕТЕНИЯ ПРОФЕССОРА ВАГНЕРА

Материалы к его биографии,

собранные А. Беляевым

Рисунки худ. Б. Шварца

Творимые легенды и апокрифы

I. Человек, который не спит.

Иван Степанович Вагнер, профессор 1-го Московского университета по кафедре биологии, давно известен своим ученым коллегам как исключительно разносторонний ум, талантливый изобретатель и смелый экспериментатор. Широкой же публике Вагнер стал известен всего пять лет назад, когда ему пришлось выступить в качестве обвиняемого по так называемому «собачьему» делу в народном суде.

У меня сохранились газеты того времени. Вот как в одной из них корреспондент присутствовавший на суде, описывает внешность профессора Вагнера:

«В его каштановых волосах, окладистой руссой бороде и нависших усах можно было заметить только несколько серебристых волосков. Свежий цвет лица, румяные щеки и блестящие глаза говорящие о здоровье. Ему нельзя было дать более сорока лет».

А в это время профессору Вагнеру было за пятьдесят.

Обвинялся он в похищении собак для производства научных опытов. На суде выяснялись очень интересные обстоятельства. Оказывается, профессор Вагнер изобрел средство от усталости, а также средство против сна; сон же, по словам профессора, представляет собой болезнь.

Вагнер поставил себе задачей охватить большее количество знаний, чем то, которое может вместить человеческий мозг. И профессор добился этого благодаря тому, что, не нуждаясь в отдыхе и сне, мог работать почти двадцать четыре часа в сутки. Кроме того, путем тренировки он выработал способность думать обеими половинками мозга независимо одна от другой. Его глаза двигались также независимо один от другого, и Вагнер мог таким образом наблюдать за несколькими явлениями сразу. Он мог писать одновременно правой и левой рукой…

Все это и многое другое выяснилось на «собачьем» процессе, и имя профессора Вагнера сразу сделалось известным публике, читающей газеты. Его так и называли: «Человек, который не спит».

Я был одним из тех, которые заинтересовались профессором Вагнером. Мне очень хотелось познакомиться с ним. Случай пришел мне на помощь. Я познакомился с Вагнером в Крыму, в Семеизе, мы имели с ним несколько интереснейших бесед.

Потом Вагнер куда-то исчез. Вообще он довольно часто меняет места жительства, что не мешает ему читать лекции в Московском университете. Для этого он пользуется радиопередачей. И только для практических занятий он является в Москву на месяц или на два. Все его ученики преуспевают, и университетское начальство не возражает против такого заочного метода обучения.

Итак, он исчез, хотя его голос пунктуально слышался в аудитории. Слухи о его необычайных опытах и изобретениях продолжали передаваться из уст в уста. Я тщательно записывал эти рассказы. Некоторые из них казались мне настолько неправдоподобными, что я ставил в записной книжке на полях знак вопроса, чтобы проверить правдивость рассказа, когда встречу Вагнера или узнаю его адрес. Говорили, что он в Ленинграде занимается какими-то радиоопытами, что собирается на Новую Землю, но адреса он никому не сообщал. И лишь недавно он неожиданно напомнил о себе. На своем коротковолновике однажды вечером я принял от него радиотелеграмму. Он слал мне привет и сообщал адрес.

Я тотчас же переписал все рассказы о его изобретениях, которые мне пришлось услышать, и послал ему, прося сообщить мне, что в них правда и что ложь. Его ответ убедил меня, что мои опасения были не напрасны. Увы, более половины моих документов о профессоре Вагнере оказались апокрифами. Творимые легенды возникали на моих глазах. Среди этих легенд были не только рассказы об изобретениях Вагнера, но и любопытные эпизоды из его жизни. Для иллюстрации я приведу некоторые из этих выдуманных историй, прежде чем перейти к подлинным происшествиям. Во всех записях я старался дословно передавать речь рассказчиков.

II. Случай с лошадью.

На ежегодных скачках 21 мая 1926 г. в Ипсоне[15]) всеобщее внимание привлекал розыгрыш главного приза в пять тысяч фунтов стерлингов. Среди трехлеток прекрасных английских скакунов выделялись два претендента на первенство: светлозолотистая Лорелей и рыжий красавец Викинг. Большинство ставок было поставлено на этих двух лошадей, уже показавших свои необычайные качества на тренировочных пробегах. Но Викинг, по всеобщему признанию, имел больше шансов на выигрыш.

Скачки начались. Не прошло и минуты, как Лорелей и Викинг выдвинулись из строя на голову, а еще через несколько секунд Викинг опередил своих соперников уже на полтора корпуса.

— Браво, Викинг! — кричала исступленная толпа. Победа, казалось, была обеспечена за ним. Но вот на повороте случилось событие, которое, вероятно, надолго останется в памяти тех, кто присутствовал на этом дерби.

Викинг словно обезумел. Он не свернул на повороте, а понесся прямо на загородку, расшибся и упал. Налетевшие сзади лошади едва не раздавили бедного Викинга вместе с его жокеем. Избавившись от одной опасности, они попали в другую. Часть толпы, ставившая на Викинга, пришла в бешенство. Почтенные джентльмены, сами рискуя попасть под копыта лошадей, спрыгивали с трибун на скаковую дорожку с явным намерением растерзать предателя-жокея. Они не сомневались, что жокей был подкуплен владельцем Лорелей, крупным купцом, шелковым оптовиком. К счастью, опытный жокей не пострадал при падении. Он учел момент и побежал от гнавшейся за ним толпы с такой скоростью, словно хотел принять участие в скачках вместо выбывшего из строя Викинга.

Злость и негодование проигравших на Викинге были так сильны, что многие из сбежавшихся к месту происшествия толкали Викинга в живот ногою. Это было безобразнее зретище. Толпа запрудила всю беговую дорожку. Пришлось на время прекратить скачки. Трибуны напоминали кратер вулкана, наполненный кипящей лавой. И эта лава человеческих страстей была не менее страшна чем магма[16]).

Когда первое волнение улеглось, немедленно приступили к следствию. На помощь жокею во-время подоспел отряд полисменов, которые и спасли его от самосуда толпы. Жокей, конечно, клялся и божился, что он ни в чем не повинен и сам не знает, что с Викингом; обыкновенно конь слушался малейшего движения руки. Толпа не верила словам жокея, но так как никто не мог доказать его виновности, следствие временно было направлено в иную сторону. Викинга подняли на ноги и тщательно осмотрели. Грудь его была серьезно повреждена, часть кожи и мяса сорвана, но это были свежие ранения от удара о загородку. Глаза и ноги лошади были как будто не повреждены. Она смотрела нормально. Викинга хлестнули хлыстом и посмотрели, как он пойдет. Шатаясь, Викинг двинулся вперед. Перед ним был столб. Викинг, как слепой, шел на столб, не сворачивая. И лишь ударившись грудью, остановился.

— Он ослеп! — послышались голоса.

Один джентльмен подошел и махнул перед глазами Викинга шляпой. Викинг невольно вздернул голову.

— Видит!

— Он помешался! — крикнул кто-то.

— Разве лошадь может помешаться? — возразили ему. — Они бесятся, но это бывает совсем иначе.

Викинга отвели от столба, стегнули, и он вновь пошел. Удивительное дело! Он шел только по прямой линии, не сворачивая ни направо, ни налево. В конце концов он зашел в тупик между двумя киосками и стоял там, словно он, сгорая со стыда, хотел уйти ото всех, никого не видеть. Опытные конюхи сразу определили, что Викинг без посторонней помощи не может выйти из тупика, в который зашел лишь потому, что тупик лежал на пути его прямолинейного странствования.

Теперь уже ни у кого не оставалось сомнения в том, что Викинг болен странной болезнью прямолинейности. Это не снимало обвинения с жокея, но все же несколько разбивало уверенность в том, что болезнь лошади — его рук дело. Жокеи слишком привязываются к лошадям, и было трудно допустить, что жокей мог пойти на такое преступление. Испортить лошадь могли чужие. Но как жокей не досмотрел?

Толпа опять бросилась к жокею:

— Болел чем-нибудь Викинг?

— Болел, — отвечал жокей. — Конюх говорил мне, что Викинг накануне скачек плохо ел и плохо пил. Мистер Джиббс, владелец Викинга, даже хотел отказаться от участия на скачках, но мистер Томпсон, ветеринарный врач, сказал, что это пустяки и что к утру все пройдет. Он сам обещал наблюдать за Викингом. И действительно, мистер Томпсон пробыл в конюшне Викинга всю ночь…

Продолжение следствия было после скачек. И уже не толпа, а следователь допросил мистера Томпсона. Ветеринар уверял, что кроме легкого недомогания, которое произошло по вине конюха, нарушившего режим кормления, Викинг ничем болен не был. Да и в настоящее время он, Томпсон, затрудняется определить болезнь Викинга, хотя должен констатировать, что Викинг действительно болен: он может ходить лишь по прямому направлению.

Для диагноза болезни Викинга были привлечены лучшие силы медицины и ветеринарии, но никто ничего не мог понять. Прекрасная лошадь была испорчена. Но кем, когда и как? Викинг задал ученым неразрешимую загадку.

Вот тут-то на сцену и выступил профессор Вагнер, который в это время находился в научной командировке в Оксфорде. Прочитав в газетах о том, что никто не может понять болезнь Викинга, Вагнер написал письмо в редакцию:

«Викинг теперь стоит не дороже своей рыжей шкуры. Убейте Викинга, вскройте ему череп, и вы узнаете в чем заключалась его болезнь».

Это было сказано так решительно, словно Вагнер уже посмотрел, что делается в голове больного Викинга. А ведь Вагнера даже на скачках не было.

Владелец Викинга послушался этого совета и, убив лошадь, вскрыл череп. И что же обнаружилось? — У Викинга не хватало части мозга. Очевидно, подкупленный кем-то ветеринар ночью проделал эту операцию и так удачно зашил места сечения на голове лошади, что никто не заметил следов операции. Томпсон отрицал это преступление. Но в результате тщательного обыска были найдены улики, и в конце концов Томпсон сознался. За последнее время он получал столько угрожающих писем, что в тюрьме почувствовал себя безопаснее чем на свободе.

После этого случая имя профессора Вагнера стало известно и в Англии…

(Сообщено т. А. А. К.)

* * *

Иван Степанович Вагнер написал на обратной стороне последнего листа этой рукописи:

«Выдумки. Ничего подобного со мной не было. В мае 1926 года за границу не выезжал. При двустороннем удалении лобных долей мозга у лошади, как и у собаки (над которыми я сам производил опыты), могли действительно обнаружиться такие странности: животное (конечно, и человек), лишенное лобных долей, обнаруживает непрочность статической координации, неспособность поворачиваться из стороны в сторону, благодаря чему оперированная таким образом собака всегда бегает по прямому направлению и, забившись в угол или в тесный закоулок, не в состоянии выйти оттуда без посторонней помощи.

«Как видите, все это похоже на случай с Викингом, Но… во-первых, я просматривал лондонские газеты за это время и не нашел ничего похожего на описанный вашим знакомым случай. Во-вторых, если бы этот случай произошел, то в Лондоне нашлось бы немало ученых, которые смогли бы понять болезнь Викинга, не представляющую ничего загадочного для всякого, кто изучает рефлексологию. А в Англии ее изучают не меньше, чем у нас, В-третьих, болезнь Викинга, конечно, обнаружилась бы на первом же повороте от его конюшни, и жокей не явился бы на скачки с такой лошадью».

III. О блохах.

Однажды приехал профессор Вагнер в Париж. Его пригласил к себе для научной консультации наш соотечественник доктор Воронов, тот самый, который занимается вопросом омоложения. Идет Вагнер по Парижу из гостиницы к Воронову и видит на одной улице дом, а на доме вывеска:

«Здесь дают представления ученые блохи».

Профессор Вагнер решил нанести визит своим ученым коллегам. Блохи оказались действительно замечательными. Танцовали кадриль, передвигали пушечки, катали друг друга в картонных экипажах, боксировали и даже катались на крохотных велосипедиках.

Владелец блошиной труппы, когда узнал, что его усатый посетитель — ученый, разговорился и показал Вагнеру самые лучшие номера. В заключение сеанса директор накормил всю труппу на собственной руке и отпустил отдыхать. После обеда блоха поспать любит.

— Одно плохо, — говорил владелец блошиного театра — уж очень малы ростом мои артисты. Теперь редко у кого встречается хорошее зрение. Если зрители очень низко наклоняются, то артисты их в нос щелкают, а издали мало кто видит. Через линзы смотреть тоже неудобно: блоха движется и то уйдет из поля зрения, то из фокуса выйдет. Но зато какие сильные и умные животные! Ведь они тянут тяжести, в несколько сот раз превышающие вес их тела. А их прыжки! Обыкновенная человеческая блоха имеет в длину 2,2 миллиметра самец и три-четыре миллиметра самка. Ну, и в вышину миллиметра два— два с половиной А прыгать блохи могут вверх на целый метр. Да и вперед почти на столько же. Это значит — почти в пятьсот раз больше своего роста! Что же было бы, если бы блоха была ростом с человека?

— Да, — сказал Вагнер и задумался.

Так, задумчивый, и к доктору Воронову пришел.

Воронов обрадовался дорогому гостю. Все свои новинки показывает: юношу лет восемнадцати — бывшего старика — и грудную старушку. Перелечили ее малость. и она превратилась в грудного младенца.

— Но это ничего. — говорит Воронов, — она у меня скоро вырастет и говорить начнет. Вот только не знаю, не придется ли ее заново языкам учить. Она хорошая лингвистка была.

Вагнер слушает, а сам этак сквозь усы: «Да, да, да…» А потом говорит:

— Все это очень хорошо. А блоху в рост человека вы можете сделать?

Воронов даже рот открыл.

— Зачем? — спрашивает.

— Ради науки, для опыта.

— Нет, — говорит Воронов, — прямо скажу, не могу.

А сам даже покраснел от стыда.

— Так я и думал. А я сделаю, — заявляет Вагнер. — Дайте мне только помещение да блох побольше.

И начал Вагнер опыты делать. Парижанки ему блох приносили, а он кормил этих блох вытяжками из каких-то желез и витаминами «ижица».

Вырастил Вагнер дюжину блох ростом с черного таракана и подарил владельцу блошиного театра. Очень благодарил Вагнера владелец. Весь Париж ходил смотреть на диковинных блох, пока не случилась маленькая неприятность: одна блоха-таракан угодила в лоб самому господину президенту республики, отчего в голове его перепутались государственные дела первейшей важности. Крамольную блоху убили, а на остальных цепочки надели, чтобы слишком высоко не запрыгивали. Вагнера из-за этой блохи из Франции едва не выслали. Однако уцелел.

На полный человеческий вырост Вагнер пустил только две блохи, чтобы на корм меньше денег выходило. И стали эти две блохи расти не по дням, а по часам. Держал он их в клетке на цепочке, а кормил кровью. Каждый день с боен в бочках кровь привозили.

Вы представляете себе, что такое блоха, если ее увеличить раз в тысячу? Нет зверя страшнее! Даже сторожа из зверинца, приставленные к этим блохам, тряслись от ужаса. А когда блохи протягивали сквозь прутья клеток свои щупальцы и жала, — у сторожей ноги подгибались, и они из комнаты убегали.

А когда блохи протягивали сквозь прутья клеток щупальцы, — у сторожей ноги подгибались…

И вот случилось несчастье. Когда длина блохи-самки была равна ста семидесяти семи сантиметрам (самец имел рост немного меньше), а мускулы и челюсти сделались сильнее львиных, выскочила блоха-самка из клетки. Порвала цепи, прогрызла за ночь заднюю деревянную стенку и через дырку — прыг! ускакала.

А это было как раз в ночь под четырнадцатое июля — национальный французский праздник, взятие Бастилии. В этот день весь Париж на улице. И вдруг такое происшествие! Блоха в рост человека тоже как бы разрушила свою Бастилию, разорвала цепи и — прыг на улицу! А на улице народ с раннего утра уже толпится.

«Зверинец» Вагнера помещался на улице Кювье, рядом с Зоопарком. Блоха в несколько прыжков пересекла весь Париж. Она перескочила одним прыжком через винные склады, которые занимают целый квартал, вторым прыжком перемахнула через собор Парижской богоматери на другую сторону Сены, потом двинулась обратно, в два-три прыжка долетела до Дома Инвалидов, перепрыгнула его, следующим гигантским прыжком перелетела через Эйфелеву башню. Триста метров высоты не составляли для блохи никакого затруднения. Она перелетела башню еще на двести метров выше, при чем в воздухе едва не столкнулась со стайкой парадирующих аэропланов. Площадь Йены и площадь де-л’Этуаль были следующими этапами. Усевшись на Триумфальной арке, она решила отдохнуть.

Публика вначале с восторгом приветствовала появление крылатого «зверя». Все были уверены, что это один из замечательнейших номеров уличного карнавала. Может быть, какой-нибудь изобретатель решил в этот день преподнести нации сюрприз — новый летательный аппарат типа геликоптера с вертикальным подъемом и спуском. Для большего же эффекта изобретатель придал своему аппарату такой чудовищный вид. Правда, об опытах Вагнера знал весь Париж. Но никто не предполагал, что блоха выглядит так чудовищно.

Скоро, однако, восторг толпы сменился ужасом. Блоха, отдохнув на Триумфальной арке, неожиданно спрыгнула на улицу в гущу толпы и вдруг, схватив какого-то веселящегося гражданина своими щупиками, вонзила острый хоботок в левое плечо. Парижанин отчаянно закричал. Толпу охватил такой ужас, что все стояли несколько минут как окаменелые, а потом бросились бежать, словно их подхватила волна отлива. Блоха спокойно высосала граммов семьсот крови и, вынув хоботок, прыгнула на арку. Француз, побледневший от потери крови и испуга, упал. К счастью блоха не высосала всей крови, а ее в жилах француза было 5 740 граммов. Потеря двух тысяч граммов угрожала бы смертью. Но блоха удовлетворилась меньшим. Может быть, так ей легче было прыгать. И она предпочитала пить крови поменьше, но чаще.

Через несколько минут она опять слетела с арки, напала на какую-то старушку и всадила ей в спину хоботок. Отведав старушечьей крови, блоха вынула жало и обратила свой взор на молоденькую модистку. Блоха сделалась настоящим кровопийцей.

На место происшествия уже спешил отряд полиции. Но не успели полицейские дать залп, как блоха вскочила на арку, хотя уже и не так легко, как прежде.

Перепрыгнув через отряд полицейских, блоха поскакала по Елисейским полям, перелетела через площадь Согласия и опустилась на лужайке в саду Тюильри.

Профессор Вагнер уже знал о происшествии. Он поспешил отдать распоряжение поскорее убить вторую гигантскую блоху-самца. Если б и самец вырвался на волю, то было бы плохо. Что если бы эти блохи расплодились?..

Весть о страшном хищнике быстро облетела Париж. Улицы — как вымерли.

Жители баррикадировали окна, опасаясь, чтобы блоха не впрыгнула к ним в дом, разбив стекла. Вооруженные отряды гонялись за блохой, но она одним прыжком скрывалась от них. Аэропланы тоже ничего не могли поделать. Не бросать же бомбы над городом!

А блоха очень хорошо чувствовала себя в городе. Человеческая кровь ей понравилась гораздо больше чем коровья, которой кормили ее в заключении. И она продолжала свои налеты.

Париж был напуган. Блоха превратилась в какого-то чудовищного Минотавра, требующего человеческих жертв. Но не было героя Тезея[17]), который освободил бы город от страшилища. Кандидаты в Тезеи являлись. Но им не удавалось убить блоху.

Многие начали поговаривать, что во всем виноват Вагнер, что, может быть, он даже со злым умыслом вырастил и пустил на Париж такую блоху. Вот и немцы начали нос задирать. Это не простая блоха…

А Вагнер не спал — ведь он никогда не спит — и думал обеими половинками мозга, как бы поправить свою ошибку. Очень все вышло неприятно, и Воронов смеется.

Мэр города Парижа вызвал Вагнера к себе и говорит ему:

— Наше терпение истощилось. Даю вам двадцать четыре часа на удавление блохи. Мы и так стали ужасно малокровные от блохи.

— Давить блох. — отвечает Вагнер, — это не моя специальность, а как поймать блоху, я могу дать совет. Блоху поймает только человек, который сможет сам прыгать, как блоха. Я придумал такие инструменты, чтобы человек мог прыгать по-блошиному. Поедем на Марсово поле, я вам покажу.

Поехали. Профессор Вагнер привез с собой чемодан, а в чемодане лежат какие-то пружины и красный костюм, похожий на клопа.

— Вот эти пружины, — говорит Вагнер. — надо привинтить к рукам и ногам, а костюм из резины, пневматический, надевается на тело, чтобы не расшибиться, если без привычки упадешь на бок или на спину. Кто хочет попробовать?

— Я!.. И я!.. Я!..

Вагнер выбрал одного. Надел на него резиновый костюм, к подошвам и ладоням пристроил ремешками дощечки с большими спиральными пружинками, в роде матрацных, поставил человека на-четвереньки и надул красную резиновую оболочку. Получился прямо гигантский клоп, напившийся крови.

— Прыгайте! — говорит Вагнер.

Молодой человек поднял передние лапы, скакнул, опрокинулся на спину, раза два подскочил и лежит на спине, как жук, лапами машет.

— Не могу, — говорит, — с земли подняться. Лучше с высоты.

Перевернули клопа, принесли три стола, поставили друг на дружку, а на-него посадили клопа.

— Прыгай!

Прыгнул клоп, взвился вверх и опять на спину. Раз, другой, третий подпрыгнул — лежит.

— Ничего, научится, — успокаивает Вагнер.

И опять отнесли клопа на стол. И что же наловчился-таки клоп. Прыгнул, ударился на все четыре лапки и взвился вверх — что твоя блоха — выше дома. Опять ударился пружинами о землю и еще выше подпрыгнул.

— Браво! — кричат.

А он, когда в третий раз на землю опустился, вдруг сам кричит:

— Как же я теперь остановлюсь? — и упрыгнул.

И правда. Вот задача! Прыгать-то он может, а остановиться не умеет.

— Держите меня! — кричит.

Побежали за ним, да где там! В три прыжка все Марсово поле пролетел.

— Пропал мальчишка! Теперь так и будет прыгать вокруг земного шара…

Однако, на свое счастье, он в реку Сену угодил. До дна нырнул, потом резиновый пузырь на спине вынес его, а люди выловили.

Как ни плохо пришлось смельчаку, от блохи еще хуже приходилось. И молодой человек, а за ним и другие молодые люди начали учиться прыгать по-блошиному и скоро большого искусства достигли. Даже в строю могли прыгать. Очень это военному министру понравилось.

— Новый род войск, — говорит, — прыгуны! Через окопы очень легко могут перепрыгивать.

Стали прыгуны за блохой охотиться. Извели ее вконец. Из Парижа выгнали. Пить-есть не давали, все гнали. Подохла блоха в Аржантейле. И двадцать молодых «Тезеев» несли в Париж шкуру «Минотавра».

На радостях президент наградил профессора Вагнера орденом Почетного Легиона.

— Только, — говорит, — улетайте из Парижа с первым же аэропланом!..

(Рассказ записан со слов двух лиц — тт. Н. А. П. и К. Е. Н. Они рассказывали почти одновременно, перебивая и дополняя друг друга, — отсюда некоторая невыдержанность стиля.)

* * *

Замечание профессора Вагнера:

«Опять выдумки! Со мной этого не было. Но нет о подобное я читал несколько десятков лет назад в каком-то журнальчике. Мне, кажется, начинают приписывать легендарные подвиги.

«Предположение, что если бы блоха была ростом с человека, она могла бы прыгать через высочайшие дома, — совершенно не верно: упускается из виду, что притяжение земли увеличивается прямо пропорционально массе тела или пропорционально кубу линейного увеличения. Несмотря на всю анатомическую приспособленность блохи к прыжкам, увеличенная до человеческого роста блоха прыгала бы почти так же, как человек, или чуть-чуть выше.

«У меня есть один проект относительно прыгания, но совсем в другом роде. Я думал о прыгании через пропасти и реки автомобилей и даже поездов, которым сообщался бы известный разгон путем переустройства профиля пути. Мостов не нужно будет делать. Принцип американских гор. Почему бы не устроить такой прыжок вагонов через Ламанш? Может быть, это было бы выгоднее, чем постройка туннеля под Ламаншем. Я уж присмотрел и местечко: самое узкое место канала — всего тридцать три километра. Берега крутые, скалистые. Мне только некогда заняться подсчетами. Собираюсь лететь на Новую Землю.

Если будут спрашивать, зачем, говорите: разводить страусов.

Ваш Вагнер».

Разводить страусов! Это, конечно, шутка. Быть может, из таких шуток профессора, принятых всерьез и дополненных воображением, и возникли апокрифические рассказы о его изобретениях…

• • •

Человек-термо

Рубцов — это я. Илья Ильич. Двадцать четыре года от роду. Румян, весел, подвижен. Товарищи называют меня Чижиком.

Товарищи — это Пронин Иван и Дашкевич Казимир, он же Казя. Пронин похож на меня, он так же молод, весел и подвижен. А Дашкевич даже на самого себя не всегда бывает похож. Он как весенняя погода: то дождь, то снег, то солнышко, то тучи, то тепло, то холодно — всего понемножку. Казя — высокий, худощавый, угловатый. Он здоров, но мнителен и часто находит в себе несуществующие болезни.

Судьба забросила нас очень далеко — на острова Новой Земли. Мы работали радистами на метеорологической станции. Для меня Новая Земля была самой новой. Для Дашкевича новость Новой Земли значительно устарела. Казе надоели однообразные «кино-сеансы» северного сияния, надоели морозы, зимы без солнца.

— Довольно, три года отдежурил, — говорил он, — и баста! С первым же пароходом я уезжаю отсюда. А если какой-нибудь гидроплан случайно навестит нас, непременно улечу. Я болен. Я совершенно разбит. Меня лихорадит. У меня ломит все тело, как будто…

— Как будто тебя «дружески обнимал белый медведь». Слыхали. Не повторяйся, Казя! — сказал Пронин. — Ты уже третий день киснешь. Пойди к профессору Вагнеру, он, наверно, вылечит тебя.

— Вагнер не медик, — ответил Казя.

— Профессор Вагнер — энциклопедист, всеобъемлющий ум. Пойти к нему, и он очень быстро излечит твою болезнь. Вот Чижик проводит тебя.

Дашкевич нерешительно посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Нянек мне не нужно. Дойду и сам… А ну как Вагнер меня прогонит! Скажет: я вам не доктор…

Пронин схватил шапку Дашкевича и нахлобучил ему на голову. В то же время я накинул Казе на плечи доху, Пронин раскрыл дверь, и мы вытолкнули нашего товарища на сорокаградусный мороз. Покончив с этим человеколюбивым деянием, мы уселись за аппараты и углубились в работу. Я принимал, а Пронин отправлял метеорологические бюллютени.

Прошел час, а Дашкевич все еще не возвращался. Профессор Вагнер жил недалеко от нас, всего в десяти минутах ходьбы. Пора бы Дашкевичу вернуться. Я уже начал беспокоиться. Волновался и Пронин.

— Трудный случай, — сказал он. — Сам Вагнер, очевидно, затрудняется поставить диагноз. Видно, всерьез заболел наш Казя…

В это время замерзшая дверь ужасно затрещала, заскрипела и открылась. Клубы пара на мгновение наполнили всю комнату, и, когда они рассеялись, мы увидели нашего друга, вышедшего из морозного облака, как Венера из морской пены. Мы внимательно смотрели друг на друга: Дашкевич на нас — с загадочной насмешливостью, мы на него — вопросительно.

Наконец Пронин не выдержал и спросил:

— Был?

Дашкевич с той же загадочной улыбкой молча кивнул головой.

— Вылечил?

Дашкевич не отвечал. Лицо его было очень красно, и он быстро и часто дышал. Очевидно, его лихорадка усилилась. Мне даже показалось, что от него пышет жаром, как от нашей железной печки, когда она накалена.

— Перелечил меня профессор Вагнер — со смехом ответил Дашкевич и быстро прошел в свою комнату.

— Скверно! — тихо сказал Пронин. — Если Вагнер не помог, то Дашкевичу не выжить…

Мы углубились в работу. Вдруг ДЕерь из комнаты Дашкевича открылась, и из нее вышел он сам, но… в каком виде! Он был в спортивном бескостюмье. Весь красный, словно только что парился в бане до седьмого пота, Дашкевич быстро прошел через комнату, не обращая на нас никакого внимания, открыл дверь… и вышел на сорокаградусный мороз.

Это было нелепо, неожиданно и страшно. Поступок Дашкевича был равносилен самоубийству. В несколько минут он отморозил себе руки и ноги и смертельно застудит легкие. Бедный Казя, он мог совершить это только в бреду! Однако, что же мы сидим? Надо бежать на помощь пока не поздно! Я быстро поднялся и начал одевать свою доху. От волнения никак не мог попасть рукою в рукав. Пронин уже оделся и помог мне.

— Скорей, скорей! — Мы выбежали за дверь.

Стояла светлая лунная ночь. От дома дорога шла вниз, к небольшому озеру, из которого мы брали себе воду. На этой дороге мы увидели необычайный феномен.

По дороге медленно катился огромный шар из клубов пара. На морозе пар превращался в иней, который составлял как бы внешнюю подвижную оболочку шара. Лунный свет отражался на сверкающих кристаллах инея и давал радужные ореолы. Позади шара тянулся хвост из снежных хлопьев. Можно было подумать, что по дороге катится маленькая планетка, упавшая с неба вместе со своим атмосферическим одеянием. Но мы сразу поняли, что это за планетка: странный феномен оставлял на снегу ясные и довольно глубокие оттиски босых человеческих ног. Это шел наш Казя, окутанный облаком пара, который валил от его разгоряченного лихорадкой тела.

«Быть может, этот пар, — думал я, — несколько охраняет тело Дашкевича от жгучего действия холода, совершенно так же, как атмосфера охраняет Землю от действия абсолютного холода межзвездных глубин. Но надолго ли Казе может хватить его внутреннего тепла? Оно улетучится из его тела прежде, чем Казя дойдет до озера?

— Казя! Казя! Остановись! — кричали мы, преследуя облако, катящееся по дороге. Самого Казю мы не могли рассмотреть в этом облаке пара. Дашкевич ничего нам не ответил, но ускорил шаги. Маленькие снежные вихри закружились за ним. Он уже подбежал к берегу озера, ступил на лед, остановился и вдруг отчаянно закричал. Над местом, где он стоял, поднимался целый столб пара. Мы побежали на крик, вошли в молочный пар и осторожно, ощупью пробрались к тому месту, откуда слышался голос Дашкевича. Голос этот доносился снизу.

Над местом, где стоял Казя, поднимался целый столб пара…

— Чорт возьми, лед растаял под ногами! — кричал Казя. — Я провалился и теперь не могу выбраться. Когда я хватаюсь за край льда, лед тает и превращается в воду…

Я разглядел смутное пятно Казиной головы и схватил наугад руку. Да, это была рука, если только я не схватился за горящую головню: жар этой руки ощущался даже сквозь мою меховую рукавицу. «Однако, какова же должка быть температура его тела?» — с удивлением подумал я.

Мы вытащили нашего друга на берег. Из ледяной ванны на сорокаградусный мороз! Но несчастный Казя в бреду и огне лихорадки не чувствовал холода и опасности. Он встряхнулся, как медведь, вылезший из воды, и побежал от нас вдоль озера. Ему легко было бежать. Он бежал по утоптанной дороге со скоростью собаки, мы в наших меховых костюмах не могли догнать его. Скоро блестящий шар нашего «парового» друга свернул на бугре и скрылся.

Что делать? Бежать следом за Дашкевичем? Но мы не г» огли надолго оставить радиостанцию. В нашей работе и так произошел перерыв. Мы решили, что один из нас должен отправиться работать, а другой займется поисками сбежавшего больного. Но так как Дашкевич был сильнее каждого из нас в отдельности, то мы решили пригласить на помощь профессора Вагнера. Пронин поспешил на радиостанцию, а я помчался к Вагнеру.

— Что вы сделали с нашим другом? — спросил я Вагнера.

Профессор посмотрел на меня одним глазом и ответил, не отрываясь от лампового передатчика:

— Я ничего ему не сделал плохого. А что наш больной? Как он себя чувствует?

— Сбежал! — поспешно ответил я. — Сбежал, когда у него, вероятно, не менее сорока градусов температуры. Голый сбежал!

Профессор Вагнер улыбнулся.

— Хорошая штучка? — спросил он, указывая на аппарат. — Такой конструкции вы еще не встречали.

Аппарат был действительно занятный, но мне было не до него.

— Коротковолновик? — небрежно спросил я и, не дожидаясь ответа, продолжал — Послушайте, профессор, оставьте ваши опыты и помогите мне поймать и вернуть нашего убежавшего друга, пока он не погиб окончательно.

— При обычном порядке вещей, — ответил Вагнер, не двигаясь с места, — товарищ Дашкевич должен был давно погибнуть. И нам оставалось бы только разыскивать его мертвое обледеневшее тело. Но так как товарищ Дашкевич чувствует себя превосходно…

— Откуда вы это знаете?

— Из ваших же собственных слов. Ведь Дашкевич не погиб даже покупавшись в озере. Он дышит парами, как паровоз, и гуляет в трусиках за Полярным кругом, как будто он на пляже в Крыму. Не беспокойтесь о вашем Казе, садитесь вот сюда и слушайте. Ведь вы сами интересовались что я сделал с Дашкевичем.

— Но, профессор, теперь не время…

— Самое время! Садитесь же. Уверяю вас, что с Казей ничего плохого не случится. Опыт удался.

— Опять опыт? — удивленно спросил я.

— Ну, разумеется.

Вагнер неожиданно сжал мою руку у локтя. Я вскрикнул.

— Больно? Я так и думал. У вас болят суставы, когда вы работаете с регенеративным приемником. Чувствуете повышение температуры. Ну, конечно. Действие коротких волн. Мы открыли радио, но еще совершенно не изучили характера этого зверя. То, что мы знаем о радио, это еще только детский лепет. Наши знания и область применения радио расширяются с каждым днем. Вы знаете, что короткими волнами сейчас начали пользоваться врачи для лечения некоторых болезней, искусственно поднимая радиоволнами температуру тела больных. И вот мне пришла в голову мысль: а почему бы не отапливать искусственно человеческое тело при помощи коротких радиоволн?

— Но ведь человеческое тело естественно отапливается, — сказал я.

— Да, но этого недостаточно. Здоровый человек обладает автоматическим изменением температуры всего в пять-семь десятых градуса в продолжение суток. На болезнь организм человека реагирует повышением или понижением температуры на два-три градуса против нормы. Крайние пределы колебаний составляют всего шесть-семь градусов.

— Устойчивость нашей температуры — большой прогресс, — сказал я. — Не потому ли вымерли многие крупные животные, что они были хладнокровными, — их кровь имела почти одинаковую температуру с окружающим воздухом.

— Моя мысль не противоречит вашей.

Выслушайте меня до конца. Вы знаете, каковы крайние температурные пределы жизни человеческих организмов. Простейшие организмы переносят очень низкие температуры и могут быть возвращены к жизни. Без особой погрешности можно сказать, что даже стоградусный холод не является вполне смертоносным для живых существ. Жар как будто переносится труднее: при температуре свыше пятидесяти пяти градусов Цельсия белки свертываются. Но обезводенные белки, например, куриный, могут переносить температуру даже в сто шестьдесят — сто семьдесят градусов выше нуля. Так вот я поставил себе задачей расширить пределы колебании температуры человеческого тела, подчинить эти колебания воле человека и, конечно, сделать их безвредными для организма Каждое теплокровное животное имеет свою более или менее постоянную температуру, у человека она равна 37°, у обезьяны — 38°, у лошади — 39°, у быка—39,7°, а у голубей и кур даже 42,5° Это постоянство имеет свои неудобства, и человек должен преодолеть их. Биологический прогресс не закончен Человеческим организм должен выработать в будущем идеальный регулятор температуры.

Мы не знаем, какова была температура тела пещерного человека, но она была, конечно, выше, чем у современного человека. Теплые жилища и костюмы еще более способствовали понижению температуры тела. Это уже прогресс. Человек должен обладать идеальным отоплением тела. И тогда климат не будет иметь для него никакого значения. Такой «человек-термо» будет в состоянии отправиться в спортивных трусиках на Северный полюс, не ощущая никакого холода, а на экваторе он будет прохлаждаться в знойных песках пустыни. Вы понимаете, какие перспективы это откроет для человечества. Домов ненужно будет строить. Одежды не надо. Жилищного кризиса не существует. Вы можете спать на ледяном поле даже без рубашки…

— Но я могу растопить свою «кровать» и провалиться в воду, как это было с Дашкевичем.

Вагнер внимательно выслушал мое замечание.

— Необходимо, — сказал он, — обуваться в туфли или галоши, чтобы не проваливаться.

— Значит, без наряда все-таки не обойтись?

— Впоследствии можно будет регулировать температуру отдельных частей тела. Ведь и сейчас у нас не все части тела обогреваются одинаково. Концы ног могут быть холодными, а туловище — горячим.

— И вот таким «человеком-термо» вы сделали Дашкевича?

— Не совсем. Самопроизвольное регулирование температуры тела — это музыка очень отдаленного будущего. Дашкевича я сделал искусственно «человеком-термо», повышая его температуру при помощи коротких радиоволн. В этом, собственно, нет еще ничего необычайного. Радиоволны сами повышают температуру тела даже тогда, когда мы не желаем этого. Моя задача сводилась к тому, чтобы найти средство расширить границы изменения температуры, не причиняя организму вреда. Вы видели Дашкевича. Как он себя чувствует?

— Повидимому, хорошо. Но он очень усиленно, часто и глубоко дышит. И от него валит такой пар, словно он из жаркой бани выбежал на морозный воздух.

Вагнер кивнул головой.

— При повышении температуры тела и при охлаждении тела Действием наружного воздуха потребление кислорода увеличивается. Дашкевичу приходится усиленно работать легкими, чтобы снабжать клеточные ткани кислородом. Но одними легкими трудно доставить организму нужное количество кислорода, и на помощь приходит дыхание кожи. Ведь она тоже дышит всеми пятнадцатью тысячами квадратных сантиметров своей поверхности. Вот почему Дашкевич отправился на прогулку голым: мороз не страшен ему, а обнаженное тело лучше может справиться с кожным дыханием. И судя по выделяемому Дашкевичем пару, он дышит кожей великолепно. Все в порядке… Не хотите ли последовать примеру Дашкевича? Я могу и из вас сделать «теплого парня» — «человека-термо», — и вы отправитесь на поиски вашего друга в купальном костюме, только в галошах и с одеялом под-мышкой. О питании вы можете не заботиться. Вам не надо будет варить пищу: ваш желудок будет иметь достаточную температуру, чтобы в лучшем виде сварить сырую и даже мороженую рыбу. Вам нужно будет заботиться только об одном — чтобы итти в полосе радиоизлучения. Я буду действовать направленными радиоволнами. Можете взять с собою компас. Я укажу направление. Желаете проделать опыт? Уверяю вас, вы не подвергнетесь никаким неприятностям. Вам необходимо будет только приготовить свой организм. Я введу вам в кровь изобретенный мною раствор солей. Согласны вы на это?

— Да, но мне скоро надо сменять Пронина.

— Я подежурю за вас на радиостанции. Не беспокойтесь. Мы с Прониным справимся, а вы отправляйтесь за Дашкевичем. Вам не трудно будет найти его, так как подобно вам он не будет выходить из полосы радиоизлучения. Повторяю: Дашкевичу мороз не страшен, и ваш друг не простудится, но все же я буду спокойнее, если вы найдете его и приведете домой. Он ушел без оружия. На него могут напасть медведи, их немало шляется в здешних местах. Так по рукам?

Через несколько минут я уже стоял в трусиках посреди комнаты.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Вагнер.

— Как будто мое тело начинает наливаться огнем. Ужасно жарко!

— Привыкнете. Дышите глубже и чаще. Это у вас скоро войдет в привычку. Сердце? Дайте послушаю. Пульс? Сто. Теперь это нормально. Я вам до двухсот его догоню. Уж поистине, небу жарко станет! Ну, марш! Отправляйтесь!

Вагнер широко открыл дверь, впустив клубы холодного пара. Мне было немного жутко, но я поборол нерешительность и вышел на улицу. И тотчас же пар окутал меня.

— Я ничего не вижу, — сказал я, беспомощно поворачиваясь.

— Когда вы пойдете, пар не будет вам мешать, — сказал Вагнер. — Добрый путь!

«Когда вы пойдете, пар не будет вам мешать», — сказал Вагнер…

С одеялом под-мышкой, в резиновых галошах, я пошел по дороге, поглядывая на компас, поднесенный к самым глазам. По всему моему телу и по лицу струился горячий пот.

Собаки нашего маленького поселка, увидав странное зрелище, отчаянно залаяли и затем в паническом ужасе убежали от меня. «Если и звери будут так же бояться меня, это не плохо», — подумал я, спускаясь к озеру.

Луна уже несколько дней не заходила за горизонт, она кругами ходила по небу, наполняя призрачным светом полярную ночь. Вагнер был прав: когда я шел, пар не очень мешал мне видеть. Я следил за отпечатками ног Дашкевича на льду вдоль берега озера. Бедный Дашкевич! Ему без галош, вероятно, нелегко ходить. Там, где он останавливался, следы углублялись: горячие ноги расплавляли лед. И Дашкевичу приходилось итти, итти не останавливаясь, по крайней мере, над озерами и реками.

Странное дело: я не прошел и часа как почувствовал адский голод и　жажду. Благодаря высокой температуре в моем организме происходило усиленное сгорание, и организм требовал топлива, то-есть еды. Да, я мог не беспокоиться о приготовлении горячей пищи: мне было достаточно сырой рыбы.

Я сошел на озерный лед, расстелил одеяло, лег и положил руку на лед. Скоро лед начал таять, а рука все глубже уходила в лед. Мне пришлось опустить руку почти до плеча, прежде чем пальцы коснулись воды. К проделанной мною отдушине скоро приплыло множество рыб Я прямо хватал их руками и поедал сырьем. Никогда в жизни я столько не ел. Удивительно, как только мог выдержать мой желудок!

И я пил, пил без меры. Но этому не приходилось удивляться. Я читал, что человек под тропиками, работая на солнце, выделяет в сутки через потовые железы до двенадцати литров воды и таким образом освобождает количество тепла достаточное для нагревания шести тысяч пятисот литров воды на один градус. Некий естественный регулятор тела очевидно, путем выделения воды пытался понизить температуру до нормальных тридцати семи градусов. Усиленное же выделение пота вызывало повышенную жажду.

Насытившись и напившись, я пошел дальше, но скоро опять почувствовал голод и жажду, снова принялся за рыбную ловлю, съел вдвое больше прежнего и выпил чуть ли не пол-озера. Я сделался прожорлив, как выхухоль, съедающий каждый день столько пищи, сколько весит его тело. Интересно, чем питался Дашкевич, который должен был обладать таким же чудовищным аппетитом, как и я? Дашкевич не имел галош и одеяла, как мог он ловить рыбу? Однако скоро я заметил яму на берегу и дыру, уже полузамерзшую, в озерном льду. Очевидно, осторожный Дашкевич расплавлял снег и лед до земли и осторожно подползал к краю берега. Да, ему было трудненько добывать пищу. Надо поспешить к нему на помощь.

Я быстро шел вдоль озера. Следы босых ног Дашкевича были ясно видны. Он, как и я, шел по компасу. Луна светила ярко. Она медленно подвигалась на небе, делая круг над моей головой, словно желала посмотреть со всех сторон на необычайное зрелище — катящийся по земле паровой шар.

Кругом было пустынно и тихо. Только мое шумное дыхание нарушало тишину, как тяжелые вздохи паровоза на одинокой, заброшенной степной станции.

Ледяная равнина тянулась без конца, а Дашкевича все не было видно. Я начал уставать, и мне хотелось спать. Судя по положению луны, уже давно наступила полночь. Надо было думать о ночлеге. Я шел, выбирая подходящее местечко. На севере горизонт потемнел. Оттуда шла туча. И звезды при ее приближении словно падали в огромный черный мешок и исчезали. Вот черный бердень тучи собрал звезды с полунеба и подобрался к луне. Еще немного, и луна оказалась проглоченной темной пастью тучи. Настала тьма.

Пошел снег. Но, падая на горячую паровую оболочку, окружавшую меня, хлопья снега превращались в капли дождя, и они падали на мои обнаженные плечи и спину, как на раскаленную плиту, и превращались в пар, а с ног стекали на землю горячим потоком. Да, как это ни странно, находясь за Полярным кругом в студеную зимнюю ночь, я попал под влажный тропический ливень. Но этот ливень существовал только для меня. Кругом бушевала метель.

И как это бывает на севере, когда небо покрывается тучами, воздух потеплел. Температура с сорока градусов ниже нуля поднялась, вероятно, до пяти ниже нуля. Я же испытывал настоящую жару. Я не мог еще регулировать свою температуру. Короткие радиоволны нагревали меня так, что я чувствовал себя как в жгучий полдень под экватором. Капли дождя нагревались, прежде чем достигали моего тела, и не могли охладить ужасного жара. Я несколько раз бросался на землю, чтобы охладиться, и чувствовал, как погружаюсь в снег, который буквально плавился от моего разгоряченного тела.

Наконец снежный буран прекратился. Черный бредень тучи начал обратно вытряхивать звезды. Скоро выглянула луна. Я оглянулся назад и увидел сверкающую на пушистом снегу ледяную полосу, которую оставил замерзавший позади меня дождь, стекающий с моего тела.

Пора отдохнуть. Я разложил на снегу одеяло — оно было влажное от дождя и растянулся на нем. Но я не рисковал простудиться: одеяло начало быстро высыхать, лишь только мое тело прикоснулось к нему; от одеяла пошел пар, как от влажного белья, которое гладят слишком горячим утюгом.

Я крепко уснул. Открыв глаза, я ничего не увидел: очевидно, тучи вновь затянули небо. Однако такой черной, непроницаемой темноты я еще никогда не видел. Внимательно осматриваясь, я наконец заметил звезду над самой моей головой. Что за странность! Как будто тучи покрывали все небо, за исключением маленького кружочка в зените. Я быстро поднялся и пошел вперед, но тотчас ударился о ледяную стенку. Повернул в сторону, сделал несколько шагов— опять стенка. Это было непонятно. Я хорошо помнил, что уснул на совершенно ровном и открытом месте, а теперь я находился в какой-то ледяной пещере.

Я пошел назад и упал в яму, которая находилась посреди пещеры. Дойдя до стены, я обошел пещеру вокруг, Стены были гладкие, ледяные и нигде не имели выхода. Ледяной пол пещеры имел покатость к центру и в центре — большую впадину. Вся пещера имела вид полушария с небольшим отверстием в потолке. Быть может, это жилище каких-нибудь местных жителей, которые нашли меня на льду и принесли к себе в юрту. Но эта юрта не имела ни дверей, ни окон, и притом в ней никого не было кроме меня.

Каким образом я мог попасть сюда? — Единственно только через отверстие в потолке. Оно находилось над моей головой на высоте четырех метров. Удивительно, как я не расшибся, если меня сбросили оттуда! Да, я в ловушке. В этой мышеловке я умру с голоду, если не выберусь от сюда. Но как? До дыры в потолке не долезть. Стены? Я постучал в стены. Они, видимо, были очень толсты. Непонятная история! Я сел на землю и начал тереть себе лоб. Подо мною не было одеяла, и я чувствовал, как мое тело медленно погружается в таявший подо мною снег. Внезапно я хлопнул себя по голове и расхохотался.

Ну, да, конечно! Все очень просто. Я сам засадил себя в эту тюрьму. Когда я уснул, мое горячее тело растопило снег вокруг меня. Несмотря на одеяло, я медленно погружался в снег, пока не оказался лежащим на каменистой почве, как бы в центре воронки. Пар, выходящий из моего тела, смерзался и падал вокруг меня инеем, образуя ледяное кольцо. Оно постепенно нарастало, превращалось в стенку, которая замкнулась сверху сводом. Горячее дыхание пробило в этом своде дыру совершенно так же, как в берлоге медведя, засыпанного снегом. Я оказался в центре ледяного купола. От теплоты моего тела стенки этого полушария подтаивали внутри и наращивались снаружи инеем, в который превращалась теплота, выходившая из отверстия.

Это, однако же, удивительно! Я спокойно уснул на голой ледяной равнине, а проснулся в собственном ледяном доме, таком прочном, что ни один медведь не проникнет в него. Дом, который вырос самостройкой. Это очень удобно. К сожалению, архитектор не предусмотрел устройства двери. Впрочем, это дело поправимое.

Я подошел к ледяной стене самостройного дома и, согнув голову, прижал ко льду темя. От стенки повалил пар, и на землю потекла вода. Лед быстро таял. Скоро я почувствовал, что голова моя прошла сквозь стенку. Окно было готово. Я крутил головой, расширяя дыру, затем втянул голову назад и посмотрел наружу.

Передо мной была все та же снежная бесконечная равнина, залитая лунным светом. Я повернул голову налево, направо. Вдруг увидел невдалеке белого медведя. Нет, это медведица с двумя медвежатами.

Медведица подняла голову и расширенными ноздрями втягивала пар, выходивший из сделанного мною окна. Теплый мех и толстая шкура, очевидно не предохраняли медведей от действия направленной короткой радиоволны. От медведицы и медвежат валил густой пар. Звери испытывали непривычное и, видимо, неприятное чувство жара. Они мотали головой, тыкались носом в снег, поднимались на задние лапы и махали передними, как бы обдувая себя, потом вдруг валились на землю и начинали кататься в снегу. Медвежата ревели таким густым басом, какого нельзя было ожидать от младенцев их возраста хотя бы и медвежьего происхождения.

Вся почтенная семья, видимо, была очень голодна. И я был голоден не меньше их. Мы с большим аппетитом смотрели друг на друга. Я хотел пообедать медвежатиной, они — человечиной. Ледяная стена разделяла нас, и мы могли только облизываться, глядя друг на друга. Пар, исходящий от моего тела, вероятно был необычайно приятен для обоняния медведицы. Она поднялась на задние лапы и всунула морду в окошечко. Я схватил ее за нос. Медведица заревела, отшатнулась от окна, но не убежала. Столь неделикатное обращение раздражило медведицу, а известно, что всякое раздражение у несложных натур только возбуждает аппетит. Плотоядно поглядывая на меня, медведица засунула лапу в окно и начала ломать стенку. Лед был довольно толстый, стена не легко поддавалась, однако, кусок за куском отлетал под могучими ударами, и дыра расширялась.

Медведица засунула лапу в окно и начала ломать стенку…

Дело принимало для меня скверный оборот. У медведицы было гораздо больше шансов пообедать мною, чем у меня— полакомиться медвежатиной. Надо было подумать о бегстве. Я подошел к противоположной стене и начал протаивать вторую дыру. Работа моя подвигалась довольно успешно, но и медведица не теряла времени даром. Она работала уже двумя лапами. Еще немного, и дыра расширится на столько, что медведица в состоянии будет проникнуть в домик. И тогда конец…

Еще одно усилие, и моя голова вынырнула за стенку. Теперь надо расширить дыру. Я приложился плечами к ледяной стенке. Готово. Можно вылезать.

Но не успел я и наполовину продвинуться, как невольно вскрикнул и втянулся назад: передо мною стояла медведица. Хитрое животное поняло мой маневр. Медведица, видя, что я вылезаю из домика, обежала вокруг и встретила меня оскаленными зубами.

Когда лакомый кусок уходит из-под носа, нос естественно следует за лакомым куском. Медведица попыталась последовать за мной. Но дыра была для нее узка, и медведица, всадив в дыру сразбега голову и правую лапу, завязла в окне. Временно она была лишена свободы. Этим надо было воспользоваться. Я выбрался наружу через первое оконце, расширенное медведицей, и побежал.

Нет, я не бежал, я летел со скоростью штормового ветра в десять баллов. Луна хорошо освещала мне путь. Я бежал по гладкой ледяной дорожке, оставленной дождем, стекавшим с моего тела во время снежной бури. Однако эта дорожка скоро кончилась, и я побежал целиной.

Я оглянулся назад. Далеко позади двигалась черная точка, а за нею — две поменьше. Медведица высвободилась из своего капкана и догоняла меня со своими медвежатами. Теперь шло состязание на скорость, а ставкой была сама жизнь. Успею ли я добежать до дома?.. Время от времени я оглядывался и с ужасом замечал, что преследовавшие меня точки все увеличивались. Скоро я уже мог различить фигуры белой медведицы и ее детенышей. От быстрого бега я задыхался, К тому же я давно не ел и ослаб от голода. Но страх придавал мне силы. Я уже приближался к озеру, находившемуся недалеко от нашего дома.

Медведица догоняла меня со своими медвежатами…

Если пересечь небольшой залив, то можно сократить путь. Но на беду во время этого бешеного бега я потерял галоши. Бежать же без галош через озеро по льду было очень опасно: я мог провалиться, как Дашкевич. И я решил свернуть в сторону. Но не успел я отбежать и десятка метров, как почувствовал жгучую боль в правой руке. Боль и ожог. Я не мог понять в чем дело и продолжал бежать. Еще несколько шагов направо, и меня охватил ледяной холод. Невольно я свернул влево, и опять благодетельное тепло разлилось по всему телу.

Несколько раз повторялось это ощущение. Когда я выбегаю из этого луча радиоволны, температура моего тела понижается до нормальной, и я начинаю испытывать окружающий холод. Температура же воздуха, должно быть, не менее тридцати градусов ниже нуля. Для голого человека — не шутка!

Я принужден бежать по прямому направлению. Но это прямое направление ведет меня через озерный лед. Я оглянулся назад. Пока я остановился и размышлял, медведица успела значительно нагнать меня. Она бежала ровной переваливающейся иноходью, как будто не быстрой, но очень спорой.

Я вновь пустился бежать. Вот и лед. Если бежать очень быстро, он не успеет подтаять… Бегу. Твердый лед под моими ступнями превращается в мягкую патоку. Нога уходит в жижу, затрудняя бег. Несколько раз ноги мои увязали по щиколотку. Хорошо еще, что лед толстый… А медведица приближается.

Теперь я бегу почти наравне с медведицей… Вот она обгоняет меня. Пересекает прямую линию между мною и домом. Я отрезан… Медведица приближается ко мне. Я бросаюсь в сторону и кричу, кричу во всю силу легких. Бегу по снегу зигзагами, поднимаясь по склону холма, на котором стоит наш дом. Медведица бежит за мной. Я принужден отклониться от прямого пути. Жгучий холод схватывает раскаленными щипцами мое тело. Но я бегу, бегу, задыхаясь, стуча зубами и дрожа всем телом. Я слышу за собой тяжелые шаги медведицы. Еще одно усилие… бр!.. Как холодно! В нескольких шагах от дома я попадаю в горячую струю радиоволны… Дверь. Только бы она не была закрыта изнутри!.. Медведица возле меня. Она поднимается на задние лапы и хочет крепко обнять меня, как дорогого друга. Я открываю дверь и вбегаю в комнату. Падаю на пол и теряю сознание…

Медведица, очевидно, не тронула меня потому что я слышу, словно сквозь сон, голоса профессора Вагнера и Дашкевича, который, очевидно, вернулся раньше меня.

— Такого рода заболевание, конечно не может быть вызвано действием коротких радиоволн, — говорит профессор. — Товарищ Рубцов простудился, Ого! Сорок и три десятых.

«Как мог я простудиться? — думаю я, — Конечно, только выйдя из сектора направленной радиоволны. В этом главное неудобство искусственного отопления человеческого тела. Когда люди научатся произвольно регулировать свою температуру без внешних воздействий, тогда действительно можно будет безопасно гулять в костюме Адама вдоль Полярного круга».

(Рассказ записан со слов т. И. И. Р., недавно прибывшего с Новой Земли. Ответа от профессора Вагнера по поводу этого рассказа еще не получено.)

• • •

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

БОЧЕНКИНА И ХВОЩА

СЕРИЯ ЮМОРИСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ

В. ВЕТОВА

Чернопегая в румянах

Рисунки худ. В. Голицына

Пора, пора!.. Рога трубят,

Собаки прыгают на сворах.

Пушкин.

Был крепкий бодрящий морозец. Красный шар восходящего солнца медленно выходил из-за бугра. Село Ивлево дымило разом изо всех своих труб. Дым поднимался тонкими столбами и уходил в голубую высь, предвещая тихий чудесный охотничий день.

— Эй, охотники! Собака охотницкая вам не потребуется?

Так окликнул нас с Семен Семенычем ивлевский крестьянин Михайло Защипкин, когда мы со своими гончими проходили мимо его избы.

— Спасибо, и своими псами довольны, — отвечал я. — А откуда у тебя собака?

— В лесу пристала и вот уж третий месяц как у меня живет. Зайцев знаменито гоняет. Обождите, я вам ее сейчас покажу.

С этими словами Михайло скрылся во дворе.

— Скажите, Семен Семеныч, к вам, как председателю союза охотников, не поступило ли заявления насчет пропажи гончей собаки?

— Никаких заявлений не было, но личности всех гончих собак в нашем уезде мне хорошо известны. Я сразу узнаю, чья собака к Михайле пристала.

Во дворе раздался отчаянный собачий вопль, ив ту же минуту перед нами предстал Михайло. Он вел на веревке большую пеструю собаку и энергично подпихивал ее сзади коленкой.

Михайло вел на веревке большую пеструю собаку…

При виде этого пса мы с Семен Семенычем невольно расхохотались, а наши гончие — Рыдало, Докука и двое Докукиных детей, поджарых молодых выжлецев — разом метнулись на сворках, взъерошили шерсть и вызывающе подняли хвосты.

— Эй, Михайло! Ну, не совестно ли тебе такую дрянь показывать! Да твоей собаке жить осталось не более суток. На нее страшно смотреть.

Собака Михаилы действительно окраской походила на гончую англо-русской породы, но что за отталкивающий вид был у нее! Более изнуренного пса мне еще не приходилось видеть. Это был скелет, обтянутый кожей; на нем легко можно было бы сосчитать все ребра и позвонки. Собака подгибала зад, болезненно горбила спину и, казалось, шаталась от слабости. К тому же она прыгала на трех ногах, подогнув четвертую больную лапу.

— Пойдем, Владим Сергев, — сказал Семен Семеныч. — Нечего нам тут время терять. День короткий. Нынче много не нагоняемся. Прощай, Михайло! Убери подальше свою собачью холеру. Она и заряда дроби не стоит!

— Эй, охотники! — крикнул Михайло нам вслед. — Обождите! Зря вы собаку хайте! Вы сначала испробуйте, как она гоняет, а потом уж ругайте. Я дело вам говорю: это знаменитая собака!

Семен Семеныч махнул рукой, и мы быстро зашагали по направлению к Кустроватому лесу. Этот молодой лес славился обилием зайцев, которых там было, по словам Семен Семеныча, целое «депо».

— И бывают же дураки! — рассуждал Семен Семеныч. — Эту, простите за выражение, собаку прежний ее хозяин, небось, нарочно из дома прогнал, чтобы зря не кормить, а Михайло нахально нам ее тычет и еще пробовать предлагает. Видно, совести у него не хватает.

Мы сошли с дороги и напрямки пошли к лесу. Собаки по шею проваливались в рыхлом снегу. У опушки было особенно глубоко. Мы спустили собак, и они тот-час же углубились в молодой лес, с трудом прокладывая себе дорогу. Такая охота требует от собак громадной выносливости и энергии.

Мы с Семен Семенычем уселись друг против друга на пенечках и закурили в ожидании, что какая-либо из собак подаст нам голос. Действительно, минут через пять в молодых дубочках тявкнула Докука. Это означало, что она нашла ночной заячий след. Докука не спеша пошла по следу «в добор»[18]), изредка подавая голос. Вскоре послышались редкие голоса прочих собак. Вся стая шла за Докукой в добор. Собаки еще не дошли до заячьей лежки, заяц еще не был взбужен; повидимому, он успел изрядно наследить в молодом лесу за долгую морозную ночь.

Вдруг значительно впереди того места, где добирали наши собаки, раздался азартный лай. Какая-то собака подняла с лежки зайца и погнала его. Но это не была наша собака. Голос ее был звонкий, густой и отчаянный. Чувствовалось, что собака гонит с необыкновенным воодушевлением. Некоторые нотки ее голоса звучали прямо-таки захватывающе. Постепенно повышаясь, лай переходил в исступленный торжествующий вопль.

— Музыка, а не гон!.. Но какой чорт тут еще кроме нас охотится? Экая ерунда получается!

Наши гончие подвалили к неизвестной собаке. Вся стая дружно гнала. Кустроватый лес зазвенел от гона. Голос неизвестной собаки выделялся из всей стаи своей силой и красотой. Заяц, повидимому, заворачивал на опушку. Спотыкаясь и обгоняя друг друга, мы поспешили туда и прибыли на опушку в тот самый момент, когда юркий ушастый русачишка выскочил на чистое поле и пулей понесся нам навстречу.

Пиф-паф! — коротко щелкнули в морозном воздухе наши ружья. Зайчишка высоко подпрыгнул и мертвый шлепнулся в снег. Лишь серенькие пушинки его шерсти словно повисли в неподвижном, застывшем воздухе. Мы подошли к русаку. Собачьи голоса приближались. Вскоре вблизи затрещали голые ветки, и на гонном заячьем следу показалась голова неизвестной гончей собаки. Что за дивную музыку издавала эта голова! Собака рвалась изо всех сил. Далеко за нею поспевали наши знаменитые псы.

— Семен Семеныч, смотрите: да ведь это собака Михайлы!..

— Не может быть!

— Факт!

Сомнений не было. Захлебываясь от страсти, извиваясь всем телом, проваливаясь на каждом скачке в глубоком снегу, неслась тощая, как скелет, собака. Вся засыпанная снегом, она словно преобразилась. Глаза ее были на выкате. Она шла в каком-то экстазе.

Повидимому, она вырвалась из рук Михаилы и пошла за нами, не выдержав искушения погонять. Вид наших ружей и собак соблазняюще подействовал на нее.

Увидев убитого русака, собака поняла, что трагедия кончена. Она сразу притихла и остановилась в сгорбленной позе, поджав окровавленную больную лапу. Из кустов появились торжествующие Рыдало и Докука со чадами. Попрыгав вокруг убитого зайца и порадовавшись на своих хозяев, наши собаки принялись знакомиться с пестрой собакой. По очереди обнюхивали ее, приветливо виляли хвостом и, в конце концов, объявили незнакомке, что ничего против нее не имеют. Лишь моя старая Докука, казалось, была не в духе, почувствовав в пестрой собаке соперницу.

Мы с Семен Семенычем смотрели на пеструю собаку и глазам своим не верили. Как могла собака, еле живая на вид, побитая, хромая и изнуренная до последней степени, гонять с таким огненным темпераментом в этих непролазных сугробах?

— И откуда только это в ней берется? Смотреть ведь не на что, чистая собачья смерть! Ну и сердце же у этой пестрой твари!

Тем временем «пестрая тварь» снова скрылась в кустах. Не прошло и трех минут, как она снова заголосила, увлекая за собой наших псов.

Что это был за незабываемый день! Мы гоняли до темноты одного зайца за другим без перерыва. Всем гоном руководила пестрая собака, и ее искусство затмило мастерство Докуки и Рыдалы. Наши гончие словно признали ее превосходство и следовали за ней.

Когда мы гнали последнего зайца, произошло нечто странное: наши собаки гоняли по всему лесу, а голос пестрой гончей вдруг стал раздаваться на одном и том же месте. Когда последний заяц был убит и к нам подошли наши усталые гончие, пестрая собака все еще голосила на том же самом месте, словно она была привязана к дереву. На звук наших рогов собака не явилась. Тогда мы сами пошли на ее голос.

То, что мы с Семен Семенычем увидели, окончательно умилило нас. Пестрая гончая лежала на заячьем следу. Она окончательно выбилась из сил и от слабости не могла встать. Ее побитые окровавленные ноги отказывались служить, но она мысленно все еще продолжала гнать зайца. Тощее тело конвульсивно вздрагивало, глаза блуждали, она отчаянно лаяла, но подняться уже не могла и, казалось, умирала на своем посту.

Пестрая собака лежала на заячьем следу…

— Никак умирает?!.

— Нет… просто отощала. Бессовестный Михайло ее, небось, не кормил.

Семен Семеныч отрезал заячьи пазанки[19]) и бросил их несчастной собаке. Она с жадностью схватила и враз проглотила пазанки. Мы дали ей хлеба и заячьих потрохов. Глядя на амкающую голодную собаку, Семен Семеныч с нежностью сказал:

— Амкай, тварь, себе на здоровье! Ты соображающая, толковая тварь!

Собака облизывалась и требовала еще.

— Ах, ты амляшка ненасытная! Официальная амляшка!..

Собака завиляла хвостом.

— Ну, стало быть, Амляшка и есть.

Подкрепившись хлебом и требухой, собака вскочила на ноги и с гоном бросилась по заячьему следу, на котором лежала.

— Видали вы такую чертовку! Сладим Сергев, это не собака, а огонь!

Уже темнело. Мы бросились ловить Амляшку и с трудом перехватили ее. Такой отчаянной гончей мы с Семен Семенычем еще не встречали. Мы сознались друг другу, что она лучше наших хваленых собак, а, между тем, охотники никогда не сознаются в подобных вещах. Было бы преступлением упустить такую работницу, и мы тут же решили купить у Михайлы пеструю Амляшку.

Сделка состоялась в тот же вечер. Собака была приобретена за три целковых. Никто из нас не хотел уступать собаки другому, а потому мы решили, что Амляшка будет принадлежать нам обоим. В то время я переехал жить рядом с Семен Семенычем. Наши квартиры разделялись общим двором, а потому иметь общую собаку оказывалось возможным и даже удобным…

— Что за уродина! Какая гадость! Вон ее отсюда!.. Да в своем ли вы уме?!.

Так встретили нас наши жены. Они мирно занимались чаепитием, когда мы вернулись с охоты и ввели в комнату хромую пеструю собаку. Много горького и нехорошего сказали нам наши жены по поводу покупки Амляшки. По их мнению, гораздо целесообразнее было бы истратить несколько рублей на дамские полуботы, чем на покупку полумертвой собаки. Жены категорически заявили, что не будут кормить Амляшку и что не потерпят ее присутствия в комнатах.

Амляшка поселилась во дворе. Она была так истерзана и изнурена, что мы не брали ее на охоту. Кстати, и сезон охоты скоро прошел. Мы хорошо кормили ее вареной кониной, и собака поправилась. Мы уважали ее, предвкушая охотничьи радости, какие она доставит нам на будущий сезон.

* * *

Наступила весна. Семен Семеныч, как председатель местного уездного отделения союза охотников, получил из нашего центра официальное уведомление о том, что через две недели состоится губернская выставка собак. Всем уездам предлагалось прислать на выставку свои экспонаты. Хотя наш уезд и мог похвастаться прекрасными рабочими псами, однако, особенно породистых и красивых у нас не было. Мы рассуждали с Семен Семенычем по этому поводу и соображали, чей пес в нашем уезде наиболее породист. Во время беседы я случайно подошел к окну. Передо мною на солнышке грелась оправившаяся Амляшка.

— Амляшка! — крикнул я ей в окно.

Собака лениво встала, потянулась и, зевнув, приветливо замахала хвостом. За два месяца она стала неузнаваемой. Раньше я никогда не смотрел на нее с точки зрения ее породистости. Видя ее изо дня в день, я слишком пригляделся к ней. Теперь я стал разбирать ее недостатки и внезапно обнаружил, что таковых у нее не имеется. Амляшка вдруг показалась мне очень красивой. Бросалась в глаза прекрасная большая голова, огненный взгляд, могучие ребра, грудь, мышцы, идеально посаженный хвост, безупречные лапы и особая, чисто зверовая повадка. Собака была безупречна. Мало того, я внезапно понял, что переде мною редкий по красоте экземпляр собаки англо-русской породы.

— Семен Семеныч! подойдите сюда… Посмотрите: вот кого мы с вами представим на выставку!

— Да будет вам. Владим Сергев!.. А впрочем… Эк ее расперло! Знать, с хороших харчей… И не узнаешь. Фактически, из нее получилась официальнейшая гончая!

Мы вышли во двор и подвергли Амляшку подробнейшему осмотру. В тот же день Семен Семеныч написал в центр, что от нашего уезда будет представлена на губернскую выставку гончая выжловка англо-русской породы.

* * *

Волнующи собачьи выставки для собак. Еще более волнуют они собачьих хозяев. Если собак волнует только присутствие множества себе подобных, с которыми им почему-то хочется подраться, то собачьих хозяев волнуют вопросы самолюбия и официальная торжественность обстановки.

Еще во время ветеринарного осмотра собак, накануне открытия выставки, мы с Семен Семенычем начали нервничать. Каждая вновь появлявшаяся гончая волновала нас: а вдруг это и есть та самая, которая посрамит Амляшку?..

Губернская выставка была обставлена очень торжественно. К открытию собралось великое множество народа. Из Москвы были приглашены судьи-эксперты. Был отпечатан каталог выставки. Этот каталог жутко было читать. Там черным по белому было написано:

№ 32. Англо-русская выжловка Амляха (чернопегая в румянах).

Происхождение неизвестное.

Владельцы: С. Боченкин и В. Xвощ.

Приятно было прочесть свои имена, напечатанные в красивой серенькой книжечке. Волновало странное официальное выражение «чернопегая в румянах». Сразу было ясно, что дело очень серьезное и далеко не шуточное.

— «Чернопегая в румянах»! — говорил Семен Семеныч, задумчиво глядя на Амляшку. — Эн, как загнули!.. «Неизвестного происхождения»! Мы, стало быть, с вами за собаку отвечаем… Владим Сергев, а ну как нас засмеют за нашу «чернопегость»?

Дальнейшее чтение каталога взволновало нас еще больше. Всех гончих выставлялось до восьмидесяти штук. Hi все это количество предназначалось только два приза: один за лучшего выжлеца и один за лучшую выжловку.

Восемьдесят гончих!.. Каких тут только не было кличек! Из каталога мы узнали, что в эту компанию затесался какой-то выжлец Добыч, ранее получивший большую серебряную медаль, и знаменитая англо-русская выжловка Валторна, взявшая на всесоюзной выставке собак золотую медаль и приз. Всех медальеров выставлялось пять штук.

Мы отыскали Валторну. Это была гордая нарядная собака, сознававшая свою солидность. Оказалось, что она помещалась рядом с Амляхой. Обе собаки избегали даже встречаться взглядами — до того они возненавидели друг друга. Хозяин Валторны был пренесимпатичный гражданин с надутой физиономией и серьезными седеющими усами. Он с глубоким презрением смотрел на нас и на нашу собаку. Мы не сказали с ним ни слова. Его презрительная физиономия и серьезные усы ужасно раздражали нас. Казалось, не его собака, а он сам получил золотую медаль.

Множество любопытных останавливалось перед Валторной. Все восхищались ее статьями. Никто не смотрел на Амляшку. Она уютно свернулась калачиком, и в этой ее скромной позе трудно было разобрать ее качества. Лишь один дряхлый старичок с наружностью бывалого охотника подошел к Амляшке и долго на нее смотрел, причмокивая языком, словно кушал что-то очень вкусное.

— Ай, что за выжловочка! — приговаривал он. — Очень очень интересная!..

Это был единственный посетитель, обративший внимание на Амляшку.

Началась экспертиза гончих. Их разделили по породам. Сперва на ринг[20]) вывели гончаров костромской породы, потом — костромских гончарок. За костромичами вслед вывели англо-русских и, наконец, настала очередь вести Амляшку. С ней шло еще семь штук. Екнули наши сердца, когда вызвали наш 32-й номер.

Вокруг ринга столпилась сотенная толпа зрителей. По приказанию московского эксперта владельцы со своими собаками начали ходить кругом ринга. Видя себя окруженной незнакомыми собаками, Амляшка ощетинила шерсть и чорт знает что стала выделывать своим белым хвостом. Она напоминала разъяренную тигрицу, и Семен Семеныч еле удерживал ее.

Судья долго молчал, глядя на прогуливающихся собак пронзительными хищными глазами. Затем он ткнул пальцем по направлению к Амляшке и скомандовал:

— Стой!

«Сейчас нас прогонят…» — мелькнуло у меня в голове.

Но нет. Нас и не думали выгоняв. Судья по очереди стал вызывать собак на середину круга. Он подробно осматривал каждую часть тела и что-то записывал в свою книжечку с таким торжественным видом, будто совершал величайший государственный акт.

Последней вызвали Амляшку. Неужели она была хуже всех?.. Долго смотрел на нее московский судья бесстрастными острыми глазами и наконец произнес:

— Валторна, встаньте рядом с номером тридцать вторым.

Хозяин Валторны вывел свою собаку на середину и поставил ее рядом с Амляшкой. Собачин судья принялся кружить вокруг Валторны и Амляшки. Он смотрел на них спереди, сзади и сбоку. Наконец судья остановился, и лицо его приняло торжественное выражение. В толпе зрителей настала гробовая тишина. Я слышал, как быстро забилось мое сердце. Хозяин Валторны вдруг побледнел, как полотно. Что переживал он? Что переживали мы? Что переживали наши собаки?!.

Наконец судья произнес бесстрастным голосом:

— Номер тридцать второй лучше всех!

О, как вытянулась несимпатичная физиономия владельца Валторны! Густая краска залила его щеки. Мы с Семен Семенычем еле заметно переглянулись, но фасона своего не потеряли, несмотря на бурю внезапно охвативших нас чувств.

— Позвольте! — запротестовал хозяин Валторны. — Моя собака получила золотую медаль на всесоюзной выставке. Это дочь знаменитых Докучая и Доборки!

«Позвольте! — запротестовал хозяин Валторны, — Моя собака имеет золотую медаль на всесоюзной выставке!..»

На каком основании вы даете предпочтение какой-то темной собаке, происхождение которой совершенно неизвестно? Позвольте узнать, чья она дочь? — обратился он к нам, указывая на Амляшку.

— Такая же собачья дочь, как и ваша, — с достоинством ответил Семен Семеныч.

В толпе послышался смех.

— Это возмутительно! Я протестую! Я это дело так не оставлю!.. — волновался усач.

Московский судья равнодушно пожал плечами и холодно сказал— Можете протестовать сколько угодно. Вопрос исчерпан, номер тридцать второй — наилучший.

Гром аплодисментов потряс здание выставки. Владелец Валторны поспешно увел свою собаку: нас с Семен Семенычем тотчас же окружила толпа.

— Вот это я понимаю. — собачка!

— Я сразу приметил, что это лучшая выжловка!

— А я еще вчера предрешал, что она возьмет первый приз…

До чего врали эти люди, старавшиеся доказать, что они знатоки! Нас забросали вопросами, записывали наш адрес и записывались в очередь на получение будущих щенят от Амляхи.

Вечером нам торжественно вручили первый приз — серебряный охотничий рог и красивый диплом «на присуждение золотой медали гончей выжловке англо-русской породы Амляхе (чернопегой в румянах)».

Через два дня наши городские охотники, извещенные телеграммой, устроили нам с Амляхой торжественную встречу на станции.

С этого дня Амляшка попеременно спала то у меня, то у Семен Семеныча на постели, а наши жены не смели протестовать— такова была сила диплома!

* * *

Прошло пять долгих месяцев, и наконец настало 15 сентября — день открытия сезона охоты с гончими. Как ждали мы этого дня! Наши собаки были в идеальном порядке, а между тем, обстоятельства повернулись для меня так, что в этот день я не мог пойти на охоту: дела не позволили мне отлучиться из города. Как я завидывал Семен Семенычу! Он еще до рассвета ушел в лес, взяв с собою и своих и моих собак.

Итак, покуда Семен Семеныч охотился, я все утро просидел в городе, занимаясь делами. По этому случаю мое настроение было самое отвратительное, и я никак не мог сосредоточиться. День был изумительно хорош, и это еще более раздражало меня.

В два часа дня я покончил с делами. Итти теперь на охоту было слишком поздно, да и не с кем. Я вышел на улицу и пошел на базар, все время думая о том, что делает в данную мин} ту мой счастливый приятель.

«Собаки, конечно, гоняют, — размышлял я. — Амляшка, разумеется, впереди… Семен Семеныч сейчас, должно быть, бежит к овражку перехватывать зайца…»

Воображение отчетливо рисовало мне, как из самой чащи леса выскакивает серенький зайчишка.

Подходя к базарной площади, я окончательно размечтался… Вдруг я остановился, как вкопанный, не веря своим глазам по Пролетарской улице прямо ко мне в ноги опрометью катит здоровенный русак!..

«Я сошел с ума!..» — мелькнула ужасная мысль.

Я заорал не своим голосом и увидел, как напуганный заяц круто повернул и понесся обратно в ряды. Весь день я представлял себе разные охотничьи сценки и теперь дошел до того, что мне в самом центре города стали мерещиться зайцы… Нет, положительно я сходил с ума: теперь я видел, что мимо меня несется Амляшка, а за нею — все наши гончие. Они выли от азарта и в неудержимом, всесокрушающем порыве сшибали с ног прохожих.

Что поднялось на базаре! Нет, это уже была действительность, а не воображение. Обезумевшая от страха лошадь пронеслась мимо меня, таща за собой пустую телегу. В рядах раздались отчаянные вопли торговок. Они разом заголосили, как на пожаре. Вой, крик, лай и визг — в момент на базаре все пошло кувырком, и народ бросился врассыпную.

Снова мелькнула серенькая фигурка быстроногого зайца. Он окончательно обалдел и понесся к улице Коммунаров.

За ним завернула вся стая с чернопегой Амляшкой во главе.

— Владим Сергев!., скорее… бегите за ружьем!..

Я оглянулся и увидел своего друга. Он выбежал из толпы торговок с ружьем в руке. Потный и задыхающийся, он походил на безумного. Торговки кричали ему что-то ужасное вслед и показывали кулаки.

— Семен Семеныч, в своем ли вы уме?..

— Владим Сергев, официально… совершенно официально… Амляшка…

— Ну, что же Амляшка?.. Да что случилось?..

— Дайте дух перевести… Амляшка на городских огородах подняла русака. Он выскочил на шоссе,　а тут Рыдало с Докукой повернули его прямо в город… Ну и парата же Амляха!.. от зайца не отстает — так на хвосту у него и сидит. Мне стрелять было невозможно. Бегите же скорее за ружьем и шпарьте перехватывать зайца на угол Пролетарской и улицы Коммунаров. Там аккурат подходящий лаз…

— Семен Семеныч, опомнитесь! Да ведь мы в городе… Ведь это же скандал… Трубите в рог, отзовите собак.

— Владим Сергев, теперь уж поздно собак отманивать: отманивай, не отманивай— и так и этак скандал получится, потому на базаре не осталось теперь ни единого цельного горшка. Собаки там все перекрошили, жутко смотреть! Слышите, как торговки голосят? Жарьте же на угол Пролетарской, под-стаивайте там, а я толконусь к городским баням — там тоже официальный заячий переход! Слышите, где гонят… Так и есть: заяц круголя задает!..

И с этими словами Семен Семеныч ринулся к городским баням.

Не знаю, что подумала моя жена, когда я ураганом влетел к себе на квартиру и, схватив ружье с патронташем, выбежал на улицу.

Угол Пролетарской и улицы Коммунаров действительно был подходящим лазом. Тонные зайцы имеют обыкновение кружить и возвращаться к тому месту, где они уже раз прошли. Я занял позицию недалеко от парикмахерской Улыбкина, прислушиваясь к несмолкаемому гону собак. Теперь и я забыл все на свете и всецело отдался охотничьей страсти, чувствуя себя точно в лесу.

Впрочем, оказалось, что охота с гончими в городе имеет свои особенности: ну, кто, например, мог бы предвидеть, что настигаемый собаками заяц будет искать спасения в самом уездном исполкоме! А между тем, случилось именно так.

Как нам после передавали, русак кинулся во двор исполкома и на глазах у исполкомской сторожихи тетки Лукерьи юркнул в небольшой сарайчик под дверь. Собаки с неистовым лаем окружили сарайчик, а толпа любопытных граждан окружила исполком. Наших собак тотчас же признали. В толпе нашлись люди, пострадавшие от них на базаре. Эти граждане стали требовать немедленной расправы с нами. Другие же граждане, наоборот, прославляли и нас и наших знаменитых псов. Занятия в исполкоме приостановились. Затрещал телефон, оповестивший милицию, что Боченкин с Хвощом гоняют в городе зайцев и творят безобразия. Была вызвана конная милиция.

Между тем сторожиха тетка Лукерья решила овладеть русаком. Энергичная женщина вооружилась кухонным ножом и храбро устремилась в сарайчик. Не успела она открыть дверь, как в сарай разом ввалилась вся стая. Серый русак не захотел помирать, он крикнул по-человечьи и выскочил через окно на улицу. За ним тотчас же припустились Амляшка, Рыдало и Докука со чадами. Они погнали взрячую, и тут снова много граждан было сшиблено с ног нашими лихими псами.

Всего этого я еще не знал, а только услышал, как охота внезапно завернула ко мне. Очевидно, весь город теперь узнал, что на улицах появился заяц. Любопытные бежали со всех сторон. Я видел, как из парикмахерской выскочил сам Улыбкин с фотографическим аппаратом в руках. За ним выбежали его клиенты, и среди них какой-то гражданин, одна щека которого была начисто выбрита, а другая — густо намылена. Обгоняя друг друга, они побежали к исполкому. Намыленный гражданин исступленно вопил:

— Эй, чортов парикмахер, вернись! Добрей щеку, дьявол кудрявый!

Впрочем, мне было не до парикмахера. Издалека навстречу мне показался русак. Широкими машистыми скачками катил он вдоль по улице Коммунаров, прижав уши к спине. За ним из-за угла показалась окончательно разазартившаяся Амляшка. Я взвел курок и приготовился. В это время позади меня послышался топот многочисленных копыт, и я едва не был задавлен гнедой лошадью — отряд конной милиции выезжал к исполкому. При виде несущихся милиционеров русак вскочил на панель. Это было как раз против кооперативной столовой. И надо же было так случиться, что в это самое мгновение дверь столовой открылась и оттуда вышел сам народный судья! Русак моментально юркнул в открытую дверь и скрылся в столовой.

Первой бросилась в столовую Амляшка. За нею и в окна и в дверь вскочили Рыдало, Докука и Докукины дети. Столовая вмиг превратилась в форменный ад. Столы, табуретки, посетители, сам заведующий — все было опрокинуто на пол. Звон посуды, лай собак, вопли посетителей, предсмертный крик зайца — Амляшка поймала его! Все пять гончих разом вцепились в него зубами. Он был разорван на пять частей.

Народ бежал со всех сторон. Милиция спешилась. Неожиданно рядом со мной откуда-то вынырнула фигура Семен Семеныча. Он был до крайности взволнован. Тщетно прождав зайца у городских бань, он решил присоединиться ко мне на более верный лаз. Мы подошли с ним к столовой в тот момент, когда из нее гордо вышла чернопегая в румянах торжествующая Амляшка. Она облизывалась.

— Амляшка! — в один голос крикнули мы с Семен Семенычем.

Народ заметил нас…

Тут произошло то самое, о чем граждане нашего города и до сих пор любят рассказывать. Что же касается нас с Семен Семенычем, то мы, не то что рассказывать, а и вспоминать-то про это не любим.

Впрочем, если вам уже непременно хочется узнать чем все это кончилось, то спросите об этом у нашего народного судьи: ведь он был свидетелем… Или нет… не спрашивайте его, а лучше прочтите нашу газету «Красный Голос» от 16 сентября. Тираж этого номера был увеличен вдвое против обыкновенного.

* * *

Стояла глубокая осень. Первый снежок чуть посыпал грязную землю. Мы. конечно, охотились. С нашими гончими получилась какая-то ерунда: они одновременно подняли лисицу и зайца. Амляшка пошла по лисьему следу, а прочие псы увязались за зайцем.

Лисичку стукнуть интереснее, чем зайца, и мы с Семен Семенычем, разумеется, принялись подстаивать лису, покинув прочих собак. Охота завела нас чорт знает куда — к самому Щадилову пруду. Мы заняли позиции, укрывшись в пожелтевших камышах, и внимательно вглядывались в густую заросль ивняка впереди нас. Оттуда раздавался страстный голос Амляшки. О, как бесподобно гнала она в этот день!

Вдруг чуть слышно хрустнул тонкий лед на пруду. Я оглянулся и вздрогнул: позади нас появилась лиса. Она обманула нас. Осторожно сошла она на замерзший пруд. Она, видимо, чуяла, что лед еще не окреп, и ступала по нему с крайней осторожностью. От меня до лисы было далеко. Семен Семеныч со своего места мог бы стрелять, но он не оглядывался и не видел лисы. Я старался гипнотизировать его, чтобы он обернулся, но гипноз мой не действовал, а между тем лиса удалялась от Семен Семеныча.

«Эх, была — не была! — подумал я. — Авось, мое ружьишко достанет».

Я прицелился и выпалил по лисе. Дробь не сделала ей вреда, но выстрел шибко напугал ее. Она подпрыгнула, мотнула хвостом и, забыв со страху про всякую осторожность, что было духу припустилась по льду, вытянувшись в огненную ленточку.

Не выдержал тонкий лед отчаянных скачков лисицы. Он с треском сломался под ней на самой середине пруда, и лиса провалилась в воду. Она барахталась, пыталась выбраться на лед, но ее передние лапы неизменно обламывали край лишь только она на него упиралась. Хотя лиса и была вне выстрела, но песенка ее теперь была спета. От нас она никуда не могла уйти. Семен Семеныч побежал по правому берегу, а я — по левому. Лиса видела нас и не знала, куда ей выбираться. Это было редкое и интересное зрелище. Мы с Семен Семенычем весело перекликались.

— Владим Сергев! Забегайте к лозинам! Пужайте лису на меня!

— Смотрите, Семен Семеныч, не промахнитесь!

— Не сумлевайтесь, Владим Сергев! Не смажем! Это уж официально!

В это время появилась Амляшка. Она сразу увидала лису. Громко взвыла чернопегая в румянах и сразмаху вскочила на лед всеми четырьмя лапами. Два-три прыжка, и лед с треском обломился под нею. Невзирая ни на что, смелая собака устремилась к лисе, ломая грудью лед. Лиса окончательно обалдела. Она бешено закружилась в воде.

Амляшка быстро приближалась к ней, и через минуту в студеной воде завязалась отчаянная, смертельная борьба. Собака и зверь вцепились друг другу в морду. Вокруг них поднялся фонтан ледяных брызг. Какая это была захватывающая и волнующая картина! Амляха пыталась схватить своего врага за горло, но при этом вода всякий раз попадала ей в раскрытую пасть, и собака захлебывалась. Тогда острые зубы лисицы вонзались в Амляшкино ухо или губы. Амляшка старалась подмять под себя лисицу и утопить ее, но лиса была чертовски проворна и изворотлива. Она мужественно защищалась.

Так длилось с полчаса… Полчаса в студеной воде среди плавающих льдин— какое это должно было быть страдание! Наконец оба противника исчезли под водой. Судя по бурлившей воде, они и там продолжали борьбу. Это была жуткая минута. Казалось, обе погибли. Но вот из воды показалась голова Амляшки. Она победила! Возле нее всплыло рыжее тело матерой лисы.

Какие чувства переполняли нас!..

Несравненная Амляшка! Ни одна собака еще не заставляла своих хозяев переживать столько ярких, незабываемых моментов!

— Ура-а! — закричал Семен Семеныч. — Амляха! Амляшечка! Амлянчик!

Собака повернула к берегу. Видно было, что и она выбилась из сил. Ломая лед передними лапами, она то-и-дело с головой проваливалась в ьоду. Она устало и тяжело дышала. Хрип вырывался из ее окровавленной пасти. Все чаше и чаще ныряла она. Все медленнее становились ее движения. Она плыла ко мне. Семен Семеныч перебежал на мой берег. Нам хотелось броситься в пруд и помочь собаке. Но вот она сделала страшное усилие и достигла берега. Мы наклонились к воде и вытащили Амляшку на сушу.

Что за истерзанный вид был у нее. Ее уши были изорваны, губы в крови. С хрипом повалилась собака на землю. Все тело ее дрожало и дергалось. Мы склонились над ней. Она посмотрела мне в глаза странным, потухающим взглядом и оглянулась на Семен Семеныча. Вдруг ее пестрое тело скорчилось в страшной судороге, и она неподвижно застыла… Не выдержало собачье сердце— Амляшка была мертва!..

Мы с Семен Семенычем были как громом поражены.

— Кончилась чернопегая… знать, отгонялась!.. Владим Сергее… Как же так!.. Что теперь с нами будет? Что нам теперь делать?

Слезы подступали нам к горлу… Амляшка!.. бесценная, дорогая Амляшка!..

— Что делать? Только одно остается: давайте схороним ее. Не оставлять же ее на съедение лисам? Попросим лопату вон в той избушке возле плотины.

Молча закопали мы нашу собаку в черной, еще не промерзшей земле и накидали сверху аккуратненький холмик. Семен Семеныч встал над могилой и, взяв ружье, взвел курки.

— Что вы хотите делать?

— Салют! Уж ежели хоронить, так хоронить по совести!

Семен Семеныч дважды выпалил в воздух. Его примеру последовал и я. Потом Семен Семеныч снял с себя серебряный рог, выигранный Амляшкой на губернской выставке, и протяжно в него затрубил.

На наши выстрелы и на звук рога откуда ни возьмись прибежали Рыдало, Докука и Докукины дети. По всей вероятности, они поймали своего зайца и теперь отыскали нас. Они были измучены и тотчас же сели у наших ног вокруг могилы Амляхи. Семен Семеныч все еще трубил. Вдруг все четыре собаки задрали головы кверху. Протяжный надрывающий вой собак далеко прокатился над запорошенной землей. И выли же они! Казалось, они поняли все.

Эх, твари! Не видать вам больше Амляшки… Не видать вам вашей подруги…

— Владим Сергев, хорошо бы на могиле какой-нибудь официальный знак оставить. К примеру сказать, кол с дощечкой, а на дощечке надпись сделать. Пусть охотники, которые тут будут охотиться, прочтут и прочувствуют какая у нас с вами чернопегая в румянах была.

Я достал карандаш и принялся сочинять надгробную надпись. У меня получилось что-то очень длинное и торжественное — точь-в-точь как пишут на могильных памятниках. Я прочел свое сочинение вслух. Семен Семеныч тихо покачал головой:

— Нет, Владим Сергев, нехорошо: тут нет души… мало чувства. Дайте-ка я попробую.

Он взял у меня карандаш и, сопя носом, долго что-то писал и перечеркивал. Наконец он прочел следующее:

Чернопегая в румянах

На Щадиловом пруду

Задушила официально

Матерущую лису.

От усердия скончалась

После лисьего конца.

Погребенье состоялось

Тут же третьего числа

1926 года, ноября месяца.

Покойся, храбрая сука,

Под тенью камышей!

Другим будет наука,

Как ты гнала лисей.

Гнала она парато,

Но была малость горбата,

Голос у нее был итальянский,

А померла она на Казанскую

(по старому стилю).

С почтением С. Боченкин и В. Хвощ.

Это стихотворение, написанное от полноты чувств рукой моего друга, и по сие время красуется над скромной могилкой незабвенной чернопегой Амдяшки. Все наши охотники знают его наизусть.

• • •

ЧЕРЕПАШЬИ ИСТОРИИ

Охота на черепах на Амазонке

Рассказ З. Заневицкого

Уже четыре дня, как нам не попадалось ни одного жилья по берегам Амазонки. Последнюю горсть муки маниоки мы съели накануне. За отсутствием табака курили сухую траву, завернутую в листья маиса. Солнце палило немилосердно— ведь мы находились на самом экваторе.

Ежедневно около полудня разражался тропический ливень; потом сразу прекращался, и весь лес клубился паром под знойным дыханием солнца. Природа устроила тут грандиознейшую в мире «римскую баню».

Ветра почти не чувствовалось, парус нашей лодки беспомощно свисал. Приходилось на веслах преодолевать быстрое течение. Пять недель шли мы на парусной лодке, но проделали лишь расстояние, которое пароход проходит в два-три дня. Единственный мой спутник Элек потерял охоту к борьбе с рекой и уговаривал меня вернуться. Я отлично сознавал весь трагизм нашего положения, однако старался заглушить в себе голод и усталость; пробовал быть веселым и отгонял назойливо возвращавшуюся мысль о бегстве вниз по течению…

Внезапно на берегу одного из многочисленных островков зазолотилась сквозь зеленую стену деревьев крыша индейской хижины. Мы спасены! Я, не задумываясь, направил лодку к берегу. Причалил.

Мои капитанские обязанности были выполнены. Я привел лодку к жилью. Начальство над нашей экспедицией принял Элек. Ему не раз удавалось выводить нас из самых критических положений, благодаря своей дальновидности и находчивости.

Хозяин хижины, высокий худой индеец, поджидал нас на берегу и, казалось, побаивался незнакомых «авантурейрос». Похоже было, что он не захочет пустить нас в хижину. В руке он держал дротик — грозное оружие с отравленным острием.

Элек небрежно поднялся с сиденья и представил нас как двух «медикос американос» (американских докторов). Индейцы и не подозревают, что живут в Америке, и представляют себе Америку очень далекой страной.

— У нас имеются лекарства против всевозможных болезней. Заговариваем зубы. Меняем испорченную кровь. Заклеиваем раны, — ораторствовал Элек.

Мы отлично знали, что окультуренные индейцы Амазонки уже рождаются больными, и что их жизнь — непрерывная борьба на два фронта: с природой и с болезнями. Поэтому мы были уверены, что найдем в хижине больных туземцев. Мы не ошиблись в расчетах. Хозяин хижины, несколько успокоившись, разрешил нам выйти на берег, не выказывая, однако, особого радушия.

Мы направились к хижине. Крыша из пальмовых листьев свисала чуть не до земли. Ее поддерживали четыре столба, служивших одновременно для подвешивания гамаков, плетенных из волокон пальмы карнаубы. Стен совсем не было. Вот и все индейское жилье.

Мы направились к хижине…

Мы подарили хозяину пряжку для пояса, жене его — красный платок, после чего они сразу прониклись к нам большим доверием.

В гамаке, под грязным «москитейро» лежала старая бабка; голые ребятишки разлеглись по углам. Это не веселые городские дети, а малолетние дряхлые старички. Ночь они проводят, воюя с москитами, день — голодая и жарясь на солнце. Ужасные гноящиеся раны на ногах и непрестанно трясущая их лихорадка изводят малышей.

Двенадцатилетняя Осмарина, завидев гостей, убежала в лес и вернулась лишь немного спустя, прикрывая наготу тряпкой. Это значит, что в ее детскую душу просочилось уже несколько капель цивилизации. Я подарил ей жестяную ложку, она запрыгала от радости и захлопала в ладоши.

У хозяина хижины, как подобает стремящемуся к прогрессу «кабокло» (лесной житель), имелись уже: коробок спичек, несколько металлических крючков, два небольших ножа и большой, с широким лезвием нож-тесак.

В тот момент, когда мы появились, он собирался на охоту за черепахами. Его понуждал к этому голод ребят, жена же чуть не силой выталкивала его из хижины к небольшой лодке. Увидев нас, хозяин хотел было воспользоваться предлогом и не отправляться на ловлю, но мне захотелось принять участие в ней, и я тоже стал его поторапливать.

Я наскоро выпит отвара из коры коричного дерева, проглотил несколько кусков сушеной рыбы «пирарука» и был готов к отплытию. Откуда взялось в моем утомленном организме столько энергии, не знаю сам и никогда не пытался дать ответ на этот вопрос. Элек остался в хижине, мы же с Назирдо (имя хозяина) пошли к реке.

В небольшую, выступающую всего на несколько сантиметров из воды лодку мы уложили гарпун, лук с тремя стрелами и тяжелый деревянный молот. Я взял в руки длинные, метра в два каждая, стрелы и с любопытством стал их рассматривать.

Металлический наконечник стрелы (какая драгоценность на Амазонке!) крепко насажен на древко. К концу стрелы привязана бечева. Подстреленное такой стрелой животное легко становится добычей преследующих его охотников, так как скоро ослабевает от потери крови.

Я занял место на корме, индеец — на носу, мы взмахнули веслами и двинулись против течения. Раз, два!.. Раз, два!.. Здорово мчится лодка! Каждый взмах круглолопастных весел далеко уносил нас вперед. Время от времени я давал веслом направление лодке. Лицо мое обливалось потом. Спутник мой при каждом взмахе весел испускал, по привычке индейцев, глубокий вздох:

— Гух!.. гух!..

Мы подходили к берегу, борясь с бешеным течением. Редкий пальмовый лес подступал к реке; у подножия величественных пальм простирались влажные заросли тростника — приют рыб, черепах, крокодилов и москитов.

Вскоре мы очутились в тихой заводи, среди высоких зарослей речной травы. Назирдо неподвижно сидел на носу, держа лук на коленях.

Поминутно с пронзительным свистом вспархивали стаи белых «гарс», плавно развертывая в воздухе серебристые перья хвоста. На пальмах зеленые, с красными головками попугаи ссорились между собой, как воробьи. Душный, пропитанный влагой аромат струился над травами. Огромная рыба-вол, достигающая нескольких метров длины, металась у берега, разбрызгивая кругом воду; отвратительная птица «соко» плескала крыльями по воде и протяжно хохотала, предупреждая все живое о приближающейся опасности. Целые тучи сверкающих бирюзою бабочек взлетали над рекой, словно сорванные с деревьев листья. Когда они снова спускались на воду, то были подобны тончайшим осколкам неба.

Вдруг Назирдо уставился на небольшой круг на воде, опустил на воду привязанное к борту весло и схватился за лук. Гибкий, как змея, он вытянулся во весь рост и смерил глазами расстояние от лодки до центра расходящихся на воде кругов. Было метров сорок. Затем он поднял руки вверх и посмотрел на небо, словно метил в солнце. Лук, прямой как пальма, согнулся дугой в могучих руках индейца. Зазвенела натянутая тетива. Охотник прошептал какое-то индейское заклинание. Стрела полетела. В воде что-то булькнуло…

— Аноптадо![21]) За весла! — повелительно крикнул индеец, пристально глядя на что-то, чего я не мог различить.

— Маис рапидо![22]) У-га!..

Весла загоняли воду под монтарию, которая дыбилась, как конь, над рекой. Мне некогда было рассматривать стрелу, которая, казалось, уплывала вместе с течением. Скорость ее, однако, уменьшалась, мы же не замедляли хода.

Улучив момент, Назирдо схватил весло. Он держал в руках конец бечевы от стрелы, торчавшей из воды.

Вдруг вода забурлила, и передо мной всплыл среди пенящихся волн блестящий щит черепахи. Назирдо натянул бечеву. Черепаха, взбешенная острою болью, кинулась прямо на лодку. Лодка взметнулась носом кверху, я потерял равновесие и вместе с веслом упал в воду.

Что-то твердое ударило меня в ногу. Я почувствовал тупую боль. Инстинктивно схватился я за борт, накренив лодку, но Назирдо так сильно хватил меня веслом, что я тотчас же выпустил из рук единственный «якорь спасения».

Я плыл за лодкой, которая быстро удалялась, увлекаемая черепахой. Я почувствовал, что силы меня покидают. В ответ на мой пронзительный крик о помощи индеец бросил мне длинную веревку из крепких пальмовых волокон. Я судорожно ухватился за нее и подтянулся к корме.

Я подтянулся к корме лодки, влекомой черепахой…

— Осторожно… чтобы не перевернулась, — сказал Назирдо, спокойно вычерпывая из лодки воду при помощи скорлупы лесного ореха. Из левой руки он не выпускал бечевы.

Я уцепился обеими руками за скользкий борт, но, высунувшись наполовину из воды, почувствовал тяжесть своего тела. Штаны, перевязанные в щиколотках, набухли от воды. В глазах у меня мелькали красные пятна, может быть, от кровавой полосы, которую черепаха оставляла на воде. Мне очень хотелось выпустить из рук лодку и отдохнуть в пучине Амазонки. Воспоминание о матери и далеком доме на мгновение вывело меня из полуобморочного состояния.

В этот момент лодка проходила как раз мимо вырванного с корнем дерева, плывшего вниз по течению. Сучья его задержали нас на несколько мгновений, цепляясь за борт. Я сделал последнее усилие и, опершись одной ногой на выступающие из воды корни, закинул другую в лодку и тяжело рухнул на дно.

— Повезло тебе! — буркнул сквозь зубы Назирдо, словно недовольный моим спасением.

На меня напала странная сонливость, но одного глотка водки из сахарного тростника было достаточно, чтобы привести меня в чувство. Мучила боль в ноге. От удара щита черепахи у меня лопнула кожа повыше щиколотки, и из ранки сочилась кровь.

Черепаха ослабела и спокойно двигалась рядом с лодкой, словно собака на привязи. Одного удара деревянным молотом по выставленной из воды миниатюрной головке черепахи было достаточно, чтобы оглушить нашу добычу.

С трудом втянули мы черепаху в лодку и вытащили острие, засевшее в коже у самой шеи. Мы бросили животное на дно животом вверх и двинулись к берегу, гребя одним веслом (второе весло уплыло во время моего падения).

Больше часа мы мучились, стараясь преодолеть течение, индеец— веслом, я — доской от сиденья, как вдруг Назирдо посмотрел вверх и вздрогнул. Указав на радужный кружок, светлевший на ясном небе, он сказал:

— Это глаз быка выследил нас и смотрит на нашу охоту.

Вскоре радужный кружок, предвещавший грозу, исчез в туманной дымке, заволакивавшей небо.

Огромные «боты», — неуклюжие рыбы, чтимые индейцами, — колыхались на волнах у самой лодки.

— Священные рыбы предостерегают нас перед бурей, — пояснил мне мой спутник и прибавил: — У них красивые лица, как у людей, и ночью они выманивают женщин из вигвамов, но не причиняют зла человеку, потому что ему помогают добрые духи воды — тукаши.

Небо на горизонте потемнело. Солнце продолжало нестерпимо палить. Издали доносился глухой шум.

— Что это? — спросил я.

— Бежим поскорее!.. Это Амазонка хочет отобрать у нас черепаху! — сказал Назирдо, волнуясь.

Блестящая серебристая полоса на воде приближалась с запада. Это ливень грозной поступью шел нам навстречу. Началась бешеная гонка. Если бы нас застиг на реке тропический ливень, мы вынуждены были бы броситься в воду из залитой лодки и искать спасения вплавь. Уже была видна хижина на берегу. Деревья согнулись под ветром. Испуганные бабочки садились нам на плечи.

Я ничего не видел впереди кроме хижины. поглощенный желанием добраться до берега. На берегу нас ждали с тревогой и криками старались придать нам бодрости. Я смотрел на детскую фигурку Осмарины и напрягал мускулы рук, изо всех сил работая доской. Еще несколько бешеных ударов весел — и мы спасены…

Листья пальм зашуршали под ударами крупных капель дождя. Еще через минуту тропическая гроза бушевала над Амазонкой. По волнам плыли вырванные с корнем деревья, целые лужайки травы, оторванные волнами от берега. Треск и грохот наполнили лес.

В хижине голодные дети окружили мать, потрошившую черепаху. Дождь протекал сквозь крышу и лился ручьями на земляной пол. Сидя в гамаке рядом с Элеком, я думал о предстоящих нам еще долгих неделях путешествия.

Черепахи на Цейлоне

Рассказ Джона Гагенбека

Черепахи очень часто попадаются на острове Цейлоне. Повсюду в изобилующих там пресноводных бассейнах можно видеть черные тела этих животных.

Часто выставляют они из воды шею с птицеподобной головой и водят кругом любопытными глазами. Они чувствуют себя довольно уверенно и не испытывают особенного страха перед человеком. Небольшие сухопутные и пресноводные черепахи, особенно те, что живут в прудах и реках у храмов Канди, Анурадгапура и других, считаются у индусов священными и не преследуются, а, наоборот, получают пищу от многочисленных пилигримов.

В море вокруг Цейлона водятся крупные черепахи, которые по ночам выходят на сушу, чтобы зарывать сбои яйца в песок, при чем нередко становятся добычей пользующегося этим случаем человека.

Из морских черепах особенно выделяется СЕсей величиной кожистая черепаха (Dermochelys coriacea); она не имеет рогового панцыря и покрыта лишь крепкой кожистой оболочкой. Голова и ноги у нее не так хорошо защищены, как у шитоносных черепах, которые в момент опасности прячут свои ласты и голову под панцырь.

Кожистая черепаха достигает двух метров в длину и 500–600 кило весом. Очень проворное в воде, неуклюжее и медлительное на суше, животное это обладает необычайной силой.

В этом однажды на опыте убедился мой приятель моряк. Он выехал на небольшой лодке в море, чтобы половить рыбу, и успел уже раза два закинуть не без успеха удочку с очень прочной леской и крепким крючком, как вдруг резкое движение лески дало понять, что клюнула какая-то крупная рыба. Но, как вскоре обнаружилось, это была не рыба, а огромная кожистая черепаха. Крючок крепко зацепил ее под левый ласт, и животное никак не могло от него освободиться. Началась безумная погоня, в которой мой приятель играл весьма пассивную роль. О том, чтобы втащить колосса в лодку, нечего было и думать.

Черепаха обратилась в бегство. Добрую четверть часа она тащила за собой лодку так, что та отошла довольно далеко от берега. Моряк мог бы, конечно, положить предел этой гонке, перерезав леску, но он надеялся притащить черепаху домой, как редкий трофей. И ему это удалось. Черепаха в конце концов выбилась из сил. Когда моряк закинул веревку с петлей в воду, животное, делая отчаянные усилия освободиться от крючка, запуталось в петле. Счастливый рыболов получил возможность, хотя и с большим трудом, притащить черепаху на буксире к берегу.

В хозяйственном отношении наибольшее значение имеет съедобная «суповая» черепаха (Chelonio esculents), достигающая почти таких же размеров и веса, как и кожистая черепаха, и живущая вблизи берегов и в устьях рек. Мясо ее отличается прекрасным вкусом, особенно мясо ластов. Черепаховое жаркое или черепаховый суп считаются в Индии изысканным блюдом.

В индийских водах водится и другой вид крупной щитоносной черепахи. Это «каретта», или «бисса» (Chelonio imbricata), также достигающая около метра длины. Ее спинной панцырь состоит из налегающих одна на другую, наподобие черепицы, роговых пластинок, которые вместе с грудным щитом доставляют ценный материал для черепаховых изделий. Она тоже выходит класть яйца на берег. Говорят, черепахи этого вида многократно возвращаются к месту своего рождения. Мясо каретты несъедобно, яйца же охотно употребляются туземцами в пищу.

Как известно, черепахи отличаются необычайным долголетием; это, пожалуй, самое долголетнее животное на земном шаре. По свидетельству некоторых натуралистов, они доживают до трехсот лет.

Мне вспоминается одно забавное приключение. Однажды у меня, в моей вилле в Коломбо, гостил приятель капитан Б., корабль которого стоял в гавани. Мы поужинали довольно недурно, выпили, пожалуй, немного больше обычного, и добрейший мой капитан был чуть-чуть, как говорится, навеселе. Когда мы после ужина уселись на веранде в удобные кресла и закурили, капитану вдруг пришла в голову идея прогуляться при лунном свете. Я ничего не имел против небольшой прогулки в экипаже и крикнул ожидавшему приказаний бою:

— Запряги пони в экипаж!

Через несколько минут экипаж стоял у подъезда. Очевидно, моему пони тоже хотелось прогуляться. Едва успели мы вскочить в экипаж, как пони помчался галопом по двору. Мне пришлось смотреть в оба, чтобы экипаж без повреждений проехал через узкие ворота.

Ярко освещенная улица, упиравшаяся прямо в набережную, вскоре осталась позади. Мы ехали вдоль самого моря. Чудная была прогулка! Равномерно вздыхая, набегали волны на пологий берег, легкий бриз колебал макушки кокосовых пальм и обдувал наши разгоряченные головы.

Вдруг капитан воскликнул:

— Посмотрите, вон там ползет на берег огромная черепаха, наверное, чтобы класть яйца!.. Давайте заберем их себе!

Я сначала не понял, хочет ли он взять только яйца или забрать с собой и черепаху. Однако я тотчас же остановил экипаж, так как желание моего гостя было для меня законом. Мы выскочили из экипажа и побежали вниз к морю, чтобы отрезать черепахе отступление. Это был прекрасный экземпляр каретты, больше метра в длину и около трех четвертей метра в ширину. Капитан в своем приподнятом настроении не мог отказать себе в удовольствии сесть верхом на черепаху, и сильное животное протащило его на протяжении нескольких метров, пока он не потерял равновесия и не скатился на песок, забавно растопырив руки и ноги.

Мы задались целью положить черепаху на спину. Хотя мы оба не могли пожаловаться на недостаток силы, однако это оказалось для нас нелегкой работой, тем более, что приходилось остерегаться, чтобы бешено барахтавшееся животное не задело нас по лицу ластом. В конце концов мы справились с этой задачей. Большие черепахи, если их положить на спину, не могут собственными силами перевернуться на брюхо, и жертва нашей забавы беспомощно лежала перед нами на песке. Мы направились к песчаной куче, чтобы выбрать оттуда только что положенные яйца.

Мы задались целью положить черепаху на спину…

— Вам придется подставить свой шлем, капитан, — сказал я и принялся одно за другим укладывать яйца в пробковый шлем. Насчитал целых сто штук. Больше шлем не вмещал, хотя приблизительно столько же еще оставалось зарытых в песке. Яйца были величиной с волошский орех и покрыты белой кожистой оболочкой.

Тем временем, привлеченные нашей шумной забавой, вокруг нас собрались несколько туземцев. Они принялись нам помогать и торжественно потащили черепаху на набережную. Так как в своем легком, рассчитанном на силы пони экипаже я не мог отвезти черепаху домой, то мы отправили кучера нанять туземную телегу, запряженную быками. Ему не удалось, однако, найти ломовика, который согласился бы поехать в такой поздний час. Чтобы не вернуться с пустыми руками, он привел дженерикшу с небольшой тележкой, в каких они возят пассажиров и легкую кладь. Я готов был уже махнуть рукой на наше предприятие. Однако дельный дженерикша за приличное вознаграждение способен сделать даже невозможное, и мы благополучно водрузили черепаху на его тележку, хотя она и гнулась под тяжестью колосса. Провожаемый дружными ободрительными возгласами туземцев, рикша, пыхтя, направился со своим необычайным пассажиром к моей вилле.

Нам с капитаном хотелось после этого импровизированного охотничьего приключения еще немного прогуляться. Мы прошли некоторое расстояние пешком, затем снова сели в экипаж, чтобы окружным путем доехать до дому. Проезжая мимо полицейской будки, находившейся неподалеку от моей виллы, мы увидели нашего рикшу. Заломив руки, он причитал:

— Мистер! Мистер!..

На наш изумленный вопрос, где его тележка и черепаха, он указал на полицейскую будку:

— Вон там!

Я пошел туда и услышал от постового сержанта, что полиция задержала тележку с черепахой, во-первых, потому, что дженерикши имеют разрешение возить только двуногих пассажиров, во-вторых, его заподозрили в краже черепахи. Мне ничего не стоило освободить арестованную черепаху вместе с тележкой и дженерикшей, и мы все вместе отправились домой.

Полиция задержала тележку с черепахой…

Появление столь необычного гостя подняло на ноги всю прислугу. Черепаху поместили пока что в цементированный бассейн, в котором днем плескались утки. Привыкшей к морской воде черепахе пресная вода, повидимому, приходилась не очень-то по вкусу. Черепаха положила голову на край бассейна и вызвала сенсацию среди собак, которые никак не могли успокоиться, видя незнакомое им странное животное.

От всех этих хлопот нам стало жарко и захотелось пить.

— Содовой воды! — скомандовал я бою.

— Погодите, дружище! — вскричал капитан. — Знаете, что мы себе изготовим? — Пиво с черепашьими яйцами по-гамбургски! Пара-другая пивца ведь найдется, надеюсь, еще в погребе, а тут у меня в шапке яйца первый сорт!

Пиво с черепашьими яйцами по-гамбургски— почему бы и нет? Если закрыть глаза, черепашьи яйца на вкус почти не отличаются от куриных. Во всяком случае попробовать можно. Я приказал принести несколько бутылок пива, и мы стали приготовлять по всем правилам искусства пиво с черепашьими яйцами по-гамбургски. Нельзя сказать, чтобы нам не понравился этот редкостный напиток. Мы отдали ему дань почтения.

Это приключение с черепахой имело еще маленький эпилог. Капитан Б. просил меня оставить ему черепаху, как охотничий трофей, и я послал ее ему на судно. Несколько недель спустя я получил от него из Батавии открытку следующего содержания:

«Чорт бы побрал всех черепах! Эту гадость нельзя было взять в рот. А мы было с таким аппетитом приготовились отведать черепахового супа».

Мясо каретты действительно несъедобно. Но где же сказано, что все охотничьи трофеи надо непременно съедать? В виде утешения у милейшего капитана остался черепаший щит, из которого он может себе заказать сколько угодно гребешков и табакерок.

КАК ЭТО БЫЛО

Самый старый человек на свете

Очерк Анри Барбюса

Ему сто сорок лет, может быть, и больше. Я видел его на прошлой неделе. Это было в Латы, деревушке небольшой республики Абхазии, в самой глубине Кавказа, в шестидесяти километрах от Черного моря.

В Сухуме часто приходится слышать об этом замечательном старике. Впервые я узнал о его существовании от председателя Абхазского ЦИК’а Чамбы. Сто сорок лет! Исключительный, мировой рекорд! Если столетние старики редки, то особенно редки такие, которые достигают ста десяти лет; этот возраст удалось установить лишь в некоторых местностях Болгарии и Кавказа. За единственным исключением Томаса Парра — английского крестьянина, жившего, кажется, в XVI веке, — в памяти людской не сохранилось ни одного случая, когда человек прожил бы на свете более ста двадцати лет: это, повидимому, предел человеческой жизни.

Однако некоторые кавказские народности изобилуют столетними стариками. В Абхазии вам часто указывают на мужчин и женщин девяноста, ста, ста пяти и больше лет, и нередко встречаешь седого сгорбленного старика, который говорит, указывая на другого старца:

— Это мой отец.

Вот почему абхазцев этот необычный возраст — сто сорок лет — не поражает так, как нас. Однако Николая Андреевича Шапковского они считают старейшим из всех старцев, и он неоспоримо занимает верхнюю ступень на лестнице человеческого долголетия.

Мне хотелось повидаться с ним, и я обратился с просьбой к правительству Абхазии оказать мне содействие в этом отношении, ибо добраться до него не так-то легко. Товарищ Гегелия, высокий старик с окладистой седой бородой (рядом с ним стоял его сын, девятилетний мальчик) сказал мне:

— Я вызвал бы его в Сухум, но весьма вероятно, что он не доехал бы живым. Дорога длинная и довольно опасная.

Дело в том, что расстояние в тридцать километров от Цебельды до Латы можно проехать только верхом. Мне и моим спутникам обещали предоставить лошадей, и сопровождать нас должны были три конных милиционера. Итак — едем.

На другой день мы выехали в Цебельду, где оставили автомобиль и пересели на горных лошадей. У них ласковый взгляд, они то-и-дело встряхивают длинной гривой и помахивают пышным хвостом. Впереди нас ехали два великолепных всадника, Джикирба и Пилия, начальник абхазской милиции и его помощник, оба высокие и здоровые, в длинных шинелях защитного цвета, в темнозеленых шапках, похожих на мягкие шлемы, с нашитой синей советской звездой, в шевровых кавказских сапогах, мягких, как перчатки. Позади — милиционер Белкания, мингрелец, черноволосый, черноглазый, чернобровый, в черном плаще, в белой фуражке с красным околышем, с винтовкой и нагайкой.

Вскоре в горных ущельях лошадиные подковы застучали по дороге, проложенной в скале. Временами не особенно приятно ехать гуськом над пропастью по этим тропинкам, очень узким, каменистым, совершенно гладким, где копыта скользят, и лошадь сохраняет равновесие только потому, что у нее четыре ноги. В одном месте высится отвесная стена, такая гладкая, что кажется, будто она высечена рукой человека на сотни метров вверх и вниз. Посреди нее тонкой лентой вьется на расстояние полутора километров узкий выступ шириною около двух метров.

Когда въезжаешь на тропинку, не обращаешь особого внимания на головокружительную пропасть, по самому краю которой пробираешься. В глубине пропасти шумит стремительный Кандор, которого не видно. Но когда минуешь это место и потом оглянешься, дух захватывает при мысли, что только что проехал по этому узкому карнизу. Постепенно дорога углубляется в лес. Она становится все более грязной и каменистой. К вечеру приезжаем в Латы.

Тут мы проведем ночь. К старику, который живет поблизости, мы пойдем только завтра утром: теперь слишком поздно. Вот мы во дворе, затем на длинной террасе деревянного дома, который с трудом можно рассмотреть в сумерках.

Жители Латы патриархальны и гостеприимны, как в старину. Обитатели этого дома собрались вокруг очага, разведенного на земляном полу в большой общей комнате; трубы нет, дым уходит вверх под крышу и закапчивает потолок. Никакой мебели, кроме шкапа и небольших скамеек. В этой общей комнате нашли приют и куры, и кошки, и козел, привязанный к стене. Стены сплетены, как корзина, и снаружи эта часть дома похожа на большой квадратный кузов.

Нас принимают в маленькой комнате с кирпичными оштукатуренными стенами; здесь есть печка; несколько поражает украшение на стене — старая лавочная вывеска на грузинском языке. Часть комнаты вплоть до потолка заполнена кучей матрацев и одеял, предназначенных для гостей.

В этом доме, принадлежащем зажиточному крестьянину, еще господствуют нравы и обычаи былого времени. Мы спрашиваем, как точное имя старика, но спрашиваем мы об этом у женщины, а женщинам не подобает произносить никакого мужского имени, кроме имени мужа, перед посторонними, и наша собеседница, хотя ей девяносто лет, ничего не отвечает нам.

Не получили мы ответа и тогда, когда спросили у молодой женщины, сколько у нее детей: невежливо со стороны мужчины задавать такой вопрос женщине.

Однако, благодаря нашей обходительности, нам удается узнать немало подробностей о сверхъестественном старике именно от нашей девяностолетней хозяйки. Она приходится ему племянницей. Она так худа, что похожа на тонкий рисунок изысканного художника; черты длинного морщинистого лица ее заострены, глаза блестят, движения живые и бодрые. Сначала она была в обычном крестьянском костюме, затем вышла и вернулась в праздничном наряде: с покрывалом на голове, в плюшевой накидке, далеко не такой старой, как она сама, в башмаках. Имя и фамилия ее: Арумсуда Щапковская. Она сообщила нам, что Николай Шапковский по происхождению поляк: отец его, Андрей, эмигрировал из Польши на Кавказ. Она уверяет, что ее дяде Николаю, который был уже очень стар, когда она сама была еще ребенком, теперь не сто сорок, а сто сорок шесть лет.

Ужин. Мы едим цыплят и нечто в роде сырого теста из кукурузной муки, куски которого скатывают пальцами, опускают в ореховое масло и так едят, — затем варенье на меду. Все женщины этого дома — от старух до маленьких девочек Зуни и Дэды — присутствуют при этом великом обряде насыщения, стоя позади нас, и заботливо подливают нам свежей воды.

На другой день утром лошади наши зашлепали по дороге, превратившейся в жидкую грязь, и мы подъехали к большому, поросшему травой двору, посреди которого стоял маленький деревянный домик. Несмотря на то, что шел мелкий дождь, на лужайке находилось несколько человек, и среди них старик с белой бородой, в войлочной шапочке, покрытой башлыком, не завязанным и висевшим, как капюшон; войлочная шапочка и башлык — традиционный головной убор абхазских и грузинских крестьян. Старик шел довольно бодро и опирался на палку. Это был он.

Конечно, мы не считаем, как это думали в старину, что глубокие старики заслуживают какого-то особого почета, и нет никакого основания придавать священный характер стойкому и крепкому организму, но все-таки нельзя не почувствовать волнения, когда оказываешься лицом к лицу с тем, кого можно считать самым старым человеком на свете.

Если сведения Арумсуды верны, то Николай Шапковский родился в 1782 году, при Екатерине И, за семь лет до Великой французской революции. Если бы он жил во Франции, он видел бы Людовика XVI и Марию-Антуанетту, Дантона и Робеспьера. Этот человек старше Ламартина, Бальзака, Байрона. Ему было двадцать лет при рождении Виктора Гюго и сорок шесть лет, когда родился Толстой. Этот чудом уцелевший старик был на четырнадцать лет старше Николая I. Ему было девятнадцать лет, когда взошел на престол Александр I и двадцать два года, когда Наполеон провозгласил себя императором. И если продолжать дальше эти волнующие воспоминания, то можно сказать, что в сущности отец его мог знать Петра I.

Он приветствовал нас поклоном, приложив руку к сердцу. Он представил нам свою жену, своих детей. Он пригласил нас подняться на маленькую террасу своего домика. Все мы поместились там. Вокруг него собралась всевозможная родня, и нас, гостей, было шестеро. Очень громким и твердым голосом он распорядился:

— Принесите стулья для моих гостей.

Началась беседа.

Картина не лишена была живописности.

Я сидел рядом с человеком, о котором по какой-то странной случайности забыла смерть. Против меня плотно уселся на стуле атлетически сложенный, туго затянутый в шинель начальник милиции Джикирба, с орлиным носом и голубыми глазами, и передавал старику мои вопросы по-абхазски. Николай Андреевич отвечал, Джикирба переводил на русский язык; товарищ Самуил Игнат, который любезно согласился сопровождать меня, переводил мне с русского на английский, а моя секретарша Аннет Видаль записывала. Каждый из присутствующих уснащал замечаниями и комментариями эту сложную беседу, которая велась очень отчетливо, несмотря на многочисленные передаточные инстанции.

В промежутки, необходимые для того, чтобы на каждый, предложенный мною по-английски, вопрос я мог получить ответ по-английски же, я внимательно оглядывал Николая Шапковского. Конечно, он очень стар на вид, но, глядя на него, не замечаешь тех признаков упадка, которые производят такое тяжелое впечатление при взгляде на глубоких стариков. У него нет того чудовищно сморщенного лица, красных, налитых кровью век, слюноточивого рта и высохшей кожи, которые характерны для большинства людей, переваливших за предел человеческого возраста. У него не так много морщин, очень ясный взгляд, очень живые движения.

Он не чувствует никакой старческой немощи, не носит очков, и у него сохранился даже один зуб. Он только слегка жалуется, что за последние годы становится туг на одно ухо. Но это едва чувствуется. Организм его — этому охотно веришь — необычайно закален. По его словам, он не знает, что значит болеть, и всего лет сорок назад был «крепок и вынослив, как горы», и таскал на спине тяжести, под которыми свалился бы двадцатипятилетний молодей. Еще недавно, когда ему было сто двадцать лет, он купался зимою в реке, на что не решался никто из молодежи в Латы. Он пил вино, много ел. Теперь он находит, что очень сдал в этом отношении. Однако ни вина, ни даже водки не избегает.

Понимает ли он, знает ли, что побил сенсационный мировой рекорд? — Повидимому, да. В самом деле, он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь был более стар, чем он в настоящее время, и ему пришлось видеть, как постепенно, один за другим умирали все окружающие его. Он так привык к смене годов, что ему кажется, будто ему около двухсот лет. Но он не придает чрезмерного значения этому превосходству своему над другими людьми. Я указываю ему на его единственного конкурента в далеком прошлом, на Томаса Парра, но тут же прибавляю, чтобы не оспаривать его первенства, что это случай почти легендарный, Он не знал об этом, и это его заинтересовало. Он говорит:

— Почему я дожил до такой старости, не знаю. Время проходит, а я остаюсь.

Он умолкает и тихо улыбается. Улыбка у него ясная и спокойная. Потом он смеется и жестами поясняет что-то.

Мы возвращаемся к основному вопросу, интересующему всех: чем, каким режимом объясняет он свое исключительное долголетие? — Местностью, конечно: горы плодят столетних стариков, подобно тому, как на горах растут высокие дубы. Никакого особенного режима он не придерживается. Ест он все, что приходится есть всем беззубым. Он повторяет, что в былое время ел много, а теперь ест умеренно.

Какое самое раннее воспоминание его? — Он помнит, как двенадцатилетним мальчиком был пастухом в горах и принимал участие в набеге на соседнюю деревню. Ненависть, родовая месть, нападения — в этом отношении былую Абхазию можно приравнять к Корсике и Сицилии. Это происходило, конечно, задолго до русского владычества. Он отчетливо помнит схватки, бой и последовавший затем увоз добычи живой и мертвой. В двенадцать лет Николай был уже высок и крепок, как мужчина, и делал все, что и взрослые.

Женат он был три раза. Первая жена покинула его, когда у них уже было несколько детей, и ушла с целой партией эмигрантов в Турцию. Вторая жена его умерла. У него было от нее трое детей — один сын и две дочери, которые умерли в глубокой старости и сами имели детей. Эти внуки Николая живут теперь в Абхазии, в Кадорском уезде, по ту сторону реки. У одного из них — сын сорока лет, который приходится правнуком моему собеседнику.

Третья жена его, Авина, находится тут же, среди нас. Ей восемьдесят один год, и у нее пять детей от него: четыре сына и одна дочь. Вот сын сорока двух лет и дочь двадцати шести.

Конечно, хотелось бы, чтобы человек, проживший почти полтора века, был свидетелем каких-нибудь чрезвычайных событий, современником которых он был, чтобы он видел кого-нибудь из замечательных людей, живших в одно время с ним. Я знавал столетнего старика, который мальчиком близко видел Наполеона и подробно рассказывал, какое впечатление произвел на него тот, когда шел навстречу ему по одной из аллей Мальмезона. В Советском Союзе я встречал стариков, которые рассказывали о потрясающих исторических событиях.

Однако Николай Шапковский, старейший из людей, не может вспомнить ни о чем подобном. Он драматичен сам по себе. Он никогда не покидал Абхазии; изредка бывал он в Карачае и не видел ни одного большого города, кроме Сухума. Он, конечно, не сохранился бы до таких лет, если бы блуждал по белу свету. И он помнит только местные события, например: карательные экспедиции в соседние деревни и возвращение домой с похищенными женщинами и скотом. Он помнит также, что видел, как турки строили казармы в окрестностях Латы. На другой день я осматривал их. Это длинное здание с толстыми, разрушенными, поросшими деревьями стенами имеет вид настоящих старинных развалин, и нет никакого сомнения, что разрушаться оно начало по меньшей мере сто лет назад.

Он рассказывает, что во времена его молодости около деревни Латы не было ни деревьев, ни лесов, и что ему приходилось три дня итти до Карачая, чтобы найти тень. Это верно, так это и было много лет назад. Теперь вся эта местность покрыта густым лесом, изобилующим высокими старыми деревьями.

Он припоминает время, когда все побережье вплоть до Хосты (около Сочи) и вся Сванетия были абхазскими; население тогда было очень густое. Это правда: границы Абхазии за последний исторический период сузились, и население, достигавшее двухсот тысяч человек, в настоящее время не превышает семидесяти тысяч.

Я спросил у него, говорит ли он по-русски. Он ответил:

— Нет. Раньше я говорил по-русски, а теперь забыл.

Игнату пришло в голову стать против него и задать ему вопрос по-русски, и он тотчас же ответил по-русски. Это обстоятельство поразило меня. Много воспоминаний можно было бы вызвать у него, если прожить некоторое время вместе с этим стариком и пытаться методически воскрешать то, что еще осталось в глубине его памяти.

Знает ли он, что в стране его установлен новый режим? Да, он знает это. На вопрос, какого он мнения об этом режиме, он ответил, что советское правительство ему нравится. Он обладает некоторым имуществом — у него есть домик, есть корова. Живет он на иждивении сына. Кроме того, он получает пенсию в пятнадцать рублей в месяц. Я позволил себе по возвращении попросить товарищей, возглавляющих Абхазскую республику, немного увеличить эту пенсию.

После долгой беседы мы обменялись горячими приветствиями — старик пытался поцеловать мою руку, а я обнял его с той предосторожностью, которой требовала его почтенная и драгоценная особа. Затем я вернулся в Сухум, где стал собирать точные сведения о действительном возрасте Николая Шапковского.

Никаких документов у старика нет. В его пенсионной книжке, которую я видел в отделе социального обеспечения, указан его возраст: сто сорок лет, но не упоминается ни о каком официальном документе. Против этого как будто сверхъестественного возраста говорят: крепкий и здоровый вид старика, возраст трех последних его детей и, наконец, противоречивые сведения, полученные на месте, относительно действительного числа прожитых им лет.

Однако на два первых возражения можно ответить ссылкой на исключительную жизнеспособность и силу старика. Что же касается противоречий людской молвы, вполне понятных, когда речь идет о таких цифрах, то надо сказать, что самые упорные скептики, самые отчаянные спорщики признавали, что старику из Латы не меньше ста двадцати лет.

Несомненно, это изумительно старый человек. Точные свидетельства других стариков, которые всегда знали его как человека очень пожилого, убедили меня в том, что общепринятая цифра в сто сорок лет близка к истине. Впрочем, есть способы проверить это. Я сам за недостатком времени не в состоянии был выяснить этот вопрос с бесспорной точностью методическими расспросами старика, его родных, близких, соседей, собиранием воспоминаний, изучением его потомства и родни и просмотром архивов и документов. И я обратился к Научному обществу Абхазии с просьбой произвести это исследование. Надеюсь, что оно предпримет эту работу, которая представляет интерес национальный, научный и даже социальный. И я уверен, что это научное учреждение установит точную дату начала самого долгого пути, который когда-либо приходилось совершать человеку на земле.

• • •

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

Редакция «Всемирного Следопыта» обращается с просьбой к своим читателям, активно интересующихся природой, присылать в отдел «Из великой книги природы» заметки и статейки из их собственных (проверенных) наблюдений над миром животных и растений и жизнью земной коры, сопровождая их при случае фотоснимками, зарисовками или чертежами. За интересными явлениями в этой области вам вовсе не нужно обращаться непременно к иностранным журналам. В СССР достаточно своих чудес природы. Напечатанные заметки и статейки наших читателей (желательно размером не свыше ста строк) оплачиваются по 10 коп. строка.

МОСКОВСКИЙ ЗООПАРК ЗИМОЙ

Кричат и суетятся вороны над прудом. Взлетают и кружатся, садятся на деревья, спускаются на снег…

30 градусов ниже нуля. Во мгле морозного тумана пушатся инеем ветви деревьев, тускло играют обмерзшие прутья железных решоток. Холодная тишина кругом, и только звонки трамвая да карканье ворон нарушают ее.

Уткам холодно. Они лежат на снегу, попрятав лапки под перья — голая кожа ног не выдерживает такого мороза, и утка, подсунув лапки под теплые перья крыльев, не сидит, а лежит на снегу, припав к нему грудью и брюшком.

Молча налетела ворона на замершую на снегу утку, сразмаху ударила ее клювом. В общий крик слились кряканье и карканье, пестрой стайкой перемешались на снегу утки и вороны… На снегу — свиязь. Чуть заметная струйка пара на миг поднялась над пробитой острым клювом головой. Еще мгновенье, и кровяной сгусток застыл в красную ледышку.

Ворона — с добычей.

Корм, рассыпанный кругом, не привлекает уток — к нему нужно итти по снегу, нужно переступать лапками, а мороз… о, он тотчас же обжигает жгучим прикосновением нежную кожу!.. И, высунув на миг лапку, утка поспешно прячет ее назад. Голод не так мучителен, как холод.

— Кра-а-а… Крааа… — Воронья стайка спускается на заснеженный лед. Им, этим бойким и хищным птицам, не так уж страшен мороз: их лапки покрыты грубой и толстой кожей, у них нет тонких и таких чувствительных к холоду перепонок меж пальцами.

— Кра-а-а… — Вороны накидываются на утиный корм. Они бойко шагают меж отупело застывших на снегу уток, толкаются среди них, чувствуют себя господами положения. Утки замерли, они только косятся на ворон. Холодно…

Крик, и новая утка забилась на снегу, сшибленная резким ударом в голову. Еще удар, еще, еще… Новый кровавый сгусток на снегу, новая красная ледышка, новая струйка крови из разбитого черепа и новая добыча для ворон — свежее мясо. Оно скоро остынет, но пока оно горячо!. «Кра! Кра!»— дерутся вороны над уткой. Каждой хочется завладеть куском дымящегося мяса, оттащить аппетитную добычу в сторонку. А пока они дерутся, мясо стынет и стынет…

Тонким ледком затягиваются проруби утиного пруда. Все реже и реже разбивают его утиные лапки, неутомимо разгребавшие воду всего несколько дней назад.

И все же тридцатиградусный мороз не так страшен для уток. Не страшен, если он не затянется надолго. Неделю утки могут пожить и впроголодь, могут просидеть-пролежать неподвижными кучками перьев на снегу. Но затянись мороз недели на две на три, и уткам— смерть. Нельзя неделями сидеть на снегу с поджатыми лапками, ничего не есть и расходовать в то же время множество энергии на поддержание тепла в быстро остывающем теле.

Звонко взламываются льдинки, искрясь взлетают на воздух. В проруби показывается черная голова — это тюлень высунулся из воды. Ему не страшен мороз, его родина там, где и пятидесятиградусные морозы не редкость, и зверь бодро ныряет под лед, плавает там, в полузеленой мгле, и время от времени высовывается из прорубей подышать и посмотреть: «а все ли, мол, в порядке там, наверху?»

Елозит по снегу, лежа на спине, белый медведь. В его бассейне вода давным-давно спущена, и полярному мишке приходится принимать снеговые ванны. Опрокинувшись на спину, раскинув ноги и неуклюже отталкиваясь задними лапами, медведь ползет на спине. У него странный вид в такие минуты — словно большой неуклюжий щенок резвится на сыпком снегу.

Белому медведю не холодно — теплая шуба покрывает его сильное тело, густая шерсть прикрыла подошвы. А у нашего бурого мишки нет волосяной подошвы, его лапы зябнут, и он нет-нет да и приподнимет то одну, то другую, потрет передние лапы о бока. Там, на воле, он крепко спал бы в теплой берлоге. Здесь, в Зоопарке, сна нет — ведь медведь сыт, — и он бегает по снегу, отряхивая лапы.

Равнодушно и, как всегда, чуть косясь прозрачными глазами, ходит по клетке огромный уссурийский тигр. И на его родине — в далеком Уссурийском краю, где виноград и пихта растут рядом, где летом с гуденьем прорезывают воздух чудовищно большие жуки-дровосеки и живыми самоцветами порхают бронзово зеленые бабочки-махаоны, где водятся огромные черепахи, где рысь охотится бок-о-бок с тигром и лось пасется вместе с пятнистым оленем, где тайга так причудливо перемешалась с субтропиками — и там бывают морозы. Клетка — не лес с его пушистым и теплым покровом снега, но тигр не сдается. Он только сторонится от решотки, малейшее прикосновение к которой жжет, как огнем, и бродит по клетке, сверкая полосатым телом, таким ярким в морозной мгле. На «острове зверей» тигров не видно — уже второй день они сидят во внутренних, более теплых помещениях «острова» — мороз прогнал их с открытой площадки. Зато барсы, соседи тигров, как ни в чем не бывало бегают по снегу — для них морозы не новость.

Пушистыми комками лежат чуть заметные на белом снегу песцы. Из белой кучки поблескивают хитрые черные глазки, черные носы воровато потягивают холодный воздух. Рыжими клубками свернулись лисицы. Подостлав под себя хвост, хвостом же окутав ноги и в него же уткнув зябнущий нос, лиса чутко дремлет. Остановитесь у лисьей вольеры, чуть шевельнитесь, чмокните губами — лиса мгновенно приоткроет глаз. Легкое движение рук — глаза раскрыты широко. Лиса заметила вас, заметила движение руки и ждет. Взмахнула рука, шлепнулся в снег кусочек льда — вперегонки бросаются к нему лисицы, сшибают друг друга, скалят зубы, торопливо роют снег. А потом— снова рыжие комки, снова чуть приоткрытые глаза…

Густыми клубками валит пар из ноздрей лося, окутывает его большую шегубую горбоносую голову. Облаком навис пар над стадом яков, с головы до пят, закутанных в длинную и густую черную шерсть. Тридцать московских градусов напоминают якам разреженный воздух высоких плоскогорий далекого Тибета и Южной Сибири.

Прыгают по снегу зайцы, присаживаются, быстро «стригут» ушами, снова прыгают. По давно протоптанной в снегу тропинке одна за другой хлопотливо бегут куропатки — спешат к кормушкам. Глубоко зарывшись в снег, спит тетерев, сквозь сон прислушиваясь — не крадется ли к нему зоопарковский враг — крыса. Зоопарк — неволя. Но и здесь враги не оставляют в покое пленников, только враги новые. У тетеревов они — крысы, у уток — кошки. Но в такой мороз крыса не рискует прогуливаться ночью по снегу, а кошки в Зоопарке и не увидишь. И утки ночью спокойны — их дневные мучительницы вороны крепко спят, рассевшись по деревьям тут же, над прудом.

В помещении аквариума зимы нет — здесь всегда тепло. Маленькие пестрые живородящие рыбки плавают в теплой воде, чуть пахнущей краской и масляным лаком, не зная что делается там, за окном. Они даже мечут крохотных живых рыбенышей, и странно глядеть на этих мальков, когда там, за обмерзшими стеклами окон трещат от мороза деревья.

В террариуме — почти зима. Холода совпали с ремонтом отопления. Потянуло холодком, и тотчас же чувствительные к холоду змеи замерли, забились по щелям, прильнули к электрическим грелкам, поставленным в террариумы. Самые нежные из них оказались даже одетыми— шубы и одеяла заменяют им недостаток тепла в помещении и в их так быстро остывающих чешуйчатых телах. В террариуме не зима еще, не мороз; но все же прохладно, а для змей эта прохлада то же, что двадцатиградусный мороз для итальянца.

Несколько шагов, скрип примерзшей двери и… песня соловья! Всего полметра тамбура отделяют зиму от весны. Эта граница — вход в птичник. Здесь тепло, здесь звонко голосят яркие ара, трещат зеленые попугайчики, резко каркают или таинственно шепчут хохлатые какаду. Здесь яркие птички тропиков сидят на ветках рядом с чижами и снегирями, здесь смешались в пестрой толпе жители джунглей и наших северных лесов. И здесь поет соловей — для него, пленника клетки, весна уже пришла.

Тихо и пустынно возле павильона орангов. Нет толпы перед зеркальными стеклами, не слышно криков и смеха детей — мороз разогнал всех. Сидит на суку, кутаясь в одеяло, «Густав», копошится возле него «Фриц». Молодой шимпанзе сует в их клетку руку, пытается поиграть с соседями. Он так подвижен и жив по сравнению с меланхоликами орангами, ему так хочется поиграть. Кричат и возятся в своих клетках обезьяны — у них тепло, им не нужно шубы и одеяла.

Самоцветными камнями играет на снегу оперение вышедшего на прогулку самца-фазана, пушистой бороздой ложится снег под его длинным и узким хвостом. Неподвижно уставилась на решотку бледно желтыми с широко раскрытым зрачком глазами полярная сова, зима — ее время.

Тихо и пустынно на дорожках Зоопарка. Красные закатные лучи пробегают в последний раз по снегу, вспыхивают на льду прудов, золотят железные решотки. Тухнут… И унылый волчий вой несется по парку — волки поют свою вечернюю песню зиме, морозу и луне…

Закройте глаза, на миг забудьте, что вы в городе! Зима, мороз и… волчий вой…

Н. Н. Плавильщиков.

СТРАНСТВУЮЩЕЕ ОЗЕРО

В пустыне Гоби, в Центральной Азии, находится замечательное озеро Лоб-нор, меняющее из года в год свое местоположение. Озеро это довольно больших размеров; поверхность его — 1800 кв. километров; иногда она увеличивается в зависимости от притока воды впадающей в него реки Тарим, протяжением свыше 2500 километров. На старинных китайских картах озеро это было обозначено на 100 километров севернее, чем нашел его в 1876 году русский путешественник Пржевальский. Это дало повод думать об сшибке китайских карт. Девять лет спустя Пржевальский нашел озеро почти высохшим. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание какое огромное количество ила и других отложений несет в озеро река Тарим и какому колоссальному испарению подвержено оно в жаркие летние месяцы, когда температура воздуха достигает порой + 70°.

Подробным изучением озера занялся другой известный путешественник Свен Гедин. Он обнаружил, что там, где на китайских картах значилось озеро, находится большая низменность и до сих пор уцелели отдельные, не связанные между собой, маленькие озерки. Свен Гедин нашел даже развалины засыпанного песком большого китайского города, который находился на берегу озера Лоб-нор, когда оно заполняло эту низменность. С тех пор озеро переместилось к югу и, достигнув своей южной границы, начало обратное передвижение к северу, что продолжается и по настоящее время.

Передвижения озера напоминают как бы качание маятника. Амплитуда колебаний достигает сотни километров. Как долго будут продолжаться эти колебания — решить трудно. Передвижения озера наблюдаются с III века нашей эры, когда занимаемая озером поверхность составляла 120X120 километров. С тех пор размеры озера значительно сократились, и сейчас по внешнему виду оно напоминает скорее заросшее болото.

Б. Вл.

СТИХИИ ЗАГОВОРИЛИ

Кому приходилось проезжать по Средиземному морю мимо берегов острова Сицилии, тот навсегда сохранит в памяти величественную картину вечно дымящегося вулкана Этны. Гордо поднимаясь конической вершиной над невысокими горными хребтами острова, Этна посылает в ярко лазоревое небо тонкую струйку белого дыма.

Первое извержение Этны, известное истории, произошло 2500 лет назад. С тех пор зарегистрировано не более ста извержений, стоивших около 2500 человеческих жизней. При этом люди погибали не столько от разрушительного действия лавы, пепла и вылетавших из кратера камней, сколько под развалинами жилищ, которые разрушались от сопровождавших извержения землетрясений. И чем слабее были извержения, тем большей силой отличались землетрясения.

Лишь однажды во второй половине XVII столетия был случай редкого неистовства лавы, под потоками которой сгорело 12 селений.

Последнее извержение Этны также отличалось разрушительным действием лавы. Произошло оно совершенно неожиданно. Вечером 2 ноября 1928 года над вулканом вспыхнуло огромное зарево. Поднимавшиеся из главного кратера густые пары казались огненным столбом. Окрестности Этны озарились ярким зловещим светом, как бы от чудовищного пожара. Слышался отдаленный гул. В течение всего следующего дня почти непрерывно повторялись легкие подземные толчки, а из трех образовавшихся кратеров потекла лава. Небольшие города, скорее местечки, — Маскали, Аннунциата и Карраба — находились под угрозой приближавшихся к ним огненных потоков.

Только через три дня расплавленная масса высотой в 10 метров подползла, наконец, к предместью Маскали. Одно за другим рушились и сгорали здания городка. Даже самые срочные постройки не выдерживали натиска лавы. Металл расплавлялся, каменные строения дробились, превращаясь в груды обломков, заливавшихся лавой.

Вслед за Маскали погибли Аннунциата и Карраба с их роскошными лимонными рощами и виноградниками. Несчастных случаев почти не было. У населения было достаточно времени, чтобы найти убежища в безопасных местах. Многие спасли скот и часть своего имущества. Однако 7000 человек остались без крова.

Немало вреда причинила лава находившимся на ее пути железным дорогам. Огромный мост на линии между Катанья и Мессиной рухнул под тяжестью лавового потока. Железные фермы моста расплавлялись словно в плавильном котле.

18 ноября истечение лавы остановилось.

Между тем на вулкане кипела работа. Как только началось извержение, со всех концов Италии к Этне съехались ученые. Известный итальянский вулканолог профессор Малладра, изучающий извержения Везувия, несмотря на серьезную опасность, поднялся к кратеру. В продолжение всего извержения этот бесстрашный ученый делал наблюдения над вулканом.

Причину столь бурного действия Этны Малладра отчасти приписывает чудовищным ливням, разразившимися над Сицилией в августе и сентябре. Огромное количество воды, проникшее в недра вулканической почвы, вызвало чрезмерное скопление подземных паров, которые в конце концов вырвались наружу, проложив свободный путь лаве. Вследствие тех же причин на острове Сицилии появилось много новых кратеров, а окрестности горы Фрументо изрешечены скважинами, из которых по временам продолжает вытекать небольшими потоками лава.

Профессор подсчитал, что 7 ноября, когда извержение достигло апогея, из трех образовавшихся на Этне кратеров в один день вытекло 35 000 000 куб. метров лавы.

Наблюдавшие извержение Этны инженеры-электрики подсчитали, что, если бы было возможно аккумулировать всю электрическую энергию, которой была насыщена атмосфера во время извержения, то Италия была бы обеспечена запасом энергии на четыре года. Вулканом было выделено огромнее количество различных газов, которые изучаются химиками.

Широкие массы имеют не вполне точное представление о вулканических извержениях. До сих пор многие авторы дают красочные описания вулканов, изрыгающих снопы огня. На самом деле этого никогда не бывает. Освещенные отблеском раскаленной лавы пары принимаются за огонь. Точно так же преувеличивается опасность потоков лавы; потоки жидкой кипящей грязи и тучи пепла, выбрасываемые из кратера, несравненно страшнее. Помпея была засыпана исключительно пеплом. Лава с Везувия спустилась к морскому берегу, не задев этого города.

Даже тотчас по выходе из кратера лава течет не особенно быстро. Затем верхние ее слои начинают остывать и, твердея, задерживают быстроту потока. Чем дальше, тем кора на лаве делается толще.

* * *

Ровно через месяц после извержения Этны в Чилийских Андах Южной Америки разразилась другая чудовищная катастрофа. На территории республики Чили имеется несколько потухших вулканов. Главнейшие из них (на границе с Аргентиной) — Аконкагуа, Антуко и Вильярика. Внезапный подземный толчок в ночь на 4 декабря 1928 года разрушил богатейший город Талку, насчитывающий 50 000 жителей. Талка лежит на железнодорожной линии в 200 милях к югу от огромного портового города Вальпарайзо. За первым страшным толчком последовали другие. Землетрясение распространилось почти по всей стране. По всем признакам оно было вулканического происхождения. Однако ни один из окрестных вулканов не действовал. Очевидно, подземная стихия не нашла себе свободного выхода наружу. Этим и объясняется разрушительное действие землетрясения.

Очевидцы этой катастрофы рассказывают, что во время подземных толчков казалось, что почву швыряет из стороны в сторону как бы на гигантских волнах. Дома рушились, погребая под обломками застигнутых врасплох жителей. Подземный гул заглушал даже треск рушащихся зданий. Успевшие выбежать на улицу в оцепенении стояли среди облаков пыли, не отдавая себе отчета в том, что совершается. В паническом ужасе многие бежали кто куда.

В городе Барахоне спасающиеся бегством жители были настигнуты потоком, который хлынул через прорыв рухнувшей дамбы, находившейся в 5 километрах от города. Водяной поток несся со скоростью 40 километров в час, разрушая все на своем пути. Большая часть людей, уцелевших от землетрясения, погибла в этом смертоносном потоке…

Одновременно с Талкой и Барахоной пострадали города Санта-Круц, Чиллан, Пилек, Курепто и Лиркантен.

Б. Р.

Жуки-дровосеки

Среди разнообразнейших жуков, населяющих нашу землю, одними из самых красивых являются жуки-дровосеки или жуки-усачи. Дровосеками их называют потому, что их личинки живут преимущественно в деревьях, нанося им нередко существенный ущерб. Известны случаи, когда у нас в Сибири тысячи гектаров леса опустошались такими жуками. Окраска дровосеков очень разнообразна, от черной, одноцветной, до самой пестрой. Многие дровосеки, шевеля грудкой, издают скрипящие звуки: за это их зовут еще н скрипунами. Известно около 14 000 видов разных дровосеков; у нас в Союзе их живет около 700 видов. Один из огромных тропических дровосеков заснят на нашей фотографий. В длину он достигает 14 см. Этот жук прекрасно вооружен: его челюсти-жвалы длинны и остры, и укус их очень болезненен. Жук заснят и оборонительной позе: он широко раскрыл челюсти, приподнялся на передних ногах, откинул назад усика и крепко держится за землю цепкими коготками.

И. П.

• • •

Галлерея колониальных народов мира

КАФРЫ

(К таблицам на 4-й стр. обложки)

Схема расселения зулусов и других кафрских племен на юго-востоке Африки.

«Африка населена неграми» — это старое определение отражает обычные представления об однородности населения «черного материка». Действительно, географическое положение этого континента, отсутствие внутри материка высоких гор — барьеров для населения отдельных областей, малая извилистость линии берегов, отсутствие удобных гаваней и заливов — все это создавало условия, препятствовавшие проникновению с берегов чужих влияний, и способствовало внутри континента сглаживанию различий расового и культурного типа тех или иных групп населения. Но все же и здесь мы встречаемся с достаточным разнообразием.

Арабские и берберские племена средиземноморского побережья, хамитические народы востока и светлокожие бушмены на юге, в пустыне Калахари, резко выпадают из обширного негрского массива Африки.

Грандиозные пирамиды фараонов — и жалкие примитивные хижины бушменов; сильные негрские государства в Судане — и бродячие орды негриллей-пигмеев в зарослях тропических лесов Конго — таких контрастов немало таит в себе «черный материк».

И в самой группе негрских народов мы не видим однородности. Скотоводческие негрские народы востока Африки, земледельцы бассейна Конго, племена шилунов, дииков, бориев по верхнему Нилу и негры Невольничьего и Золотого берегов образуют достаточно резко различающиеся культурные области.

Негров Африки делят на две основные группы: северную — суданских негров — и южную— негров банту. Это — разделение по языкам, но с ним в значительной степени совпадают и различия в расовом типе.

Характерные негрские черты (темная кожа толстые губы, широкий, плоский нос, шерстистые волосы) у негров банту смягчены смешением с эфиопским типом хамитических народов, которые, неся с собой культуру скотоводов, заливали еосток Африки, продвигаясь постепенно с севера на юг.

Наши представления о типе негра, составленные по неграм Америки, наиболее подходят к западным племенам суданской группы, так как именно их деревни более всего опустошались экспедициями за рабами, вывозимыми на плантации Нового Света.

Типичными представителями негров банту являются кафры. Кафры — собирательное имя для ряда племен, которые занимают юго-восток Африки от реки Замбези до южной оконечности материка.

Самыми сильными, наиболее известными из этих племен являются зулусы. К кафрским народностям относятся (с севера на юг): свазии, понды, тембусы, козы. Сюда же причисляют и бечуанов, занимающих середину Южной Африки, где они граничат на востоке с зулусами, на западе с овагерерами.

Кафры — скотоводы. По хозяйству своему они входят таким образом в широкую группу пастушеских народов, занимающих весь восток Африки от среднего Нила на юг.

Со скотом связана вся хозяйственная и общественная жизнь кафров. Разводят главным образом рогатый скот, в меньшей мере — коз и овец. Уход за скотом — дело мужчины. Женщина считается недостойной иметь дело со скотом, и доение коров — дело только мужчин.

«Кафры уделяют много времени на то, чтобы украшать и убирать свой скот. У некоторых животных волосы спалены полосами раскаленным железом, и это придает им вид зебры. Чем причудливее изгиб рогов у коровы или быка, тем выше ценится животное», — так рассказывает Ливингстон о стадах кафров.

Скот служит в Африке и меновой единицей. Только тот, кто обладает достаточно большим стадом, может создать себе независимое положение, купить себе жену, играть роль в обществе.

Вот почему убой скота для личных надобностей — явление исключительно редкое. Только ради религиозных целей или для военных надобностей (из шкур рогатого скота изготовляются огромные щиты зулусских воинов) идет кафр на уменьшение своего стада. Использование скота ограничивается таким образом почти только потреблением молока, которое пьют кислым.

Продукты питания дополняет земледелие, которое, хотя большого значения у кафров не имеет, все же доставляет основную растительную пищу — маис.

Кафрская деревня — крааль — типичное поселение скотоводов. Ульеобразные, полушаровидные хижины, плетеные из растительных материалов, располагаются кольцом, образуя внутри загон для скота — небольшую крепость, обеспечивающую скот от покушений. Скот — предмет вожделений всех военных экспедиций кафрских племен. И в войнах зулусов и бечуанов с англичанами и бурами угон скота играл большую роль, как самое сильное средство подчинения.

Скотоводческое хозяйство способствует подвижности, и через всю историю юго-востока Африки проходят бесчисленные передвижения народов, вторжения скотоводов в страны земледельческой культуры, образование и распад крупных племенных объединений.

Наиболее крупным таким событием было объединение в начале XIX века зулусских племен для войны с готтентотами и европейцами. Здесь европейские завоеватели встретили стойкий отпор, и в течение десятилетий длилась неравная борьба между зулусскими воинами, вооруженными лишь ассагаями (колющее копье с обоюдоострым железным наконечником) и высокими щитами из бычьих кож, и регулярными войсками европейцев. Высокая степень развития военной организации характерна для кафров, и у зулусов мы видим настоящую регулярную армию, построенную по строгим правилам туземного военного искусства.

«Армия зулусов, — говорит Ратцель, — одна из самых совершенных, деятельных и прочных организаций негров». Мужское население с детства воспитывается в военном духе. Воинам предписывается безбрачие. Воины — особая каста, которая содержится за счет племени.

Во главе войска стоит начальник племени, пользующийся почти неограниченной властью. Все имущество племени, весь скот, вся земля считаются принадлежащими этому туземному монарху. Дисциплина держится на почитании обычаев и религиозных предписаний, отправителем которых является тот же вождь племени. Патриархально-начальническая власть вождей характерна для социального строя кафров.

Из зулусских вождей-правителей особенно прославился Гака, объединивший целый ряд зулусских племен и организовавший регулярную армию для войны с европейцами. Его правление было расцветом зулусского могущества. Он мог выставить армию до 100000 человек.

Гака умер в 1828 году, незадолго до того времени, когда все большее и большее проникновение европейцев в страну зулусов с огнем и мечом положило конец этому туземному государству.

• • •

НА ПОМОЩЬ ИЗУЧЕНИЮ СОВЕТСКОЙ СТРАНЫ!

К пятому году существования «Всемирный Следопыт» твердо стал на путь широкого ознакомления своих читателей с изумительным многообразием нашей Советской страны, с ее природными красотами, неисчерпаемыми богатствами, с тем мощным социалистическим строительством, которое охватывает теперь самые отдаленные и недавно еще дикие углы нашего Союза. Растущая сеть авторов, увеличивающаяся среди краеведческих кругов, популярность журнала, организация собственных краеведческих походов (вплоть до участия «Следопыта» в экспедиции помощи Л. А. Кулику) — все это способствует укреплению основной линии журнала.

На территории Советского Союза немало областей, куда ни разу не попадал серьезный исследователь и которые на честных картах показаны лишь белыми пятнами. Незачем забираться за десятки тысяч километров, чтобы наткнуться на неизвестное, неописанное. Сотни «белых пятен» разбросаны совсем близко вокруг нас. Часто на грандиозном пространстве нашей страны происходят интереснейшие явления, о которых мы узнаем с опозданием на десятки лет: достаточно вспомнить, что о метеорите, упавшем в сибирскую тайгу в 1908 году, широкие массы узнали только теперь…

«Всемирный Следопыт» обращается ко всем своим читателям, разбросанным по Советскому Союзу, ко всем местным краеведам и краеведческим и научно-исследовательским организациям и учреждениям с предложением сообщить редакции о всем, что есть интересного и еще подвергавшегося серьезному исследованию в их местностях: об исключительном физико-географическом облике Местности, о загадках и феноменах местной природы, неописанных еще в общей литературе, об интересных находках, о редких животных и растениях, о своеобразной жизни населения и т. д.

Редакция будет благодарна за каждое дельное сообщение указанного порядка. В случаях же, когда указываемые объекты будут представлять выдающийся интерес, «Следопыт» будет снаряжать собственные экспедиции для обследования их на месте. С результатами этих экспедиций наши читатели «Следопыта» будут ознакомляться на страницах журнала.

Всю переписку по этому вопросу направлять по адресу: Москва, центр, Пушечная, Лубянский пассаж, пом. 63. Заведующему редакцией журн. «Всем. Следопыт» Вл. А. Попову.

• • •

ШАХМАТНАЯ ДОСКА «СЛЕДОПЫТА»

Отдел ведет Б. Д. Ильинский

ПОУЧИТЕЛЬНОЕ ОКОНЧАНИЕ.

Не даром утверждают, что пешечные концы — одни из самых трудных. Даже такой точный игрок как Капабланка не сумел предусмотреть всех тонкостей.

Партия Эйве — Капабланка

В этой ответственной партии (накануне Капабланка проиграл Шпильману и должен был теперь избегать ничьих, если собирался догнать Боголюбова) черные, после ряда разменов, обеспечили себе выгодный эндшпиль со слоном против коня. После 21 хода создалось следующее положение:

Простой арифметический расчет показывает, сколь значительно здесь позиционное превосходство черных вся левая половина доски у белых парализована, ибо ни король, ни конь, ни одна из пешек ферзевого фланга не могут сдвинуться с места без материальных потерь. Таким образом движению 9 боевых единиц черных белые могут противопоставить движение лишь 4 единиц. Чтобы развязать себе руки и получить возможность сопротивляться, белым остается только одно — постараться перервать линию действия черного слона посредством надвигания пешек f и е. Последовало:

22. f2—f4 e7—е5!

23. e2—е4…

Если 23. е2—е3, то ef, ef (24. gf Cg7 25. e4 Ch6, или 25. h3 f5!) h6 26. h3 (26. h4 h5) a6 27. g4 a5 28. f5 g5 и белые теряют пешку.

23… е5: f4

24. g3: f4 Cf6-g7!

25. e4—e5…

Если 23. f5, то Cf6! Теперь же белые как будто достигли своей цели, но, как увидим, дорогой ценой пешка f4 немедленно прекращается в объект для нападения, и защитить ее белым нечем. Но Эйве, очевидно, имел это в виду: он отдает не только пешку f4 но и пешку h2, чем создает себе хорошие практические шансы. Последующая комбинация, в которой белый конь развивает максимальную подвижность, обегая буквально всю доску, — очень любопытна, хотя, при правильной игре черных, и не должна была спасти белых.

25…. Cg7—h6

26. Кd1— е3! Ch6:f4

27. Ке3 — с2+ Kpb4—а5

Какая досадная неприятность постигла бы черных после 27. … Крс5 — ясно, конечно, каждому.

28. Kpd3—e4 Cf4:h2

Этим как будто бы сказано все, но тут-то и начинаются кавалерийские трюки, в результате которых черные встанут перед необходимостью отдать своего слона за пешку е.

29. Кс2—d4 Кра5—b4

29. … с5 30. Кc6+ Кра6 31. Kd8 — давало белым больше выгоды.

30. Kd4: c6+ Kpb4: c4

31. Кc6 — d8!…

Нельзя было, конечно, 31. К:а7, на что последовало бы Крс5! и белым не удалось бы уже напасть на пешку f7. Напр., 32. Кс8 h5 83. Kd6? f6!

31… Ch2:е5!

Лучше отдавать слона теперь, чем пропустив пешку до е7, т. к. тогда пришлось бы потерять несколько темпов на движение слона, которые могут быть использованы теперь королем.

32. Кре4:е5 Крс4—d3

Большие шансы на выигрыш получали черные после 32. … f5, но и избранное Капабланкой продолжение должно было, повидимому, повести к выигрышу.

33. Kd8:f7 Kpd3—с2

34. b2—b4 Крc2—с3(?)

Маленькая, но роковая неточность, после которой белые блестяще смастерили ничью. Правильно было, повидимому, 34… Крb2! (См. примечание в конце).

35. b4—b3 Крc3—b4

36. Kf7—d6 h7—h5

37. Кре5—f4 Kpb4—c5

38. Kd6—c8 Крc5: b5

39. Kc8: a7+ Kpb5—b4

Из этого положения конь успевает добраться до пешки g6 и во-время вернуться, чтобы задержать пешку b.

40. Ка7—с8 b6—b5

41. Кс8—е7 Kpb4— а3

42. Ке7: g6 Кра3: а2

43. Hg6 —е5 Ничья.

А теперь посмотрим, что могло получиться после 34. … Крс2—b2.

I. 35. Kd6 Кр: a2 36. Кс8 а5 (Конечно не 36… Крb3, в виду 37. b5 Крb4 38. К: а7) 37. bа bа с послед. Крb3.

Если 37. b5, то 37. … Крb3 38. К:b6 Крb4 с послед Кр: b5, и пешка а будет стоить белым коня.

II. 35. а4 Крb3 36. b5 Кр:а4 87. Kd6 h5 (Белым остается теперь лишь испробовать маневр Kd6 —с8: а7, который был проведен в партии) 38. Kpf4 Крb4 39. Кc8 Кр: b5 40. К: а7+ Крс4.

В этом и заключается «маленькая» разница: черным не нужно теперь итти завоевывать пешку a, и у белого коня нет временя подобраться в пешке g6.

СЛУЧАЙ ИЗ ОДНОЙ ПАРТИИ.

Ход белых. Положение их печально. В надежде на что-то (на что?) они пошли ладьей на g8.

Черные, уверенные в выигрыше, не подумав, небрежно сделали ход. И после втого белые добились ничьей. Как это случилось?

ЗАДАЧА НА ВЕСЬ ГОД.

В журнале «Caess Record», издававшемся в Филадельфии под редакцией Рейхельма, помещена была курьезная задача Рейхельма.

Условия ее: белые ходят только королем и дают мат в 133 хода.

МАТОВЫЙ РЯД

П. П. Пономарев.

Мат в 3 хода.

--------------

Ответственный редактор И. Я. Свистунов

Заведующий редакцией Вл. А. Попов.

К СВЕДЕНИЮ ПОДПИСЧИКОВ ИД ЖУРНАЛЫ ГОС. АКЦ. ИЗД. О-ВА «ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА»

В виду наблюдающихся случаев обращения подписчиков с жалобами на неполучение тех или иных изданий спустя продолжительное время, что часто делает невозможным наведение справок и выяснение по ним причин задержек, настоящим доводится до сведения подписчиков, что жалобы на неполучение изданий должны сообщаться Издательству не позднее 1½ месяцев с момента рассылки изданий, в противном случае удовлетворение будет производиться за счет подписчика.

Примечания

1

Гистология — наука о микроскопическом строении организмов животных и растений.

2

Эмбриология — наука о развитии живого существа в зародышевый период его жизни. Гибриды (помеси) — в животном и растительном мире — потомство родителей, принадлежащих к различным видам, иногда даже родам. Например — помесь курицы с фазаном, лошади с ослом (мул), многие сорта георгин, роз, яблок.

3

Бош — презрительная кличка немцев.

4

Перпетуум мобиле — вечный двигатель.

5

Инкубатор — аппарат для поддержания жизни и развития организмов в период их зародышевого утробного) существования, но в искусственно создаваемых условиях. Есть, например, инкубаторы для выводки цыплят из яиц для проращивания семян, для взращивания недоношенных детей и т. п.

6

Гагенбек— известная германская фирма, торгующая дикими животными.

7

Геном называется скрытая в организме причина внешнего признака. Так, например, масть черной лошади создается неким геном черной масти и т. п.

8

В прошлом столетии английский ученый Мендель в опытах скрещивания растений выявил ряд законов, по которым происходит передача по наследству разных свойств родительских особей. После него многочисленные исследователи подробнее и глубже изучили эти законы. В общем основные законы наследственной передачи таковы:

1. Не может быть в потомстве неопределенной смеси, полученной из двух разных свойств обоих родителей.

2. В первом поколении свойства одного родителя могут проявляться, а свойства другого оставаться невыявленными. Первые называются «доминантными», то-есть главенствующими, преобладающими, вторые — «рецессивными», то-есть скрытыми. Так, например, при скрещивании высокого сорта душистого горошка с низким все потомство в первом поколении получается высоким. Высокий рост— доминантный признак.

3. Закон расщепления. Пример: в третьем поколении ¼ часть потомства будет с рецессивным свойством (в нашем примере — низкий рост), ¼ часть — с доминантным (высокий рост) и половина, хотя видимо и не будет ничем отличаться от доминантной (то-есть будет высокого роста), но в следующем поколении даст снова расщепление по тому же типу, что и предыдущее поколение. Для краткости эти закономерности при наследовании называют «менделированием».

9

Некоторые ученые полагают, что этот метеорит является осколком кометы Понс-Винске, пересекавшей 30 июня 1908 года орбиту Земли.

10

Орон (по-тунгусски) — олень.

11

Мога Мугунын — дух леса.

12

Совсем ума лишился.

13

Гулиун — костер.

14

Амикан — медведь.

15

Ипсон — местечко близ Лондона.

16

Магма — огненно-жидкая масса внутри земного шара.

17

Минотавр — мифическое чудовище, полу-бык-получеловек, скрывавшийся в Лабиринте на острове Крите, которым правил царь Минос. Минотавр питался мясом преступников, а также пожирал ежегодно семь юношей и столько же девушек, присылавшихся афинянами в дань критскому царю. Убит был Минотавр Тезеем — мифическим афинским царем и героем.

18

Итти «в добор» — выражение, означающее преследование зверя гончей, не видящей его, а руководствующейся чутьем (по ночному следу — до дневной лежки).

19

Пазанки — концы ног зайца (охотничье выражение).

20

Ринг — круг, на котором перед судьям водят выставляющихся собак.

21

Аноптадо — попал.

22

Маис рапидо — быстрее.

Content

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1929 № 4

СОДЕРЖАНИЕ:

ЧТО НУЖНО ЗНАТЬ ПОДПИСЧИКУ ВЫПИСЫВАЮЩЕМУ ЖУРНАЛЫ ИЗДАТЕЛЬСТВА «ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА» НА 1929 ГОД

ОСТРОВ ГОРИЛЛОИДОВ

ЗА ТУНГУССКИМ ДИВОМ

ИЗОБРЕТЕНИЯ ПРОФЕССОРА ВАГНЕРА

Творимые легенды и апокрифы

Человек-термо

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ БОЧЕНКИНА И ХВОЩА СЕРИЯ ЮМОРИСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ В. ВЕТОВА

ЧЕРЕПАШЬИ ИСТОРИИ

Охота на черепах на Амазонке

Черепахи на Цейлоне

КАК ЭТО БЫЛО

ИЗ ВЕЛИКОЙ КНИГИ ПРИРОДЫ

МОСКОВСКИЙ ЗООПАРК ЗИМОЙ

СТРАНСТВУЮЩЕЕ ОЗЕРО

СТИХИИ ЗАГОВОРИЛИ

Жуки-дровосеки

Галлерея колониальных народов мира

НА ПОМОЩЬ ИЗУЧЕНИЮ СОВЕТСКОЙ СТРАНЫ!

ШАХМАТНАЯ ДОСКА «СЛЕДОПЫТА»

К СВЕДЕНИЮ ПОДПИСЧИКОВ ИД ЖУРНАЛЫ ГОС. АКЦ. ИЗД. О-ВА «ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА»

Примечания