Елизавета Дворецкая

Ольга, княгиня воинской удачи

© Дворецкая Е., 2017

© Нартов В., иллюстрация на переплете, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Предисловие

Князю Игорю – который Рюрикович и он же Старый – очень не везет в литературе. Пишут о нем мало – меньше, чем о его отце, сыне, внуке. Да и образ получается малоприятный. У писателей за ним закрепилась репутация как минимум неудачника, человека слабовольного и неумного. В ряду таких исполинов, как Рюрик, Олег Вещий, Свято-слав, даже Владимир (фигура неоднозначная, но, безусловно, масштабная), Игорь, основатель династии Рюриковичей в Киеве, выглядит очень невыразительно. Бедный родственник какой-то, слабое звено в цепи богатырей. Статист в пьесе, посвященной его отцу, дяде, жене или сыну. Как будто на нем природа переводила дух между Олегом и Святославом.

А между тем жизнь Игоря прошла определенно не зря. На период его правления выпадает несколько значимых событий и военных кампаний, иные из которых летопись не связывает напрямую с его именем, а другие не попали в летопись вообще. Или были ею «подарены» другим персонажам. Например, основание Новгорода летописная традиция присвоила Рюрику, хотя археология показывает, что начало городу было положено в 930–950-х годах – а это эпоха Игоря. Присоединение к Киевской Руси Смоленска летопись отдала Олегу Вещему – а война за это присоединение разразилась опять же в середине Х века при Игоре! При нем, около 940 года, состоялся поход руси на хазарский Самкрай (Тамань), а три года спустя – на Бердаа (нынешний Азербайджан); не будучи связаны с Игорем напрямую, эти походы, тем не менее, являются частью его внешней политики. Игорь имеет на своем счету походы на печенегов, покорение древлян и уличей. При нем состоялась очередная война с греками 941–943 годов и последующее заключение договора. Итого, не менее семи-восьми крупных военно-политических кампаний! Велась в его время и некая законодательская деятельность: в договоре руси с греками 944 года есть ссылка на «устав и закон Русский», притом что в предыдущем договоре, 911 года, есть ссылка только на «закон русский». А это значит, что при Игоре издавались княжеские законодательные акты («уставы»).

Поход 941 года принято относить к неудачным. Хотя Повесть Временных Лет говорит о нем так:

«И пришли, и подплыли, и стали воевать страну Вифинскую, и попленили землю по Понтийскому морю до Ираклии и до Пафлагонской земли, и всю страну Никомидийскую попленили, и Суд весь пожгли… Монастыри и села пожгли и по обоим берегам Суда захватили немало богатств. Когда же пришли с востока воины – Панфир-доместик с сорока тысячами, Фока-патриций с македонянами, Федор-стратилат с фракийцами, с ними же и сановные бояре, то окружили русь. Русские же, посовещавшись, вышли против греков с оружием, и в жестоком сражении едва одолели греки. Русские же к вечеру возвратились к дружине своей и ночью, сев в ладьи, отплыли…»[1] (Перевод Д. С. Лихачева)

Из этого следует, что русы наступали сразу в двух направлениях – ушли за 100 километров (до Никомедии в Вифинии) вдоль побережья Мраморного моря (за Босфором) и более чем за 300 километров на восток вдоль южного берега Черного моря (до Гераклеи в Пафлагонии). Сожгли Золотой Рог – залив, на котором стоит собственно Константинополь. Взяли большую добычу, а чтобы остановить их, понадобилось более сорока тысяч греческого войска. И то – «едва одолели». А поскольку в те времена целью любой войны считалось причинение противнику максимального ущерба экономических и людских ресурсов, то поход этот был для русов не так уж неудачен.

Тем не менее в литературе сложился образ Игоря – вечного недоросля, что до седых волос прожил под началом Олега Вещего, сходил в один неудачный поход, а потом принял позорную смерть по собственной жадности. Созданная летописцами дурная репутация Игоря Старого привела к тому, что о нем и писать почти никто не хочет. Мне известна всего пара романов, посвященных именно ему, но даже в них походу 941 года уделено очень мало внимания: буквально пара страниц. Битву в Босфоре укладывают в пару абзацев – а ведь это был не просто первый случай, когда русы столкнулись с «греческим огнем», но первый описанный случай в истории, когда русы либо норманны встретились с греками в морском бою! Хотя бы уникальностью это событие заслужило более подробного рассмотрения. Тем не менее писатели как будто стыдливо отворачиваются от Игоря и спешат перейти к эпохе Святослава, чья репутация куда лучше отцовской, хотя лучше ли итоги его деятельности?

Итак, если я не сильно заблуждаюсь, мне досталась честь написать первый роман о русско-греческой войне 941 года с подробным раскрытием темы – настолько, насколько это позволяет изучение материала. А позволяет оно немало, и завершение этой военно-политической кампании пришлось отложить до следующей книги, чтобы не комкать события, заслуживающие подробного изложения.

Часть первая

Прощальный пир шел с полудня, и толпы гостей в старой Олеговой гриднице сменились уже не раз. Здесь перебывал весь Киев, все старейшины полянских, древлянских, северянских городков, что съехались на проводы князя с дружиной. Не считая воевод тех земель, что отправляли свои полки с Ингваром на Греческое царство. Каждому из них князь поднимал чару:

– Пью на тебя![2] Здоровья и удачи да пошлют тебе боги!

В ответ гость пил за князя и переворачивал пустую чашу вверх дном:

– Пусть у врагов твоих останется крови в жилах столько, сколько пива в этой чаше!

Княгиня Эльга, будто маков цвет в своем греческом платье из красного шелка с золотым шитьем, обходила столы, ласково приговаривая:

– Угощайтесь, гости дорогие! Что же вы не кушаете?

– Спасибо, матушка княгиня, мы кушаем! – отвечали ей бояре, вновь берясь за мясо и похлебку.

И собравшись воевать Греческое царство, уроженцы славянских земель тщательно соблюдали старинный застольный обычай. Съев по кусочку, откладывали ножи и ложки, и Эльга начинала снова:

– Что же вы не кушаете? Кушайте побольше!

Если не уговаривать, не станут есть, уйдут голодными и затаят обиду. Едва начинало темнеть, но у Эльги кружилась голова от усталости, в ушах шумело от голосов. Пылал огонь в очаге, по всей гриднице горели факелы; в глазах рябило от шевелящихся теней и пощипывало от дыма. Опустишь веки – и в темноте вспыхивают солнечно-рыжие пятна.

Однако не стоило показывать своего утомления, и Эльга быстро открывала глаза, окидывала взглядом гридницу. Улыбалась царящему разгрому – столы завалены объедками и залиты пивом. Гости больше не в силах ни есть, ни пить – те, кто еще не заснул. На полу хрустят черепки, между блюдами валяются забытые поясные ножи. Челядь пыталась прибираться, но жареных бычьих туш было три, не считая более мелкой скотины и дичи, и груды костей вновь росли. Гусляры уже охрипли, золотые струны полопались, и теперь гриди и отроки пели кто во что горазд. Расстегнуты были нарядные кафтаны, беленые сорочки украсились пятнами; Гудфаст расшумелся, братья Любомил и Мысливец, сыновья Трюгге, вдвоем вели его спать, а он цеплялся за косяки и чего-то кричал…

Хотелось тишины и покоя, но княгиня не могла рано уйти с прощального пира. Сегодня будут гулять, пока не заснут прямо за столом самые стойкие. Завтрашний день нарочно отведен для отдыха, а послезавтра с рассветом – на весло. Не верилось, что уже через день в Киеве, Любече, Вышгороде и Витичеве настанет тишина. Собранное двадцатитысячное войско не могло поместиться ни в одном из городов – даже в столице, – и распределялось по четырем. Старый Чернигость в Любиче, Тормар в Витичеве, Ивор в Вышгороде сейчас тоже завершают такие же пиры. Послезавтра города опустеют, настанет покой…

Но эти мысли Эльга отгоняла прочь. Уже через два дня она будет о них жалеть. Она еще раз окинула взглядом гридницу, скользнула по растрепанным головам и помятым лицам. Несмотря на усталость, в груди стало тесно от тревоги и любви. Ей даже не надо было смотреть на Ингвара – молодого князя русского, – чтобы ощутить эту любовь. Он, ее муж, всего лишь голова руси, острие меча. Держат меч тысячи, десятки тысяч рук, и каждый из этих людей был дорог Эльге, как брат.

Брат! Она уже направленно поискала глазами Эймунда, но не нашла. Неужели хватило ума пойти отдыхать? На три года моложе ее, семнадцатилетний родной брат стоит на пороге своей славы. Думая о нем, Эльга так волновалась, будто идти в первый настоящий поход предстояло ей самой.

Взгляд зацепился за другое знакомое лицо. Мистина Свенельдич тоже выглядел усталым – немалая часть подготовки похода лежала на его широких плечах. И она, Эльга, через два дня останется дома отдыхать, а он уйдет с войском.

Сын Свенельда уже три года, с тех пор как Ингвар занял княжий стол, состоял сотским его гридей-телохранителей. Но перед походом Ингвар заменил его в этой должности Гримкелем Секирой, а Мистина собрал свою собственную дружину. Тут выяснилось, что за сокровища Свенельд хранил в прочных ларях своих клетей: у него хватило средств набрать, вооружить и снарядить двести человек и десять лодий для них.

На нынешнем пиру Ингвар перед всеми указал на Мистину как на преемника своих прав, если сам окажется убит, ранен, пленен или оторван от основной части войска. Выбору его никто не удивился: все знали, что два побратима с детства неразлучны и что своему нынешнему положению Ингвар во многом обязан Свенельду и его сыну.

Сейчас Мистина смотрел на Эльгу, проводя рукой по шее и груди в разрезе сорочки – в душной гриднице было жарко. Так смотрел, будто хотел что-то сказать… И сказать о том, о чем она ему запретила с ней говорить.

Но сегодня Эльга не чувствовала прежней твердости. Ведь еще два дня – и у них долго не будет возможности перекинуться словом. До осени. Если… Нет, до осени! О других возможных исходах затеянного дела Эльга не хотела думать.

Лишь на миг их взгляды встретились, но этого хватило. Мысленно махнув рукой на собственные зароки, Эльга неприметно осмотрелась, встала и прошла к двери. Никто не обратит внимания: княгиня весь день ходит то в поварню, то в погреба. Погреба… Чуры дорогие, ни пива, ни меда готового, кроме недавно поставленного и еще незрелого, у них к утру не останется. Велела спрятать и заперла две последние бочки пива – опохмелиться ближней дружине…

Снаружи свежесть ранней весенней ночи так и пала на плечи, и Эльга с наслаждением втянула в грудь прохладный воздух. После душной дымной зимы возможность выйти в одном платье еще несла блаженство. Заросли на склонах киевских гор уже оделись зеленью – наступил травень-месяц, растаял лед, шедший с верховьев Днепра, и высокая вода обещала стрелой промчать тысячу лодий мимо крутых берегов над порогами в Греческое море.

Во дворе тоже толпился народ. Ворота стояли нараспашку – непорядок, но сегодня приходится терпеть. Гриди, отроки, киевляне, вои – все бродили туда-сюда, слышался разноязычный говор. Эльга прошла в избу. Трое отроков на скамье под навесом смотрели на Ингваровых гридей с завистью: три десятка ближней дружины оставались беречь княгиню, им не видать ратной славы в это лето.

В доме было пусто, огня не горело. Вся челядь занята на пиру, Добрета уложила Святку в бывшей Малфридиной избе и сидит с ним. Ему уже три с половиной года, и сегодня поутру, когда Ингвар приносил жеребца в жертву Перуну на Святой горе, наследник его стоял рядом, держась за руку матери. И он кричал «Перуну слава!» (у него пока получалось: «Пелуну сава») со всеми вместе, и в гуще мужских голосов его звонкий детский голосок блестел, как солнечный лучик. Ингвар его услышал: подхватил сына на руки и поднял над головой, призывая благословение Перуна и на него, будущего воина и своего наследника. И Святка тянулся к небу, восторженно крича; Эльга даже испугалась, что сейчас дитя вырвется из отцовских рук и унесется в голубую высь. От вершины Святой горы до неба так близко… А она не может отпустить сына, он у нее один… Все еще.

Эльга ждала, застыв у двери в пустой темной избе. Было чувство, что она должна выполнить какой-то позабытый, но очень важный долг, без чего никому не будет удачи: ни ей, ни войску.

Он сейчас придет… Она ничего ему не сказала, но он и так все понял. Как это много раз бывало между ними, у Эльги было двойственное чувство: она ждала его и при этом считала свою уверенность неосновательной. Но и раньше разум всегда проигрывал чутью.

Как давно они не виделись наедине – почти полтора года. С тех пор как она решила, что это ни к чему…

Скрипнуло крыльцо под ногами – послышались тяжелые, мужские шаги, – но отроки пропустили пришедшего молча. Так они пропускали только двоих: самого князя и его побратима. И по скрипу крыльца Эльга знала, который из двоих идет.

Свенельдов сын вошел, низко наклоняясь под притолокой, затворил за собой дверь, увидел хозяйку совсем рядом и остановился. Но ничего не сказал, и у Эльги бешено забилось сердце. Бывает молчание, несущее больше, чем могут вместить слова.

С прошлой зимы, поняв, что до большой беды остался один шаг, она стала обращаться с Мистиной сдержаннее. Закончились шутки про баню и бусы, двусмысленные речи, намеки, которым придавал значение лишь голос и взгляд говорившего. Эльга ужаснулась, поняв, что вот-вот может стать нечестной. И еще больше ее напугало то, что Мистина, казалось, ничуть не боялся их общего бесчестья.

Закон и обычай указывают каждому нижнюю грань допустимого – если не в мыслях и желаниях, то хотя бы в поступках. Но Мистина дозволенное и недозволенное определял для себя сам, и Эльга не решалась бросать взгляд в глубины его души.

Прошлой зимой, получив прямой отказ, он отступил, принял вид любезного родича, и порой ей не верилось, что в прошлом она бывала так безрассудна и позволяла ему такие смелые… шутки. В начале минувшей осени обозначился нынешний поход, для всех нашлось дело. Мистине приходилось много ездить, собирая войско, он месяцами не бывал в Киеве; Эльгу тоже отвлекали заботы, и порой Мистина отодвигался в ее мыслях так далеко, что на какое-то время она переставала ощущать его присутствие в своей жизни.

Но часто она скучала по прежнему Мистине: ведь по сути, прошлой зимой она запретила ему говорить с ней откровенно. И после того, даже стоя рядом с ним, ощущала его как бы находящимся за прозрачной стеной. Но крепилась: эта стена охраняла и честь семьи, и благополучие державы. И только в этот вечер, когда все дела с походом были завершены, Эльга осознала: еще день, и между ними встанет борт лодьи. А это преграда посильнее любых стен. Потом – Греческое море…

Стало холодно от мысли, что уже через два дня они с Утой обе останутся без мужей. И сейчас, смутно различая фигуру Мистины в темноте у двери, Эльга ощущала его присутствие с такой же яркой полнотой, как в тот тревожный вечер, когда он показывал ей свой шлем с новой позолоченной отделкой. Она вспомнила сразу так много – о нем и о себе, – что от волнения стало трудно дышать.

– Хочу с тобой проститься, – донесся из полутьмы низкий, усталый и оттого непривычно невыразительный голос. – Завтра уже будет ли час, нет ли…

Эльга не нашла ответа. По голосу его стало ясно: и он ничего не забыл.

– Ты будешь меня ждать?

Она молчала. Мистина Свенельдич – побратим ее мужа и муж ее сестры. Довольно поводов, чтобы сказать «да». Но он спрашивал не об этом. Он спрашивал не как родич. И то, что Эльга это понимала, будило в ней испуг не меньший, чем волнение. Все, что она считала оставшимся в прошлом, вдруг вновь встало совсем рядом во весь рост. Будто призрак, что скроется с глаз, но не отстанет, как ни беги.

Хорошо, что в избе было темно и она даже не видела его лица – лишь различала рослую фигуру, прислонившуюся к косяку, тусклый блеск золотной тесьмы на голубом шелковом кафтане – подарке королевы Сванхейд из Хольмгарда. Но и так Эльгу не покидало ощущение, что Мистины как-то уж очень много.

За эти полтора года бывало, что влечение к нему накатывало на нее, будто мучительная хворь, и целыми днями она не могла думать ни о чем другом. Но Эльга хорошо понимала: за той дверью, что она держит запертой, никакого простора нет. Открыв ее, шагнуть можно только в пропасть.

– Возьми, – Мистина сделал какое-то движение возле своей головы, потом придвинулся к Эльге, нашел в полутьме ее руку и вложил в нее что-то – небольшое, продолговатое и твердое, костяное на ощупь.

– Что это? – Эльга подняла врученное к лицу и тут же узнала – скорее пальцами, чем глазами.

Это был оберег, еще хранивший тепло его тела, – медвежий клык с искусно вырезанными на концах мордой и хвостом ящера. В отверстие меж ящеровых зубов было вставлено серебряное колечко, а через него пропущен ремешок.

«В тот самый день, когда я родился, тронулся лед на Волхове, – рассказал он ей когда-то, еще до похода Хельги на хазар. – Это означало, что Ящер проснулся. Сванхейд сказала тогда, что Ящер и медведь будут моими покровителями…»

– Что ты? – Эльга в изумлении подняла глаза к лицу Мистины. – Ты отдаешь мне своего ящера? А как же ты без него?

– В нем моя жизнь. Сохрани ее для меня.

Эльга помолчала, потом осторожно спросила:

– Ты сильно пьян?

Было бы о чем спрашивать – словно она не видела, сколько чаш и рогов он сегодня поднял на пиру и сколько людей жаждало выпить с ним. На два года старше Ингвара, двадцатипятилетний Мстислав Свенельдич был первым среди воевод и вторым после князя человеком в войске.

– Порядком, но в уме, – спокойно ответил он.

– Ты уверен? – Она качнула в руке костяного ящера.

– Да. Мне ведь остается торсхаммер. – Мистина положил руку на грудь, где висел на хитро сплетенной серебряной цепи второй оберег, варяжский. – А ящер пусть будет у тебя. Мужчины отнимают жизнь, а женщины дают и сохраняют. Побереги мою у себя. Так вернее.

Можно было бы спросить, почему он не отдаст свою жизнь на хранение собственной жене… Но не нужно. Один ответ на этот вопрос был слишком очевиден, чтобы давать его вслух, а другой, наоборот, оглашать не стоило.

Эльга прижала к груди руку с ящером. Как княгиня она сегодня уже призвала на него благословение богов – заодно со всем войском. Но кое-что в ее душе предназначалось только для него. И сейчас, в весенней тьме предпоследнего вечера мирной жизни, это что-то вырвалось из того тайного хранилища, куда Эльга старательно его затолкала, и властно заявило о себе. Запертая дверь распахнулась сама собой, и неодолимая сила потянула Эльгу вперед. Бороться с этой силой было так же бесполезно, как пытаться руками остановить течение реки.

Этого не должно быть. Она никогда ему об этом не скажет… и себе тоже. Но едва успев вылепить в голове эту мысль, Эльга положила свободную руку ему на грудь и потянулась вверх. Мистина наклонился к ней, обнял, мягко прижался губами к ее губам и так застыл. Она слышала, как сильно, гулко бьется его сердце под ее ладонью. Ясно было, чего он ждет. Разрешения после однажды наложенного запрета.

Отчетливо сознавая, что этого делать не надо, Эльга тем не менее приоткрыла рот и позволила ему превратить поцелуй из родственно-вежливого в любовный. Есть вещи сильнее разума: его запах, кружащее голову ощущение его близости, щекочущее прикосновение бороды к лицу, тепло рта с легким запахом хмельного меда…

Торопясь, пока она не передумала, он накрыл ладонью ее затылок и погрузился в поцелуй, как в воду с головой. С такой готовностью, будто вечер тот был не почти полтора года назад, а лишь на днях, и все это время он с нетерпением ждал продолжения. Его спокойствие, близкое к равнодушию, оказалось притворным.

Сначала Эльга замерла в нерешительности, понимая: каждое мгновение податливости приближает ее гибель. Но потом стала отвечать ему – каждый шаг на этом пути был так сладок, что не хватало воли отстраниться. Другой рукой он крепко прижимал ее к себе, и она чувствовала, как сильно он возбужден и как мало намерен это скрыть. Трудно было открыть глаза, разум и воля растворялись в этом жарком облаке, оставляя одно стремление – слиться с ним как можно полнее.

Оторвавшись от ее губ, Мистина стал жадно целовать ее в шею под краем шелкового убруса. Слабели ноги, и только уголком сознания Эльга отмечала: если она сейчас не прекратит это, то дальше он просто не услышит ее. Он давно решился и ждал только ее знака. Однажды она сказала «нет», но он лишь притворился, будто отступил, и стал терпеливо ждать, пока она передумает. А он свой выбор давно сделал и его держался. В уверенности, что ее упорство растает раньше.

Но за бесчестьем и беда не замедлит. А им вот-вот идти на войну – ему и Ингвару, мужу ее…

– Пусти! – выдохнула Эльга, пытаясь его оттолкнуть. – Уймись! Не гневи богов перед походом!

Мистина выпустил ее и помолчал, пока она старалась прийти в себя и дрожащими руками поправляла сбитый убрус.

– Я ведь могу не вернуться… – напомнил он то самое, о чем она не хотела думать.

Лишь это сейчас и казалось важным.

– Ты вернее уцелеешь, если…

«Если не отнимешь честь своего побратима… И свою… И я вернее дождусь мужа невредимым, если не уроню его чести…» Эльга не сумела подобрать слов для этих обрывочных мыслей, но ясно понимала: человек достойный скорее может надеяться на благосклонность богов и потому не стоит совершать предательство, даже семейное, за день до начала войны. И сказала другое:

– Если будешь знать… Что еще не было ничего!

И наконец справилась с собой настолько, чтобы взглянуть ему в лицо. Даже его кривоватый нос с горбинкой от давнего перелома казался ей самым красивым в Киеве. Глядя на Мистину, Эльга хорошо понимала, почему так далеко зашла, пусть и ужасаясь самой себе. Напрасно она посчитала, будто исцелилась. Стоило вновь подпустить его близко, как чары вернулись и овладели ею.

– Это обещание? – Он тоже опомнился настолько, чтобы усмехнуться.

– Этого я не говорила! А ящера сохраню. Ступай.

Без единого слова он развернулся и вышел.

Эльга осталась на прежнем месте, прижимая к груди руку с костяным ящером, а другую приложив ко рту. Пытаясь не то взять назад те слова, что и впрямь слишком походили на обещание, не то сохранить тепло его жизни, которое он так щедро вкладывал в свои поцелуи.

* * *

Эймунд ушел с пира куда раньше, чем сестра-княгиня о нем вспомнила. Не будь Эльга так занята своим, легко догадалась бы, где искать младшего брата.

– Ты куда это? – окликнул его собственный старший телохранитель, Богославец.

– Пройтись хочу. Жарко там.

– Далеко пройтись? Сейчас коня дам.

– Да не надо мне коня! – Эймунд нахмурился, скрывая смущение: не очень хотелось, чтобы отроки его сопровождали.

– Надо! – уверенно кивнул Богославец. – Мы здесь не дома, в Киеве тебе пешком ходить – честь ронять. Обожди, Дыбуля живо оседлает.

И пришлось отправляться, как положено воеводе: верхом и с тремя отроками. В душе Эймунд понимал, что пока мало успел сделать для своей чести, а родовая честь уже владела и управляла им.

Иные отроки и во сне не могут увидеть – в семнадцать лет, не женившись даже, встать во главе трехсотенной дружины из северных кривичей и русов. Но племянник Олега Вещего и родной брат киевской княгини и был рожден именно для такой судьбы. Родичи с берегов реки Великой – из Варягина, Люботина и Плескова – на общем совете выбрали его. Не считая дяди Торлейва, нынешнего главы Олегова рода, Эймунд оказался в нем старшим из мужчин, кто еще оставался на привычном месте. Пять лет назад уехал в Киев двоюродный брат Асмунд, два года назад – сводный брат Хельги Красный. Олейв и Кетиль были еще отрочати[3], а Эймунду пришла пора искать свою славу.

Путь от Плескова до Киева с войском занял почти полтора месяца. Едва успели до того, как лед на реках стал ненадежен. Здесь заселились в дружинные дома на пустыре, выстроенные Ингваром за минувшую зиму. Ждали, пока пройдет ледоход, пока спустятся сверху лодьи и подтянутся остальные дружины. Скучать было некогда. Ингваровы сотские заставляли каждый день упражняться: стрелять, метать сулицы, биться копьем и топором, учили ратников ходить «стеной щитов». Часто, когда Эймунд уже засыпал, перед глазами у него все топали по снегу ноги в черевьях и набитых соломой поршнях, теснился ряд сомкнутых щитов, блестел золоченый шлем воеводы – по нему и по стягу бойцов учили соизмерять свои передвижения в бою. И отдавался в голове повелительный голос зятя Мистины Свенельдича: «Шаг! Шаг! Надо, паробки, надо!»

Но вот все это позади. Лодьи оснащены и загружены поклажей, сегодня его предпоследний вечер в Киеве. Дальше – поход, и тогда уже станет ясно, не напрасно ли ему досталась такая честь и достоин ли он, Эймунд сын Вальгарда, зваться родным племянником Олега Вещего – победителя Царьграда.

На широком Свенельдовом дворе было тихо, многочисленные постройки стояли с закрытыми дверями. Дружины обоих воевод – старого и молодого – сейчас гуляли на Олеговой горе, а почти вся челядь ушла вместе с Утой туда же – помогать княгине в хлопотах. Дома оставались сторожа и малолетние заложники, опекаемые доброй воеводшей Утой.

Однако Эймунда пропустили без вопросов. Старшина сторожей, Бьярки Кривой, буркнул: «Никого нет», держа, однако, воротную створку полуоткрытой: пусть брат хозяйки сам решает, заходить или нет.

Эймунд предпочел войти. Во дворе сразу повернул к «девичьей» избе, где обитала часть женской прислуги и дети. Тихо постучал: может, спят уже. Вслушался в тишину внутри. Весенние сумерки прохладной ладонью ерошили волосы на затылке, и среди них от этой тишины Эймунд волновался еще сильнее. Казалось, сквозь толстую дубовую дверь и бревенчатую стену он различает легкие шаги по дощатому полу. И правда: когда шаги приблизились, дверь отворилась.

За порогом стояла невысокая девушка в варяжском платье некрашеной светло-серой шерсти – Дивуша. Увидев Эймунда, переменилась в лице, будто удивилась и смутилась. Эймунда слегка покоробило: показалось, она ожидала кого-то другого. Дивуша оглянулась в полутьму тихой избы, потом живо перебралась через порог и притворила дверь за собой.

– Никого нет! – шепнула она то же, что и Бьярки. – Только я и девчонки. Воеводы оба у князя, и Ута тоже. Думала, это Зорян, – добавила она, и у Эймунда отлегло от сердца. – Ждала, может, все же зайдет проститься, брат все-таки родной… Будь жив, – с опозданием добавила она.

– Видел его там, у князя, – кивнул Эймунд. – Будь жива…

Втайне он радовался, что молодой ловацкий князь не пришел прощаться с сестрой, ибо в его обществе ничего приятного не было. Заключенный ряд обязывал Зоряна поддерживать Ингвара военной силой. Но память о том, как Ловать попала под власть Киева, была еще совсем свежа, и желающие воевать за русов там находились с трудом. Большинство готовых взяться за оружие сами же Ингвар со Свенельдом и перебили пять лет назад, в войне за Эльгино приданое, и для похода на греков Зорян Дивиславич набрал всего три десятка отроков.

– И… – вопросительно произнесла Дивуша, не смея сказать княгининому родичу «чего тебе надо?».

Эймунд помедлил. От смущения тянуло развернуться и уйти, но тогда перед самим собой будет стыдно – чего же приходил? И перед отроками…

– Ты-то не спишь еще?

– Боярыню жду. Я если одна остаюсь с младшими, то не ложусь, пока Ута не вернется.

– Давай вместе ждать? – неловко предложил Эймунд.

– Т-туда нельзя, – с запинкой Дивуша кивнула на дверь позади себя. – Наши спят.

Она прошла по крыльцу и села на скамью под навесом, где челядинки в теплую пору года шили при дневном свете. Вид ее выражал смущение: она не привыкла принимать знатных гостей сама, без хозяев. Пусть даже эти знатные гости всего на пару лет старше ее самой. Но что за важность – годы. Перед ней стоял братанич Олега Вещего, сестрич Воислава плесковского, родной брат киевской княгини Эльги. Воевода северной кривской земли. Все эти звания почти заслоняли от глаз его самого; сколько лет ее вечернему гостю, Дивуша задумалась бы в последнюю очередь.

Зачем он пришел? Когда Эймунд навещал сестру Уту, Дивуша тайком поглядывала на него, и каждый раз внутри проходила теплая дрожь, тревожная и радостная. Сама все пыталась понять: чего в нем такого особенного? Высокий рост, светлые волосы, прямой нос, острый подбородок, выступающие скулы, из-за чего щеки на продолговатом лице кажутся слегка впалыми. Таких парней много, но Дивуше мерещилось, будто на лице Эймунда всегда лежит солнечный луч. Глаза его напоминали глаза княгини: ярко-голубые, без зеленоватого отлива, они так же искрились при ярком свете, будто два самоцвета. Никогда еще Дивуша не видела у мужчины таких красивых глаз! И все эти два месяца, что Эймунд провел в Киеве, ее не покидало ощущение, будто в жизни появилось нечто хорошее, сулящее радость.

Нынче вечером Дивуша вспоминала Эймунда, вздыхая про себя: остался один день до отбытия дружины, и едва ли он успеет заглянуть сюда еще раз. А на пристань, посмотреть на уход войска, Ута, скорее всего, юных питомиц не пустит… Но теперь, когда княгинин брат вдруг взял и сам пришел, будто притянутый ее мыслями, Дивуша растерялась. О чем с ним говорить? И чего он ждет?

На этот вопрос Эймунд и сам не смог бы ответить. Ему случалось видеть Дивушу в доме Уты, но девушка или хлопотала по хозяйству, неслышно скользя у стола, или возилась с младшими девочками, или сидела в углу на ларе, занятая вязанием белого чулочка. Иногда посматривала на него, но с приличной скромностью отводила глаза от его взгляда. Его тянуло поговорить с ней наедине, когда не надо отвлекаться ни на кого другого. Но только в почти последний вечер, зная, что сейчас всем не до него, он и решился на это. А теперь не находил слов.

Эймунд поколебался: садиться на бабскую скамью ему было не к лицу, но не стоять же возле девушки «бдыном», как говорит сестра Эльга. Оглянувшись, он убедился, что на широком дворе почти никого нет, и осторожно присел рядом с Дивушей. Только трое его отроков отдыхали возле коновязи, и Бьярки Кривой обосновался на колоде у ворот.

– Он нынче всю ночь спать не будет, – шепнула Дивуша, заметив, куда Эймунд смотрит. – Полнолуние, – она показала в светло-синее, холодное небо, где уже восходила круглая и яркая, как новенький сарацинский шеляг, луна. – К нему такими ночами побратимы его мертвые приходят. Он и беседует с ними до первых петухов.

– Какие еще побратимы?

– Плишка Щербина и Шкуродер. Я их не знала, они сгинули в ту зиму, когда мы только в Киев приехали, но мы еще совсем детьми были. Только слышала, как Бьярки про них братьям рассказывал. А что ты не на пиру?

– Да упились уже все, – Эймунд слегка нахмурился, глядя на Бьярки у ворот. – Скучно там. Все песни перепели, все пляски переплясали и под стол упали.

Дивуша фыркнула от смеха, и это подбодрило Эймунда.

– Скорее бы уж выступать…

– Ждешь? – Дивуша с пониманием взглянула на него.

Пять лет она росла среди людей, для которых заморский поход был почти таким же ежегодным явлением, как для оратая пахота и сев. И жены русов ожидали к осени «урожая», ради которого им не приходилось бы гнуть спины на жатве: красивых паволок, серебряных шелягов, медной посуды.

Эймунд кивнул.

– Мои три брата тоже пойдут, – добавила она. – Колояр и Соломка – с гридями, и Зорян с Ловати дружину привел.

– Те двое не молоды ли воевать? Они ведь младше тебя?

– Им по четырнадцать.

– Двояки[4], что ли? – усмехнулся Эймунд. – А вроде не похожи друг на друга.

– Колояр – наш двоюродный брат, сын Держаны, сестры нашей матери. Она с нами сюда приехала, а два года назад умерла, как раз в эти же дни, – Дивуша кивнула на березку в углу двора, вновь одетую нежной листвой. – Видели бы наши матери нынче сыновей! – вздохнула она. – Могли ли подумать или хоть во сне увидеть, что их чада с русами в поход за море пойдут. Привезли их сюда чадами осиротевшими, и вот братья мои уже гриди! Обещают мне цветного платья привезти и всякого узорочья греческого.

Если князь Зорян в поход шел с явной неохотой, только в силу обязанности, то Колояр и Соломир, воспитанные на Свенельдовом дворе среди оружников, впитали все взгляды и устремления русских дружин. Год назад, когда им было по тринадцать, Ингвар вручил им по мечу и принял их клятвы верной службы. Высокий род давал им право на такую честь в столь юном возрасте, а клятва вождю, данная однажды, сохранит силу на всю жизнь. Сейчас они собирались в поход в рядах ближней Ингваровой дружины и жаждали отличиться. Хотя, как прямо сказал им Мистина: «Вы будете молодцы, если на первый раз просто останетесь в живых».

– И платья привезем, и узорочья, – уверенно кивнул Эймунд. – За тем и едем.

– Купалие пропустите, – вздохнула Дивуша.

– Да, это жаль… А что здесь на Купалие бывает?

Дивуша стала рассказывать: как полянские девушки приносят на луг березу, украшают венками, как водят круг и поют песню «На нашем поле да четыре сокола», потом топят березку и купаются с ней сами. Как вечером парни раскладывают костры и зовут девушек через них прыгать, и как на рассвете все идут по домам и поют: «Не стой, верба, над водою, не пускай травы по Дунаю…»

– Почему по Дунаю? – не понял Эймунд. – Тут же Днепр.

– Не знаю. Я тоже раньше спрашивала, а мне сказали, всегда так пели.

Если бы не поход, с Дивушей Эймунд и гулял бы у купальских костров над Днепром. Он уже видел себя, рука об руку с нею: пышные венки на головах, цветущие стебли трав торчат во все стороны, будто лучи от лика Даждьбожьего. Потом нахмурился: ведь его здесь в это время не будет. И какой-нибудь другой парень наденет на нее венок и возьмет за руку… Целоваться еще в кругу полезет, коз-зел безрогий… Какой-нибудь трус и рохля… Кому еще здесь остаться на лето – все бойкие отроки на Греческое море уйдут!

– Ты… пойдешь на Купалие? – Он не решился спросить: «С кем ты пойдешь?».

– Не знаю… Как Ута скажет. Может, и не пустит. Она и прошлым летом нас с Предславой от себя не отпускала. Говорила, вы уже взрослые, мало ли что… У Предславы уже есть жених, ей красоваться незачем. Подрастет еще немного – ее в Деревлянь свезут, за Володислава, Добронегова сына. И будет она у нас княгиня древлянская.

– А ты? – Эймунд обеспокоенно повернулся к Дивуше.

Что, если у нее тоже есть жених? Она хоть и пленница, и заложница, а все же – княжьего рода и по отцу, и по матери. Таким невестам, бывает, женихов подбирают раньше, чем впервые косичку заплетут.

– Что – я? – Дивуша смотрела на свои руки с мозолями на пальцах от шитья и прядения.

– Ну… – Эймунд набрал воздуху и вспомнил, что ему-то не полагается робеть и мямлить. Даже с девушкой. – У тебя есть жених?

– У меня… – Дивуша тоже глубоко вдохнула, потом робко-доверительно взглянула на него и созналась: – Я не знаю.

– Как так? Тебя не обручали ни с кем?

– Нет… Чтобы я знала – нет. Но Ута однажды сказала…

– Что сказала?

– Что княгиня о нас позаботится. Подберет нам женихов – мне, Живлянке, Делянке…

– И как же она думает… О вас позаботиться?

Сестра Эльга должна как следует постараться, чтобы Дивуше достался не какой-нибудь рохля или низкородный! Эймунда тревожила эта мысль, но он не вполне понимал почему.

– Не знаю…

Вдруг загорелись щеки, и Дивуша прижала к ним холодные ладони. Она уже озябла на дворе в одном платье, надо было свиту взять. Сходить? Но не всю же ночь она собирается с ним тут сидеть!

– Хочешь, я скажу ей, чтобы… – начал Эймунд.

– Что? – Дивуша бросила на него неуверенный взгляд.

– Ну…

Эймунд сам толком не знал. Сначала он хотел сказать, что попросит сестру позаботиться о дочерях Дивислава получше, чтобы женихи были добрые, знатные и богатые. И только потом в голове мелькнуло: может, я и сам сгожусь? Мысль была нова и непривычна: как и все, он с детства знал, что невесту ему подберут старшие родичи. Стрыиня Кресава Доброзоровна, провожая его из Варягина, намекала, что, может, Эльга в Киеве его и женит. Это Эймунду понравилось: раз уж он возглавлял войско, оставалось только жениться, чтобы из отрока стать мужчиной. И чем больше он прославится в походе, тем лучше невесту ему потом найдут.

А сейчас подумалось: может, искать и не придется? Отроки, говоря о предстоящем походе, часто мечтали о красных девках греческих: у иных взять полонянку было единственной возможностью жениться. А Эймунд вдруг осознал: его желанная награда – не за морем, она будет ждать его здесь, в Киеве. И как самое большое счастье представил, что, может быть, по возвращении из похода увезет отсюда домой в Плесков и Дивушу.

И все это представилось ему так ясно, что, казалось, и Дивуша должна увидеть его мысли в повисшей тишине, где Эймунд слышал только стук своего сердца. И не находил слов. Но, к счастью, девушка сама прервала молчание.

– Я лучше тебя попрошу…

– Да? – Эймунд с ожиданием вскинул глаза.

– О братьях… Понимаю, у тебя своя дружина, свои люди, забот полно… Но, может… Им же всего по четырнадцать, они дальше Вышгорода да Витичева и не бывали никогда. Я просила Зоряна… Но он… – Дивуша мялась, сжимая пальцы. – Они ссорились. Он их попрекал: вы, дескать, свой род забыли, русам предались… А как им быть: они тут, во всей власти… Да они и не знают уже другой семьи, из родных не помнят никого. Зоряну уже четырнадцать было, когда отец погиб, а они были совсем дитяти, им Ингвар первые мечи деревянные дал и сам учил биться. Конечно, они его за отца почитают и клятву ему принесли. Зорян приходил два раза… Гневался… И не показывается больше. Ты поможешь им, Колошке и Соломке, если что?

– Само собой! – охотно откликнулся Эймунд. – Присмотрю за ними. Они же и сейчас… Отрочати еще совсем, – снисходительно добавил воевода с первым светлым пушком на подбородке.

– Благо тебе буди! – Дивуша подняла на него глаза и улыбнулась. Потом встала. – Пойду я. Озябла.

Эймунд в душе устыдился, что держал девушку столько времени на холоде, и не нашел, что сказать на прощание. Дивуша скользнула по длинному крыльцу к двери, толкнула ее, обернулась и, кажется, еще раз улыбнулась – он не был уверен, что разглядел ее лицо, – и исчезла.

Неслышно затворилась дверь, и Эймунд остался на воеводском дворе, широком, как целый городец. И было чувство, будто он один во всем свете белом. А она ушла не всего лишь в избу за дубовую дверь, а куда-то в Навь, куда и нет ходу простому человеку… И никогда больше он ее не увидит…

Пока они беседовали, совсем стемнело. Луна на темно-синем небе из шеляга выросла в целое блюдо яркого серебра. Бьярки Кривой сидел на своей колоде и бормотал, сквозь лунные лучи глядя в тень у ворот:

– Силищи нагнали, братцы, вы не поверите! В Киеве у Почайны стоит триста лодий! В Любиче на Кораблище стоит триста лодий! В Вышгороде – двести! Да в Витичеве – двести! Говорят, у Вещего столько было, как он на Царьград ходил. Как будто они знают! Мы знаем, как Вещий на Царьград ходил, да, Щербина? Нас бы они спросили… Все бы им толковать, о чем не ведают… Сами сулицей с пяти шагов в бычью шкуру не попадут, а разговору, будто Царьград брали по три раза… Вот мы с вами ходили когда…

Эймунд вспомнил слова Дивуши: в ночи полнолуния кривой сторож беседует со своими давно умершими побратимами. Похоже, они уже здесь, он видит их своим слепым оком.

От прохлады весенней ночи пробирала дрожь, и все же Эймунд лишь на миг замешкался, направляясь к своей лошади. Выезжая из ворот, не оглядывался, но краем глаза будто видел, как неведомые ему Щербина и Шкуродер скалят блестящие под луной зубы из тени под тыном…

* * *

Войско уходило с рассветом. Остались позади пиры, возлияния, речи над чашами и вопли жен. Каждый боярин выводил свою дружину, рассаживал по приготовленным лодьям, и рог возвещал отправку. Пускаться в путь всем одновременно не было нужды: лодьи выходили нынешним утром из четырех городов, и лишь вечером им нужно будет соединиться в назначенном месте ночлега. А это место, заранее подобранное высланными вперед отрядами, растянется на полперехода пешком. И так – еще неделю, до самых порогов, где уже понадобится держать силу в кулаке.

Отроки брались за весла. Выйдя на простор реки – ставили парус. Вскоре весь Днепр покрылся льняными и шерстяными крылами. С вершины Святой горы было похоже, будто сотни белых цветков одолень-травы плывут вниз по течению. Над водой далеко разносился прощальный голос рога. С такого расстояния все лодьи казались почти одинаковыми – лишь одни побольше, другие поменьше. Эльга не могла разглядеть красную искорку Ингварова стяга, только знала: она где-то там.

Когда на заре Ингвар уходил из дома, он был молчалив и сосредоточен. Сдержанно поцеловал середину стола, как положено перед дальней дорогой, взволнованную жену, заспанного сына. Все назначенное для богов и людей он уже сказал: на Святой горе, на причалах, где освящали жертвенной кровью лодьи, весла и паруса, на пиру над братиной. Но сейчас он прощался со своим домом, женой и ребенком не как князь русский, а как всякий из двадцати тысяч мужчин, уходящих с ним в эту дорогу. Весь мир, на какой молодая княжеская чета привыкла смотреть с высоты, сжался до размеров избы, и себя они ощущали простой семьей, откуда отец и защитник уходит надолго. Эльга прижимала к себе Святку, и ее наполняло чувство сиротства – одиночества и бесприютности.

– Ну… Не скучай, княгиня.

Ингвар остановился в последний раз у порога и окинул глазами избу – будто проверял, не забыл ли что. Лицо его, обычно оживленное, сейчас стало замкнутым, невыразительным, чуть ли не туповатым. Но Эльга смотрела на него в благоговении, с замирающим сердцем. Она знала: эта неподвижность есть внутренняя сосредоточенность на своей судьбе. В такие мгновения мысленный взор обостряется и достигает самых глубин души, ее источника, где норны прядут твою нить. Ингвар видел впереди нечто важное, может быть, сокрушительное. Но он не мог остановиться. Его вела судьба, что сильнее разума и воли. Об этом говорится в преданиях, и это раз за разом вновь подтверждается жизнью: даже видя свою кровь на дороге впереди, человек не в силах свернуть с нее. Предания учат стойко встречать свою судьбу. Ведь что ты без нее? Человек ли?

При виде этой печати судьбы у Эльги замирало сердце и умолкали уста. Что она могла сделать? Сказать ему: «Не ходи в поход» – так же бессмысленно, как сказать реке: «Не теки». Власть судьбы неодолима для обычного человека, так что же говорить о том, кто несет на себе судьбу всей руси? И хотя ей самой ничего не грозило, жизнь ее так тесно связана с жизнью мужа, что эту дорогу она пройдет вместе с ним – пусть и мысленно. И свою женскую долю ожидания ей тоже нужно принять достойно.

Когда Ингвар с гридями ушел на пристань к лодьям, Эльга с сыном отправилась на Святую гору. Сюда же собрались нарядные женщины – ее родственницы и жены бояр. Почти всех сопровождали няньки с детьми, мальчики с тоской смотрели вслед отцам, не в силах дождаться, когда сами вырастут и отправятся с ними. Наверное, глазам богов русские жены, одетые в цветное платье, представляются венком живых цветов на зелени травы. А те, кого они провожают, их не увидят с реки. Да и смотреть в эту сторону не будут: мысли мужчин уже далеко впереди, у порогов, где возможны столкновения с печенегами – союзниками греков. А кто-то уже и видит стены самого Царьграда…

– Смотри! – Эльга с усилием подняла на руки Святку, желая в последний миг немного приблизить его к отцу, и кивнула ему на реку. – Там батька твой. Пошел на греков. Вернется, добычи привезет. Сосудов золотых, камней самоцветных, паволок драгоценных…

– И я пливезу!

– И ты! – Со вздохом Эльга опустила его наземь.

Лодьи еще не скрылись из глаз, а уже наваливалась тоска пустоты, сквозь вязкую толщу которой пускала первые бледные ростки тревога. Не в первый раз Эльга провожала дружину и мужа из Киева – полюдье бывает каждый год, – но впервые на ее памяти Ингвар и его соратники уходили на полуденную сторону. На Царьград, куда уже лет сто устремлялись честолюбивые мечты русов. Вот и Ингвар возмужал настолько, что отважился встать на след Вещего. А она, Эльга, стала владычицей державы, посмевшей бросить вызов ромейским василевсам.

Нынешние гриди выросли на преданиях об Олеговом походе на греков. Князья – его наследники – пользовались плодами утвержденного им ряда. Но Ингвару пришлось заключать все договора заново, и вот тут оказалось, что греки сперва желают от него услуги: поддержать их удар на владения каганата в Таврии. Не желая покидать Киев в первое же лето после вокняжения, Ингвар послал на хазарский город Самкрай своего родича – Хельги Красного, сводного брата Эльги. И Хельги преуспел куда больше, чем греки рассчитывали. С досады херсонский стратиг Кирилл отнял у него половину добычи, а Хельги на это ответил разорением Нижнего города греческой Сугдеи и заключением союза с хазарским полководцем по имени Песах. И уже по уговору с Песахом нынче летом русы отправились войной на греков – врагов и каганата, и Руси. Итогом похода, в случае удачи, должна была стать не только слава и добыча. Разгромив греков, Ингвар мог рассчитывать на такой же выгодный торговый договор, какой был у Вещего. И еще более выгодный – с хазарами.

За хлопотами долгой подготовки похода Эльге было особенно некогда об этом думать. Но сейчас, когда у нее на глазах последние белые лепестки парусов исчезали вдали, сливаясь с блеском воды, она понимала: решается судьба Руси. Ее будущая честь, слава, достаток. Возможность крепнуть, расширяться. Пускать корень глубже в эту землю, раскидывать шире ветви над многочисленными племенами славян, чуди, степи и южного поморья.

Оглядевшись, она нашла взглядом Святку – княжич носился меж отроков наперегонки со своим братом Улебкой, сыном Уты. Оба размахивали деревянными мечами, неизменными спутниками любой их прогулки – точными подобиями отцовских.

Эльга подозвала сына к себе и обняла. Этот маленький светловолосый мальчик был будто капля росы, вместившая солнце – ради него и его будущего отправилось в поход двадцатитысячное войско, и от него зависело, чтобы в будущем эти труды не оказались напрасны.

И от огромности этой судьбы, которую она не отделяла от своей, у Эльги захватывало дух.

* * *

Пороги на Днепре русское войско миновало благополучно. Пока дружина перетаскивала лодьи между верхним станом и нижним, дозорные с курганов постоянно видели вдали печенежские отряды: те держали пороги под присмотром и приценивались к добыче. Столь огромное войско, конечно, было им не по зубам, и степняки благоразумно держались подальше. Тем не менее Ингвар приказывал ночами постоянно обливать водой просмоленные борта лодий, чтобы их при внезапном нападении нельзя было поджечь пылающими стрелами.

После выхода из устья Днепра еще пять дней шли вдоль берега моря на юг. До устья Днестра лежали земли тиверцев, а дальше расстилались земли царства Болгарского. Болгарский царь Петр – союзник и зять греческих василевсов; зная это, Ингвар не потрудился предупредить его о своем появлении, как сделал бы для собственного союзника.

Близ устья Дуная устроили длительную стоянку. Здесь Ингвар должен был встретиться с Хельги Красным – сводным братом Эльги, что со своей дружиной провел зиму в хазарской Карше. Через гонцов, посланных степью, они ранней весной назначили это место для встречи: Ингвар должен был прибыть туда от Днепра, а Хельги – из Таврии.

Поскольку в Таврии не беспокоились о том, когда сойдет лед, Ингвар надеялся, что шурин придет сюда раньше и уже будет их ждать. Однако на месте, куда он выслал вперед разведчиков, никаких следов дружины не обнаружилось. А шесть сотен человек – не шутка. Оставалось ждать. И бояре, и оружники, и простые вои досадовали: всем не терпелось добраться до греческих земель и вступить в дело, к коему так долго и упорно готовились.

И сильнее всех был недоволен сам Ингвар.

– Где эта меченая рожа! – то и дело ворчал он. – Если бы он ждал нас, его в этих дебрях болгары могли бы и не заметить. А вот пока мы будем ждать его, о нас узнают везде до самого Преслава!

– Если не до Царьграда, – тоже с досадой подхватил Мистина и вздохнул: – Теперь и не соврешь ничего – на этом берегу другой цели для нас нет.

Прошлым летом дружина Хельги ловко добралась до хазарского Самкрая, пустив перед собой слух, будто идет на греческую Сугдею. Но на западном берегу Греческого моря русы могли избрать себе в добычу либо болгар, либо греков, но те между собой состояли в союзе, и это было почти одно и то же.

Низкие берега перед трехгорлым устьем Дуная были сплошь изрезаны заливами и иссечены песчаными косами. Стан из двадцати тысяч человек и тысячи лодий занял три приморских мыса; через каждый протекал ручей. По берегам ручьев под деревьями раскинули шатры, из ветвей сделали шалаши и навесы от солнца. В травень-месяц было еще не так жарко, как летом, но все же без укрытия пришлось бы худо. Лодьи вытащили на белый песок, густо усыпанный обломками ракушек. Над берегом потянулись дымы костров, огонь над сучьями прибрежных ив, дубов и сосен лизал бока больших черных котлов. На ночь ставили в море сети, а утром варили похлебку.

На взморье, где мутные зеленовато-бурые воды Дуная мешались с водой Греческого моря, часто попадались осетры – бывали такие огромные, что одного хватало на целую дружину из десятков человек. Однажды дружина Родослава из Родни выловила пятисаженного осетра: когда добычу привезли на берег, голова его торчала с носа лодьи, и хвост свешивался с кормы. В другой раз такая же примерно рыбина опрокинула лодью с людьми черниговца Буеслава. Попавшую на крюк добычу вытащили к поверхности, но не сумели вовремя оглушить и подцепить за жабры, а она с такой силой дернула на глубину, что перевернула и погрузила в воду само судно. Никто, к счастью, не утонул, но черниговцы, барахтаясь в соленых волнах возле своего перевернутого скутара, вопили так, будто ждали, что сейчас обиженная князь-рыба проглотит их.

Каждый раз, как разделывали осетра или белугу, рядом оказывался Колояр, один из двух самых юных Ингваровых гридей, и внимательнейшим образом осматривал внутренности рыбы. Даже руками разбирал некоторые части.

– Ты чего там ищешь? – смеялись отроки. – Или князь худо кормит?

– Или перстень в море уронил?

– Белужий камень ищу, – деловито отвечал отрок.

– Что это за белужий камень такой? Разве рыба камни глотает?

– Не глотает, а сей камень в самой рыбе родится и живет возле дыры, чем она икру мечет.

Удивительное дело, но мудрость покойной Держаны и любовь ее к травам унаследовал единственный сын, а не какая-нибудь из пяти дочерей. В свои четырнадцать лет Колояр разбирался в зельях не хуже самых опытных оружников Свенельдовой дружины, и в Киеве даже бабы приходили к нему советоваться. В походе, где лекарь может понадобиться каждый день, такое умение весьма ценится, и к Колошке даже те, кто старше, относились с уважением, какое редко достается на долю вчерашнего отрочати. Рос он быстро и сейчас был уже довольно высоким; над приятным, с мягкими чертами лицом стояла целая копна золотисто-русых кудрей. Светло-серые, водянистые глаза смотрели приветливо и пристально, будто он от каждого встречного надеялся чему-нибудь научиться. В память матери его среди Свенельдовых людей называли Держановичем; мужа Держаны, давным-давно умершего где-то в краю западных кривичей, никто из русов не знал, да Колояр и сам отца не помнил.

Отроки только смеялись над его поисками, но юный зелейник, не смущаясь, являлся к каждому новому выловленному осетру и спокойно запускал руки в гущу скользких рыбьих внутренностей.

– А зачем тебе этот камень? – спросил его как-то Эймунд.

За время пути он подружился с двоюродными братьями. Отчасти он тем исполнял обещание, данное Дивуше, а еще потому, что в его мыслях Колояр и Соломка связывались с оставшейся в Киеве сестрой и ему приятно было видеть их. Как будто Дивуша отчасти тоже здесь.

– Это не мне, это князю, – обстоятельно пояснял Колояр. – У кого белужий камень, тому никакая беда не страшна: ни порча, ни хворь, ни погода дурная на море. Ни даже яд, – он поднял голову и посмотрел на Эймунда. – Белужий камень держат в чаше, из какой обычно пьют: если нальют в нее отраву, то камень отраву в себя впитает, а человек выпьет – ему ничего.

– На что же он похож? – полюбопытствовал Эймунд, представляя себе некий самоцвет, играющий всеми красками сразу, будто капля росы под солнцем. – Каков собою?

– Он плоский, продолговатый, цветом серовато-белый, как найдешь – мягкий, а потом твердеет. Величиной бывает с орех, но чтобы крупнее яйца, такого никто не находил.

– Видать, и стоит такой камень дорого? – спросил другой гридь, Гуляй.

– Сколько он сам весит, за него золотом дают.

– Да не брешут ли? – усомнился боярин Красигор.

– Может, и правда, – поддержал Колояра купец Вермунд. – Я видеть такого камня не видел, а слыхать про него слыхал.

– Мне дед про кабаний камень рассказывал, – добавил Дивосил, сын киевского боярина Видибора. – Тоже вроде он у вепря в нутре родится и от сглаза помогает. Но чтоб находить такой камень… Дед был знатный ловец, а и ему не попадался. От старых людей только слышал.

С тех пор и еще кое-кто из отроков стал копаться в рыбьих потрохах; счастья, однако, никому не было, и скоро парням надоело. Один Держанович не прекращал поисков: он с детства привык вместе с матерью долгими днями искать по лесам и оврагам необходимые корешки, выжидать нужного часа, чтобы их взять, когда войдут в наибольшую силу, и знал: удача требует терпения.

Утром и вечером Ингвар заставлял воевод продолжать учения, но днем, когда становилось жарковато, люди отдыхали и развлекались как могли: устраивали борьбу, играли в кости. По вечерам сидели у костров, ходили от одного к другому, слушали, где какие байки рассказывают.

Особенно много слушателей собиралось в стане наемников. За зиму хольмгардский брат Тородд и ладожский родич Хакон раздобыли для Ингвара четверых «морских конунгов» с дружинами: из Свеаланда, с Готланда и даже одного дана, по имени Бард. Тот зимовал в этот раз в Бьёрко и охотно откликнулся на предложение сходить в богатое Греческое царство – Грикланд, как его называли в Северных Странах.

Наемники были Ингвару очень нужны. Им пообещали наибольшую во всем войске долю добычи, но им и предстояло самое сложное – захват царевых кораблей, если те выйдут русам навстречу. Чем греки располагают, и в Киеве, и в Северных Странах знали довольно хорошо. Не менее чем со времен Аскольда и Дира им случалось порой видеть огромные, по меркам славян и норманнов, греческие суда – с бортом, на высоту человеческого роста поднимающимся над волной, с двумя рядами весел, с двумя мачтами, с надстройкой вроде башни, с палубой, на которой порой устанавливают разные хитрые приспособления, мечущие камни или стрелы.

Русы не раз видели эти корабли – дромоны и хеландии, а кое-кто, из тех, кому случалось служить в воинстве василевсов, даже ходил на них. Но никогда и никому из русов или норманнов еще не доводилось вступать с ними в бой. Ни Аскольд и Дир, ни Олег Вещий, ни кто другой из прославленных походами вождей не сражался с греческими судами на море. Для такой задачи требовалось все умение, опыт, ловкость и отвага, которыми располагали привычные к морским сражениям свеи и даны. Но даже им предстояло сделать то, чего никто из них и даже их соплеменников еще не делал.

Боевого опыта у них было достаточно. Хавстейн и Ульвальд лет восемь назад участвовали в набеге на Дорестад в Стране Фризов. Бард, самый старший годами, еще лет тридцать назад – примерно в те же времена, когда Олег Вещий заключал свой договор с Царьградом, – юношей ходил в Страну Франков в дружине Хрольва Пешехода.

– Мой отец потерял ногу под Парижем, когда осаждал его в дружине Сигфрида! – часто рассказывал он по вечерам, и всегда его окружал тесный круг слушателей. Наемники знали только северный язык, но славяне тоже хотели послушать, и кто-нибудь из русов брался переводить. – После этого он жил дома и вел хозяйство – благо привез довольно добычи взамен своей ноги, чтобы купить рабов и скота. Да и моя мать ему хорошее приданое принесла. А когда до нас дошла весть, что Хрольв собирает войско, чтобы вновь идти в Страну Франков, отец сказал мне: «Бард, ты уже мужчина!» А мне тогда было вот столько лет, сколько этому орлу! – Бард показал на Эймунда. – «Ты уже мужчина, – сказал он, – и ты должен показать им, что наш род не иссяк на мне, что у нас еще есть кому держать меч!» И мы показали!

Мистина и Ингвар много расспрашивали его – как берут города с высокими стенами? Городцам уличей и тиверцев, которые случалось еще в юности брать им самим, были «не в ту версту», что крепости франков. Бард, выросший под рассказы отца об осаде Парижа, теперь сам охотно повествовал о городе на острове посреди Сены, для взятия которого нужно было сперва захватить два моста с башнями на краях, соединяющие его с берегами, и еще одолеть высокие каменные стены.

– Много было в нашем… То есть в том войске людей королевского рода и даже королевского звания, но Сигфрида конунга все признавали главным своим вождем! – рассказывал Бард. – Людей в войске было сорок тысяч, и все они разом пошли на приступ, чтобы овладеть мостом. Метали камни пращами и баллистами, бросали сулицы и обстреливали из луков. Викинги сделали большие щиты из сырой кожи, чтобы под ними, как под передвижной крышей, могло укрыться сразу по десять человек и больше, и так бежали к стенам, а сверху в них стреляли, и швыряли камни, и лили кипяток и раскаленное масло! Бой шел такой жестокий, что в шлеме у каждого торчало по пять стрел, щиты их непрестанно звенели от падавших сверху камней. Но викинги упорно подкапывали башню, и разбивали ее основание дубинами, и рубили секирами, и уже проделали отверстие, но тут франки бросили на них с башни столько камней, что погребли, как в кургане, сразу шесть десятков человек. Пришлось тогда им отступить. Франки тем временем заделали пролом. Тогда викинги придумали вот что: из камня была только нижняя часть башни, а верхняя – из дерева. Принесли множество дров и запалили самый огромный костер, который только видели за все время, что Один правит миром. Башня могла бы сгореть, но тут пошел сильный ливень и погасил пламя…

Рассказов этих Барду хватало надолго: о том как норманны строили осадные орудия, огромные телеги – нечто вроде передвижных крепостей; как пробовали сжечь мосты при помощи двух кораблей, набитых сухим деревом и подожженных. Ингвар слушал, прикидывая, не пригодится ли ему что-то из этого опыта. Для осады Царьграда вроде той, какой Хрольв подверг Париж, у русов не хватало сил, но в Греческом царстве ведь есть города и поменьше.

Чтобы не скучать и не расходовать зря съестные припасы, часть каждой дружины всякий день отправлялась на охоту. На песчаных косах гнездились тучи птиц, но настоящая охота была подальше от взморья, где гуще растительность. Туда отправлялись на несколько дней, и это считалось отличным развлечением. Сами бояре, тоже изнывая в ожидании битв, желали этих поездок не меньше, чем отроки, у себя дома не видевшие ничего похожего.

Устье Дуная – целая страна болот, озер, рек, речушек и канав. Купцы говорили, что к морю он бежит тремя большими горлами, кои сами разделяются еще на несколько более мелких. Русы входили в самое северное горло и от него сворачивали в то или иное из бесчисленных ответвлений. Вода была везде – вода и зелень. В зарослях тростника – в два-три человеческих роста высотой – ничего не стоило заблудиться и сгинуть вместе с челноком. Лодья шла по узкому проходу между кудрявым тростником, мимо давно упавших стволов, похожих на засохшие тела поверженных чудовищ со снятой шкурой. Круглые, ярко-зеленые листья сон-травы и кубышки лежали сплошным ковром, а под ними таилась мутная желто-зеленая вода…

Водились здесь чудные птицы, каких славяне раньше не видели: крупным белым телом похожие на лебедя, только с короткой шеей и огромным клювом, будто лопата. Засовывая голову под воду, головастый «лебедь» ловил рыбу и переправлял в приделанный под клювом кожистый мешок. Бывалые оружники, уже проезжавшие через эти места с купцами, говорили, что это чудо называется «баба-птица» и что она несъедобна, но отроки часто стреляли «бабу», чтобы получше рассмотреть и все же попробовать.

Вглубь русы старались не забираться, чтобы не пропасть в путанице проток. Извей Илаевич, младший брат киевского боярина Себенега, однажды так заплутал и вернулся к войску лишь на третий день. Далеко заходить и не требовалось: дичи, птицы, рыбы здесь было столько, что хватало на целое войско. Пристав к островку, где густо росли ивы, вербы, тополя и ракиты, отроки забрасывали сети и устраивались ночевать, а утром возвращались к дружине, везя полные лодьи щук, сомов, карпов. Пока ждали, стреляли гусей, лебедей и уток.

На островах между протоками хватало и крупной дичи: кабанов, оленей. Часто видели диких лошадей – в теплые дни те бродили по колено в воде, щипали жесткую траву на песчаных полянах на взморье. При виде людей бросались в протоки, мчались по мелководью, поднимая тучи брызг, переплывали озерцо и скрывались в зарослях ракиты на дальнем острове.

Однажды, уже под вечер, Эймунд невольно ввязался в приключение. С дружиной в два десятка отроков он выбрал довольно большой остров, заросший ракитой, ивой и дикой грушей. Попадались даже дубы. В озеро и протоки вокруг забросили сети, набрали целую гору сушняка, начали варить похлебку из набитых по пути уток и гусей. Стрелять пришлось над водой, и Колояр с Соломкой прыгали, чтобы вплавь достать добычу и стрелу. Потом их под общий смех втягивали в лодью, обвитых зелеными стеблями кувшинок, «будто русалка».

Эймунд договорился с Гримкелем Секирой, нынешним сотским ближней княжьей дружины, чтобы взять отроков с собой на охоту. Как он заметил, Зорян Дивиславич с младшими братьями так и не подружился: никогда не приходил в княжий стан повидаться и не звал их к себе, а при случайных встречах лишь кивал в ответ на их поклоны и проходил мимо. Похоже было, что дороги родичей невозвратно разошлись.

В какой-то мере Эймунд, оставивший дома собственных двоих младших братьев, даже рад был заменить их этими двоими. Колояр, рассудительный и забавный, нравился ему сам по себе, а Соломка миловидным округлым лицом и серо-голубыми глазами сразу вызывал в памяти сестру. При виде его у Эймунда всякий раз теплело на сердце, и казалось даже, что Дивуша где-то рядом. Впечатления пути не вытеснили ее из памяти; наоборот, глядя по сторонам, он невольно воображал, как станет рассказывать ей обо всем этом. О движении войска, о порогах, о горлах Дуная и плавнях, об этом чудном болотном крае. О целых полях белых и желтых водяных цветов, где лодья идет, будто по лугу, и каждое весло становится словно наряженная ярильская береза. О тучах пернатых – «бабах-птицах» с желтыми клювами и широкой черной каемкой на белых крыльях, о лебедях и утках всяческих неведомых пород. О пышных деревьях, растущих прямо из воды. Об осетрах взморья – больше человеческого роста, о диких жеребцах, что носятся по воде среди кувшинок… О чудных зверях – черепахах, что похожи на толстую ящерицу, носящую на себе чей-то череп. «Гадюка в домовине» – сказал о них Искусеви, старейшина плесковских чудинов в Эймундовой дружине, чем очень насмешил парней. В южной Руси такие водились на болотах, и парни из черниговской дружины говорили, что черепахи безвредны, но плесковичи это чудо увидели впервые.

Начинало темнеть.

– А пойдемте посмотрим, что там есть! – Колояр, едва присев, уже снова был на ногах. – Может, с той стороны чего найдем любопытное!

– Да чего там есть? – унимал его Богославец. – Груша дикая и та еще не поспела. Сядь, посиди, егоза.

– Может, водяных жеребцов увидим, – поддержал брата Соломка.

– Да это не водяные, обычные они жеребцы, – пояснил Альвард, не раз ездивший мимо Болгарского царства по торговым делам. – Просто пасутся здесь, среди болот, вот и приобвыкли вплавь перебираться.

– А я слышал от воеводы нашего Шигберна, – вступил в беседу еще один из плесковичей, Гостец, – что в дальних северных краях есть такие духи водные, как бы злые жеребцы, что в воде только и живут, лишь изредка на берег выходят земной травки пощипать. Коли кто к такому жеребцу подойти хочет, он ничего, подпускает, а как человек к нему на спину сядет, он р-раз – и в воду прянул, с человеком вместе. Много народу, говорят, таким путем пропадает.

– Ну, то в дальних северных краях, – сказал немолодой плесковский оружник, по прозвищу Падинога. – У них чего только нет. Морские змеи, говорят, есть, такие из себя, как Змей Горыныч.

– У нас Змей Горыныч есть, – заметил Соломка, даже как будто озадаченный, что на родной земле имеется чудо, не хуже заморских.

– А ты его видел? – повернулся к нему Падинога.

– Нет.

– А чего ж говоришь?

– Ну… Все же знают.

– То все знают, а то люди сами видели.

– Пойдемте пройдемся до того края, – снова стал звать Колояр. – Хочу сон-травы здешней взять, корень выкопать, посмотреть, такова ли, как у нас. А здесь вон, тростником все заросло, к воде не пройти.

– Ну, пойдем… Зелейник! – улыбнулся Эймунд и поднялся с кошмы.

– А правду говорят, что от сон-травы у мужика колом стоит? – хмыкнул Дыбуля.

– Правда, – без улыбки кивнул Колояр. – Будет надо, я помогу, только смотри, без меня не пробуй. Она недаром сон-травой зовется: если пить ее не умеючи, то заснешь и вовек не проснешься.

– Иди, иди… Мудрец беспортошный.

Колояр призадумался, не полагается ли ему вздуть Дыбулю за «беспортошного» – он ведь уже не малец, а целый гридь, и меч у него есть. Но Эймунд обернулся на краю поляны, поджидая его, и Колояр устремился за ним.

Раздвигая сулицей ветки, Эймунд шел впереди, оба брата – следом. Больше не разговаривали, старались идти тихо, чтобы не спугнуть то неведомое, что могло ждать впереди. Сумерки сгущались. Вдруг Колояр невольно охнул; оба спутника обернулись к нему, Эймунд безотчетно вскинул сулицу, будто собирался метнуть.

– Ты что? – шепнул он, не видя поблизости ничего опасного.

– В-вон, – смущенный отрок показал на поваленный ствол у воды. – Померещилось, змей или вроде того…

Эймунд хмыкнул, однако подумал, что светлеющий сквозь сумерки изогнутый ствол с облезшей корой и правда при беглом взгляде можно принять за отдыхающее чудовище.

– Здешние змеи поменьше будут, – напомнил он. – Видели же, пока плыли.

С лодьи они правда замечали скользящих в воде пестрых ужей; довольно крупные, те, однако, не выглядели опасными.

– Тихо! – Соломка вдруг поднял руку.

Все умолкли, и в тишине со стороны воды, из-за пышных тростниковых зарослей, стал слышен шум – плеск, шорох, фырканье. Трое парней застыли, Эймунд стиснул сулицу. Свои остались у костра, шагах в ста позади. Впереди был другой край острова и вода озера. Зверь какой? А крупный, должно быть, судя по густому фырканью.

Морской змей?

Эймунд быстро и бесшумно двинулся вперед, двое братьев – за ним. У Колояра с собой был длинный нож – копать корневища сон-травы, а Соломка прихватил секиру. Пробравшись через ивняк, они наконец увидели воду. Желтые чашечки той самой сон-травы, которую искал Колояр, качались на крупных волнах от движения какого-то весомого тела. Такого, что продрало морозом – и оно было где-то совсем рядом, за свесившимися к самой воде ветками ивы!

– Ма… – невнятно выкрикнул Соломка, выпученными глазами глядя в воду под ветки.

Эймунд наконец сумел выглянуть из-за толстого сука; он почти висел, опасаясь съехать со скользкого, топкого бережка в воду.

В сумерках через протоку плыло нечто огромное. Из воды торчали широко расставленные острые рога. А за ними сквозь волны смутно виднелось серое тело с большим черным пятном ближе к голове. Поток позади него бурлил, образуя подобие длинного хвоста.

Увидев все это, Эймунд вздрогнул, сук треснул, пятка поехала. Ломая ветки, все ускоряясь, он скатился в протоку и оказался прямо перед мордой чудовища. Ушел в воду сначала с головой, но тут же, остро ощущая смертельную опасность, встал ногами на топкое илистое дно и выпрямился. Казалось, вот сейчас навалится огромное чешуйчатое тело… Или схватит зубастая пасть… Саднила оцарапанная бровь, вода текла с волос, не давая как следует разглядеть существо перед собой; сверху в кустах истошно орали два голоса, но сейчас Эймунд не помнил, кто это. Мутная вода качалась, брызги сыпались на лицо, а фырканье слышалось на расстоянии пары шагов.

Перед глазами мелькнул блестящий от воды серый бок – Эймунду он показался высотой если не с гору, то с хороший пригорок. Но тут он не посрамил своего высокого рода и оправдал выучку: он помнил, что в руке судорожно зажата не палка, а сулица. И метнул в этот гладкий бок, точно зная, что на таком расстоянии промазать невозможно.

Густеющие сумерки потряс дикий рев. Чудовище отшатнулось и бросилось к берегу. Сулица торчала у него в боку, и конец древка едва не задел самого Эймунда. Почти безотчетно он изо всех сил устремился вслед за чудовищем – сражаться в воде голыми руками нечего было и думать. Ноги вязли, мощные волны, поднятые исполинским телом, толкали, так что он едва не падал. Насквозь мокрая одежда сковывала движения.

Чем ближе подходил Эймунд к берегу и чем ниже становилась вода, тем сильнее она, казалось, тянула его назад, вниз, ко дну. Дикий рев звучал впереди, совсем близко; отчаянно стараясь сморгнуть воду, он проводил по глазам мокрой рукой, но от этого воды становилось только больше. С ревом мешались крики.

Огромная туша метнулась назад и толкнула его. Эймунд упал спиной, и мутная вода сомкнулась над его лицом.

А всему виной была отвага Колояра и Соломки. Они видели, как Эймунд скатился в воду прямо перед мордой рогатого чудовища; в полутьме зверя не удавалось толком разглядеть, но облика оно было совершенно ужасного! И вот, утопив Эймунда, страшилище рванулось к берегу. Здесь, оказывается, имелся пологий сход, пятачок песка и открытой воды между зарослями тростника и ивы – они не дошли до него всего шагов десять. Чудовище, похоже, знало эту тропу. Оно уже почти ступило на песок – огромное, как гора, с вздымающимися рогами, будто два изогнутых меча, с длинной гривой, волочащее за собой мокрые крылья. И оно ревело диким грубым голосом, полным боли и ярости.

К чести обоих братьев и их воспитателей, мысль развернуться и бежать даже не пришла им в головы. Водяной крылатый змей напал на Эймунда, их старшего друга. Жив тот или нет, их первый долг – отмстить. И они, отчаянно вопя, бросились чудовищу навстречу. Колояр сжимал длинный нож, Соломка размахивал секирой. И обрушил ее на голову чудовищу, едва оно ступило на песок.

Чудовище метнулось назад, покачнулось, потом снова рванулось вперед. Промчалось между братьями, едва не сбив Соломку с ног; он отлетел на пару шагов, зато Колояр успел вонзить нож зверю в бок. Но зверь, не заметив, мчался дальше; рукоять вырвало из рук парня, и он остался безоружным.

И в это время перед носом чудовища вырос Богославец с копьем в руках. Рев, крики и шум сражения долетели до сидящих у костра, и вся Эймундова дружина прибежала на помощь своему юному вождю. Его пока не было видно, зато всем сразу бросилось в глаза, как нечто огромное и рогатое топчет двоих отроков.

С яростным хеканьем рослый Богославец всадил копье в грудь чудовища. То снова заревело и отшатнулось. Лезвие вышло из раны, хлынула черная в сумраке кровь. Богославец кинулся в погоню и снова изготовился для удара; в этот миг чудовище пошатнулось и упало на бок. Воды там было человеку чуть ниже пояса, и оно почти сразу скрылось; мелькнула длинная голова на отчаянно вытянутой шее, потом пропала и она. Рев стих.

Остальные тоже затихли. Ночные птицы примолкли в испуге, и в гнетущей тишине каждый слышал только собственное тяжелое дыхание и бешеный стук сердца.

Богославец бросился в воду и вновь вонзил копье туда, где чудовище упало, прямо сквозь мутную воду. Казалось, попав в родную стихию, оно уйдет, но нет – тяжелая туша лежала на дне и даже не дернулась под ударом копья. Богославец замер, навалившись на копье всем весом, и пригвоздил водяного змея ко дну. Его уже окружили другие плесковичи, все с оружием наготове. Но морской змей больше не шевелился.

– Готов! – хрипло выдохнул Богославец.

– Что за хрен это был? – изумленно пробормотал Гостец, еще держа секиру изготовленной для удара.

– Эймунд! Эймунд где? – кричали Колояр и Соломка. – Искать его надо! Он утоп!

– Где утоп?

Плесковичи стали оглядываться, но по растерянным лицам было видно, что мысли их все еще с этим чудом, которое лежало под водой возле их ног, прижатое копьем Богославца.

– Его это… – Соломка показал под воду.

– Утопи… – начал Колояр, не уверенный, что же чудовище сделало с Эймундом. Неужто проглотило?

– Да не утоп я! – долетело справа. – Я здесь!

Эймунд оказался поблизости; стоял у берега полусогнувшись, по колено в воде, пошатываясь и держась за ветки ивы. Почти невредимый, он только весь промок, наглотался воды, был ушиблен, исцарапан и с трудом держался на ногах.

Ему помогли выбраться на берег, и тут его вывернуло мутной водой вперемешку с тиной.

– Что это было? – выговорил он, едва отдышавшись. – Морской змей?

– Да… Вон, Богославец его завалил, – плесковичи в недоумении переглянулись. – Пойдемте-ка глянем.

– Да ну его к лешему! – сморщился осторожный Падинога.

– Не дрожи, издохло оно! – подбодрил его Богославец. – Давайте живее, а то темнеет уже. Не разглядим, а до утра я сам от любопытства помру.

Его копье так и торчало в туше, скрытой под водой. Но его едва было видно, и приходилось спешить. Не желая показать робости, плесковичи снова вошли в воду, боязливо опустили руки. Пробирала дрожь, едва кто-то касался неведомо чьей мокрой шкуры. Немовля наткнулся на оскаленные зубы и с перепугу выдернул руку из воды; вокруг засмеялись, и напряжение немного схлынуло.

Осмелев, плесковичи стали смелее шарить по туше. Искали, за что бы ухватить, но везде натыкались только на округлые бока.

– Скользкое какое! – заметил Дыбуля. – Чешуя, видать.

– За рога возьми! – посоветовал Богославец.

За рога браться было как-то боязно. Но вот Немовля нашел конечность – не толстую, сподручно ухватить. Потянул. На свет явилась нога с копытом.

– Э, гляди! – заорал он. – У нас змей морской с копытами!

– У него еще крылья есть! – крикнул с берега Соломка. – Я видел!

Прикинув на глаз расстояние, Богославец нашарил второе копыто – заметно ближе, чем поначалу стал искать. Взявшись за каждое втроем, с натугой поволокли тушу по дну к берегу. Вот показались рога, блестящий от воды серый бок… Обещанных крыльев не было, густая грива, закрывшая морду, оказалась перепутанными плетями сон-травы и осоки. Сулица Эймунда еще торчала в боку.

Чуть придя в себя к тому времени, тот подошел и выдернул свое оружие. Острием осторожно сдвинул зеленые стебли с морды зверя.

Стоявшие вблизи разом наклонились, пристально вглядываясь. Кто-то охнул среди тишины. Богославец присел и прикоснулся к морде зверя. Потом хмыкнул.

– Братцы… Разрази меня Перун на месте… Это ж корова!

* * *

Для села Вихрцы это был тревожный день. Вечером Илко и Танчо, сыновья Камена, не сумели найти Златку, свою корову. Снова отправились на поиски на заре и обнаружили лишь останки: отрубленную голову, снятую шкуру и часть внутренностей. Отважившись пойти по следам, на другой стороне острова нашли стан неведомой разбойничьей ватаги: человек сорок мужчин и кости своей Златки. Холодея от ужаса, подростки прыгнули в челн и принесли домой страшную новость: вблизи появились разбойники-русы!

Село стояло на сухой гривке среди озер, болот и проток, и протоки служили тропинками, подводящими к каждому дому. Хижи[5] здесь строили из пучков высушенного тростника и обмазывали илом: высыхая, он становился твердым как камень. К беленым стенам лепились яблони, груши, вишни: земли для них было не много, но благодаря тому же илу все росло хорошо. Как и прочие селения болотного края, Вихрцы жили рыбной ловлей, женщины вязали сети. Зимой косили сухой тростник и продавали: им хорошо было крыть крыши.

Этим утром хижи опустели: женщин и скотину увезли на мелкие островки и спрятали в зарослях, где чужаки не нашли бы их и за целый год. Послали гонцов в два ближайших села и велели мужчинам спешить в Вихрцы. Собравшись все вместе, подунавцы смогли бы хоть числом уравняться с русами.

Однако до вечера разбойники никак себя не проявили. К концу дня Смилян, кмет Вихрцов, с тремя мужчинами отважился наведаться на остров, где отроки видели чужих.

Остров оказался пуст, но следов там осталось множество: кострище, кости и голова бедной Златки. Куда уплыли чужаки? Где теперь появятся? Сход решил, что надо ехать в Ликостому, к багаину Самодару. Еще ночь мужчины провели без сна, с оружием в руках сторожа ведущие к селам протоки, а утром Смилян отправился с двумя гонцами в ближайший воеводский городок. Взял с собой и Танчо – как живое доказательство, ибо он единственный, кто видел русов своими глазами, пока Илко сторожил челн.

До Ликостомы вверх по реке был дневной переход. Сменяя друг друга на веслах по двое, к вечеру вихровцы достигли цели.

В этих краях был самый корень Болгарского царства. Близ устья Дуная, в трех переходах вверх по течению, раскинул когда-то свой стан хан Аспарух – владыка булгар-кочевников, что триста лет назад первым привел их на берега Дуная и дал им здесь новую родину. В союзе со славянами восьми племен, жителями этих земель, всадники Аспаруха обрели силу для борьбы и с хазарами, и с греками – даже брали с василевсов дань. На месте его «хринга», то есть стана болгарской орды, сейчас располагался город Преслав Малый, где жил младший брат царя Петра – Боян. Престол царства Болгарского уже полвека находился в Преславе Великом – царь Симеон, отец Петра, построил этот город как свою новую христианскую столицу. Потомки болгар-кочевников, когда-то захвативших власть над этим краем с его славянским населением, теперь составляли его крещеную знать. Смешавшись с ними, восемь древних племен теперь носили общее имя – дунайцы или подунавцы.

Ликостома высилась на ровном берегу Дуная в окружении садов и лугов, где паслись багаиновы табуны. Построили ее по образцу других болгарских городов: это была четырех-угольная крепость-калэ за рвом, полным воды, и высоким земляным валом. Поверх вала шла каменная стена, из камня были выстроены двор багаина – хозяйский дом, помещения для дружины. Имелась там и небольшая церковь Апостола Андрея. Стараниями царевича Бояна она украсилась фресками и даже двумя колоннами из сероватого мрамора: все это он раздобыл при помощи своей невестки-гречанки, царицы Ирины.

Посланцы Вихрцов добрались до места уже в густых сумерках. Даже боялись, что опоздают и придется ночевать на пристани в челне. Однако ворота калэ еще были открыты, и людей внутри показалось необычно много. В кафтанах, в сапогах, с узкими кожаными поясами – по виду все это были отроки чьей-то дружины.

– Может, они уже знают? – заметил Камен, отец Танчо.

– Добрый вечер в дом, юнаки! – Смилян сдернул овчинную шапку и поклонился ближайшим двум воинам.

Без особого дела те стояли близ ворот багаинова двора, засунув руки за свои украшенные плотным рядом бронзовых бляшек пояса, и пересмеивались, разглядывая девок и женщин, что гнали скотину с луга.

– Не позволено ли нам будет узнать – что за господин приехал с такой сильной дружиной?

– Не узнал, старче, багатуров баты[6] Бояна? – усмехнулся один.

– Баты Боян приехал в Ликостому?

– Ну раз я здесь стою! – ответил отрок, и оба захохотали.

Дом багаина Самодара был выстроен из белого камня, с выложенными красным кирпичом округлыми сводами окон. В подражание Константинополю выстроил свою столицу, Великий Преслав, царь Симеон, а его сыновья перенесли этот облик на Преслав Малый и другие крепости своей земли. Правда, убранству его далеко было до царьградской роскоши, лишь расписная посуда на полках беленых стен бросалась в глаза яркими пятнами: рыбы, птицы, быки, олени, грифоны. Глинобитный пол в дальней, хозяйской части покрывали тканые ковры.

Багаиновы слуги сперва не хотели допускать Смиляна и его родичей: у хозяина шел пир, ему было не до каких-то селян. Лишь услышав о разбойниках-русах, ключник дрогнул: задержи он такие сведения, и самому могло не поздоровиться.

– Идите за мной, только тише! – велел он Смиляну. – Я сам о вас доложу.

Вслед за ключником трое селян прошли в дом. В хозяйском покое сияли десятки золотых огоньков: горели восковые свечи в медных подсвечниках, и оробевшим восхищенным селянам казалось, что здесь светло как днем. Гости сидели на скамьях за длинными столами, уставленными той греческой посудой, что в обычные дни украшала стены.

Издалека через раскрытую дверь доносились некие звуки, от чего селяне затаили дыхание и дальше шли на цыпочках. Глубокий, звучный мужской голос выпевал строки под перезвон гусельных струн:

Из того ли да из морюшка из синего

Остров Белый над волнами поднимается,

Волны пенные под ним да колыхаются,

Вихри лютые над ним да возъяряются.

Правит островом сам грозный Царь Морской:

Сто палат в его чертоге да еще полста,

Сто столов стоит в палатах да еще полста,

На столах стоят да блюда – красна золота,

На других стоят да чаши – чиста серебра,

А на третьих стоят чаши – скатна жемчуга.

Там гостей к себе сбирает грозный Царь Морской,

Сам хозяин с молодою хозяюшкой.

Гордость звучала в нем, когда он описывал богатое убранство, и сами звуки гусельных струн казались светлыми, будто играл он не на позолоченной бронзе, а на солнечных лучах.

Заслышав этот голос, Смилян перекрестился, то же сделали его родичи. Так делали почти все, кто впервые слышал, как Боян сын Симеона говорит и тем более поет. Казалось, этот голос шел из неведомых глубин мироздания и касался напрямую души каждого, кто его слышал. Особенно чаровал он женщин: они замирали и готовы были слушать сколько угодно – о чем бы ни шла речь. Что и подкрепляло Боянову славу как человека «знающего».

Как плывут по синю морю три кораблика,

А на них святой Андрей с дружиной верною:

Сорок с ним людей – святых мужей,

Все Христу творят молитвы – Сыну Божьему.

Всколебалось сине море, всколыхалося,

Закричал тут Царь Морской да громким голосом:

Ой ты гой еси, силен-грозен муж,

Ты зачем в мои владения пожаловал,

И зачем с тобой дружинушка хоробрая?

Отвечает ему сам святой Андрей:

Из числа дружины я Христовыя,

Я порушу твое царство все поганое,

Затворю ворота преисподние,

Да не станешь ты топить крещеный люд,

Погублять да души христианские.

Отвечает ему грозный Царь Морской:

Не боюсь тебя с твоей дружиною,

У меня дружина – посильней твоей,

Сто палат в моем чертоге да еще полста,

Вихри буйные – то слуги мои верные,

Волны синие – мои служаночки,

Я дохну – все море восколышется,

Свистну – вихри лютые возвеются,

Топну – скалы крепкие порушатся.

Размечу по свету стрелы острые,

На кого взъярюся – тому смерть придет.

Чем, святой Андрей, взамен похвалишься?

Чем порушишь царство мое славное?

Звон струн сгустился и потемнел: теперь в нем слышалось завывание бури, свист ветра, и каждый ощущал в душном покое дуновение соленого, холодного морского ветра. Становилось жутко, будто неукротимая стихия вставала во весь рост, знаменуя свое вечное торжество над слабым смертным.

Вслед за ключником пробравшись в хозяйский покой, селяне встали за спинами. Отсюда было видно лишь мерцание свечей, верхний конец стола заслоняли спины челяди. Но весь покой заполнял голос, шедший, казалось, с неба и одновременно – из глубины души каждого слушающего.

Отвечает ему сам святой Андрей:

У меня вода живая – слово Божие,

Моя сила – вера христианская,

Меч мой острый – сам Иисус Христос.

В нем людскому роду обновление,

Всем болезням лютым исцеление.

Тем порушу царство твое славное,

Сброшу тебя в бездны преисподние.

Тут огневался владыка – грозный Царь Морской,

Засвистел, владыка, по-змеиному,

Зарычал, змеяка, по-звериному,

Всколебалось сине море, всколыхалося,

Потонули разом три кораблика,

Да со всей дружинушкой Андреевой.

Как вознес молитву сам святой Андрей,

Наложил заклятье – слово Божие,

Повелел волнам сейчас унятися,

Мигом-разом стихли ветры лютые,

Унялись шальные волны синие,

Не посмели слова Божия ослушаться.

И пошел Андрей до Бела-острова,

По волнам пошел, как ровно посуху…

Не только селяне – все слушали, затаив дыхание: и сам багаин Самодар – немолодой грузноватый человек, толстощекий и толстоносый, с вислыми полуседыми усами, – и его приближенные, и дружина Бояна за длинными столами. Здесь, вдали от Великого Преслава и греческого двора царицы Ирины, все носили болгарское платье: полураспашные кафтаны с пуговками до пояса и полукруглым меховым воротником, с поперечными полосами золотной тесьмы на груди. Все брили бороды, оставляя длинные усы, а самые знатные выбривали и голову по бокам, в височных частях, волосы с затылка заплетая в косу.

И взошел он на крутые скалы белые,

И вознес молитву он Христовую,

Всколебалось сине море, всколыхалося,

Да и вынесло на берег всю дружинушку.

Да опять вознес молитву он Христовую –

Глядь, жива его дружинушка хоробрая,

Сорок всех людей – святых мужей,

И поют все славу Сыну Божьему.

Как поднял Андрей свой посох кипарисовый,

Да ударил в тое идольское капище,

Развалились все палаты по кирпичикам,

Во сырую землю провалилися.

Как опять поднял он посох кипарисовый,

Да ударил во всю силу в скалы белые,

Раскололся остров да по камушкам,

На дно моря синего обрушился.

Взял он в третий раз свой посох кипарисовый

Да ударил самого царя поганого.

Провалился тот во бездны преисподние,

Там и быть ему на веки да на вечные.

Нету больше в море Бела-острова,

Нет на острове том капища идольского,

А Андрею слава и царю Петру.

Поющий голос умолк, но никто не решился заговорить: в переполненном покое висела плотная, напряженная тишина, полная дыхания сотен людей, не смеющих пошевелиться. В этой плотности ощущалось присутствие высших сил, призванных сюда голосом певца и сошедших по нему, как по волшебной лестнице, в сердце каждого. И никто не решался своим голосом, движением, дыханием потревожить эти силы. У всех на глазах вновь свершилось это чудо – торжество Христовой веры, Божьего слова, способного повелевать и стихиями, и их духами, ибо лишь Бог создал мироздание и правит им единовластно.

– Вот такую песнь, отец Тодор, я сложил во славу Господа нашего Иисуса и святого апостола Андрея, – певец, давно привыкший к воздействию своего голоса, сам первый нарушил тишину и отложил гусли. – Чтобы славить их, я и езжу на Белый остров каждую весну, как утихнут зимние бури.

– Уж не кощунство ли сие? – недоверчиво покачал головой отец Тодор.

Это был новый священник, которого сам же знатный гость и привез сюда – служить в церкви Апостола Андрея, после того как год назад прежний настоятель, отец Христо, умер зимой от жестоких морских ветров. Отец Тодор, средних лет человек, был неглуп и весьма учен. Его далматика, хоть и простой некрашеной шерсти, но тонкой, явно греческой работы, источала сладкий дух сирийских благовоний; рыжеватая шелковистая бородка была тщательно расчесана, красивые белые руки, бойкие глаза и яркие полные губы намекали на пристрастия отнюдь не духовного свойства. Как священник, он был даже слишком хорош для Ликостомы, но в Великом Преславе у него вышла какая-то неприятность, и епископ был рад наконец удовлетворить просьбу багаина Самодара о присылке нового попина.

– Разве нет? – улыбнулся Боян. – Ведь сказал царь Давид: и подойду я к жертвеннику Божию, к Богу, веселящему юность мою, и на гуслях буду славить Тебя, Боже мой! Гусляром был один из самых первых на земле людей – Иувал, об этом сказано в Библии, и он был отцом всех играющих на гуслях и свирели.

– Но в житии святого Андрея нет ничего подобного!

– Когда апостолы по жребию делили страны, куда каждому идти возвещать людям Благую Весть, Андрею достался Понт Эвксинский, то есть наше море Греческое, ведь верно?

– Но Епифаний Монах писал, что Андрей совершил три апостольских путешествия, однако все они… Постой… – отец Тодор задумался, – вместе с Петром обошел Андрей Антиохию, с Иоанном – Эфес, Фригию и Никею, Никомедию… и другие земли, был он в Эдессе, Алании, Зихии… Но все это – южный и восточный берег Понта.

– Я слышал, магистр Симеон, ученый муж и собиратель деяний святых, полагает, что Андрей был и на Дунае тоже, – возразил Боян. – Ведь Скифией называют также Малую Скифию, а это здесь, в устье Дуная. Я слышал об этом от моей невестки, царицы Ирины.

– Ну, если преподобный Симеон… – с сомнением промолвил отец Тодор.

– К тому же Епифаний собирал предания об Андрее в тех местах, где ты сказал, – на востоке. В его времена здесь, на Дунае, жили еще идолопоклонники – наши предки-болгары почитали богов неба и земли, славяне тоже, хоть и иных.

– И каким же чудом они сохранили предания об Андрее?

– Как ты сказал – чудом. Но эти предания подтверждаются и другими. Рассказывают, что раз некий муж, по имени Филопатр, плыл к Андрею, чтобы узнать от него о Христовой вере, но разразилась буря, и его смыло с корабля. А когда тело его выбросило на берег, апостол воскресил его своей молитвой. Филопатр же сказал, что с ним было еще тридцать девять человек – слуг и прочих спутников, и все они тоже погибли в волнах. Апостол помолился, и все тридцать девять тел волны вынесли на берег, а Бог оживил их по молитве Андрея. А бурю ту, говорят, вызвал дьявол. И если Андрей мог укротить морские волны, вырвать у них добычу и оживить утонувших в Патрах, почему не мог здесь?

– Но никогда я не слышал, чтобы святой Андрей вступал с морским дьяволом в такое прямое противоборство, как ты поешь. Ни Епифаний, ни Симеон об этом не писали.

– Здешние поселяне издавна рассказывали это предание, я лишь положил его на струны.

– Так неужели ты веришь, что морской дьявол и впрямь обитал в этих местах?

– Я верю? – Боян усмехнулся. – Мне незачем верить. Об этом знали все. Деды наших дедов, когда Аспарух привел их сюда, много раз слышали от здешних славян о Морском Царе и его священном Белом острове. Верно я говорю, Самодар?

– Отец Тодор мог и сам слышать, – кивнул багаин. – Он читал много греческих книг, а на том острове, я слышал, святилище того дьявола основали еще сами греки.

– Греки? – Отец Тодор покачал головой. – Уж это верно кощунство! Даже иконоборцам или другим еретикам не пришло бы в голову устроить святилище морскому дьяволу!

Он явно был в растерянности: те строки, где Морской Царь выхваляет себя, уж слишком напоминали славы старым идолам, какие пелись до крещения Болгарского царства и изгнания отсюда всех этих каменных и деревянных дьяволов.

– Это было за много сотен лет до святого Константина. Испокон веков, чуть ли не со времен Троянской войны, греческие мореходы останавливались на Белом острове и приносили белых и черных животных в жертву владыке моря. Там, на этом острове, как говорили, находился вход в царство мертвых…

Произнося эти слова, Боян понизил свой волшебный голос, будто тот, как невидимый ключ, мог одним упоминанием отпереть эту дверь. Многие перекрестились.

– Девять чистых дев постоянно служили в том святилище, оплакивая всех умерших в волнах, чтобы души их утешились и не причиняли вреда живым. Тех, кто почитал морского бога, он оберегал: многие принесшие ему жертву потом видели его на носу своего корабля в бурю, он смирял волны и указывал путь в безопасную гавань.

– В каком же виде он являлся людям? – с опасливым любопытством спросил отец Тодор и тоже перекрестился.

– Обычно он представал прекрасным юношей, с золотыми длинными волосами, с золотым оружием. Если же он гневался, то являл людям свой ужасный облик – огромного змея с двумя головами. И если его видели так, это означало, что ему требуется жертва. Раз в девять лет он требовал деву или юношу. Девять раз несчастные должны были обежать Белый остров, а после того их сбрасывали с белой скалы. У себя в палатах подземного царства он играет на гуслях, и от его веселья на море поднимается буря и гибнут корабли. Но в то время остров был куда больше, чем сейчас, на нем тогда росли леса, водилось разное зверье, бил из земли священный источник. Путь к источнику вел через ворота белого камня, и только чистые девы, служительницы, могли черпать оттуда воду. Зато она обладала свойством лечить любые болезни – особенно те, что сам морской владыка и насылал стрелами своих морских ветров. А через расселину ручеек стекал в подземное озеро – оно и было входом в царство мертвых. Но его, говорят, не видел никто из живых…

Жена Самодара – уже немолодая женщина, с морщинистым смуглым лицом и без передних зубов, потерянных после родов и кормления детей, – горестно вздохнула, вспоминая отца Христо, ее большого друга, и пятерых своих рано умерших младенцев, коих тот крестил и почти сразу отпевал. Раньше сказали бы, что его убили стрелы, те самые стрелы морского бога, а теперь все в воле Божьей, и по воле его здесь новый священник…

Самодар с недовольством покосился на жену:

– Госпожа моя Живка! Что ты развесила уши, а у наших гостей в кубках сохнет дно!

Очнувшись, хозяйка взялась за кувшин с вином. Улыбнулась, подойдя к Бояну, и от этого Самодар снова нахмурился. Низкий и притом нежный, будто теплая шелковая рука, ласкающая душу сквозь покровы одежды и тела, голос Бояна сводил с ума всех женщин – всякого возраста и рода. Удивительно, но при этом он вовсе не имел склонности к распутству. С женщинами высокородными он был снисходительно любезен, простых не замечал, но само его появление, а тем более всякое сказанное им слово чаровало их, и они тянулись к нему, как все живое тянется к солнцу. И, будто перед небесным светилом, целовали свою руку и посылали тайком поцелуи ему вслед – скорее благоговейные, чем страстные.

– И туда ты направляешься, на этот дьявольский остров? – Отец Тодор воззрился на Бояна со смесью изумления и негодования. – Хочешь увидеть адские врата?

– Всего этого уже нет, – успокоительно улыбнулся Боян. – Апостол Андрей изгнал дьявола и разрушил Белый остров. Теперь это совсем небольшой островок, на нем ничего нет – ни прежних лесов, ни источника, ни, само собой, святилища. Только клочок сухой земли, немного развалин да крест святого Андрея. Поклониться Андрееву кресту я и езжу каждую весну.

– А ты уже меня напугал! – с осуждением ответил отец Тодор. – Я знаю, селяне до сих пор славят своих старых дьяволов, всех этих якобы богов из камня, дерева и зеленой травы. Приносят жертвы самовилам и всяким прочим басурканам…[7]

– Но не я, конечно! – Боян снова улыбнулся. – Мне ли поклоняться старым богам – родичу василевсов, кормчих христианского корабля, земного Христа!

Пока они беседовали, ключник пробрался к багаину и что-то прошептал ему на ухо. Самодар нахмурился, огляделся. Ключник показал ему на селян у двери, и тот кивнул.

– Прости, отец Тодор, что я вас прерываю, – Самодар почтительно кивнул священнику и князю, – но мне доложили, приехали селяне из плавней. Говорят, на их село напали разбойники и отняли скот. И говорят, что это были русы. Если эта нечисть завелась в наших краях, нам стоит узнать об этом поскорее. Ты позволишь мне расспросить их?

– Зови их, – кивнул Боян и с любопытством огляделся.

Ключник сделал знак, но Смилян и родичи, оробевшие от всего услышанного, не решались выйти вперед, пока багаиновы слуги почти не вытолкали их. Комкая в руках овчинные шапки, они остановились у края тканого ковра на дальней, почетной половине покоя.

В хозяйской половине, ярко освещенной десятком свечей, было светло как днем. Смилян стоял прямо напротив баты Бояна и мог бы хорошо рассмотреть его и узнать – им и в прежние годы случалось встречаться, – но почему-то не получалось. Казалось, лицо царевича сияет, как солнце, так что на него невозможно взглянуть прямо. Будто святыня, оно отталкивало взгляд. А может, слепил непривычно яркий свет восковых свечей.

– Добрый вечер в дом… – бормотал Смилян, кланяясь. – Жить счастливо сто лет багаину Самодару и баты Бояну… Прощенья просим, что потревожили пир ваш и беседу…

– Подойди ближе, не бойся! – приветливо пригласил Боян. – Я не слышу, что ты бормочешь. У вас русы отняли скот? Откуда ты? Из какого села?

Смилян перекрестился, переступил с ноги на ногу, будто собирался идти по тонкому льду, и шагнул на ковер. Когда он в следующий раз поднял глаза, до сиденья Бояна оставалось три шага. Крестное знамение помогло, или свечи уже так не слепили глаза, но теперь он видел Бояна, как всякого человека… Но не мог прогнать впечатления, что это совсем не обычный человек, а некто высший, лишь принявший облик человека.

Да разве царский сын может быть обычным человеком?

Во внешности Бояна сказывалась легкая примесь степняцкой крови, но скорее как наследие жен, коих прежние болгарские ханы-князья брали из родов угорских и печенежских вождей, чем самих Кубрата и Аспаруха. Высокого роста, с большими дымчато-серыми глазами открытого разреза, с ямочкой на подбородке, он был не слишком красив лицом, но об этом никто не задумывался: главное очарование составлял голос и та внутренняя сила, что в нем звучала. Храня верность старинным обычаям, Боян носил болгарский кафтан, напоминавший о степном истоке его племени, и узкий пояс с узорными позолоченными бляшками.

Запинаясь, Смилян поведал, как два отрока искали в плавнях пропавшую корову и нашли сперва ее отрубленную голову, а потом разбойничий стан на острове. Пришлось позвать и Танчо. Отец и дядька силой выпихнули отрока на хозяйскую половину покоя, где он и застыл, будто каменный, уронив руки и потупившись.

– Ты, отроче, сам видел русов на острове? – раздался, казалось, прямо над головой звучный голос, касавшийся блаженством не слуха, а самой души.

Наверное, так говорили ангелы, что нарисованы в Андреевой церкви на стенах, когда приносили людям Божью волю.

– Видел… – прошептал Танчо себе под нос, но поднять глаза на царевича ему казалось так же немыслимо, как на солнце, если бы оно вдруг сошло с неба и село в трех шагах от него.

– Но как же они не видели тебя?

– А я подполз… Тайком… Мы с братом были оба… Он ждал, а я подполз.

– И близко?

– Вот как до… – Танчо не посмел сказать «как до тебя»: мнилось, будет дерзостью, что он-де близко до самого Бояна, и он просто показал рукой на носки его сапог. Простой некрашеной рыжей кожи, эти сапоги тем не менее сами источали некое сияние. – Видел их дозорного, и как они все спали. А их дозорный тоже спал.

– Вот как? – Боян усмехнулся. – Все спали?

– Потом один, молодой, проснулся и бросил в него кость. Все проснулись и стали браниться. А я тогда уполз назад к брату, и мы ушли в челне.

– Много их было? – спросил хмурый Самодар: ведь это в его комитате[8] появились разбойники.

– Три или четыре десятка. Я видел, как они все спали. Начал считать, но тут он проснулся…

– А мы потом приплыли с селянами, их уж не застали, – вступил в беседу Смилян. – Кости видели той коровы, кострище и следы. От одной лодьи след. И по следам видно – три или четыре десятка.

– Тотчас же дружину пошлю… – начал Самодар.

– Не нужно, – Боян взглянул на него. – Я же направляюсь к побережью. Если эти люди еще здесь, мы их не минуем.

– Но у тебя всего полсотни!

– И по-твоему, багаин, пятьдесят княжеских багатуров – это мало на тридцать ли даже сорок русов?

– Но что, если их там больше? Что, если селяне видели не всех или ошиблись?

– А были другие жалобы? Они грабили еще кого-то?

– Больше ко мне никто не приезжал с этим.

– Но может, кто-то уже не в силах пожаловаться! – намекнул отец Тодор. – Если убит или взят в плен!

– Вот я и выясню, что там в плавнях происходит. Нам поможет Господь и святой Андрей! Ну, отроче, ты берешься показать мне тот остров, где погибла ваша корова? – обратился Боян к Танчо. – Да не смущайся ты так! Я не ел вашей коровы, так почему ты боишься меня больше, чем трех десятков русов? Мне даже с трудом верится, что ты так смело вел себя в тот день, как рассказываешь!

И тут наконец Танчо поднял глаза и робко улыбнулся. Немыслимо было сдержать улыбку для того, на кого с приязнью смотрел царевич баты Боян.

* * *

Родного брата княгини Ингваровы дозорные пропускали беспрепятственно. Держа путь на горящий костер, Эймунд миновал ряд темных шатров княжьего стана. Оба его высокородных зятя – князь и первый среди его воевод – сидели у огня, пламя бросало отсветы на белые рубахи. Они были увлечены беседой, но, подняв глаза на движение и увидев Эймунда, Мистина запнулся, взял с земли ветку и бросил в огонь.

– Да говори! – велел Ингвар, проследив за его взглядом и тоже заметив Эймунда. – Это наш с тобой общий шурин, и плесковский воевода, и он уже взрослый парень. Может, присоветует чего. Садись, – кивнул он Эймунду.

– Что я должен присоветовать? – настороженно осведомился тот, опускаясь на кошму.

– Дружина недовольна, что мы сидим в этих болотах уже который день, – ответил ему Мистина. – А я недоволен тем, что с каждым днем о нас знает все больше болгар. Эта ваша клятая корова…

Ингвар ухмыльнулся, потом, не удержавшись, засмеялся в голос.

– Ну, так получилось! – Эймунд смутился, но потом тоже засмеялся. – Кто же мог знать, что здешние коровы плавают в озерах, что твой морской змей!

Скрыть приключение оказалось невозможно, и к вечеру того же дня, как Эймунд вернулся с охоты, о его сражении с коровой знало уже все войско. Ингвар и Мистина ржали как сумасшедшие; отсмеявшись и вытерев слезы, Ингвар сказал: «Отныне ты будешь зваться Эймунд… Морской Змей». И Эймунд вздохнул с облегчением: ему ведь светило прожить остаток жизни с прозвищем Губитель Коровы или что-нибудь вроде того.

Мистина тоже хмыкнул, но тут же вернулся к тому, что его занимало:

– У этой йотуновой коровы ведь были хозяева. Надо думать, они потом ее искали и огорчились, когда нашли.

– Но я готов заплатить возмещение! Я же не знал, где они живут, а задерживаться не хотел! Пастухов при ней не было.

– Или они от вас спрятались, – вставил Хрольв, лежавший на кошме рядом с Ингваром. – Я бы спрятался, если б увидел, как трое отроков кидаются с оружием на корову! От таких… удальцов чего угодно ожидать можно!

Гриди вокруг сдержанно хмыкали, чтобы не смеяться открыто над братом княгини.

– Все правильно ты сделал! – махнул рукой Ингвар. – Если бы ты пропал, как вон Илаевич, мне пришлось бы поднимать войско и идти тебя искать. Иначе Эльга бы меня…

– Домой не пустила, – подхватил Мистина. – И у нас вышла бы война с болгарами, а не греками. А чем больше людей о нас знает здесь, тем меньше надежды, что греки о нас не услышат заранее. А ждем мы, как ты помнишь, твоего брата Хельги Красного.

– Бояре говорят, к лешему Хельги! – вставил Сигват, двоюродный брат Ингвара. – У него людей-то всего сотен шесть-семь. Не сильно-то он нам нужен.

Этот поворот Эймунду совсем не понравился. От дяди Торлейва, из бесконечных домашних разговоров минувшей зимы он знал, что Хельги Красный год назад отправился в поход на хазарский Самкрай, чтобы поддержать славу и влияние Олегова рода. А они очень в этом нуждались, после того как все владения Вещего оказались в руках Ингвара в обход прав законных наследников. Но судьба подшутила над русью: Хельги Красный обрел силу не в войне, а в примирении с хазарами, и сейчас своей дружбой с булшицы Песахом прикрывал Ингвару спину в его походе на Царьград. Не дождаться Хельги означало принизить его заслуги и весь род Вещего. А пока Хельги при войске нет, старшим защитником родовой чести остается он, Эймунд.

– Нет, надо его дождаться! – горячо возразил Эймунд. – Шестьсот человек – не пес начихал, больше только у тебя самого! Он же мой брат… Он племянник Вещего. Вы же уговорились идти на греков вместе, будет нехорошо нарушить слово. И чем больше с нами потомков Вещего, тем сильнее наша удача!

Мистина бросил на него взгляд, в котором ничего нельзя было прочитать. Как сильно он любил княгиню, так же сильно терпеть не мог ее братьев и прочую мужскую родню. Даже Эймунда, хотя тот ничего дурного не сделал и вообще хороший парень. Но их родство с Вещим было будто затаившееся пламя, способное в любой миг вспыхнуть и все погубить.

– Хельги… – Мистина подавил вздох, – а что, если он решил свою про… Свою знаменитую удачу одолжить хазарам, то есть Песаху?

– Может, они там уже взяли Сурож и Корсунь, – с горячей досадой заговорил Ингвар, – набрали добычи, теперь сидят с бабами, жрут вино в три горла и идти никуда больше не хотят! А мы тут торчим в болоте, как дураки, с коровами, тля, воюем! А могли бы давно уже быть в Суде и взять свою добычу – получше той!

– Или, может, Песах передумал, – буркнул Хрольв.

– Или передумал! – согласился Ингвар. – А мы тут будем его ждать, пока снег не пойдет!

– Хельги не мог, он же обещал! Он дал слово!

– И все-таки я советую подождать, – к облегчению Эймунда, поддержал его Мистина. – Идя на греков, мы хазар оставляем за спиной. И очень не вредно знать, кого мы оставляем – союзников или врагов. А этого мы не узнаем, пока не дождемся хоть каких-то вестей от Хельги.

– Пока мы этого ублюдка краснорожего будем дожидаться… – запальчиво начал Ингвар.

В это время из темноты у границ стана донесся свист дозорного. Все разом замолчали и прислушались. В тишине, сквозь потрескивание костра, стало слышно, как дальше по берегу звучит рог. И выпевает «Все ко мне!» – знак тревоги.

– Ёж твою в киль! – Мистина оглянулся на своего оруженосца. – Это у Буеслава!

– Дождались, йотуна мать! – Ингвар тоже вскочил.

* * *

Мистина не ошибся: трубили в стане черниговской дружины. Она была из самых многочисленных и уступала только большой дружине самого князя. Чернигость привел почти четыре сотни человек: славян, саваров и даже хазар, живших на подвластных ему землях – само собой, пеших. Старый воевода, выдавший замуж внучку, решил сам возглавить поход.

– Давно живу, надоело! – смеялся он. – Уже едва секиру поднимаю. Еще потянуть мочало – и вовсе на соломе помру в портках намоченных! Если я Перуну нужен – пусть подхватывает!

И отправился в поход, оставив дома младшего сына Грозничара – обиженного решением отца, но вынужденного покориться.

А Перун, знать, услышал старика. Именно дружине Чернигостя выпало первой в этом походе принять бой – без объявления и подготовки, даже не одевшись. Черниговский стан растянулся вдоль впадающего в море русла Дуная. Прочие дружины, численностью поменьше, заняли мысы неровного побережья, там, где текли ручьи и речушки. Между станами зеленели заросли, поднимались песчаные холмы, и все русы одновременно друг друга не видели. Даже костры всего вой-ска разом можно было разглядеть лишь с возвышенности. Буеслав, младший родич Черниги по первой жене, состоял у него под началом, и его дружина устроила стан выше всех по руслу Дуная: пять шатров и лодья.

Чернига этот вечер проводил здесь. Большая часть дружины отдыхала, но посередине еще горел костер. Дозорные прохаживались вдоль внешней границы стана. Буеслав лежал, опираясь на локоть, и уже клевал носом, трое-четверо его отроков дремали на кошмах вокруг костра. Но Чернига, томимый бессонницей, все никак не успокаивался и рассказывал какую-то повесть о временах своей юности. Буеслав и отроки уже сорок раз слышали все его любимые байки про Неголаду, старшую сестру Черниги – лет тридцать как покойную. Но в молодые годы она имела славу женщины-осилка: крупная и могучая, могла побороть любого мужика и не раз вступалась за собственного мужа на весенних стеночных поединках, если считала, что с ним кто-то обошелся не по чести.

– И вот стоит этот мужик, а Негуля ему: это кто ж такой выискался? – весело рассказывал Чернига. Ему-то эта повесть юных лет никогда не надоедала и каждый раз доставляла новое, свежее удовольствие. – Это кто ж тут совесть дома забыл! Так и говорит: кто ж тут совесть дома забыл?

Из тьмы вылетел рой стрел. Пятеро дозорных разом рухнули, лишь кто-то один сумел вскрикнуть.

Стрела вонзилась в грудь Черниге – прямо под седую бороду. Не договорив, не закрыв рта, он лишь вытаращил глаза, как от великого изумления. И не успел даже упасть, как со стороны реки на свет костра выскочило… Нечто.

Толком не проснувшись, Буеслав прянул на песок и стремительно откатился прочь из освещенного пространства.

Во тьме у воды вспыхнули огненные искры и ринулись вперед – десятка два пылающих стрел осыпали шатры, где спали черниговцы.

И только потом раздались звуки. С диким волчьим воем со стороны ночной реки в стан ворвались… Скорее духи, чем люди. Уцелевшие дозорные и те немногие, кто еще сидел у костров, даже не сразу сообразили вскочить и схватиться за оружие.

На них набросилась сама темнота. Из тьмы падали удары вслед за мгновенным просверком клинков; черниговцы гибли, получали ранения, падали на песок, орошая его кровью, но так и не понимали, что происходит. И только вблизи, у самых костров, удавалось заметить движение человеческих фигур – или похожих на человеческие. Быстрых, черных, без лиц.

Кто-то из уцелевших дозорных вскинул рог и затрубил. Почти все горящие стрелы погасли сразу, но одна попала под полог шатра, где была сложена растопка для костра: там затлело и чуть позже вспыхнуло. Из шатров выползали полуодетые люди: на ходу надевали шлем, волоча за собой меч или топор, хватали копье из-под щитов, сложенных под пологом снаружи. Иные гибли под клинком невидимых бесов, не успев поднять головы.

– Перу-ун! Оди-ин! – вопили рядом: это бежали на шум люди из большого черниговского стана.

Его отделяли заросли кустов и небольшой песчаный пригорок; на этом-то пригорке сидела пара дозорных. Еще не поняв, что происходит, они сообразили главное: надо поднимать тревогу.

Уже по всему берегу звучали рога и слышался шум. Не успевшие заснуть хватали оружие и бежали на зов рога. В Буеславовом стане шла нешуточная схватка; костер затоптали, но теперь уже два шатра горели, освещая поле битвы. Во тьме ясно белели сорочки русов – надеть кольчугу или иной доспех почти никто не успел. Метался сам Буеслав – в рубахе, но в шлеме, с мечом и щитом.

Бегущим к нему казалось, что младший черниговский воевода сошел с ума и сражается с темнотой. Или с бесами. С близкого расстояния бесов становилось видно: черные, с черными лицами, они выскакивали из темноты, наносили удар и вновь сливались с темнотой. Не понимая, не сон ли это, русы орали от жути и возбуждения, однако руки привычно делали свое дело – не зря же воеводы нещадно гоняли набранных бойцов всю зиму.

– Бей их! – орал Буеслав. – Бей! Они дохнут! Н-на, мразота!

Бесы оказались смертными – получив удар копьем или секирой, они падали так же, как обычные люди. На песке между черниговскими шатрами уже везде виднелись тела: в белом – свои, в черном – чужие. Белых было довольно много. Но и живые свои все прибывали – вдоль прибрежной полосы все дальше разносились голоса рогов, зовущие «Все ко мне!», десятками и уже сотнями бежали русы в шлемах и с оружием, увязая в песке босыми ногами и бранясь на ходу.

Видя, что враг превосходит числом, бесы стали отступать: больше их уже бежало к реке, чем оттуда. Довольно много, голов десять, не хотели уходить: встав у затоптанного костра плотным строем, они отбивались и пытались пройти дальше в глубину стана. Лишь видя, что русов слишком много и вот-вот они будут окружены, несколько бесов проскочили к реке и прыгнули в лодку. Еще трое или четверо так и погибли, насаженные на длинные копья, но не сошли с места.

И драка прекратилась – оказалось, что сражаться больше не с кем. Еще звучали рога, раздавались крики, брань и стоны, но кругом остались лишь свои – кто в кольчугах, кто в рубашках.

– Огня дайте! Костер! Да разожгите, не видно ни хрена!

Два шатра догорели, наступила тьма, лишь искры и головни тлели на песке, и пылали два-три факела, принесенные из большого черниговского стана.

К берегу подошли два скутара, полные людей: Ингвара и Мистины. Среди стана вновь разожгли костер, площадка осветилась. Везде топтались возбужденно дышащие люди, держа оружие наготове, пламя тускло отсвечивало на боках шлемов. Кто-то уже поднимал и перевязывал раненых. Люди Буеслава тащили со всех сторон черных «бесов» – частью живых, частью мертвых. Сам он, еще в шлеме и с мечом в руке, сновал туда-сюда и распоряжался: перевязывать раненых, выставить новых дозорных.

– Чернигость! Где воевода? – слышался голос Мистины. – Орлы, где ваш старик?

Рауд и Мысливец привели двоих связанных бесов и толкнули на песок возле Ингвара.

– Это что? – Ингвар в изумлении воззрился на пленников.

В это время его окликнули и даже прикоснулись к плечу: обернувшись, он увидел Ратияра, из числа телохранителей Мистины.

– Свенельдич зовет. Чернига убитый, – шепотом добавил Ратияр.

– Ой, ё… – забыв о пленниках, Ингвар пошел за оружником.

Мистину он нашел у шатра: тот стоял на коленях возле лежащего тела. К старику склонились еще двое.

– А ну пусти! – окликнул Ингвар.

Черниговцы расступились. Старый воевода лежал вытянувшись; аланская шапка валялась возле седой головы, на белом полотне сорочки резко багровело большое неровное пятно, открытые глаза спокойно смотрели в небо.

– Он был уже… – его оружник, хазарин Контеяр, показал вынутую из груди старика стрелу. – Умер уже, я тогда вынул… Я проверил…

– Йотуна мать… – пробормотал Ингвар, едва веря глазам и силясь уложить в голове это внезапное несчастье.

По сути, поход еще не начался по-настоящему, а он уже потерял одного из старших воевод. Вождя крупнейшей дружины, кроме собственной, главу знатнейшего воинского рода Русской земли. Воевод у Ингвара сейчас было с полсотни, но среди них Чернигость деснянский превосходил всех и возрастом, и опытом. При Вещем он не раз ходил в заморские походы, и он единственный из нынешних воевод был в Олеговом походе на Царьград. Второй раз не судьба была увидеть каменные стены над Судом…

– Пойдем! – Мистина легонько хлопнул князя по плечу и встал. – Разберемся, что это за бесы были.

– Уж я этих бесов сейчас…

– Шестеро живы! – доложил Гримкель Секира, когда оба вождя вышли к большому костру. – И с два десятка убитых.

– Сколько-то утекли еще! – добавил Забой. – Я видел: шасть в темноту – и пропал!

– Чего же ты глядел-то? – попрекнул кто-то.

Мистина отошел, раздавая приказания своим людям: Скудота с десятком прыгнул в лодью и погреб вверх по Дунаю, Хвалина – вниз, к морю, Альв собрал еще троих десятских и показывал в разные стороны – рассылал проверить, не идут ли в поддержку «бесам» другие болгарские дружины. Мистина вернулся к князю. Сохраняя внешнее спокойствие, он охотно сам себе надавал бы по шее. Холодел при мысли, что русы прохлопали приближение вражеского отряда – а ведь каждый стан был окружен дозорными! Их обманули, без огней подойдя с воды, в то время как русы по очень старой, идущей еще от викингов привычке охраняли стан и корабли только со стороны суши. Уж слишком привыкли сами приходить смертью с воды и не учли, что в этих приморских, низких, заболоченных краях море и русло Дуная были почти единственной дорогой – оттуда и следовало ждать нападения.

Мысленно благодаря богов за милость к дуракам, Мистина давал себе страшные клятвы этот опыт запомнить. Хоть бы отец не узнал – уж он-то такой глупости не сделал бы.

Тем временем двое гридей подняли «беса», со связанными руками сидевшего на песке. При свете огня стало видно, что лицо его вполне человеческое, только густо вымазано чем-то черным. Жутковато блестели белки глаз.

Вдруг он щелкнул зубами, будто пытался укусить Рауда; тот от неожиданности вздрогнул, едва не отшатнулся, но овладел собой и в досаде врезал бесу кулаком в лицо. Тот отлетел на Ярогостя, а Рауд поднял кулак, потер его пальцем.

– Сажа, что ли?

– Ты кто такой шустрый? – спросил Ингвар у беса.

Тот хмуро глянул на него и ничего не ответил.

– По-человечьи говорить умеешь? – по-славянски спросил его Мистина.

Тот ответил тоже взглядом, но видно было: понял.

– Кто такие? Кто ваш вождь? Сколько вас было?

– Это вы кто такие? – раздался вдруг в ответ голос со стороны бесов, кучкой сидящих на песке под охраной гридей. – Ты здесь главный? Говори со мной. Кто ты такой?

Непривычно произносящий слова голос звучал хрипло и прерывался от тяжелого дыхания, но за ним слышалась твердая воля и привычка отдавать приказы.

И было еще что-то в этом низком голосе такое, что Ингвар и мужчины вокруг невольно вздрогнули – нечто, способное проникнуть под кольчугу, под одежду и кожу и коснуться души.

Сразу почуяв рядом другого вождя, Ингвар обернулся. Вгляделся, стараясь понять, какая из этих черных голов обращается к нему. Кто-то из отроков поднес горящую ветку.

Из гущи сидящих один встал, опираясь на плечи своих собратьев локтями связанных рук.

Ингвар оглянулся на Гримкеля и кивнул; беса подвели поближе. Шел он с большим трудом, почти повиснув на руках гридей.

Это оказался мужчина средних лет, довольно высокий, без бороды, но с длинными черными усами на вымазанном сажей лице. По бокам, над висками, голова его была выбрита, а длинные волосы с затылка заплетены в косу – тоже черную, то ли от сажи, то ли от природы, не понять.

– Вот так бес – хвост на макушке, – пробормотал рядом изумленный Гримкель.

Ингвар смерил пленника взглядом. Тот был выше его ростом, но Ингвар давно научился смотреть сверху вниз даже на тех, кто его превосходил. Глаза беса взирали на него с негодованием, но без робости. На черной одежде крови видно не было, но по тому, как тот стоял, Ингвар угадал рану на бедре.

– А ты из какой Нави вылез и кто ты такой?

– В Нави ваши близкие, – бросил бес, и снова русы вокруг вздрогнули от звука его голоса. – А мы – христиане.

– Христиане вы! – Ингвар шумно выдохнул и в ярости сжал кулаки. – Какого хрена вы сюда полезли! Деда загубили! Да я вас всех с ним на краду положу, йотуна мать! На том свете будете век ему служить!

– Здесь где-то близко ваш царь? – спросил Мистина. – Или его бояре?

Глядя на пленника, он одним ухом прислушивался: не возвращается ли какой-то из посланных на разведку десятков, не несут ли тревожные вести о болгарском войске поблизости.

– Отвечай, навья рожа, – убедительно посоветовал он. – Ведь все равно заставим.

– Царь Петр в Великом Преславе.

– Сколько здесь рядом еще его людей? Он прислал войско?

Пленник помолчал. Огляделся – со всех сторон его окружал плотный строй русов. Во взгляде его читалось изумление, растерянность, смятение и злость. Было похоже, что и он с трудом верит своим глазам.

– Ну? – Голос Мистины звучал ровно, однако не оставлял сомнений, что на размышление и добровольный ответ у вопрошаемого не так уж много времени.

– Не, – с явной неохотой обронил пленник и поднял на Мистину глаза: при свете близкого огня в них отражалась досада, но не страх. – Здесь больше нет никого из болгар.

– Хочешь сказать, что напал на целое войско с полусотней? – Ингвар недоверчиво хмыкнул и упер руки в бока. – Кончай свистеть.

Пленник перевел на него взгляд. Последнего слова он не понял и кивнул:

– Я был так глуп, что пошел только с малой дружиной.

– Ты что, берсерк?

Пленник опять не понял и вместо этого спросил:

– У вас великое войско?

Он еще раз обвел глазами площадку: везде теснились вооруженные люди и постоянно подходили новые. Доносился гомон, идущий от сотен людей: прибывали гонцы от дальних дружин, к концу здешней схватки едва успевших прослышать, что «у черниговцев какая-то заваруха». Теперь они пытались понять, что произошло, есть ли опасность и надо ли вмешиваться. Стоявшие близ костра были еще в рубахах, а задние ряды уже подходили во всем снаряжении: кольчуги, шлемы, щиты.

Зорко наблюдая за болгарином, Мистина видел, как тот неприметно меняется в лице: стараясь себя не выдать, он тем не менее был потрясен.

– Ты не знал, что нас так много?

Болгарин перевел на него взгляд:

– Сколько вас?

– До хрена! – мрачно ответил Ингвар.

– Вы пришли завоевать царство Болгарское?

Мистина огляделся и еще раз прислушался. Вокруг гудели возбужденные голоса, но если бы посланные на разведку наткнулись на чужих вблизи стана, то знак уже был бы подан.

– Значит, здесь больше никого из ваших нет и ты напал на нас с малой дружиной, потому что не знал, что нас много? – повторил он.

Пленник кивнул.

– Ну и дурак! – отрезал Ингвар. – Теперь с дедом пойдете. Из-за вас он погиб, вы и проводите.

– Ваши боги не получат наши души. Мы крещены и спасены от власти сатаны. Моя смерть не принесет вам пользы… Но за мою жизнь вы можете получить выкуп, – с неохотой, явно по необходимости сознался пленник. Но потом заговорил увереннее: – Кто из вас главный в этом войске?

Он глянул по очереди на Ингвара и Мистину – как и многие другие до него, кто впервые видел этих двоих. Оба были в кольчугах, с поясами в серебряных бляшках, слева – рейнские мечи с богато украшенной рукоятью и ножнами, справа – скрамасаксы. Каждый держал в руке снятый шлем с позолоченной отделкой, обозначающий воеводу. По виду этих двоих нельзя было сказать, который главный, а ростом и статью Мистина всегда превосходил побратима.

– Я, – весомо начал Ингвар, давая понять, что оказывает честь, отвечая, – князь русский Ингвар.

– Русский князь? – Большие глаза пленника раскрылись еще шире. – Сам ты? Верно ли сие? Из Киева?

– Да.

Пленник снова переменился в лице. До него полностью дошел размер бедствия, обрушенного Богом на землю Болгарскую.

– Зачем ты сюда явился? – Он устремил на Ингвара пристальный взгляд, скорее негодующий, чем испуганный. – Ты – киевский князь руси Ингвар? Мы слышали, что человек с таким именем недавно отнял власть у законного князя, Олега, Олегова внука. Слышали от греков. Это ты?

– Да, это князь руси Ингвар, – подтвердил Мистина. – А я – его первый воевода, мое имя – Мистина Свенельдич.

– Я слышал о Свенельде, – кивнул пленник. – Еще бы мне не знать того, кто захватил наши старинные владения в областях уличей и тиверцев. Так что же, вы пришли тем же путем, отнять у царя болгар земли до самого Дуная? Или дальше, и вскоре вас увидят под стенами Великого Преслава?

– А красиво звучит, – на северном языке шепнул Мистина и прикусил губу, чтобы скрыть неуместную усмешку. – Чего мы сами не додумались?

– Если ты хочешь получить дань с болгар за то, чтобы не разорять нашу землю, то можешь для начала поговорить со мной, – довольно быстро пленник взял себя в руки.

– Ты кто? – спросил Мистина.

– Я – Боян, сын Симеона.

– Симео… – нахмурился Ингвар, а потом до него дошло. – Так ты что же – брат Петра?

– Да.

– Что? – охнул Мистина. – Не врешь?

Болгарин повернул голову и окинул его презрительным взглядом.

– Поклянись! – потребовал Мистина, не веря в такую удачу… или несчастье.

– Я мог бы перекреститься, если бы меня развязали.

Повисла тишина. Ингвар не спешил отдать приказ освободить пленнику руки, а лишь пытался осознать услышанное.

– Ёж твою в киль! – очень душевно сказал Мистина и огляделся. – Да перевяжите его кто-нибудь уже! Быстрее!

* * *

Триста лет назад болгары, приведенные Аспарухом на Дунай, говорили на языке, схожем с хазарским. Они были почти так же чужды обитавшим здесь славянам-дунайцам, как русы – племенам на берегах Волхова и Днепра. Одни – с седла, другие – с лодьи захватывали власть над славянскими общинами, но со временем срастались с ними, перенимали их язык, имена и привычки. Болгары, хоть изначально отличались от своих данников сильнее, чем русы – от своих, успели зайти по этой дороге дальше. Первое славянское имя – Владимир – в их роду носил дядя нынешнего царя, в то время как у русского князя славянским именем звался маленький сын. Даже знать бывших кочевников теперь говорила по-славянски, с небольшой примесью старинных болгарских слов. Благодаря этому болгары и русы понимали друг друга, хотя изначально гребцы и всадники различались между собой так сильно, как могут люди в пределах одной части света.

Бояна и уцелевших его людей переправили в княжеский стан. Мистина готов был на всех богов пить в благодарность, что у того оказалось при себе всего пятьдесят человек. Было бы три сотни, три тысячи – русы потеряли бы куда больше, чем шестнадцать убитых. Еще двадцать два раненых… И воевода Чернигость.

Колошка осмотрел и перевязал раны Бояна – длинный глубокий порез на бедре и еще одну, легкую рану на ребрах, – и теперь пленник полулежал на кошме возле костра, опираясь спиной о бревно. С другой стороны от огня расположились Ингвар и Мистина, их люди сидели и лежали на земле вокруг.

– Вот же тролли принесли! – на северном языке шепнул князь Мистине, глядя, как Колояр, с суровым от сознания важности дела юным лицом, промывает рану пленника и накладывает повязку.

Когда Колошка стянул с болгарина кафтан, стала видна золотая гривна на груди – отличительный знак воеводы, известный и русам, и славянам. Под столь простой одеждой носить такое сокровище мог только царский сын.

– Он тоже о нас не знал, – на том же языке ответил Мистина. – Иначе не полез бы на целое войско с пятью десятками. Гляди бодрее – он тоже удивился. И пока нам везет больше.

– Это потому что нас самих больше. А вляпались мы, как щенки в дерьмо…

– Это точно, – признал Мистина. – Вляпались. Но пока он у нас в руках, а не мы – у него.

– Но это что – теперь я воюю еще и с болгарами? Йотуна мать, чего только не хватало!

– Погоди. Может, нам, наоборот, повезло. Раз уж нам боги послали в руки кейсарова брата, Петр будет вести себя смирно.

– Или соберет войско и пойдет его отбивать.

– На него не похоже. А если да – тогда мы повесим этого беса хвостатого на берегу и уйдем.

– А Хельги?

– А Хельги придет сюда и наткнется на очень злых болгар. Со своими шестью сотнями.

Ингвар отвел взгляд от пленника и воззрился в лицо побратиму. Тот остался невозмутим, лишь отблески костра перебегали по его сломанному носу. Им не требовалось объяснять друг другу, как приятно было бы выпить на тризне по Хельги сыну Вальгарда, по прозвищу Красный. А также напоминать, почему они не сделали этого до сих пор.

И в сердце Ингвара вспыхнула надежда, что все именно так и будет и они избавятся от брата своих жен, не повредив чести.

– Но это только если кейсар пойдет на нас, а это почти невозможно, – добавил Мистина, снова поглядев на Бояна и Колошку. – Ладно, они закончили. Пойдем, поговорим.

Пленнику предложили хлеба и печеной рыбы, но Боян отказался, и Ингвар понял почему: болгарин не мог есть, не разобравшись, из чьих рук принимает пищу. Глядя на растянувшегося на кошме Бояна, Ингвар был мрачен. Недолго было подумать, что на русов и впрямь ополчились бесы и кудесы. Гнев на убийцу Черниги мешался с изумлением и смятением. Насколько Ингвар знал положение дел в Болгарском царстве, царю Петру было не по силам воевать с русами и он не мог помешать им пройти западным берегом Греческого моря до Боспора Фракийского. Имея другую цель и не желая распылять силы, Ингвар не намеревался вступать с болгарами в какие-либо отношения. Но судьба взяла его за ворот и окунула в лужу – и вот он в этих отношениях уже куда глубже, чем ему хотелось.

Схватиться с родным братом царя Петра! Ранить его и взять в плен! Теперь-то уж Петр не сможет остаться в стороне, даже если очень захочет.

Впервые со времен похода на уличей – и уж тем более впервые с тех пор как стал русским князем – Ингвар очутился лицом к лицу с представителем другого правящего рода. В этом его обошел даже шурин Асмунд, обедавший со Стефаном августом, из числа нынешних царьградских соправителей. Но василевса Асмунд видел в палате Мега Палатиона, пышно разукрашенной мрамором, мозаикой, резьбой и позолотой, одетого в золоченое платье и обутого в багряные башмаки, на троне во главе стола, уставленного золотой и серебряной посудой. Покойный Симеон путем многолетних войн добился того, что василевсы признали болгарских царей за ровню, а нынешний царь, Петр, даже состоял с Романовым семейством в близком родстве через жену. Однако родной брат Петра сейчас лежал перед Ингваром на кошме, в черном шерстяном кафтане, накинутом на голые плечи, а под кафтаном виднелась широкая повязка на ребрах, отмеченная небольшим кровавым пятном. Колошка наскоро помог знатному пленнику смыть с лица сажу, хотя она, набившись во все складки и поры кожи, была еще видна. Из предложенного Боян принял только глиняную чашку с водой. Однако если бы здесь сейчас был Асмунд, то признал бы, что достоинством облика и самообладанием Боян превосходит своего свойственника из Мега Палатиона.

– Как ты здесь оказался? – спросил Ингвар, едва Колояр закончил перевязки. – Живешь поблизости?

– Не, я живу в Преславе Малом, – спокойно, будто они встретились самым мирным образом, ответил Боян.

У Ингвара невольно поджались уши – низкий голос Бояна проникал в душу слишком глубоко.

– Это где?

– Три дня пути отсюда вверх по реке. Ты что же – пришел завоевать Болгарское царство, но не выяснил, где его города и где живут владыки?

– На березовой постельке видал я ваше царство Болгарское! – с досадой буркнул Ингвар.

– Защо на бреза?

– Ну, на краде. У нас так говорят.

Два князя с недоумением посмотрели друг на друга – выговаривая славянские слова по-разному, обычно они тем не менее довольно легко понимали один другого, пусть иногда и приходилось переспрашивать.

– А! – сообразил Боян. – Это обычай огненного погребения. Наши деды отказались от этого, когда приняли Христову веру. Так ты хотел сказать, – он пристально взглянул на Ингвара и подался вперед, – что хочешь предать огню всю нашу землю?

– Нет, – быстро пояснил Мистина. – Против того. Князь Ингвар хотел сказать, что он не имел вовсе никакого дела до Болгарского царства и собирался просто пройти мимо.

– Просто миновать? – недоверчиво усмехнулся Боян. – Тогда почему вы стоите здесь всем войском и грабите селян?

– Кого мы грабим? – возмутился Ингвар. – Я ни одного человека не тронул!

– Селяне из Вихрцов принесли жалобу, что вы отняли у них краву.

– Что?

– Му-у! – будто играя с детьми, Боян приставил два пальца ко лбу со следами сажи.

Гриди округ невольно прыснули от смеха – так нелепо и все же забавно это выглядело.

– Корова! Тьфу! – Ингвар бросил недовольный взгляд на Мистину, словно говоря: «А я предупреждал, что нам это еще аукнется!»

– Это была ошибка, – усмехнулся Мистина. – Корова ходила без людей, и в темноте ее приняли за дикую турицу.

Рассказывать болгарину про поединок княжьего шурина с «морским змеем» было совершенно лишним. Эльгин братец, конечно, сглупил, но по молодости люди и не то еще творят. А Мистина в свои двадцать пять уже чувствовал себя достаточно старым и мудрым, чтобы снисходительно относиться к глупостям молодежи.

Если бы только не последствия…

– И из-за какой-то тощей коровы ты так обиделся, что с малой дружиной напал на целое войско? – хмыкнул Ингвар.

– Из-за тебя погиб наш почтенный родич, – сурово вставил Мистина. – Воевода Чернигость был свекром сестры нашей княгини. А теперь он мертв, и в нашем роду женщины оденутся в «печаль». Зачем ты набросился на старика?

– В Ликостому пришли вести, что некие разбойники-русы появились в этих краях и грабят жителей. Отнимают скот. Но люди видели всего одну дружину, в три-четыре десятка человек. Если бы я знал, что здесь целое войско с самим князем во главе, поверь, я бы лучше подготовился к встрече, – с досадой закончил Боян.

– Что такое Ликостома?

– Крепость в двух днях пути отсюда вверх по Дунаю. Там есть багаин с юнаками.

– А это кто?

– Вот это, – Боян показал сначала на самого Мистину, потом на его телохранителей вокруг. – Как вы это называете?

– По-русски – хёвдинг и хирдманы. По-славянски – воевода и отроки.

Боян кивнул: по-славянски оба понимали одинаково.

– И много у него людей? – спросил Ингвар.

Боян не ответил. Ингвар и Мистина мельком переглянулись: на ответ они особо и не рассчитывали.

А Боян со стыдом опустил голову: вспомнился Самодар и его предостережения. Бог наказал его за гордыню и заставил совершить удивительную глупость. Спустившись по северному горлу Дуная к побережью, близ моря Боян выслал троих отроков на разведку. И когда они обнаружили впереди на берегу именно то, что и ожидали – стан русов с пятью шатрами и четырьмя десятками людей, в основном уже спящих, – ему не пришло в голову, что это еще не все из тех, кто мог бы быть поблизости. Проплыви Васил с двумя товарищами по темной ночной реке чуть дальше и найди хотя бы следующий, основной черниговский стан, – Боян понял бы, что русов здесь слишком много. И уж точно не стал бы нападать на них, надеясь на численное превосходство, внезапность и ночное смятение.

И Бог наказал его – ранениями, пленом, гибелью дружины. Шестеро отроков попали в плен с ним заодно, сколько-то сумели уйти. Но человек пятнадцать были убиты. В том числе самые близкие и верные, те, что пытались вытащить его, раненого, и потому погибли, не сойдя с места. А он потерял людей, свободу… И дальнейшая судьба пленных пока была не ясна.

– А где сейчас твой брат Петр? – спросил Ингвар.

– Где ему полагается – в Великом Преславе.

– Мы пошлем ему весть о тебе. Теперь мне придется объявить Петру обо мне и моих намерениях.

– Сделай ты это сразу… – Боян бросил на него досадливый и гневный взгляд.

Ингвар промолчал. К болгарам он не отправлял посольств и не предупреждал их о походе, чтобы новость не дошла раньше времени до греков.

– Так вы, – Боян собрал в голове все услышанное и пристально взглянул на Ингвара, – если вы, как ты сказал, намерены миновать Болгарское царство… стало быть, вы… Идете войной на греков?

– Да.

– Можешь дать клятву?

– Зачем тебе моя клятва?

– Я должен знать, грозит ли твое войско моему народу. Вы уже приходили на наши земли, разоряли их и налагали дань. Ты и твой воевода отнял у царя земли уличей, разорили край тиверцев. Почему тебе теперь не желать продолжить это дело, занять наши земли до самого Дуная или дальше? Я не верю, что ты собираешься воевать с василевсами! – Боян с усилием сел, опираясь на руку со здорового бока, и вскинул голову. На груди его блеснул золотом крест на цепочке. – У русов уже лет тридцать мир с греками! В минувшее лето ваши послы ездили в Константинополь. Они хотели заключить новый договор, и у них при себе была твоя грамота! Так они говорили. Говорили даже, что среди них был твой родич!

– Да, – кивнул Ингвар. – Асмунд, брат моей жены.

– И теперь ты собираешься напасть на них?

Ингвар сердито выдохнул:

– Да! Именно так. Я собираюсь пройти мечом по землям греков, сжечь их города и села, взять добычу и полон! И навсегда отучить их лгать русам! Чтобы они запомнили: если русы предлагают дружбу, надо брать, пока дают!

– Хотя бы на следующие тридцать лет, – добавил Мистина.

– Из вашего договора ничего не вышло? – догадался Боян. – Они вам отказали?

– Они нарушили уговор! И теперь я заставлю их пожалеть об этом! А ты скажи своему брату, чтобы он не лез в это дело! – Ингвар сердито ткнул пальцем в сторону Бояна. – Иначе мне придется начать с вас!

* * *

Радуясь, что хоть теперь поумнел, Мистина разослал во все стороны десятки – ждать возможного нападения на дальних подступах к стану – и приказал всему войску усилить постоянные дозоры в каждой дружине. Сегодня эти предосторожности стали еще более оправданны, чем были вчера. Если два-три дня назад русы могли надеяться, что скоро дождутся Хельги с его «хазарами» и уйдут вдоль побережья на юг, не сталкиваясь с дунайцами и их царем, то теперь столкновение стало неизбежным. Так думал Ингвар: сам-то он не смог бы спать спокойно, если бы какой-нибудь мимохожий морской конунг взял в плен Тородда или юного Хакона, его младших братьев.

С Хаконом, более честолюбивым и порывистым, это скорее могло случиться. Тородд же в свои двадцать лет был нетороплив и рассудителен. Год назад он женился на Бериславе, Эльгиной младшей сестре, и та с новорожденным ребенком осталась ждать его в Хольмгарде. Сам же он привел на помощь старшему брату триста с лишним человек, набранных в отцовских владениях.

– Видишь, не только у нас с тобой есть родич, кого хочется удавить! – тайком утешал Ингвара Мистина. – Представь, как Петр обрадуется на днях, когда узнает, где сейчас его младший брат.

– А может, ты и прав! – заметил Ингвар. – Может, он там сидит и надеется, что мы Бояна тут удавим.

Мистина ответил задумчиво-разочарованным взглядом:

– Они же христиане. Я о них лучше думал.

Ингвар только хмыкнул.

Шуточками побратимы утешались, но радоваться было нечему. Они слишком мало знали Чернигу, чтобы теперь томиться сердечной скорбью, но внезапная гибель старейшего из воевод и единственного, кто был в Олеговом походе на Царьград, всем показалась дурным предзнаменованием. В глубине души Мистина был уверен, что этой смертью боги наказали их за беспечность среди чужой земли – отвесили что-то вроде подзатыльника. Но в войске поползли слухи, что за удачу придется заплатить дорого. Боги-де намекают, что принесенных перед походом жертв оказалось недостаточно.

Наутро после нападения «бесов» все шестьдесят воевод сошлись в княжий стан. Еще один остался лежать в своем, укрытый с головой плащами, под пологом шатра.

Чтобы всем было видно князя, Ингвар сидел на борте лодьи. Мистина и Тородд – на песке у его ног. Позади него расстилалось залитое солнцем море, а перед ними двумя рядами, будто за столами в гриднице, расселись бояре. Разные это были люди. Из славянских воевод каждый возглавлял дружину, собранную в том или ином племени или волости и избравшую его главой над собою. Каждый из воевод перед отъездом из Киева возложил руку на голову коня в жертву Перуну и поклялся на время похода повиноваться князю, как сын отцу, но над своими людьми был полным хозяином. Русы возглавляли дружины в основном наемные – не считая молодого Эймунда, приведшего плесковичей, и еще троих вроде него. Почти у каждого рядом на кошме лежал меч, у многих топоры, и перед каждым – золоченый воеводский шлем как знак власти в дружине. Правда, отделка из настоящего золота была только на шлемах Ингвара, Тородда и Мистины, а у остальных – из яркой меди и бронзы. Позади вождей устроились по двое-трое отроков и старших оружников, так что общее число собравшихся перевалило за полторы сотни.

Ближе всех к Ингвару сидел мрачный Буеслав: он так и не прилег до самого утра. Это был среднего роста, коренастый, круглоголовый мужчина чуть менее тридцати лет, со скуластым низколобым лицом, черноволосый, с черной короткой бородой. И так-то некрасивый, сейчас он имел откровенно угрюмый и насупленный вид. Ему предстояло заменить старика во главе черниговцев. Ингвар немного знал Буеслава еще с Грозничаровой свадьбы: тот приезжал в Киев по невесту в дружине жениха. Еще дома, на прощальном пиру, князь приказал каждому из воевод указать своего преемника на этот грустный случай, поэтому никаких заминок и тем более споров при переходе главенства не было.

Только князь и его приближенные точно знали, что произошло ночью, а остальные очень хотели знать. Слухи ходили самые разные: что выскочили бесы из Нави и что напал сам царь Петр.

Между Мистиной и Тороддом на кошме полулежал Боян. Его непривычный вид сразу привлек взгляды славян и русов, и пока Ингвар рассказывал о ночном происшествии, все полторы сотни слушателей почти не сводили глаз с «царя бесов», напряженно его разглядывая. Некоторые только сейчас с облегчением убедились, что «хвост», о котором все уже были наслышаны, означает прическу, а не растет, откуда обычно растут хвосты…

– И теперь у нас два дела, – завершил свою повесть Ингвар. – Как будем Чернигу к дедам провожать и что с царевым братом делать.

Он не хотел этого, но первое и второе слишком легко слились в мыслях слушавших.

– Пусть с Чернигой на тот свет идет, – тут же сказал Величко, единственный в войске древлянин. – Из-за него воевода погиб, собой и искупит.

– Заодно и боги порадуются – уж за такого рода человека нам удачу пошлют выше облака ходячего! – крикнул Добрин с Семь-реки.

– А то как-то невесело наш поход начинается! – бросил князь Зорян.

– Надо, надо богов подкормить!

– Чернига старый на сани сел ни за что, хоть жертвой хорошей надобно дух успокоить, а то всем беда будет!

– Богам отдать болгарина – тогда уж нам удачи будет полный короб!

– Для того нам боги его в руки послали!

По рядам пробежал невнятный гул: оживленный и одобрительный.

В лице Бояна не дрогнула ни одна жилка, хотя он, конечно, понял эти выкрики.

– Нет, – медленно и весомо ответил Ингвар, и Мистина тайком перевел дух.

На самом деле князь думал именно так, как люди сейчас говорили. Он тоже считал, что столь бесславное начало похода следует перед живыми, мертвыми и богами искупить пышным погребением с жертвами, чтобы переломить неудачу. А жертва княжьей крови навек прославит не только Чернигу, но и князя, и его войско, а походу принесет победу. Мистина половину ночи убеждал побратима не разбрасываться таким пленником. Может быть, царь Петр обожает брата и все за него отдаст, а может, так же тайком мечтает видеть его мертвым, как они – Хельги Красного. Но так или иначе, жизнь и смерть Бояна в руках русов, и пока они этим товаром не распорядились, Петру можно предложить любое из двух – именно то, что ему нужно. Выслушав, Мистину поддержали все четверо родичей: Тородд, Эймунд и Фасти с Сигватом – сыновья Ветурлиди, Ингварова дяди по отцу. Но Ингвар без смущения мог стоять один против всех, и до последнего мгновения Мистина не знал точно, что же князь решил.

– Чернигость был хорошего рода, но не такого, чтобы его в Навь провожал царский сын, – продолжил Ингвар. – Это будет неуважение к княжеской крови, и боги этого не одобрят. А к тому же болгарин мне живой пригодится. Сколько мы еще будем здесь ждать – пока неведомо. И потом еще идти нам до Греческого царства вдоль Петровых земель. Хотите на каждой стоянке воевать? Этак до греков к зиме доберемся, не раньше. Не для того мы лодьи снаряжали. А плыть нам как раз Петру навстречу – он южнее живет, в Великом Преславе. Покажу ему живого брата: он нам даст чистый путь, да и выкуп заплатит. Не покажу – и не один еще из воевод попусту голову сложит.

– А чего ждем – Красного вашего? – с осуждением крикнул Дивьян из Любеча. – Куда твой шурь запропал? Из-за него и засядем здесь до зимы!

Мистина поднял руку, показывая, что хочет говорить. Ингвар кивнул, и Мистина встал, чтобы его было лучше слышно. Бояре притихли.

– Что-то быстро иные разуверились в своих богах и удаче, – немного насмешливо начал он, уперев руки в бедра. – Все мы скорбим по воеводе Чернигостю, но кто сказал, что эта смерть для него – несчастье? Я не раз от него слышал, что он желает быстрой смерти в бою. Боги исполнили его желание: он умер быстро, легко, за веселой беседой, в кругу своей дружины, но от вражеской стрелы, и его посмертная участь будет хороша. Это ли не счастье? Не каждый ли достойный муж пожелает и себе такой же доли?

Мистина обвел глазами лица – молодые и постарше, задумчивые, удивленные таким оборотом дела, – и продолжал:

– Но боги сделали добро и нам. Взяв к себе Чернигу, они взамен принесли нам прямо в руки царева брата. Чернига скоро будет пировать у Перуна, а у нас есть заложник, что даст нам покой на всем пути до рубежей Болгарского царства. Боги добры к нам, бояре, а только глупец отталкивает дары судьбы, не в силах их распознать.

Он помолчал, будто давая желающим возможность возразить. Никто случаем не воспользовался, многие лица просветлели. Придя сюда с тяжелым сердцем, в предчувствии грядущих неудач, бояре вдруг увидели в случившемся одни только дары богов: и ушедшим, и оставшимся.

– К тому же расцвет Чернигиной славы был позади, а теперь у Буеслава есть случай показать себя, – закончил Мистина. – И я уверен – он рода не посрамит.

– А ты что скажешь, Буеславе? – окликнул киевлянин Дивосил Видиборович. – Твой был родич, твои люди и пленника взяли.

Ингвар бросил на него суровый взгляд: судьбу столь знатного пленника он намеревался решать сам, а Буеславу полагался лишь выкуп, если он будет заплачен.

– Ты, княже, может, и прав про болгарского князя, – начал тот, – тебе виднее, а мы клятву давали тебе служить, как отцу. Но кроме князя болгарского, у нас еще болгар шесть голов. Пусть они с Чернигой на тот свет идут. Иначе и ему, и роду, и земле нашей позор и поношенье.

– Я дам выкуп за моих людей! – воскликнул Боян. – Прикажите послать в Ликостому: багаин пришлет животных, и вы заколете их, если таков ваш обычай.

– Послушайте меня еще! – Мистина снова вскинул руку и возвысил голос, перекрывая поднявшийся гул. – Я знаю, как нам Чернигу почтить напоследок.

Все стихли и в ожидании уставились на него: бояре – с любопытством, а Боян – с надеждой.

– Спаси моих людей, заклинаю! – вполголоса произнес он, так, чтобы слышали только князь и сидевшие возле него. – У тебя тоже есть ближняя дружина, сохрани моих братьев, я дам хороший выкуп за каждого!

Ингвар глянул на Мистину. Это они понимали: на месте Бояна каждый за своих оружников снял бы торсхаммер с шеи.

– От моего отца слышал я одну повесть старинную, – начал Мистина среди тишины, нарушаемой свистом ветра и криками чаек. Все знали, как красиво Свенельдов сын умеет говорить, и ожидали чего-то особенного. – Давным-давно славны были в Северных Странах двое братьев, морских конунгов: Хаки и Хагбард. Хаки отправился в Свеаланд, у него было большое войско и в нем двенадцать славных витязей. На Полях Фюри Хаки дал бой войску Хуглейка, тамошнего конунга, сразил его самого и двоих его сыновей. Свеи обратились в бегство, а Хаки стал конунгом в Свеаланде. А потом пришли в Свеаланд братья Эйрик и Ёрунд, сыновья Ингви, знаменитые воины. Когда свеи узнали, что пришли Инглинги, то охотно собрались под их стяг…

Бояре напряженно вслушивались в незнакомые имена, стараясь не упустить нить повествования. Ингвар косился на побратима с пониманием: уже догадался, к чему тот клонит, и недоверчиво кривил рот.

– И вот сошлись братья Инглинги и Хаки на Полях Фюри. У Хаки было меньше войска. Бились они жестоко, и Хаки наступал так неудержимо, что сражал всех, кто перед ним оказывался. Он убил Эйрика и срубил их стяг, а Ёрунду пришлось бежать. Но сам Хаки был очень тяжело ранен. Он понимал, что жить ему недолго. Тогда приказал он нагрузить лодью мертвыми его воинами с их оружием и пустить ее в море. Кормило закрепили, а рядом с ним лежал сам Хаки в лучшей его одежде и под стягом. Он велел развести на корабле костер из смолистых дров. Ветер дул с берега, и Хаки был при смерти или уже мертв, когда лодья отплыла. Пылая, уходила она в море. И долго живет слава о смерти Хаки!

Мистина помолчал, давая всем время хорошенько нарисовать себе это зрелище.

– И почему бы нам не сделать того же для воеводы Чернигостя? Такое погребение прославит его и наше войско, а заодно не позволит болгарам надругаться над его могилой, когда мы уйдем. С ним погибли шестнадцать его людей, и всем им найдется место на лодье: все равно теперь некому ее вести. Чернига прибудет к дедам со своей дружиной и в великой славе, и дух его не станет держать на нас обиды.

Бояре загудели: «варяжская придумка» казалась чудной, но очень соблазнительной. Каждый по себе судил, как впечатлил даже рассказ о ней, а что скажут о них, если они это сделают!

– Да мы с тобой такого даже не видели никогда! – на северном языке прошептал Ингвар.

– Ну и что? Чего мудреного? Я все устрою!

– Хочешь быть, как в саге?

– А ты разве нет?

Ингвар видел: побратима снедает возбуждение, замешанное на любопытстве и честолюбии. Боян, не понимая северного языка, в тревоге переводил взгляд с одного на другого.

– Да разреши ему! – добродушно попросил Тородд – очень похожий на Ингвара, невысокий, с рыжеватой молодой бородкой, только покруглее лицом. – Чтобы саги жили, иногда кто-то должен повторять эти деяния. А то верить перестанут, и старая слава превратится в пустую болтовню.

– Ну, как хочешь, – с сомнением отозвался Ингвар. – Что скажете, бояре? – громко и по-славянски обратился он к собранию.

– Мы о таком раньше не слыхали, – начал Острогляд, – однако коли Свенельдич говорит, что в былые времена то за честь почитали… Чернига наш высшей чести достоин.

– И в море на могилу не нагадят! – подхватил Вышегор с Рупины.

– Дарите жизнь князю Бояну и отрокам его?

– Я прошу за него! – добавил Мистина, и Боян бросил на него благодарный взгляд.

– Нехорошо такого человека без жертвы провожать, – заметил Родослав.

– Мой родич без погребальной жертвы не останется, – ответил Буеслав. – А где ее взять – моя забота.

– Вот это хорошо сказано! – одобрительно воскликнул Мистина. – Тебе ведь у родича шелом золотой получать – надо что-то взамен дать.

Буеслав единственный пока сидел без золотого шлема перед собой – он еще не вступил в должность.

– Но это уже не так легко сойдет, – предостерег Тородд. – Теперь-то дунайцы о нас знают.

* * *

Но знали не все. Почти сразу после княжьего совета Буеслав с десятком отроков куда-то исчез, а назавтра вернулся и привез двух баранов, несколько кур, петуха…И смуглую, тощую, большеглазую девушку лет пятнадцати. Еще были два подростка на год-другой моложе. Все трое были босы, одеты в простые полотняные сорочки, девушка – в плахту дунайского образца, из двух кусков плотной красно-черной шерсти, из коих один прикреплялся к поясу сзади, а другой, узкий, навроде передника – спереди.

Увидев добычу, русы оживленно закивали, иные одобрительно похлопали Буеслава по плечу. К этому времени уже одну из черниговских лодий вынесли на песок и стали снаряжать в последний путь. В войске было достаточно людей, чтобы даже за несколько дней насыпать высокую могилу над остатками крады, перенося землю на щитах вместо носилок. Но потом ведь русы уйдут и оставят свежее погребение на поругание дунайцам, уже имеющим причины не любить чужаков. Так пусть уж лучше старик отправляется к богам древней морской дорогой. У славян не было обычая погребения в море, но и они знали, что море – тоже путь на тот свет.

– Должен сказать, это верное решение, – заметил Боян после совета. – Ведь покойный был идолопоклонником? Не крещеным?

– Не крещеным, – подтвердил Мистина.

– Здесь в море совсем рядом то место, что во времена идолов служило для душ воротами в мир мертвых.

– Да ну что ты?

– И где это?

– В одном дне пути от устья Дуная на восток лежит Белый остров, – Боян кивнул в сторону открытого моря. – Это старинное священное место. Оно почиталось задолго до того, как сюда пришел хан Аспарух, но даже не столько дунайцами, сколько греками.

– А ты говоришь, идолопоклонниками!

– Так и есть. Были времена, когда и греки не ведали Благой Вести о Спасителе. И тогда они почитали Морского Царя. Он был очень могуч: вызывал и успокаивал бури, указывал путь мореходам, мог как наслать, так и излечить болезни. На Белом острове было его святилище, а в нем – вход в царство мертвых.

– Что значит – вход? – Мистина пристально взглянул на него. – Для волхвов или просто… Чтобы любой мог ногами зайти?

– Просто зайти ногами, – улыбнулся Боян. – Но кто же захочет это сделать добровольно – ведь выйти назад будет нельзя.

Приглядевшись за пару дней к Бояну при дневном свете, русы поняли, что тот несколько моложе, чем казалось поначалу. Отмытый от сажи, тот стал выглядеть на два-три года старше Мистины. Но даже в простой сорочке, взятой у кого-то из отроков (своя сильно испачкалась в крови и порвалась), в кафтане черновато-бурой шерсти, Боян всем обликом источал уверенное, внушительное достоинство. Тайком переводя взгляд между ним и Ингваром, Мистина отмечал про себя: а что, если греческое звание кейсара-василевса, за которое Боянов отец, Симеон, всю жизнь отчаянно дрался, и впрямь что-то дает? Ведь происхождением Ингвар, потомок Одина, ничем не уступает наследнику Аспаруха. Однако он лишь учится держать себя как истинный повелитель, подавляя в себе привычки хирдмана, а у Бояна все выходит само собой, естественно, как дыхание.

– Не свистишь? – уточнил Ингвар.

На этот раз Боян уже понял – за минувшие дни он не раз слышал это слово и догадался о значении.

– Сказать по чести, я не видел этого своими глазами, – признался он. – Святилище давно разрушено, да и сам остров, расколотый, погрузился на дно морское, от него остался жалкий обломок. Его разбил своим посохом и силой молитвы Христовой апостол Андрей, но он жил почти тысячу лет назад, а на острове я не раз находил солиды и милиарисии василевсов, которые жили на три-четыре века позже. Думаю, идолопоклонники приезжали туда уже после гибели святилища, как я, чтобы все же принести дань Морскому Царю, и надеялись на помощь.

– Как ты? – чутко откликнулся Эймунд.

Младший брат княгини околачивался рядом с Бояном почти все время, на какое мог оставить без присмотра своих людей. Он был очарован этим рослым, некрасивым, смуглолицым человеком, чей низкий голос звучал так сладко, что каждый звук его падал на сердце каплей блаженства. И пуще всего Эймунд боялся, как бы кто не поведал Бояну о его сражении с «морским змеем».

– Не, я не сказал, что почитаю идолов, – поправился Боян. – Каждую весну я с моей дружиной езжу на Белый остров поклониться Андрееву кресту. Потому я оказался в этих краях и услышал о вас…

Ингвар и его родичи слушали с изумлением. Русские купцы и воины уже лет сто чуть не каждый год ездили в греки мимо Болгарского царства, но о Белом острове и входе в Навь Ингвар слышал впервые.

– Это нужно, чтобы Морс… Чтобы святой апостол Андрей был благосклонен к мореходам и рыбакам, чтобы бури не губили корабли, чтобы… чтобы Бог не посылал повальных болезней народу… И ты, – Боян глянул на Ингвара, – хорошо сделал бы, если бы отправился туда и принес жертвы. Тебе нужна благосклонность… Тех, кто правит морем, если уж ты намерен идти в поход по воде.

– Кому это мы должны принести жертвы? – небрежно и в то же время осторожно осведомился Мистина, будто намеревался проскользнуть мимо змеи, делая вид, что не замечает ее в траве.

Боян глянул на него:

– Белому острову.

Дымчато-серые, как сумерки купальской ночи, глаза болгарина встретились с блестящими, как клинок, глазами руса. Мистина мог бы поклясться, что они поняли друг друга. Почему-то вспомнился костяной ящер, отданный на хранение… Эльга… Ее глаза, как два смарагдовых светила… И он опустил веки, уверенный, что Боян сумеет разглядеть ее образ в его памяти.

– Может быть, он дело говорит… – Мистина повернулся к Ингвару.

– Нет! – отрезал тот.

Мистина хорошо знал этот тон побратима: Ингвар извлек из ножен свое упрямство, и это «нет» означает «даже не думай».

– Хви? – на северном языке вполголоса спросил он. – Почему?

– Он нам путь в Хель укажет! – на том же языке язвительно ответил Ингвар. – И еще подтолкнет, и дверь за нами затворит. Не видишь – он же колдун!

– Вижу, – тихо ответил Мистина, с удивлением чувствуя, что сам слегка очарован осознанием этого.

Никогда в жизни он не переживал преклонения отрока перед зрелым мужчиной, так похожим даже на влюбленность – ему хватало отца, а перед Свенельдом все прочие казались рохлями. Но не удивлялся тому, что Эймунд Морской Змей смотрит на болгарина, как девушка на жениха.

Ему и самому приходилось сосредоточиться, чтобы увидеть Бояновы черты лица. Иначе, глядя на царева брата, он видел нечто сияющее, будто живое солнце; черты человеческой внешности казались не более значимыми, чем мелкая рябь на поверхности глубокого, красивого озера.

Глядя на Бояна, Мистина вдруг осознал, что уже несколько лет именно так видит Эльгу. Она хороша собой, но не черты лица в ней влекут и восхищают, а солнечный свет, идущий изнутри. И свет этот почти заслоняет черты, делает их неважными. Они могли бы быть иными – но она осталась бы столь же прекрасна. Само ее присутствие бодрит и услаждает, и даже гриди не могут удержаться, чтобы не повернуть головы ей вслед, когда она проходит через двор, улыбаясь, будто рада каждому. От этой улыбки любому мнится, что молодая княгиня острым взором видит ту самую глубоко запрятанную частичку его души, которой он лучше всех прочих. И улыбается именно поэтому.

Мысли побежали назад – туда, где Эльга. Без нее в жизни Мистины не хватало чего-то важного: ее взгляд согревал и воодушевлял, хотелось не просто показаться лучше в ее глазах, но и стать лучше всех на свете… На сердце потеплело: эти смарагдовые светила за пару последних лет расплавили в железном сердце Мистины мягкое местечко. Впервые он ощутил это пару лет назад и поначалу сам над собой смеялся, удивлялся, как душевному недомоганию. А потом начал его беречь как нечто дорогое: это чувство придавало жизни сладость, какую не могли дать никакие иные приобретения. От одного сознания, что нынче он опять пойдет на княжий двор и непременно увидит ее, всякий день казался душистым и солнечным, даже если снаружи поливал холодный осенний дождь.

Но очень быстро Мистина опомнился. Поход едва начался, об оставшемся позади думать так же бессмысленно, как о спине луны, которой она никогда не поворачивается к смертным внизу. И прохладная бодрость духа здесь куда полезнее, чем любовная размягченность.

К возвращению Буеслава все для погребения уже было готово. Тело Черниги и других погибших уже обмыли, одели в лучшее платье из того, что у них было с собой, вместе с оружием положили в лодью на песке у полосы прибоя. На берегу разожгли костры, с утра повесили обжаривать туши привезенных Буеславом баранов, двух оленей, застреленных в лесу. Варили кашу и похлебки из морской рыбы. Оберегая припас, каши сделали немного, по ложке для каждого. Без каши поминальная страва не творится.

Собрались, когда начало темнеть. В сумерках ярко горели костры, морской ветер трепал языки пламени, будто хотел оборвать лепестки с огненного цветка и унести в небеса. Один костер, самый большой, посреди песчаной площадки освещал борт лодьи и головы мертвых гребцов, сидящих на скамьях возле весел. При каждом были его пожитки, оружие. Тело Черниги, как подобает вождю, лежало на возвышении у кормы, под его стягом. Малая дружина приготовилась к походу.

Не каждый мужчина и даже не каждый знатный человек отправляется на тот свет на корабле. А только тот, кто при жизни носил золоченый шлем и имел свой стяг, выводил дружину на поле боя и указывал ей путь к победе или смерти. Чернига в жизни мало ходил по морям – сын бывшего викинга и славянки, он сам по рождению уже принадлежал к оседлой руси, пустившей корни в землю славян. Но он умер в походе, и могилы на суше у него не будет. А там, куда его привезет этот корабль, его встретят все разделившие этот путь, где бы ни нашли они свою дверь из земного мира в небесный.

Народ уже собрался. Все войско не могло здесь поместиться, и каждый вождь пришел с малой дружиной – родичами и старшими оружниками, чтобы потом рассказали остальным, как все прошло. Только черниговцев было больше половины – явились все, кто знал воеводу при жизни. Младшие отроки присматривали за котлами, остальные уже расселись на земле, на кошмах и просто на песке. На выложенных длинным рядом щитах расставили миски и разложили ложки.

– Эх, выпить нечего! – вздохнул Дивьян, подходя к князю. – Уж воевода наш по этому делу был умелец! И медов стоялых у него всегда запас был, и на ягодах, и на травах! А тут…

– Травы есть, да меда нет, – подхватил Краснобай, родич радимичского князя Огневита.

Как ни ломали головы лучшие умы дружины, способа раздобыть хоть сколько-то хмельного не нашли. Ни молока, ни меда, из чего можно сделать скороспелую брагу для проводов, раздобыть на этом пустынном берегу было никак невозможно.

– В греки попадем, вина возьмем – тогда выпьем на старика, – утешил Ингвар.

– Кабы не родич ваш, уже бы там были, – буркнул Дивьян.

Вместе с Ингваром и его приближенными пришел Боян. Внутри стана он пользовался почти полной свободой, но передвигался мало – хромал из-за раны в бедре и опирался на посох из свежевырубленной жерди.

– Добри Небеса, что это? – охнул он, едва увидев лодью.

Мистина в удивлении повернулся к нему, не понимая, чего в этом такого особенного.

Боян показывал на троих дунайских пленников: девушку и отроков. Этих нарядить было не во что, они оставались в своих бедных одеждах, только у девушки на голове появился цветочный венок, старательно сплетенный руками зелейника Колояра. Ее длинные черные волосы были распущены и тщательно расчесаны, а на бледном лице застыло отрешенное выражение, будто душа ее где-то не здесь. Лишь глаза странно блестели.

Мистина кивком подозвал Колояра:

– Ну как?

– Готово! – Держанович кивнул на пленников, явно гордясь своим умением. – Годится здешняя сон-трава. Уже в очи Маренины смотрят все трое.

– Кто сии люди? – встревоженно воскликнул Боян и даже подошел ближе, хотя передвигаться ему было нелегко. – Где вы их взяли? Что вы с ними хотите сделать? Добри Небеса!

– Где взял Буеслав – мы не спрашивали, а пойдут они с дедом в Навь, – пояснил Мистина.

И добавил:

– Вместо тебя и твоих парней. Понимаешь?

– Господи Исусе! – Боян побледнел. – Я же говорил вам! Мы, болгары, – христиане! Боги Нави не получат наших душ, даже если вы убьете нас во имя их! Вы погубите их напрасно!

– Мы наш долг ему отдадим, а там, за крадой, пусть он сам за своим добром следит, – усмехнулся Мистина. – Чернига наш был хваткий – своего не упустит. И если еще какой бог придет за их душами, я бы поставил на старика!

– Молю тебя, позови ко мне князя. Мне нужно сказать ему… Очень нужно.

Мистина вопросительно посмотрел на него.

– Господом Христом… Владыкой Нави молю тебя!

И снова между ними проскочила искра понимания, что касалась глубинной сущности их душ и не выражалась в словах. Мистине вновь вспомнилась Эльга, и в этой сгустившейся тьме, полной мрачных отблесков погребального огня, мысль о ней была как серебряная луна средь черного неба.

Он отошел, вскоре вернулся с Ингваром.

– Чего вы? – Князь был полон тревожного оживления. – Начинать пора.

– Прошу тебя! – обратился к нему Боян. – Отпусти этих троих бедняков. Не губи их жизнь и не бери на себя лишний грех.

– Мы отдаем их деду в спутники, – жестко ответил Ингвар. – Не такой он был человек, чтобы в одиночку уходить.

– Я дам вам другую жертву.

– Ты же не себя?.. – заикнулся Эймунд.

– Послушай! – опираясь на костыль, Боян шагнул к Ингвару. – Помнишь, я рассказывал о святилище на Белом острове…

– Ну?

– Святилище разрушено… Но это не важно. Отпусти этих троих… Не убивай их… Я спою песнь, она откроет врата Нави и усладит слух ее владыки, за что он даст вашим мертвым самое лучшее место в своих палатах.

– Споешь? – Ингвар удивленно глянул на него.

– Да, – сокрушенно вздохнул Боян. – Это грех, но меньший, чем если я дам умереть этим людям ради жертвы дьяволу. Это мне простится.

– И ты считаешь, это будет равнозначный дар? – недоверчиво спросил Мистина.

– Убедитесь сами. Прикажи принести мои гусли. Вы же нашли их?

После ночной схватки часть Бояновой дружины бежала на своих лодках, но часть их осталась – те, для каких не хватило гребцов. Среди них оказалась и лодья с пожитками Бояна, в том числе заботливо укрытыми в провощенную кожу гуслями.

Ингвар вопросительно глянул на побратима. Его томило любопытство, но и опасение. Что Боян – гусляр и певец не чета дружинным горлопанам с их любимым «Мы ловили медведя́», было ясно и так. Но в устах умелого кощунника обрядовая песнь – оружие. Немало есть сказаний о силе, что она несет. Такой певец может заставить сотню гостей на пиру плясать до изнеможения, до смерти – а может сразу погрузить в вечный сон. Или лишить силы целое войско, сделать бойцов беспомощными, как младенцы.

И если есть на свете человек, способный на такое, то Ингвар не удивился бы, убедившись, что тот стоит перед ним.

– Поклянись твоим богом, что не причинишь вреда мне и моим людям.

Боян вынул из-под кафтана золотой эмалевый крест на цепочке и поцеловал его:

– Я не хочу причинять вреда тебе и твоим людям. Лишь хочу спасти этих несчастных от бессмысленной гибели во славу сатаны.

– Колошка, знаешь, где его поклажа? – Ингвар глянул на отрока.

– Гусли принести? – понятливо кивнул тот и по знаку князя вдвоем с Соломкой пустился бегом по песку вдоль шатров.

– Чего не начинаем-то? – К ним подошел Негода, заложив руки за пояс и выпятив брюхо. – А то девка остынет, а мясо пережарится!

Вокруг захохотали, но Ингвар качнул головой:

– Обождите. Князь Боян нам сейчас петь будет. То есть Черниге и…

– И Кощею с Мареной, – подхватил Мистина.

Отроки уже разнесли котлы с похлебкой, начали разливать отвар и раскладывать по мискам вареную рыбу, но никто еще не ел. Видя какую-то заминку, народ подтянулся к костру, где стоял князь с приближенными. Слышался гул, расспросы под треск огня. Было уже ясно, что погребальный пир пойдет как-то иначе; разнесся слух, что князь передумал и все же решил принести в жертву болгарского князя. Не зря же Ингваровы братья столпились возле него и оживленно толкуют о чем-то!

Но вот Колояр и Соломка принесли гусли. Боян проковылял к лодье покойного и уселся на кошму под самым бортом, там, где Черниге было бы лучше всего его слышно, если бы звуки этого мира еще до него доносились. И сама душа воеводы, наверное, невидимою птицей сидела сейчас на высоком штевне и прислушивалась. Клубы дыма, уносимые ветром от берега в море, вихрились над носом лодьи с резной головой сокола, и Мистине вдруг померещилось, будто он и правда видит там белую птицу с человеческим лицом…

По знаку Ингвара гриди уняли шум. Боян провел пальцами по струнам, и у каждого возникло удивительное чувство – будто тьму прорезали солнечные лучи, невидимые очам, но ощутимые сердцем.

– Я принесу в жертву мертвому и его новым владыкам другую деву, куда лучше этой, – сказал Боян, и все стоявшие вокруг сомкнули ряды теснее, чтобы как можно больше людей могли его расслышать. – Да усладится слух твой, Царь Морской, песней во славу твою, сложенной дедами нашими!

Была у матери дочка,

Гостилюба, кровинка родная.

Мать ее в зыбке качала,

Качала и песни пела.

Росла она, возрастала,

Вошла в девичий возраст.

Могла хозяйничать в доме,

А мать ее не пускала,

Ни по воду, ни к скотине.

Девушки мать хвалилась

У моря пред рыбаками,

Что растит красоту-девицу

Ясного солнца пригожей,

Вдвое месяца краше…

Удивительно, как нежно звучал низкий голос Бояна, рисуя красоту девы. И настоящее чудо творил он с каждым слушающим. Стоя на песке перед лодьей у моря, каждый ощущал себя где-то в другом месте – светлом, теплом, чистом, как цветущий луг ранним летним утром. Никто уже не видел той тощей девчонки в черно-красной плахте, что сидела у ног покойного в лодье – перед каждым сияла иная дева, прекрасная, как солнце, в лучах золотых прядей, с глазами небесной синевы…

Шли рыбаки по морю,

Громко спевали песни

Про красоту-девицу,

Что вдвое месяца краше,

Яснее светлого солнца.

Услышал рыбацкие песни

Могучий Морской Владыка.

Услышал и стал печален,

Нахмурил чело свое грозно.

Вскипели тут пенные волны

От гнева Морского Владыки.

Три дня бушевало море,

Гнало высокие волны,

Губило лодьи морские,

Билось о белые скалы.

Собралися мудрые старцы,

Держали совет и сказали:

Гневен Морской Владыка,

Желает и требует жертву.

Положено Князю Морскому

Раз в девять лет – по деве.

Голос певца изменился: в нем зазвучали грозные завывания бури, низкий шум валов, дробящихся о скалы, крики чаек, треск ломаемых весел. Каждый нахмурился, затаил дыхание, видя бурлящее море перед собою. И пробирало холодом от ожидания: вот-вот морской владыка явит себя взорам и назовет причину своего гнева…

Мать как-то пошла за водою,

Оставив одну Гостилюбу.

Вышла девица из дома,

Села у синего моря,

Звонкую песню запела.

Вскипело синее море,

Погнало высокие волны,

Ударило в белые скалы.

Глядит пред собой Гостилюба

И видит великое чудо:

Стоит перед нею владыка

Златые кудри по пояс,

В руках золотые стрелы

И лук с золотой тетивою.

Слова говорит ей такие:

Душа моя, красная дева,

Давно я тебя поджидаю.

Положена дань мне от веку,

Раз в девять лет – по деве.

Славен я всякою силой:

Когда заиграю на гуслях,

Пляшут волны морские,

А вихри им подпевают.

Златые мечу я стрелы

Быстрее буйного ветра,

В кого попадут мои стрелы,

Тот занеможет немедля.

Есть у меня источник,

Девы его охраняют,

Кто выпьет воды волшебной –

Тот будет здоров и молод.

Любимцев своих награждаю

Великим я жалую даром:

Кто мил мне, умрет в расцвете,

Без дряхлости в тяжких недугах.

По глади синего моря

Я мчусь на конях проворных,

Как ветер несутся кони

По морю, ровно по суше.

Живу я в богатом чертоге,

В глубинах синего моря,

Бесчисленны в нем палаты,

Красного золота утварь,

Белого серебра двери,

Скатного жемчуга окна.

Три сотни белых баранов,

Три сотни черных овечек

На стол подается в палатах,

Где гости мои пируют.

Всем изобилен чертог мой,

А только в нем нет хозяйки.

Тебя я избрал, Гостилюба,

Княгиней морских чертогов,

Будешь ты жить со мной

В глубинах синего моря.

Трудно было дышать, грудь сжимало от смеси восторга и ужаса: в глаза каждому смотрели золотые очи морского владыки. Сквозь легкие колебания прозрачных волн было видно, как тянутся вдаль золоченые палаты, сияют жемчужные окна, искрится самоцветами посуда на столах. Это потрясало – и в то же время казалось пугающе знакомо. Как будто в младенчестве каждый видел эти палаты, эти столы с пирующими гостями и самого хозяина, но был унесен оттуда так давно, что все забыл… А теперь вспомнил и вновь узрел потерянную родину.

Вскрикнула громко дева

И быстро бежать пустилась.

Едва она оглянулась,

Как видит великое диво:

Исчез златокудрый владыка,

И змей перед нею двуглавый,

Одет золотой чешуею,

Венцы на главах сверкают.

Змеяка за девой мчится,

Златые свивает кольца.

Бежала дева близ моря,

До белой скалы высокой,

Настиг ее здесь змеяка

И рухнул с ней в синие волны.

И стала жить Гостилюба

В глубинах синего моря,

В богатом чертоге царском

Женою Морского Владыки.

Поют дунайские девы

Славу красе Гостилюбы,

Отроки славят владыку,

А кто услышал – пусть помнит.

Многие из слушателей невольно обхватывали себя за плечи, борясь с зябкой дрожью – кольца золотого змея, холод морских глубин каждый ощущал собственной кожей. Другие не смели шевельнуться и даже глубоко вздохнуть. У них на глазах вновь творится мир – свершалось одно из тех событий, что случились давно и случаются снова, ничуть не меняясь, каждый раз, как найдется среди смертных способный отворить эту дверь. И пока эти события происходят и обновляются, мироздание будет стоять.

Певец умолк, но вызванный им мир не ушел. Сквозь черные морские волны сияли золотые палаты с жемчужными окнами, стройный кудрявый молодец обращался в двуглавого змея и снова в молодца… Образы висели над берегом, над песком, над бортом лодьи, с языками пламени улетали в звездное небо. Но голова кружилась, утрачивалось понимание, где верх, а где низ, море и небо сливались воедино, обхватывали и поглощали…

Никто не знал, сколько прошло времени. Пламя костра немного опало – никто не подкидывал дров, – однако колесо ночи почти не сдвинулось с места.

– Разрушено святилище, говоришь? – первым подал голос Ингвар.

Он говорил тихо, но его услышали почти все.

– Эта песнь известна подунавским поселянам, – Боян бережно переложил гусли с колен на кошму. – В прежние времена, пока здесь справляли все обряды почитания идолов… старых богов, каждые девять лет с Белой скалы на острове сбрасывали деву в жертву Морскому Царю. Теперь дев уже не бросают, но песню еще поют, потому что…

– Жертва должна быть принесена, – кивнул Ингвар.

– Ты принимаешь? – Боян требовательно взглянул на него с кошмы.

Ингвар бросил взгляд на Мистину.

– Не мы, – ответил тот. – Но владыка Нави жертву получил. Потому что ты… – он пристально и задумчиво взглянул на Бояна, – и впрямь умеешь открывать ворота в Навь…

– Под такую песню и вода ключевая за мед стоялый пойдет, – усмехнулся Тородд. – Ну что, брате, начнем?

За свои гусли взялся Добылют – после Бояна немного пристыженный, зная, что с болгарином ему не тягаться. Однако Боян не знал славлений Олегу Вещему, и под них бояре и отроки разделили с покойным последнюю страву. Мало кто жалел, что запивать поминальную кашу пришлось водой – отзвуки песни бродили в крови, воздымая душу над телом, будто самый крепкий хмель. С высоты своего сидения покойный воевода смотрел полузакрытыми глазами, как бьются в его честь отроки и мужи.

Но вот поединки завершились. Пришла пора отплывать. Мертвых гребцов спустили со скамей на днище лодьи, их места заняли полуодетые живые – отобранные Мистиной из числа собственных отроков, в ком он был уверен. Десятки рук столкнули лодью в море. Мистина стоял возле кормила – голый, с распущенными волосами и с факелом в руке сам похожий скорее на морского беса, чем на человека и тем более воеводу старинного рода. Но бывают случаи, когда наиболее почитаемый среди людей должен суметь сделать наиболее широкий шаг от них прочь. И Мистина умел это лучше Ингвара и лучше кого-либо во всем войске.

– Видишь! – кричал Мистина сквозь шум ветра. – Он услышал!

Ветер с берега усилился. На корабле мертвых подняли парус, и он тронулся в открытое море, уносимый ветром и течением Дуная. Над бортом мерцали в ночи факелы.

– Давай быстрее! – орал с берега Ингвар, сомневаясь, что на таком расстоянии Мистина его услышит сквозь ветер. – Не то и вас заберет! Не тяни!

Не в силах оторвать глаз от лодьи и рослой фигуры побратима, он невольно шел следом, будто провожал на тот свет кого-то более ему дорогого, чем даже воевода Чернигость. Остановился, когда волны начали заливать его до пояса. Но и тогда остался на месте, вглядываясь в темноту и стиснув в кулаке серебряную плетеную цепь с молоточком Тора – Мистина отдал ему, прежде чем подняться на лодью.

Скутар с мертвецами отошел уже на перестрел и уносился все дальше от берега. Его будто тянули те кони, что мчат по волнам Морского Царя – так быстро, что их копыта не успевают погружаться в воду. В той стороне, невидимый даже днем, лежал Белый остров, а под ним – заваленный обломками вход в Навь.

Мистина огляделся: пожалуй, было пора. Лодья неслась в море, и костры на берегу уже казались маленькими. Навалилась жуть – как огромна черная бездна моря и как далек уже берег!

– Давай, все за борт! – крикнул Мистина.

Двенадцать оружников попрыгали с лодьи в воду. Он остался один среди мертвецов, с пылающим факелом в руке. Лодья, с закрепленным рулем, никем не управляемая, скакала на волнах, будто дикий жеребец. Придерживаясь за снасти, переступая через конечности и пожитки мертвецов, Мистина прошел по лодье и поджег приготовленные кучи хвороста и высушенной травы. Развевались распущенные волосы, его качало и ударяло о борт, иной раз пламя факела бросало ему в лицо и на руки, но ветер мигом остужал горячую кожу. Пробирала дрожь, но не зябкая или боязливая, а чем-то схожая с приливом любовной страсти – чувство соития жизни и смерти. В какой-то мере Мистина, последний живой провожатый мертвых, сам был ключом от иного мира.

Он отчетливо сознавал, что находится в самом сердце губительной стихии – среди ночного моря, на корабле мертвых, плывущем прямо в Навь, – и видел впереди широко растворенные ворота. По привычке схватился за грудь – где с двенадцати лет носил костяного ящера, оберег от своего покровителя и собственный ключ в Нижний мир. Но там было пусто, и Мистина вспомнил Эльгу. Его жизнь осталась в ее руках. А он был один среди мира смерти, но вместо страха ощущал невиданный подъем и восторг. И вздрогнул, пронизанный жаром, – будто это она сейчас ждала его где-то рядом, чуть впереди, в нетерпении протянув обнаженные белые руки. Вспомнился вечер прощания – когда она приняла хотя бы часть его страсти, потому что и в ней это влечение одолевало разум. Ожила в крови эта горячая жажда – взять ее всю и отдать ей себя всего…

Это был опасный знак. Хозяйка Нави взглянула на него издалека и выслала навстречу образ, наиболее для него манящий. Но Мистина понимал это: он обладал способностью различать Явь и Навь даже тогда, когда видел обе одновременно. Это умение – свойство истинного волхва, которое он знал за собой, но никому в этом не сознавался. Ибо к двенадцати годам отчетливо понимал, чего хочет от жизни. Уж точно не в Перыни вокруг жертвенника подметать.

Позади него уже в двух местах пылали кучи хвороста, пламя на смолистых дровах плясало под ветром и разгоралось все сильнее. Ворота Нави надвигались. Уже заняли полнеба. Корабль несло прямо туда.

На миг мелькнула мысль – остаться. Плыть с кораблем дальше. Мистина уже видел, как его вносит в исполинские черные ворота высотой до самых туч, а за ними…

Что?

Он будет знать! Первым… Если не из живых, то из тех, о ком слышал, при жизни войдет в ворота Нави…

«Но кто же захочет это сделать добровольно – ведь выйти назад будет нельзя…» – напомнил низкий мужской голос, каким, верно, двуглавый змей разговаривал с девой.

«Ты не можешь! – зазвенел в голове девичий смех. – Твоя жизнь не при тебе!»

«Ты оставил ее дома!» – подхватил женский голос, и в нем слышался мягкий материнский упрек.

«Ну ты и растяпа! – хрипло буркнула старуха. – Убирайся вон!»

Мистина засмеялся, обдаваемый волнами жара, швырнул факел на корму и прыгнул в воду.

От холода перехватило дыхание; он вынырнул и быстро поплыл, стараясь согреться.

За спиной его пылал над волнами корабль мертвецов.

Внизу под хлябями сияли чертоги морского царя, и с их жемчужными оконцами перемигивались звезды в вышине.

Далеко впереди, за полем черноты, мерцали слабые огни на берегу.

Вскоре холод воды перестал ощущаться. Ровно дыша, уверенно загребая сильными руками, Мистина плыл от черных врат назад к живым людям, зная, что справится.

Где-то позади медленно затворялись ворота Нави…

Часть вторая

Трижды звонил Божий колокол в граде святого Константина.

Впервые прозвучал он совсем тихо.

– Послушай, честный отче! – шептала Клавдия, жена медника Иакова. – У меня беда в семье… Мой муж… Стал много пить и все, что заработает за день, несет в корчму. Помолись за меня, чтобы Бог образумил Иакова и послал мир нашему дому и детям!

– Знаю я, жена, отчего в семье вашей нелады, – кивал старец Василий, – твой муж мечтает родить сына, чтобы ему передать имение и мастерскую, а ты принесла ему четвертую дочь…

От старости Василий совсем иссох, а к тому же жизнь, отданная на служение Господу, обходилась с ним без жалости. Сколько раз он бывал избит, подвергнут истязаниям, связан, заточен! Лишь чудом Господней милости можно было объяснить то, что каждый раз он оправлялся и сейчас, когда годы его перевалили за сотню, все еще оставался жив. Полвека назад ему переломали ребра, и он остался кривобоким. Облысевшая голова тряслась. Много раз перебитые пальцы не гнулись и почти не слушались, во рту совсем не осталось зубов – впрочем, старец ел мало, и то один хлеб с водой. Речь из его запавшего тонкогубого рта звучала столь тихо и невнятно, что хорошо ее разбирали только близкие – недавно умершая старица Феодора и Григорий, духовный сын Василия, да еще Константин Варвар, домохозяин.

– Но ведь… – заикнулась смущенная просительница.

Была это уже не молодая, когда-то миловидная, а теперь измученная работой женщина с худощавым лицом и длинным носом. В волнистой черной пряди возле лба, упавшей из-под мафория, белело несколько седых волосков. Чтобы разобрать тихие слова старца, она тянула шею и напряженно вслушивалась.

– Знаю, был у тебя и мальчик, но родился мертвым…

– Но однажды…

– Да, еще один родился живым, но умер в тот же день, даже не дождавшись святого крещения…

– Все правда, отче! – Клавдия, до того крепившаяся, болезненно скривила рот, из глаз потекли слезы. – И я знаю, откуда эта беда! Это все Леонила! Она ведьма! Она проклинает людей… Колдовством наводит болезни и бесплодие… она меня невзлюбила с того случая у цистерны, и всю жизнь меня преследует!

– Все по воле Божьей творится, и никакая злоба людская волю Божью не превозможет, – покачал головой старец. Его морщинистые руки и облысевшую голову покрывали бурые старческие пятна, но глаза под красными веками изливали ровные, ясные лучи. – Испытует нас Господь и бедами земными по милости своей торит нам путь в царствие небесное. Будем молиться, дочь! Нет такого зла, что одолело бы Господню милость. Посещай храм Богородицы Халкопратийской, что в вашем квартале, молись и проси ее помощи. Не пройдет и года, как в награду за благочестие твое и за любовь к Пресвятой Богородице даст тебе Бог не одного, а сразу двух мальчиков-близнецов и сохранит их здоровыми и невредимыми. И принесут сии чада тебе много радости, ибо будут благочестивы, добронравны и трудолюбивы. Один получит в наследство мастерскую отца и прославится меж людей благодаря своему искусству, а другой, освоив книжную премудрость, сделается иноком, а потом клириком, и сохранит его Господь.

– Спасибо тебе, отче! – Клавдия упала на колени и прижала к губам потрепанный край рубища, облачавшего святого старца.

Это было не утешение – утешений она наслушалась, – но истинное пророчество и твердое обещание. Блаженный муж по имени Василий уже много лет жил в Константинополе и был широко известен благодаря своей святой жизни, дару исцеления и прорицания. Знали его и в самой царской семье: августе Елене он пять лет назад предсказал рождение сына, который воцарится, достигнув совершеннолетия. Отец Елены, василевс Роман, тогда посмеялся, сказав, что теперь знает срок своей смерти, и внука нарек тоже Романом. Виделся с Василием и сам Роман август: призванный в царские палаты, Василий кротко укорял главу христианского мира в корыстолюбии и блудодействе, но Роман и принял укоры не менее кротко и пообещал исправить жизнь свою. Многие позавидовали бы такой близости к богохранимому царскому семейству, однако к мирским благам и мирской чести Василий был равнодушен. От золотых номисм, что дарила ему царица, он отказался, назвав золото тернием, кое неприятно держать в руках, и двери кельи его по-прежнему были открыты для любого недужного или бедняка, кто просил помощи, наставления и утешения.

«Иакова-медника жена просит сына, чтобы муж не пил… – зевая, записывал Федос, раб-писец, сидя за беленой стеной старцевой кельи. – Леонила – ведьма, может наводить порчу…»

Под хитро устроенным звуковым оконцем у него было оборудовано удобное место для письма: столик, восковые таблички – не тратить же пергамент для всей этой бабьей дури, – кувшин разведенного вина и миска с вялеными смоквами.

В Константинополь Василия принесло Господне чудо – в прямом смысле принесло, по волнам. Без малого пятьдесят лет назад патрикий Самон приказал сбросить Василия с плывущего корабля, но два дельфина вынесли его на берег в предместье Константинополя. Здесь он жил сперва в доме некоего Иоанна, но после смерти хозяина и его жены, уже успев немало прославиться, перешел на жительство к другому домохозяину. Вольноотпущенник Константин, родом из Колхиды, по прозвищу Варвар, в Василею Ромеон был привезен еще отроком. Магистр Валериан, его хозяин, через двадцать лет отпустил его на волю, даже дал средства завести торговлю. А уж когда Валериан стал эпархом Константинополя, при таком покровителе дела Константина пошли совсем хорошо.

Сейчас Коста Варвар – высокий, грузный мужчина – был уже немолод, седые пышные волосы и кудлатая борода с редкими проблесками изначального черного цвета торчали во все стороны, а широкое лицо с толстым, сильно загнутым книзу носом благодаря коровьему взгляду карих глаз имело туповатое выражение. Но он был не так уж глуп: ему хватало ума хорошо выполнять порученное дело, но не хватало бойкости, чтобы пытаться извлечь из него личную выгоду.

– Потом был Ананий, торговец зерном, просил молиться за сына Филарета, что вечно ссорится с матерью и бабкой, – старец посоветовал сына женить, – докладывал вечером, когда Василий удалился на молитву, хозяину писец Федос, поглядывая в таблички: за день у старца посетителей перебывало много. – Была Антония, вдова кентарха Павла, что погиб при Мелитене семь лет назад – сын у нее подрос, хочет поступить в тагму Схол, и покровитель там есть. Антония спрашивает, отпустить ли сына служить или тоже убьют…

Федос с усилием подавил зевок, крепко зажав рот ладонью.

– Да что ты все зеваешь? – с досадой одернул его Коста, который, глядя на это, сам с трудом удерживался от зевоты.

– Так целый день бормотание слушаю, да бабы причитают – оттого голова болит и в сон клонит, – жаловался Федос.

– А кувшин вина за день кто вытягивает – Георгий Писида?[9] Оттого у тебя и голова болит. Ну, что там еще?

– Был Трифон, винодел, просил молиться за него ради благополучной дороги, а то он боится плавать, а ему надо ехать на свои виноградники близ Ребы… А, это любопытно!

Федос, невысокий и смуглый, с большим носом армянин, еще молодой и бойкой повадки, стряхнул дрему и взглянул на хозяина: Коста и сам почти спал.

– Что? – очнулся тот, вздрогнув.

– Трифону старец ответил: ни виноградников, ни винограду не будет на Ребе и в Халкедоне по осени, ибо будет только пепел и прах. Не будет вина ни в Вифинии, ни в Пафлагонии, ни в Никомедии, а только пламень, плач и стоны. Не езди, стало быть.

– Отчего так? – Коста протер толстой рукой слипающиеся глаза.

– Сказал, налетят дикие скифы и порушат все, коли не покроет покровом своим Пресвятая Богородица.

– Скифы? – Коста вытаращил глаза. – Налетят на Халкедон и Никомедию?

– А еще всю Вифинию и Пафлагонию.

Коста поморгал. Федос ждал, ладонью заталкивая зевки обратно в утробу, но их там было столько, что один или другой постоянно прорывались наружу.

– На этом все, – намекнул он. – Дозволишь идти спать? Суров ты ко мне, добрый хозяин: даже рулевые на дромоне сменяют один другого, и только я сижу бессменно у источника мудрости…

Писец перекрестился.

– Ты знаешь что… – Коста задумчиво запустил толстые пальцы в бороду. – Ты спиши мне на пергамент этот кусок – про Ребу и скифов… И прочее. Все, что он сказал. И перечисли – Халкедон, Никомедия… В общем, все.

– Как прикажешь, господин! – Федос поклонился с мученическим видом. – Ведь для того ты и заплатил за меня, недостойного, не по заслугам награжденного Господом умением писать и читать, целых пятьдесят номисм, чтобы я служил тебе без устали, день и ночь, день и ночь…

Вот чтоб дьявол взял этого Трифона! Теперь вместо заслуженного сна изволь опять заправлять светильник, доставать лист пергамента и выписывать старческие бредни… то есть святые откровения. Федос в душе считал себя куда более достойным святости и мученическа чина, чем старец Василий: тот знай вещает, что Бог на ум пошлет, и горя ему мало, что тут человек за стеной сидит, пишет весь день, будто в рудниках с кайлом трудится…

А ведь знает! Все знает, мудрец кособокий: кто блудит, кто пьет, кто ворует, кто скверну творит содомскую, а кто зло умышляет на жизнь василевсов и думает похитителем власти царской сделаться. Потому, когда скончался Иоанн, исцеленный Василием от трясучей лихорадки, и блаженный остался один в пустом жилье, эпарх и велел Константину Варвару уговорить старика поселиться у него. Все сделали как положено: уединенная келья, стол, седалище и светильник, – как для пророка Елисея устроила одна сонамитянка. Много лет прислуживала Василию благочестивая старица, вдова Феодора, но в прошлом году призвал ее Господь, и из этого тоже вышла весьма примечательная история…

Служба, кою несли при честном отце Коста и Федос, была не так заметна, но тоже нужна. Наблюдение и запись: кто пришел, что рассказал, на что жаловался. Среди сетований на здоровье, убытки и непочтительных детей, бабьей болтовни о неверных мужьях и завистливых соседках иной раз попадалось нечто дельное: кто ворует из казны, кто клевещет на первых лиц державы… Или правда что-то важное знает? Такой присмотр в столице был учрежден за всеми пророчествующими, и эпарх Валериан как-то, в подпитии и в хорошем настроении, обмолвился Константину, что уже пару заговоров раскрыли при помощи блаженных.

Зевая, Федос за полночь переписывал беседу старца с Трифоном. Коста, хоть и лег раньше своего ученого раба, заснул, однако, еще позже. Должность свою, по внешнему виду необременительную, он почитал очень беспокойной. Доложишь о чем-нибудь, очень страшно звучащем – эпарх высмеет и выставит дураком. А вот смолчи он о пророчестве насчет скифов – вдруг окажется настоящее дело, да откроется, что старец прорицал, а Коста Варвар утаил? Еще запишут во вражьи пособники…

Наутро Коста решил – как и обычно, – что выглядеть усердным и преданным дураком менее опасно, чем умным и скрытным врагом. Взяв свиток с переписанным разговором о скифах, он пошел к эпарху. Сам магистр Валериан еще не вставал, и Коста сдал свиток асикриту.

Оттуда пророчество Василия попало в список городских происшествий за неделю, который секрет эпарха отсылал в секрет паракимомена[10]. Паракимомен Селевкий, увидев его, поморщился: блаженный старец все перепутал. Скифы уже нападали – еще в прошлом году, и не на Халкедон и Никомедию, а на владения василевса в Таврии. Виноградники действительно загубили, как докладывал херсонский стратиг Кирилл. Но старцу уже, говорят, сто лет – ему разница между прошлым годом, нынешним и будущим не слишком очевидна.

Что ему текущая суета! И года не прошло, как Василий ухитрился снарядить Григория, духовного сына своего, в путешествие на тот свет, где Григорий видел новопреставленную старицу Феодору, ныне поселенную Господом в обители, приготовленной для блаженного Василия, беседовал с ней обо всем, что она претерпела, видел столько чудес, что рассказывать о них слишком долго.

Однако что-то не давало паракимомену отбросить свиток и забыть. Внешности он был совсем не представительной: невысокого роста, довольно щуплый скопец лет шестидесяти, с мелкими чертами морщинистого безбородого лица; короткие, но густые черные брови крутыми дугами вздымались от переносицы, и им будто отражением служили резкие, глубокие морщины между крыльями носа и углами рта. Теперь он думал, стуча пальцами по разложенному листу. Уж конечно, василевс Роман помнит заговор Романа Саронита, неудачливого заговорщика. Никто и знать не знал, а именно блаженный Василий пошел и Саронита обличил. «Зачем замыслил злое дело? – так вопрошал он, встретив того на дороге, когда злодей со всей пышностью ехал в Большой дворец. – Не трудись понапрасну, ибо не судил тебе Бог царского жребия, а потрудись лучше, чтобы не потерять того звания патрикия, кое имеешь…»

Сам Бог открыл ему замыслы посягательства на жизнь василевса. Саронит сперва отмахивался, потом велел схватить старца и бить как лжепророка, потом попала ему в лапы и Елена, жена того Иоанна, у кого Василий жил… Елена вскоре скончалась от побоев, а Сарониту приключилась болезнь, так что он и до следствия не дожил.

А уж когда следствие показало, что заговор действительно был, но старец земными путями прознать о нем не мог – вот тогда Роман август и призвал Василия к себе. Ведь тот, подняв шум, спас Роману и жизнь, и власть. Такого не забывают. Когда же скончался болезный тот Иоанн, Роман и приказал паракимомену подобрать для старца нового домовладельца, чтобы предсказания, среди коих может оказаться еще что-то полезное, не пропадали даром.

Ну а значит, все, что будет в таком роде обнаружено, надлежит быть доложено. Приняв сие решение, Селевкий послал к Роману августу просьбу о приеме.

* * *

Миновал полдень. Солнце припекало, так что под хазарским кафтаном становилось жарко. А ведь еще весна не кончилась – в разгар лета будет еще и не то! Хельги Красный, сводный брат киевской княгини Эльги, безвылазно провел на теплых морях уже без малого год. В начале прошлого лета он пришел на Греческое море с дружиной на двадцати лодьях, со своей молодой женой Пестрянкой – Фастрид, как он называл ее, – и тремя купцами-жидинами, чью охрану русы изображали. А следом двигалось войско под началом двоюродного брата Асмунда, кому они и открыли доступ в город Самкрай – западные ворота каганата. Делалось это все ради мира и нового договора с греками, что пытались отбить у кагана свои давние владения в Таврии. А кончилось жестокой ссорой Хельги и Асмунда с херсонским стратигом и совершенно неожиданным договором с булшицы Песахом – хазарским военачальником, что пришел в Таврию биться с греками и русами.

У Песаха в Карше Хельги и его дружина провели зиму. Там весной родился первый сын Хельги, и сейчас Пестрянка с ребенком оставалась на попечении Песаховой жены, госпожи Йохевед.

Лодка шла по мягким синим волнам, пронизанным солнцем. Уже остались позади высокие, в пять-шесть больше человеческого роста, стены Херсонеса, сложенные из обтесанных глыб грязно-белого известняка. В море напротив стен и входа в бухту, загороженную железной цепью, стояли десять лодий Хельги. Таково было условие их соглашения с Песахом: вместе идти нынешним летом на Херсонес, с тем чтобы конница Песаха осаждала его со стороны суши, а лодьи Хельги отрезали от моря и не позволили ни послать весть в Царьград, ни получить помощь с воды. Дружины на лодьях сменялись: одни стояли на якоре и несли дозор, другие отдыхали на берегу. Каждый день при смене дозора Хельги сам выходил в море, осматривал стены. Все на тех же местах блестели шлемы Кирилловой стражи, виднелись йотуновы поделки – стрелометы и камнеметы. Прошлым летом с их помощью Хельги и комит Леонтий отстояли от конницы Песаха перевал, теперь они же не подпускали к стенам. Собственные суда стратига прятались в дальнем конце бухты, вне досягаемости; однако Хельги держал в уме, что Кирилл может попытаться выпустить их в море и дать бой.

Дромон у Кирилла был всего один. Хельги видел это чудовище издалека, но даже на расстоянии разглядел: тот весьма плох и едва ли сможет выйти в плавание, а тем более в бой. Но три хеландии выглядели годными, и они были крупнее лодий и выше бортом. Сражаться с ними можно было, рассчитывая на численное превосходство. И что-то в глубине души толкало Хельги надеяться, что Кирилл так и поступит. С греками он никогда еще не сталкивался на воде, и хотелось испробовать свои силы.

Городские стены кончились, за ними пошли предместья – каменные и глинобитные домишки под тростниковыми и черепичными крышами, среди зелени садов. В эту пору солнце еще не выжгло зелень на сухой каменистой земле, и было даже непривычно видеть долины не желтые и бурые, а под пышным ковром растительности – с синими, розовыми, лиловыми цветами. Иные плодовые деревья у каменных выщербленных стен еще цвели, ветки их кипели белой пеной лепестков. После ночного дождя цветы благоухали так, что хотелось пить воздух большими глотками, и от него кружилась голова, как от вина.

Глядя на цветы, Хельги все время вспоминал Пестрянку. Когда он впервые с ней встретился, она уже носила убор замужней женщины, но при виде цветущих яблонь он невольно воображал ее в венке из таких цветов на русых волосах. Не так давно отцвели маки: в ту пору все эти склоны были залиты алым огнем с проблесками голубых глазков льна, и при виде их Хельги тоже мерещилась Пестрянка. Удивительное дело: первые двадцать пять лет своей жизни он не замечал никаких цветов. А теперь, в последние два года, стал замечать: как будто жена, войдя в его сердце, неплотно притворила за собой дверь и туда теперь по ее следам тянулись все новые посланцы красоты.

Лодка подошла к русскому стану в прибрежной долине. В полосе прибоя под ногами хрустели черепки. Каждый раз, выпрыгивая на песок, Хельги жалел, что ни в шатре, ни у костра не увидит Фастрид – ее выпуклый лоб, милый немного вздернутый нос, сосредоточенное выражение, придающее суровость юному лицу. В прошлом походе она была с ним, и оттого пустая долина становилась похожей на дом, а кострище на песке среди камней – на родной очаг. Тогда он беспокоился, как бы с ней чего не случилось, а теперь те дни в воспоминаниях казались ему прекрасными. Но идти в военный поход с новорожденным ребенком было уж слишком неразумно. И госпожа Йохевед отказывалась ее отпустить, и сама Фастрид сомневалась, что ей стоит это делать. Хельги оттягивал выход до ее родов, чтобы узнать, чем кончится, и к тому дню, как он вывел дружину к лодьям, жена едва начала вставать.

Вместо жены у шатра Хельги встретил Ольвид, из числа его старых хирдманов.

– От хазар вино привезли.

Хельги кивнул, расстегнул пояс, усаженный длинным рядом серебряных бляшек, снял кафтан, вытер рукавом мокрый лоб. В сорочке и хазарской «ушастой» шапке, прикрывавшей лоб и шею от палящего солнца, пошел за Ольвидом смотреть привезенное. У них с Песахом было условлено делить добычу сообразно численности дружин, и Хельги получал десятую часть всего, что Песах захватывал в окрестностях Херсонеса: зерно, скот, сушеные смоквы. Соленую рыбу тоже тот предлагал, но ее русы не брали – каждый день ловили в море свежую. Зато жареную свинину ели каждый день – Песах присылал им всех захваченных у поселян свиней, ибо самим хазарам те в пищу не годились. Взамен они забирали почти всех лошадей. Присылали пленниц, и в русском стане набралось уже голов двадцать молодых баб и девок: теперь именно они крутились у костров, доили коз и делали сыр, стирали сорочки на ручье. Русы почти обжились под серовато-белыми известняковыми стенами Херсонеса. Но Хельги каждый день этого стояния делался все мрачнее и мрачнее.

– Сгоняй к хазарам, узнай, желает ли Песах со мной повидаться, – велел он своему отроку, Тови. – Я бы подъехал.

Тови взял лошадь – из подаренных Песахом для удобства сообщения – и отбыл в хазарский стан. Песах привел с собой войско из пяти тысяч всадников, они осадили разом три греческих города в феме Херсонес, но сам булшицы находился здесь, возле главного города, где засел стратиг. Две тысячи Песаховых всадников со своими шатрами, захваченными стадами, пленниками из сел и предместий, с лошадьми требовали много места, и теперь хазарские кони паслись на полях и лугах, в виноградниках, в садах.

В поход шли только воины, а не кочевья. Однако Хельги, проезжая через занятые главным станом сады, оглядывался вокруг и думал, что, наверное, кочевье выглядит вот так. Везде виднелись войлочные вежи, пасущиеся лошади, мелкий скот, занятые всякими работами пленники – мужчины и женщины.

Для поездки Хельги вновь облачился в хазарский кафтан из льна с отделкой красно-желтым шелком во всю грудь, в такую же шапку. Хазарские кафтаны, только поскромнее, носили и его люди. Вот сапоги у них не приживались: верхом русы ездили мало, а в черевьях было не так жарко. За год под южным солнцем все загорели, у самого Хельги лицо приобрело красновато-бронзовый оттенок, и его родимое пятно на лице и шее стало едва заметно. Издалека Хельги и его люди почти не отличались от кочевников – разве что более густыми бородами светлых оттенков и менее ловкой посадкой в седле.

Вежа Песаха, куда провели Хельги, была намного удобнее самого лучшего шатра – настоящий дом, только круглый. Стены из толстого войлока не пробивал ни ветер, ни дождь, а главное, ее можно было отапливать – посередине устраивали очаг, разводили огонь, и дым уходил через отверстие в крыше. Отверстие можно было делать поменьше или побольше, впуская яркий свет. А вежа Песаха к тому же была богата, ровно княжья гридница: на земле ковры поверх кошм, на стенах тоже ковры и дорогое оружие, везде блестящая посуда – медная, бронзовая и серебряная. Там, где стены вежи переходили в свод, тянулась тканая узорная полоса шириной в три пяди. Были даже настоящие двери из резного дерева, пусть низкие, но с косяком и порогом. Не было только скамей, хозяин и гости садились прямо на коврах. Места, как и в гриднице, распределялись по старшинству и знатности.

Хозяйство вели собственные Песаха рабы и рабыни, взятые в дорогу. Расстелив на полу красивую скатерть, подали угощение: вареную баранину, напиток из кислого молока, свежие лепешки, вяленые смоквы. Хельги уже не раз сиживал здесь и знал весь порядок. У жидинов не принято ради вежливости обнажать голову, поэтому оба собеседника сидели в шапках. Досточтимый Песах, низкорослый и крепкий хазарин лет пятидесяти, принимал Хельги приветливо и всегда охотно с ним беседовал.

За неполный год Хельги начал и сам разбирать хазарскую речь, но для содержательной беседы они еще нуждались в помощи толмача, для чего Хельги возил с собой Синая – молодого жидина родом из Киева. За год в русской дружине тот обжился, выучился владеть копьем и секирой, даже почти перестал сутулиться, как дома, и теперь ничем не отличался от прочих хирдманов и отроков. Лишь носил на одежде четыре кисточки из голубых шелковых нитей, о смысле коих рассказывал такую смешную повесть – про одного мужа, что поехал за море к самой знаменитой блуднице, – что отроки чуть не всякий вечер просили повторить и заранее начинали смеяться в любимых местах.

– Сдается мне, я никогда еще не проводил время так приятно – в таких теплых и красивых землях, среди вкусной еды и с таким умным собеседником, – заметил Хельги. – Но порой мне кажется, не слишком ли долго я наслаждаюсь всем этим и не стыдно ли мне так хорошо жить, когда мой родич и вождь, князь Ингвар, уже выступил в поход и готовится к встрече с греческими войсками.

– Но мы уже встретились с врагом, и не наша вина, если стратиг предпочитает отсиживаться за стенами, а не выйти в поле и сразиться с нами, – усмехнулся Песах.

– Вина как раз наша, – улыбнулся в ответ Хельги. – Нас уж очень оказалось много.

– Но мы ведь не проявляем неразумного упрямства. Мы назначили ему сумму выкупа и готовы уйти немедленно, как только ее получим.

– А что, если Кирилл будет упрямиться до зимы?

– Значит, мои кони съедят все его виноградники.

– Я вот что подумал… – Хельги взглянул на Песаха. Он догадывался, что его мысль собеседнику не очень понравится, но больше тянуть было нельзя. – Пока мы стоим здесь вдвоем, Кирилл видит наше преимущество и потому уклоняется от боя. А в это время моему князю, возможно, уже не хватает тех людей, кого я обещал ему привести. Я уверен, он давно покинул Киев со своим войском и направляется к Кустантине.

Песах нахмурился и пристально взглянул на него.

– Моя поддержка на море тебе больше не нужна, – продолжал Хельги. – Даже если Кирилл сейчас отправит в Кустантину весть о войне, ему уже не пришлют помощи. Роман будет озабочен защитой собственных земель, окрестностей собственной столицы. Но и ты от моего ухода можешь выиграть. Когда Кирилл увидит, что осаждающих стало меньше, он может осмелиться на вылазку. И тогда уже исход схватки решат ваша доблесть и воля Божья. Оставаясь здесь, я скорее мешаю тебе одержать победу, чем помогаю.

– Одним словом, ты хочешь меня покинуть? – Песах поставил серебряную чашу на кошму и подался ближе к нему.

– Я не хочу этого, но мой долг призывает меня служить моему вождю и господину. Ты видишь, я выполнял свои обязательства перед тобой, пока это приносило пользу. Но теперь я должен исполнить свой долг перед Ингваром, моим родичем и князем. Надеюсь, ты поймешь меня, и мы расстанемся друзьями, чтобы с радостью встретиться снова.

– Я обдумаю это, – подавляя вздох, ответил Песах. – Я-то надеялся, что мы с тобой на общем пиру отпразднуем нашу победу.

– Так и было бы, если бы нам удалось занять Херсонес с наскока. Тогда в нем нашлось бы достаточно добычи, чтобы разделить и праздновать. Но выкуп будет меньше добычи, и твои люди останутся недовольны, если их доля уменьшится ради моей. Пусть все это достанется хазарам, а мы поищем себе другой добычи поближе к Кустантине.

– Я обдумаю это, – повторил Песах.

– Надеюсь, что ты, все основательно взвесив, примешь мудрое решение. И я ему подчинюсь, ведь твою дружбу я считаю сокровищем превыше любой добычи.

Хельги вежливо склонил голову, как младший по возрасту. Родом он превосходил Песаха, числом войска уступал, но главное, очень нуждался в нем как в союзнике и стремился во что бы то ни стало сохранить добрые отношения. Дружба Песаха составляла его главную силу – не только в Таврии, но и в Киеве, что было, пожалуй, еще важнее.

* * *

– Они собирались нас обмануть с самого начала, – рассказывал Ингвар, играя поясным ножом: тот крутился в воздухе и втыкался в песок.

Они с Бояном сидели на кошме перед княжеским шатром. Невдалеке еще чернели широкие кострища от вчерашнего погребального пира, отроки бродили, собирая кости и прочие объедки: Ингвар велел закопать, чтобы не привлекать мух, чаек и лис. Море лежало у них за спинами, на вид мягкое и блестящее, словно голубой шелк с золотой нитью солнечных бликов. С трудом верилось, что минувшей ночью в этой голубизне открылись черные ворота Нави и поглотили пылающий корабль мертвых.

– Все это была чухня с самого начала, а не договор, – раздосадованный воспоминаниями, продолжал князь. – Дескать, вот вам золота мешок, снаряжайте войско, захватите у хазар Самкрай, берите что хотите, все будет ваше, только город разорите, чтобы стало пустое место. Ну, а мы ж им не дураки: если Самкрай разорить, то бобров своих сбывать останется только грекам, и они какую цену захотят, ту и дадут. Хельги Красный так и сделал: город взял, добычу забрал, заложников забрал и в Таврию назад ушел. А тамошний стратиг ему и говорит: ты откуда такой прыткий? Вам надо было Самкрай осаждать до зимы, а не заходить туда и христиан в полон брать. За епископа, видишь ли, разобиделся, а ему и не сделали ничего. Совсем ничего! – выразительно уточнил Ингвар, сам почти удивленный добротой шурина. – Они, морды хитрые, думали, наши под Самкраем до зимы простоят, или Хашмонай туда вернется, свой город спасать, и им под Каршой легче будет. А как Хельги в Таврию пришел с добычей и епископом, стратиг и говорит: вы условие не выполнили, золото наше зря потратили, отдавайте теперь нам половину добычи. Какую, йотуна мать, половину? Когда уговаривались, четко было сказано: все ваше. Асмунд там был и с ними говорил, сами же они сказали…

– Прости, – Боян поднял руку, – «они» – это кто? Кто вел переговоры от греков? Твой шурин виделся с самим Романом?

– Нет, с Романом он вроде как ни разу не виделся, да, Све… – Ингвар огляделся, по привычке ожидая помощи от побратима.

Но того сейчас не было среди приближенных и гридей, сидевших и лежавших вокруг на песке. Мистина еще спал, хотя время приближалось к полудню. Ингвар уже дважды посылал Колояра проверить «как он там», желая услышать одно – «дышит». Долгим, очень долгим князю вчера показалось то время, пока он ждал, мокрый по пояс, над самой полосой прибоя, и глядел, как удаляется и постепенно гаснет вдали пламя над морем. Даже успел пожалеть, что согласился на обряд огненной лодьи. Они с Мистиной росли и всему учились вместе, однако Ингвар понимал: ум и хитрость побратима ведут в такие дали, куда ему, хоть он и князь, за ним не поспеть. И именно потому так тревожился, что знал: в этой тьме, куда Мистина лезет с такой охотой, он ему не сумеет помочь.

Вот появились из воды отроки Мистины – один, второй, еще трое… В мокрых портах они выходили на берег и садились на песок, устремляя взгляд в ночное море. И после того как вернулись все двенадцать, время ожидания потянулось еще медленнее. Каждый вдох ложился на сердце камнем.

И сейчас еще Ингвар содрогался, вспоминая обнаженного беса, что в конце концов вышел, слегка покачиваясь, из воды, кивнул ему, забрал торсхаммер, надел на шею и пошел к своему стану, выжимая воду из длинных волос.

– А встречался он с мужиком… – Ингвар с усилием вернул свои мысли к прошлогодним переговорам в Царьграде, – то есть он и не мужик, а это… Мужебаба. Звали его Хован… Фофан… Не помнишь, Гримкель? Надо Вермунда спросить, он там был.

– Может, Феофан? – предположил Боян.

– Точно. А тебе откуда знать?

– Патрикий Феофан давно уже славится умением говорить с варварами. Он ведет все Романовы дела с нами, с уграми, с печенегами, теперь вот и с вами. Он устраивал брак Петра с Ириной, а лет семь назад вел переговоры с кочевниками, когда те наводнили своими ордами Фракию и явились к Боспору Фракийскому.

– Через ваши земли? – Ингвар поднял брови.

– Ну не по воздуху же.

– А Петр с дружиной что?

– Мой брат молился, чтобы они прошли, не слишком разорив наши земли. Посылал им дары.

– И все? – Ингвар засмеялся. – Он всегда такой смирный?

– И чего мы так долго ждали? – воскликнул Тородд, который полулежал на кошме, опираясь на локоть. – Ингвар, может, нам у царя уже дары приготовили, столы накрыли?

– Девок нагнали… – буркнул Сигват.

– Тогда моему брату Печо приходилось быть миролюбивым, – пояснил Боян. – Он был царем болгар уже лет семь, но за это время дважды поднимали восстания против него…

– Кто поднимал? – Ингвар подался ближе.

– Наши братья, – с неохотой ответил Боян и невольно глянул на Тородда. – Сперва Мишо, потом – Ивко. Многие боилы и багаины выступали на их стороне. И сейчас еще есть много недовольных тем, что Печо, как они говорят, стал греком.

– Это христианином, что ли?

– Все наши родовитые люди давно христиане, со времен Бориса, моего деда. Но многие недовольны, особенно из числа славян, что из Болгарии пытаются сделать другую Романию, управлять ею по ромейскому образцу, отменив все старинные обычаи и славян, и болгар. Мой брат в Великом Преславе собрал вокруг себя боляр, жалует им дары, что ему присылают василевсы, раздает им должности, каких у нас никогда не ведали, и оделяет их из казны. Народ принужден выполнять волю царевых мужей, а люди издавна привыкли править собой при помощи веча. Эти перемены очень опасны, и лишь глупец не поймет почему.

– Почему? – почти с жадностью спросил Ингвар.

Он убедился, как важно уметь вести дела с греками, а Боянов род имел в этом опыта на несколько столетий больше.

– Когда-то греки владели всей нашей страной до Дуная и до сих пор считают Дунай северной границей своей державы. А наши земли – своими, временно подпавшими во власть варваров. У них всегда так: земли, однажды завоеванные, они считают своими по праву навсегда, как бы дело ни обернулось дальше. Каждый василевс приглядывается, не пора ли вернуть северную границу к Дунаю. И переделывать болгарские обычаи на греческие – значит подготавливать пашню для возврата страны под руку василевсов. Но самим Печо управляют греки – он вынужден им подчиняться, потому что его власть держится на них. Но и в них он не может быть уверен. Наш брат Ивко живет при василевсах в Царьграде. Его увезли туда после его восстания, обещали держать в узилище, чтобы он не мог больше вырваться на свободу и вновь собрать войско. Печо поверил грекам, а они обманули. Ивко вовсе не держат в узилище, ему дали жену из семьи родовитых армян, богатый дом и хорошее содержание.

– И что? – Ингвар слушал с увлечением, но не все понимал. В Русской земле держава и дружина были почти еще одно и то же, а здесь – уже нет, и он не сразу мог охватить умом здешнее устройство власти. – Хорошо же!

– Мне бы царь дал дом и жену знатную, – проворчал Сигват. – Я бы не жаловался.

– Гречанку тебе найдем красивенькую! – обнадежил двоюродного брата Тородд, хлопая того по спине.

– Если Печо сделает что-то против воли греков, они сместят его с престола и посадят взамен Ивко. И у них есть право это сделать, потому что Печо женат на Иринке, внучке Романа. Он их родич, он входит в их семью, а значит, все, что принадлежит ему, принадлежит также и его тестю… деду жены, словом, главе семьи, а это – Роман. Не сватайся к дочерям василевсов, даже если одержишь победу над ними, – усмехнулся Боян. – Взять такую жену – получить не просто врага в собственном доме, но чужую руку на своем горле.

– Я и не собираюсь, – проворчал Ингвар. – У меня княгиня есть, мне другой не надо.

– Но ты ведь не крещен, тебе можно иметь несколько жен… – начал Боян, однако заметил, что Ингвар его не слушает.

К ним подходил Мистина: еще немного утомленный, с расчесанными и стянутыми в хвост волосами. Знаком поздоровавшись со всеми, он рухнул на кошму и растянулся во весь свой немалый рост с видом человека, хорошо сделавшего нужную и трудную работу.

Ингвар легонько пихнул его в плечо:

– Доволен?

– Да, – только и обронил Мистина, но за этим коротким словом слышалось: рассказал бы я вам, да вы не поймете.

У него оказались опалены волосы на руках, на запястье виднелось красное пятно от легкого ожога, из-за чего он не надел свой витой браслет, но сквозь усталость просвечивало явное довольство. Ингвар глянул на толстую плетеную цепь торсхаммера у него на шее и вдруг сообразил, чего не хватает. Второго ремешка, который был там все последние тринадцать лет.

– А ящер твой где? – У Ингвара даже в груди похолодело. – Не утопил?

И сам вспомнил: когда Мистина вчера стоял на корме возле мертвеца, при свете факела в руке было хорошо видно, что на его обнаженном теле нет ни одного оберега. Ни единого знака принадлежности к роду человеческому, полная открытость Нави.

– Дома оставил.

– Дома? – Ингвар удивился, поскольку не помнил случая, чтобы побратим расстался с подарком покойного стрыя. – В Киеве? Ты ж говорил, в нем твоя жизнь!

– Так и есть. И раз уж моей жизни в походе нет при мне, я и потерять ее не могу, верно?

– Свистишь?

Мистина помолчал, потом ответил:

– Нет. Если бы она была со мной… Как знать… Я мог бы и не вернуться.

Он обмирал и невольно опускал веки, вспоминая тот вчерашний миг решимости – или жгучего соблазна остаться на корабле и попробовать заглянуть… За те ворота. Понимал, что это была бы ошибка, и был благодарен норнам – или суденицам, – что выгнали вон от своего порога. Было жутко, и одновременно мысли о пережитом ночью приносили пронзительное наслаждение.

И богиня Нави тоже осталась довольна. Добравшись до своего шатра, он вытерся какой-то тряпкой, что Бер сунул ему в руки, натянул сорочку, рухнул на кошму и будто в прорубь канул. И снились ему такие сны, что сейчас было немного неловко смотреть на Ингвара, хоть он и улыбался своему стыду. Ведь ни побратим, ни даже прекрасная жена побратима здесь ни при чем. Сама богиня в его снах приняла наиболее желанный для него облик.

– Ты убедился, что я рассказал вам правду о Белом острове? – негромко спросил Боян.

Мистина с пониманием глянул на него. Общими усилиями они вчера проводили Чернигу как нельзя лучше, и теперь Мистина испытывал к болгарину даже некое братское чувство. Хотя, весьма возможно, их представления о том, куда же они отослали душу старика, несколько различались.

– И я советую вам съездить туда, – продолжал Боян.

– Нет, – коротко, но непреклонно отозвался Ингвар.

Взглянул на Мистину, увидел по лицу, что тот намерен поддержать просьбу, и выразительно добавил:

– Заиграешься!

– Или отправь меня с твоими людьми, чтобы я сделал то, что делаю каждый год, – предложил Боян. – За меня-то ты не боишься. Если святой Андрей… владыки Белого острова останутся без ежегодного пира и даров… Они огневаются, а на море они всегда возьмут свое. Там ведь человек целиком в их власти. И если они сочтут, что лишились веселья по твоей вине…

– Нет, – повторил Ингвар. – Обойдемся без ваших владык. Они свое уж получили. Да и почему я должен верить, что ты будешь просить богов… Твоего бога за нас?

– Я про это и рассказываю тебе, разве ты не понял? – мягко напомнил Боян. – Греки держат в руках моего брата, наш престол, нашу знать и хотят забрать всю нашу землю. Они отравили моего брата Мишо, опутали и подчинили Ивко и в другой раз охотно сами натравят его на Печо, если он как царь болгар выйдет из воли Романа. Мой отец всю жизнь сражался с ними и побеждал, он был так силен, что мог захватить и сам Царьград и занять трон Соломона.

– Чего?

– Самый почтенный престол царьградского дворца. Отец стремился к этому, и имел право, потому что занял много греческих городов и среди его подданных появились многие тысячи греков. При нем граница проходила возле Мидии, а не под Несебром, как сейчас. Но после его смерти мой брат Печо сразу отказался от всего, чего отец достиг, и отдался во власть Романа. Он вернул грекам все земли во Фракии, что захватил наш отец! Я – последний из четверых отцовых сыновей, кто еще жив, на свободе и распоряжается своей волей. Помнит о силе и славе болгар. Любой, кто ослабит греков, отвлечет, заставит бороться с иной угрозой, – мой друг. Не враг – уж это верно.

Ингвар, Мистина, княжьи родичи и гриди – все в молчании уставились на Бояна, пораженные услышанным. Ничуть не смущенный недоверчивыми взглядами, тот вынул из-под черного кафтана золотой крест и, глядя Ингвару в глаза, поднес к губам.

* * *

Багаин Самодар со своими отроками подъезжал к Великому Преславу на третий день. Из Ликостомы скакали верхом. Торопясь и меняя лошадей, можно было бы добраться и быстрее; новости, что вез Самодар, требовали крыльев, но баты Боян просил не торопиться. И это было самое удивительное.

Самодар получил весть о беде всего через два дня после отъезда Бояна к морю. Принесли ее остатки дружины царевича. Вернулось меньше половины отроков – и без вождя. Было известно, что он ранен и в плену: кое-кто из отступивших, затаившихся в темноте со своими зачерненными лицами, видел, как он разговаривал с вождями русов. Потом его увели в другой стан, и проникнуть туда вслед за ним уже не удалось.

Выслушав новости, Самодар застыл. И одна разбойная ватага могла наделать беды на побережье, а тут оказалось многотысячное войско! Отроки видели несколько шлемов с дорогой золоченой отделкой – значит, войско возглавляли знатные люди. А возможно, и сам русский князь. Противостоять такой силе не мог не только Самодар с его дружиной и местным ополчением, но и, пожалуй, сам царь Петр.

Всю ночь багаин молился Богу, прося научить, как теперь быть. Следовало как можно скорее послать весть о русах в Великий Преслав – это он сделал сразу, как сам ее услышал. Уехали, получив от него хороших коней, пятеро уцелевших отроков Бояна – они могли рассказать о том, чему были очевидцами. Сам же багаин решил не терять времени и постараться узнать побольше. Он уже собрался ехать к побережью сам, простившись с женой и детьми, но тут вызвался отец Тодор. Сослался на то, что всевышний Бог защитит его среди язычников, а коли пошлет мученическую смерть, то и зачтет во искупление грехов. Самодар подумал невольно, что своей отвагой попин желает искупить неведомые грехи не только перед Богом, но и перед епископом Великого Преслава – из-за чего здесь и оказался.

Но все сошло благополучно. Приплывший в челне всего с двумя гребцами отец Тодор был доставлен к киевскому князю Ингвару, и три-четыре человека по дороге даже подошли под благословение. В русском войске нашлись христиане! Правда, трое оказались даны и не говорили по-славянски, но четвертый, Вермунд, несмотря на северное имя, на славянском объяснялся как на родном – он и был ему родным, – и ответил на все вопросы. Отец Тодор повидался с Ингваром и с самим Бояном. К огромному облегчению Самодара, баты Боян оказался жив и почти здоров – его раны были не опасны для жизни, и их усердно врачевал какой-то ученый отрок из числа Ингваровых ближних. Ингвар даже обрадовался послу и велел передать Петру, что Боян останется в заложниках, пока русское войско не минует пределы Болгарского царства, а потом он готов отпустить его за выкуп. Если царь Петр желает этот выкуп дать, то пусть его посланцы ждут в Несебре – последнем большом городе Болгарской земли.

– Клянусь Богом, со мной обращаются хорошо, я ни в чем не терплю обид или нужды, мы проводим время с этими знатными людьми за приятными беседами, – сказал Тодору сам Боян. – Багаин может не загонять лошадей, спеша к моему брату. Возможно даже, оставаясь здесь, мне удастся склонить сердца этих жестоких людей к Христу.

– Да что ты говоришь? – не поверил отец Тодор. – Не похожи они на людей, приехавших сюда учиться истинной вере!

– Мне уже удалось отговорить их от убийства невинных селян в пищу тем бесам, кому они поклоняются.

– Что ж, лишь сам Господь ведает пути исполнения своей святой воли, и возможно, Бог привел тебя сюда ради обращения язычников, – улыбнулся отец Тодор, сам не слишком в это веря. – Благодаренье Господу, мы сможем передать царю не столь худые вести, как опасались. Да сохранит тебя Господь!

Эти вести были не так тяжелы, чтобы Самодар сдерживал коней, – могло ведь обернуться и хуже. Счастье, что баты Боян не погиб в ночной стычке, что его не зарубили раненого, даже не успев выяснить, кто он такой, и не убили на погребении язычника. Но все же огромное войско на болгарском берегу было точно лютый змей, что вышел из моря и залег, решая, броситься ли на беззащитную землю или плыть дальше. И если змей все же надумает двинуться вверх по Дунаю, то комитат Самодара и Преслав Малый станут его первыми жертвами.

На третий день багаин достиг цели еще при ярком солнце. Преславу Великому не было и полувека, однако он уже вполне заслужил свое горделивое прозвище. Новую столицу царь Симеон выстроил среди зеленых гор, пышно одетых лесом, окружил белокаменной стеной, толстой и высокой, укрепил огромными башнями. Того, кто привык к простым сельским хижам с глиняными стенами и под тростниковыми крышами, оторопь брала при виде этого сооружения, будто перенесенного сюда прямо с облаков. Мощенная каменными плитами дорога вливалась в арочный проем ворот между двумя округлыми белыми башнями с полосами красной кирпичной кладки. За внешней, более мощной стеной теснились дома ремесленников, торговцев, приближенных царя.

Чудо внешнего города – Золотая церковь – не уступала и храмам Греческого царства. Как размерами – более ста мужских шагов в длину и более полусотни в ширину, – так и роскошью. И, явно в укор и напоминание грекам, самохвальным и высокомерным, сам Симеон приказал поставить шестнадцать столпов белого мрамора, а на них высечь названия городов, что отобрал у Василеи Ромеон за время долгих войн: Родоста, Булгарофиг, Димотика, Виза, Аркадиуполь, Сазоном, Месемврия, Скутари, Серес и прочие. А завладев этими городами и прилегающими землями, Симеон потребовал себе право называться царем болгар и греков, ибо теперь повелевал обоими народами. Даже говорил, что сам Роман более не вправе именоваться василевсом ромеев, ибо не владеет греческими городами. И единственный довод, каким на его притязания мог возразить василевс Роман, было то, что «Богу это не угодно». Как писал Роман Симеону, ромеи вовсе не смирились с захватом болгарами городов и земель, и заключить мир соглашался лишь при условии их возвращения. Чего же дивиться, если Симеон так и умер, не помирившись с василевсами?

Иначе повел себя его сын и наследник, двадцатилетний Петр. В обмен на возвращенные земли он получил мир для измученного войной населения и независимость для Болгарской церкви, с патриаршим престолом в Доростоле.

Но никто не мог пройти мимо Золотой церкви – даже селяне, не умеющие читать, – увидеть шестнадцать колонн с именами завоеванных городов и не подивиться, что при нынешнем царе греки правят Болгарией, почти как своей землей, а брат царя живет в Константинополе в заложниках. Причем отданный самим Петром. «Увидел бы это Симеон!» – с негодованием и сейчас еще восклицали многие родовитые болгары, не желающие «рядиться греками». Еще жили и были в силе люди, помнившие, как неудержимо теснил греков Симеон двадцать лет назад: осаждал Силиврию и Ираклию, через два года захватил Адрианополь и вел переговоры о мире прямо под стенами Царьграда! В занятых фракийских областях Симеон изгонял греческих чиновников и устраивал управление по старым болгарским обычаям.

По пути через внешний город Самодар думал о прежней силе болгар, об отце, ходившем на Царьград с Симеоном. И от мыслей этих груз той вести, что он вез наследнику Симеона, показался еще тяжелее.

Проехав ворота внутренней стены, багаин оказался в царском городе. Попавшему сюда и в голову не могло бы прийти, что эти белокаменные здания – под красными черепичными крышами, с колоннами, арочными окнами и дверями, с резьбой – населяют потомки людей, изначально живших в славянских глинобитных хижах и войлочных вежах. Царский дворец с длинными рядами высоких окон, двух- и трехъярусные здания, белокаменные церкви казались перенесенными сюда Господней силой прямо из самого Константинополя. Внутренний двор царских палат, с трех сторон огражденный стенами и галереями смежных зданий, был тоже вымощен белым камнем, чтобы высокородные люди, сходя с коней, не пачкали цветных сапог.

Царский город показался Самодару оживленнее обычного, и неудивительно: первые гонцы должны были опередить его на пару дней, так что главное Петру уже известно. Однако даже если царь порешил собирать войско и выступать навстречу русам, так быстро еще ничего не будет готово.

Зато его сразу провели в Тронную Палату: счастье, которым он был обязан беде. Петр, перенимая греческие обычаи, окружил свою жизнь и встречи с подданными сложными пышными обрядами. В палате уже было немало народа: с полтора десятка боляр и тарханов Болгарского царства сидели на длинных скамьях вдоль отделанных желтым мрамором стен. Большинство носили бороды и одевались по-гречески: в цветные кавадии, в камизионы, отделанные шелком – в основном боляре, славянская знать. Но попадались и сторонники болгарских обычаев: с вислыми усами и выбритыми висками, опоясанные ремнями с рядом блестящих серебряных бляшек, боилы и багаины одевались в полураспашные кафтаны с куньим или бобровым нешироким воротником.

Глядя на цветные узоры из мрамора и порфира под сапогами царедворцев, Самодар мельком вспомнил рассказы деда: старый Богул-тархан застал еще времена, когда приближенные болгарского владыки-хана сидели на полу, на коврах, по степному обычаю предков подвернув ноги, а для угощения слуги вносили и ставили перед ними низенькие столики. Такой обычай еще водился в Плескове, старой ханской столице, окруженной лугами, где постоянно паслись табуны, всегда готовые дать скакунов для набега. Но ему уже не было места в новой, христианской столице Болгарского царства: отсюда были изгнаны все напоминания о варварстве и здесь Симеон и его наследник воссоздавали лучшее, что сумели взять у своих соперников-греков. Не зря же Симеон воспитывался в Царьграде и там получил образование, достойное выходца из знатного ромейского рода.

На почтенных местах, ближе всех к царю, сидели двое. Кавхан, болярин Георги из рода Сурсувулов – родной дядя царя по матери, – был плотным круглоголовым мужчиной лет пятидесяти. Чергу-боил Мостич, главный управляющий всеми делами царства, заметно старше, успел поседеть и высохнуть, однако сохранял вид уверенный и решительный. Волосы его совсем побелели, но брови над черными глазами, тоже черные и косматые, имели такой вид, будто кто-то небрежно вывел их на морщинистом лбу куском угля. Мостич служил еще Симеону и был одним из очень немногих, кто сохранил свое положение при новом царе. А вот отцу Самодара, багаину Дародану, это не удалось, он доживал свои дни в Ликостоме. Петр стремился дружить с греками и не нуждался в людях, привыкших с ними воевать.

– Самодаре! – Мостич первым его узнал: неудивительно, если он в молодости знал еще Богул-тархана. – И ты сам пожаловал!

– Молю всевышнего Бога, чтобы ты пустился в такой путь ради добрых вестей! – подхватил преславский епископ Николай.

Багаин даже растерялся среди такого обилия могущественных людей: кому кланяться первым? Конечно, царю – но Петр пока молчал.

Второму сыну Симеона сейчас было чуть больше тридцати, и на своего младшего брата он походил очень мало. Сбивало с толку то, что Петр, по настоянию жены соблюдая греческий обычай, носил бороду, и это почти полностью скрадывало его семейное сходство с бреющим подбородок и голову Бояном. Одет он тоже был по-гречески: в длинный диветисион с очень широкими рукавами: про эти одеяния госпожа Живка говорила: «Как мешки в подмышках пришиты». Зато, сидя на высоком троне, с красным мантионом на плечах, с расчесанной бородой, в красной шелковой шапочке над красиво подвитыми прядями черных волос, опустив руки в широких шелковых рукавах на резные мраморные подлокотники, царь Петр куда более походил на зятя греческого василевса, чем на Боянова родного брата.

– Ты привез вести от Вениамина?[11] – обратился к багаину царь, кивком ответив на поклон и приветствие. – Он жив? Он в руках русов?

– Баты Боян в руках русов, и он жив, – Самодар еще раз поклонился. – Наш попин, отец Тодор, с истинной отвагой навестил его в русском стане, видел его, говорил с ним и с самим русским князем.

Самодар стал пересказывать все, что узнал от священника. Прервался, чтобы поклониться царице Иринке – среднего роста остроносой худощавой женщине с тревожным выражением лица. Черные волосы, завитые локонами, спускались на плечи из-под обвивавшего голову белого покрывала с шитым золотом очельем. У греков не принято, чтобы женщина, даже царица, присутствовала при совете или вкушении пищи мужчинами, поэтому поначалу Иринка показывалась из дворца лишь в церкви, но скоро усвоила более смелые повадки. И даже не столько по собственному желанию, сколько по настоянию родичей.

Вслед за нею слуги внесли резное кресло; его поставили возле трона, слева, служанка положила красную шелковую подушку, и царица уселась. Худые, сухие, унизанные перстнями пальцы беспокойно перебирали янтарные четки. Лица мужчин – все встали и поклонились ей – она окинула острым пристальным взглядом, будто надеялась в чертах царедворцев прочитать не только все, что они говорили без нее, но даже что каждый из них думает.

– И еще Ингер сказал мне: если царь желает видеть своего брата живым, пусть он никоим образом не мешает прохождению русов через наше царство и не посылает грекам весть о нашествии, – с сокрушенным видом закончил Самодар. – Сам же брат твой баты Бо… Вениамин просил передать, что обращаются с ним хорошо, он не терпит нужды и готов оставаться в плену столько, сколько это будет удобно для блага царя болгарского.

– Там ему и место! – сердито воскликнул кавхан Георги. – Что за дьявол… Прости, владыко! – дернул его нападать на русов, пока они его не трогали? Ведь не трогали же? – обратился он к Самодару.

– Селяне принесли жалобу…

– Да дьявол… Прости, владыко! – с этими селянами! Они что – жгли села, насиловали баб, уводили в полон?

– Селяне нашли остатки забитой коровы…

– Да чтоб дьявол… Прости, владыко! – сожрал ту корову и всех ее хозяев! А теперь из-за коровы мы, выходит, ввязались в войну с русами! Они разве нападали на нас? Скажи, нападали? – горячился Георги, хмуря седеющие брови.

– А по-твоему, нет? – негодующе ответил ему Мостич. – Когда чужое войско приходит на нашу землю, не предупредив – как это еще понимать, если не как войну? И что должен делать князь, если враги у порога? Сперва подождать, пока начнут жечь села, грабить и убивать? Я сам бы на месте Бояна сделал то же. Для чего Бог дал нам меч, как не оборонять свою державу?

– Враги не мечом своим приобретают землю, и не их мышца спасет их, – возразил епископ Николай. – Но десница Божия и свет лица Его, ибо Он к ним благоволит. И не на лук надо уповать, не на меч, но Бог спасет нас от врагов наших и посрамит ненавидящих нас.

– Очень умно было бросаться с малой дружиной на целое войско, только чтобы попасть в плен! – продолжал Георги, едва дотерпев, пока епископ закончит. – Да если бы его убили там, этого идолопоклонника, ему Бог бы воздал по заслугам!

– Ведь Вениамин опять поехал на Белый остров служить бесам? – спросил епископ у Самодара. – Сколько раз я жалел, что святой Андрей не уничтожил его до последнего камня! Молил Бога, чтобы остров сей окончательно погрузился на дно морское и не смущал души нестойких!

– Бог его наказал! – подхватил Георги. – Отдал… Как ты говорил, владыко? – как овцу на растерзание.

– Но раз уж он там оказался, теперь нам надлежит его выкупить, – сказал Мостич. – Баты Боян – сын Симеона и брат нашего царя. Если такого человека русы увезут как раба, продадут грекам… Или хазарам, это будет величайший позор, и кости предков наших возопят в могилах, от Симеона до самого Авитохола![12]

– Мы сейчас должны отправить весть в Царьград, а потом уже о выкупе думать, – ответил Георги. – Если русы не трогаются с берега и не идут в глубь страны, и не требуют с нас иной дани, кроме как выкуп за Бояна, значит, они нацелились на греков! А мы по договору обязаны защищать их пределы и не допускать варваров к Греческому царству!

– И это – твой первый долг! – Царица сурово глянула на Петра. – Если ты не сделаешь этого немедля, то будешь врагом василевсам, как эти русы!

– Но ведь они сказали… – Петр впервые подал голос и взглянул на Самодара. – Их условие – не посылать грекам весть, ты сказал? И если мы не выполним его, мой брат может погибнуть…

На миг стало тихо.

– Ничего ему не сделают! – убедительно произнесла Иринка среди молчания боляр. – Не посмеют эти варвары поднять руку на родича царя болгар и даже василевса ромеев.

Царица стиснула четки в пальцах, но видно было, что дрожь пробегает по ее худым плечам под мантионом красного шелка с парами смотрящих друг на друга птиц.

– Не посмеют? – хмыкнул Мостич. – Хан Крум когда-то отрезал голову самому царю Никифору, а русы не посмеют! Думаешь, у них нет такого длинного ножа?

Петр повернул голову к жене. Царица твердо встретила его взгляд, только крепче сжала бледные губы.

– А если Господь меня на суде своем спросит: где брат твой Вениамин? – тихо промолвил Петр. – Что мне отвечать? Что Каин отвечал? И грех его на себя принять?

– О чем ты говоришь? – с досадой возразил Георги. – Царица права. Мы предложим выкуп за Бояна, и нам вернут его в целости. Откуда русам знать, послали мы весть или не послали? Мы отправим корабль из Несебра. Если только русским дьяволам не помогает сам дьявол – прости, владыко! – они ничего об этом не узнают. А когда поймут, что их там ждали, то Боян уже будет на свободе.

– Но они будут знать, что мы нарушили условие, когда поплывут назад! – напомнил Мостич.

– Если василевс будет предупрежден, то никто из них не вернется назад! – сказал епископ. – А если кто и уцелеет, им будет не до мести. И мы непременно сделаем это, таков наш долг перед василевсами и Богом! Мы могли бы радоваться, если эти исчадия ада не болгар избрали целью своего меча, если бы не ужас, сколько бед они принесут нашим братьям-христианам!

– Не должен ли я сначала заботиться о своих домашних? – осведомился Петр. – Не тому ли святой Иоанн учил?

– Злато и сребро проверяются огнем, а человек ложь от правды отличает разумом! Даже если бы и стоял выбор перед тобою, одного ли своего брата спасти или тысячи, десятки тысяч христиан… Или ты не ведаешь, что почти все царские боевые корабли сейчас покинули Неорий? Корабли ушли против сарацин в море, войско – к границам Сирии. Сам град Константина защищен лишь своими стенами и милостью Божьей, но варвары опять, как бывало, выжгут и разграбят все его окрестности, убьют десятки тысяч христиан, уведут в плен, продадут хазарам! И все это будет на твоей совести – как царя болгарского, как родича Романа, как христианина!

– Сделай, что должен сделать, царь, – сурово посоветовал Георги. И добавил вполголоса по-болгарски, наклонившись к своему сестричу: – Епископ сам пошлет весть. И если вместе с его гонцом не приедет наш гонец, мы станем предателями в глазах Романа.

– Но как же Боян? – В серых глазах Петра отражался неприкрытый испуг и смятение. – Если он… Пострадает, я буду считать себя виноватым…

– Ты все равно не можешь помешать епископу. И не можешь спасти Бояна, если воля Божья ему будет… Пострадать. Но ты можешь спасти себя! Сам понимаешь. – Георги посмотрел на царицу и продолжил уже по-славянски: – Чем сильнее наши родичи в Мега Палатионе, тем крепче твой трон под тобою! А если они будут разорены, не смогут поддержать нас… то не сядет ли на этот трон твой брат Боян?

– Да, об этом ты не подумал? – тоже вполголоса, но так же горячо поддержала дядю царица. – Этот тайный идолопоклонник, обритый, точно дикий турок, и опоясанный бронзовой цепью! Если он сделал глупость, ты не должен предавать мою семью, особенно если его ты этим все равно не спасешь!

– Спасай себя и наше царство! Бог вручил тебе власть над болгарами, а власть – тяжкий долг.

Кавхан Георги сурово сдвинул седеющие брови. Петр опустил веки. Он знал все, что думает его дядя, его жена, прочие царедворцы, из которых одни сильны поддержкой греков, а другие мечтают избавиться от них и жить по своим, славянским и болгарским, обычаям. Ненавистники греков дважды поднимали против него восстания, пытаясь посадить на болгарский трон его братьев. Дядя Геро был первейшим сторонником василевсов – он и повлиял на выбор Петра после смерти отца. Но Боян его влиянию не поддавался, и Георги видел в нем угрозу власти Петра. А потому не очень-то огорчился бы, если бы тот не вернулся живым из русского стана.

Знал царь и то, почему так блестят глаза под черными бровями седого Мостича. Он и многие его сторонники уже предвкушают дьявольскую радость, когда земли василевсов будут разорены, Роману придется воевать с русами и ему станет некогда вмешиваться в болгарские дела.

– А если мой дед Роман сочтет тебя предателем, то на этом троне может вскоре оказаться Иоанн! – сердито прошептала Иринка. – А я лучше умру, чем уступлю свое место этой жирной корове Шушан, его жене!

– Исполняй свой родственный и союзный долг, царь болгарский, а об остальном позаботится Царь Небесный! – добавил епископ. – Блажен человек, кто на Господа возлагает надежду свою!

– Снаряжайте гонца, – кивнул Петр и посмотрел на Георги. – Видит Господь, я не желаю зла брату моему, но помочь ему сейчас властен лишь Бог!

* * *

Русские лодьи уходили от Херсонеса на запад. Первой шла лодья самого Хельги – под стягом, уже знакомым грекам. Его яркий красно-желтый кафтан и такая же шапка бросались в глаза издалека, и стратиг Кирилл, наблюдая за отплытием варваров с башни городской стены, легко узнал человека на корме.

По пути мимо городских стен Хельги поднял руку и что-то прокричал.

– Плыви прямо в ад! – пожелал в ответ стратиг, провожая его глазами. – Да сожжет тебя адское пламя!

Уже почти год этот человек, рус в хазарской шапке, был его проклятьем, и Кирилл молил Бога, чтобы это было их последнее свидание.

– Яннис! – Он оторвал взгляд от вереницы лодий и обернулся. – Где кентарх Дементий? Найди его немедленно. Господь над нами сжалился, они правда уходят. Пусть собирает страт[13] для галеи, и чтобы сегодня или хотя бы завтра ночью она могла отплыть. Пока они не вернулись, мы пошлем весть в Константинополь.

– А что, если они и пошли на Константинополь? – заметил Марк, доместик фемы[14].

– Такими силами? На двадцати рыбацких лодках? Тогда они еще глупее, чем я о них думал.

Стратиг Кирилл насупился, хотя и до того вид имел невеселый.

– Словом, мы уведомим василевса об этом войске, ушедшем на восток. Пусть Дементий идет прямо через море на Гераклею. Так у него будет надежда добраться до Константинополя раньше русов и не встретиться с ними, если они все же пошли туда. Но дай Бог, чтобы нет, иначе и от хазар нам придется избавляться своими силами.

– И да поможет нам Господь! – мрачно откликнулся Марк.

* * *

Миновал полдень, солнце начинало припекать, давая знать: почти лето. Утренний улов разделали и сварили, отроки поели и разбрелись кто куда: одни пошли купаться в море, другие завалились поспать в тень кустов и в шатры. Кучками сидели и лежали у кострищ.

– Ну, если это и есть война, то дело-то не страшное, – шутливо вздохнул Колошка. – Да, Соломка? И зря Дивуша о нас печалилась.

Эймунд, сидевший на бревне неподалеку, невольно повернул голову: имя Дивуши зацепило внимание. И отметил про себя: если дальше так пойдет, то и рассказать будет почти не о чем. Право слово, лучше бы дома остаться и на купальские игрища пойти!

«Не стой, верба, над водою, не пускай травы по Дунаю…» – вспомнилась песня. Вот он, Дунай! И дела здесь – только травы пускать. Ночная схватка с «бесами», проводы Черниги на тот свет, даже приезд отца Тодора – посла от местного воеводы – уже остались в прошлом. Отец Тодор приезжал всего четыре-пять дней назад, а казалось – месяц уже отроки бродят по этому пустому песчаному берегу под ивами, большую часть времени не зная, куда себя деть. Правда, за дровами для костров, чтобы варить рыбу, приходилось подниматься на лодьях все выше по Дунаю (дровосеки одновременно исполняли должность передовых дозоров). В плавни, на охоту Эймунд больше не ездил – был черед других, а расползаться многим одновременно по окрестностям князь не велел. Знатный заложник отчасти обеспечивал им безопасность, но, как сказал Мистина, всегда найдется дурак, что вообразит себя витязем из преданий и попытается Бояна отбить. Едва ли у него получится, но еще сколько-то русов при этом могут последовать за Чернигой. «А ни за кого другого я в Хель больше не полезу!» – добавил Свенельдич.

– Да я скоро от скуки помру, – пробурчал Соломка, едва приподняв лохматую светловолосую голову над сложенными руками.

Он лежал на кошме лицом вниз и пытался заснуть, но не мог. Ночью выспался, а той безграничной походной усталости, которая позволяет заснуть в любое свободное мгновение, они с братом еще и не понюхали. Ветер с моря задувал ему волосы в лицо.

– На войне сражения – редкость, – напомнил брат мудрость, не раз слышанную от Свенельда.

Ленивую тишину прорвал рев боевого рога. Трубили с песчаного холма, самого высокого поблизости. Все разом подскочили, кинулись, налетая друг на друга, к шатрам и стойкам, где было сложено оружие и составлены копья. Похоже, пророчества насчет отважного дурака исполнились.

Эймунд подскочил как подброшенный. Все его оружие и снаряжение осталось в собственном его стане, и на подобный случай Дыбуля и Орлец имели приказ хватать все это и скорее нести в княжий стан. Поэтому он не кинулся бежать, а оглянулся в сторону пригорка, надеясь понять, что происходит.

А что, если это рать болгарского царя? Боян говорил Ингвару, что едва ли Петр станет собирать войско и нарываться на драку с русами, у царя болгар нет на такую войну ни сил, ни желания. Ему бы со своими людьми поладить. Но что, если обманул?

К Бояну у Эймунда сложилось очень противоречивое отношение: весь вид болгарина внушал неодолимое желание ему верить и доверяться, но умом Эймунд понимал: это нечто вроде колдовства. Похожими чарами владели и Мистина, и сестра Эльга, но у Бояна оно было сильнее: при виде его будто тихий голос шептал что-то сладкое прямо в душу.

– Корабли! – долетел с пригорка истошный крик. – С моря!

Из своего шатра выскочил Ингвар – босиком и на ходу затягивая пояс. С рыжеватой бородкой, с простым лицом и в неприметной одежде, сейчас он ничем не выделялся в толпе отроков.

– Что – корабли?

– Там! – Гридь по имени Бранец, до половины спустившись по склону пригорка, махал руками в сторону моря. – Оттуда! Идут!

– Одеваться, всем! – рявкнул Ингвар на замерших было отроков и побежал на пригорок.

Опасности со стороны моря он не ожидал. Да и сами дозорные увидели корабли почти случайно – глядели они главным образом в сторону болот. Мелькнула даже глупая мысль о Романовых судах, но ее Ингвар отогнал: василевс свои дромоны каждое лето посылает в Белое море[15], что лежит за Пропонтидой и где на островах засели его враги-сарацины. Верные люди в царских войсках говорили, что и этим летом друнгарий царского флота уведет их туда – подготовка шла обычным ходом. Ингвар твердо рассчитывал, что ни в Греческом море, ни в Боспоре Фракийском, ни в Пропонтиде столкнуться с дромонами, что поднимают по двести человек каждый, ему не придется.

Поднявшись на пригорок, Ингвар и правда увидел – с востока, прямо из открытого моря, к устью Дуная приближалась целая россыпь белеющих на синей глади парусов. И это были, конечно, не дромоны, а обычные русские скутары – каждый весел на десять-пятнадцать по борту.

– Это что… с Белого острова? – изумленно пробормотал Хрольв, прибежавший вслед за Ингваром. – Там же ничего нет, только остров…

– Йотуна мать! – Ингвар наконец опомнился и хлопнул себя по бедру. – Какой тебе остров? Это он! Стяг вон видишь?

– Кто он?

– Да Хельги Красный! И правда как с того света – я уж думал, весь век его здесь дожидаться!

* * *

Все войско оживилось с появлением Хельги – даже те, кто его не знал и не понимал толком, кто он такой и почему его приходится ждать. Но те, кто его знал, ему искренне обрадовались – он тоже обладал способностью привлекать к себе людей, и все те, кто в первый миг знакомства содрогался при виде красного родимого пятна, занимавшего нижнюю часть его лица и шею слева, уже через день относились к нему как к другу.

– Да ты совсем хазарин стал, тебя не узнать! Мы уже боялись, не случилось ли с тобой какой беды! – с дружелюбной насмешкой сказал Мистина, подойдя обнять двоюродного брата своей жены.

– И не мечтай! – в самое ухо с тем же выражением сказал ему Хельги, отвечая на это родственное объятие.

Князь родича такой чести не удостоил и сразу стал расспрашивать:

– Ну, что там в Таврии? Как твой Песах?

– Слишком долгий разговор для солнцепека. Если пригласишь меня в шатер, я пошлю кого-нибудь за корчагой-другой вина. Воды у вас тут, я вижу, предостаточно, – Хельги кивнул в сторону Дуная.

– Так он же из Таврии! – вспомнил Мистина. – Придется пригласить, а, княже?

К тому времени как отроки Хельги принесли вино, а отроки Ингвара – воду, чтобы его разбавить в котле и разлить по рогам, князь и Мистина вполне справились с тайным разочарованием. Увидев Хельги, оба осознали собственную тайную надежду, что он в Таврии сложит голову. Но нет худа без добра: теперь войско могло продолжать путь. Весть об этом разлетелась по станам вдоль побережья и везде вызвала ликование.

– Да, надо в путь трогаться, и побыстрее, – рассказывал Хельги, сидя на кошме, где поднятый полог шатра защищал от солнца, а ветер с моря – от духоты. – Песах взял три-четыре городка, но под Херсонесом встал и, я думаю, надолго. Он пограбил долину и села, я в это время запирал гавань. Но сам город наскоком взять не удалось, и сколько он теперь будет под стенами стоять – неизвестно. Стало ясно, что я так целое лето попусту потеряю и тебя зря задерживаю. Мы и решили: не будем устьем Днепра обходить, пойдем через море напрямик! Я спрашивал людей, сказали, при хорошем ветре можно за сутки дойти. У нас чуть больше вышло.

– Песах села пограбил – с тобой хоть добычей поделился? – спросил Мистина.

– А это мы что пьем? – Хельги качнул в руке небольшой поясной рог. – Но в пригородах нам на двоих добычи не хватило бы – у него войска тысяч шесть. Но теперь, когда я оттуда ушел, стратиг может в Царьград за помощью послать. Он муж невеликого ума, но на это его хватит.

– А пожечь его корабли было никак? – спросил Ингвар, мысленно добавив: «На это могло бы хватить ума у тебя!»

– Они стоят в длинной гавани, а ее перегораживает цепь. Я подумывал пустить людей хотя бы на лодках, но там на стене есть орудия, что мечут копья и камни. А стена не хуже, чем в Самкрае! Человек в шесть высотой.

– А в этот раз ты не взял с собой твою отважную жену, чтобы помогла открыть ворота? – пошутил Мистина.

– Она только что родила – едва успела до моего отъезда.

– И? – Мистина поднял брови.

– Торлейв, – со сдержанной гордостью назвал Хельги имя сына.

Побратимы переглянулись: назвать дитя Олегом или Оддом у краснорожего все же наглости не хватило, и на том спасибо. Однако Мистина с усилием проглотил зависть: его жена успела принести ему двух дочерей, а надежды обрести собственного законного сына пока оставались надеждами. Слава Одину, пронырливый бес знает не все тайны их семьи и не догадывается, что у Мистины есть повод ему завидовать…

Ингвар тоже не обрадовался, что его соперник обзавелся законным наследником. К счастью, не требовалось много говорить об этом событии. Их жены, конечно, устроили бы по этому поводу целое игрище – с песнями, плясками и «бабьими кашами», как принято между женщинами при рождении дитяти у какой-нибудь из них. Но мужчины не видели причин поднимать шум из-за младенца, едва получившего имя. Хельги помнил, что будущее наследие сына ему еще предстоит завоевать, а два его свояка в душе опасались, как бы ему и впрямь это не удалось.

– Ладно, – сказал Ингвар, – нам сейчас не о бабах надо думать, а как на греков идти.

– Ну уж чтобы проникнуть в Царьград, понадобилась бы какая-то очень выдающаяся женщина княжеского рода! – улыбнулся Хельги. – Например, моя дорогая сестра Эльга.

Тут уже внутренне вздрогнули оба: сама мысль, что Хельги по праву родственной близости так вольно говорит об Эльге, бесила и мужа ее, и зятя.

– Ей в Киеве забот хватит, – резко ответил Ингвар. – Твоим людям надо отдыхать? Лодьи чинить? Когда можешь выступать?

– Думаю, завтрашнего дня нам хватит, и можно тро-гаться.

Ингвар кивнул Гримкелю, чтобы передал распоряжение, и тот ушел рассылать гонцов по станам.

Вскоре подошли бояре – всем хотелось поглядеть на того, кого так долго ждали.

– И как из моря вынырнул! – смеялись Острогляд и Тормар. – Парни говорят, прямо будто Чернига вернулся и подмогу привел.

– Да если бы за каждые шестнадцать покойников, пущенных в море, оттуда приходило шестьсот живых бойцов… – мечтал Ивор.

– Да я вас увидел – думал, хазары! – восклицал Буеслав. – Гляди, все в шапках с ушами, морды бурые!

Дотемна тянулись разговоры о Таврии, Самкрае и зимовке Хельги в хазарской Карше. Потом Хельги собрался в собственный стан, устроенный дальше всех – где нашлось место.

– Высплюсь наконец, – мечтал Хельги. – Мы ту ночь на острове ночевали, так мне все старик какой-то снился, замучил разговорами. Бес бородатый!

Ингвар и Мистина разом обернулись к нему и спросили чуть не в один голос:

– На каком острове?

– Да там, – Хельги махнул рукой в море. – Нас прямо на него и вынесло, а уже вечерело, мы и решили: на земле переночуем, похлебать сварим что-нибудь. Похлебать не вышло – воды не нашли, но хоть спали на земле, а то сам знаешь, как в скутаре ночевать. Пустой остров, ничего не растет почти, развалины какие-то, столпы мраморные валяются, да крест стоит здоровенный. Ольвид в камнях фоллис побитый нашел.

– А что старик-то? – Мистина даже подошел ближе.

Ингвар тоже ждал ответа, пристально глядя на Хельги.

– Приставучий бес! – Хельги усмехнулся. – Только засну: вижу, будто приходит дед, садится возле меня и начинает заливать что-то, про родню свою какую-то. Проснусь – нет никого. Опять засну – опять он здесь, как тролль из мешка! Только под утро отвязался. Помню, сказал на прощание: еще денек побуду и дальше поеду. С собой звал.

Побратимы переглянулись. Не сказав ни слова, Мистина по пальцам пересчитал дни после гибели Чернигостя, и выразительно двинул бровями. Сегодня выходил девятый…

– Он там… Про родню… Не про сестру свою Негулю речь вел?

– Точно! – удивленно подтвердил Хельги. – Ты сказал, я вспомнил. Откуда знаешь? Он и вам являлся?

– Нет. Мы отсюда его проводили… Так, говоришь… С собой тебя звал?

– А чего у тебя лицо такое? – прямо спросил у Мистины Хельги. – Я ему хотел сказать, что не пойду, меня родичи ждут. Замычал и от своего голоса проснулся… Бес проклятый! – с чувством добавил он. – Лучше бы жена приснилась…

* * *

В день Пятидесятницы василевс Роман срочно собрал синклит – совет высших лиц державы. Когда паракимомен Селевкий вошел, на мраморных скамьях уже сидели несколько человек: военачальники столичных войск, эпарх, логофет дрома. Из царского семейства никого еще не было, поэтому этериарх Милетий и друнгарий Виглы Феодор обсуждали Епифана, лучшего возницу «зеленых».

Патрикий Феофан – немолодой безбородый толстяк, как всегда щеголеватый, позевывал, лениво разглядывая свои перстни. По должности протовестиарий – хранитель царских одежд и сокровищ, – он был наиболее важным лицом среди присутствующих. Ему, а не кому-нибудь из логофетов, Роман доверил править всеми делами. Поладить с настоящей старинной знатью выскочка Роман, сын армянского земделельца из Лакапы, так и не сумел, и Феофан, тоже не слишком родовитый, но куда лучше образованный человек, был для него самым подходящим соратником. А к тому же, будучи скопцом, никак не мог покушаться на высшую власть, как многие до него любимцы прежних василевсов. Вот, к примеру, Василий Македонянин…

При виде Селевкия все встали – кто поскорее, кто менее охотно, показывая уважение больше чину, чем человеку. Только эпарх приветливо ему улыбнулся: они были приятели и нередко проводили вместе свободное время, хотя во внешности этих двоих не было ничего общего. Моложе лет над двадцать, Валериан был высок, строен, его ухоженная черная борода всегда издавала благоухание, и щуплый Селевкий с его морщинистым голым лицом рядом с ним казался старообразным мальчиком.

Поздоровавшись, паракимомен опустился на свое обычное место – почти самое близкое к трону. Его асикрит с восковыми табличками встал у него за спиной, украдкой кивнув другим асикритам и писцам.

– Уже становится душновато… – заметил эпарх.

– Скоро пойдет жара… – с отстраненным видом поддержал логофет дрома.

Селевкий еще раз окинул взглядом лица: кажется, все прочие члены совета не больше его знали, зачем их позвали в такой день. И все тревожились, но скрывали беспокойство за мнимой невозмутимостью и скукой.

– Ходят слухи, что скоро станет не просто жарко, а очень жарко! – засмеялся Феофан, чьи черты с покатым лбом и горделивым носом, будто сошедшие с мраморного бюста римских времен, могли выражать и надменность, и веселье. – Ты как будто что-то знаешь об этом, а, Селевкий? И ты, Валериан? Я слышал, ваш святой старец напророчил нам войну и пожары?

– В такие годы уже святому Околеванию надо молиться, чтобы прибрал поскорее, – раздался резкий голос, и в покой вошел патриарх Феофилакт. – А не прорицаниями народ смущать.

Все встали, приветствуя высшего духовного владыку христианского мира. Патриарх был здесь моложе всех – всего двадцать три года от роду, и столь высокого сана он достиг потому, что приходился младшим сыном василевсу Роману. И по отцовской же воле еще в раннем детстве был оскоплен: Роман решил, что четвертому сыну не хватит наследства из числа земных сокровищ. Безбородое лицо Феофилакта с грубыми чертами выражало разом утомление и презрение, что делало его старше на вид. Большие черные глаза – самая яркая черта его внешности – горели мрачным огнем под насупленными черными бровями. Царедворцы переглянулись с понимающим видом: это зрелище они наблюдали нередко. Младший царевич совершенно не годился для духовной стези и тем более для столь высокой должности. Обязанности свои он исполнял небрежно, спешил кое-как закончить церковную службу, чтобы бежать в конюшню к любимым лошадям, и был куда невоздержаннее на язык, чем допустимо при его сане. И мало можно было найти грехов, с коими он не познакомился на деле, кроме тех, к каким отцовская воля его сделала неспособным.

Небрежно благословив присутствующих, патриарх сел возле Феофана.

– Посмотри, – шепнул он, покосившись на Селевкия, а потом склонившись к уху соседа, – Селевкий со своим мечом – точно жук, вооруженный сосновой иглой!

Феофан хмыкнул и поднял руку ко рту. Будучи начальником китонитов – личных телохранителей василевса, – спальничий по должности носил меч, но при своем тщедушном теле и густых бровях и впрямь напоминал забавное насекомое.

Тут всем снова пришлось подняться: за патриархом вошел мужчина средних лет благообразной внешности, довольно рослый, – Константин, сын прежнего василевса Льва. Роман когда-то был приглашен к венценосному сироте в соправители, но позднее возложил царскую стемму и на своих сыновей, и Константин теперь шел после двоих младших василевсов – сыновей Романа, будто был всего лишь их зятем – мужем Романовой дочери Елены, а вовсе не наследником трона, чей отец царствовал во время его появления на свет. Коротко поклонившись членам совета, он сел и погрузился в свои мысли. На высоком челе его отражалось легкое недовольство, как и у патриарха, но по другой причине: Константин много читал и писал, время проводил над книгами и не любил, когда его отвлекали от всего этого и заставляли слушать о державных делах, где он все равно ничего не решал. Правда, иные попойки зятьев тоже без него не обходились.

Но вот наконец остиарии распахнули серебряные двери со стороны царских покоев, и вошел Роман – истинный правитель Василеи Ромеон, глава многочисленного царского семейства. Шагал он, по обыкновению, заложив руки за спину и сильно переваливаясь на ходу. Когда-то и он был высок ростом, но годы его согнули: дед болгарской царицы, имеющий подросших правнуков, дожил до семидесяти лет, но оставался крепким и в здравом уме. На смуглом обветренном лице с крупными чертами выделялся большой нос, черные пряди в седой бороде перекликались с темными глазами. Пышные, еще красивые седые волосы торчали из-под калиптры – царской шапки с самоцветами. По обыкновению, Романа сопровождал монах Сергий – его духовный отец, племянник прославленного патриарха Фотия, и протасикрит со своими помощниками и писцами.

Все разом вскочили, и даже патриарх попытался придать лицу более мягкое и почтительное выражение. Своих потомков, какие бы должности они ни занимали – им же на эти должности поставленные, – Роман из Лакапы крепко держал в мозолистых руках.

Проходя к своему месту, василевс кивнул; когда он уселся на трон, остальные тоже сели.

– Вот что привезли сегодня утром! – Роман кивнул протасикриту, тот – своему помощнику, и василевсу передали свиток пергамента. Тот взял его в руку и качнул, не разворачивая. – Прислали от Марии[16] и ее мужа из Болгарии. Скифы, те, что из Куява, собрали войско и идут на нас. Болгары послали это письмо, когда русы шли уже мимо их земель. Да, я помню, – он кивнул паракимомену, который при этих словах встрепенулся, оживившись всем своим маленьким, но выразительным морщинистым лицом. – Помню, Селевкий. Наш блаженный старец предрекал. Но теперь это уже не пророчество. Это уже гнев Господень во всей силе его. Вернуть даже часть кораблей из Эгейского моря или войск из Армениака мы не успеем. Что будем делать, носители римского достоинства?

– Придется откупаться, – ответил логофет дрома, Матфей, мужчина лет сорока, с длинным лицом, которое черная ровная борода делала еще длиннее. В острых чертах сказывалась примесь еврейской крови. – Я еще прошлым летом предупреждал: если мы откажем скифам в новом договоре, они только обрадуются, – быстро заговорил он, пока никто не перебил. – Они в жадности и глупости своей стремятся сегодня урвать побольше, не думая, что будет завтра. Если бы мы в прошлом году заключили договор, как я предлагал, сейчас у нас не было бы этой заботы! Но некоторые, – он язвительно взглянул на Феофана, – уговорили тебя, август, привлечь их к походу на хазар в Таврии.

– Хазар надо было прижать! – возразил ему молодой патриарх. – Это было лучшее средство показать нашим иудеям, что их ждет, если они будут противиться воле василевса!

– И раз уж Господь поставил перед нами такую задачу, исполнить ее руками русов в Таматархе было куда более умное решение, чем затевать погромы и закрывать синагоги прямо в Великом Городе! – подхватил патрикий Феофан, быстро переглянувшись с патриархом. – Они все прекрасно поняли, а мы избежали беспорядков у себя дома.

– Ради иудеев они, – Матфей кивнул на Феофана, обращаясь к василевсу, – желали использовать договор с русами как приманку и убедили тебя отложить его заключение. И что вышло? Скифы во всем обманули и вдобавок переметнулись на сторону Иосифа! Теперь они не связаны никакими обязательствами и пользуются этой свободой, как им подсказывает их вечная звериная жадность, жестокость и коварство! Этого следовало ожидать – что в ближайшее время они пойдут на нас войной! Поблагодарим Господа, если не в союзе с каганом!

– Прошлым летом это решение было оправдано! – ответил Феофан, не показывая вида, что его встревожили эти попытки переложить вину на него. – Как учит мудрость и опыт, воевать следует по возможности чужими руками, оберегая свои войска. И раз уж воинственные скифы были в нашей власти, было бы глупо не использовать их. И все получилось бы, не окажись херсонский стратиг так… бездарен. Он провалил поход на Пантикапей, а русы, наоборот, чересчур преуспели под Таматархой – и он попытался прикрыть свою за… неудачу тем, что отнял у них половину добычи. Чего же еще было ждать?

– Отними добычу у зверя – увидишь, как он покажет клыки! – засмеялся патриарх.

Блестящие молодые зубы в сочетании с огнем темных глаз и его лицу в мгновения веселья придавали что-то зверское.

– Со зверями ни один союз не будет прочным! Нельзя было допускать, чтобы скифы оставались не связаны договором хотя бы один год – раз уж они сами были так добры и сообщили нам, что у них сменился архонт! И я предупреждал!

– У нас есть договор с болгарами, – не сдавался Феофан, – который обязывает их первыми встречать удары на Романию с севера. Скажи, Матфей, почему они уже в который раз этого не делают?

– Глупо было бы ждать, будто Петр способен на что-то подобное! Он уже окажет нам услугу, если сохранит свой трон, не слишком часто прибегая к нашей помощи.

– Хватит бранить моего зятя! – с недовольным видом оборвал спорщиков Роман. Он знал, что за брак внучки с болгарским царем его многие осуждают. – Мне это неприятно, а главное, бесполезно.

– Если бы мы прошлым летом дали скифам согласие на заключение договора, сейчас не получали бы таких писем! – настаивал логофет дрома.

– Однако мы письмо получили! – резко ответил молодой василевс Стефан. – Петр хотя бы предупредил, так что наше родство с ним не совсем уж бессмысленно. Он не выступит на стороне скифов, это уже кое-что!

– Велико ли войско скифов? – обратился Феофан к старшему василевсу.

– Петр пишет, не меньше двадцати тысяч! – Роман хлопнул себя свитком по колену. – Если платить как в прошлый раз, то это… Патрикий, подскажи?

– Когда это был архонт Эльг с двумя тысячами кораблей, выкуп обошелся Льву и Александру в четыреста тысяч литр серебра, – Феофан усмехнулся той несуразной задаче, кою Господь поставил перед ромеями. – Сто тридцать три кентинария золота[17]. К тому еще шелка, сосуды и прочее.

– Господь Всемогущий! – возопил логофет геникона. – Кто-то думает, номисмы сами заводятся, как мыши? Матфей прав: если бы мы заключили договор вовремя, то содержать послов и купцов, чтобы скифы оставались у себя дома, обошлось бы куда дешевле, чем платить им, когда они уже здесь, чтобы убрались восвояси!

– Но у Ингера людей меньше. Значит, войско Эльгова сына – или кто он там ему? – нам обойдется кентинариев в тридцать-сорок золота, – высчитал Роман. – Да, дорогой мой Евгений, я знаю: таких денег в казне нет. И за ближайшие дни – а скифы будут здесь в ближайшие дни, – нам столько взять негде. Если Господь не сотворит нам чуда… Что скажешь? – Роман глянул на своего сына-патриарха.

– За три дня не выйдет, – дерзко ответил Феофилакт. – Так быстро только мясо тухнет.

Роман отвел от него взгляд: иного он не ожидал, да и сам вопрос был лишь средством дать выход досаде. Он сделал младшего сына патриархом, чтобы не иметь врага на месте высшего духовного владыки. Уж слишком много крови прежний патриарх Николай Мистик попортил василевсу Льву, и Роман, добившись власти, хорошо понимал: церкви надо укоротить руки. Но пришлось заранее смириться с тем, что и помощи он оттуда не дождется.

А теперь Роман не знал, что делать: проклятые скифы вылезли из своих степей как раз тогда, когда морские вой-ска с друнгарием Константином Гонгилой ушли оборонять берега Эгейского моря от сарацин, а сухопутные с доместиком схол Востока Иоанном Куркуасом – на восток, где из Сирии наступали другие сарацины. В Константинополе не было никого из крупных полководцев, и из военных сил в его распоряжении оставалась только дворцовая и городская стража да тагма схол.

– Остается закрыться в городе, послав к Иоанну Куркуасу приказ вернуть к столице хотя бы часть войск, – предложил Селевкий. – И положиться на волю Божью.

– Скифы будут здесь куда раньше, чем Иоанн, – качнул головой василевс. – Болгары не знают, чего русы ждут и почему остановились в устье Дуная, но едва ли их остановка продлится долго. Надо рассчитывать, что они отстанут от этого гонца лишь на несколько дней. Сейчас, пока мы здесь беседуем, они, возможно, уже разоряют окрестности Мидии. Я не шучу и не пугаю вас, досточтимый мой совет.

– Если мы закроемся в городе, мы сохраним город, но что будет с предместьями? – подал голос эпарх Валериан. – Если, как в прошлый раз, они разорят страну вдоль всего Босфора, выжгут ту сторону Кераса…

– Но можно выслать людей им навстречу, – предложил логофет дрома. – Почтенный патрикий Феофан, – он вновь бросил ядовитый взгляд на протовестиария, – уже столько раз выручал нашу державу в переговорах с варварами… Может быть, у него найдется для них даже и кентинариев тридцать-сорок золота.

Все взгляды, не исключая и темных глаз василевса под набрякшими морщинистыми веками, обратились к Феофану.

– Надо было раньше! – качнул головой хранитель царских сокровищ. – Если бы можно было встретить скифов у болгар, в Месемврии, и там предложить дары и переговоры… Золото – нет, но я найду в казне сколько-то красивых одеяний, серебряных чаш и кубков, чтобы задобрить хотя бы самых влиятельных вождей. С этим я мог бы поехать и потянуть время, пока подойдут войска. Этим летом положение в восточных фемах не такое тяжелое, патрикий Иоанн мог бы помочь нам в обороне столицы. Но если скифы отстают от письма всего на несколько дней, то даже пусть мы снарядим посольство со всей возможной быстротой, то встретимся с ними уже в Босфоре. Там будет поздно предлагать переговоры.

– Итак, из военных сил у нас имеется тагма схол, – Роман воззрился на доместика схол, Зенона, – Вигла и Нумеры[18]. Это все, чем мы располагаем.

– Двадцать тысяч скифов… – внешне бесстрастно повторил доместик схол: крепкий мужчина лет сорока, с широким лицом, где под низким лбом и густыми мохнатыми бровями почти сразу начиналась дремучая борода, рассеченная, будто чаша горным хребтом, крупным, неоднократно переломанным носом. Темные настороженные глаза смотрели из этой чащи, будто звери из двух глубоких нор.

Его отряд насчитывал около семисот человек. Отлично выученные, хорошо вооруженные, защищенные панцирями люди, сидящие на таких же лошадях, составляли грозную силу, но численный перевес варваров был уж слишком велик, чтобы надеяться на победу в прямом столкновении. И даже если василевс прикажет воинам Виглы и Нумеров поддержать всадников схол, перевес все равно останется на стороне скифов.

– Это неразумно, – Зенон покачал головой. – Василевс, Бог избрал тебя для того, чтобы вести избранный Им ромейский народ к торжеству и власти над народами, и, если ты прикажешь, мы умрем за Христа и за тебя. Но последнему погонщику обозных мулов известно: сражение следует устраивать, лишь имея все преимущества на своей стороне.

– Все же нужны переговоры! – поддержал паракимомен Селевкий. – Тянуть время, склонять к миру скифских вождей…

Члены совета закивали: многовековой опыт сохранения державы, постоянно осаждаемой со всех сторон, научил ромеев искать побед, по возможности уклоняясь от пролития крови и сберегая войска.

– Они же идут на судах, – напомнил патриарх. – А против судов у нас есть «морской огонь».

Тревожное известие, всех напугавшее, его, напротив, оживило: большие темные глаза заблестели, лицо разгладилось, и стало видно, что этому человеку в зеленой патриаршей мантии и в куколе под белой наметкой нет и двадцати пяти. Даже свой посох, знак священной пастырской власти, он держал так, будто был просто молодым пастухом и собирался отбиваться от волков.

– Правильно! – поддержал младшего брата Стефан. – Босфор можно запереть даже небольшим количеством судов. Если дать хороший залп, сжечь несколько скифских лоханок, остальные побегут.

– А есть у нас «морской огонь»? – Роман оглядел совет.

– Есть тот самый, что приготовлен для итальянцев, для Гуго, – оживившись, кивнул Феофан. – Устами патриарха глаголет сам Бог – этих запасов хватит, чтобы сжечь и десять, и двадцать тысяч скифов.

– А в море его вывозить на чем? – Роман обернулся к нему. – В Неории пусто!

– Не пусто, там же есть сколько-то хеландий, – сказал друнгарий виглы. – Я их видел.

– Они не на ходу, – качнул головой Валериан. – Константин Гонгила оставил те, что нужно чинить.

– А где их страты?

– Заняты починкой.

– Сколько их?

– Полтора десятка. Но иные настолько ветхи, что едва держатся на воде.

– Василевс, не дай безумцам снова увлечь тебя на путь неосторожности! – воззвал Селевкий, испуганный развитием этой безумной мысли. – У нас слишком мало войск. Допускать до сражения – только потерять людей напрасно! Я не военный человек, но и я знаю: для битвы нужно выгодное расположение, а у нас…

– Мы найдем именно такое положение на воде Босфора! – с торжеством перебил его Феофан. – Да, мы не можем прикрыть столицу и окрестности силами одних схол, но это на суше! На воде и десяти хеландий хватит, чтобы преградить путь скифским лодкам. Именно там мы можем одержать победу малым числом, благодаря нашему превосходству в мудрости и опыте, благодаря искусному управлению сифонами и судами! Это милость Божия ромеям, а кто отвергает милость Божию, тому не помогут и все войска мира!

– Этот замысел безумен! Патрикий Феофан предлагает морскую битву, будто он сам Константин Гонгила! Все же знают, какое ненадежное средство этот «морской огонь».

– Сколько людей пожгли сами себя, потому что порыв ветра ударил не в ту сторону! – хмыкнул этериарх.

– Ничего не выйдет, если не повезет с погодой. Если будет волнение или хотя бы слабый противный ветер, сифонам придется молчать, и тогда скифы захватят наши хеландии на Босфоре, и мы останемся вовсе безо всякого прикрытия! Есть надежда на успех, только если Господь в милости своей пошлет гладкое море и попутный ветер именно в тот час, когда скифы достигнут Босфора! Если удастся подойти к ним и сжечь хоть что-то, не подпустив их близко. У нас ведь нет сил на настоящее морское сражение! Кого мы посадим на хеландии? Городскую стражу? Дворцовую охрану?

– Это же не открытое море, в Босфоре бурь не бывает! – разгорячась, возразил паракимомену Феофан. – А погода хороша, и с чего бы ей измениться за несколько дней?

Он махнул рукой в сторону большого, в резных мраморных косяках окна. Ветерок шевелил листву на яблонях и гранатовых деревьях в саду, косой луч вечернего солнца золотил мозаику на полу под пурпурными сапогами василевса Романа.

– Погода не поможет нам выдержать сражение, когда скифы полезут на наши суда! – язвительно вставил Матфей.

– Пусть василевс пошлет схолы с этими хеландиями. Если мы сожжем хотя бы несколько скифских лодок, остальные испугаются, как верно сказал патриарх. Если нам удастся пугнуть их в Босфоре, мы таким образом прикроем и Константинополь, и Керас, и Пропонтиду.

– А северный берег Понта? – воскликнул паракимомен. – Анатолийские фемы?

– Ну, дорогой Селевкий! – Феофан развел пухлыми руками. – Если скифы повернут туда, в восточных фемах с ними сможет разобраться Иоанн и Варда Фока. У них этим летом сорок тысяч хорошего войска. Но сюда они не успеют, и здесь мы должны полагаться на себя и на милость Божию.

– Это безумие! – горячо твердил логофет дрома. – Нужно предлагать переговоры! Если найти любой корабль, пусть безоружный, и выслать навстречу, можно застать скифов еще по ту сторону Босфора – ну, хотя бы в Мидии! Собрать хоть каких-то даров, может быть, патриарх выдаст несколько старых одежд или кубков…

– Священные сосуды для скифов! – возмущенно отозвался Феофилакт. – Да ты сам хуже варвара!

– Я пытаюсь найти выход! У патрикия Феофана хорошо получается убеждать варваров и склонять их к миру. Пусть он применит свои способности, а не воображает себя сыном Армуриса![19]

– У нас нет столько денег! – почти в один голос сказали Феофан и Евгений.

– На содержание послов и купцов каждый год уходило по две тысячи номисм, это не так страшно, но выдать им разом триста тысяч я не в состоянии! – продолжал логофет геникона.

– А ты что скажешь, Константин? – Роман посмотрел на своего зятя. – Поделись с нами твоей ученостью.

Тридцатишестилетний наследник Льва, Константин неплохо бы смотрелся во главе войска – рослый, крепкий, с довольно правильными чертами продолговатого лица, высоким бледным лбом, большими выразительными глазами, блестящими и густыми черными бровями, придававшими замкнутому лицу внушительность. Но он слишком рано остался сиротой, чьей гибели хотели слишком многие, и привык избегать всяческих столкновений. Поделившись властью, он сохранил жизнь и был благодарен Господу за это.

– Маврикий август требовал понимания особенностей каждого противника, будь то сарацины, славяне или анты, хазары или авары… – мелодичным голосом ответил он, предпочитая и сейчас высказать мнение не свое, а давно покойного мудреца-василевса, сочинившего трактат по военному искусству.

– И чего же требует от нас понимание скифов? – подтолкнул Роман.

– Против русов «влажный огонь» никогда еще не применялся. А значит, если они с ним не знакомы, то он поразит их и повергнет в ужас…

– И тем мы исполним требование занимать наивыгоднейшее положение для боя! – подхватил Феофан. – У нас нет денег для выкупа, но достаточно «морского огня»! Смело выйти в Босфор и пугнуть скифов из сифонов нам обойдется куда дешевле!

– И невозможным это кажется лишь тем, кого Господь наделил уж очень робким сердцем! – засмеялся патриарх и глянул на Матфея. – Но чего бояться, если в таких случаях высшим стратигом ромеев становится сама Дева Мария? Под таким знаменем и умереть не страшно!

– Патриарх совершенно прав!

– Что ж, если вы с патриархом так отважны, то вам двоим мы и поручим это дело, – Роман взглянул на Феофана.

Все умолкли. К василевсу обратилось тридцать пар удивленных глаз.

– Патриарх, как ему положено, будет молить Господа о ниспослании подходящей погоды и благословении нашего оружия, – пояснил Роман. – То есть наших сифонов. А ты, патрикий, поведешь хеландии в Босфор.

– Я? – изумился Феофан.

Никогда прежде ему не случалось возглавлять войска – ни на море, ни на суше. Если бы ему предложили жениться, он бы удивился лишь немногим больше.

– Ни одного флотоводца у меня сейчас нет. Разве что я сам пойду, – проворчал Роман, намекая на свою прежнюю, еще до восшествия на трон, службу в должности друнгария царского флота. – А ты человек разумный и веришь в успех этого дела – у меня нет лучшего исполнителя, чем ты. Вера в победу – уже половина победы, а ты, я вижу, верой своей превосходишь здесь всех… За исключением патриарха и меня.

– Но мне неизвестен порядок… Я не знаю глубин и течений в Босфоре…

– У тебя на каждом корабле будут кентарх и кормчий, которые все это знают. Я сам соберу кентархов и дам все нужные указания. Пошлите за начальником верфи, – Роман взглянул на своего мистика[20], и тот быстро вышел.

Заседание совета продолжалось до позднего вечера. Начальник верфей просил десять дней на то, чтобы подготовить к выходу в Босфор – и не далее – хотя бы десяток хеландий, но Роман отвечал: пусть просит десять дней у скифов, а он, василевс, не в силах дать больше трех. Запасы «морского огня», предназначенного для вывоза в Италию, на помощь войскам короля Гуго, предстояло перенести на выбранные суда и наладить сифоны к бою. Зенон отправился готовить свою тагму к выступлению в качестве стратиотов на хеландиях. Эпарх и друнгарий Виглы ушли обсуждать со своими подчиненными меры поддержания порядка в городе, куда сейчас ринутся жители предместий и непременно возникнет смятение.

Когда все прощались, собираясь расходиться, патриарх подошел к Феофану и заверил с непривычной убежденностью:

– Буду молиться за погоду! «Я – с вами и никто – против вас!»[21]

* * *

Так колокол Божий прозвонил над Новым Римом во второй раз. И теперь гул его разнесся над городом и предместьями, слышимый от Мега Палатиона до последней пастушеской лачуги.

Вражеским набегом и осадой жителей Константинополя можно было напугать, но уж точно не удивить. За последние три с половиной века Новый Рим семнадцать раз видел под стенами неприятельское войско – пешее, конное и корабельное. Дважды приходили славяне, дважды – сарацины и авары. Сильнее всех отличились болгары – они осаждали Константинополь семь раз. И вот русы грозили появиться в третий. Иной раз осада кончалась поражением осаждающих, иногда василевсы предпочитали предложить мир, но ни разу город за неприступными, будто горная гряда, стенами не был взят. Однако осада грозила прервать сообщение, подвозы припасов и товаров, нарушить все деловые связи, разорить торговцев и ремесленников. В бесчисленных церквях Города служили молебны, ремесленники трудились над починкой хеландий круглые сутки, даже ночью, при свете костров и факелов.

Протовестиарий Феофан, в первый миг пораженный решением василевса сделать его главой предприятия, быстро оправился и решительно взялся за дело. Каждое утро он, пробудившись, тут же выглядывал в окно, опасаясь увидеть ветер и тучи. Пошли сейчас Бог дурную погоду – если василевс не отменит приказ его новообразованной мере[22] выйти в Босфор навстречу скифам, он, Феофан, станет именно тем Божьим воином, что положит жизнь за братьев-христиан. Потому что без помощи «влажного огня» даже могучая тагма схол при поддержке страт пятнадцати полуживых хеландий не отобьется от тысячи лодок, полных кровожадных скифов.

Уже доходили слухи о грабежах, учиненных русами в приграничных областях на западном берегу Понта. С каждым днем они приближались, явно избрав целью сам Великий Город. Едва ли они были настолько глупы, чтобы надеяться захватить его, но их, несомненно, привлекали богатые предместья, загородные усадьбы знати, монастыри и церкви. А также надежды на хороший выкуп.

Каждый день Феофан бывал в Неории, подгоняя работников и улаживая многочисленные затруднения.

– Выдать меднику Иакову на тридцать номисм двести литр олова для починки сифонов… – отдавал он распоряжения прямо на палубе, и его асикрит, торопливо записав приказ на восковых табличках, посылал за оловом.

Кроме самой смеси «влажного огня», для его применения требовалась еще уйма всего: котлы, жаровни и уголь для нагрева, железные щиты для защиты от жара стрелка-сифонатора, льняная ветошь для очистки жерл, запальные фитили. Десятки тысяч стрел-«мышей» для токсобаллист. Камнеметные машины решили не брать – вероятность попасть в мелкую и верткую скифскую лодку была невелика, и они бы только зря загромождали палубу. Больше десяти хеландий начальник верфи не брался подготовить за несколько дней даже под угрозой смертной казни, и приходилось рассчитывать на использование всего тридцати сифонов. Не так уж много против тысячи скифских лодок, оставалось надеяться на ловкость и на милость Божию. «Я – с вами и никто – против вас!» – напевал себе под нос Феофан.

Никогда раньше хранитель царских одежд и сокровищ не участвовал в боях и потому не имел доспехов. Но изготовить их за пять дней невозможно – разве что Господь пошлет ангела с готовыми. Однако полагаться на это при столь непутевом патриархе не приходилось, и Феофан попросил у василевса разрешения позаимствовать что-нибудь подходящее в сокровищнице-вестиарии.

– Да бери чего хочешь! – закатил глаза Роман. – Это же все твое хозяйство, ты лучше меня знаешь, что там есть.

И ушел на очередной свой обед с тремя нищими, подобранными у городских храмов. По завершении обеда каждый нищий еще получал номисму для раздачи собратьям. Василевс Роман знал за собой немало грехов, но во искупление их был очень щедр к неимущим.

Феофан и правда знал на память почти все дорогие доспехи, хранившиеся в сокровищнице, но только сейчас взглянул на них особым, личным взором. Раньше он лишь следил, чтобы шлемы и панцири вовремя протирались маслом и чистились; иные он распоряжался выдать нужным людям по нужным случаям, но теперь ему впервые предстояло подобрать что-то для себя.

И вот овладевает мной желание

Узреть усладу изготовки битвенной…

– мурлыкал он себе под нос стихи поэта[23], оглядывая окружавшие его грозные красоты. До сих пор ему не было ясно, какая в «изготовке битвенной» может быть услада, но теперь он начал подозревать, что в этом и впрямь что-то есть.

Дорогое оружие было развешено на каменных стенах, золоченые панцири висели на распялках с крестовинами, так что их можно было осмотреть со всех сторон. Будто изваяния древних героев, стояли бронзовые золоченые лорики мускулаты – тысячелетней давности доспехи римских властителей и высших легатов. Они настолько точно повторяли очертания обнаженного мужского торса во всей красе его могучих мышц, что иной ценитель мужской красоты мог при виде их испытать глубокое волнение. Богато украшенные шлемы сияли в ряд на полках или венчали собой доспехи.

Осматриваясь посреди этого ратного великолепия, Феофан впервые ощутил себя полководцем: со всех сторон на него смотрели призраки «воинов» без лиц, с пустотой между панцирем и шлемом, и ждали, кому из них он прикажет покинуть распялку и вновь устремиться в бой.

Сразу обнаружились сложности. Протовестиарий, временно назначенный стратигом морского войска, был весьма высок ростом и довольно толст – полководцы, проводящие полжизни в седле, такими полными бывают редко. Военачальника-евнуха он знал только одного – знаменитого Нарсеса, который почти четыреста лет назад воевал с готами и разгромил их в битве при Тагине, а франков и аламаннов – при Касилине. От Нарсеса в сокровищнице ничего не осталось, но и не жаль: тот был не просто скопцом, но еще и карликом, и войска объезжал не верхом, а в золоченых носилках.

Хорошо было бы надеть доспех Петроны, отметил Феофан: это воодушевило бы и его самого, и войска, напоминая о славной и значимой победе над сарацинами у реки Лалакаон. Тогда ромеи под началом Петроны подорвали мощь эмирата Мелитены и открыли путь для наступления на восток, что продолжается уже без малого век. Но увы – клибанион явно был ему мал и короток. Видимо, отважный доместик схол не отличался могучим сложением. Феофан прошел дальше, рассматривая лорики на распялках. В этом панцире василевс Ираклий Первый отправился в поход на персов и одержал победу возле развалин Ниневии – более трехсот лет назад, это самый старый доспех в сокровищнице, не считая лорики мускулаты. Вот в этом Василий Македонянин семьдесят лет назад возглавлял многочисленное войско в походе на Тефрику, против тех же павликиан. Увы, в тот раз поход оказался неудачен, Василий был разбит и едва не попал в плен. А вот это он же, Василий, привез в числе добычи, когда взял Самосату. Вот в этом Никифор Фока ходил на болгар во Фракию…

– Давай-ка вот это примерим, – Феофан окинул взглядом панцирь Никифора Фоки. – Кажется, он попросторнее.

Помощники сняли панцирь с распялки и принялись облачать патрикия.

– Изволь ручку сюда… – бормотал хранитель, Ефрем, следивший за состоянием доспехов. – Повыше… Ипат, ремни отпусти… Еще отпусти… До конца… Удобно тебе, господин?

Феофан оглядел себя. Даже с отпущенными до предела ремнями панцирь Никифора Фоки был ему узковат и не доставал до пояса.

– Ремни можно успеть другие поставить, – робко предложил Ипат, помощник хранителя.

– И на кого я, по-твоему, буду похож? – съязвил Феофан. Сам себе он казался похожим на блестящую рыбу в позолоченной чешуе. – На дитя в передничке? Там же, кажется, под лорикой еще кавадий должен быть?

Потом примерили клибанион василевса Феофила. Сто три года назад тот в сражении при Анзее в этом самом доспехе оказался отрезан от своих войск, так что ему пришлось пробиваться через сарацинскую конницу, чтобы спасти свою жизнь.

Кстати сказать, примерно в то же время к Феофилу явилось посольство от русов – заверить в дружбе и просить содействия в возвращении домой, поскольку пути, по которым они приехали в Константинополь, уже были перерезаны не то турками, не то печенегами. Феофилу первому из василевсов привелось познакомиться с русами. С тех пор прошло сто лет, посольства ездят и сейчас, а обещанная «вечная» дружба каждый раз оказывается лишь немногим прочнее яичной скорлупы…

Этот доспех подходил получше, но имел неприглядный вид: золоченые чешуйки с выгравированным узором были хороши и прочны, но кожаная окантовка полопалась, а птеруги – полосы кожи, прикрепленные снизу для защиты бедер, совсем обтрепались.

– Ты, Ефрем, совершенно запустил кожаные части! – сказал рассерженный патрикий. – Нищая старуха постыдилась бы выйти на улицу в такой юбке!

– Но кто же мог знать, что они еще понадобятся? – робко возразил хранитель, намекая, что приказа заменить кожаные части панцирей не получал.

– Не твое дело – знать. Твое дело – следить, чтобы любой панцирь можно было надеть хоть сегодня!

Ефрем покорно склонил голову:

– На том доспехе, что ты выберешь, патрикий, мы кожу заменить успеем.

В конце концов выбрали панцирь, в каком василевс Лев Пятый сто двадцать лет назад разбил болгар под Месемврией. Этот оказался почти впору, а если сверху накинуть плащ, то будет совсем хорошо. Ведь главное – чтобы полководец своим блестящим доспехом и уверенным видом поднимал боевой дух своей страты. А если дело дойдет до рукопашной схватки со скифами, на качающейся палубе… Тут его, как честно сказал сам себе умный Феофан, не спас бы доспех самого непревзойденного Велисария.

Однако воспоминания подбодрили его: длинная история Романии изобиловала как победами, так и поражениями, от коих Бог не уберегал даже василевсов. Не зря существует молитва о сохранении в походе главы государя – кое-кто из них потерял на бранном поле свою собственную голову. Однако Романия стоит и все шире распространяет свое влияние над обитаемым миром. Возможно, и Петрона, и Феофил, и Ираклий, и сам Велисарий сомневался перед очередным походом, не зная заранее, победу или поражение пошлет в этот раз Бог, триумфальное возвращение или гибель где-нибудь на диком горном перевале от сарацинской стрелы. Это нам теперь хорошо ими восхищаться, уже зная, что все для них окончилось благополучно. А они шли вперед, положась на Господа, и потому имена их теперь украшают ромейские хроники. Так и чем он, Феофан, хуже иных?

Шлем выбрали быстрее: голова Феофана отличалась от голов многих полководцев лишь внутренним содержанием, но не размером. Послали помощника к друнгарию Виглы, чтобы подобрал в снаряжении своих людей подходящий подшлемник и кавадий. Вигла в основном тем занимается, что ночами вылавливает разных пьяниц и гуляк, ищущих продажных женщин, так что в ней немало дородных воинов.

Отыскали на полках нужного размера наручи и поножи – тоже позолоченные, с узором.

– Несите это ко мне, – велел патрикий помощникам.

А возвратившись к себе, застал ожидающего гонца и асикритов, уже собравшихся идти искать его в сокровищнице. При виде протовестиария гонец вскочил, а асикрит шагнул ближе.

– От василевса прислали. Пришла хеландия от херсонского стратига.

– И что? – Феофан повернулся к нему, за ним повернулись шедшие сзади помощники, нагруженные позолоченным железом.

– Херсонес осажден хазарами Песаха, со стороны моря под ним стояли русы, но ушли на запад. Стратиг Кирилл просит у василевса помощи, а Роман август приказал передать предположение, что и те русы, из Таврии, отправились на соединение с теми, что были в Болгарии и могут угрожать нам…

– Когда будет возможность, передайте стратигу Кириллу мое нижайшее почтение и глубочайшую благодарность за своевременное предупреждение! – Ядом, который Феофан вложил в эти слова, можно было бы отравить десяток самых упрямых василевсов. – Что бы я без него делал!

Так колокол Божий позвонил над Константинополем в третий раз, но за шумом военных приготовлений его почти никто не услышал.

* * *

Когда пришли вести, что скифское войско уже в Мидии и до Босфора ему остался один дневной переход, василевс Роман приказал новообразованной мере выступать. Из пятнадцати оставшихся в Неории хеландий отчаянными усилиями удалось спустить на воду одиннадцать. Четыре лишних страта были распределены по ним, в дополнение к семи сотням спешенных катафрактов из тагмы схол. На каждой хеландии были установлены по три бронзовых огнеметных сифона – один спереди на носу, под навесом палубы, и два по бортам. Каждый хеландарий из числа гребцов имел щит, шлем, наручи, поножи, меч и дротик. У стратиотов, помимо этого, имелись еще кольчуги и луки. Не рассчитывая на один только «влажный огонь», на палубы загрузили токсобаллисты – устройства, метавшие небольшие стелы, называемые «мышами». Ибо, не в пример «влажному огню», они могли поражать врага при любом ветре и волнении на воде.

Однако то ли патриарх усердно молился, то ли Господь сжалился над избранным народом – погода выдалась хорошей. Последний молебен, уже на причале Неория, сам патриарх Феофилакт служил при ярком солнце. Лишь легкий ветерок колебал красные стяги с крестом и длинными ленточными «хвостами».

Спаси, Господи, народ Твой

И благослови достояние Твое,

Победы царям

На варваров даруя и

Твое сохраняя

Крестом Твоим общество…[24] –

разносилось над причалами военной гавани, над водой Кераса, видевшего немало варваров и не раз спасенного победительной силой креста.

На прощание патриарх вручил Феофану военный крест из собственной сокровищницы – не простой, а с частицей пояса Девы Марии. В половину человеческого роста, позолоченный, обильно украшенный самоцветами и эмалью, тот сиял под летним солнцем и сам казался разящей врагов Божьей молнией.

Перед каждой хеландией у причала выстроился его страт: около ста гребцов, перед ними кентарх со своим помощником-мандатором, за ним – четверо кормчих, по двое на два руля, протелаты-загребные, по шесть сифонаторов, ответственные за якоря, по трубачу на каждый корабль. Отдельно выстроились стратиоты из тагмы схол: вместо привычного конного строя им предстояло выступить в качестве лучников на палубе хеландии, но они, отобранные и выученные бойцы, могли сражаться и так. Здесь же был их доместик Зенон: ему тоже предстояло выйти в море как заместителю архонта меры.

А впереди всех стоял патрикий Феофан, новоназначенный стратиг. На нем было полное боевое облачение: золоченый панцирь Льва Пятого с новыми кожаными частями, золоченый шлем с образком Божьей Матери, красный мантион с золотой застежкой на правом плече, наручи и поножи, тоже золоченые. У пояса висел меч в дорогих ножнах – Феофан не умел им пользоваться, но понимал, что стратиг должен выглядеть, как положено. Из-под панциря и кавадия виднелась дорогая шелковая одежда с золотой каймой. Во всем этом протовестиарий чувствовал себя непривычно подтянутым и мужественным, грозным и величественным – точь-в-точь святой Георгий с храмовой мозаики, только постарше и чуть покруглее. Но широкий красный плащ скрадывал неуместную для полководца полноту.

– Сегодня, дети мои, мы выступаем навстречу нашему старому врагу – северным варварам, – начал Феофан, отчетливо ощущая, как впитывает его напряженный высокий голос каждый из трех тысяч слушателей. – Богохранимый василевс наш Роман повелел мне вести вас в бой и вот что поручил передать вам. Мы, ромеи, – избранный Богом народ, защитники истинной веры и наследники святого Константина, при ком обретено было Спасительное древо Святого Креста в Иерусалиме. А избрав нас, Господь возложил на нас долг – защищать веру и вести все народы к спасению и вечной жизни. От создания нашей державы мы окружены самыми свирепыми из варваров: турками, аварами, печенегами, болгарами, хазарами, сарацинами и русью. Богом определено нам сражаться против сил тьмы. Я хорошо знаю, что война – большое зло и худшее из всех зол, но наши враги видят в пролитии нашей крови свою добродетель и заслугу. Однако мы, с Божьей помощью, можем и сопротивляться им, и одержать победу. Нас только три тысячи, а перед нами – двадцать тысяч скифов. Но не себя, не свои дома защищаем мы ныне, но Царство Божие на земле. Идолопоклонники – враги Господа Бога нашего. Христианские воины проявляют свое мужество в борьбе с кровожадными врагами и отдают тело свое и душу за христианский народ. Почти с самим Аресом предстоит вам ныне сразиться – ибо архонт русов Ингер лично возглавляет свои войска, что уже топчут нашу священную землю. Как всегда в такие дни, мы все вместе молим Господа, чтобы сохранил главу василевса, укрепил его руку, подчинил ему все варварские народы, что желают войны, и даровал нам долгий и нерушимый мир. И вот сейчас мы говорим: Господи, помилуй! И твердо знаем: крест победит!

С этими словами Феофан протянул руку к большому позолоченному кресту, что держали перед патриархом.

– Господи, помилуй! – хором откликнулись тысячи голосов. – Крест победит!

Крест вознесли на главную хеландию, куда поднялся и сам Феофан, и там поставили на корме, где надлежало находиться стратигу. Под пение труб хеландии отчалили и тронулись из военной гавани в Керас, а оттуда – в недалекий Босфор. Солнце сияло, и легкий попутный ветер шевелил яркие стяги, осененные крестом.

* * *

В день, когда русские лодьи вошли в Боспор Фракийский, погода выдалась прекрасная. Ярко светило солнце, дул легкий встречный ветер, не мешавший гребцам.

Эту ночь русы провели недалеко от устья Босфора. На земле василевса они находились уже несколько дней. Последним болгарским городом, сохраненным после того как Петр вернул Роману почти все завоеванное Симеоном, был Несебр. Туда войско не заходило, обошло морем, и после Несебра расстались с Бояном. Соблюдая уговор, Ингвар не трогал принадлежащие царю Петру селения и хранил мир до белокаменного столпа на нынешней границе. Вместе с Бояном свободу получили шестеро его отроков.

Обещанного Петром выкупа еще не прислали, но ждать Ингвар больше не хотел. Об участи Бояна между князем и ближайшими соратниками на последней стоянке разгорелся спор. Не получив выкупа, Ингвар имел право и дальше держать пленника, то есть везти с собой в поход. Он так и собирался поступить, но Мистина решительно возражал.

– В походе нам от него толку нет, воевать против греков он не станет, нам только придется его охранять. Да еще где-нибудь убьют нечаянно.

– Отпусти его, он же не виноват, что брат выкупа не прислал! – поддержал зятя Эймунд.

– Как заложник он нам больше не нужен, – заметил Фасти. – Болгарское-то царство мы прошли.

– Нужен! – возразил Хельги. – Ваш болгарин и грекам тоже родич, у Петра жена – Романова внучка.

– Да плевать Роман на него хотел! – мотнул головой Мистина. – Вон, родной брат с выкупом не торопится, а Роман только обрадуется, если у Симеона сыновей останется еще на одного меньше.

– Да может, брат и надеется, что мы его увезем, – хмыкнул Тородд, уже понявший, что между сыновьями покойного царя Симеона нет согласия.

– Главное вот что, – продолжал Мистина, – Роман и Петр нам враги, а Боян – нет. Зачем нам единственного своего друга в этом роду губить понапрасну? Пусть здесь остается, при своей дружине, своих людях. Авось пригодится еще. Нам ведь через эти земли домой возвращаться.

– А не буду я дураком выглядеть, если так вот возьму его и отпущу? – усомнился Ингвар, знавший: так дела не делаются.

– Ты будешь выглядеть очень великодушным, – заверил Мистина. – Перед походом полезно порадовать богов.

Хельги продолжал возражать, но остальные поддержали Мистину, и участь Бояна решилась благополучно.

– Я буду за тебя молиться, – с благодарностью сказал болгарин Ингвару, когда ему об этом объявили.

«Кому молиться?» – хотел спросить Мистина, но промолчал. Зачем лезть человеку в душу, где и так все непросто?

– Домой поедешь? – спросил Ингвар. – В Преслав Малый?

– Не, – качнул головой Боян и улыбнулся. – Подожду здесь.

– Чего?

– Вестей о твоих успехах. Чем бы ни окончился твой поход, здесь я об этом узнаю ранее всего.

На следующий день русы вступили в пределы Греческого царства.

Ингвар ожидал, что им навстречу выйдут царские вой-ска – наивно было бы думать, что никакие вести их не опередили. Но никто русов не встретил. Поля, сады и виноградники лежали беззащитные, и русы прошлись вдоль побережья, как ураган. Здесь еще мало что можно было взять из настоящей добычи: только утварь небогатых местных церквей, а в домишках селян были почти такие же глиняные кувшины и миски, как дома. Зато разжились свежим мясом, прошлогодним вином и пленницами. Но обременять себя лишним Ингвар не велел: самая главная добыча лежала впереди, это были только мелочи – развеяться после путевых лишений.

На последней стоянке устроили пир. Береговая полоса стала пиршественным покоем под открытым небом. На кострах жарили и варили мясо греческих коров и овец, запивали вином – разбавленным и прямо цельным, угощались то сушеными смоквами, то ранним свежим овощем из греческих садов, где зрели вишня и слива. Иные обзавелись широкими греческими рубахами из дешевого некрашеного шелка или тонкой шерсти, натащили к лодьям молодых гречанок. Опьяненные вином и легким успехом, достигнутым вовсе без потерь, русы и славяне веселились, пели, плясали у костров, удалые выкрики летели к глубокому южному небу на огненных крыльях костров.

Но пир продолжался лишь до полуночи: Ингвар приказал воеводам разогнать всех спать и выставить дозорных.

– Кто завтра проспит, того ждать не буду, – объявил он. – Здесь вам война, а не игрище купальское.

Поднимались на ранней заре. Зевающие ратники окунались в прохладное море, чтобы освежить голову, похмелялись разведенным вином, подкреплялись остатками вчерашнего мяса и облачались в доспех – у кого что было. Ингвар велел выступать уже в готовности к бою – что Роман пустит его без сражения под самые стены Царьграда, он не верил. Поэтому бояре надевали кольчуги или пластинчатые панцири, хирдманы – шлемы, а простые ратники, у кого не было дорогих железных доспехов – кожухи, кожаные рубахи, вой-лочные колпаки.

Одевшись, каждая дружина выстроилась близ своих лодий. Ингвар поднялся на корму, встал возле стяга, где его было видно всем. Под рассветным небом он сам напоминал Перуна – в панцире из железных пластин, в золоченом хазарском шлеме, в красном плаще, с богато украшенным мечом, чьи рукоять и ножны сверкали, будто молния. Одну руку он положил на узкий пояс, блестящий позолоченными бляшками, а другой опирался на копье, чье острие и даже втулка сияли сложным узором из забитой в бороздки тонкой проволоки из золота и серебра. Не в пример побратиму, Ингвар не был склонен к щегольству и к собственной одежде относился равнодушно, однако хорошо знал: оружие вождя должно выглядеть так, будто вручено самими богами и несет победу на своем сверкающем острие.

Перед кормой лодьи стояли с десяток других воевод. Все в золоченых шлемах, в красных плащах, с дорогим оружием, они придавали своему князю вид истинного владыки мира. И стало совершенно неважно то, что Ингвар молод, невысок ростом и не особенно хорош собой: сейчас наружу проступила его внутренняя мощь, та сила духа, которая внешнюю оболочку делает чем-то преходящим и незначительным. Когда он видел перед собой уходящие вдаль вереницы лодий и тысячи человек своей дружины, дух его трепетал от восторга и рвался ввысь, чтобы обрушиться на лежащие внизу земли, как Перунов гром. В каждой черте его отражался дух небесного огня – а когда он есть, то безразлично, в какое тело боги бросили эту искру.

– Ну что, орлы? – крикнул Ингвар. – Проспались?

В ответ донесся неясный гул.

– Я спросил – проспались? – повысив голос, требовательно повторил он.

– Да-а-а! – уже бодрее, хотя и нестройно ответили дружины.

– Что-то плохо вас слышно. Два сельца взяли – а вас уже и развезло. Что, не всю силу на девок растратили?

– Не-е-ет! – вяло, но уже со смешками ответили отроки. – Еще есть!

– Вон там, – Ингвар острием копья показал на полудень, – лежит Царьград. Оттуда наши отцы и деды привозили славу и добычу. Сегодня вы, кто родился в глухих лесных весях, увидите то место, откуда брались ваши единственные на всю округу серебряные чарки. Даст Перун удачи – и у каждого из вас будет своя. Олег Вещий взял там столько красных паволок, что они не вмещались в лодьи и свисали с бортов. Кто-то из вас хочет взять столько же?

– Да-а! – уверенно ответили взбодрившиеся дружины.

– Кто-то собрался жить вечно? – с вызовом крикнул Ингвар.

– Нет! – решительно ответили ему.

– Ну так пойдем за славой! И сделайте так, чтобы мне не было за вас стыдно, где бы нам ни пришлось увидеться в следующий раз – под стенами Царьграда среди добычи или в небесной гриднице Перуна! Слава богам! – Ингвар вскинул копье к небесам.

– Слава! – дружно грянуло войско.

– Слава Руси!

– Слава!

– Ингвару слава! – рявкнул Мистина, стоявший перед кормой лодьи с другими воеводами.

– Слава!

Берег закипел: русы и русичи рассаживались по судам, поднимались ряды весел, одна за другой лодьи уходили в море и тянулись на юг.

Никто из них еще не мог знать, что этим утром, едва начав большой поход, на этом берегу близ Боспора Фракийского войско собиралось все вместе в последний раз.

* * *

Быстро светало, взошло солнце, заиграло тысячей бликов на голубой воде Боспора Фракийского, похожей на мятый шелк. Лодьи шли неровным многорядным строем; самую широкую, северную часть пролива они уже оставили позади, и теперь почти все видели друг друга. Это было первое из трех колен Босфора, по берегам высились пологие, густо одетые зеленью горы. Весь пролив до Царьграда можно было пройти за один день, но еще на середине первого колена, где обрывистые берега становились более пологими, лежала хорошо знакомая купцам застава Иерон. Здесь царевы люди взимали пошлину с торговых гостей.

Войско возглавлял Хельги Красный со своей дружиной и боярами, пожелавшими его поддержать: Дивьяном, Краснобаем, Велесенем, ладожанами Храниславом и Ведомилом. К ним присоединился Ульвальд – хёвдинг наемной дружины из Свеаланда. Всего под стягом Хельги собралось чуть больше тысячи человек. На последнем совете воевод перед Босфором Хельги сам вызвался идти первым, и никто не возражал. Он был рад возможности отличиться, а киевские родичи надеялись в душе, что первые удары камнеметов тоже достанутся ему. Но у Хельги, что ни говори, был самый свежий из всех вождей боевой опыт прошлого лета, когда он в Таврии и повоевал против тяжелой конницы, правда, хазарской, и посмотрел в действии на метательные орудия греков. В остальных дружинах об этом знали только понаслышке.

Наемники-норманны – Бард, Хавстейн, Рагнвид – на сотне своих скутаров следовали за Хельги, после них в середине строя шел Ингвар. Княжеская лодья была из самых крупных, и в ней сидели на веслах сорок гридей его ближней дружины. Вторую лодью с гридями возглавлял Хрольв. Красный княжий стяг реял на высоком древке над кормой, сам Ингвар сидел под ним у руля. Возле него устроились четверо его телохранителей, кому досталась задача прикрывать князя в бою: Забой, Вибьерн, Рунольв и Горята.

Мистина на передней из своих десяти лодий шел последним из троих старших вождей, за ним тянулась основная часть войска – дружины, набранные в разных славянских областях. Из них троих только у Хельги был некий опыт сражений на воде, полученный еще в дружине ютландского конунга Кнута. Мистине с Ингваром пока ничего подобного переживать или даже видеть не случалось. Но Ингвар был твердо намерен этот опыт приобрести, поэтому они с Хельги поделили обязанность во главе наемников окружить греческие суда и попытаться взойти на них при помощи крюков и лестниц. А потом «очистить корабль», как это называлось в Северных Странах. Мистине выпало оставаться позади и поддержать, кому это понадобится. Соперничать в этом деле с Хельги было неразумно, Ингвару он уступил как князю, и время для его подвигов должно было настать после высадки на сушу.

Лезть на стены Царьграда никто не собирался – было очевидно, что это русам не по силам. В предместьях, на берегах Босфора имелось достаточно добычи даже для двадцатитысячного войска – богатые усадьбы, церкви в селах, монастыри. Самое лучшее, на что можно было рассчитывать: не встретив царских войск или разбив их, обложить Царьград и ждать богатого, как у Вещего, выкупа, грабя тем временем окрестности. Опыт русов за последние сто лет говорил: если удастся заявить о себе как об источнике больших неприятностей, греки сами предложат договор – чтобы эти набеги хотя бы в следующие тридцать лет не повторялись.

Хотя в такой же выгодный договор, как прежний, даже сам Ингвар в душе не верил. Тридцать лет назад греки воевали одновременно с сарацинами и болгарами, подходившими под самые стены, и братья-василевсы Лев с Александром были готовы на любые денежные уступки, лишь бы «северные скифы» убрались восвояси прямо сейчас и не добавляли им сложностей. А с тех пор многое изменилось: болгары из врагов превратились в родичей и союзников, Роман сражался только с сарацинами, что оставляло ему хотя бы левую руку свободной для защиты северных рубежей.

С передней лодьи донесся звук рога. «Вижу греков!» – сообщал Хельги Красный.

Ингвар в нетерпении вскочил с ногами на сиденье кормчего, жалея о своем не слишком высоком росте.

И увидел – впереди по синей глади пролива им навстречу шли около десятка огромных кораблей. Они тоже выстроились в несколько рядов, так что сначала князь заметил только три, и лишь потом разглядел, что позади них движутся и другие плавучие крепости.

Перехватило дух. Хеландии шли под огромными белыми парусами, мерно взлетали и блестели на солнце мокрые лопасти длинных весел – по двадцать пять в ряду по каждому борту. В длину хеландии превышали самые большие из русских лодий, какие Ингвару случалось видеть. К тому же рядов весел у них имелось по два: один повыше, так что головы гребцов виднелись над бортом, а второй пониже, этот ряд гребцов прятался внизу, в туше корабля. С деревянной надстройкой посреди палубы, хеландии казались огромными, как целые города с высокими стенами и башнями, плывущие по морю. Не верилось глазам, душу заливал ужас и восторг перед этим грозным чудом. Поднималась решимость одолеть его, взять верх или умереть!

– А хорошо гребут, подлецы! – с каким-то злым одобрением проорал Ждивой, оглядываясь.

– Иерон! – прокричал Вермунд, сидевший поблизости от Ингвара, и тоже оглянулся. – Самое узкое место! Я же говорил, здесь будут.

Ингвар взмахнул рукой – Колюка, его трубач, тоже вскинул рог. От лодьи к лодье полетел призыв к бою.

Лодьи Хельги – первый порядок – изменили направление и устремились к берегам. Со стороны греков это, наверное, выглядело как бегство и попытка уклониться от боя, но основная часть русских лодий продолжала двигаться вперед, навстречу врагу.

Русский строй раздался, обтекая греков, чтобы вновь слиться позади них и окружить. За греческими судами было преимущество в размере, зато за русскими – в числе. Пусть лодьи перед хеландиями казались почти щепками на волнах, зато на каждую приходилось по сотне. По числу бойцов Ингвар имел превосходство тоже едва ли не в десять раз. Глядя на высокие борта, над которыми торчали копья и блестели на солнце шлемы греков, он понимал: многие умрут сегодня, и победа не будет легкой, но к вечеру он сможет гордиться опытом, какого не имел даже Вещий. Сегодня судьба послала ему случай прославить навек, на все страны, где понимают славянский или северный язык – он первым из русских и норманнских вождей вступает в сражение с греками на море.

На миг Ингвара охватило странное пронзительное чувство – будто валькирия уже приняла в объятия его душу и властно увлекает вверх, прочь от тела… Но страха не было. Пробирал озноб восхищения: победит он или умрет, славы первого вступившего в бой с греческими судами у него уже никому никогда не отнять.

На русских лодьях трубили рога. Хеландии шли в тишине. Уже было видно, что палубы их полны вооруженных людей. Каждый понимал, что сейчас будет бой, что его могут убить – но каждый ощущал себя в предании, где корабли летают, города плавают, а путь через мост преграждают трехголовые змеи…

Лишь третий по счету воин возвращается с того моста с победой. Но и два первых, павших в сражении, навсегда обретают славу и в ней – вечную жизнь.

Двигаясь почти вплотную к берегам, сотня передовых лодий под началом Хельги уже обошла хеландии и оказалась позади них. Греки ничем не ответили на это, будто не заметили.

– К бою! – закричал Ингвар, оценив расстояние до первой хеландии.

Звук рога передал его приказ на другие лодьи. Гребцы продолжали работать веслами, но свободные от гребли взяли щиты на изготовку, сжимая в другой руке сулицу; лучники наложили стрелы. Под рукой держали крюки, чтобы вцепиться ими в чужой борт, привязать к нему свою лодью железной хваткой и лезть наверх.

– Не стены Парижа! – орал на соседней лодье Бард, движениями секиры в одной руке, а меча в другой показывая, что стены франкской столицы были повыше, чем борта хеландий. – Прорвемся! Одину слава!

Сзади к хеландиям приближались скутары Ульвальда и Рагнвида: в первом ряду шли те, кто не просто мог называть себя викингами, но и гордился этим званием. Русский строй и греческий надвинулись один на другой и почти слились; мелкие русские лодьи шли мимо хеландий, как пчелы сквозь стадо туров, но пока противники не сближались, выбирая наиболее выгодное положение.

Каждый из греческих кораблей уже был почти окружен; отроки и гриди отчетливо видели высокие борта, весла, головы в шлемах поверх бортов, деревянные башни посреди корабля, мачты, паруса, надутые попутным для греков ветром. Ждали только знака, чтобы осыпать врага стрелами, сблизиться и лезть на борта, прицепившись к ним железными крючьями. Более высокий борт давал грекам преимущество, но хирдманы готовили крючья, чтобы закинуть на борта и карабкаться наверх.

Сошлись на перестрел. Ингвар поднял руку…

И тут на всех десяти хеландиях разом затрубили рога. Мощный рев разорвал шум морского ветра, а следом донесся боевой клич из тысяч глоток. Издалека он звучал как неразборчивый гул.

И тут же, будто принесенные этим кличем, на русские лодьи устремился поток стрел. Небольшого размера, они летели не из ручного лука, а из стреломета. Русы успели вскинуть щиты, и большинство стрел вонзилось в них. Те щиты, что гриди-телохранители держали перед князем, мигом стали похожи на ежей: из каждого теперь торчало не меньше десятка. Однако часть нашли жертву: у гребцов щиты висели на спине, но, плотно прижатые, при попадании давали плохую защиту. На каждой лодье по несколько человек выронили весло и рухнули, получив железный наконечник в спину или в плечо.

– Ждать! – крикнул Ингвар, видя, что гриди вскинули луки: с такого расстояния достать до греков они не смогли бы. – Навались!

Лодьи еще быстрее рванули навстречу врагу, стремясь поскорее сблизиться так, чтобы отвечать на стрельбу и, главное, подойти достаточно близко, чтобы стрельба стала почти бесполезной. При подавляющем преимуществе в числе русы имели твердую надежду подобраться к бортам вплотную, после чего грекам придется уже вручную отбиваться одному от пятерых.

На русский строй обрушился новый железный ливень: греки пускали стрелы со всех бортов, во все стороны, поражая гребцов и стрелков в окруживших их лодьях. Наконец русы ударили в ответ; крики боли донеслись уже с хеландий. Благодаря тихой погоде их было слышно, хотя ветер немного усилился, но их заглушил греческий боевой клич.

– Кирие элейсон! Кирие элейсон![25] – уже мог разобрать Ингвар.

С высоты кормы он видел: там и здесь кто-то из его людей уже не гребет, а лежит, упав лицом вперед, со стрелой в спине или в плече, прибившей щит к телу, будто гвоздь. Кое-где голова мертвеца упиралась прямо в спину сидящему впереди; но уцелевшие продолжали налегать на весла, торопясь на сближение и не оглядываясь, не задумываясь, что такое жесткое толкает сзади…

Лодьи и хеландии продолжали сближаться.

– Хей! Хей! – надсаживались кормчие на каждой лодье, не давая гребцам сбиться.

Расстояние еще сократилось; стрелы десятками и сотнями летели с той и другой стороны, так густо, что иные сшибались в воздухе и сыпались в воду.

Пятьдесят шагов до ближайшего высокого борта… Сорок… Тридцать… Ингвар едва не задыхался от ярости; вдохнул как мог глубже, будто припадая к источнику норн, что вдруг забил в самой его душе.

– Оди-и-ин! – протяжно вскрикнул Ингвар и со всей силы метнул копье в ближайшую хеландию.

Не то копье с золоченым острием – это держал поблизости от него Хьёрт, оруженосец, – а другое, нарочно для того припасенное.

Копье полетело над волнами и рухнуло в воду – чтобы добросить до борта, было слишком далеко. Но главное не в этом – этим броском вражье войско все целиком отдается Одину. Гриди ответили дружным воплем, и вдруг…

С носа ближайшей хеландии вырвалась струя огня. Нечто вроде пылающего копья, одетого пышным вихрем дыма и пламени, промчалось над волнами, изогнулось вниз и пролилось прямо на княжескую лодью. Одновременно еще два таких же сорвались с бортов греческого судна, ударив огнем в лодьи, подходившие по сторонам.

И то же сделали все десять хеландий. Не сразу русы, ничего такого не ожидавшие, поняли, что произошло. Казалось, на них плеснуло огнем прямо с ясного неба, и вот уже на досках днища, на бортах, на щитах пляшет жаркое пламя, источая удушливый черный дым. Люди смотрели, не веря своим глазам.

Но просто смотреть им пришлось недолго. Часть огненных брызг попала на людей. Внезапно охваченные жаром, гребцы бросали весла, вскакивали на ноги, в ужасе и изумлении видя, как горит весло в руках, борт рядом, горит скамья, горит кольчуга или кожаная рубашка на спине и на плечах! Горит железо – то, что никак не может гореть!

Над лодьями взлетели крики изумления, ужаса, боли. Способные оглянуться видели, что пылают все лодьи вокруг, какие подошли к хеландиям на тридцать шагов и ближе. Люди побросали весла; лодьи, почти неуправляемые, остановили ход и закачались на волнах.

А с хеландий продолжали лететь стрелы, поражая растерянных, забывших о защите людей…

* * *

Ингвар едва успел заметить в воздухе над собой внезапную вспышку – и сразу оказался в плену огня. Его лодья и он сам – хорошо заметный с высокой палубы хеландии благодаря красному стягу с вороном, золоченому шлему и скоплению телохранителей – стали первой целью греческих сифонаторов. Опытный стрелок положил струю горючей жидкости почти точно на княжескую лодью; часть упала в воду и пылала теперь там, но по всей лодье от носа до кормы пролегла огненная дорожка. В пару мгновений она растеклась по смоленым доскам и стала целой рекой.

Вспыхнуло все: борта вокруг Ингвара, задний штевень, щиты телохранителей, прикрывших его. Видя огонь у себя в руках, гриди невольно отбрасывали их за борт, и щиты продолжали гореть на воде, плавая, как ужасные огненные цветы. Над лодьей и над водой за бортами поднимался черный дым, и сквозь него сам огонь казался каким-то особенно хищным и режущим. Дым набивался в легкие, слепил глаза, душил, мешал искать хоть какие-то пути к спасению. Сквозь треск пламени летели крики.

И едва Ингваровы гриди, кашляя, плохо видя от слез и задыхаясь, успели подхватить новые щиты из сложенного под скамьями запаса, как сифонаторы дали новый залп. Вновь пламенное копье пронзило небо над головой и пало жгучим дождем на лодьи.

* * *

На ближайших к хеландиям русских судах теперь пылало все – борта, днища, весла, скамьи. Упав на человека, брызги пламени растекались по спинам и плечам; дико, невероятно выглядели огненные венцы над верхушками шлемов, рвали воздух истошные вопли людей, чьи головы вдруг оказывались в раскаленном железе.

Перед началом всего этого лодья Эймунда обходила одну из хеландий справа. Эймунд сперва стоял под стягом, но потом, видя, как все ближе придвигается высокий борт, где в отверстиях равномерно поднимаются и опускаются длинные весла, прошел вперед, к мачте, и встал там. Захватывало дух от предчувствия первой в жизни настоящей битвы. На уме у него был незнакомый дядя, Олег Вещий – тот, по чьим следам они пришли сюда, чью славу надеялись если не превзойти, то хотя бы не уронить. В руке Эймунд сжимал сулицу, выжидая, пока расстояние позволит ее бросить. Трое телохранителей – Дыбуля, Небога и Овчар – стояли перед ним, сомкнув щиты, чтобы защитить вождя от стрел, готовые прикрывать его, когда он устремится вперед, на вражеский корабль. Бледные от мысли о предстоящем, они решительно сжимали челюсти, готовясь показать все, на что способны.

«Держись ближе ко мне, парень! – говорил ему Бард. – Я сделаю из тебя настоящего викинга! Я был такой же, как ты, когда пошел в свой первый поход, а ты королевского рода, значит, у тебя еще больше удачи! Я научу тебя очищать корабли и брать города! Как знать – может, пока я не встал под Одинов стяг, мы с тобой еще разок сходим на Париж!»

И Эймунд, с разрешения Ингвара, разместил свои лодьи сразу позади строя Барда и Хавстейна. Его люди не имели опыта взятия кораблей на воде, но Эймунд собирался взойти на вражье судно вслед за людьми Барда. Опыт без дела не придет, а если все получится, то он в свои семнадцать приобретет больше славы, чем у десяти мужей вдвое его старше!

Стреломет ударил по лодье; воздух взвизгнул, разрываемый десятком наконечников. Небога рухнул со стрелой в шее. В строю образовалась прореха; сквозь нее Эймунд отчетливо увидел шлемы греков над бортом и нацеленные на него новые стрелы. Вскинул собственный щит, и тот мгновенно задрожал: в него вонзились сразу три, и Эймунд невольно присел под мощным, будто железным кулаком нанесенным ударом. Душу лизнуло холодом: промедли он лишь миг, и эти три стрелы вошли бы в его грудь – и кольчуга не спасла бы.

Но это было только начало. Стреломет дал новый залп.

– Раз! Раз! – выкрикивал Падинога на сиденье кормчего, и лодья, хоть и покачиваясь – иные весла остались без гребцов, – все же шла вперед.

Слишком быстро – так казалось при взгляде на ужасающе высокий борт, и слишком медленно – каждое мгновение было полно ожиданием новых стрел.

– Ки-ри-е… э-лей-сон… – вразнобой долетало с хеландии.

Ветер рвал слова на куски, и никто не понимал смысла этого клича.

Расстояние сократилось, позволяя слышать голоса и видеть лица. Страха не было – лишь готовность и нетерпение. Наваливался тот самый миг, для которого Эймунд, сын князей и воинов, был рожден и воспитан. Нужно было его преодолеть – перемахнуть через первый выпад смерти, как через купальский костер, а дальше будет проще.

Над головой растеклось золотисто-красное облако, смешанное с черным дымом. Пахнуло жаром, и разом вспыхнул весь мир: не осталось ничего, кроме пламени, густого зловонного чада. В первый миг Эймунд заметил лишь дым и огонь – прямо у себя перед лицом, и даже не сразу понял, что это горит его собственная кольчуга на груди и на плечах.

А через мгновение пришла боль. Пылающая кольчуга стремительно раскалялась, прожигая поддоспешник, рубаху и кожу; опаленный болью, Эймунд сообразил, что не весь мир горит – горит он сам.

– Прыгай! Прыгай! – закричал кто-то поблизости: не один только Эймунд горел, но кричавшего сквозь дым не было видно.

Перед глазами метались горящие люди – сейчас он не узнавал никого из тех, кто напрасно пытался сорвать с себя облитую пламенем одежду или доспех. Отроки падали, не владея собой, с воем катались по днищу, натыкаясь на такие же живые факелы и смешивая свое пламя с их пламенем. Иные прыгали за борт, привычно ища в воде спасения от огня.

С невольным криком Эймунд метнулся к борту – там впереди колыхалась взволнованная движением лодьи голубая вода. От жгучей боли почти ничего не соображая, Эймунд вскочил на скамью, перемахнул через борт и рухнул в волны.

Лицо и руки охватила прохлада; жар опал, боль обожженной кожи на миг притупилась, потом вновь вспыхнула от соли в воде. Погрузившись с головой, Эймунд рванулся к поверхности… Но едва сумел сделать один вдох, высунув на миг лицо из-под воды.

Всем телом владела мучительная боль и тяжесть. Вода снова сомкнулась над лицом, едва дав ему глотнуть пахнущего отвратным дымом воздуха.

Мелькнуло короткое воспоминание: пять гребков. В Киеве он однажды слышал разговор в княжьей гриднице: дескать, можно ли плавать в кольчуге или это басни? Мистина тогда сказал, что в кольчуге можно сделать пять гребков, а потом руки опускаются, и все… И сейчас Эймунд отметил – пять гребков у него есть… Ну, не пять, он еще не так силен, как те, кому это удавалось… Ну, три… Два… Ухватиться за что-нибудь…

Но руки не поднялись даже один раз, на плечах будто лежали камни. Теперь его жгло снаружи и изнутри; увлекаемый в глубину тяжестью кольчуги, Эймунд отчаянно мотнул головой кверху, надеясь на еще один, последний, мелкий глоток – но не смог поднять лицо над поверхностью взбаламученных волн. В раскрытый рот хлынула вода.

И свет начал стремительно уходить вверх; Эймунд еще не понимал, что идет на дно, лишь отчетливо ощущал громадный вес собственного тела и решительную невозможность подняться. С каждым мгновением давящий гнет усиливался; перед глазами наплывали друг на друга тьма и пламень…

Среди тяжести и боли мелькнула удивительно отчетливая мысль: конец. Не было такой силы, которая могла бы одолеть эту тяжесть и вновь поднять его к свету.

И мир погас.

Бездыханное тело с раскинутыми руками, влекомое вниз тяжестью дорогостоящего и искусно обработанного железа, продолжало погружаться. Глубинное течение подхватило его и понесло назад, в море…

А над ним, на поверхности воды, горели лодьи, горела сама вода широкими чадящими пятнами. Пылающие факелами люди прыгали и прыгали в волны; стрелы с хеландий догоняли их и вонзались в плечи и спины.

Безжалостная смерть, как трехголовый змей, наперебой хватала жертвы тремя черными пастями – огненной, водяной и железной.

* * *

Навстречу второму огнеметному залпу гриди не сумели вовремя поднять щиты. Ингвар лишь успел увидеть, как прямо на него и его людей летит пылающее облако в черном дыму, разбрасывая во все стороны жгучие брызги. По привычке он наклонил голову, пряча лицо и выставляя навстречу опасности железную макушку шлема – и перед глазами разлилось пламя. В лицо полыхнуло жаром, слух резанули крики, неясные из-за шума ветра. Забой и Вибьерн, пытавшиеся его прикрыть, сами вспыхнули, как просмоленная пакля: огнем были облиты их кольчуги и шлемы. Вспыхнул панцирь на груди Ингвара, в лицо ударил черный дым и жар, не давая дышать. Ингвар выронил копье и невольно схватился за грудь, но тут же отдернул руки, обожженные пламенем и раскаленным железом.

Кто-то схватил его левую руку, вскинул вверх, что-то прокричал. Ингвар жмурился и рычал от боли, задыхаясь и не в силах даже открыть глаза или толком вздохнуть. По левому боку скрежетнуло железо, потом чьи-то руки грубо наклонили его и рванули с него панцирь через голову. Но наплечник зацепился за шлем; кто-то заставил его запрокинуть голову и рванул ремень шлема, едва не задушив. Шлем со стуком упал на доски, голове стало легче, но кожу лица снова обожгло, и Ингвар заорал, уже не в силах сдерживаться и не помня, зачем это надо. Новый рывок – и жар спал. Гримкель Секира, с диким оскалом, яростно рыча и жмурясь сквозь опаленные брови и ресницы, отшвырнул пылающий княжеский панцирь за борт – прямо в огненное море, чадящее черным дымом.

– Сюда! Ингвар! Тащи его сюда! – долетало с другой стороны.

* * *

Лодья Ингварова двоюродного брата Фасти шла позади княжьей на небольшом удалении и не попала ни под первый, ни даже под второй залп. Зато Фасти хорошо видел, что произошло с дружиной князя. После первых молний, с ясного неба прицельно упавших на русские лодьи, Фасти, как и многие вокруг него, дал приказ к отходу. Но потом опомнился; его лодьи сталкивались с теми, что шли позади, и оттуда делали знаки: назад, назад!

И он увидел, что горит лодья его брата-князя, а с бортов в клубах дыма – один за другим и сразу по многу – летят какие-то пылающие бревна. Лишь очень не скоро – как показалось – Фасти осознал: это люди. Это гриди Ингвара один за другим исчезают во взбаламученных, чадящих волнах, чтобы больше не всплыть. Он искал глазами брата, выглядывая над верхней кромкой щита, но на том месте под кормой, где должен быть князь и его стяг, видел лишь неясное копошение фигур в пламени и черном дыму.

– Вперед! – заорал Фасти. – К Ингвару! Ну, вперед, сучьи дети, я сказал, йотуну в душу мать!

Повинуясь столь решительному приказу, смутившиеся было хирдманы налегли на весла, и лодья двинулась вперед – туда, где голубая вода сменялась огненной. Сам сидя на руле, Фасти ловко обвел ее вокруг пылающего пятна и подошел к княжьей лодье со стороны чистой воды.

– Гримкель! Сюда! Тащи! – кричал он, в то время как его хирдманы удерживали лодьи на месте и поднимали щиты, всякий миг ожидая нового потока огня.

В щиты с треском впивались стрелы.

* * *

Пылающий ад распахнул пасть по всей ширине Босфора, где одиннадцать огненосных хеландий встретили тысячу скифских лодок. Каждая, бросая «влажный огонь» из трех сифонов, с носа и бортов, подожгла уже по десятку вражеских судов. С места стратига на корме, где рядом был укреплен сиявший позолотой и самоцветами военный крест, патрикию Феофану отчетливо было видно, как те горят, крутятся на месте, сталкиваются между собой, ломая и теряя еще торчащие в уключинах весла; как пламя разворачивает свой парус на их мачтах, как летят в воду охваченные огнем фигурки. Душный дым носился тучами, от треска и воплей звенело в ушах.

Милостью Божьей, скифы сами облегчили ромеям задачу. Полуживые, кое-как починенные хеландии имели очень слабый ход и плохо слушались руля, но скифы на своих посудинах облепили их со всех сторон, подойдя на расстояние огнеметного выстрела. Хеландии могли делать свое дело, оставаясь на месте, а это давало возможность вести стрельбу огнем и стрелами одновременно.

– Крест победит! – не помня себя, кричал обычно сдержанный патрикий, воочию видя превосходство ромейской ученой мысли, боевого опыта трех веков, прошедших после изобретения «влажного огня», а главное, истинной веры, что дает Божью помощь. – Крест победит!

Сифонаторы усердно качали рычаги, готовя смертоносные устройства к новому залпу. Стрелки из тагмы схол с высоких палуб осыпали скифов стрелами, находя жертвы среди тех, кто еще метался на лодьях, и среди тех, кто пытался плыть, ища спасения от огня в воде.

– Кирие элейсон! – отвечали гребцы, не принимавшие участия в стрельбе. – Господи, помилуй!

* * *

Забыв о битве, русы с пылающих лодий кидались за борт. Но сама морская вода стала огнем; спасаясь от пекла на днище и скамьях, отроки оказывались в пекле за бортом. Огненная река из страшных преданий о посмертном пути вдруг поднялась над шелковистым Греческим морем. Обожженные, ошалевшие от боли и безвыходности, ничего не понимающие люди делали последний судорожный вздох среди огня, давясь собственным криком, и шли на дно. Исчезали в пламени, плясавшем над поверхностью воды, в клубах душного черного дыма.

Колояр и Соломка шли на лодье Хрольва. От первого залпа они спаслись, пригнувшись и скорчившись за щитами.

– Бросай, бросай! – кричал Колошка брату, видя, что щит пылает прямо в руках и начинает обжигать руки.

Некогда было думать, что происходит. Отшвырнув свой щит, Колошка увидел перед собой Любомила: у того горела спина. Огонь плясал над железными кольцами кольчуги, будто та была из соломы, и это невероятное зрелище создавало чувство пребывания в жутком сне. Но думать было некогда: так или иначе, а человек горел! Бросив весло и вскочив, Любомил завертелся, бестолково хлопая руками по плечам, будто пытался сбить огонь, но лишь обжигал ладони. Потом споткнулся и упал, воя от ужаса, как зверь.

Колошка заметался: мелькнула мысль зачерпнуть чем-нибудь – хоть шлемом – воды из-за борта, но этого явно было мало. Тогда он схватил из-под скамьи чей-то плащ, набросил на спину Любомила и стал бить по ней, как обычно сбивают огонь с человека. Руки жгло, кое-где жар пробился через толстую валяную шерсть, но все же погас.

Отбросив плащ, Держанович освободил голову и спину Любомила. Тот, весь красный, жадно ловил воздух ртом. Судя по багровому лицу и вытаращенным глазам, было больно, да так, что даже на стон сил не хватало. Кольчуга не сгорела, даже не продырявилась – Колояр почему-то ожидал этого, будто та и правда была соломенная, – а лишь почернела и стала скользкой, будто ее вымазали горелым салом. Но запах был совсем не съедобный – удушливый, мерзкий, совершенно чуждый. Так, должно быть, пахнет пламя Огненной реки в Кощеевом подземелье.

– Э-эй! – ударил по ушам чей-то предостерегающий крик.

Снова блеснула молния; Колошка сжался и юркнул под скамью. Пламя упало рядом, и тут же закричал поломка. Колояр обернулся: у брата горела кожаная рубаха на груди.

– В воду! – рванувшись к нему сквозь дым, Колошка сам толкнул брата за борт, с усилием подхватил его ноги и помог перевалиться на ту сторону.

Соломке повезло: он попал на полосу чистой воды. Огненосная хеландия приближалась с другой стороны, и сама лодья загородила воду под бортом от пылающей струи «земляного масла»[26] в смеси с сосновой смолой. Отрок нырнул, ощутил, как тянет вниз голову в шлеме. К счастью, он хорошо плавал; руки его не пострадали, и он сумел, задержав дыхание, отстегнуть под водой ремень.

Шлем скатился с головы и канул на дно. Соломка осознал лишь то, что голове стало куда легче и теперь он может вынырнуть. Но, вынырнув, увидел огонь прямо перед собой и глотнул вместо воздуха черный дым. Давясь и кашляя, он безотчетно вновь нырнул и поплыл прочь от огня. Плыл, пока не понял, что легкие сейчас разорвутся; рванул вверх, высунул голову и наконец ухватил чистого воздуха. Оглянулся, с трудом что-то видя сквозь воду, текущую на лицо с мокрых волос.

В паре десятков шагов позади пылала лодья, сбоку – еще одна, а между ними растекалось море огня. Часть воды горела и бросала в лицо черный дым.

Не понимая, что это такое, движимый животным чутьем, Соломка лишь повернулся туда, где была чистая вода, и поплыл.

В воду возле его руки вонзилась стрела. Будто тюлень, Соломка нырнул…

* * *

Нос чужой лодьи ткнулся в борт. Позади был огонь и дым, впереди – свобода и почти чистый воздух. Какие-то руки тянулись оттуда к Ингвару, и кто-то толкал его в спину. От панциря он избавился, а несколько капель смеси, упавшие на кольчугу, уже сгорели; он ощущал боль, не понимая, откуда она берется, но не настолько сильную, чтобы перестать соображать. Ингвар оглядывался, пытаясь понять, что с его людьми, где греки, что происходит, есть ли какая-то возможность вести бой. Но перед глазами было лишь пламя и чад, а какие-то дымящиеся, воняющие гарью бесы со смутно знакомыми черными лицами толкали его на другую лодью.

– Быстрее! Йотуна мать! Прыгай! Конунг, прыгай! – орал Гримкель Секира, которого Ингвар сейчас едва узнавал и лишь догадывался, что это кто-то из своих, а не бес из Огненной реки.

На полусгоревшую княжескую лодью обрушился залп токсобаллисты. Десятки стрел впились в горящие доски кормы, в скамьи; вновь закричали раненые.

В Ингвара попали две стрелы – одна вонзилась в бедро, другая разорвала кожаную рубаху на боку. Хрипло вскрикнув, он начал падать; Гримкель подхватил его за руку, закинул ее к себе на плечо, крикнул на Порошу, что возник рядом, и тот со своей стороны подпер князя плечом. Ингвар повис на них всей тяжестью, скрипя зубами от боли – он не мог опереться на ногу. По подолу закопченной рубахи из разорванного бока текла кровь.

– Скорее! Тащи! Сюда! – кричали с другой лодьи.

С трудом удавалось держать ее поблизости; море разволновалось, обе лодьи качало. Оттуда тянулись руки, кто-то вцепился в борт, изобразив живую «кошку», еще двое держали крюки.

Невероятным усилием Гримкель поднял Ингвара и подтолкнул через борт. Там его подхватили и, будто мешок, втянули к себе; Ингвар хрипло закричал от боли двух ран и потерял сознание.

Живая лодья оттолкнулась от пылающей и пошла прочь; черное облако дыма тянулось за ней, увлекаемое воздушным потоком.

Море бурлило и чадило, среди пылающих пятен носились обгорелые обломки.

* * *

Издали было хорошо видно все происходящее: с носа и бортов хеландий вылетали длинные струи дымного багрового огня, в воздухе они распухали, превращаясь в нечто вроде длинных пышных хвостов, и вода, над которой они пролетели, тоже начинала гореть. Должно быть, так выглядят огненные копья и стрелы, которыми сражаются боги, но откуда они на хеландиях? Пока греки осыпали русов стрелами – пусть стрелы эти летели очень густо и на куда большее расстояние, чем обычно, – это еще можно было понять. Но когда хеландии начали плеваться огнем, даже у Мистины дрогнуло сердце. Да неужто греки раздобыли оружие самих богов! То, о чем говорилось в преданиях, теперь встало перед глазами. Но, вопреки преданиям, боги сражались не на нашей стороне. К этому никто не был готов, и подобного опыта не имели ни Хавстейн с Ульвальдом, ни даже Бардов отец, ходивший на Париж. От потрясения и ужаса опускались руки. Если боги за греков и против нас – ничто не спасет.

Мистина взобрался на нос своей лодьи, держась за голову сокола на штевне, и тянулся вперед, пытаясь увидеть как можно больше. Телохранители со щитами остались внизу, но тоже тянули шеи.

– Йотуна мать, ёж твою в киль! – только и смог крикнуть Мистина, видя, как лодья Ингвара вспыхнула сразу вся, от носа до кормы.

По первому побуждению он хотел приказать – вперед! – попытаться подойти к княжьей лодье и спасти кого можно. Но кто-то перед ним – кто-то из родичей – тоже, сперва замешкавшись, уже устремился на помощь к Ингвару. Горящие люди один за другим бросались в воду, над волнами взмывали и тут же умолкали истошные крики. Летели за борт пылающие щиты телохранителей, и между плечами гридей Мистина увидел блеск золотого Ингварова шлема. А вокруг шлема плясал огонь и поднимался дым.

Хеландия выбросила жгучий хвост пламени второй раз.

Порыв ветра донес до Мистины вонючий, душный жар.

Вспомнился корабль мертвецов, факел в руке… А лодья продолжала идти туда, в это пекло.

– Да зашибись твою бабку в темя! – орал Мистина, сам себя не слыша и не осознавая, а видя только, как на Ингваре пылает панцирь, но до него еще полперестрела. – Да снимите с него, хрены косматые, Ящер вам в рыло!

Он отчетливо осознавал, что его лодья идет в огонь, под удар небесного оружия, он лезет туда сам и ведет своих людей. Но приказа остановиться не было, и Альв на руле по-прежнему отсчитывал свое «Хей! Хей!», гребцы налегали на весла. К счастью для себя, они не видели, в какой ужас плывут, хотя иные пытались оборачиваться.

До пламени было еще далеко, но Мистину обдавало жаром. У него на глазах Гримкель наконец сорвал с Ингвара пылающий панцирь и бросил в воду. Князь стоял на ногах, значит, был жив. Но с небывалой отчетливостью Мистина осознавал: жизнь побратима висит на тонком волоске.

Они не раз ходили в битвы, вместе и порознь, да и в мирное время порой ввязывались в дела, где легко могли лишиться головы. Но тогда все решала сила, удача, мужество. Сейчас все это стало бесполезно: молния с борта хеландии жгла сильных и слабых, вчерашних оратаев и настоящих викингов, отважных и робких, новичков и опытных. И никаким искусством, силой и мужеством с ней не совладаешь. Она разила, как гнев судьбы, бессмысленный и неотвратимый.

К Ингваровой лодье наконец подошла другая, не горящая – не то Тородд, не то Фасти, не то кто-то из ладожских. У Мистины вспыхнула надежда: Ингвара вытащат.

И тут лодью осыпало стрелами. Судя по густоте и дальности, стреляли не из ручных луков.

Ингвар упал. Мистина взвыл от ужаса и невозможности что-то сделать: в груди что-то оборвалось, потянуло одним махом перепрыгнуть расстояние до той лодьи, будто его близкое присутствие могло отогнать смерть от побратима, как обычного смертного врага.

Гримкель и еще кто-то тащили князя через борт; показалось, сейчас уронят в воду. Но тот хотя бы шевелился, и от сердца отлегло – не убит.

– Нас накроет! – кричал над ухом Ратияр, но Мистина, захваченный своим, его не понимал. – Они через раз!

Телохранитель хотел сказать, что прикидывает промежуток времени, через который греки бросают молнии, и сейчас будет третий залп.

В воду перед носом лодьи просыпалось несколько коротких стрел. Мистина уже был в пределах досягаемости греческого стреломета. Над волнами тянуло клубы вонючего дыма, в лицо веяло горелой вонью.

Кто-то плыл к ним по взбаламученным волнам от Ингваровой лодьи, отчаянно надеясь спастись. Пловцу протянули весло, подтащили: Мистина узнал Соломку. Тот тяжело дышал, как рыба, широко открытым ртом, и судорожно сглатывал; на груди виднелась прожженная в кожаной рубахе и в сорочке дыра, а под ней – красная кожа. Соломка вырос на Свенельдовом дворе, Мистина хорошо его знал, но сейчас даже не обрадовался: все мысли были с Ингваром.

Но вот князя у него на глазах переправили на другую лодью, и та пошла прочь от горящих остатков. Пламя уже опало, и полусгоревший княжий скутар напомнил Мистине о том корабле, с которого он спрыгнул в черное ночное море. Как и там, на этой лодье вповалку лежали мертвые тела. Но эти были почти черны от огня; даже издали было видно, как бьет в глаза кровавый цвет мяса в разрывах обугленной кожи. Никого уже не узнать, даже если была бы возможность снять трупы с остова лодьи.

Но о гридях Мистина сейчас не думал. Он видел, как Ингвара тащили на руках, и его била дрожь от напряжения и неизвестности: насколько тяжелы раны? Когда Ингвара клали на днище второй лодьи, тот не шевелился. Что, если Гримкель спас только тело? Огромность случившегося несчастья не вмещалась в голову.

– Давай за ним! – крикнул Мистина, обернувшись к Альву на корме.

Лодья развернулась и пошла вслед за увозившей князя. Мистина выхватил взглядом знакомую крупную фигуру: Фасти. Хорошо знакомых легко узнаешь даже в доспехах и в шлеме.

– Берегись! – крикнул кто-то позади.

Мистина пригнулся, и сразу две стрелы вонзились в передний штевень, за которым он едва успел укрыться.

– Идет, идет! – закричал чей-то полный ужаса голос.

Мистина вскинул голову. Хеландия шла к ним. Мерно взлетали и падали ряды весел. Приближаясь сквозь дым, хеландия напоминала огромную лодью самого Кощея, что плывет за ними через Огненную реку, намереваясь всех сразу забрать в Навь. Двигалась она медленно – или так казалось, – но неумолимо-грозно, как хищник, жуткий змей, надвигающийся на добычу. В них он избрал себе новую жертву и уже перекрыл им путь к скутарам Фасти.

– Назад! – Мистина махнул рукой. – Альв! Назад!

Альв переложил руль; лодья вильнула в сторону и описала петлю, чтобы развернуться. Как раз вовремя – залп стреломета весь просыпался в воду ровно у нее за кормой. Прикрываясь щитом, Мистина пошел между скамьями назад, чтобы не упускать хеландию из виду.

– Луки! – крикнул он.

Свободные от весел вскинули луки и пустили стрелы во врага, но было еще далеко, и стрелы русов попадали в воду. Но пусть хоть знает: мы огрызаемся.

– Навались! – заорал Альв и продолжал, усиливая частоту гребка: – Хей! Хей!

Снова полетели стрелы. Мистина укрылся за щитом, услышал, как закричали раненые у него за спиной. Теперь, когда хеландия преследовала их, гребцы сидели к ней лицом и видели врага. Их не требовалось подгонять: люди налегали изо всех сил, понимая, что иначе станут беспомощными жертвами огненного змея из Боспора Фракийского. От ужаса отроки плохо понимали, на каком они свете, но ясно было одно: если подпустить хеландию на тридцать шагов, не выживет никто. Мучительная огненная смерть поглотит всех.

– Гейр! – Мистина оглянулся, принялся вертеть головой, отыскивая своего трубача. – Да где он? Живой? Рог где?

Гейр лежал у скамьи, прижав руку к плечу – оттуда торчало древко короткой толстой стрелы. Услышав голос своего хёвдинга, здоровой рукой вытащил из-под скамьи и потянул ему рог. Мистина сам протрубил приказ: «Отходим!» Потом еще и еще. И еще.

Многие и без того уже разворачивались, видя, что плюющаяся огнем хеландия сама пошла на них. В этой части пролива сгрудилась значительная часть русского войска – не менее семисот лодий из тысячи. Все, кто шел за Мистиной и потому не попал пока под огнеметные залпы, теперь поспешно разворачивался. Иные скутары сталкивались между собой, весла трещали и летели в воду. Плыли, будто гонясь за лодьями, щиты, полусгоревшие и целые, иные – утыканные стрелами.

И уже три хеландии надвигались; передняя плюнула огнем, но огненная дорожка пала на воду. Донесся слабый звук трубы, два ряда весел взметнулись над водой и застыли – хеландия сбросила скорость, чтобы не въехать в полосу собственного огня. Мистина снова протрубил приказ к отходу. Теперь он и его дружина оказались последними – между основным войском и хеландиями.

– Парус! – крикнул он: ведь теперь и русам ветер был попутный.

Отроки подняли парус; Мистина звуком рога отдал приказ: «Делай как я!» – и с облегчением увидел, что и на других мачтах появляются сероватые пузыри ветрил.

Русские лодьи ускорили ход. Пятна огня еще плавали позади, но их разносило волнами, открывая дорогу преследователям. Хеландии снова двинулись вперед. Прячась позади штевня, Мистина не сводил с них глаз. Но шли они медленно – медленнее, чем можно было ожидать от таких громадин с таким большим числом весел и широкими парусами на двух мачтах. Развороты совершали неспешно и неуклюже – видно было, что плохо слушаются руля, а может, кормчий неопытный или нездоровый. Так или иначе, это оставляло русам надежду на спасение.

– Навались, парни! – привычно крикнул Мистина, обернувшись и сверху вниз глядя на усердно напрягаемые плечи, на запрокинутые к нему лица, – то бледные, то чересчур красные, – полные усилия, смятения, надежды. – Надо, паробки, надо!

Привычные восклицания, привычные распоряжения, отдаваемые привычным голосом и почти спокойно, унимали смятение и помогали сосредоточиться на деле.

– Они отстают! – кричал Мистина, с восторгом видя, что пространство воды между ними и хеландиями расширяется. – Ползут, как жабы брюхатые! Навались!

А водная гладь вокруг распахнулась так широко, что Мистина уже смутно видел по сторонам и впереди другие русские лодьи. Но не сразу сообразил, что это значит: войско вернулось в северную часть пролива, Боспор Фракийский открывал пасть своего устья, готовый исторгнуть пришельцев назад в Греческое море.

На хеландии тоже поняли, что добыча ускользает, и усилили ход. Гребцы на лодьях выбивались из сил. Мистина прыгнул на скамью, откуда свалился раненый, схватил освободившееся весло и принялся грести, вкладывая всю силу своей широкой крепкой спины.

– Хей! Хей! – звучал над головой хриплый голос Альва, и Мистина заодно с прочими подчинялся этому голосу, как нити путеводного кубка из славянских сказаний.

Сейчас и ему было легче не думать, а лишь налегать на весло, стремясь увести себя и других как можно дальше от огненосной смерти. Он потерял из виду Фасти, увозившего Ингвара – хеландии оказались между ними. Лишь мельком он видел позади еще одну или две свои лодьи, почти не глядел на преследователя. Жизнь сосредоточилась в весле и в досках днища у него перед глазами.

В задний штевень, в борта, в мачту с треском били стрелы. То и дело взлетали крики раненых.

На носу хеландии блеснуло пламя.

– Альв, пригнись! – рявкнул Мистина, прыгнул вперед, сорвал кормчего с места и вместе с ним рухнул на днище.

У них над головами взлетел дружный крик полсотни голосов: сидя к хеландии лицом, все гребцы ясно видели, как с носа греческого судна сорвалась молния и полетела им вслед. Большинство упали лицом вниз, бросая весла. Лишь немногие подавили животный страх и животное же стремление спрятать голову, помня: если перестать грести, хеландия достанет их куда быстрее.

Но было далековато: оба судна разделяло больше тридцати шагов. Лишь самый кончик пламенной струи забрызгал штевень. Загорелось несколько щитов.

– Щиты за борт! – крикнул Мистина, вскочив.

– Мисти, ты горишь! – завопил Альв, еще лежа на днище и лишь вскинув голову. – Греби, вашу мать! – рявкнул он на оружников.

Оглянулся, вскочил и схватился за руль.

Горела дорожка на воде позади кормы. Пылающий яд плыл широкими пятнами, стремясь догнать лодью, оттуда несло дым.

Спине вдруг стало очень жарко, будто там взошло солнце. И этот жар стремительно усиливался: вот-вот станет нестерпимым. Прикрыв Альва, Мистина получил на спину несколько огненных брызг, и теперь они горели на чешуйках панциря, будто дымные язвы. Но даже раньше, чем он успел скинуть шлем и вынуть скрамасакс, чтобы разрезать ремни, Ратияр прыгнул к нему, схватил чей-то плащ из-под скамьи и резким движением стер с железных пластин горящую смесь заодно с пламенем, а потом швырнул плащ в воду.

– Все!

Гребцы снова налегли на весла.

Мистина схватил свое весло. Спину еще пекло, но терпимо. Вскинул голову: хеландия быстро отдалялась, потому что стояла. Оглянулся – вокруг расстилалось море, гористые зеленые берега с господствующей над Иероном горой остались позади и уходили все дальше. Над горой висело белое нежное облачко на яркой синеве, будто насмешка равнодушного неба.

В море налетел ветер; повинуясь ему, лодьи повернули на восток. Сейчас было все равно куда – лишь бы подальше от пролива и его огненосных стражей. Стрелы больше не сыпались с неба, можно было свободно поднять голову и перевести дух. Эта удивительная свобода казалась чудом.

Мистина встал, выпрямился, пошатываясь. Потом полез на задний штевень, надеясь оглядеться.

Впереди виднелась россыпь лодий прочего войска. Было заметно, что на ближних из них людей куда меньше, чем было утром, когда русское войско отходило от берега близ Мидии.

Позади стояли три хеландии, за ними подходили еще три или четыре. Слева не так далеко виднелись беловатые скалы с зелеными кустами, цветущими какой-то розовой чухней. По цвету воды вокруг было видно: здесь уже совсем неглубоко.

Альв дал знак сушить весла. Лодья покачивалась на мелких волнах.

Глянув на небо, Мистина осознал: близок вечер. Солнце клонилось к виднокраю за устьем пролива, как раз над вереницей хеландий. Те стояли на месте.

Мистина снял шлем и вытер совершенно мокрый лоб. Ощутил, что и весь насквозь промок от пота под сорочкой, поддоспешником и кольчугой: не столько от жара драконьего яда, сколько от напряжения. Зубы стучали, ноги подкашивались, тело сотрясала дрожь. Голова гудела, мысли не то чтобы путались: он не мог уловить ни единой внятной мысли из тех обрывков, что там носились. И главная была об Ингваре. Они ушли назад, а он остался где-то у них за спиной, то есть в проливе. Где он? Жив? Что с ним? Где его теперь искать?

Ветер нес со стороны пролива запах гари, паленой плоти, раскаленного железа и еще какой-то отвратный дух – вонь горящей смеси. Пролив, где русы во времена мира свободно проходили всякий год, сделался пещерой Змея Горыныча, способного спалить огнем того дурака, что туда сунется. Его зловонное дыхание и сейчас еще окутывало уцелевших.

Кое-где на волнах в отдалении качались пылающие пятна – туда упали последние змеевы плевки. Почти придя в себя, Мистина смотрел на это и никак не мог поверить своим глазам. Не мог объяснить себе случившегося, хотя итог был ясен: разгром.

Те молнии, которыми в них швыряли греки, продолжали гореть на воде. Среди яркого света дня, под солнцем. Черный дым поднимался среди солнечных бликов. Огонь на волнах поражал воображение, создавал ощущение невозможности, дурного сна. Внушал мучительное желание проснуться и увидеть себя на берегу, среди спящего стана, где все еще живы и целы… Все двадцать тысяч человек, уведенные Ингваром из Киева.

Со стороны ближней хеландии долетел слитный крик сотен голосов. Потом еще раз. И еще. Если бы Мистина знал греческий язык, то мог бы разобрать ликующий победный вопль:

– Крест победил!

– Хрен вам в рыло, йотунов брод! – только и смог ответить на это старший киевский воевода.

* * *

Увозя раненого Ингвара из-под огнеметов, Фасти еще не мог считать спасенным ни его, ни себя и своих людей. Путь назад, к устью пролива и морю, преграждали две или три хеландии. Не оставалось ничего иного, кроме как искать спасения от огня на суше. Среди скал ближайшим пригодным для высадки местом оказалась застава Иерон на западном берегу пролива – покинутая греками. Еще в ожидании набега Роман приказал вывезти отсюда все товары, деньги, списки и людей. Каменные здания заставы, причалы, склады стояли пустые.

Сюда пристало около двух десятков лодий. Часть из них дымилась. Едва выскочив на причал, две-три сотни русов выстроили «стену щитов», со смесью решимости и ужаса глядя на хеландии. Вздумай те подойти поближе и плюнуть огнем – пришлось бы бежать и скрываться за каменными стенами заставы. Но если бы греки предпочли пустить войско, то садиться в осаду на чужой земле не было смысла – пришлось бы принимать бой прямо здесь, пытаясь помешать высадке. На море русов ждала мучительная и бесславная смерть, а на суше они смогут хотя бы умереть, как подобает, – сражаясь, а не поджариваясь, будто цыплята, среди вонючего дыма и собственных воплей.

Но патрикий Феофан, неопытный полководец, однако умный и осторожный человек, не стал отвлекаться на горсть людей, и без того уже пострадавших. А русам помогло несчастье: когда сгорела Ингварова лодья с его стягом, без бросающегося в глаза княжеского снаряжения греки потеряли скифского архонта из виду и не знали, что он находится на причале Иерона с довольно небольшим отрядом. Знай об этом Феофан, возможно, он принял бы иное решение. Но прежде всего Феофан стремился выдавить из пролива назад в море основную часть русского войска, поэтому хеландии не стали приближаться к заставе, а вскоре потянулись на север, гоня перед собой в ужасе несущиеся сотни скутаров.

Близ Иерона наступила оглушительная тишина. Несколько лодий еще горели на воде, влекомые верховым течением в сторону Царьграда – туда, куда им не удалось пройти живыми. Кроме языков пламени, ничто на них уже не шевелилось – одни отроки погибли от стрел, другие от огня, третьи бросились в воду и по большей части утонули. Лишь паре десятков русов, что не были отягощены панцирем или кольчугой, удалось доплыть до причала.

Убедившись, что прямо сейчас вступать в новый бой не надо и судьба подарила передышку, Фасти приказал перенести Ингвара и прочих раненых в помещения заставы. Князю сделали ложе из двух скамей, набросав на них кошмы, остальных уложили прямо на полу. Раненых насчитали почти сотню. Те, кто остался цел, расселись на земле снаружи, пытаясь опомниться и перевести дух. Почти все были чумазы от дыма, по закопченной коже текли слезы потрясения, прокладывая мокрые дорожки. Кого-то выворачивало от увиденного и пережитого, двое дико хохотали: отпускало.

– Вроде ничего? – Фарульв Лодочник, совершенно невредимый, косился на Осколыша, у кого сгорели рукава кафтана прямо на руках, и лихорадочно-безотчетными движениями ощупывал себя. – Вроде цел? Нет, вроде цел?

Даже задрал сорочку и поглядел на грудь и живот, не веря, что там нет ни ран, ни ожогов.

На лодьях были кое-какие припасы, но есть пока никто не хотел. Все хотели пить, и первым делом Фасти отправил людей искать ручей или колодец. Заметив поблизости высокую гору, послал туда дозорных. Никто не мог сказать, долго ли выйдет здесь оставаться: хеландии ушли, но у василевса должны быть и другие войска! Каждый миг всякий ожидал, что полетят стрелы или нагрянут в грохоте копыт одетые в доспехи всадники. С тем самым кличем «Кирие элейсон!», что в воспоминаниях вызывал содрогание даже у тех, кто не знал значения этих слов.

Когда Ингвара перенесли с лодьи в помещение заставы и уложили, он пришел в себя. На нем разрезали одежду, и Держанович принялся перевязывать раны. По боку стрела лишь скользнула, оставив рваную неглубокую рану, но вторая застряла в бедре; когда ее извлекали, Ингвар сжимал в зубах рукоять ножа, чтобы не кричать. Его лодья и весь ее груз пропал, и Колошка побежал осматривать припасы в лодьях Фасти, Острогляда и Дивосила – троих бояр, что оказались на причале Иерона. Несмотря на юные года, среди оставшихся возле князя людей сын покойной Держаны был одним из самых опытных лечцов.

Дружина всегда берет запас ветоши на перевязки и запас целебных зелий. Не обращая внимания на суету вокруг, Колошка рылся в поклаже, нюхал льняные мешки с травами. «Заячья кровь», «кошачья лапка», лист лопуха и подорожника, кора дуба, цветки крапивы и клевера, мать-и-мачеха – все это годилось для снятия боли и заживления ожогов. Вот только ни один зелейник не мог вылечить их мгновенно, а как знать, когда придется вновь вступать в бой? Сегодня к вечеру? Завтра на заре?

– Что еще тебе потребуется? – спросил у отрока Фасти. – Мне люди здоровыми во как нужны!

– Хорошо бы льняного масла… – принялся соображать Колошка, – нутряного свиного сала… Меда, воска. Еще хорошо свежим соком лука, моркови, тыквы, капусты, еще полезная мазь из меда, «заячьей крови» и пшеничной муки получается…

– Тля, где я тебе тут зайца возьму? – Фасти огляделся с досадой, прикидывая, может ли ушастая тварь водиться в лесах на склонах ближних гор.

– Нет, это трава так называется, она у меня есть. Да, яйца свежие нужны, масло коровье!

– Прям как пироги печь собрался, – мрачно хмыкнул кто-то из толпы вокруг. – Меда ему, масла, муки и яиц!

– Молодец, Свейн, запомнил, – Фасти повернулся на голос. – Ты старший. Идите найдите село хоть какое, достаньте, что он сказал. Заодно осмотритесь.

– Вон там есть! – Свейн, его десятский, плотного сложения парень с золотистыми спутанными волосами и рыжеватой бородкой, махнул рукой на юг. Сейчас его круглое пухлощекое лицо пылало, как закатное солнце, не то от возбуждения битвы, не то от встречи с огнем. – Мы были на горе, оттуда видели: меж двух холмов село.

– Вот и ступай!

– И без яиц не возвращайся, – добавил Гримкель Секира, сам весь обожженный. Пока он старался спасти князя, забыв о себе, у него обгорела борода и брови.

Впервые за этот жуткий день по рядам гридей пробежал смешок: хирдманы оценили это двусмысленное пожелание. Занятые делом и получившие задачу люди приходили в себя.

Возможно, не так часто воевода посылает дружину за добычей, желая получить не серебро и рабов, а лук, капусту, мед и яйца, но эти простые вещи сейчас были для русов дороже золота. Здесь собрались дружины тех лодий, что попали под два огнеметных залпа; у половины побаливал ожог, посильнее или послабее, наливались мутной жидкостью пузыри на коже. Наиболее пострадавшие стонали от боли. Нужно было что-то делать прямо сейчас.

* * *

В селении под звучным названием Красивое Поле уже знали о битве в проливе близ заставы Иерон. Никто лишь не ждал, что русы, едва сойдя со своих лодок, немедленно кинутся прямо сюда, а на берегу не будет ни одного из царевых стратиотов. Никого, способного прикрыть берега Боспора Фракийского от скифов, разъяренных поражением и ранами.

Когда три десятка русов ворвались в Красивое Поле, жители хоть и тревожились, обсуждая битву, но совершенно не приготовились к защите. А люди Свейна сейчас не были склонны к милосердию. У них сгорели скутары прямо под ногами, мучительной смертью погибли товарищи, заживо изжаренные в раскаленных шлемах и кольчугах. Иные сами были обожжены, а Свейн в горящей кольчуге прыгнул за борт и выжил лишь потому, что сумел уже в воде разрезать на себе пояс и, перевернувшись вниз головой, сбросить кольчугу. За спиной у них остались раненые, кричащие в беспамятстве от боли соратники и сам князь, обожженный и дважды задетый стрелами. Фасти приказал им достать припасов для целебных зелий, но помимо того в них кипела жажда мести – мести грекам за гибель своих, за пережитый ужас, за князевы раны. Тем грекам, какие попадутся под руку.

Без приказа, едва оказавшись у крайних домишек села, хирдманы принялись избивать всех, кто попадался им на глаза. Изумленные мужчины, едва успевшие схватить кто топор, кто пастуший посох, падали под ударами мечей и секир. Русы пронзали копьями визжащих женщин, перепрыгивали через трупы и лужи крови, спешили дальше, на поиски новых жертв. Было даже не до грабежа.

По селению несся крик ужаса и боли – словно слуги сатаны из ада, посреди мирного летнего дня вдруг откуда-то взялись эти люди в закопченных кожаных рубахах, со свирепым блеском зубов, с дико горящими глазами сквозь полумаски шлемов, с разящим железом в руках. Им ничего не было надо – только убивать. От них веяло гарью, как от истинных посланцев геенны.

Жители даже не успели собраться вместе: те, кто успевал убежать, так и неслись прочь, в поля и рощи. Те, кто сумел закрыться в доме, уцелел лишь до той поры, пока русы не дошли до края села и не убедились, что напасть больше не на кого. Позади них по всей улице лежали десятки трупов. Сухая беловатая пыль напиталась свежей кровью.

– Пошли… По домам… – тяжело дыша, велел Свейн. – Да осторожнее… Яйца… Не побейте.

Теперь они наконец занялись делом. Обходили опустевшие дома, обшаривали погреба. Посреди улицы поставили две повозки, запрягли ослов, стали складывать добычу. Первым делом выгребали то, что перечислил Колошка: темный каштановый мед, воск, яйца в корзинах, масло в горшках, муку в глиняных пифосах. Мешки репчатого лука, моркови, капусты. От возбуждения дрожали окровавленные руки.

Если иные жилища оказывались заперты изнутри, дверь высаживали. Снова ненадолго взмывали крики. Оказавшиеся внутри мужчины и старики разделили участь односельчан, но теперь Свейн велел не убивать женщин, а вязать и вести с собой. Забирали заодно и все, что могло представлять ценность как добыча: медная и бронзовая посуда, утварь подороже, простые украшения селянок, запасы льняной и шелковой одежды. Очень обрадовались найденным запасам прошлогоднего вина и тоже погрузили – пришлось вывести еще одну повозку.

Напоследок зашли в церковь посреди села – небогатую и тесную. Здесь двери тоже оказались заперты; выломав их при помощи топоров и бревна, нашли там с десяток беглецов и священника. Священник пытался выйти навстречу скифам с крестом, но эта верность Богу дорого обошлась ему в земной жизни. Едва услышав уже знакомое «Кирие элейсон» – уже не боевой клич, но лишь молитву, – русы так разъярились, что изрубили несчастного в куски. Даже кресту досталось: на серебре отпечаталось немало отметин от секир, пока Свейн не подобрал его, чтобы не портили добычу. Церковные сосуды, три старые далматики отца Христофора, оклады икон, бронзовые светильники – все было вырвано, содрано и отправлено в мешок. Крики, попытки молиться и молить о пощаде вскоре стихли – все спасавшиеся в церкви в ней и закончили земную жизнь. Здесь не пощадили даже женщин: хирдманы от каждой из них ждали этого «Кирие элейсон», заклинания ужаса и смерти. От ярости темнело в глазах.

– Поджигайте здесь все! – прохрипел Свейн, убедившись, что в селе ничто больше не шевелится.

Все двери были распахнуты, улица завалена трупами, битыми горшками, порванными одеждами, ломаной утварью из того, что русам не пригодилась. В стороне под охраной двоих или троих топтались овцы и козы. Здесь же давились рыданиями десяток женщин со связанными руками – простоволосые, растрепанные. Кровь близких, брызнувшая из-под секир в руках скифов, испятнала их разодранные платья.

Откуда-то глухо доносился плач спрятанного матерью маленького ребенка.

Дома здесь были каменные либо глинобитные, но тростниковые крыши легко загорались. И еще раньше, чем Свейн с дружиной и добычей вернулся на Иерон, черный дым понес над берегом и водой пролива весть о его победе…

* * *

Получив нужное, Держанович с десятком помощников принялся за дело. Прямо в пифосе, наскоро вкопав его для устойчивости в землю, он размешивал мазь из отвара «заячьей крови», меда и пшеничной муки – ее требовалось много. Десять отроков, будто челядь перед княжьим пиром, мелко крошили свежую капусту, лук, морковь, тыкву, выжимали сок, смешивали с яичными белками, делали примочки для обожженных «Кощеевым маслом» рук и лиц. Мазь из меда, растопленного воска, льняного масла и яичного белка сделали в котле, так что отроки сами подходили и мазали друг друга. Кровоточащие ожоги смазывали маслом, выжатым из пережаренных на сковороде вареных яичных желтков: Колояр уверял, что это масло исцеляет так хорошо, что и шрамов не останется. Сам с почтительностью покрывал яичным маслом лицо Ингвара.

– Ну а кому яиц не хватило или кто не дотерпел – тот сам уже полечился, благо все при себе, – шутил Хрольв, намекая на самое простое средство снять боль от ожога – мочу.

– Да тут всего себя… Облечишь, с такой-то жути… – ворчал Сигфасти.

Почти все захваченное в Красивом Поле тряпье разодрали на перевязки, причем князю достались лучшие – шелковые.

– Ну, как он тут? – спросил Фасти у Держановича, когда управился с первыми неотложными делами: присмотрел за ранеными, за разгрузкой припасов и расстановкой дозоров.

Ингвар лежал на спине, но был в сознании. Услышав голос брата, хотел приподняться, но скривился и снова лег.

– Кости целы? – спросил Фасти, мельком отметив, что двоюродный брат выглядит как-то не так.

– Ребро с трещиной должно быть, – прохрипел Ингвар. Теперь Фасти понял, что у того с лицом: брови, ресницы, борода и часть волос надо лбом были опалены. – Панцирь утопил. Хельги где? И Свенельдич?

– Про них пока ничего не слышно.

– А Эймунд?

– Тоже пропал. Ни его, ни лодьи.

– Надо думать, со Свенельдичем он, – сказал рядом Гримкель.

– Да он за Бардом шел, – буркнул угрюмый, тоже с обгоревшими бровями Рунольв – единственный из четверых телохранителей, кто нашелся на берегу живым. – А Барда нет.

Из четырех лодий Барда к Иерону пристали две, и то в них едва нашлось достаточное число живых и здоровых гребцов, чтобы подвести к причалу судно, нагруженное десятком трупов. Сам Бард исчез. Кто-то видел, как он, охваченный пламенем, с криком «Один!» прыгнул за борт. Держа по мечу в каждой руке. Не приходилось сомневаться, что огненные крылья унесли его прямо за стол в Валгалле, где его ждал самый уважительный прием. Иные тайком ему завидовали…

Ингвар легонько вздохнул – дышать приходилось с осторожностью из-за сломанного ребра, да и боль обожженных рук, несмотря на примочки, теснила дыхание. Колояр уверял, что боль скоро утихнет, и Ингвар терпел, не показывая виду, а сам все ждал этого «скоро». Старался отвлечься – было о чем подумать!

Может быть, Эймунд успел отступить вместе со Свенельдичем. А Свенельдич сам где? ГдеТородд и все прочие? «У йотуна на бороде!» – со злостью отвечал Ингвар сам себе.

И где-то в глубине души тлело облегчение: пока он не знает, что с основной частью войска, то может думать, что там все живы. А вот когда войско найдется, а кого-то не окажется ни здесь, ни там…

– Что у нас есть? – отрывисто спросил Ингвар.

Фасти коротко изложил положение дел. К причалам Иерона подошли дружины, пострадавшие больше всего, поэтому потери выглядели ужасающе огромными. С три десятка гридей и отроков были убиты стрелами еще в проливе, во время сближения с хеландиями; их тела выгрузили из лодий и пока оставили поблизости. Из тех, кто попрыгал в воду, ища спасения от огня, большинство утонуло. Каждая лодья привезла к Иерону живыми не более половины тех, кто утром на нее взошел.

А сколько судов сгорели прямо на воде? Ингвару вспоминались виденные мельком пылающие скутары, на которых уже ничто не шевелилось. Сколько их разом переправили за Огненную реку все два-три десятка своей дружины?

Из добравшихся до суши человек пятнадцать обгорели так, что вы́ходить их едва ли получится, хоть собери все яйца Греческого царства. Иным, слишком сильно страдающим, Держанович заварил сон-травы тщательно отмеренной крепости, и беспамятство поглотило боль. Человек семьдесят с лишним были ранены огнем и стрелами, иные, как князь, тем и другим, но этих дружинные лекари брались исцелить, если боги не против и если…

Если греки в ближайшее время не докончат начатое, как все думали, но никто не говорил вслух.

– Что твои? – спросил князь у брата.

– У Сиги стрела в плече.

– Вынули?

– Вынули, но ключица, похоже, сломана. Из людей девять убитых, шестнадцать раненых – стреломет. Но мы хоть не сгорели. А из тех, кто шел с Хельги, у нас никого нет, я искал.

– Наши остальные где?

– Не знаю. Никого больше не видно.

– А греки?

– Не видать пока. На гору дозор послал – смотрят.

Это все, что Фасти мог сказать. Он был старше Ингвара лет на семь – ему уже перевалило за тридцать. Уродившись рослым – в своего отца, по его же примеру Фасти рано начал полнеть, но на его способности сражаться полнота пока не сказывалась. Как и Ветурлиди, он был человеком верным и неглупым, однако не слишком боевитым. Знатный род давал ему право вести дружину, однако Ингвар сомневался, что у Фасти хватит силы духа и опыта, чтобы сберечь в таких условиях себя и людей.

Таких условиях! Это каких – таких? Хотел бы Ингвар для начала знать, что вокруг творится. Все лучше он осознавал, что остался раненый и с небольшой дружиной где-то на вражеской земле, в отрыве от основного войска. Даже если войско живо, если целы Мистина, Хельги, Тородд и другие вожди, – где их теперь искать? Сейчас Ингвар и Хельги Красному обрадовался бы, как родному брату. Тот хотя бы доказал делом свою отвагу, решимость, присутствие духа и удачу, он мог бы вытащить из беды себя и людей.

Удача! Именно ее, как сейчас понимал Ингвар, ему и не хватило.

На этот случай заменить его должен был Мистина. И где он? Фасти ничуть не радовался внезапно свалившейся на него чести – попытаться спасти князя, себя и остатки дружины. Имея лишь сотни четыре здоровых – или почти здоровых – отроков и сотню раненых, в чужой земле, где с одной стороны стоят огненосные хеландии, а с другой, возможно, уже подходят царевы тагмы или фемное ополчение.

За стеной слышались стоны тяжелораненых. Ингвар сам готов был застонать от отчаяния, в какое повергала его собственная беспомощность и неизвестность. Он не может даже встать, даже выйти и оглядеться, а вокруг враждебная земля. Менее чем в переходе – Царьград, василевс и все его рати. Где войско, где прочие бояре, живы ли – неизвестно. Где греки, когда ждать от них следующего удара – и какого?

– Воевод приведи ко мне… Кто есть, – с трудом выговорил Ингвар. – Будем решать…

Он еще не смирился со своим положением: все казалось, что к утру, после сна, раны исчезнут вместе с усталостью, боль пройдет, как морок, и он вновь будет полон сил. Но сильнее боли грызли стыд и досада. Первая же битва проиграна, путь вперед закрыт, потери велики, люди в ужасе, сам беспомощен! Но сказать об этом, признать свою беспомощность вслух Ингвар не мог. И раненный, он оставался князем.

– Держанович, сесть помоги.

– Нельзя тебе повязки шевелить! – взмолился отрок, будто боль угрожала ему самому.

– Подними, я сказал!

Колояр помог Ингвару сесть. Подал рог с каким-то отваром; Ингвара мучила жажда, и он охотно взял его, но услышал, как на дне болтается что-то твердое.

– Что там такое? – Он поднял глаза на юного лекаря.

– Там, княже, «белужий камень», – с видом тайной гордости сообщил Колошка. – Нашел я его все-таки! Послали мне боги – знали, пригодится! Он все раны исцеляет.

– Так его небось прикладывать надо?

– И приложим. А пить с него тоже хорошо. Пей, не сомневайся.

Вскоре пришли Гримкель Секира, Острогляд и Дивосил. Заодно Гримкель догадался позвать всех, кого нашел, из бывавших ранее в Греческом царстве с купцами и хоть отчасти представлявших, что за земля лежит вокруг. Из наемников нашелся Хавстейн; у него тоже багровела на лбу полоса ожога – от шлема, на который попала горящая смесь, но зато он уже собрал, пересчитал и привел в порядок своих людей и остатки дружины Барда. Из двух дружин уцелело сто десять человек, не считая тяжелораненых, то есть чуть меньше половины. Приближаясь к грекам в первом ряду, наемники и пострадали сильнее всех. Но, кстати сказать, уцелевшие потрясены были менее других.

Гримкель сидел мрачный, и не только из-за ожогов. Вид раненого князя навевал на него тоску, жуть и чувство вины. Казалось, останься сотским телохранителем Свенельдич, он сумел бы уберечь князя невредимым. Невольно думалось, что Мистина знал какую-то тайну, а теперь, без него, обрадованная Навь немедленно распахнула пасть на желанную жертву и едва не схватила ее…

– Спасибо тебе, – сказал Ингвар, будто прочитав по лицу его мысли. – Не подвел ты меня. Вытащил.

– Шлем не успел подобрать, – вздохнул Гримкель, не гордясь сделанным, поскольку считал это своим долгом и больше ничем.

– Да и хрен с ним, – утешил Ингвар. – Еще раздобудем.

– И стяг…

– Это хуже, но тоже не крайняя беда – княгиня новый вышьет. Главное, жив. Твоя заслуга! Ты мне раньше был как зять, – Ингвар усмехнулся (от боли усмешка вышла кривая, но даже в ней сквозило упорство), – а теперь будешь как брат! Из добычи тебе гривну золотую!

Он намекал на Жельку – одну из трех своих младших жен-полонянок. Собираясь жениться на Эльге, он роздал их десятским, и Желька досталась Гримкелю. Красивая, полнотелая, она обладала уж чересчур громким голосом, зато каждый год рожала по ребенку.

– Да будет ли с чего гривну… – смущенно ухмыльнулся Гримкель, впервые за этот длинный день вспомнив дом и жену.

– Будет! – уверенно перебил его Ингвар. – Мы же только начали, а Свейн, вон, уже с добычей.

Всем хотелось знать: где остальное войско? Невозможно было поверить, что здесь на Иероне собрались все уцелевшие. Поуспокоившись и прояснив мысли, бояре долго сопоставляли свои воспоминания – очень яркие, но осмысляемые с трудом и оттого противоречивые. Выходило, что огненосных хеландий было около десятка, каждая метала огонь в три стороны. Из-под второго залпа многие успели увернуться, значит, огонь погубил не более пятидесяти лодий из тысячи. Преследовать их у греков получалось плохо. Несмотря на крупные размеры, сотню весел на каждом и даже попутный ветер, хеландии шли медленно, поворачивались с трудом. Иные даже в воде сидели неровно, кренясь на один бок. Благодаря этому все лодьи, не попавшие прямо под струю огня, сумели уйти. А значит, большая часть войска должна была найтись целой.

Успех вылазки Свейна всех подбодрил. Дружина разжилась припасами и даже кое-какой добычей, а главное, русы убедились, что поблизости нет греческих войск. То же подтверждали и наблюдения дозорных на горе.

Вошел Кетиль – другой десятский Фасти, и кивнул своему хёвдингу.

– Что там? – спросил тот, явно не ожидая хороших новостей.

– Греки встали перед устьем пролива. С горы видели. Клином стоят.

– А наших нет? – спросил Ингвар.

Кетиль покачал головой. Над заставой высилась длинная зеленая гора, с которой открывался весьма широкий вид, в том числе на Босфор и прилегающую к нему часть Греческого моря. Оттуда разглядели хеландии, когда те вернулись из моря и встали перед устьем.

Но Ингвар и его люди находились на западном берегу пролива и потому не могли видеть остальное войско, ушедшее от Босфора на восток. А если бы они даже о нем знали, то Феофанова мера решительно помешала бы им соединиться. В этом Феофан, лучше Ингвара знавший положение дел, видел свою задачу и имел достаточно сил, чтобы ее выполнить.

– Что делать будем, бояре? – спросил Ингвар, покачивая в руке питейный рог.

В нижнем конце рога перекатывался чудодейственный «белужий камень».

Четверо переглянулись.

– Уходить отсюда надо, – первым заговорил Гримкель. Обязанности сберечь жизнь князя с него никто не снимал, а того нужно было увезти подальше от врагов и лечить.

– Куда? – спросил Фасти.

– В море! Восвояси! – Гримкель развел руками. – У нас здоровых четыре сотни – не с таким войском Греческое царство воевать. Раненых почти сотня! Их выхаживать надо.

– Но может, наши… – начал Острогляд.

Ему тоже хватало ума понять печальное положение дел, но уж очень не хотелось смириться с тем, что поход, на который возлагались такие надежды, столь позорно закончился, едва начавшись. Острогляд, сын старинного полянского рода, появился на свет в тот самый год, когда Карл и другие послы Олега Вещего привезли в Киев подписанный василевсами Львом и Александром договор с золотой печатью. Прежде чем договор «о вечном мире» мог быть нарушен и пересмотрен, должно было пройти тридцать лет. Острогляд рос с мыслью, что в год его тридцатилетия русь получит право сразиться за новую славу и добычу. И чаще прочих допытывался у матери и других родственниц о своем точном возрасте – те лучше умели считать года по каким-то своим бабьим приметам. В последние несколько лет, когда о новом походе на греков мечтали уже многие, на Острогляда смотрели как на некое мерило срока. И вот… Поход по-настоящему продолжался всего несколько дней. Уж слишком бесславный итог после тридцати лет ожидания.

– Как мы их найдем, наших? – вздохнул Фасти. – Хоть в воду гляди!

– Вода рядом, да хрен она что скажет! – буркнул Дивосил.

– Можно к морю сходить… – предложил Хрольв. – Тут недалеко. Взять пару лодий с людьми покрепче…

– Ага, иди, молниям огненным навстречу! – мрачно подхватил Дивосил. – Спалят нас! И две лодьи спалят, и всех спалят, если опять сунемся. У них крест! Я видел!

– Что ты видел? – Ингвар обратил к нему пристальный взгляд. Из-под опаленных бровей тот производил еще более сильное впечатление.

– Видел тот крест, – торопливо заговорил Дивосил. – На корме самой ихней большой чухни… Ну, которая плавала.

– На хеландии?

– Да. На корме. Стоит такой… – Дивосил показал раскинутыми руками. – Золотом сияет сам, как молния. Мы же близко были. Близехонько. Как ушли – сам не знаю.

– Ты с кормы заходил? – уточнил Кольбран.

– Ну, да.

– Назад они не палили – против ветра нельзя. Потому и ушел. Хельги тоже так ушел.

– Так что там крест? – спросил Гримкель, пытаясь понять, впрямь ли тот представляет опасность.

– Стоит такой, – Дивосил снова раскинул руки. – Сияет. Сам как жар горит. В нем сила – сразу видать. А эти кричат… Как-то по-ихнему, я не понял, а мне вот Адун потом растолковал…

– Это он про клич их воинский, – пояснил Аудун, варяг из Ингваровых гридей. Он уже не раз, еще при Олеге Предславиче, бывал в Царьграде с купцами и понимал по-гречески. – Они кричали: «Крест победит!»

– Они всегда так кричат, – заметил Кольбран. – Обычай у них такой.

– Вот потому и побеждают всегда! – подхватил Дивосил. – У них в этом кресте – сила великая. Нам ее не одолеть. Вы его не видели, а я видел. Сей крест их царство защищает. Еще раз сунемся – все до одного погорим, никто не спасется.

Бояре и сидевшие на полу отроки загудели: в голосах слышалось и одобрение, и сомнение, и осуждение.

– Да не крест победил! – в негодовании возразил Острогляд. – А лодейный огонь! Это им они плевались. Кольбран, правда?

– Истинно. Греки «земляное масло» близ Самкрая добывают и из него как-то хитро это дерьмо делают. Смешивают с чем-то… Со смолой, что ли, или с жиром. В тайне хранят.

– А вот им сию тайну их бог и открыл, – настаивал Дивосил. – Нам против них теперь никуда!

– Мы без креста и без огня сколько лет воевали! – заговорили гриди. – Справлялись, других не хуже!

– Если крест такой сильный, что же они сарацин уже триста лет одолеть не могут?

– Против Олега Вещего им ни крест, ни огонь не помог!

– Свейн! – Фасти обернулся и нашел взглядом отдыхавшего десятского. – Дай-ка боярам глянуть добычу твою.

– Не ту, где яйца? – хмыкнул тот.

– Нет, что из утвари взяли.

Насмешливо скривившись, Свейн принес мешок. По знаку хёвдинга вывалил все на земляной пол. С грохотом посыпались бронзовые светильники, медные блюда, две серебряные чаши из церкви, три смятых серебряных оклада, куча медных и несколько серебряных браслетов, золотая серьга-бусина с помятой дужкой…

Фасти разворошил добычу и нашел серебряный крест, с которым отец Христофор лет тридцать возглавлял праздничные шествия в селе Красивое Поле. Тот был довольно скромно украшен: эмалевый лик Христа в окружении красных и зеленых недорогих самоцветов вперемешку с цветным стеклом. На кресте виднелось несколько свежих царапин и вмятин, оставленных оружием разъяренных хирдманов.

– Вот твой крест! – Фасти сердито толкнул его ногой. – Видел? Что-то не помог он никому. Ни греков, ни себя не защитил.

– Надо как-то искать наших! – продолжал подбодренный Острогляд. – Не вечно же их огнеплюи будут перед морем стоять!

– А потом они куда пойдут? – негромко спросил Кольбран.

Выбора особого не было. Сохранив лодьи, русы могли бы вернуться домой – если бы сумели прорваться мимо хеландий. Оставаясь на месте, они могли дождаться подхода или царевых войск, или потерянных своих. Но кто успеет раньше?

– Греки знают, где мы, от них таиться нечего, – сказал Ингвар. – А вот наши, может, и близко, да не ведают, где нас искать. Темнеет уже, – он окинул взглядом помещение с каменными побеленными стенами, в котором сгущались сумерки. – Прикажи, Фасти, к ночи огонь на той горе разложить. Наши увидят – поймут.

– И что? Пойдут к нам – опять через огнеплюи?

Все помолчали. Стая огненосных змеев в устье пролива прочно преграждала путь и к дому, и к своим.

– Может, как-то… Их отвлечь? – предложил Острогляд.

Бояре переглядывались, каждый надеялся, что у другого есть дельные мысли.

– Если пошуметь по проливу, то греки, может, городцы-то свои плавучие с места сдвинут, – продолжал Острогляд. – А там и наши поймут, что мы здесь живы… И проскочат к нам как-нибудь…

– Или мы к ним, – закончил Гримкель.

– Пошуметь? – повторил Фасти. – Как Свейн пошумел сегодня?

– Да. Нам теперь за своих мстить надо. И грекам, – Гримкель дернул рукой, будто хотел притронуться к обожженному лицу, вымазанному смесью меда и масла, но вспомнил, что этого делать не надо. – И кресту их!

– Истинно! – одобрил Ингвар. – У кого в руке меч, того крестом не возьмешь!

* * *

Мистина сидел на вершине пригорка – самого высокого в окрестностях. Звезд в небе над Греческим царством было так много, что оно казалось сплошь усыпано сверкающей солью. Внизу хорошо была видна вереница костров: войско готовило еду. За спиной у Мистины тоже пылал огонь; отблески играли в позолоте шлема рядом на земле, в серебряных очертаниях змея на обухе секиры.

Вид собственных костров навевал жуть. Перед глазами метались по горящим лодьям горящие люди. Отгоняя видения, Мистина невольно проводил рукой по шее и груди – будто пытался убедиться, что цел. Потирал запястье под витым серебряным браслетом – легкий ожог с погребальной лодьи уже прошел. Екало сердце от мысли: а что, если той ночью он выкупил свою жизнь и благополучие дружины? На Чернигиной лодье он едва не отдал себя богам Нави по доброй воле, они посчитали его за своего – и теперь уберегли?

Однако очень многим пришлось последовать за Чернигой в Навь – и по той же огненной дороге. Только живьем… Мистину пробирало холодом при мысли, что погребение близ устья Дуная и огненная битва в проливе как-то связаны. Он не хотел даже в душе брать на себя вину: слухи о том, что у греков есть какие-то ручные молнии, доходили до русов и раньше, но их считали обычным трепом купцов. Но огненное погребение старика стало пророчеством сегодняшнего ужаса. И он, Мистина, это затеявший, невольно сделался вещуном. Он передергивал широкими плечами, пытаясь сбросить это ощущение. Боги не случайно послали ему воспоминание о древнем конунге Хаки, что сам, умирая от раны, повел горящий корабль в море.

Но сделанного не воротишь. И погибших не вернешь.

Иногда Мистина поглядывал на восток: там, за устьем Боспора Фракийского, притаились во тьме огненосные плавучие змеи. На то время как стемнело, все десять хеландий стояли клином, острием в пролив, готовые принять в клещи любого, кто попытается или войти в Босфор, или пройти мимо устья на запад. Ни единого огонька не выдавало их присутствия, но обостренное опасностью волчье чутье подсказывало Мистине: они по-прежнему там.

Эту ночь, как и предыдущую, русское войско проводило на берегу Греческого моря, только не с запада, а с востока от негостеприимного пролива. Лодьи растянулись длинной вереницей вдоль мелководного побережья. Более глубокая осадка не позволяла хеландиям сюда подойти, и это спасло русов. А может, у Романова полководца имелись и другие замыслы. В этой части моря даже купцы русов не знали глубин, а греки были здесь дома, и от них можно было ожидать любой пакости.

Так или иначе, в море стая огненосных змеев прекратила преследование, и русское войско получило передышку. Насколько долгую – никто не брался угадать. Может, до утра, а может, через два удара сердца плавучие городцы двинутся вперед и снова выстрелят по лодьям струями жидкого огня. «Будто молнии с неба, пес твою мать!» – восклицали отроки, когда пришли в себя хотя бы настолько.

Еще до темноты, убедившись, что хеландии не трогаются с места и, судя по всему, полоса мелководья вполне надежно защищает русов, Мистина велел всем оставаться близ лодий, а сам с хирдманами поднялся на ближайший высокий пригорок. Перед ним расстилалось с одной стороны море – все такое же приветливо-синее, лишь чуть потемневшее к вечеру, – а с другой покрытая зеленью скалистая земля. На холме в отдалении виднелись крыши довольно большого селения, высилось каменное здание церкви. Но, сколько он ни вглядывался, никаких признаков присутствия греческих войск не находил.

Оставив на холме дозорных, Мистина вернулся к своим и приказал высаживаться, перевязывать раненых, отдыхать. Многих еще била дрожь, у иных от потрясения даже слезы блестели на перекошенных лицах. Мистина сохранял невозмутимость, стиснув зубы. Его поддерживало сознание, что среди уцелевших он старший и все ждут от него указаний – что делать и как выжить. О море нечего было и думать: три хеландии стояли напротив, приблизившись к берегу настолько, насколько им позволяла глубина. Попробуй русы сунуться к проливу – те снова метнут жидкий огонь.

Греки пытались не пустить русов к Царьграду, но на город Мистине теперь было плевать. Там, в проливе, остался Ингвар, и Мистина изводился от тревоги. Тяжело ранен князь или не очень? Жив? Кто с ним из людей? Соединился он с Хельги Красным или не сумел? А что, если в плену? Ведь там, на берегах пролива, близ заставы Иерон вполне могли обнаружиться царские войска. Сам Мистина на месте Романа непременно выслал бы туда конницу, чтобы порубили незваных гостей, когда те побегут от огнеметов и попробуют высадиться. Зажатые между огненосными хеландиями и тяжелой царской конницей, те были бы обречены. И может, сейчас, когда он терзается, лелея крохи надежды, волны уже смыли с песка последние капли крови его побратима… Твою мать!

Альва Мистина отправил на лодье вдоль берега – бегло пересчитать стоящие здесь суда и созвать бояр. Первым делом нужно было определить, сколько сил русы сохранили, и взять управление в свои руки. Собственную дружину он уже пересчитал: неведомо куда делись лодьи Скудоты, Тычины, Милорада и Путилы. Мистина верил, что они еще найдутся: никто из его людей не мог оказаться впереди него во время боя, а плевки огненосных хеландий до него почти не достали. Надо думать, люди с перепугу умчались слишком далеко вдоль берега на восток и еще объявятся.

Видя, что пока ничего ужасного больше не происходит, отроки полезли купаться. Синяя теплая вода, еще утром такая приветливая на вид, сейчас казалась грязной, вонючей, мерзкой. Но Мистина пересилил себя и, избавившись наконец от доспеха и пропотевшей одежды, тоже вошел в воду. Мерещилось, даже собственные волосы пахнут гарью. Но, уже нырнув, вздрогнул: показалось, что сейчас навстречу поплывут обгорелые трупы…

И снова он вспомнил погребение Черниги. Тогда он видел Навь вокруг себя. Теперь он куда лучше знал, как она выглядит и чем пахнет. От этих ощущений мутило.

Вынырнув, снова увидел хеландии. Те стояли на прежних местах, греки с палубы наблюдали за русами. Вокруг Мистины плескались отроки; иные знаками показывали грекам, что о них думают, кричали всякое. А значит, пришли в себя.

Когда Мистина вышел из воды, на берегу его уже ждал Тородд. При виде родного Ингварова брата у Мистины радостно дрогнуло сердце – подумалось, что Тородд может что-то знать. Но, даже не успев задать вопрос, увидел в голубых глазах под рыжеватыми бровями ту же надежду. Все думали, что именно он, побратим, самый близкий Ингвару человек, должен что-то о нем знать, даже когда узнать что-то совершенно неоткуда.

Одеваясь, Мистина уже встречал и других подъезжавших бояр. Протягивал руку, задавал одни и те же короткие вопросы: «Как сам? Погорели? Сколько лодий уцелело? Сколько живых? А раненых? Как люди настроены?» Ему отвечали, не удивляясь, что именно он об этом спрашивает, но уже поэтому начиная подозревать худшее. Мистина держался так, будто старше его в войске никого нет. Его уверенный вид успокаивал, но каждый боялся услышать то, что Свенельдич, возможно, собирается сказать…

* * *

К тому времени как собрались все – все, кого Альв сумел найти, проплыв на восток на три «роздыха», – начало темнеть. Бояре расселись прямо на земле возле большого костра, где отроки варили кашу с мясом козы. Два десятка коз нашли тут же, на берегу: при виде чужого войска пастухи бросили стадо и убежали.

Еще один костер Мистина велел разложить на холме – чтобы ночью его было видно издалека. Если Ингвар жив и где-то в окрестностях, его люди увидят, где свои. От греков прятаться не было никакого смысла: те и так прекрасно знали, где пристали их враги. Здесь он и сидел, когда за ним пришел отрок: бояре собрались, ждут.

И вот он стоит перед ними, сидящими на земле, чтобы его было хорошо всем видно и слышно. С высоты своего роста Мистина окинул взглядом лица бояр.

Он ясно помнил, что при выходе войска из Киева вождей у них было шестьдесят три человека. Сейчас он насчитал сорок шесть. Не хватало Хельги, кого-то из ушедших с ним, Эймунда, Фасти, Острогляда. И Ингвара. Если он жив, остальные могут быть с ним. Или… Но эти мысли Мистина отодвигал в сторону и сосредоточивался на лицах сидящих. Эти – с ним, они есть, о них и надо думать.

На него пристально смотрели около пятидесяти пар глаз, а по сторонам толпились отроки и хирдманы: оружники, наемники и ратники вперемешку. Смотрели с надеждой, тревогой, облегчением, ожиданием. Вопрошающе, ожесточенно… Несколько обожженных бород, красных лиц. С десяток перевязанных лбов. С десяток повязок на руках и плечах. Зная, что кругом чужая земля, а из тьмы, может быть, уже подбираются греки, многие бояре сидели в кольчугах или панцирях, под рукой держали шлемы.

Мистина стоял в сорочке и с непокрытой головой, всем видом показывая, что ничего не боится.

Все его оружие и доспех сторожил оруженосец, сидя с другой стороны костра.

Известие о том, что Свенельдич с войском, сам вид его ободрил и обрадовал всех – даже тех, кто раньше не числился в его друзьях. Ингвар исчез, и войско осталось чем-то вроде тела без головы – большое, неуправляемое и бесполезное. На месте вождя люди видели пустоту, и это увеличивало страх, смятение, ощущение безнадежного поражения.

Но теперь место снова было занято – если не самим князем, то человеком, которого все привыкли видеть рядом с Ингваром или раздающим приказы от имени Ингвара. Жизнь начала налаживаться с появлением среди потрясенных русов Мистины Свенельдича – живого, невредимого, полного решимости. Весь его вид говорил об уверенном понимании дела – как будто у него есть источник сведений, недоступный прочим. И это было именно то, в чем отчаянно нуждалось растерянное поражением войско.

– В глазах ваших, отважные мужи, вижу я вопросы: что произошло, что происходит и что будет с нами завтра, – начал он, окидывая лица взглядом. – И на них я вам сейчас отвечу.

По толпе бояр и отроков пробежало движение – столь четкое обещание всех и удивило, и ободрило.

– Греки обстреляли нас из огнеметов горящим «земляным маслом». Видели такое черное, вонючее? Оно горит на любой вещи, куда упадет, пока не сгорит само – на дереве, железе, даже на воде. Но никакого колдовства в этом нет. Оно не может гореть под водой – и те, кто загорелся, но прыгнул в чистую воду и не утонул из-за кольчуги, те спаслись. Это то, что произошло. Что происходит теперь? Мы потеряли около двухсот лодий и с десяток бояр, но не все они погибли. Те, кто ушел вместе с Хельги Красным вперед всего войска и оказался у греков за спиной, то есть за кормой, те, скорее всего, уцелели. Греки не палили огнем с кормы – тогда ветром пламя бросило бы на них же самих. Те, кто случайно или нарочно зашел к ним сзади, уцелели тоже – если не попали под стреломет. Поэтому могу сказать почти верно, что Хельги и его люди уже в Суде.

– Если не перебили их там всех! – крикнул из толпы сидящих кто-то: повернувшись туда, Мистина встретил взгляд боярина Войты со среднего Днепра. – Там, поди, у Царьграда-то войску нагнано, что туча черная, и нету вашего Красного больше!

– Да чтоб они там его конями разорвали! – вперед выскочил Ярожит, воевода из Будгоща, младший сын тамошнего князя Житинега.

Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, довольно приглядный собой, веселый, когда все шло хорошо, но склонный преувеличенно волноваться. Его старший брат Видята был женат на единоутробной сестре Эльги, поэтому в походе Ярожит входил в ближний круг Ингваровой родни, но киевляне его не особо любили. Сейчас же он был совсем разбит.

– Он, Хельги, виноват во всем! – яростно и вызывающе кричал Ярожит. – Из-за него мы под эти огнеплюи попали! Из-за него у меня две лодьи сожгло, людей сорок человек сгинуло, ни один не выжил! Я этого так не оставлю! Я своих людей не в дровах нашел!

Поднялся гул.

– Верно, Ярожка! Из-за него все, краснорожего!

– Где его нави носили столько времени!

– Пока он там в Таврии баб мял, греки про нас проведали и вон что учинили!

– Кабы не он, были бы мы все сейчас у Царьграда!

– И живые!

– Истинно!

– И болгарин ваш тоже виноват! – крикнул Добрин с Семь-реки. – Болгары царя упредили! Казнить его было надо, а не отпускать!

– Истинно! Пел сладко, а вот предал!

– Как я теперь домой ворочусь – с одной лодьей из трех? – вопил Ярожит. – Как отцу буду за людей отвечать? Что бабам их скажу? Как детей их кормить буду! Где мои люди? Кто мне их вернет? Пусть Хельги мне платит теперь за каждого, как за убитого! Он их убил! Мне с него вира полагается!

– Можешь вычесть с его доли добычи, когда мы возьмем ее и станем делить, – ответил ему Мистина.

– С князем-то что? – крикнул кто-то из задних рядов.

– Правда, что сгорел он?

Этого вопроса Мистина боялся – так же как осознавал, что без него не обойтись.

Покосился на Соломку возле Бера – своего оруженосца. Поначалу Соломка так и сидел на берегу в сохнущей прямо на теле рубахе, где на груди чернела краями прожженная дыра. Вид был нелепый, но никто не смеялся. Потом Ламби отдал ему свою запасную рубаху. Рубаха Соломке была слишком широка и длинна, однако целая, и в ней он уже не походил на беглеца из Нави. Вид у паробка был осунувшийся. И не столько от страха пережитого – во время битвы он, барахтаясь в волнах, слишком плохо соображал, чтобы как следует испугаться, – сколько от тревоги за Колояра. Тот остался на лодье Хрольва, откуда Соломка спрыгнул, и о судьбе брата Соломка ничего не знал.

Однако он оказался единственным в этой части войска человеком из княжьей дружины, и все поглядывали на отрока с ожиданием, надеясь, что присутствие его здесь означает вести о самом Ингваре. Но напрасно они надеялись: об Ингваре Соломка знал не больше других.

– С князем… – Мистина положил руки на пояс, его лицо ожесточилось. – Князь шел впереди войска и принял на себя то же пламя, что и все. Его лодья попала под струю огнемета, на нем горел панцирь, так что он может быть немного обожжен. Но я видел сам, как его переправили на лодью его брата Фасти, а та не горела. Фасти увез его подальше от греков… Но где он сейчас, я пока не могу сказать. А сейчас решать надо, что дальше делать. Говорите, мужи русские. Я вас слушаю.

– Чего, чего? – с досадой воскликнул Ярожит, все не желая успокоиться. – Домой надо поворачивать!

– Домой! Восвояси! – закричали здесь и там.

– Люди побиты!

– Лодьи пожжены!

– Князь-то жив еще?

– Уж коли сам князь пропал – нет нам удачи, не поглянулось богам!

– Не одолеть нам греков, коли у них молнии небесные на службе!

– Кто же знал, что здесь такое! Знал бы я раньше – никакими паволоками меня в греки не заманили бы!

– Да поймите вы: эти корабли с огнеметами – все, что у Романа есть! – повысил голос Мистина. – Греки очень сильно сглупили, что дали нам высадиться. Эта глупость им еще дорого обойдется. И раз они ее сделали, значит у Романа никакого войска поблизости нет! Так и пусть торчат в проливе. Они преграждают нам путь к Царьграду, но едва ли что помешает нам пойти вдоль побережья на восток. Это тоже земли Греческого царства, и там тоже полно добычи. Но она куда хуже защищена, чем царев стольный город.

– Ты про что речь ведешь? – Из толпы сидящих вскочил древлянский воевода Величко. – На восток? Про добычу? Правда, что ли, дальше воевать хочешь?

Мистина воззрился на него в показном изумлении, как будто не сразу понял, о чем тот говорит.

– А как же? – воскликнул он потом. – А ты что же – нет? Уж в портки «теплого» пустил, хвост поджал и домой к бабе запросился? Не много же вам, древлянам, надо!

В толпе поднялся шум, разом вскипели противоречивые чувства: одни вдруг опомнились, другие устрашились продолжения этого ужаса.

– Неужто думаешь дальше идти?

– А князь?

– Без князя как воевать?

– У нас тут почти семьсот лодий! – Мистина раскинул руки, будто предлагая слушателям оглядеться. – Посмотрите на себя, бояре, – вас тут сорок три человека, не считая меня. У нас, по грубому подсчету, тысяч семнадцать войска! Если наш князь мертв, мы достойно отомстим за него, прославим себя и возьмем богатую добычу. Если он жив – мы прославим этим походом его самого, так как мы все его люди. Так или иначе, жив он или мертв – для нас это не причина целым войском возвращаться домой, с позором вместо добычи. Со стыдом как с пирогом! У нас и сейчас хватает сил, чтобы завоевать половину Греческого царства! И мы это сделаем – если среди вас есть мужи, а не бабы с бородами! Если у кого сухие порты найдутся, чтобы намоченные переменить.

Люди засмеялись, и это был хороший знак.

– И я, побратим Ингвара, поведу вас мстить за него.

При слове «мстить» все опять затихли – это слово призывает к напряженному вниманию.

– Здесь, – Мистина указал в противоположную сторону от моря, – хватает селений и святилищ, где полно разных сокровищ. И чем быстрее мы пойдем за ними, тем меньше греки успеют увезти и спрятать. Завтра на рассвете мы выступим и возьмем все, что сможем унести, а остальное сожжем, как греки жгли наши лодьи и наших братьев. Вся эта земля будет гореть, как горели наши лодьи. Кто со мной?

Он бросил требовательный взгляд на толпу; во всем его облике отражался победительный внутренний порыв, увлекающий за собой.

– Я! Я! – закричали со всех сторон; те, кто быстрее опомнился и был пободрее, охотно вскочили, потрясая кулаками или секирами, что лежали под рукой.

– А если тут греки завтра окажутся? – унимали другие, более осторожные.

– Обложат нас на заре!

– Конница подойдет…

– Царь небось за ночь своих-то воевод собрал!

– Он тоже не сидит, варежкой хлопает!

– У нас дозоры вон на той горе! – Мистина показал в темноту, где высился над проливом каменистый холм. – И пока не стемнело, никаких войск они поблизости не видели.

– До утра подойдут!

– Вот завтра мы и узнаем, что нам судили боги в этом походе: добычу и славу или только славу! – крикнул Мистина. – Если завтра мы не встретим сильных войск, то будем знать, что у Романа их нет! Если бы у него было войско против нас, то уж верно он послал бы его защищать округу своей столицы. Если они с рассветом будут здесь – мы победим или умрем со славой! А если их не встретим – будем знать, что Перун отдал эту землю нам! И надо быть дураком и трусом, чтобы от самых стен Царьграда взять и повернуть назад! Или вчера все смелые сгинули, а остались одни слабаки?

– Нет!

– Не слабаки мы!

– Отомстим за братьев!

– Все мы клялись головой Перунова коня, что пойдем за Ингваром до конца и не посрамим своих дедов! – напомнил Мистина. – Такие клятвы дают не для того, чтобы забыть о них при первой капле крови. И я мою клятву сдержу!

Видя перед собой все эти лица и зная, сколько сил за ними осталось, Мистина окончательно обрел твердую землю под ногами. Вместе с осознанием сохраненных сил пришла потребность немедленного действия, и грызущее неведение судьбы Ингвара только усиливало ее. Мысль о поражении – потерянные скутары, убитые и сгоревшие люди, пропавший побратим – рождала в нем одно чувство: желание убивать. Немедленно вернуть грекам тот многотысячный долг, который в этот день обрушился на его плечи. Без этого он не мог жить дальше, не мог вернуть равновесие своему миру.

– Я не сделаю назад ни шагу, пока не отомщу за раны моего побратима, за его погибших гридей! – добавил он, перекрывая взволнованный гул. – Сегодня греки одолели нас на море, но завтра они узнают, как мы кусаемся на твердой земле. И даже пусть бы Роман собрал войско со всего царства – никто не скажет, что мы уползли побитые, в мокрых портках и с обожженными мордами. Перун с нами!

Мистина яростно вскинул к ночному небу руку с копьем.

– Перун! – рявкнули в ответ все, кто его слышал, бояре и отроки. – Перун с нами!

Яркие греческие звезды жмурились от страха, слыша этот грозный рев с далекой темной земли.

Распустив бояр передавать решение дружинам, Мистина оставил за старшего Тородда, а себя положил спать – с тем чтобы его разбудили через две стражи и именно он был на ногах в самый томительный предрассветный час, когда следует ждать нападения греков, если тем есть чем нападать.

И заснул мгновенно – сказалась огромная усталость души и тела, да и волноваться было больше не о чем. Обстановка прояснилась, смятение разгрома вылилось в походные будни.

Душу будоражило лишь одно – нетерпеливое желание, чтобы новый рассвет пришел поскорее. И хотя вслух Мистина уверенно говорил с боярами о продолжении похода, на самом деле ждал от нового дня только одного – хоть каких-то вестей об Ингваре. Ибо не представлял, как можно уйти от последнего места, где видел побратима, не зная, что с ним сталось.

* * *

Мир одела глухая тьма, даже луна скрылась. Патрикий Феофан прохаживался по палубе близ кормовой надстройки, стараясь двигаться как можно тише. Это было нелегко с его грузным телом и непривычно – никогда в жизни ему не приходилось от кого-то таиться, не считая давно забытых детских игр, – но, как ни странно, получалось. На всем судне не горело ни единого фонаря: стратиг желал, чтобы скифы не знали, где именно находятся хеландии ночью. Про себя Феофан твердил молитву, одновременно чутко прислушиваясь к окружающей тьме. Хотя ему не требовалось этого делать – вдоль всей палубы стояли дозорные с луками в руках.

С наступлением темноты Феофан снял наконец доспехи василевса Льва: с непривычки он очень устал и поначалу ощутил облегчение. Но сейчас ему стало неуютно без панциря. Даже в разгар боя до него не долетела ни одна скифская стрела, но теперь казалось, что целые тучи этих стрел могут вырваться из тьмы в любое мгновение. Царский доспех хорошо ему послужил: клибанион, сверкая позолотой сквозь клубы дыма, как солнце в тучах, воодушевлял стратиотов. Возможно, даже внушал ужас варварам – если им удавалось его разглядеть издалека.

Десять огненосных судов застыли на якорях перед устьем Боспора Фракийского. Хеландия стратига находилась в острие клина – глубже всех в проливе. Бой был удачен – лишь десятая часть скифских лодок прорвалась к Керасу и Константинополю и еще сколько-то прибилось к берегу возле Иерона-западного. Среди хеландариев тоже имелись убитые и раненные скифскими стрелами, но не слишком много – по паре десятков человек на каждом судне. Сейчас мертвых и раненых уже снесли вниз, на палубах прибрали. Еще в сумерках кентарх, Иоанн, доложил, что судно готово принять новый бой, – хотя на лице его ясно отражалась надежда, что от этого Господь убережет.

Мысль выстроить меру клином подсказал Роман, сам бывший друнгарий царского флота. Когда скифские лодки исчезли с глаз, а перестроение было завершено, Феофан вызвал к себе Иоанна и Зенона – доместика схол. Втроем они устроили военный совет.

– Итак, скифы теперь окружают нас с трех сторон, – заявил Феофан, изо всех сил делая вид, будто у него не холодеет в груди при мысли об этом. Лезли в голову уподобления зажатому меж Сциллой и Харибдой, но патрикий гнал их: он охотник, а не дичь. – Сколько-то их прорвалось к Городу, сколько-то прибилось у Иерона-западного, а основная часть скрылась на побережье с востока от пролива. Чего, по-вашему, игемоны[27], нам следует ожидать в ближайшее время и как к этому готовиться?

– А ты, стратиг, чего ожидаешь? – спросил Зенон.

Он привык руководить конным строем, а не судами, и на чужом поле предпочитал исполнять приказы.

– Не попытаются ли скифы ночью, во тьме, вновь подойти к нам? – Феофан окинул взглядом обоих советников. – Когда мы не будем их видеть и не сможем вовремя дать огнеметный залп.

– Если подойдут те, что за проливом, их встретят крайние суда, – ответил Иоанн. – До нас они не доберутся. А тем, с Божьей помощью, придется принять бой.

– Следует ли нам тогда идти к ним на помощь?

– Только тем судам, что стоят к ним ближе. Но я бы советовал им не зажигать огней, чтобы не выдать своего местоположения.

Феофан счел этот совет мудрым: кивнув, отправил мандатора передать приказ.

– А те, что ушли к Иерону? Не следует ли нам ожидать нападения от них?

– Их слишком мало, и они сильно потрепаны, – заметил Зенон. – Туда отошли те, что попали под огнемет. Сколько бы там ни осталось способных вести бой, не думаю, что у них хватит отваги попробовать «морской огонь» еще раз, клянусь головой святого Димитрия!

– Так, может, нам стоит самим напасть на них? Ведь к Иерону мы можем подойти.

– С борта мы можем пожечь их лодки у причала, но сами они укроются в зданиях заставы, – сказал Иоанн. – Да и разумно ли ввязываться в бой, когда у нас другие скифы за спиной? – Он показал вдоль пролива в сторону города.

– Так, может, нам следует часть хеландий послать к Городу и попытаться настичь тех, кто ушел туда?

– Они уже высадились, – предсказал Зенон. – Если бы мои люди были в седле, как им привычно, то мы порубили бы скифов, не успеешь «Отче наш» прочесть. Плевать, что их больше – против моих катафрактов они что щенки. Но воля василевса посадила нас на суда вместо седел, и теперь окрестности Города никем не прикрыты.

И так-то заросший бородой почти до самых глаз, сейчас доместик схол имел совсем мрачный вид.

– Так если Керас не прикрыт, ты полагаешь, нам следует пойти к нему?

– Я полагаю, нам не следует разрывать меру и рассеивать силы, – вместо Зенона ответил Иоанн, более сведущий в корабельных делах. – Если те скифы вошли в Керас, мы туда не войдем из-за глубин и лишь сможем помешать им выйти обратно. А если те скифы уже на берегу, то «морской огонь» против них бесполезен. Зато если мы своим уходом ослабим защиту пролива, то и все скифское войско очень быстро окажется в Керасе, а нам куда важнее преградить путь тем, кто сейчас стоит в море. Пока их там немного, они чуть пощиплют предместья. Но если прорвутся все – это будет осада.

– Значит, вы оба считаете, нам надлежит оставаться здесь и не позволить скифам с побережья вновь войти в пролив?

– И соединиться с теми, кто уже в проливе, – подхватил Иоанн. – Это будет наиболее мудрое решение, стратиг, ты прав!

Успокоенный, Феофан отпустил обоих отдыхать. Совет оставаться на месте он принял с готовностью: вновь куда-то двигаться и искать боя его совсем не тянуло.

Нужно было отдохнуть, но первое в жизни сражение вдохнуло в Феофана такое возбуждение, какого он не знал никогда в жизни. Оскопленный в детстве, он был чист от всего того, что нарушает душевное равновесие обычных людей, и мало что будило в нем бурные чувства. Он жил умом и гордился своей способностью сохранять хладнокровие и трезвость мысли. Даже пытался как мог осторожно научить своему взгляду патриарха – бедняга Феофилакт никак не мог смириться с тем, что отцовская воля отняла у него мужественность, а с ней столько жизненных удовольствий еще в то время, когда он даже не понимал, что происходит. И ту уравновешенность, какой Феофан гордился, он презирал.

Но сегодня Феофан пережил нечто особенное – нечто такое, с чем разум не мог справиться. Море и огонь, жизнь и смерть бурлили вокруг него. Сотни людей у него на глазах принимали мучительную гибель. Против воли Феофан не мог подавить жалость: ведь пламя от «влажного огня» становилось для язычников лишь преддверием вечного адского пламени. Казалось, души сгоревших и утонувших все еще где-то рядом. Казалось, их мертвые глаза смотрят из тьмы, из волн, жалуются на свою вечную, безнадежную гибель, взывают, корят… Но безнадежность их так же велика и ужасна, как беспредельна милость Господа к верным.

Когда в согласии друг с другом все

На нас напали с воплями в ладьях, –

вспоминал он «Аварскую войну» Георгия Писиды, заново изумляясь, как точно поэт, живший триста лет назад, описал то, что он пережил сегодня. «С воплями в ладьях» – Писида как будто сам сегодня был здесь!

Невидимая битва стала видимой.

И только, думаю, бессеменно Родившая

И напрягала лук, и поднимала щит,

Стреляла и пронзала, возносила меч,

Ладьи топила, погружала в глубину,

Давала в бездне всех для них пристанище.

Не странно это, Дева коль воинствует[28].

И его, Феофана, Богоматерь, как небесный стратиг, избрала быть теми руками, через которые она напрягала лук, поднимала щит, воздымала меч и отправляла ладьи идолопоклонников в морскую глубину. Феофан испытывал восторженную благодарность за то, что в этом деле Бог и Его Пресвятая Матерь через него явили свою победительную милость. Это чувство перевешивало простое человеческое честолюбие и вполне оправданное ожидание наград.

Но с самого дна души пробивался страх. С наступлением темноты тайный ужас все усиливался. Самому архонту меры было совершенно незачем лично нести дозор на ночной палубе, но Феофан не мог заставить себя уйти отдыхать. Так и казалось, что стоит ему отвести глаза от моря, как оно вновь оживет. Вопреки мнению игемонов, Феофан не мог отделаться от ощущения, будто под покровом тьмы скифские лодки, отогнанные и разбросанные по берегам пролива, вновь соберутся и окружат судно.

Настороженное ухо ловило малейший всплеск воды под бортом. Запас «влажного огня» еще имелся, хотя «мыши» для токсобаллист были потрачены почти все. Те из десяти тысяч стрел, что не нашли себе жертву на лодках, железным дождем пролились на морское дно…

А если скифы теперь все же попытаются пройти, пользуясь темнотой и наверняка зная, что стрелять по ним почти нечем? А если во тьме полезут на хеландии, как и собирались, пока не попробовали «влажного огня»?

Феофан невольно содрогался, вспомнив, как сегодня днем хеландия была окружена скифскими лодками – горящими и уже сгоревшими. С такого близкого расстояния хорошо было видно все, что на них творится, в ушах звенело от диких криков, на палубе было почти так же трудно дышать от вонючего дыма, как и в лодках внизу – ведь он валил сюда со всех сторон. Запах паленой плоти, смешанный с вонью раскаленного железа, сводил с ума, от него было некуда деваться.

Довольно скоро верховое течение унесло горящие и обгорелые остовы в сторону Константинополя. Феофан судорожно сглатывал, воображая, какой ужас они произведут среди прибрежных жителей, обитателей Кераса и самих горожан, что наверняка увидят какие-то из них со стен. Эпарху еще хватит забот их вылавливать и закапывать. И сейчас еще от одежды и волос патрикия вместо привычных сирийских благовоний несло горелой вонью, и оттого казалось, что эти черные лодьи Харона по-прежнему трутся о борта в темноте.

Дважды горящую лодку едва не прижало к борту хеландии, и рулевому пришлось очень постараться, чтобы избежать столкновения. Феофан не раз в душе поблагодарил василевса: на его хеландию Роман прислал двоих кормчих с «красной барки» – царского дромона для морских прогулок. Алексий и Василид славились как великие мастера своего дела, едва ли не лучшие во всем царском флоте. Сегодня, как отчетливо понимал Феофан, их искусство управления кораблем, который к тому же, после спешной починки, плохо слушался руля, спасло от ужасной смерти и его самого, и весь страт – гребцов и стратиотов из тагмы схол. Иначе они сами сгорели бы, и пламя над столь крупным кораблем, наверное, увидели бы в самом Константинополе!

Позолоченный крест с частицей пояса Богоматери чуть поблескивал возле патрикия на корме, и среди тьмы сохраняя все величие своей победительной силы.

– Смотрите, смотрите! – вдруг закричал дозорный на носу.

Очнувшись, Феофан быстро поднял голову. Пронзила мысль: скифы все же идут на новый приступ!

С хеландий, стоящих ближе к берегу, долетел звук трубы.

Со всей доступной ему поспешностью патрикий устремился вперед. Но вместо ожидаемых скифских лодок – как их можно было бы разглядеть в темноте? – увидел пламя на берегу. И содрогнулся всем телом – пламя было так высоко, висящее в черноте между небом и землей, что казалось проявлением Божьего гнева.

К нему подбежал кентарх.

– Это возле Иерона! – воскликнул он, протирая глаза. – Похоже, скифы зажгли огонь на горе над заставой и подают знак своим!

* * *

Мистина сам приказал разбудить его через две стражи. Но, когда Ратияр его растолкал, в первые мгновения казалось, что открыть глаза и встать – выше сил.

– Ночью огонь видели на закатной стороне, – доложил ему Ратияр: рослый, лишь чуть ниже самого Мистины, худощавый парень с лицом жестким, но живым, и желтоватыми, будто у пса, острыми глазами. – Я тебя будить не стал, а где горело, запомнил.

– Огонь? – С Мистины разом слетели остатки сна.

Засыпая, он молил богов хоть о каком-нибудь знаке. Похоже, они его услышали.

Плеснув в лицо водой, он сам поднялся на холм и заново осмотрелся в яснеющих сумерках. Ночной огонь уже угас, но отроки показали направление. Судя по их словам, горело где-то на возвышенности.

– Как бы это на том берегу не оказалось, – сказал Ивор. – Там же в той стороне – пролив, откуда мы пришли.

– А Ингвар не пришел, – Мистина отвел глаза от смутно видной зелени рощ на холмах и посмотрел на сотского. – Это очень может быть он.

– А если греки?

– А им кому знаки подавать, они и так знают, где у них что.

Светало, но все было тихо. Ни дозорные на холме, ни разосланные на разведку малые дружины не находили поблизости никаких признаков царевых войск. В стане уже дымили костры, отроки варили кашу. Мистина вновь собрал бояр. Природу и послание ночного огня необходимо было выяснить. Как ни мала казалась надежда, что это пропавший князь подает знак оторванной от него дружине, немыслимо было отказаться от нее, не проверив.

Но путь на запад преграждали огненосные хеландии. Бояре предлагали послать людей по берегу на запад, но они не смогли бы переправиться через пролив. Оставался путь по морю – по широкой дуге, в обход хеландий в устье пролива. А для этого приходилось ждать ночи.

Если бы его разбудили сразу, пока вся предыдущая ночь еще была впереди… Но нет, со вздохом признал Мистина. Неразумно было бы посылать людей, пусть немногих, на новую опасность, не дав им опомниться после зрелища молний небесных, жгущих лодьи прямо на воде.

А новый день только разгорался, сквозь утреннюю свежесть уже пробивались предвестья дневной жары. С моря веяло приятным ветерком, синяя ширь расстилалась перед взором, как блестящий шелк, чуть измятый ветром.

– Ждать не будем – наш поход начат! – объявил Мистина. – Тородд, ты ночью пойдешь на западный берег, днем отдыхаешь. Ивор, Тормар, Буеслав, Родослав, Невед, Светояр, Ведослав, Зорян, Извей, Вышегор, – вы берете всех своих людей и расходитесь по округе. Далеко не забирайтесь, чтобы к ночи вернуться. Царевых войск, судя по всему, тут нет, ваша добыча ждет вас готовая, осталось только взять. Отомстите за вчерашнее. Идите, – он положил руки на пояс, – и вдуйте всем, кого повстречаете – от епископов до гусей!

– А мы? – загудели бояре, чьи имена не были названы.

– А ваш черед завтра. За пару дней мы обойдем всю ближнюю округу, а потом будем сниматься с места и двигаться далее на восток.

«Если не найдем Ингвара», – мысленно добавил он.

О первых успехах отправленных дружин ему еще до полудня рассказал взмывший в небо дым горящих крыш…

Иные селения русы заставали покинутыми – многие в округе уже знали о битве и о прибытии на восточный берег пролива огромного скифского войска. Обшарив пустые домики, каменные и глинобитные, выгребали все, что могло хоть как-то пригодиться, а остальное сжигали. Но на иные селения и усадьбы русы обрушивались столь же неожиданно, как молнии «влажного огня» – на них самих. Разъяренные памятью о вчерашнем ужасе, воодушевленные приказом мстить за князя и погибших, русы не брали пленных – их все равно было бы некуда девать – и убивали всех, кто не успевал убежать. Из домов вычищали всю утварь подороже, медную и бронзовую, украшения, хорошую одежду. Захватывали скот, ловили молодых женщин. С особенной яростью набрасывались на сельские церкви и священников. Помня, как шли на них греки под водительством креста, выкрикивая боевой клич-молитву, русы теперь мстили самому богу греков, с особенной жестокостью уничтожая всех его служителей и святилища. Каменные здания церквей не горели, но оставались полностью разграбленные и разгромленные.

И нигде они не встретили настоящего сопротивления. Везде в селениях были лишь местные жители, ни числом, ни умением, ни вооружением не способные тягаться с русами. Среди них имелись стратиоты – то есть земледельцы, обязанные в случае войны явиться в ополчение, – но они или ушли из своих сел к месту сбора, или оказывались застигнуты бедой врасплох, не успев добраться до своего банда. Поэтому русы почти не несли потерь: только кое-кто получил топором по голове или ножом в спину от мужа той женщины, какой пытался овладеть, в увлечении забыв смотреть по сторонам.

Лишь когда стемнело, упоенные грабежом и легкими победами, пьяные от крови, насилий и прошлогоднего вина, русы потянулись назад к стану и лодьям. Многие, особенно из славян, были потрясены до полубеспамятства – они попали на чужую землю, где не действовали привычные запреты, где стало можно убивать, грабить и насиловать, давать выход любым дурным страстям, о чем дома и помышлять было нечего. Гнали стада коз, овец, везли свиней и домашнюю птицу. Вели десятки женщин, чтобы снова заняться с ними ночью в стане.

Прочую добычу везли на телегах – она была общей, право пересчитывать и распределять ее принадлежало князю. Но до дележа, как объяснил им Мистина, оставалось еще очень далеко.

– Нет смысла ничего делить на второй день похода. Сейчас ни один из нас не знает, будет ли он жив к его окончанию, проживет ли хотя бы завтрашний день. И никто, кроме богов и судьбы, пока не ведает, что из этой добычи мы сможем довезти до дома, ибо счастье походное переменчиво. Ярожка, не надо так сверкать глазами! Смотрите на это как на камни и поленья! – Мистина презрительно поддал ногой медное блюдо, и оно зазвенело, отброшенное в кучу светильников, окладов икон, браслетов, чаш и разной помятой дребедени. – Вам оно еще надоест.

Сам он был совершенно равнодушен к добыче первого дня и едва ли толком ее рассмотрел. Отсутствующим взглядом окинул молодых пленниц, которых ему, как вождю, первому предложили гордые добычей отроки. Окажись перед ним сейчас самоцветный венец василевса или его багрянородная дочь – он и от них отвернулся бы с досадой, ибо сильнее всего на свете желал увидеть Ингвара или хоть получить верные вести о нем.

– Пируйте, русы! – велел он, когда всю добычу сдали и оставили под охраной. – Разведите костры, чтобы пламя достало до неба и заслонило греческие звезды. Режьте скот, жарьте мясо, пейте вино и хватайте баб за мягкое. Пойте песни – как можете громче. Пусть греки на своих плавучих городцах знают, что сегодня нам здесь куда лучше, чем им там, на море.

– Что мы сейчас пьем их вино и мнем их баб! – подхватил Ивор.

– А они пусть там друг другу вжарят!

– Истинно!

Возбужденные сегодняшними успехами, что сменили вчерашний ужас и растерянность, русы исполнили приказ со всем усердием. Весь захваченный скот зарезали, отбили смоляные горлышки у всех амфор с вином, расставили захваченные медные чаши. С искрами высоких костров неслись в небо хмельные песни. Мистина очень надеялся, что шум этого веселья и впрямь долетит до хеландий.

Во тьме, куда не доставал свет костров, тихо грузились на лодьи четыре десятка Тороддовой дружины. Не зная, что ждет на том берегу, Мистина велел Тородду взять для разведки сорок человек: этого хватит, чтобы справиться с неожиданностями, но две небольших лодьи имели надежду проскочить по черному морю в обход хеландий, не будучи замечены.

– Гребите шепотом, парни! – сказал оружникам Мистина. – Без луны вас не видно, но если греки хотя бы заподозрят, что в море кто-то есть, они наверняка пальнут наугад и уже при свете пожара посмотрят, что происходит. Пока не высадитесь, шлемов и кольчуг не надевать. Будут швырять в вас молнии – прыгайте за борт, под водой «Кощеево масло» не горит. Те, кто успевал сбросить доспехи и прыгал в воду, выжили. Но только не попадите в горящее пятно на воде. И постарайтесь найти мне князя, очень вас прошу.

– Можешь не просить, – вздохнул Тородд. – Он мне родной брат.

Мистина сжал его плечо и отошел. Узы побратимства считаются выше уз кровного родства, ибо вторые дает судьба, а первые человек выбирает сам. Он очень хотел сам отправиться на тот берег, но именно потому, что судьба Ингвара пока оставалась неизвестной, обязан был присматривать за войском вместо него.

* * *

…Взглянув на Ингвара, Мистина закусил губу. В таком плохом состоянии он своего побратима не видел ни разу за двадцать лет знакомства. У него кончились слова, даже самые ядреные; во лбу и в глазах возникла странная резь. Мистина слишком давно в последний раз плакал и теперь не узнал просившиеся слезы. Когда умерла его мать, ему было всего шесть лет, но он уже знал: мужчины не плачут.

Этого свидания с побратимом он ожидал ровно сутки, не находя себе места. Проводив Тородда, долго сидел на пригорке, напряженно вглядываясь во тьму. Каждое лишнее мгновение этой тьмы ласкало душу надеждой, и с ужасом он каждый миг ожидал вспышки огненного залпа среди черноты – это означало бы, что разведчики замечены и, возможно, у королевы Сванхейд стало еще на одного сына меньше.

Но две Тороддовых лодьи благополучно проскочили мимо устья пролива, не будучи замечены с хеландий. Звезды Греческого моря указывали русам путь в темноте. Из сорока человек только Аудун и Сальсе бывали здесь раньше и хоть как-то себе представляли ночное небо, но требовалось лишь не сбиться с направления во тьме и идти на запад. Луны, на их счастье, не было, иначе и с хеландий бдительные дозорные смогли бы различить на серебряной глади черные очерки скутаров.

Близость берега определили по звуку и после этого до начала рассвета болтались в море. К счастью, спокойная погода позволила даже поспать на дне лодьи по очереди. При первых проблесках света огляделись и двинулись дальше, отыскивая удобное место для причаливания среди скал. Берега пролива уже отделили их от стоянки хеландий, и оттуда русов увидеть больше не могли.

Через полроздыха нашли подходящее место: крохотную бухточку, где жили рыбаки. Над морем сушились сети, выше по склону стояли две хижины. Тородд решил высаживаться здесь: наверняка в столь давно освоенной местности все удобные бухты заняты, и искать свободную придется слишком долго.

Но, хотя уже рассвело, приближение двух лодий с вооруженными людьми не вызвало никакого движения. Выпрыгнув на песок, хирдманы бегом устремились к домикам, но те оказались совершенно пусты. Разбросанное тряпье и разбитый горшок говорили о поспешном бегстве жителей. Но так вышло и к лучшему: русы укрыли лодьи меж камней, чтобы их было не видно с моря, и один десяток остался в домиках сторожить. Второй под началом Тородда пустился в путь. Двоих «греков», то есть Аудуна и Сальсе, знающих язык, он взял с собой.

Куда направиться, споров не было. Еще ночью знающие местность купцы сошлись на том, что тот костер мог пылать на горе близ заставы Иерон – это было самое высокое место в округе. Его могли зажечь люди Ингвара, а значит, оттуда и следовало начинать поиски. Идти предстояло с два роздыха.

Местность была довольно населенной: кругом виднелись сады, виноградники, пашни, луга. Русы старались поменьше показываться на открытых местах, держась одетых листвой посадок, но довольно скоро заметили, что округа выглядит пустой: ни людей, ни скота. Два-три раза видели коз и овец, но пастухов при них не приметили. Ничего удивительного: прибрежное население никак не могло пропустить битву в проливе и не знать о прибытии вражеского войска, потому и бежало прочь.

И это был хороший признак, как быстро сообразил Тородд: если бы поблизости имелись царевы войска и они разбили бы оказавшихся здесь русов, то население уже вернулось бы в дома и собрало потерянный в суматохе скот.

– Йо-отунова борода! – вдруг охнул шедший впереди Сальсе.

На склоне невысокого холма чернело пожарище – остатки села из десятков домов. Глинобитные стены частью рухнули, каменные стояли, усыпанные пеплом сгоревших крыш. Зияли пустые, черные проемы дверей и окон. Пожарище уже остыло, но запах гари еще ощущался. Искать, есть ли трупы, никого не тянуло, но было ясно: здесь война уже побывала.

А сделав еще несколько шагов, идущие впереди так резко остановились, что товарищи наткнулись на их спины. Стала видна выгоревшая изнутри церковь буровато-желтого камня; к стене ее был прислонен огромный крест, сколоченный из бревен, а на кресте висело полуобгоревшее тело – видимо, местного папаса.

Кое-кто схватился за горло, остальные судорожно сглатывали или держались за свои обереги.

– Ох, глядите в оба! – вполголоса вымолвил побледневший Тородд. – Если это сделали наши… А больше некому… То если нас греки схватят… С нами будет то же.

– Пусть-ка живыми попробуют взять, – пробормотал кто-то из хирдманов.

Обойдя склон, двинулись дальше через оливковую рощу. Вскоре Тородд поднял руку, призывая всех остановиться и прислушаться: невдалеке раздавался осторожный, боязливый стук топора. Прячась за деревьями, неслышно двинулись вперед и вскоре увидели нечто вроде стана беженцев: прямо на траве у костерка, обложенного камнями, сидели несколько женщин, старух, двое детей. Среди них обнаружился всего один мужчина: рубил сушняк.

Знаками Тородд приказал хирдманам окружить поляну. Раздался свист – русы бросились вперед и схватили разом всех беженцев. Те вскрикнули от неожиданности, потом начали было визжать, но им зажали рты.

– Аудун! – Тородд кивнул на мужчину, которого сам же опрокинул наземь, отняв топор, и теперь сидел на нем верхом, заломив руки. – У этого спрашивай.

– Мы не тронем вас, если ответишь на вопросы, – сказал по-гречески Аудун, когда мужчину подняли.

Того трясло от ужаса, взгляд больших карих глаз метался между женщинами, которых держали хирдманы. Вспоминая увиденное в селе, Тородд не удивлялся его испугу. Судя по загрубелым рукам, смуглой коже и простой широкой рубахе из некрашеной серой шерсти, этот был из бедных земледельцев. Круглое лицо сверху окружали черные спутанные кудри, снизу – такая же черная курчавая борода. В лице было нечто телячье, несмотря на довольно высокий рост селянина, широкие плечи, сильные руки и зрелый возраст – лет тридцать.

– Ты из той деревни? – Аудун кивнул в сторону пожарища.

– Н-нэ, кириэ[29]… – селянин задыхался и тревожно сглатывал.

Аудун глянул на Тородда и кивнул: да.

– Кто ее сжег?

– Эсис, кириэ… – Тот будто даже удивился вопросу.

– Говорит, что мы! – перевел Аудун. – Такие же люди, как мы, да? – обратился он к селянину.

– Н-нэ, кириэ…

– Где они сейчас?

Выяснилось, что «огромное войско» русов захватило заставу Иерон и оттуда уже два дня делает вылазки, разоряя округу. «Огромному войску» Тородд сперва удивился, потом сообразил, что к Ингвару мог подойти Хельги Красный с теми, кто вместе с ним ушел вперед. Царских войск, по словам селянина, нигде рядом не было, поэтому местные жители бежали, кто сумел и у кого был хотя бы осел, чтобы посадить жену и детей. Сам он чудом спасся, поскольку во время набега был в поле, а жена принесла ему туда обед. Остальные беглецы были односельчане, по разным счастливым случаям избежавшие смерти.

Где находится застава, Аудун хорошо знал. Пройдя около роздыха, они наткнулись на передовой дозор Фасти…

Пробыв день с братьями и выяснив все об их положении, Тородд следующей ночью вернулся к основному войску с новостями. Здесь он пристал к берегу сразу, поскольку Мистина велел жечь костры в ожидании, указывая путь в темноте. По сравнению с тем, чего все боялись, Тородд привез очень хорошие новости. Мистина на радостях обнял его и решил немедленно ехать к князю сам. Ждать следующей ночи у него не хватило бы терпения.

И вот наконец, почти на рассвете, его ввели в белое, увитое виноградом и еще какими-то ползучими красными цветочками здание заставы. Зажгли несколько церковных светильников, княжий покой наполнился желтоватым неярким светом. Из трех скамей было устроено ложе, покрытое овчинами, пуховыми перинами и даже белыми льняными настилальниками – добычей из окрестных селений. Половина просторного помещения уже была завалена медной и бронзовой посудой, утварью, ларями, куда складывали милиарисии, фоллисы, украшения, церковные сосуды и шелковые одежды. Из двух разграбленных усадеб и трех церквей добыча и впрямь была хороша.

Но все это в глазах Мистины сейчас стоило не дороже песка морского. Громадное облегчение и тревога, ярость и досада – все это распирало грудь и не давало дышать.

Увидев входящего побратима – Тородд уже рассказал, что тот жив и невредим, – Ингвар хотел приподняться, но скривился и снова лег. Они расстались чуть более двух суток назад. Но эти три дня и две ночи, наполненные ужасом, болью, напряженной деятельностью и мыслями о витающей совсем рядом смерти, показались такими долгими, что сейчас у обоих было чувство, будто они встретились на том свете. Каждому мерещилось, что для этой встречи другой преодолел Огненную реку.

С усилием втянув в себя воздух, будто это могло уберечь от разлома вдруг ставший очень хрупким мир, Мистина подошел и присел на скамью возле лежанки, где сидели бояре во время совещаний. Перевел дух, но не сразу нашел, что сказать. Вокруг толпились люди: его отроки обнимались с гридями Ингвара, сходились прочие старшины, прослышав о появлении Свенельдича. Сейчас надо было выбирать каждое слово. Даже те, что про йотунову мать. А именно то, что просилось на язык, Мистина не сказал бы своему князю, даже если бы их никто не слышал.

Со сгоревшей бородой Ингвар вдруг напомнил ему того малорослого, щуплого мальчика, которого когда-то вручили Свенельду и велели обучать всем мужским искусствам. Ингвару тогда было четыре – на три года раньше положенного от матери оторвали, – а Мистине шесть. У Мистины недавно умерла мать, а Ингвара его родители, Ульв и Сванхейд, по уговору с Олегом Вещим отсылали заложником в Киев.

И поднялось в груди пронзительное чувство, с которым Мистина был почти незнаком: жалость. Человек сильный, себя он не жалел, а другие не настолько его волновали. Будучи телом слабее него, Ингвар с детства возмещал это упорством, бесстрашием и решимостью; но сейчас, видя перед собой бледного, осунувшегося Ингвара, будто языки «Кощеева огня» слизали с него краски, оставив взамен пятна ожогов, Мистина всем существом осознал, как хрупка жизнь человеческая – а именно жизнь его побратима, с которым он всегда был неразлучен. Вид его затронул в самой глубине души какое-то мягкое чувствительное место, оставшееся со времен забытого раннего детства на руках у матери и наглухо запечатанное вот уже девятнадцать лет. Мистина даже вздрогнул – так же больно было, только когда сломанный нос вправляли…

– Быстро я в этот раз отвоевался, да? – совсем тихо сказал ему Ингвар. Наконец перед ним был тот единственный человек, кому он мог сказать о том, что его мучило. – Но этому их кресту я отомстил. Чтоб не думали, будто меня крестом можно взять. Но удачи моей только досюда, выходит, и хватило. Твоя, вижу, еще не вышла. Ты с самим Кощеем тогда в море побратался, да? Теперь вытаскивай…

Мистина стиснул зубы: все-таки пожизненное знакомство сказывалось, Ингвар понимал его почти так же хорошо, как он понимал себя. И жалость переплавилась в ярость; чувствительное место закрылось, будто душа подняла щит, привычно готовясь к бою.

– Рыжий… – почти нежно сказал Мистина, и эта нежность совсем не вязалась с твердым, жестким, как железо, взглядом. При тусклом свете его серые глаза казались черными, как окна в Навь. – Я тоже твоя удача. То, что я остался невредим, – это заслуга твоей удачи. И все, что я дальше буду делать, – это ты будешь делать, только моими руками. Ты – князь, и пока ты жив, мы все – сорок тысяч твоих рук и сорок тысяч твоих ног. А прострелили тебе только одну.

Ингвар помолчал. Услышав от Тородда, что Свенельдич невредим, он обрадовался, но не удивился: он и раньше почти не сомневался, что так и будет. Тот бес, что у него на глазах не так давно вышел из ночного моря, со стекающей с длинных волос водой, совершенно голый и без единого признака принадлежности к человеческому роду, – не мог пострадать заодно со всеми. Он состоял в союзе с силами Иного и не подчинялся обычной доле смертных. Дыхание Марены на погребальной лодье опалило его и закалило до неуязвимости.

Думая об этом, Ингвар испытывал смесь зависти, досады и радости. Но завидовать Мистине было почти то же самое, что завидовать силе и ловкости собственной руки. И вот наконец, когда тот сидел рядом, такой же рослый, мощный и уверенный, как всегда, Ингвар впервые за эти двое суток ощутил настоящее облегчение.

Даже раненый и беспомощный, он оставался князем и отвечал за все. Но теперь за все, в том числе и за князя, отвечает Мистина. Эта рука вытащит из пекла и его самого, и все войско.

* * *

Этот день Мистина провел на Иероне: раньше темноты вернуться к войску было нельзя. Но это время не показалось ему долгим: им с Ингваром о многом предстояло поговорить.

И князю, и его побратиму были вполне очевидны две вещи. Первая состояла в том, что Ингвар продолжать поход не может. Его ожоги жизни не угрожали и от воздействия яичного масла начали подживать, но две раны от стрел требовали покоя, ухода и долгого лечения. Обеспечить ему все это в войске, которое вынуждено постоянно перемещаться и порой вступать в бой, было невозможно.

Но столь же ясно все понимали и другое: из-за ранений князя нельзя прерывать поход. Семнадцатитысячное войско не могло ждать, пока раненые исцелятся. Тем более нельзя было повернуть назад. Слишком много людей собралось для этого похода, слишком много надежд на него возлагалось. Отменить поход и с позором вернуться домой для них, нового поколения русских князей и воевод, означало бы признать свою никчемность. Вышло бы, что прав был свергнутый ими князь Олег Предславич, желавший мира с греками, – а они не правы. И что они силой вырвали у него власть над русью лишь затем, чтобы эту русь погубить и опозорить. Чем такой исход, куда лучше было бы погибнуть сразу и Ингвару, и всем его соратникам, возведшим его на киевский стол.

– Не успеешь оглянуться, как Предславич вновь в Киеве объявится и твой стол займет, – говорил Мистина. – Мне и сейчас-то об отце стыдно думать – как мы с тобой в первый раз без него на войну пошли, так и вляпались. Если возвращаться сейчас – я ему на глаза не покажусь, лучше в море брошусь.

– Свенельд с греками на море воевать не пробовал и с этим «Кощеевым огнем» не встречался никогда, – отвечал Ингвар. – Иначе предупредил бы.

– А греки-то, пожалуй, рады будут договор возобновить с Олегом – он с ними, я так слышал, воевать вовсе не хотел? – добавил Тородд.

– Мальфрид умерла, – негромко напомнил печальный Фасти. – У Олега больше нет жены из нашего рода. Ваши жены после такого позора все уважение потеряют. И мы потеряем Киев, останемся при том, что имел на Ильмене дед Тородд.

Трое ближайших родичей сидели вокруг Ингварова ложа; остальных выпроводили и затворили двери, чтобы на свободе от чужих ушей, даже ушей собственных хирдманов, откровенно обсудить положение дел. Поражение Ингвара в этом походе грозило погубить все то, ради чего он был затеян: не только мощь и славу, но само существование державы русов между Варяжским морем и Греческим. Державы, объединившей наследие нескольких правящих родов и приобретения нескольких поколений князей-воителей. Внуки Олега Вещего и сыновья Ульва из Хольмгарда останутся каждый при своем и сделаются добычей более удачливых врагов.

– Йотуна мать, а вот ведь Хельги обрадуется! – Мистина в досаде хлопнул себя по колену. – Тоже небось на киевский стол полезет. Одна надежда, что они с Олежкой между собой за дедово место передерутся. Олежка познатнее родом, а Хельги побойчее сам.

– Чтоб его там тролли взяли! – буркнул Ингвар.

К своей встрече Ингвар и Мистина уже знали, что о судьбе Хельги Красного ничего неизвестно по обе стороны пролива. И, что куда хуже, ни с одним из них не обнаружилось Эймунда. Плесковская рать оказалась в Босфоре разорвана на две части; при основном войске плесковичей нашлось около сотни, под началом чудского старейшины по имени Искусеви, но и они не знали о судьбе своего воеводы. Оставалась слабая надежда, что он все-таки прорвался за строй хеландий и ушел вперед вместе с Хельги.

– И если мы еще без Эймунда вернемся… – все же сказал Мистина.

Глядя друг на друга, они с Ингваром думали одно и то же. При мысли об Эймунде оба видели перед собой яркие голубые глаза, так похожие на глаза княгини. Эльга не говорила им, мужу и зятю, никаких слов вроде: «Берегите его» или «Поручаю его вам». Семнадцатилетний Эймунд был взрослым мужчиной, подготовленным к походу настолько хорошо, насколько это возможно для здорового парня высокого рода. Поручать его старшим, будто дитя, означало бы оскорбить и его, и род Олегов, и Плесковскую землю.

Но если они вернутся без него, не привезя добычи и славы, способных утешить княгиню в потере брата… Мало у какой сестры найдется настолько великодушное сердце, чтобы не обвинить вождей похода, хотя бы молча.

И недаром же богини судьбы – женщины, что у славян, что у норманнов. Кого покинула удача, от того и жена может улететь белой лебедью за оконце…

– Пока жив, я не отступлю от того, чего добился! – отрезал Ингвар. – Я не стал бы разворачивать войско назад, даже если бы некому было меня заменить. Умер бы прямо в лодье, но в походе! Но у меня есть вы, братья. Мы еще дома все решили. Ты, Свенельдич, возглавишь поход вместо меня. На Царьград не пройти, так идите дальше на восток.

– А ты куда? – спросил Фасти. – До Киева-то в обратный путь вдвое больше времени займет, чем мы сюда добирались.

Такой путь раненому князю было не одолеть.

– Спасибо царю Симеону, тут Болгарское царство под боком, – улыбнулся Тородд.

– Но Петр – союзник Романа, – напомнил Фасти. – И зять в придачу.

– По пути сюда он нас не трогал. Даже ради брата родного из своего Преслава носа не высунул.

– По пути сюда нас было полных двадцать тысяч, все мы были живые и здоровые. А тут Ингвар поедет раненый, да с ним другие раненые – так ведь? А дружины ты сколько хочешь взять с собой?

Чтобы перевезти чуть меньше сотни раненых, требовалось не менее двадцати лодий. А значит, не менее четырех сотен здоровых отроков, способных сидеть на веслах. Столько людей у Ингвара здесь, на Иероне, нашлось бы, но обнаружились новые трудности. И чтобы разрешить их, братья созвали всех бояр.

Выйти назад в море на тех лодьях, что стояли у причала, русы не могли – их не пропустили бы хеландии. Оставалась лишь возможность забрать людей тем же путем, каким сюда попали Тородд и Мистина – через морское побережье к западу от Боспора Фракийского. И темной ночью увезти на запад, моля богов, чтоб греки вовсе не поняли, что произошло, и не снарядили погоню.

– Ну, братья и дружина! – усмехнулся Мистина, окидывая взглядом удрученные сложной задачей лица – частью с опаленными бородами и красными пятнами ожогов, с засохшей коркой от Колояровых мазей. – Пустим шлем по кругу, и давай каждый кидай ума, сколько есть. Авось вместе и надумаем что…

* * *

Шло новолуние, с ясного неба светили только звезды. Море казалось угольно-черной бездной. Русы радовались темным ночам, но греки их проклинали. Зная, что скифское войско стоит совсем рядом, патрикий Феофан не находил покоя. С приближением ночи ему начинало мерещиться, что из тьмы уже подкрадываются скифы на своих лодках – десятках, сотнях! – вооруженные копьями, топорами, железными крючьями, чтобы закинуть их на борт хеландии и лезть, лезть будто муравьи – сотнями, тысячами… Русы славятся своим умением захватывать корабли на воде. Это они и намеревались сделать в тот день в проливе, пока на них не обрушился «влажный огонь». И если в темноте дозорные не сумеют скифов заметить вовремя – у тех может получиться. Поэтому патрикий Феофан приказывал по ночам не зажигать огней на судах, чтобы не выдавать скифам их местонахождение. Была у него мысль время от времени давать огненный залп в сторону вражеской стоянки – для устрашения и освещения заодно, однако после раздумий он от нее отказался. Этим он уж точно указал бы врагу, где их искать, а нельзя же палить всю ночь! Запасы горючей смеси не бесконечны.

Что скифы некий замысел в этом роде вынашивают, Феофан не сомневался. Каждую ночь он посылал хеландию пройтись вдоль побережья на восток, и стратиоты видели скифские костры совсем рядом – за полосой мелководья близ реки Ребы. Зачем они остаются здесь, в такой близи от Боспора Фракийского, если не ради надежды все же прорваться к столице?

Но и сейчас скифы не сидели сложа руки. Днем в ясное небо поднимались столбы дыма. Русы разоряли оба берега пролива. Зенон, доместик схол, каждый день проклинал свое бездействие: если бы его люди были на берегу, да при своих лошадях, да василевс приказал бы им напасть на скифский стан… Его не смущало даже огромное численное превосходство врага: он клялся головой святого Димитрия, что порубил бы их, не готовых к столкновению с конным строем, так, чтобы они убедились в превосходстве ромеев в бою не только на море, но и на твердой земле.

Но лошади тагмы схол остались в конюшнях, а разрешения на высадку Феофан дать не мог, не желая расставаться с наиболее боеспособной частью каждого страта. Игемонам оставалось лишь прохаживаться по палубе, наблюдая с одной стороны бирюзовую гладь моря, блестящего под солнцем, как вышитое золотом шелковое платье, а с другой – навевающие горечь, ярость и тоску дымные столбы над берегом. То в одном месте, то в другом.

Глядя на эти дымы над западным берегом пролива – там, где Красивое Поле, гавань Терапия, знакомая ему церковь Святой Параскевы, городок Неаполь[30], – Феофан и впрямь колебался. Там залив Сосфений, а близ него святое место, где совершал свой подвиг Даниил Столпник. Столп, на котором отшельник провел в посте и молитве тридцать три года, и сейчас еще виден с воды.

В этих самых местах архангел Михаил когда-то явился аргонавтам и пообещал свою помощь; в память об этом они изготовили его статую, и ее видел много лет спустя святой Константин август. В честь архангела Михаила святой Константин построил там храм – наверное, сейчас и он разграблен, сожжен, а служители убиты! Мелькала мысль, что появление грозного Архистратига, главы святого воинства ангелов и архангелов, перед скифами сейчас было бы куда более уместно, чем во времена язычника Ясона, но Феофан гнал ее. На все Божья воля. И, положа руку на сердце, приходится признать: Романия заслужила праведный гнев Господень!

«И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним…»[31] – вспоминались Феофану строки Откровения Иоанна Богослова.

Тот «древний змий» был прямо здесь – мигал из ночи сотней багровых глаз, дышал адским пламенем. Рыжебородые «ангелы его» сновали по берегам, неся смерть и разорение христианам. И, как ни мало подходящим противником для дракона считал себя Феофан, где-то в глубине души шевелилась гордость, что Господь счел его достойным хоть ненадолго встать на пути сатаны.

По мнению игемонов, на западном берегу пролива не могло быть особенно много скифов. Они вообще удивились, что вражеские отряды, наиболее пострадавшие от огнеметов и токсобаллист, оказались еще способны огрызаться.

– Мы можем уничтожить их одним ударом! – уверял Зенон. – Если к причалу Иерона подойдут хотя бы три-четыре хеландии, пусть сперва дадут залп по их лоханкам, что там стоят, и сожгут их на месте. А потом я сойду на берег с моими людьми и наголову разобью скифов на заставе! И хотя бы о них нам больше не придется беспокоиться, клянусь кровью Христовой!

– Не сомневаюсь, что так и будет, дорогой Зенон! – отвечал ему Феофан. – Но я уверен, что скифы скрытно наблюдают за нами. И если они увидят, что хотя бы часть хеландий снялась с места и отошла назад, то могут немедленно начать новый прорыв.

– Они не посмеют! Они теперь знают, что такое «влажный огонь»!

– Ветер меняется! – предостерегал кентарх Иоанн. – И погода может измениться. При переменчивом ветре, при волне «влажный огонь» использовать нельзя – мы сожжем сами себя. А без него мы не сможем отбить нападение скифов – даже и сейчас их, увы, почти в десять раз больше, чем нас.

– Наша главная задача – защитить Великий Город, – говорил Феофан. – И мы не сдвинемся с места, пока не убедимся, что скифы или ушли от пролива, или разбиты фемными войсками.

– Да где эти фемные войска? – в досаде восклицал Зенон.

Феофан мог только развести руками: о фемных войсках надо было спрашивать стратигов фем Оптиматы и Фракия[32]. Ночами ему не спалось, а днем он считал нужным быть на глазах у стратиотов, поэтому постоянно не высыпался и осунулся. Даже, кажется, успел похудеть и со смесью удовлетворения и огорчения думал: еще неделя такой жизни, и на него без труда налезет любой клибанион из сокровищницы. Если останутся силы держаться на ногах под таким количеством позолоченного железа. За трое суток Феофан, непривычный к походным условиям и житейским лишениям, подустал от жизни на корабле – здесь не приятные и удобные палаты его столичного дворца, – но крепился. Василевс, Великий Город и сама Богоматерь избрали его, а исполнять порученные небесными стратигами задачи всегда трудно… Закрывая усталые глаза, он видел перед собой Святую Деву и воодушевлялся мыслью о том, что он – лишь воин высшего стратига. А когда сама Дева воинствует, стыдно поддаваться слабости.

Шла пятая ночь после битвы в проливе. Стоя на корме своей хеландии, патрикий Феофан поднял веки и вздрогнул. Вдали в черноте над Босфором пылало такое огромное пламя, будто загорелся разом сам Константинополь…

* * *

– Чем бы все это ни кончилось, об этом мы будем помнить всегда, – говорил своим людям «морской конунг» Хавстейн, последний из оставшихся при Ингваре наемников. – На зимовке на Готланде, в палатах Бьёрна конунга на Адельсё или за столом у самого Одина – об этом всегда будет приятно рассказать и любопытно послушать. Это войдет в мою сагу. Ведь что ты за человек, если о тебе даже саги нет?

До сих пор ни в одной из бесчисленных саг, сложенных о древних конунгах и прославленных витязях, не говорилось о подобном. Все знают о конунге Хаки, что приказал положить себя, раненого, на корабль и сам повел его, горящий, в море. Многие вожди из тех, что при жизни возглавляли корабельную дружину, уходили на тот свет на своем старом дреки, с накопленным добром, жертвенными животными, наложницей в наряде не хуже, чем у королевы, и с любимыми рабами.

Но никто еще на памяти Хавстейна не видел такого – чтобы на общий погребальный костер было возложено сразу двадцать два скутара.

Два дня здесь трудились, не жалея плеч, несколько сотен здоровых мужчин. Те скутары, что после битвы пристали у Иерона, вытащили на берег неподалеку от заставы – кроме одного, самого маленького. На песчаной площадке их установили в два ряда – сперва четырнадцать, вплотную друг к другу, заполнив хворостом, соломой и прочим горючим мусором, потом помост из жердей и плетня, потом второй ряд из восьми скутаров. Под жарким греческим солнцем просмоленные днища быстро сохли. В скутары верхнего ряда поместили мертвецов – тех, кто не вышел живым из битвы, тех, кто умер от ран уже на заставе, с десяток погибших при набегах на греческие селения и монастыри. Это давно полагалось сделать: пролежав пять дней в жаре греческого лета, мертвые вонью разлагающейся плоти взывали о скорейшем погребении. Тучи черных мух своим жужжанием напоминали о том же.

С каждым покойником уложили все бывшее при нем имущество. Зарезали свиней, коз и овец из добычи и устроили в последний вечер прощальный пир, объединяющий живых и мертвых. На каждый скутар верхнего ряда пришлось по десятку мертвецов, и на каждый Ингвар велел поместить женщину – посмертный дар воинам. Пленниц уже набралось в стане больше десятка, но брать их с собой не имело смысла – и места в лодьях лишнего нет, и хлопотно.

Держанович заварил сон-травы, нашептал отвар тайным словом, полученным от матери. Глядя на него, Мистина думал: парня надо беречь. Он не просто имеет хорошую память и ловкие руки, чтобы собирать травы, готовить отвары и смешивать мази. Он делает это с душой и умеет пробудить дух зелья. В первую же ночь Мистина привез к Ингвару двоих опытных дружинных лечцов, и они, осмотрев раны князя, признали, что Колояр сделал все возможное наилучшим образом. Сказывается происхождение: этот рослый кудрявый парень, по виду точно такой же, как тысячи других, происходит от двух княжеских родов: полоцкого и ловацкого. Его отец был князем, мать – княгиней. Отрок смел, неглуп, способен не теряться в опасности и мог бы прославиться в дружине. Но у него дух и руки волхва. Представляя это по себе, Мистина отмечал: надо присматривать, чтобы не убили слишком рано. Может вырасти большой человек… Нашел же он «белужий камень», который стоит в золоте столько, сколько сам весит. Таких подарков боги не посылают кому попало.

Восемь греческих пленниц – молодых женщин со связанными руками – стояли на коленях в ряд перед скутарами. За несколько суток плена их платья разорвались и загрязнились, волосы испачкались и спутались, покрывала потерялись. Нынче утром им велели вымыться и выдали каждой новое платье – из добычи. Колояр принес несколько гребней, тоже захваченных где-то в селениях. Тем из женщин, кто настолько отупел от испытаний, что не мог за собой поухаживать, сам расчесал волосы. При этом ласково утешал несчастных, обещая им вскоре всяческие радости на том свете, свидания с родными.

Пленницы, конечно, не понимали той смеси славянских и норманнских слов, на которой говорил выросший при киевской дружине Колояр, но сам его голос и ласковые касания рук успокаивали их, и они безропотно принимали чаши с чародейным настоем, который уже навсегда лишит их возможности страдать.

– Василев урание, параклитэ, то пнэвма тис алифьас[33], – бормотали они, видя за близкой гранью смерти врата рая и зеленый сад в цветах и плодах…

Держанович сам набрал близ Иерона цветов и свил восемь венков, и благодаря его трудам посмертные спутницы павших были подготовлены как нельзя лучше. Когда дружина начала собираться, они стояли на коленях перед своими новыми властителями, красивые и спокойные. Только губы продолжали шевелиться: «Патэр имон о эн тис уранис»[34]…

В скутарах лежали обжаренные части туш, стояли амфоры с вином: великий Один увидит, что эти люди недаром сходили на Греческое царство. Слишком обгоревшие тела были покрыты плащами целиком.

Ингвар пока не мог встать, но его вынесли на площадку, чтобы вождь проводил своих бойцов. За пять суток на его щеках отросла рыжеватая щетина, обожженная кожа подживала, и сейчас князь был уже почти похож на себя, только выглядел изможденным.

– Вы, братья мои, придете к Отцу Ратей, как подобает прославленным воинам, – говорил Ингвар, глядя на крепость из погребальных судов. – При вас будет добыча и женщины. А если кто посмеет упрекнуть вас, то вы сперва сами дадите ему в челюсть, а потом я подойду и добавлю, – с мрачноватой уверенностью обещал он. – А вы, – он обернулся к напряженно слушавшей его дружине, – те, кто остается и будет продолжать поход, – докажите грекам, что сила не во мне, вашем князе. Сила – в вас, во всей руси. Раз уж мы пришли, то не уйдем, не добившись того, что нам нужно. И грекам придется с нами считаться.

Приносить жертвы взялись Хавстейн, привыкший быть жрецом для своей дружины, и, само собой, Мистина. Как делаются такие вещи, все хорошо знали. Вот лишь столь крупного жертвоприношения никто в дружине еще не видел.

Когда умер Олег Вещий, Мистине было двенадцать лет, и отец привел их с Ингваром на погребение. Ингвару было десять – может, для ребенка это зрелище не вполне подходило, но Свенельд рассудил, что будущий князь должен увидеть и запомнить, как белый свет прощался с тем, кто создал и прославил державу русов. С Олегом отправляли на тот свет двух молодых рабынь. Тогда на погребальную краду поднялась жрица Марены – Мара – с двумя помощницами. Она велела положить рабынь на бок по сторонам тела их господина; на шею каждой накинули по две веревки с петлями, и по знаку Мары двое мужчин дернули за петли. Двенадцатилетний Мистина кривился и морщился, с отвращением глядя, как старуха по три раза бьет ножом между ребрами, отчего тело жертвы дергается, а кровь хлещет во все стороны, заливая и покойника, и все его добро, и лодью. Хорошо еще, что петли на горле не давали несчастным кричать… Очень неудобно, как он тогда уже отметил, душить и резать женщину, лежащую на боку.

Сейчас они с Хавстейном подошли к делу как мужчины. Двое хирдманов поднимали очередную гречанку на ноги; Хавстейн заходил к ней за спину и накидывал на горло ременную петлю, намотав концы на кулаки; тело ее приподнималось и вытягивалось. Мистина наносил быстрый и сильный удар скрамом снизу под ребра, и одновременно Хавстейн совершал стремительный рывок концами ремня. И пленница мгновенно оказывалась мертва, убитая сразу двумя способами, как и положено для жертвы. Хирдманы поднимали тело и перекладывали в скутар, а Хавстейн и Мистина переходили к следующей.

Одна, вторая, третья… Восьмая. Все было кончено очень быстро. Лишь сойдя с помоста, Мистина глянул на себя. Хавстейн стоял у пленниц за спиной, поэтому остался почти чистым, но именно на Мистину била струя горячей крови, когда он выдергивал скрам… К двадцати пяти годам сын воеводы имел так хорошо поставленный удар, что никакой старой Маре, за жизнь убившей десятки посмертных спутниц, за ним было не угнаться. Но сейчас у него кружилась голова, стучали зубы, скрамасакс с белой костяной рукоятью дрожал в руке. Потоки крови сохли на коже обнаженного торса, и Мистина не удивлялся ужасу в беглых взглядах отроков. Он и сам чувствовал себя не человеком, а лишь ножом в руке Марены, и старался ни с кем не встречаться глазами, не шутя опасаясь, что сейчас может ненароком убить взглядом. Не ощущал земли под ногами, все вокруг видел ясно, но как будто из огромного далека. И звуки белого света почему-то доходили до него очень плохо.

«Заиграешься!» – вспоминалось ему весьма уместное предупреждение побратима.

И да, мог заиграться. Но кто-то же ведь должен это делать – в походе нет старух-жриц, служительниц Марены и Кощея. И сейчас на нем был торсхаммер – защита от сил смерти, в чьи объятия он уже слишком смело погружался.

Поджигать приготовленный костер не стали. Взошедшим на борт предстояло еще немного подождать отплытия. Совсем немного – лишь до полуночи.

* * *

– Что там происходит? – полушепотом, пытаясь не выдать подчиненным своего волнения, восклицал Феофан. – Ты можешь мне объяснить? Они что – запалили сам Город?

– Нет, стратиг, не волнуйся, – успокаивал кентарх Иоанн, но без особой уверенности. – Клянусь головой Святой Девы…

Весь страт собрался на корме, даже дозорные на носу и бортах то и дело оглядывались. Сыпались предположения – одно хуже другого.

– Скифы сожгли храм Архангела Михаила!

– Какой храм, один храм не может так гореть! Это целый город, наверное, Неаполь!

– Это леса под Неаполем!

– Господи, помилуй!

Ночью невозможно было понять, насколько близко находится пламя, и поэтому не удавалось уверенно определить, насколько оно велико. Но это был не просто костер и даже не горящий дом – нечто большее.

– Сдается мне, это Иерон или что-то близ него, – высказался Василиск, царский кормчий, лучше всех знавший русло и берега Боспора Фракийского.

– Но что на заставе может так гореть? – повернулся к нему Феофан. – Это же не дровяные склады! Там каменные стены, оттуда даже имущество все вывезли.

– Может, Господь послал огонь небесный и сжег всех скифов с их добычей? – отчасти язвительно предположил Зенон. – У него наверняка кончилось терпение смотреть, как варвары убивают христиан, а мы тут стоим, как козы на привязи, и наши мечи скучают в ножнах! Я сам скоро блеять начну!

Феофан бросил на него неприязненный взгляд. Он не удивился бы, если доместик схол, заросший бородой почти до глаз и похожий на сатира, заблеял и без пятидневного ожидания.

– Может быть, нам стоит… – начал патрикий. У Господа терпения хватит до конца мира, но вот у него больше не было сил бездействовать. – Стоит пройти туда… Подойти ближе… Посмотреть, что происходит. Может быть, нужна помощь… Или мы спасем тех, кого еще можно спасти, а если у скифов и правда какая-то беда, мы довершим… Начатое Господом…

– Ну наконец-то Господь послал тебе здравую мысль! – Зенон воздел руки и стал похож на изображение пустынника, только козы у ног не хватало. – А если бы ты слушал, что я тебе твержу уже три дня…

– А как же те скифы? – перебил Иоанн и махнул рукой в сторону восточного берега. – Как же мы их оставим без присмотра? Не сам ли ты говорил, стратиг…

– Мы не будем снимать всю меру. Только мы и еще… Две или три хеландии. Те, что стоят ближе к западному берегу. Прочие останутся на месте, и скифы на вифинском берегу даже не заметят, что здесь что-то изменилось. Перешлите приказ Леониду и Ефиму! – Феофан сделал знак своему мандатору.

В темноте невозможно было использовать камелавкии[35] для передачи приказа, поэтому мандатор велел спустить карав[36]. Феофан приказал вновь подать свой клибанион и шлем, чтобы приготовиться к любой неожиданности. Стратиоты охотно облачались и рассаживались по веслам, хеландия снималась с якоря. Все были возбуждены, над двумя рядами скамей летали оживленные голоса.

Раздались свистки келевстов[37]. Феофан не мог видеть, как взметнулись ряды весел, но ощутил, как громадное тело хеландии у него под ногами дрогнуло и тронулось с места…

* * *

– Идет…

Мистина закрыл глаза. Ему хотелось спрятать лицо в ладонях, но дрожь волнения била всех вокруг него, от Ингвара до последнего отрока, а он, Мистина Свенельдич, был именно тем человеком, который обязан внушать бодрость всей гридьбе. Он тащит на себе самое трудное, но пока он держится, держатся все.

В полночь задержавшийся на заставе Хавстейн с десятком хирдманов запалил погребальный костер. Расчет был на то, что при виде громадного пламени в ночи греки не вытерпят и сдвинут с места хотя бы несколько кораблей. Норны бросали жребий, а русы на этот кон поставили все. Двадцать две лодьи горели, от жара исполинской крады занимались деревянные причалы, трещали и рушились стены зданий. Возвращаться было некуда.

На побережье к западу от пролива ждали тридцать лодий, понемногу переправленные сюда с восточной стороны в предыдущие ночи. Как стемнело, русы покинули Иерон: здоровые шли пешком, попеременно неся носилки с неходячими ранеными. В греческих селениях удалось достать с два десятка разных повозок: в какие-то запрягли волов и ослов, какие-то приходилось волочь на себе. Кроме раненых, загрузили добычу. Все приобретенное к этому дню Ингвар брал с собой. Пришлось выделить ему на пять-шесть лодий с гребцами больше, но это даже не обсуждалось: князь, хоть и раненый, не должен возвращаться из похода с пустыми руками. А остающееся в Греческом царстве войско эта добыча только обременяла бы.

Далеко не все из тех, кто оказался после битвы на Иероне с Ингваром, хотел возвращаться с ним домой. Хавстейн и его люди отказались сразу.

– Ты обещал мне хорошую долю в добыче, а пока мы взяли сущий мусор! – возмущался хёвдинг. – Мы же только начали! У меня осталось восемь десятков здоровых людей, не считая легкораненых, да еще люди Барда, и все они хотят продолжать поход. Зря мы, что ли, гребли сюда через весь свет!

Поэтому Хавстейна и его людей предстояло переправить на восточный берег к основному войску, а взамен привезти сюда желающих вернуться домой. Не хотел воевать дальше Дивосил Видиборович: после огненного сражения в проливе он так и не опомнился. И многочисленные доказательства того, что крест без «Кощеева масла» не способен противостоять мечу, его ничуть не убеждали. Если с ним заговаривали об этом, он твердил, что крест еще свою силу покажет. Мистина уже и сам предпочитал от него избавиться поскорее.

– Он не жилец, – негромко сказал он Колояру, которого теперь держал при себе, когда тот не требовался Ингвару. – Гляди на него внимательно. Такие гибнут в первой же битве. Ни себе чести, ни людям толку. Пусть проваливает к лешим.

Фасти тоже отбывал – он считал своим долгом и дальше оберегать брата, которого уже однажды спас. Этим решением Мистина был доволен: слава великого воина Фасти едва ли светила, но ему, как человеку надежному и предусмотрительному, а когда надо, и храброму, он мог доверить Ингвара и прочих раненых с легким сердцем. Их дружину дополнили те, кто после битвы в проливе понял, что жизнь лучше ратной славы. Всегда после первой настоящей битвы находятся такие. Мистина не снисходил до того, чтобы осуждать их – от них нужно было избавиться и забыть. Не всем судьба жить мечом, кому-то же надо и овец стричь, как говорил Свенельд.

К полуночи все русы с Иерона уже были на восточном побережье, таясь в обширной оливковой роще. По мелким бухтам крылось около пятидесяти лодий, которым этой ночью предстояло разойтись – одним на запад, к Болгарскому царству, другим на восток – к основному войску. Без милости богов трудно было надеяться скрыть от греков, стоящих совсем рядом, в устье пролива, столь крупные перемещения. Помогла глухая темнота, превращавшая море в сплошную черную бездну. Но эта же тьма могла подстроить ловушку и русам, куда хуже греков знавшим побережье.

– Пошел… – первым шепнул Ратияр, обладавший наиболее чутким слухом.

Ночь была тиха, и с воды долетал неясный шум: две, три, четыре хеландии тронулись с места и двинулись в глубину пролива, на свет погребального костра. На это и был расчет: увидев исполинское пламя, греки снимут хотя бы несколько кораблей, чтобы выяснить, что там происходит. А даже если и не снимут, то все люди на хеландиях будут наблюдать за огнем в ночи. Единственное пятно света во тьме всегда притягивает человеческий взгляд, и даже если заставишь себя отвести от него глаза и оглядеться, то пламя будет еще играть в глазах и ослеплять.

Но греки не уведут корабли с восточной стороны пролива – где основное войско. А только с западной – где тишина. Ближняя к устью пролива часть моря с запада останется без присмотра, дорога станет свободна…

Мистина ждал, считая удары собственного сердца. От кожи и влажных волос веяло морской солью – после принесения жертв он наскоро обмылся в воде пролива. Отойти от крады пришлось шагов на сто, но и здесь веяло теплом и на волны падали багряные отблески пламени.

Но все это уже было позади – укрытые плащами мертвецы, несоленое жертвенное мясо, густое неразбавленное вино, похожее на свежую кровь прямо из жил – ту кровь, что выплескивалась из-под ребер греческих пленниц, когда он всаживал туда свой скрам, а потом выдергивал. Об этом Мистина уже не помнил сейчас, все его внимание сосредоточилось на неясных звуках с моря.

Но вот звуки отдалились – хеландии прошли. Большая часть их осталась на месте, но те стояли ближе к восточному берегу. Там тоже сейчас горят костры, и основное войско под началом Тородда производит как можно больше шума. Даже сюда иногда долетал звук боевого рога, и на хеландиях их слышно еще лучше. Пусть греки готовятся отражать нападение с восточного берега – в те мгновения, когда не пялятся на огонь в проливе.

– Пошли, орлы! – вполголоса сказал Мистина. – Вперед!

Десятки людей молча кинулись к воде. Часть скутаров была спрятана в ближайших к морю зарослях, в рыбацких хижинах и сараях – везде, где можно было укрыть их от взглядов с моря. С суши смотреть было некому – за несколько дней население побережья, и так немногочисленное, или разбежалось, или было истреблено. Теперь хирдманы поднимали скутары на плечи, как при небольших переволоках, и несли к воде. Другие следом тащили весла и поклажу. Лодьи спускали, загружали, поочередно подводили к бухте у оливковой рощи, а там к ним подносили раненых. И все это – при свете звезд и тонкого серебряного серпа новой луны. Слышно было лишь, как хрустит песок под сотнями ног да постукивает дерево. Оступившись, бранились шепотом. Оставшиеся в дозоре хеландии стояли довольно далеко, но один лишний звук, одно подозрение, что здесь нечисто… Догадайся только один греческий хёвдинг подвести судно ближе и дать огненный залп – на всякий случай…

Ингвар оставался на берегу до последнего, хотя сам тоже лежал на носилках. Для него приготовили удобное ложе на самом крупном скутаре, выстлали его мягкими овчинами.

– Пора! – К нему подошел Мистина, следивший за погрузкой. – Отбывай, брат.

И слегка толкнул его в плечо со стороны здорового бока.

– Вдуй им тут за меня и за нас всех! – Ингвар поднял руку и ответил таким же толчком.

– По самые ядра!

– Покажи им, что от нас так просто не отделаешься! Пусть они знают: с русью надо считаться! Пусть поймут: дружить с нами дешевле, чем воевать. Мы есть, от их проклятий мы никуда не денемся, и им придется нас уважать, хотят они, йотуна мать, или нет!

– Новый договор им уж точно обойдется не дешевле, чем нам! – заверил Мистина. – И, знаешь… – поколебавшись, он наклонился к уху Ингвара, – как будешь в Киеве… Не говори ей пока про Эймунда. Ведь он и правда может быть с Хельги.

– Ты в это веришь? – хмуро отозвался Ингвар, не склонный тешиться несбыточными надеждами.

– Верю я или нет – не важно. Ты ей говори, что он с Хельги. И пусть Хельги сам ей скажет, что это не так. Не ты и не я, а Хельги. Если вернется. Эймунду это все равно, а нам…

– Да понял я.

– Бывай!

Четверо хирдманов перенесли Ингвара на лодью, установили там носилки. Мистина обернулся, обнял Фасти, молча похлопал по спине. Слов не требовалось: тот уже показал, что свой долг понимает правильно. Еще на проливе, под молниями горящего «Кощеева масла». Потом Мистина наклонился и слегка обнял Держановича. Тому было не по чину, но за эти дни Мистина оценил толкового отрока, который последние пять лет рос на его же дворе. Дома, в Киеве, толковых людей хватало, а вот здесь каждый стал на вес серебряных шелягов. И не важно, сколько ему лет.

– «Белужий камень» не потеряй! – шутливо шепнул Мистина на прощание.

И пошел вдоль берега, где смутно виднелись очерки лодий с приготовленными веслами.

– Сигфасти – готов! – вполголоса бросал ему каждый старший на лодье: в темноте он не видел, где кто.

– Мысливец – готов!

– Тейт – готов…

– Карл – готов…

Ульврик, Трюгге, Бранец, Кисель, Любомил, Гуннар… Мысленно Мистина считал десятских княжьей ближней дружины. Вроде все.

– Тор с вами на море… И царь морской! – мельком вспомнив Бояна, он махнул рукой и свистнул. – Трогай.

Одна за другой лодьи отходили от берега и тянулись на запад. Мистина почти не видел их в темноте и нарочно не хотел отыскивать увозившую Ингвара. Но каждую провожал тайным вздохом облегчения, будто сам и был тем рубежом, за которым Навь не имеет власти над русами. Хотя и понимал: радоваться рано. Ингвару еще несколько дней идти мимо Романовых земель, разоренных русами по пути к Царьграду. Если их дружина минует благополучно, впереди болгары – царь Петр сможет счесть это удобным случаем доказать Роману свою родственную верность и ратную доблесть. И тогда вся надежда будет на Бояна.

А кто он такой, Боян? Что за человек на самом деле? Мистина был не столь наивен, чтобы думать, будто раскусил болгарского царевича, всадника и певца.

Потом степи низовьев Днепра – печенеги. Потом Русь и Киев. Как-то стольный город встретит своего князя, который из первого же похода вернулся раненый? Добыча при нем еще не та, чтобы возместила пролитую кровь и потери первого сражения…

Но что толку сейчас об этом думать? Он, Мистина, остался здесь, чтобы первое проигранное сражение не обернулось проигранной войной. Побитые, русы резко поднялись в цене.

Оставшиеся на берегу ждали еще довольно долго – пока не убедились, что Ингварова дружина ушла на запад и все тихо.

– Пора! – окликнул Альв. – Не то светать начнет, да и олядии[38] вернутся.

– Пошли! – Мистина кивнул и направился к оставленным для него лодьям.

Им предстояло незаметно для греков пройти по морю на восточную сторону, к основному войску. И уже на рассвете сниматься с места. Здесь больше ничего не держит, а впереди лежат вдоль южного берега Греческого моря золотоносные земли Романова царства… Лежат и ждут своих победителей.

* * *

Достигнув восточного берега пролива, Хавстейн еще раз оглянулся. Отсюда, издалека, любоваться исполинским костром было даже удобнее – через пролив его было видно сразу весь, зато жар и оглушающий гул пламени сюда не доставал. Стена огня стояла до неба, и равная ей отражалась в воде, достигая самого царства Хель. Уж верно, Сестра Волка тоже сейчас смотрит сюда, подняв свое наполовину красное, наполовину черное лицо.

Его десяток высадился чуть поодаль от причалов Иерона восточного, в темном укромном месте. Ясно было, что если на этом берегу еще остались греки, то все они сейчас здесь – таращат глаза и взывают к своему богу. Имея при себе десять человек, встречаться с ними Хавстейн не стремился. Ему теперь предстояло пройти несколько роздыхов и на рассвете присоединиться к войску.

– До чего же красиво! – Он обернулся к своим хирдманам. Это были опытные люди, но и они не находили сил отвести глаза от невероятного зрелища. – Даже если нас убьют завтра, мы уже не зря сходили в этот поход. Об этом погребении можно сложить сагу, и все вы уже в нее попали. А что ты за человек, если о тебе нет саги?

Часть третья

– …Не так важно рудознатцам отыскать признаки золотой жилы…

– Патер[39], постой! «Рудознатцам» – это трудное слово!

Константин август обернулся. Его старшая дочь, четырнадцатилетняя Агафья, сидела за столом мистика и усердно записывала стилом на восковых табличках черновик письма к Феодору, митрополиту Кизика и близкому другу Константина. Для своих лет эта девушка, довольно полная и важного вида, отличалась редкостной ученостью и жаждой приносить пользу. В этом ее стремлении Константин усматривал проявление родственного сходства и позволял ей помогать в делах. Правда, от дел по управлению Романией ее дед по матери – старший из соправителей, василевс Роман, своего зятя избавил почти полностью. Еще лет двадцать назад.

– Ру-до-знат-цам! – раздельно повторил Константин своим приятным голосом, заправил за ухо длинную прядь черных волос и скрестил руки на груди.

Во внутреннем саду за окном Влахернского дворца по зеленой траве под цветущими олеандрами расхаживали павлины. Маленькие гордые головки были едва заметны на вершине сапфирово-синей колонны шеи. Самый здоровенный гордо прошествовал между кустами желтых и лиловых ирисов, сошел на белую мраморную дорожку. Вид павлиньих хвостов – золотистых, смарагдово-зеленых, – всегда приводил Константину на ум метелки, которыми старший василевс подметает вокруг святого престола здешнего храма – Влахернской Божьей Матери, – когда приезжает совершать омовение в святых источниках. Эти метелки делают из павлиньих перьев. Вот от этих самых павлинов, для того их и держат в садах дворца во Влахернах.

Здешний дворец выглядел сшитым из лоскутов одеянием бедняка – уже пять веков один василевс за другим взводил здесь, на Шестом холме Великого Города, одно здание за другим. Триклиний раки – самый старый, Дунайский триклиний, триклиний Анастасия, Океанский триклиний, портик Иосифита, соединяющие все это лестницы на склоне холма, галереи, сады – все из разного камня и в разном вкусе. Зато теперь Влахернский дворец, уже довольно обширный, мог без труда вместить младшего из василевсов с семьей и приближенными. Но до великолепия Мега Палатиона ему было как до неба. Впрочем, Константина это не огорчало – он с детства знал, как преходящи земные блага и как мало стоят резьба, колонны, фрески, мозаики и позолота, если в любой миг можно среди них лишиться жизни.

– Написала? – Вспомнив о письме, он обернулся к дочери.

– Да, – кивнула Агафья, уже сидевшая в готовности, поднеся острие стилоса к оправленным в золото табличкам слоновой кости. Таблички были старые, из наследства бабки Зои. Константин слышал от матери, будто еще до свадьбы на таких табличках его отец, василевс Лев, передавал ей любовные послания и стихи, но от дочери эти семейные предания скрывал. – Продолжай.

– Или не так ищут знатоки камней чистые драгоценные камни… А ныряльщики – непорочные жемчужины… – Константин неспешно подбирал слова, будто нанизывал упомянутые жемчужины на нить, успевая полюбоваться каждой по отдельности. – Как ты, сей сладчайший мой Феодор… Горячо и страстно считаешь… Постоянное пребывание рядом со мною, любимым… Превыше прелести любой вещи…

Он подавил вздох, так и видя перед собой Феодора – его добрые карие глаза, полный сочувствия взгляд. Митрополит Феодор почти заменил ему другого Феодора, наставника юности, – по обвинению в заговоре против Романа того давно сослали в фему Опсикий, за Пропонтиду. Но годы ученых занятий не высушили в Константине сердце, опасности не убили жажду любви, и он с чисто женской готовностью откликался на нее везде, где Бог ее посылал. А тот был не щедр на любовь земную для четвертого из нынешних повелителей Романии.

Мойры[40] с самого начала подвергали Константина, сына Льва, испытаниям. Три брака василевса Льва оставались бесплодными или по сути бесплодными, и лишь после смерти третьей жены красавица Зоя, уроженка знатной семьи, вновь подарила ему надежду стать отцом. Церковники во главе с тогдашним патриархом, Николаем Мистиком, резко возражали против четвертого брака василевса, называя это сожительство блудом, дозволенным скоту, но позорным для человека. Под угрозой наказания за государственную измену патриарх Николай согласился крестить младенца Зои в храме Святой Софии, как царское дитя, но требовал удаления самой Зои. Много лет василевс вел борьбу за право назвать Зою своей женой и царицей, и это удалось ему, но после его смерти ей вновь пришлось отстаивать свои права на трон, права сына, права матери быть со своим ребенком.

Когда василевс Лев умер, Константину было всего семь лет. Отцовский брат и соправитель, Александр, едва не приказал оскопить племянника, чтобы навсегда лишить возможности взойти на престол: евнухи порой достигают в Романии высоких степеней, но для наивысшей у человека все части тела, полученные от Бога при рождении, должны быть в наличии. Зоя августа была сослана в монастырь, но, к счастью, вскоре возвращена; несколько лет шла отчаянная борьба между нею и ее противниками, Романией правил совет регентов, одновременно ведя войну с болгарским царем Симеоном, с коим перед смертью поссорился дядя Александр. Влиятельные заговорщики пытались свергнуть совет регентов. Могучие мужи возносились к вершинам власти и низвергались в пропасть на глазах маленького мальчика, уже знавшего, что делят они его, Константина, державу и власть. Как знал он и о том, что и его рождение многими считается незаконным, и даже отец его Лев иными не признается сыном своего отца. А значит, предлог для свержения их семьи всегда готов. Наконец было заключено соглашение между сторонниками Зои и тогдашним друнгарием царского флота – Романом Лакапином. Четырнадцатилетний Константин сам попросил его о покровительстве, дал ему высокое звание магистра и должность великого этериарха – начальника иноземных наемников.

Вслед за тем Роман предложил Константину в жены свою дочь Елену, что ему самому принесло титул василеопатора. И на деле он занял место отца юного василевса. Затем и сыновья Романа устремились во дворец. Сперва высокие должности, а потом и венцы василевсов получили все – Христофор, Стефан, Константин, Феофилакт. Роман-старший увенчал и внука своего Романа, сына Христофора. Константин, сын Льва, очутился на пятом месте в списке василевсов Романии.

– …Поэтому и кратчайшего письма жаждешь, и недолгой беседы желаешь, и во сне часто видишь любимого, – диктовал он старшей дочери, усердно водившей стилом.

Понимая, сколько раз мог быть убит, изувечен, сослан, Константин благодарил Бога за каждый день, не угрожающий жизни. Испытания не сделали его трусом, но научили ценить каждое мгновение тишины, не слишком заботясь о том, что будет завтра. И каждого друга, на кого он мог положиться.

– Но что за напасть… Ненавистный тиран… Разлучитель любящих и непримиримый враг разделил нас и разделяет доныне? – Константин помолчал, глядя в сад и отыскивая наиболее яркое определение.

Немало он знал людей, кто заслуживал всех этих званий. Но тому, о ком он говорил сейчас, красивые обороты подходили так же мало, как узорное золотое кольцо грубой дубине. И он закончил:

– Все расстроили дикий вепрь и нашествие скифов.

– На-шест-вие ски-фов… – вывела Агафья.

Распахнулись обитые блестящей медью двери, вошла Елена – супруга Константина. Его ровесница, она была уже далеко не юна, но благодаря полноте сохранила гладкость белой кожи, на которой измарагдами сияли ярко-зеленые глаза. За нею нянька вела пятилетнего Романа – того самого, кому старец Василий, блаженный провидец, предрек стать царем по достижении совершеннолетия. За двадцать два года брака чета приобрела четырех дочерей, но из троих рожденных Еленой младенцев мужского пола выжил только один, и василисса почти все время держала его при себе, не доверяя свое сокровище служанкам.

Обнаружив старшую дочь за столиком мистика, Елена не удивилась.

– Агафица, ты опять здесь! Ты уже столь учена, что тебя можно хоть сейчас поставить игуменьей любого женского монастыря.

– Матер, мы уже говорили об этом! – При появлении августы Агафья встала и поклонилась, однако хмуря свои густые черные брови на круглом пухлощеком лице. – Я не хочу в монастырь. Не чувствую в себе монашеского призвания.

– Но так ты наилучшим образом послужишь Богу, подашь благой пример людям, сделаешь много добра! – Елена уселась, заботливо расправила тяжелые складки золотисто-желтой далматики, затканной багряными птицами с поднятыми крыльями. – А попусту живя во дворце, будешь только подавать повод к сплетням. Ты уже совершенно взрослая девушка, тебе пора подумать… О себе.

Другие девушки в возрасте Агафьи уже выходят замуж – как и сама Елена когда-то. Но этот, наиболее прямой путь женской судьбы, для дочери и внучки василевсов был закрыт плотнее, чем для какой-нибудь пастушки-бесприданницы. Для нее в мире не существовало равных по положению женихов, и брак девушки из августейшей семьи даже с царем иной державы – как у Марии, другой внучки Романа, – считался уроном родовой чести.

– Почему же попусту? Бывало, что сестра василевса правила Романией – Пульхерия, например, а наш дед Лев возложил венец василиссы на свою сестру Анну…

– Но это потому, что Бог отнял у него трех жен подряд и двор остался без госпожи! Ты же не желаешь смерти своей матери и теткам?

– Я не желаю, но никто не ведает воли Божьей… И я приношу пользу, – Агафья взглянула на отца, ожидая поддержки. – Помогаю василевсу в его трудах, одновременно сама приобретаю необходимые познания…

– Эта бойкая девица удалась в свою бабку Зою… Ты получил письмо? – обратилась Елена к мужу, разглядев, чем они заняты.

– Да, – Константин кивнул на лист пергамента на своем столе. – От бедного моего друга Феодора! С тех пор как Господь вернул ему здоровье, мы еще не виделись ни разу, а теперь вот эти скифы!

– Но письмо же доставили?

– Да, только Божьим соизволением. До сих пор почти ни одно судно не смеет ни пересечь Пропонтиду, ни вообще выйти из Никомедии. Все побережья в страхе. Я и ответ пишу больше для утешения своей души, – Константин вздохнул, – но не считаю себя вправе подвергать опасности каких-то невинных людей, пытаясь отослать его в Кизик.

– О боже, как надоело! – Елена негодующе всплеснула руками.

Зазвенели ее золотые браслеты, и маленький Роман, лежавший на мраморной скамье и болтавший ногами в воздухе, с любопытством обернулся на звон.

– Роман! – В это время и Константин заметил, чем занят его сын.

Как отец его Лев пережил трех первых жен, не дождавшись наследника, так и Константин обзавелся сыном лишь через семнадцать лет супружества. И теперь воспитывал с присущей ему дотошностью.

– Что ты делаешь? – окликнул он мальчика. – Разве так василевсы помещаются на скамье? Ну-ка, сядь, как я тебя учил.

Мальчик немедленно сел, выпрямившись и сложив руки на коленях, и заискивающе улыбнулся строгому отцу.

– Вот так, теперь вижу настоящего василевса! – одобрил тот. – Никогда не забывай, как должно вести себя, и ты будешь править державой ромеев долго и счастливо!

– Хотела бы я, чтобы это было так! – воскликнула Елена. – Под самыми стенами Константинополя скифы чувствуют себя полными хозяевами, будто опять вернулась Аварская война! Когда уже с ними что-то сделают? Где фемные войска? Чем занят стратиг Оптиматов?

– Я слышал, Панферий жаловался, что число стратиотов сильно уменьшилось, а те, что являются в банд, приезжают на дохлых клячах с гнилой сбруей, с негодным оружем и совершенно не способны к несению службы. В Вифинии пробовали дать скифам бой. Вывели стратиотскую конницу, но были разбиты. Так и должно было быть, – добавил Константин, видя, что Агафья опустила стило и внимательно слушает. – Бессмысленно и даже вредно нападать на варваров малыми силами, пока не собрано войско, а главное, прямо сразу после их появления в нашей стране. Сей подвиг, как справедливо пишет Маврикий, будет совершенно бесполезен. Варвары свежи, полны сил и боевого духа, жадны до сражений и добычи. Нападать на них следует позже: во-первых, когда будет собрано больше сил, а во-вторых, когда они устанут от грабежей, будут рассеяны по разным местам и обременены добычей и пленными. Вот тогда стратигу надлежит, выбрав удобное место, напасть на них – когда враг утомлен, разбрелся в разные стороны за добычей или уже думает поворачивать назад. Но до тех пор…

– Но до тех пор они успеют натворить множество бед! – воскликнула Агафья.

– Есть особые приемы для того, чтобы уберечь население сельских мест и дать им возможность спрятаться со скотом в укрепленные города. Но даже если по каким-то причинам этого не было сделано, все равно не следует бросать в бой войска из невыгодного положения. Они лишь будут потеряны даром, а войска, дорогая моя, всегда стоят государству денег! Сколько я понимаю, Роман ждет подхода войск из Анатолии. А пока они подойдут, скифы рассеют свои силы и станут малоподвижны из-за множества добычи и пленных…

– Например, монахинь из монастыря Раскаяния, да? – осведомилась Агафья вполголоса, будто обращаясь к самой себе. – Они же там неделю или две прожили. Наверное, молились! – язвительно добавила она.

– А ты откуда знаешь? – Елена в негодовании обернулась к ней. – Константин! Это у тебя девушка наслушалась… Таких историй?

– Но все знают! – отважно встала на защиту Агафья, опасаясь, как бы ей не запретили эти послеобеденные занятия с отцом – единственное, что придавало смысл ее скучной жизни, состоящей из рукоделия и богослужений в знаменитой здешней церкви. – Когда Керас горел у нас под окном, – она кивнула в ту сторону, где стены дворца выходили к заливу, – как я могла не знать, что происходит? Внешние галереи закрыли, но все знают, что творится с той стороны! Когда там все горело, у нас в покоях было нечем дышать, – как я могла этого не заметить? Павлины в саду, и те кашляли! И ты хочешь, августа, чтобы я жила в монастыре, где со мной когда угодно может случиться… что угодно? Здесь, во дворце, мы хотя бы пока в безопасности! Здесь нас бережет Божья Матерь Влахернская и победные скипетры прежних василевсов!

– В монастырь Раскаяния, пока я жива, ты уж точно не попадешь! – язвительно заверила Елена.

Видя, что мать сердится, пятилетний Роман подошел и ткнулся ей в колени. Елена погладила его по блестящим черным кудрям, поцеловала в гладкий лобик – единственный сын, очень хорошенький мальчик, составлял ее отраду. Но выражение досады и сейчас не покинуло ее красивое лицо.

– Любезная моя, позволь нам закончить, – мягким голосом попросил Константин. – Воспоминания о давней дружбе услаждают душу, но, не имея возможности видеть своих друзей, я нахожу такую отраду в том, чтобы беседовать с ними хотя бы мысленно, а духовная беседа порой проливает в сердце еще большую сладость, чем телесная…

– Тогда напиши ему что-нибудь ученое! – раздраженно посоветовала Елена. – Чтобы твоя дочь, переписывая твои письма, одновременно приносила пользу и своей душе.

– Хотел бы я последовать твоему совету, но боюсь, я сам не настолько мудр…

– Клянусь головой Богоматери! – Елена закатила глаза и сделала знак няньке. – Ниса, пойдем! Посмотрим, чем заняты остальные.

Константин проводил супругу взглядом, вздохнул, вновь посмотрел в сад. Солнце клонилось к закату, сильнее начинал пахнуть жасмин.

– Тебе не темно там? – окликнул он дочь.

– Нет, я готова. – Агафья, вновь усевшись за столик мистика, имела вид тайного торжества.

– А часто писать письма препятствует нам… – вновь заговорил Константин, пытаясь сосредоточиться, – не что иное… Как застаревшая наша непросвещенность и непричастность музам. Ибо, будучи в сущности неграмотными… Совершенно не испившими из кубка муз и связанными, будто цепями, невежеством и необразованностью… Мы становимся… Становимся… Еще более неспособными писать, а в особенности – отправлять столь ученому мужу нечто по стилю несовершенное и… варварское[41], – с тайным отвращением добавил он, думая о скифах-разбойниках, из-за которых эти его труды останутся, скорее всего, напрасны.

– Вар-варс-ко-е-е-е… – шепотом тянула Агафья, слегка мотая склоненной над столиком головой, будто дразнила кого-то.

* * *

Не сразу Хельги Красный понял, благодаря чему он сам и его передовая дружина остались целы и невредимы.

– Нас уберегла наша собственная доблесть и отвага! – говорил он вечером через два дня. – Наша готовность идти вперед без малейшего страха! Огнеметы стреляют только в безветренную погоду или по легкому ветру, чтобы пламя несло вперед. Но мы, идя впереди всего войска, зашли к грекам в корму, и если бы они выстрелили по нам, то попутный ветер принес бы это пламя назад на их собственные борта. Потому они и не стреляли. И поэтому мы, те, кто не побоялся первым пойти под стрелы, сейчас сидим в этом дворце, едим мясо и пьем вино в память наших погибших собратьев, кому не так повезло!

– И мне так больше нравится! – захохотал пьяный Велесень. – Чем если бы они пили по нам!

В одной руке он держал чашу с вином, а другой обхватил сидящую у него на колене молодую женщину в помятом мешковатом платье белой шерсти. Женщина заливисто хохотала, обвив тонкой рукой его потную шею, хотя не понимала из варварской речи ни слова.

Хельги и его люди имели основания гордиться собой. При столкновении с хеландиями они не поняли, что оказались недоступны для огнеметов, что ветер, дующий грекам в корму, укрывает русов, оказавшихся позади этой кормы, лучше той железной двери кузницы, которую Змей Горыныч напрасно пытался пролизать насквозь. Хельги дал приказ трубить «Вперед!», надеясь, что хеландии не решатся разорвать собственный строй, чтобы преследовать русов сразу в двух направлениях. Видя впереди дымное мерцание павших с ясного неба молний, горящие лодьи и прыгающих за борт охваченных пламенем людей Ингвара, Эймунда, Фасти, Барда, Хавстейна и других, они лишь налегли на весла и припустили вниз по проливу, к Царьграду, надеясь уйти подальше.

И им это удалось – за ними никто не гнался, и через какое-то время поворот Босфора скрыл зрелище битвы. Поднимая глаза, гребцы видели только черный дым над горами позади.

Через три-четыре роздыха, убедившись, что погони нет, Хельги отдал приказ пристать к берегу. Перевязывали раненых – не в пример огнеметам, токсобаллисты стреляли и против ветра. Хельги бегло пересчитал лодьи – вышло около двухсот. Кроме своих, при нем оказалось еще трое воевод, так или иначе искавших спасения впереди, а не позади – Ждан Косой, Негода и Миролюб.

А тем временем верховое течение понесло мимо объедки битвы…

Ни у кого не находилось слов, кроме бранных. По голубым водам залива, нежным на вид, как помятый шелк, тянулись к далекому Царьграду обгорелые остовы лодий. Все еще чадили, оставляя за собой хвост мерзкой вони – горелого дерева, каленого железа, сгоревшей плоти. Кое-где видны были обгоревшие до неузнаваемости трупы.

Иных затошнило. Хельги стоял, стиснув челюсти, судорожно сглатывал и считал. Одна… Две… Пять… Восемь… Двенадцать… Волосы шевелились от ужаса, перехватывало дыхание. Что, вот так и пройдут мимо, прямым путем в Хель, все восемьсот остальных скутаров Ингварова войска? Холод струился в жилах от мысли, что кроме них никто не спасся, не выжил…

Вниз тянуло обгоревшие щиты, разные обугленные обломки, весла…

Через какое-то время жуткий поток прекратился. Чуть опомнившись, Хельги перевел дух. До тысячи оставалось очень далеко: он насчитал не более сорока лодий. Конечно, сбился, но ненамного.

– И где остальные? – спросил здоровяк Селимир.

Родня с Ильмень-озера его теперь и не узнала бы: за год похода он похудел, загорел, обзавелся хазарским кафтаном и хазарской же шапкой с большими «ушами». Такой наряд носили многие люди Хельги, перезимовавшие с ним в Карше после похода прошлого лета, и в Ингваровом войске их прозвали «хазарами». Шапку Селимир сейчас держал в руке, то и дело вытирая блестящий от пота лоб. Лицо его раскраснелось, коротко остриженные светлые волосы стояли дыбом.

– Должно быть, назад повернули, – ответил Перезван. Голос у него дрожал, но он старался держать себя в руках.

– Кто – повернули?

– Ну, наши. Киевские. Князь.

И киевские, и князь были этим людям не такие уж и «наши». Последние годы они, собранные из разных мест, провели в дружине Хельги: захватили вместе с ним Самкрай, сражались с конницей Песаха на перевале в Таврии, потом разграбили Нижний город Сугдеи и ушли зимовать в хазарскую Каршу. Теперь они редко вспоминали, кто родом с Ильмень-озера, а кто со среднего Днепра. Даже киевляне привыкли считать своим вождем Хельги и на призыв Ингвара идти на Царьград откликнулись лишь потому, что так считал нужным он.

– А куда повернули сами греки, мне кто-нибудь скажет? – воскликнул Стейнтор Глаз, наемник. – Мы очень удачно зашли с кормы, но теперь вот я своей кормой чую, что греки уже развернулись и идут искать нас!

Все, кто его слышал, содрогнулись. Звучало очень правдоподобно.

– Скорее они пошли дальше, за той частью войска, что уцелела, – возразил Хельги. – Их ведь там куда больше, чем нас здесь. Но так или иначе, ждать нам нечего. Мы же пришли к Царьграду за добычей, правда, парни?

– Как жив Господь! – весело откликнулся жидин Синай.

– Ну так и пойдем к Царьграду! Много нас, мало – какая разница?

– Если нас мало, так нам больше достанется! – усмехнулся другой наемник, Ульвальд. – Вон там, конунг, я вижу селение, – он показал на склон холма, где среди зелени плодовых деревьев белели стены домиков, – и для взятия этого «города» у нас уж точно хватит сил! А там посмотрим, как дела пойдут!

– Стройте людей, бояре и хёвдинги! – кивнул Хельги.

Он не был безрассуден, но понимал, что выбор у него небогатый. Огненосные греческие корабли так или иначе находились между ним и выходом в море, отрезая путь назад. Впереди, через половину дневного перехода, лежал сам Царьград. Для нападения на него двух с чем-то тысяч человек явно недостаточно. Но другого пути нет, а значит, остается показать себя опасным противником и попытаться взять что получится. А заодно и подбодрить людей легкой победой – после увиденного сегодня им это необходимо.

Какое-то село и мужской монастырь они захватили еще до вечера. Не считая наемников, во всем русском войске люди Хельги имели, пожалуй, наибольший опыт захватов и грабежей, приобретенный за последний год, поэтому знали, как взяться за дело.

Монастырь оказался большой и богатый. Жило в нем сотни две монахов, а разных мастерских нашлось, как в целом городе: кожевенные, гончарные, кузня, ткацкая, швейная, плотницкая… Здания монастыря окружали обширные сады и огороды, в глубоких погребах были сложены сотни амфор с вином и оливковым маслом, бочки с разными припасами – соленой рыбой и солеными же оливками, пифосы с зерном и мукой… Для многочисленной братии замешивали тесто на хлеб при помощи вола, которого гоняли по кругу.

Но у русов не сразу нашлось время все это разглядывать. Налетев на монастырь, как тысячерукий Змей Горыныч, ворвались в церковь, где спасались монахи, и порубили с полсотни, прежде чем заметили, что никто не сопротивляется, все лишь стоят на коленях и поют что-то по-своему, закрыв глаза…

Уцелевших Хельги приказал просто выгнать за ворота (часть пришлось тащить волоком, ибо они не желали подниматься с колен, хотя приказы им отдавали на греческом языке). Под защитой крепких стен и выставленных дозоров остались ночевать. Вола порубили на мясо, но соленые оливки с непривычки мало кому понравились.

Ложась спать в самой просторной келье, Хельги был совершенно уверен, что разбудят его новостью о подходе пятитысячной царевой конницы. Тогда останется принять бой и с гордостью вступить в двери Валгаллы, пятная ее полы кровавыми следами. Но разве кто-то тут намеревался жить вечно? Избирая свой путь, воин знает, что перейти с земной тропы на небесную можно в любое мгновение. Хорошо, что останется сын, Торлейв. А сын, как говорил отец Ратей, это счастье, даже если не застанет отца в живых…

С такой матерью, как Фастрид, мальчик не пропадет. Вырастет и когда-нибудь даже поставит по отцу камень. На нем так и будет написано: «Торлейв поставил этот камень по своему отцу, Хельги. Тот сражался на Восточном пути и погиб в Грикланде…» Нет, лучше так: «Фастрид и Торлейв поставили этот камень по Хельги, своему мужу и отцу…»

Так думал Хельги, засыпая. Но к утру, когда он проснулся, все вокруг монастыря было тихо. Сияло солнце, щебетали птички. А никаких вооруженных греков близ монастыря не оказалось – ни конных, ни пеших. Десятка три монахов спали под деревьями в саду, между рядами виноградника и в грядах огорода. Своих мертвецов, выброшенных русами за ворота, они уже собрали, уложили в ряд под яблонями, привели по возможности в приличный вид, и человек пять сидело над ними, бормоча что-то.

– Похоже, братья, что боги предназначили нам с вами завоевать Царьград, – говорил Хельги, пока дружина подкреплялась хлебом и сыром из монастырских запасов и жареным мясом захваченных вчера овец. С похмелья соленые оливки, как ни странно, показались уже вкуснее, чем вчера. – Пока я не вижу, кто мог бы нам помешать. Что – будем ждать этих рохлей, что тянутся позади, как хромые жабы, или пойдем вперед и возьмем самую лучшую добычу?

Отроки заржали, услышав про хромых жаб. Хельги не был ясновидцем и не знал: жив ли Ингвар и его приближенные, что осталось от двадцатитысячного войска, где оно? Но и не собирался ломать голову над этим. После битвы в проливе его дружина выросла втрое, и теперь у него хватало сил для самостоятельных действий. Так что, возможно, все вышло к лучшему.

Так или иначе, к стенам Царьграда он подойдет первым. И что там можно взять, тоже возьмет первым. Этой чести ни Ингвар, ни Мистина, ни Тородд с Фасти и Сигватом уже не смогут у него отнять.

– И если они не успеют к тому времени, как мы возьмем свою добычу, то, пожалуй, и делиться с ними будет несправедливо, – заметил Ульвальд, хёвдинг почти полуторасотенной дружины. – Как ты думаешь, конунг?

В порядочном войске должен быть конунг. И Хельги, человек княжеского происхождения и носитель княжеского имени, вправе будет сам делить добычу, взятую без участия других князей. Это ему хотели сказать, и он понял намек.

– Я думаю, Ульва, нам надо приступать к делу, а не ждать, что подскажут сны.

– Слава Хельги конунгу! – закричал Ульвальд и его люди.

Под эти крики двухтысячная дружина покинула разоренный монастырь. В старых каменных зданиях не осталось ни утвари, хоть мало-мальски ценной, ни сосудов, ни священнических одежд, ни припасов. Вся казна переселилась на скифские лодьи, в истоптанной церкви остались лежать лишь иконы, выбитые из окладов, да рассыпанные листы пергамента от книг, что лишились дорогих переплетов. Отделяли их при помощи секиры.

Передвинувшись еще на три роздыха ближе к Царьграду, русы снова высадились и пустились по округе. Здесь наконец повстречалось войско, собранное стратигом фемы Оптиматов (на чьей земле они находились, хотя не знали об этом). Это были стратиоты – ополченцы из селян, достаточно состоятельные, чтобы приобрести (или унаследовать) лошадь и снаряжение для военной службы. Но выучкой и сплоченностью они сильно уступали тагмам – наемникам, которые круглый год проходили обучение, а не пахали землю и не давили виноград и оливки. Числом отряд уступал русам в четыре раза, равно как отвагой и готовностью сражаться. Лошади, привычные к работам по хозяйству, взбесились от страха, услышав дружный вой и грохот секир по щитам. Из-за этого всадники не смогли нанести мощный удар единым строем; русы приняли их на копья, развалили ряды и сноровисто порубили даже тех, кто пытался совладать со своей обезумевшей лошадью. Плохо выученные всадники не могли выстоять против сплоченного пешего войска с длинными копьями и ростовыми топорами. А те из русов и славян, для кого это сражение стало первым, хорошо уяснили себе, зачем воеводы гоняли их всю зиму и зачем было нужно это навязшее в ушах «Шаг! Шаг! Щиты ровней!».

Обратив уцелевших в бегство, русы остались хозяевами поля. Пленные им были не нужны, поэтому раненых добили, и до ночи собирали добычу. Все, кому не хватало снаряжения, нашли себе подходящий шлем, наручи или поножи, стеганый греческий кавадий, а то и пластинчатый панцирь или кольчугу.

Переночевали в ближнем селе, а утром двинулись дальше, вниз по проливу.

И вот… Над синей водой встал зеленый берег с частыми белыми пятнами строений, а над ним какая-то огромная округлая вершина. Слишком ровная для обычной горы.

– Это София! – Глядя вперед, Хельги едва верил глазам; от восторга пробирала дрожь. – Их главная церковь… И вон там, за стенами, – царские дворцы.

Йотуна мать! Едва владея собой, Хельги ударил кулаком по борту. Он проник туда, где прославился его дядя и тезка – Олег Вещий. Ценнейшие сокровища мира лежали впереди, за этими белыми стенами, как золотой желток яйца в каменной скорлупе. Казалось, копьем можно дотянуться. Сама синяя вода в проливе перед городом казалась какой-то особенно драгоценной, сделанной не то из шелка, не то из самоцветов. И он подошел к этому исполинскому ларцу первым – он, сын Льювини из Хейдабьюра, незнакомый со своим отцом и неведомый ему, «краснорожий ублюдок», как его зовут между собой дорогие зятья. Но они остались где-то позади – разбитые, раненые, может, и мертвые, – а он уже здесь. В Царьграде. Там, куда они так горделиво стремились.

Издали стены, опоясавшие мыс, были едва заметны и казались низкими. Но Хельги понимал, что на самом деле они ему не по зубам и искать добычу надо в более доступных местах. «Церкви и монастыри! – в два голоса твердили ему Ульвальд и Рагнвид. – Там самая добыча! Все золото, серебро, шелк и припасы уже собраны для нас в одно место, только приди и возьми».

Устье Суда оказалось перегорожено железной цепью, но этого Хельги ожидал. Кто же из руси не слышал сказание о том, как Олег Вещий преодолел эту преграду, поставив свои суда на колеса! Хельги повторять это деяние не собирался – чтобы обложить Царьград со всех сторон и подвергать долгой осаде, людей нужно в двадцать раз больше. А потому он просто высадил дружину с северной стороны Суда и двинулся вперед по суше.

Вблизи через залив стала хорошо видна высота и мощь знаменитых стен: куда там Самкраю. Кладка мощных каменных блоков, переложенных слоями красного кирпича, тянулась, будто горная гряда, пугающе ровная и гладкая. Человек десять должны были бы встать друг другу на плечи, чтобы хоть последний дотянулся до края стены. Понятно, почему отсюда десятки раз ни с чем уходили болгарские и аварские ханы, цари сарацин.

На стенах виднелись шлемы и копья городской дружины. При виде русов оттуда грянули залпы стрелометов и камнеметов. Полетели стрелы из ручных луков; разнообразные метательные снаряды густым дождем просыпались в воду. Над стеной виднелись даже ковши тех страховидных сооружений, похожих на исполинских насекомых, что льют горючую смесь или кипящую смолу. Василевсы изготовились к нешуточной осаде. Но русы приближались к стенам лишь из любопытства и удальства: подразнить греков.

Хельги отчасти ожидал, что здесь в конце пролива перед городскими стенами его встретят новые царские корабли с их смертоносным оснащением. Но напрасно: кроме торговых судов и разных лодчонок, удалось разглядеть в военной гавани лишь три-четыре крупных судна. И то они сидели в воде так низко и криво, даже издали имели столь жалкий вид, что было ясно: эти не на ходу и опасны не более, чем куча дров.

Таким образом, все воды близ Царьграда оказались во власти прорвавшихся русов. На другом берегу Суда не было сплошной застройки, но и здесь стояли монастыри, дома, усадьбы, мастерские, торговые склады. Иные оказывались пусты – хозяева со своим добром заранее перебрались в город. Но ушли не все – иные не успели, не сумели, понадеялись на хеландии Феофана или на фемные войска.

Всякое добро охапками носили к лодьям. Обчищенные дома и усадьбы поджигали, стремясь нагнать на греков как можно больше страху.

– Видать, царь-то сам на золотом столе кашляет! – смеялись русы, видя, как клубы дыма несет на высокую стену дворца в самом конце Суда.

* * *

В первый же день близ Царьграда русам выпало приключение, надолго вошедшее в дружинные предания.

Неподалеку от городских стен, по левую руку для выходящих из Боспора Фракийского, обнаружился дворец в окружении сада – среди невысоких домиков он издали бросался в глаза. Стены из чередующихся, как здесь принято, рядов красного кирпича и белого известняка, оконные косяки белого мрамора – далеко не новые, но искусной старинной работы, – большая церковь с золоченым крестом над круглым куполом. Высадившись из лодий, русы бросились к дворцу слаженным строем, под прикрытием щитов, с воем и ревом, чтобы испугать возможных защитников. Правда, как думал Хельги, под своим стягом и в окружении телохранителей приближаясь к окованным воротам, скорее всего, там никого и ничего нет. Хозяева таких богатых дворцов в случае вражеского набега уходят заранее и вывозят все имущество под присмотром собственной охраны. Тем не менее дворец мог пригодиться и сам: в его просторных помещениях найдется место для ночлега и отдыха всех двух тысяч, а за стеной можно укрыться. Только бы там не оказалось засады…

Засада там была, но совсем не такая, как Хельги ожидал. Ворота высадили без особого труда, и в это время по осаждавшим не пустили ни одной стрелы. Прорвавшись за ворота, обнаружили на широком дворе не воинов, а сотню молодых женщин, одетых в широкое платье из белой или серой некрашеной шерсти, с белыми покрывалами на головах.

– Да это тоже монастырь! – охнул Ульвальд, озираясь поверх кромки щита. – Да еще и бабский!

Меч в его руке не находил цели – во дворе не оказалось ни одного мужчины, даже безоружного. Ульвальду уже приходилось видеть монастыри во время набегов на Страну Фризов и Франкию. Обычно монахи и монахини в таких случаях с испуганными воплями разбегались и прятались по углам, забивались в свою церковь. Обезумев от ужаса, припадали к подножиям алтарей, обнимали кресты, липли к иконам, не понимая, что драгоценные позолоченные кресты и оклады нужны викингам куда больше, чем жалкие жизни их почитателей, и возле икон им скорее снесут головы, чтобы не мешались… Воздевали руки к небу, взывали к своему богу или молили захватчиков о пощаде на непонятном для варваров языке…

Но эти повели себя совершенно иначе. Десятки молодых женщин при виде русов разом заговорили и закричали, будто чайки, причем в голосах звучал скорее какой-то развязный задор, чем испуг или мольба. А пока русы беглыми взглядами отыскивали способных противостоять им, женщины с визгливым вызывающим смехом стали задирать свои мешковатые подолы.

У русов отвисали челюсти: вместо мечей, щитов и копий взгляды их падали на круглые колени, белые или смуглые бедра, плоские животы… и то, что под ними. Викингам не раз случалось забавляться и с монашками – если те оказывались достаточно молоды и годны в дело. Но даже многоопытный Ульвальд не видел такого, чтобы монахини вели себя как самые отвязные уличные потаскухи, завлекающие любителей продажных утех. Иные выделывали такие движения бедрами, что мужчин прошибал пот. Выглядело это так, будто женщины от страха лишились рассудка или во всех сразу вселились какие-то похотливые бесы. Пронзительный смех и непонятные выкрики звенели в ушах. Славянские отроки смотрели на это, вытаращив глаза и едва не роняя оружие: такого они не видели даже купальской ночью, когда девки совсем шалеют от плясок и прыжков.

– Халльвард! – заорал Хельги сквозь этот гвалт. – Где ты? Что они говорят? Эти бабы взбесились?

– Н-не хочешь позабавиться, к-красавчи-ик… – заикаясь от изумления, перевел Халльвард. – П-пойдем, говорят, со мной, я тебе на дудке сыграю…

– Чего, пес твою мать?

– Т-того! Твою мать и есть…

Угадав, кто тут главный, к ним подошла женщина постарше других – лет тридцати с лишним. Остановившись перед Хельги, она медленно подтянула подол своей далматики из тонкой шерсти до самого пояса и выставила вперед голую ногу – уже не такую упругую, как у юных дев, но белую и соблазнительно полную. Изумленный Хельги против воли не мог отвести глаз от этой ноги, а женщина усмехалась, забавляясь растерянностью скифского вождя.

– Мы, жительницы монастыря Марии Магдалины, просим тебя о милости, добрый господин! – переводил обалдевший Халльвард, а женщина тем временем задорно подмигивала Хельги. – Мы молим тебя сохранить нам жизнь, а за это обещаем тебе и всем твоим людям такие услады, о каких вы у себя в Скифии наверняка и не слыхали.

– Услады? – повторил Хельги. – Ты про что?

– Да ты понимаешь, про что я! – усмехнулась женщина. – Я-то сразу вижу опытного мужчину, который знает, как доставить удовольствие и себе, и женщине. Это сейчас я – игуменья мать Агафоника, а каких-то десять лет назад меня звали Агнула, я была самой известной флейтисткой на Месе и получала за игру целую золотую номисму… Флейты у меня тут нет… Но это не беда! – Она окинула Хельги взглядом и выразительно остановила его на определенном месте. – Ты не пожалеешь, если оставишь нас в живых. Каждая из нас когда-то зарабатывала на жизнь, ублажая таких удальцов, как вы, потому-то мы и попали в этот монастырь. Здесь найдется сотня девчонок, еще молодых и свежих, как утренние розы, а уж опытных, как сама Феодора августа! Иные здесь уже давно, но клянусь головой Святой Девы – настоящий мастер свое искусство не пропьет!

И она подмигнула.

Хельги помотал головой. В целом он понял, о чем ему толкуют, но услышанное не укладывалось в уме. Еще и потому, что эти соблазнительные речи для него произносил грубый голос заикающегося от изумления Халльварда.

Вместо битвы вышло совсем иное действо. Дружина Хельги закончила первый день под стенами Царьграда совсем не так, как ожидала, но все признавали: это превзошло все ожидания. В монастыре, основанном триста лет назад василиссой Феодорой, сейчас содержалось более трехсот бывших потаскух. Время от времени эпарх и доместик городской стражи устраивали на них облаву, и тогда в монастырь Раскаяния привозили десятки девок: из числа рыночных, уличных, портовых, даже кладбищенских. У каждой имелись свои угодья, где они ловили охотников до продажных ласк. Иной раз Вигла закрывала какой-нибудь притон, чей хозяин не сумел поладить со стражей. По большей части сюда попадали потаскухи из самых дешевых, даже рабыни либо вольноотпущенницы. Но встречались и дорогостоящие обольстительницы, обученные разным искусствам для услаждения всех чувств – пению, музыке, танцам.

Не все обитательницы монастыря были молоды и хороши собой: иные из них прожили здесь уже дольше, чем когда-то на воле. Хитрая настоятельница, Агафоника, сперва вывела встречать «гостей» самых молодых и бойких, а старух до времени попрятала. Вечером русы сели ужинать в бывшей трапезной монастыря – и в мастерских, выкинув ткацкие станы, поскольку даже во дворце две тысячи человек разместились с трудом.

– Мы будем развлекать вас пением и танцем, пока вы едите, – сказала Агафоника.

Сотни молодых мужчин, возбужденных легкими успехами и самим присутствием доступных женщин, глядели на них горящими глазами, забыв даже о еде. Одни красотки пели, а другие плясали, изгибаясь, будто змеи. Возбужденный гул зрителей почти заглушал пение. Потом танцовщицы сбросили будто бы мешавшие им платья, и гул перешел в рев. На Купалие ничего подобного не водилось: глядя, как голые девки дергают животом, отроки пришли в такое неистовство, что танцовщиц мигом растащили по углам, и на их место пришли новые.

– Для тебя, кирие, я приберегла парочку самых лучших, – говорила Хельги Агафоника, взявшаяся сама прислуживать ему за столом. – Таких, что любой патрикий за них заплатил бы сотню номисм. Акилине всего семнадцать, она у нас только с осени, а до того работала на Месе, возле книжных лавок, и постоянно слушала беседы ученых людей. Даже во времена Солона не много находилось девушек, умеющих так поддержать учтивую беседу. А Танасия была цветочницей, во всем Городе никто лучше ее не умел сплетать цветочные гирлянды. К ней присылают даже из других монастырей, когда приходит время украшать алтари на праздник. Она сама – будто влажный утренний гиацинт, ты увидишь… Их ценят даже молодые василевсы, и любая из них могла бы стать василиссой, если бы только наши августы были неженаты… Феодора, упокой Господь ее душу, сама в молодости была шлюхой, да такой, что слава о ней шла от Константинополя до Александрии. Ну а как женила на себе василевса, то заделалась такой добродетельной, что куда против нее самой… – настоятельница возвела очи, – луне на небе! Здесь в ее время был царский дворец, а она велела собрать всех девушек в Городе и перевезти сюда. Говорят, что тогда их нашлось полтыщи и что иные предпочли прыгнуть в море и утонуть, чем вести жизнь добродетельную…[42]

У матери Агафоники слегка заплетался язык: за десять лет монастырской жизни она отвыкла от вина, от мужчин, от изобильной еды.

– И что – вы здесь все до одной… из этих? – недоверчиво спрашивал Хельги.

В Хейдабьюре тоже имелись женщины, в летнюю пору наплыва торговцев предлагавшие себя за серебро, и он знал, что это такое. Но что их бывает столько сразу… И таких… Поистине в Царьграде собраны все сокровища мира в немыслимом количестве!

– Да, все мы когда-то попали в силки виглы, – отвечала Агафоника. – Даже игуменьи здесь из своих же… Вот как я… А до меня была мать Филомена – она в юности не слонялась по улицам в дождь и холод, а жила в мраморном дворце и выбирала себе содержателей из магистров да патрициев! Они из кожи вон лезли, лишь бы уговорить ее на свидание, приносили ей золотые браслеты и ожерелья с вот такими измарагдами! Такие серьги с жемчугом, что василисса обмочилась бы от зависти! Она работала почти до пятидесяти лет и ни одной ночи не проводила без мужчины, если только сама не хотела. А потом по доброй воле поступила сюда и принесла такой вклад, что все ахнули! Правда, умерла лет через пять. От скуки, я думаю.

– Значит, не всех сюда притаскивают силой?

– Так и в ремесло наше не все попадают по доброй воле. Кого-то продают в притон, кто-то от голода идет на кладбище – меж могил землю спиной греть. Такие, бывает, сами сюда просятся. Тут все-таки кормят… Правда, устав у нас строгий – ведь нам положено каяться, для того нас и загоняют сюда. Иным легче угождать Иисусу, а иным подавай возлюбленных попроще… Не у каждой же хватит терпения дождаться сокровищ на небе, хочется же и на земле хорошо пожить, да, кирие? Носить красивые платья, есть вкусную еду, спать сколько захочется, а не вставать на молитву по пять раз за ночь… Словом, жить в свое удовольствие. Вот, ты меня понимаешь, я вижу! Но мы все очень почитаем Господа, ты не сомневайся!

Из подопечных Агафоники уже мало кто оставался на ногах. Девушки – иные и впрямь молодые, а иные лишь по названию, – сидели на коленях у викингов и русов, лежали на полу и находились в иных разнообразных позах, о которых – тут настоятельница сказала правду – русы и не слыхали. Молодых девок живо разобрали бояре и старшие оружники, но ради утешения отроков появились женщины постарше. Успели даже подвести глаза углем и украсить волосы и грубое монастырское платье цветами из сада. Но отроки, приведенные в исступление неразбавленным вином и зрелищем бесстыжих плясок, уже не замечали их морщин, нехватки зубов и седины в волосах под розами. Обширный дворец, изнутри отделанный серым мрамором, с потускневшими фресками на стенах и истертыми мозаичными полами, превратился в подобие огромного роскошного притона. Отовсюду доносились страстные стоны.

В монастыре Раскаяния дружина Хельги застряла дней на десять. Отсюда каждый день расходились по Суду и по предместьям, сюда возвращались с добычей. Привозили скот, вино, разные припасы, и каждую ночь шумел пир. Те из монашек, кого приволокли сюда силой после облавы и кому торговать любовью казалось проще, чем работать, охотно вернулись к прежней жизни: мужчины, подарки, вино, веселье. Русы и викинги дарили новым подругам украшения и платья. Те со смехом сбрасывали монашеские одежды и одевались в тонкий шелк, унизывали руки браслетами до локтя, морщась, силились вставить серьги в заросшие дырочки мочек. Русы не понимали их речей, не разбирали песен, но хорошо понимали язык гибкого женского тела.

Особенный успех имели сестры Лидия и Хариклия – до монастыря они были обучены искусству мимов и теперь устраивали целые представления без слов: одна изображала знаками, будто гневается, а вторая ее унимает, или влюбленный юноша изъясняется перед красоткой, или кабатчик зазывает посетителей, или торговка пытается всучить хозяйке негодную рыбу. Русы покатывались со смеху, глядя на их искусные ужимки. Потом начинались пляски. Но если люди бывалые уже видали подобное в городах Греческого царства, то славянские парни не могли опомниться, видя, как черноокая красотка, одетая в украшения и немножко шелка, вертится перед ними, подмигивает и манит, будто русалка… Иные и про добычу забывали, переходя от одной обольстительницы к другой, пока хватало сил.

Но вот однажды Хельги, проснувшись за полдень меж двух обнаженных дев, понял: хватит. Бывший царский китон – а ныне покои матери-настоятельницы – был похож… на палаты Валгаллы после пира, перешедшего, как там водится, в битву. Везде тела, мужские и женские, разбросанные одежды, опрокинутые кубки, лужи разлитого вина… А по углам – и кой-чего похуже. Непривычные к вину головы трещали, желудки возмущались. Сотские с трудом находили десятских, кому идти в дозор, десятские едва могли найти своих людей среди этого разгрома и заставить встать. Да и тогда ратники больше опирались на свои копья, чем держали их. Искать добычи почти никто уже не хотел; вчера ушли на поиски лишь человек двести, остальные весь день пировали. Куда идти и зачем, если кругом и так полно вина, мяса и веселых женщин? «М-меня уже убили, и я в Валгалле, – бормотал вчера Ранульв, стоя при этом на четвереньках. – К-куда идти, какая добыча? Пока не вырвется Волк, нам никуда уже не надо…»

Продрав глаза, Хельги вышел во двор умыться. У монастыря имелась своя цистерна, и во дворе даже действовала крина[43]. Большая часть двора была завалена ломаными ткацкими станами, выкинутыми из мастерских, повозками с добычей подешевле. У крины умывался мрачный похмельный Рамби. Еще кто-то спал сидя, привалившись спиной к мраморному бортику.

– Двое покойников у нас, – сообщил Рамби, увидев Хельги.

– Чего? – Хельги обернулся, вытирая мокрое лицо сорочкой.

От усталости и с перепоя вид у него и так был не слишком свежий, а красное родимое пятно, занимавшее левую сторону его лица, шеи и горла до ключиц, придавало ему совсем потусторонний облик. Обычно женщины, впервые его увидев, пугались, и только бывшие царьградские потаскухи, повидавшие всякое, будто не замечали на его лице никакого пятна.

– Покойников? – повторил Хельги. – А точно?

Рамби кивнул.

– Прямо здесь?

Рамби еще раз кивнул.

– Не слышал вчера, за полночь в нижних покоях визгу было?

Хельги смутно вспомнил: ведь слышал, но не обратил внимания. Подумал мельком, что, если серьезное дело, придут и скажут. Но никто не пришел, и он забыл.

Йотуна мать!

– Отравлены? Зарезаны? – Хельги выпрямился, безотчетно комкая несвежую сорочку.

Слишком уж они тут расслабились, будто и впрямь в Валгаллу попали! А потаскухи и есть потаскухи – за пару медных фоллисов отравят, глазом не моргнув.

– Да какое отравлены! – с досадой буркнул Рамби. – От счастья умерли, пес его в корму! Прямо на бабах. С перепоя сердце не выдержало.

– Кто?

– У Гудмора в дружине один, и из Благожиных один. Ты их не знаешь. Да Дивьян вчера чуть в корыте этом не потонул, – хирдман с досадой пнул мраморный борт крины, – купаться полез, пьяный леший, а сам упал на дно и лежит! Затих. Видно, устал. Хорошо тут наши ребята были – подняли его, вытащили. Еле выволокли хряка – он и так тяжелый, так еще и мокрый!

– Из ладожских вчера двое с тремя из Негодиных за бабу подрались, – добавил Тови, вышедший вслед за вождем.

– И что?

– Одному голову разбили об стену. Уж больно тут стены твердые.

– Тоже труп?

– Да нет, этот отлежится. У него же в голове мозгу нет, сплошная кость до самого рта, чего ему будет.

– Нет, хватит с меня этой Валгаллы с валькириями, йотуна мать! – Хельги с досадой швырнул сорочку под ноги, на выщербленные плиты двора. – Все, снимаемся! А то эти у… удальцы или все тут на этих бешеных бабах попередохнут, или на лучину сточатся!

«И я сам тоже», – подумал он, но вслух этого не сказал.

* * *

Когда Хельги объявил, что дружина уходит в Пропонтиду за новой добычей и славой, иные огорчились, иные вздохнули с облегчением. Из монашек одни тайком возблагодарили Бога, а другие ударились в плач.

Еще день пришлось дать на приведение людей в порядок, заперев запасы вина и разогнав веселых сестер по кельям. А утром, выйдя во двор, впервые за десять дней выспавшийся Хельги обнаружил там полтора десятка женщин во главе с Агнулой, то есть матерью Агафоникой. Все были одеты просто, но по-мирскому, в платья, накидки и мафории из дружинной добычи, держали узлы с полученными подарками и еще какими-то своими пожитками.

– Мы, конунг, поедем с вами, – объявила Агнула. Она уже выучила нужное слово, запомнив, что «конунг» нравится Хельги больше, чем «кирие». – Вы – добрые и щедрые мужи, и мы будем служить вам. Мы еще можем иногда готовить пищу и стирать рубахи… Хотя не очень любим. Главное, что вы не заставите нас стоять заутрени и творить навечерия то на заре, то глухой ночью.

– А жить на хлебе и воде вредно для кожи! – вставила кудрявая Зинаис. – От этого старишься вдвое быстрее!

Лица отроков озарились надеждой.

– Но мы будем продолжать поход! – ответил женщинам Хельги. – Все лето, если боги помогут. Вам подойдет такая жизнь – день на корабле, ночевать где придется, есть что поймаем… Если ваш василевс наконец опомнится и вышлет войска – мы будем драться. Я сам не знаю, буду ли жив через месяц, и вам не обещаю.

– И это ты рассказываешь мне? – усмехнулась Агнула. – Наш василевс давным-давно выслал войска против нас – то есть Виглу, и засунул нас сюда. А мы не из тех, кому нравится жить по уставу, где расписан каждый шаг и каждый вздох. Девочки, стратиг просит предостеречь вас: его судьба переменчива, как волны морские, и он не может обещать нам долгой и богатой жизни. Что скажете?

«Девочки» переглянусь и фыркнули. Здесь были те, кому монашество показалось хуже смерти и кто приход скифов воспринял не как бедствие, а как избавление. Среди изготовившихся в дорогу были три-четыре женщины, уже не молодые, кто провел здесь лет по десять, но так и не смог привыкнуть к добродетельной жизни.

Многие низкие люди богаты, а добрый беднеет, –

нараспев прочитала Акилина – та, что прежде зарабатывала свои милиарисии при книжных лавках, светловолосая девушка. Насмешливое, даже чуть хищное выражение ее глаз несколько противоречило их небесной голубизне.

Мы же не будем менять добродетель на денег мешок;

Ведь добродетель всегда у нас остается, а деньги

Этот сегодня имел, завтра получит другой![44]

– Это был Гомер? – насмешливо спросила Агнула.

– Нет, это был Солон.

– Вот видишь? – Агнула обернулась к Хельги. – Акилина знает много хороших стихов. Будет развлекать вас.

– А при чем здесь добродетель? – спросила еще одна их товарка, смуглокожая Феби, уже вновь вдевшая в уши крупные золотые серьги. Судя по выговору, она была сириянка. – Если опять речь про добродетель, то я, пожалуй, пойду обратно в кабачок лысого Макиса.

– Это значит, что деньги приходят и уходят…

– Уж это мне известно!

– А добродетель… Или доблесть… Или свобода остается с человеком навсегда, – пояснила голубоглазая Акилина, бывшая подруга греческих философов и риторов.

– Ну а значит, пока вы не потеряете вашей доблести, мы не потеряем нашей свободы, – обратилась Агнула к Хельги. – Так что, конунг, будем каждый беречь свое, а потом умрем. Но мы и не слышали, чтобы кто-то вовсе не умирал. Только блаженный Василий живет уже больше ста лет, но не хотела бы я стать такой развалиной!

– Даже Даниил Столпник когда-то умер, а он тридцать лет ничего не ел, не пил и не спал! – засмеялись девушки.

– Только когда его все же сняли со столпа, у него черви уже все ноги сгрызли, фу!

– Этот ваш Солон, должно быть, слышал речи Высокого, – заметил Халльвард. – Отец Ратей тоже об этом говорил. Что, дескать, стада погибнут, родня поумирает, а слава доблестных мужей бессмертна.

– Может, и слышал, – согласилась Акилина. – Они могли встречаться. Солон тоже жил очень давно, еще до Христа.

– Вы чего там, состязание скальдов устроили? – оглянулся к ним Ольвид. – Халле, гони этих коз на скутар, а то уйдем без вас.

И войско Хельги Красного двинулось дальше на юг – в Пропонтиду. Позади остались уже остывшие развалины на северном берегу Кераса, разоренные и разграбленные предместья, а впереди еще ждали своей участи побережья фемы Оптиматов, богатый город Никомедия, селения на островах…

* * *

Русские дружины под началом Мистины Свенельдича, оставшиеся на южном берегу Греческого моря, столкнулись с греческими войсками дней через пять после ухода от Босфора.

– Вижу шатры! – закричал со своего места Эскиль, кормчий Хавстейна. – И лошадей!

Хавстейн обернулся, глянул, вскинул руку. Трубач схватил рог и подал знак «К бою!».

Впереди на пологом берегу реки виднелся с десяток лошадей и возле них люди. Выше, на вершине склона, белели грязноватые пологи шатров – десятки, будто грибы-поганки на поляне. С реки было даже не видно, где они кончаются. Длинная отмель была вся взрыта ногами и копытами – коней на водопой сюда водили постоянно.

Этого случая русы ждали не первый день. Двигаясь вдоль побережья на восток, поначалу войско от моря не отдалялось, лишь прочесывало побережье – села, монастыри, усадьбы, мелкие городки. «Вдуйте им по самые ядра!» – сказал русам на прощание Ингвар. Именно в этом заключался смысл подобной войны – нанести вражескому царству как можно больший урон. Чтобы все побережье дрожало от ужаса перед русами и еще долго потом уцелевшие греки бледнели при мысли о них.

Иные земледельческие селения находили почти пустыми: здесь, в теплых краях, уже шла жатва, и греки по большей части оказывались на полях. Добыча в селах пахарей, пастухов и рыбаков была бедна и однообразна: медная посуда, прошлогоднее вино, медные и бронзовые браслеты и серьги, кое-что из одежды.

Зато усадьбы знатных динатов или монастыри, стоявшие в окружении бедных селений, были так богаты, что поначалу русов оторопь брала. Везде кругом глинобитные хижины под соломенной крышей – а здесь беломраморные дворцы, галереи с колоннами на резных основаниях, куполы кровли, будто в церкви, внутри мраморные полы, медные и бронзовые светильники, золоченые лежанки, столы, отделанные белой резной костью, расписная и серебряная посуда! В больших погребах в нижнем отделении хранились амфоры с вином и маслом, в верхнем – печеный хлеб, сыры, копченые окорока, всякие овощи. Эта роскошь охранялась: богатые ромеи имели собственную дружину, настоящее небольшое войско, но против огромной русской рати эти отряды ничего поделать не могли. И к вечеру, выбросив трупы за разбитые ворота, русы уже смывали пот, пыль и кровь в отделанной мрамором бане, пировали в расписанном фресками триклинии, пожирая хозяйские запасы и растаскивая по углам служанок.

Через несколько дней впереди показалось устье большой реки. Русло оказалось довольно глубоко и позволяло судам пройти; решено было частью войска подняться по течению.

Здесь Мистина впервые разделил войско. Такому множеству воев было тесно на заселенной полосе между морем и горами, но раньше он не спешил распылять силы, еще не зная, есть ли вблизи Романовы войска, где они и сколько их. Однако за первые дни русам не встретилось никого способного к сопротивлению, кроме охраны усадеб. Селяне же, кого пришельцы заставали возле стад или на полях, бросали все и убегали.

– Тородд, ты возьмешь пять тысяч и пойдешь дальше на восток – остановишься там, где покажутся горы, – сказал Мистина, собрав воевод на совет возле устья реки. – Хавстейн, ты возьмешь тысячи три и пойдешь вверх по реке. Поднимешься на переход, там высадишь основную часть и двинешься по берегу обратно к морю. Тормар, тоже с тремя тысячами, через день двинется тебе навстречу. И вы захватите все, что только есть здесь на переход – добро, скот и людей. А я с остальными буду ждать вас здесь.

Два больших отряда – Тородда и Хавстейна – ушли каждый в свою сторону, Мистина с прочими остался ждать. Меняя гребцов, сотня Хавстейновых лодий на веслах продвигалась вперед весь день. И вот, незадолго до вечера, на пологом берегу наконец возникло нечто похожее на воинский стан.

Однако появление врага прямо здесь для греков оказалось неожиданностью. Увидев лодьи с вооруженными людьми, услышав звук рога, поившие коней тут же погнали их вверх по пологому склону, к шатрам.

– Высаживаемся! – кричал Хавстейн, пока его лодья стремительно неслась к отмели водопоя. – Все на берег! Стену щитов! Живее, йотун тебе в зад! Бегом!

Взмахом меча Хавстейн, под своим стягом и окруженный четырьмя телохранителями, указал вверх по склону.

Старшим в стане на реке Сангарий был турмарх Пимен. Ему предстояло собрать пять тысяч стратиотов, и приказ о сборе был разослан дней десять назад, но пока подошло лишь около тысячи человек. И то Пимен благодарил Бога: в пору жатвы, когда у земледельцев каждая пара рук нужна на полях, это уже много.

Три дня Пимен провел в учениях: его комиты учили стратиотов на скаку быстро выпускать одну стрелу за другой, вкладывать лук в колчан и браться за копье, что должно находиться за спиной, а потом снова менять копье на лук.

– Чем лучше воин вооружен, тем он проворнее и страшнее врагам! – внушал Пимен подчиненным.

И выслушивал унылые оправдания: стратиотские наделы мельчают, люди беднеют, и положенное им послабление в налогах мало помогает. Видно было: все мысли его воинства – дома, где женщины и домочадцы без хозяина жнут ячмень и пшеницу.

Теперь же верховые и пехотинцы, на ходу натягивая снаряжение, метались между шатрами. Они еще только отыскивали свой банд и своего комита, а скифы уже высадились, построились и быстрым шагом поднимались по каменистому откосу.

– Сбросим скифов в реку! – кричал друнгарий банда, Авенир, прямо на скаку, не имея возможности сказать речь как полагается. – Вперед, воины Христа! Христос поразит силу язычников!

Конный строй устремился к реке, но в криках «Господи, помилуй!» звучала скорее истинная мольба к Господу о помощи, чем воинственность.

Едва греческий строй показался над гребнем берега, ему навстречу рванулась туча стрел. Многие достигли цели, убитые и раненые лошади полетели кубарем, сбивая остальных. Строй смешался, но продолжал катиться вниз сплошной лавиной людских и конских тел.

И вот конный строй врезался в стену щитов. Длинные пики всадников, с огромной силой пробив выставленный щит, вонзались в тела русов и отбрасывали их назад. Но плотность глубокого строя не позволяла не только отступить – даже упасть. С дикими воплями русы давили, и мертвецы в первом ряду, залитые кровью из разинутых ртов, с острием пики в груди, что не давала им рухнуть, продолжали двигаться навстречу грекам. Всадники, не успевшие выпустить древко, сами оказывались вышиблены из седла этим мощным встречным ударом.

Первые ряды стратиотов сами напоролись на русские копья. Ржали и бились лошади, давя своих и чужих. Русы немедленно пустили в ход ростовые топоры, поражая греков через головы первого ряда. Продвигаясь вверх по пологому склону, вскоре они вышли на луг. Схватка переместилась в стан, закипела между шатрами: здесь комиты уже никак не могли выстроить конницу. На каждого всадника накидывалось сразу двое-трое пеших русов с копьями и ростовыми топорами. Били в грудь и по ногам лошадей, подрубали опоры и растяжки шатров, валили их наземь. Иные рухнули в костры, где греки готовили пищу, и вскоре на опустевшей луговине позади сражающихся уже поднималось пламя.

Не видно было ни одного значка друнгария; лишь значок турмарха краснел в отдалении, у оливковой рощи, среди личных телохранителей Пимена.

Сражение перешло в бойню. Греки бежали, и турмарх приказал играть отход. Остатки отошли за оливковые рощи. Не зная, что там дальше, Хавстейн не стал преследовать греков и тоже приказал трубить отход.

Близился вечер. В сумерках дымились шатры на лугу. Русы поспешно, пользуясь остатками дневного света, ловили носящихся без хозяев лошадей и подбирали оружие и снаряжение с трупов и раненых.

Ночь русы провели в греческом лагере, заняв уцелевшие шатры и выставив вокруг дозоры.

Утром оказалось, что греков нигде поблизости нет: турмарх Пимен, собрав остатки своих людей и оценив положение дел, прямо ночью увел их в ближайший укрепленный городок.

* * *

С места битвы русы уходили с хорошей добычей. В сражении они потеряли чуть больше ста человек – совсем не много для войска из трех с лишним тысяч. Зато им досталось около пятидесяти лошадей, десятки панцирей, шлемов, пик, мечей и щитов. Чтобы вести скутары вниз по реке, людей нужно меньше, и Хавстейн тут же создал конную дружину: отобрал тех, кто хорошо ездил верхом, и под началом черниговца Буеслава отправил на захваченных конях по берегу. Сражаться верхом – особое искусство, которым русы не владели, но всадники, рассыпавшись вдоль берега, в открытой местности среди оливковых рощ и плодовых садов легко находили села и усадьбы.

Теперь пришла пора прочесывать берега Сангария. Вчера русы лишь плыли мимо, и даже не все местные жители, кто не видел их своими глазами, а лишь слышал, поверили, что они вообще тут есть. Сегодня в этом убедились все на пеший дневной переход по обоим берегам реки.

Буеслав со своими конниками первым влетал в село или усадьбу. Если кто-то пытался встретить их с оружием, черниговцы спешивались и принимали бой; их было всего пять десятков, но в любом селе мужчин насчитывалось еще меньше. Сопротивление было слабым: жители понимали, что если скифы идут с севера, где турмарх Пимен собирает стратиотов, значит, его отряды уже разбиты. А тем временем от реки бежали новые толпы пеших скифов. Лошадей запрягали в захваченные повозки и грузили все, что находили в домах и погребах. Скот гнали к берегу, чтобы оттуда переправить к морю; на лугах близ одной усадьбы нашлось сразу несколько тысяч овец. Позади себя поджигали все – поля с созревшим хлебом, строения. Запылали рощи и сады.

После полудня стало видно, что со стороны моря тоже тянутся дымы – это шел навстречу Тормар со своей дружиной. Вскоре стали попадаться греки, бегущие от моря – повозки с домашним добром, бредущий скот. Как и предполагалось, тысячи людей из прибрежных селений оказались как в клещах между дружинами Хавстейна и Тормара.

Дымы тянулись и с юга, и с севера, будто горит уже все Греческое царство. Чем дальше, тем медленнее продвигалась дружина: невозможно идти быстро, ведя с собой тысячи коз и овец, десятки повозок с разным добром, пленниц. Словно обожравшийся змей, дружина медленно сползала по течению Сангария к морю, все тяжелея на ходу.

Назавтра наконец встретились с Тормаром. Но соединиться удалось не сразу: на целый «роздых» берег реки между двумя наступающими отрядами был заполнен людьми и скотом. Все это было насмерть перепугано и металось в поисках спасения. Селения, рощи, поля, сады – все уже было вытоптано ногами самих же греков и скота, разломано, снесено. До самого неба доставали крики, рев, блеяние. Христиане могли думать, что попали в ад: весь мир стал огнем и дымом, воплем и ужасом.

До конца дня продолжалась эта дикая круговерть. Но вот греки, к кому был милостив бог, разбежались, два отряда встретились среди разбросанных пожитков и блеющего скота. К тому времени русы сами едва держались на ногах. Силы свои на ходу подкрепляли захваченным вином, поэтому, едва поняв, что нападать больше не на кого, сотнями падали, где стояли, обессиленные опьянением и усталостью. Хавстейн и Тормар едва выбрали по сотне человек в охрану стана. Ставить шатры никто не заботился, резали первых попавшихся овец и коз, наскоро обжаривали мясо над кострами, жадно утоляли звериный голод и засыпали на грудах брошенного беженцами тряпья.

Лишь на следующий вечер Хавстейн и Тормар со своими людьми вернулись к морю. Даже Мистина, встречая их, вытаращил глаза. И с моря были видны густые дымы над небокраем, знаменуя успехи дружин, но теперь воевода увидел не то, что уничтожили, а то, что захватили. Шесть-семь десятков лошадей, верховых и упряжных, тысячи коз и овец – не считая съеденных, сотни повозок с разным добром – не считая того, что погрузили в лодьи. Сотня пленниц. Серебро и шелка из десятка церквей и пары усадеб. Победа над греческим войском и немало взятого снаряжения. И за все это – менее двух сотен потерь из шести тысяч участвовавших в набеге на долину Сангария.

– Перун и Один благосклонны к нам! – сказал Мистина, и сам несколько удивленный таким успехом. – Завтра отдыхаем, приносим жертвы, а потом идем дальше. Негоже тратить время, пока боги за нас.

Войско гудело всю ночь. Упоенные огромной добычей и победой над греками, русы и славяне чувствовали себя всемогущими.

Даже собственным телохранителям Мистина не сказал, до чего удивлен легкостью этой победы: от Романовых полководцев он ожидал большего.

* * *

Земли Греческого царства малая Ингварова дружина миновала благополучно: население, успевшее спастись от русов, пока те шли к Царьграду, сейчас разбегалось от одного вида первых лодий и не пыталось даже их считать. А на ранней заре русы уходили дальше. В городе Мидии собрали войско и посадили его на галеи, перекрыв вход в гавань. Но в гавань Ингвар не пошел, а выйти ему навстречу греки не решились. К счастью, они не знали, что это не передовой отряд всей огромной рати, а лишь отосланные домой раненые воины во главе с раненым князем.

Путь отступающих до Болгарского царства растянулся на пять дней. Можно было бы дойти и быстрее, но плыли не полный день: раненым требовался отдых, поэтому на ночлег всегда становились ранее обычного. Ингвара лихорадило, и Колояр требовал более длительной остановки.

– Ты, княже, что, помереть захотел? – возмущался Гримкель. – Как я в Киев к княгине приеду – мне Свенельдич тебя передал живого, а я ей что привезу? Ушли мы от греков, давай встанем, отдохнем. И тебе, и прочим на пользу пойдет.

Раненым и впрямь было тяжело проводить весь день на качающейся лодье, на ветру, в тесноте и неудобстве.

– Мы еще на Романовой земле, – говорил Ингвар. – Отсюда нужно уходить побыстрее.

– Мы не можем проделать так весь путь до Киева, – поддерживал Гримкеля Фасти. – До порогов вы все должны быть здоровы…

– Или мертвы, – закончил сам Ингвар.

– Как богам поглянется.

– Но здесь не наша земля. Доедем хоть до уличей. Там встанем.

– От Мидии туда грести дней десять не разгибаясь. И так уже от наших рук на веслах мозоли…

– Да больше – тут против течения, – поправил Асгрим, кормчий.

– Вот истинно! Половину не довезем.

– Ну, хоть до Дуная, до прежней нашей стоянки, – уступил Ингвар.

– На два дня ближе.

– Княже, обожди хоть три дня, пока лихорадка уймется! – умолял Держанович. – Не губи моей жизни молодой!

– А твоей-то что?

– Так Свенельдич с меня ж голову снимет, если мы тебя худо довезем! Вот так за уши возьмет – и скрутит к лешим!

Ингвар промолчал. Раз уж он не погиб в сражении, умирать на овчине было совсем ни к чему. Уж конечно, он не меньше других хотел вновь увидеть себя здоровым. Чем бы ни кончился поход Мистины с войском по восточным фемам, он, князь, рано или поздно должен будет вновь пойти на Греческое царство. Мистина еще мог спасти поход – но свою личную честь мог спасти только сам Ингвар.

Князь понимал, что нужен покой – и ему, и людям. Но, сознавая свое уязвимое положение, стремился уйти от греков подальше. Край близ устья Дуная казался местом обжитым и знакомым, почти своим.

– Это в прошлый раз болгары от нас подальше держались! – говорил ему Фасти. – Пока у нас была тысяча судов, все люди были здоровы и полны ратной доблести…

– Аж пыхтели! – добавлял Гримкель.

– А теперь, когда у нас четыре сотни здоровых и сотня раненых, Петр и осмелеть может.

– Так и я про что! – в досаде отвечал Ингвар. – Чем дальше от греков, тем болгары смирнее будут. Уходить надо, чем дальше, тем лучше.

Разговор этот происходил вечером, близ морского берега, где русы устроили стан – первую стоянку на земле Болгарского царства. Мысленно Ингвар благодарил прежних болгарских ханов и князей, перенесших на своих мечах границу так далеко на юг – в стародавние времена, говорят, греческие владения доходили до Днестра. Недаром же то старое святилище на Белом острове близ устья Дуная устроили греки. И проклинал нынешнего царя Петра: если бы не он, то Романовы земли остались бы позади на несколько дней раньше.

Раненые лежали на кошмах и овчинах, здоровые носили дрова, разжигали костры, собираясь варить кашу. Держанович с помощниками принялся за перевязки, Соломка разложил братовы мешки с сушеными зельями. На каждой стоянке вечером, пока не стемнело, или рано утром Держанович шустрил в лугах и рощах вокруг стана, выискивая свежие травы и коренья: говорил, сейчас, перед Купалием, они входят в самую силу и куда лучше сушеных. Иной раз одалживал у кого-то из старших – у Ингвара, Гримкеля, Фасти – серебряную цепь или гривну и уходил с ней в лес. Возвращаясь, приносил какую-нибудь особую травку; отданная владельцу гривна пахла землей и влажной зеленью. Отроки ухмылялись, переглядываясь, но в этих усмешках сквозило нешуточное уважение к познаниям юного зелейника. И мази его помогали: багровые, с засохшей кровью пятна ожогов, усеявшие руки, лица, плечи и спины, теперь уже подживали, бледнели, приобретали буровато-розовый цвет.

И тем не менее на каждой стоянке приходилось наскоро зарывать несколько трупов. Двое отроков от пережитого огненного ужаса повредились умом, хоть и не были ранены, и их держали связанными.

Всякий день Ингвар втайне радовался, что лето: как он вез бы столько раненых по холоду? Мертвецов на каждой стоянке было бы вдвое больше. Взятое у греков мясо уже кончилось, и теперь опять, как и по пути сюда, на ночь ставили в море сети, чтобы утром сварить рыбы. Кроме Держановича, Ингвар никому не разрешал отходить далеко от берега, даже ради охоты.

– Не забыли, как Эймунд на морского змея охотился, а селянскую корову загубил? А нам сейчас рать с болгарами не нужна. Не в тех мы силах…

Эймунд… Ингвар убеждал себя, что тот найдется вместе с другим братом княгини – Хельги Красным. Он ведь вполне мог, спасаясь от огнеметов, с частью своих людей уйти вперед. Мысль о гибели младшего брата Эльги легла бы еще одним тяжким камнем на его сердце, и без того полное тоски и тревоги.

– Да жив ли Хельги и все, кто с ним? – Фасти в этом сомневался. – Они ведь к Царьграду пошли, больше им деваться было некуда. Неужели и близ столицы у Романа совсем войска нет? Не порубили бы их там… Своих дворцовых хирдманов выпустит, как увидит, что мало наших… И кланяйся от нас Харальду Боезубу!

Ингвар не знал, что отвечать и даже на что надеяться. Как князю, ему было досадно думать, что еще одна часть его людей погибнет понапрасну, но… Если бы сам Хельги Красный не вернулся из похода, Ингвар не слишком огорчился бы. Особенно сейчас, когда его, Ингвара, провал будет только на руку бойкому племяннику Олега Вещего!

Наутро Ингвар проснулся от дуновения свежего ветра. Даже с закрытыми глазами ощутил, что вокруг уже светло. Прохладный дух утренней земли вливал в жилы бодрость; не открывая глаз, Ингвар вдохнул как мог глубже, ясно ощущая, что вдыхает саму силу земли, несущую ему крепость и исцеление. Вдруг вспомнил: а ведь на днях Купалие настанет. Вчера луна взошла уже почти полная: все эти ночи он наблюдал, как месяц мало-помалу нагуливает бока. А про Купалие что там бабы говорят? Всякая травка в наивысшую силу входит… Солнце в реку окунается и воде целебную силу придает…

– Держанович! – позвал Ингвар, одновременно открывая глаза и приподнимаясь на локоть со стороны здорового бока. – Ты должен знать…

И замолк. Вот отчего в шатер так свободно проходит утренний воздух и так светло! У поднятого полога, там, где обычно обретались готовые к услугам Колояр или Соломка (назначенный новым оруженосцем взамен сгинувшего под залпом стреломета Хьёрта, сидел совсем другой человек – вида непривычного, неожиданного, однако же знакомого. Выбритая в части висков голова, черная коса, падающая с затылка на плечо, смуглое лицо с большими дымчато-серыми глазами… Гость сидел на земле, подвернув под себя одну ногу, а вторую вытянув, и явно чувствовал себя очень удобно. А почему Ингвар не сразу его узнал – сегодня на Бояне был не тот черный кафтан простого сукна, что болгарский царевич носил в их первую встречу, а другой – из плотного беленого льна, богато отделанный зеленым узорным шелком с орлами. Узкий «хвостатый» пояс, усаженный серебряными бляшками, меч-парамирий[45] с позолоченной рукоятью, лежащий у бедра хозяина на кошме, любого сразу навели бы на мысль, что перед тобой человек из рода ханов, князей и царей. Сегодня Боян Симеонович выглядел весьма достойным потомком Аттилы.

– Будь здрав! – произнес Боян, видя, что Ингвар открыл глаза и смотрит на него. – А ведь я тебя предупреждал.

От неожиданности Ингвар рванулся было сесть, но охнул от боли в боку и бедре и снова прилег.

– Ты откуда взялся? Опять, как в тот раз, будто из мешка выскочил…

– В этот раз твои люди заприметили меня издалека и не хотели пускать, – усмехнулся Боян. – Пока я не поцеловал креста на том, что не желаю тебе зла, а, наоборот, желаю оказать всякую помощь моему… Ну… Не ведаю, готов ли ты назвать меня другом, но я… Я привез выкуп за меня. Человека с мешком сребра они пропустили.

– Какой, йотуна мать, выкуп? – скривился Ингвар.

Ему все казалось, что он спит. Нарядный, уверенный, красивый Боян совсем не походил на того беса в черной одежде и с черным лицом, каким младший сын Симеона ему запомнился. Он будто переродился. Ингвар узнавал его больше по голосу.

Или это сам Ингвар изменился и теперь смотрел на все иными глазами? Казалось, что их первая встреча осталась где-то за далью времен – года три назад. А ведь всего-то, если подумать, с месяц прошел… Но для Ингвара каждый день был так насыщен и долог, что для него с тех пор началась другая жизнь. Не верилось, что у каких-то людей за это время совсем ничего не изменилось. Вот, Боян, к примеру, успел только раненую ногу подлечить и кафтан переменить…

– Тот выкуп, что должен был дать за меня мой брат Петр. За мою свободу. Ведь пока он не выплачен, по сути я – твой пленник. – Боян достал из-за спины мешочек серебра величиной с два кулака и тяжело плюхнул его на овчину между собой и Ингваром. – Но Печо велел передать, что если уж русы отпустили меня задаром, то я и сам могу дать выкуп за себя. А я честный человек и не собираюсь красть принадлежащее тебе по праву, даже если это имущество – я сам.

– Коня придержи! – Ингвар нахмурился и посмотрел на мешочек.

Неверно его поняв, Боян развязал шелковый шнурок и высыпал на черную овчину груду серебра: сарацинские шеляги, греческие милиарисии, простые проволочные кольца и браслеты, что носятся не столько для красоты, сколько как средство расплаты.

– Я невинной девой никогда и не был, так что за меня ты ведь не желаешь мой вес в серебре? – усмехнулся Боян, глядя, как Ингвар хмурится, будто видит нечто подобное в первый раз.

– Йотун тебе в брод… – Ингвар приложил руку к боку: попытки засмеяться еще отдавались болью, и он уже привык вместо смеха сразу морщиться. – Да уж, дева из тебя… Хоть и с косой.

– Твой отрок-лечец мне сказал, что… Как я его понял, при твоем нынешнем здравье тебе девы пока не требуются, но если все же да, то уже на днях их будет сколько угодно.

– Не своди меня с ума! – взмолился Ингвар. – Какие, к йотуну, девы?

– Скоро будет Еньов день[46]. И ты увидишь много красивых дев. Даже саму Невесту Солнца – Калиницу. Уж это, я верю, тебя подбодрит.

– Благо тебе… – Ингвар снова лег на спину и закрыл глаза. – Теперь я богат и счастлив.

Вот, выходит, ради чего он ходил на Греческое царство – ради двух дырок в шкуре, пары ожогов на морде и мешочка серебра размером с два сложенных кулака. Олег Вещий на том свете подавится от зависти… А тут еще родной брат болгарского царя – как с дерева слетел! – с которым они подрались по пути туда, теперь сидит рядом и рассуждает так дружелюбно, будто Ингвар к нему в гости приехал!

И Мистины рядом нет! Когда Ингвар чувствовал, что чего-то не понимает, ему всегда очень не хватало быстрого ра-зумом побратима.

– А ведь я тебя предупреждал, – снова сказал Боян, и на этот раз Ингвар его услышал.

– Что ты предупреждал?

«Про Кощеево масло и огнеметы ты, йотун тебе в рыло, не сказал ни полслова!» – с досадой мысленно добавил он, ибо думать сейчас мог только о причине своего бедственного положения.

– Я предупреждал: нужно устроить пир на Белом острове и принести жертвы. Иначе святой Андрей… и другие владыки моря не дадут тебе удачи. И что вышло? Как я понял твоих людей, тебя постигла неудача как раз на море. Святой Андрей послал твоим противникам тихую погоду и попутный ветер. А тебя это погубило, и сотни твоих людей нашли смерть в морских волнах. Если бы ты послушал меня – и твоего побратима, – то могло бы быть и наоборот.

Ингвар молчал, не открывая глаз. Он давным-давно забыл о том разговоре, но сейчас уже готов был признать себя неправым и исправить ошибку.

– Ты говорил… – постепенно услышанное в те дни всплывало в памяти, – что этот ваш… Андрей умел вызывать умерших с морского дна и оживлять их?

Боян помолчал, прикидывая, к чему это, потом ответил с мягким сожалением:

– Думаю, святой апостол творил эти чудеса только для крещеных людей.

Он ничего не добавил, но в воздухе ощутимо повис вопрос. И Ингвар задумался: какую цену он заплатил бы греческому чудотворцу за возвращение со дна Босфора всех тех, кто там остался?

– У меня есть один, кто силу креста осознал, – обронил он, вспомнив Дивосила. – Прямо ушиблен, пес его мать… Может, сторгуемся?

– И кого же ты хочешь выкупить в обмен на спасенную душу? – сдержанно усмехнулся Боян. – Я слышал, твой побратим жив и даже не ранен…

– Этого беса палкой не убьешь. А вот младший брат моей жены… Я о нем ничего не знаю.

Ингвар сам не знал, зачем рассказывает Бояну то, о чем не собирался рассказывать даже Эльге. С закрытыми глазами слушая мягкий и низкий голос Бояна, он невольно вспоминал ночное греческое небо – бездну синеватой черноты, усыпанную сверкающей солью звезд. Сейчас он уже осознал, насколько это было красиво, пусть это зрелище и связывалось в его памяти с болью и яростью. Казалось, этот низкий и мягкий голос идет из глубины собственного сердца, что это говорит с ним лучшая часть его, Ингвара, души.

Чародей. И еще раз Ингвар пожалел, что рядом нет Мистины. Тот лучше понимает в этих делах… Как он без него станет разбираться с этим клятым Белым островом? Как сын правящего рода, Ингвар был обучен приносить какие угодно жертвы, но знал, что дух Мистины куда способнее к общению с богами.

– А еще я хочу пригласить тебя в Несебр, – снова заговорил Боян. – При хорошем ветре лодьи легко дойдут туда за два дня. И там ты и твои люди смогут спокойно оставаться столько, сколько вам нужно, чтобы окрепнуть. Там живет мой родич, Калимир, мы с ним в дружбе, и ради меня он окажет тебе гостеприимство. Да он сам будет рад знакомству с тобой.

– Это еще почему?

– Их семья ведь желала с тобой породниться.

– Как это? – удивился Ингвар.

О подобных желаниях кого-либо из болгар он слышал в первый раз.

– Когда наш дед Борис ушел в монастырь, его престол унаследовал старший сын, по имени Владимир. Но он был приверженцем старых богов и вновь отверг Христа. Тогда Борис вышел из монастыря, приказал схватить Владимира и ослепить. Власть получил наш отец, Симеон, а Владимир доживал свой век в заточении, в Плескове. Наш отец оставил ему этот город, старую столицу – он его не любил. Для себя он начал строить Великий Преслав и перенес свой престол туда. А род Владимира и сейчас живет в Плескове, но Несебр входит в их владения. Его отвоевал у греков хан Крум. У Крума был сын Омуртаг, у Омуртага – сын Маломир. Он получил престол еще подростком, в обход двоих старших братьев. Отец отверг их за склонность к христианству. Их звали Боян и Звиница. Боян принял крещение от греческого епископа из числа пленных, и за это Маломир приказал его казнить. Но и сам умер совсем юным, не оставив потомства, и престол получил Пресиян, сын последнего из троих братьев – Звиницы. А сыном Пресияна и был мой дед Борис. Потомки Владимира уже не носят звание князей. Боил Калимир – внук Владимира.

– Постой…

Ингвар быстро запутался среди незнакомых имен, из коих отметил лишь два. Что его красноречивый пленник носит родовое имя – ничего удивительного, Ингвар сам был назван в честь первого из потомков Харальда Боезуба, что поселился среди славян. Но второе…

– У древлян есть Маломир – он вам родич, что ли?

– Истинно. Он тоже внук Владимира. Его мать, Владислава-Анна, была Владимирова дочь. Все потомки Владимира крещены, но, я боюсь, вера не проникла в их души, и они носят крест лишь из страха за свою жизнь. Семья Владимира искала себе союзников среди других князей, кто держится старых богов. Пресиян, отец Калимира, предлагал свою дочь в жены тебе…

– У меня есть жена… Когда это он предлагал?

– Лет десять назад, – усмехнулся Боян.

– Не бре… – Ингвар в изумлении воззрился на него. – От тебя впервые слышу.

– Сколько тебе было десять лет назад?

– Ну… Двенадцать, тринадцать… Меч уже получил, думаю.

– Видимо, да, ты уже считался мужчиной, раз Пресиян увидел в тебе возможного зятя. Но все же ты был слишком млад, и его послы говорили с твоим дядей, Олегом сыном Предслава.

– Он мне не дядя. Он племянник моей жены.

– С твоим родичем, – поправился Боян; обычно племянник наследует дяде, и эта странность сбивала его с толку. – Мне на днях рассказал Калимир: десять лет назад он ездил в Киев послом от своего отца и сватом за сестру. Она тогда была еще совсем дитя, но Пресиян очень нуждался в союзниках, способных защитить его от нападок и греков, и сторонников Печо. А тут лучше русов никого и не придумаешь.

Ингвар попытался вспомнить то посольство, но не смог. В двенадцать-тринадцать лет он ничего знать не хотел, кроме своего нового меча, и не обращал ни малейшего внимания, кто там ездит к Олегу Предславичу. В то время предполагалось, что сам он, Ингвар, править будет в Хольмгарде, на другом краю света, где связи со свеями куда нужнее, чем с болгарами.

– Но он отклонил это сватовство, сказав, что у тебя уже есть знатная невеста – его племянница… – продолжал Боян.

– Его тетка! – опять поправил Ингвар, поскольку это было важно. – Эльга, моя княгиня, Олегу тетка, хоть годами он старше. И вроде да, мы тогда уже были обручены… Может, Свенельдич помнит, – по старой привычке Ингвар оглянулся, и уже в который раз вспомнил: Свенельдич сейчас ратоборствует где-то в Вифинии. – Он как-то так хитро устроил, что когда ни глянь, всегда оказывается на пару лет старше меня!

– А если бы не то, более раннее обручение, мы с тобой сейчас могли бы быть близкими родичами, – заметил Боян.

– И я не был бы киевским князем! – хмыкнул Ингвар.

А у самого екнуло сердце. Да будет ли он киевским князем дальше – после разгрома в Боспоре Фракийском? Если дома ему не простят поражения в первом же важном походе – тут уж никакая жена не спасет, хоть сама Солнцедева.

– Но в память о том несостоявшемся родстве я готов предложить тебе гостеприимство до тех пор, пока ты в нем нуждаешься, – продолжал Боян.

Ингвар пристально взглянул на него. Предложить гостеприимство – не просто дать место в доме и за столом. Принимая его как гостя, Боян брал на себя обязательство сделать пребывание Ингвара на земле Болгарского царства безопасным. То есть, помня все обстоятельства, взваливал на себя довольно много.

– И все потому, что твой дядя когда-то хотел выдать за меня твою дальнюю сестру? – недоверчиво взглянул на него Ингвар.

– Потому что… – Боян помолчал, подбирая слова, – потому что я христианин. Ты был ко мне добр, насколько мог. Сохранил жизнь мне и моим людям. Дал нам свободу без залога, лишь под слово. Лечил наши раны, кормил нас со своего стола, выполнял наши просьбы. Я не забыл и тех троих селян, что вы хотели принести в жертву вашему погибшему болярину, но приняли взамен другой дар, бескровный… Христос учил платить добром даже за зло. И кем же я буду, если не отплачу добром за добро? Может, я не самый лучший христианин, но что могу, я сделаю. Думаю, ты не намерен причинять вред кому-либо из болгар, пока вы на нашей земле?

Ингвар покачал головой.

– Тогда я твой друг.

Боян вынул из-под кафтана серебряный крест, поцеловал его и протянул Ингвару руку.

* * *

Вот так русы попали в Несебр. Они шли на судах, а Боян с дружиной – верхом на конях по берегу, поэтому путь растянулся на два дня. Для ночлега болгары поставили вежи – круглые войлочные домики вроде тех, что Ингвар видел в степи у печенегов.

– Мы же потомки кочевников, – с улыбкой объяснил ему Боян. – В степях на востоке за Таврией и сейчас правят потомки моего тезки Бояна – сына хана Кубрата – и его брата Котрага. Говорят, они лишь в последние годы решили выстроить себе стольный город, а до того сами жили круглый год в веже. Только и перемещались с летних кочевий на зимние.

– А мы – потомки морских конунгов, – усмехнулся Ингвар. – Но я же не живу…

– Что? Хочешь сказать, что не живешь на корабле? – Боян с усмешкой обвел рукой скутар, где они в это время находились. – И не называешь этот твой «дом» тем же словом, каким его звали твои предки из-за моря?

Помня об этой Бояновой веже, особенно чудно было увидеть вдали Несебр – город, который будто сами боги спустили с неба на огромном блюде и бережно возложили на синюю морскую гладь. Он стоял на скалистом полуострове, занимая его весь, и с берегом соединялся лишь неширокой дорогой по перемычке. Беленые домики плотно покрывали его вершину и среднюю часть, заключенные в прочную оправу крепостной стены. Издалека видна была стоящая на самом высоком месте церковь Святой Софии. Ее круглый купол, хранивший под собой частицу неба христиан, первым бросался в глаза всем подплывающим при взгляде на город с воды. Почти как та Святая София, царьградская, которую Ингвар так и не сумел увидеть…

И, подумав об этом, Ингвар, приподнявшийся было посмотреть на Несебр, в досаде отвернулся.

За полуостровом тянулись низкие полосы прибрежья, усыпанные беловатым песком, а дальше поднимались покрытые пышной зеленью горы.

Жители говорили, что Несебр – греческая Месемврия – существует от самого создания мира, и, наверное, были правы. Это море не зря называют Греческим: по всем его берегам, на юге, западе, севере и востоке, стоят эти города, разменявшие не первую тысячу лет, от Месемврии на западе до Таматархи и Фанагории на востоке, где сама земля состоит из крошева древних черепков, а желающие строить себе дом выкапывают из ям камни древних жилищ. И возводят такие же жилища из двух-трех помещений, глинобитные на каменном основании, с двориками, увитыми виноградом.

От времен греческого владычества в Несебре остались крепостные стены и высокие округлые башни из серовато-белого тесаного известняка, площадь, бани, дворцы, церкви. Несколько церквей построили уже крещеные болгары – по тому же греческому образцу. Округлые своды высоких окон в обрамлении узоров красного кирпича, черепичные купольные кровли сразу вызывали в памяти Греческое царство.

Хан Крум отвоевал Несебр у греков пять-шесть поколений назад, и нынешние жители в основном были их потомками. От них болгары перенимали Христову веру, а греки от них – язык, и по облику коренное население уже почти не отличалось от потомков славян-оратаев и болгар-всадников. По виду город был скорее греческим, и странно было думать, что правят им потомки кочевников, в поле ночующие в веже и говорящие на языке славян.

И только поглядев на болгарскую знать и удивившись, Ингвар удивился и себе. Он ведь тоже правит славянами и говорит на их языке, но жена его носит северное платье с наплечными застежками. Там гребцы, здесь всадники – везде те, кто привык легко перемещаться с места на место, овладевают славянами, что самой необходимостью добывать хлеб из земли привязаны к месту…

Скутары подошли к полуострову с моря, и в город русы попали через морские ворота. Внутри крепостных стен тянулись узенькие из-за недостатка места улочки – только двоим верхом проехать, – мощенные камнем. Дома вдоль них были сложены из того же серовато-белого известняка. Строения более пышные и богатые – храмы и жилища знати – по греческому образцу были полосаты, из чередующихся слоев красного кирпича и белых – известняка. Оконные своды были затейливо выложены кирпичом – «будто сорочки вышитые», сказал Дивосил, и правда: каменные узоры красного на белом напоминали вышивку. Сверху донизу покрытая этими узорами, высокая каменная церковь казалась легкой, будто игрушка или яйцо-писанка. А тесаный известняк ее стен был выщерблен временем и дышал древностью: не раз уже эти камни складывали, постройки разрушались, а камни собирали вновь для нового строительства.

Боил Калимир жил в старинном дворце – с такими же полосатыми, красно-белыми стенами, с высокими окнами под полукруглыми резными сводами. Был он чуть старше Бояна, лет тридцати с небольшим, и напоминал родича высоким ростом, продолговатым смуглым лицом, косой на затылке и длинными черными усами. Черты его, тонкие и довольно правильные, выдавали близкое родство со степняками: его мать была печенежской княжной. Но каким-то непостижимым образом Боян с его тяжеловесными грубоватыми чертами казался красивее. Может, Калимира портило несколько замкнутое и недружелюбное выражение, в то время как Боян всегда лучился приветливостью.

Однако к Ингвару и его людям боил Калимир отнесся очень гостеприимно. Пообещал даже снабжать русов съестными припасами.

– Ты можешь оставаться у меня столько, сколько пожелаешь! – сказал он Ингвару. – Мне плевать, что об этом подумают в Великом Преславе. Мой дед лишился власти, зрения и свободы из-за греческой веры, его потомков насильно принуждают креститься ради сохранения жизни и свободы! Симеон говорил, что не прольет родной крови, но что, если жена и дети Владимира не примут креста, они больше никогда не увидят дневного света! Зачем дневное светило их очам, говорил он, если душа их по собственному выбору прозябает во тьме! Но мое сердце им не подчинить! Я ненавижу греков и рад оказать помощь их врагу. Может быть, настанет день, когда русы и болгары встанут вместе, в одном строю, чтобы сбросить с шеи эту удавку…

– Со мной-то им точно прощаться рано еще… – бросил Ингвар.

К этому времени он уже мог сидеть, но перемещался пока на носилках. В таком положении было не до бахвальства, однако он твердо знал: его борьба с Романом не завершена. Новый поход будет. Через год, через два, через пять… А вот чем он кончится – возвращением чести или смертью, пока ведают лишь норны. И теперь он поглядывал на Калимира с большим любопытством, чем сам ожидал. Иметь союзника в этих краях уже оказалось полезно. Как знать, не принесет ли эта дружба пользу и в дальнейшем – для будущих походов?

Ингвару и трем десяткам его гридей Калимир нашел место у себя во дворце, остальные встали станом за перемычкой, соединяющей Несебр с побережьем. Боиловы челядинки приходили всякий день ухаживать за ранеными, Калимир послал в село за какой-то бабой Велкой, которая славилась как самая опытная лекарка в окрестностях.

– Самовильная трава тебе поможет, – сказала баба Велка, осмотрев раны и самого Ингвара. – Снимет лихорадку, очистит кровь и сил придаст. А главное – сердце твое исцелит.

– Какая самовильная трава? – тут же вскинулся Держанович. – Я не знаю такой. Где она растет? На что похожа?

– Берут самовильную траву в ночь на Еньов день. Как настанет полночь, раскроется небо, звезды все воссияют, будто свечи пасхальные, все травки поклонятся, и только одна будет стоять прямо, как свеча, и звезда на нее сядет. Это и есть трава самовильная – в ней великая сила. От хворей исцеляет, раны лечит, счастье приносит.

– Где ее искать?

– Тебе нет пользы о том знать, – усмехнулась старуха.

Была она весьма древней по виду, тонкая кожа, почти бурая от многолетнего загара, плотно обтянула скулы, чтобы хватило сложить многочисленные морщины на щеках. Подбородок ее выпячивался, а глаза глубоко ушли во впадины, и оттого казалось, что бабка смотрит уже с того света. Но Колояр не робел: он с детства привык вести речи о травах с такими же бабками. С того света им сию премудрость лучше видно.

– Почему – нет пользы? – Отрок обиделся. – Я все травы знаю, все приемы… Какую когда брать, с каким обрядом, с каким даром, с каким словом… Только в наших краях не растет травы самовильной, а то я бы и ее знал.

– Она потому самовильная, что владеют ею самовилы. И дадут не всякому, а только сестре своей. Раз в год, в Еньову ночь, поднимается трава, и та, что сама силой небесной полнится, ее возьмет.

– Это кто же?

– Калиница. Солнцева Невеста. Как обход свой она завершит, всем судьбу даст, тогда возьмет для князя твоего самовильную траву. Если вы попросите хорошенько.

С этим баба Велка удалилась.

– Что она несла такое? – спросил Ингвар. – Я не понял.

– Она очень даже дело говорила, – еще раз слегка обиделся Колояр. – Нам, княже, повезло, что мы на самое Купалие сюда попали.

– Ну, ты у нас зелейник, ты и ищи вашу траву самовильную.

Ингвар опять лег. Так непривычно было – лежа в доме, видеть море вдали за окном, будто через дверь. Но ему, князю, было совсем невместно искать какую-то девку, чтобы добыла ему какую-то травку…

Девки, травки! Сама необходимость думать об этом причиняла досаду. На уме у Ингвара были дружины и сражения. Он хотел знать, как дела у Мистины в Вифинии, и бесился от полной невозможности хоть что-нибудь выяснить. Если Мистине повезет и поход в конце концов окажется успешен – если удастся взять хорошую добычу и так напугать греков, чтобы сами предложили мирный договор, – то он, князь, будет спасен от позора. Кто бы что ни думал о его собственной неудаче – упрекнуть вслух не посмеют.

А если поход на восток от Босфора провалится окончательно… Если Роман пришлет войска и разобьет Мистину… Русь не просит Ингвару срама и напрасной гибели людей. Тогда и ему лучше было бы погибнуть…

Целыми днями, с тех пор как боль перестала заслонять белый свет, а слабость – давить мысли, Ингвар думал только об этом и мучился от невозможности что-то узнать и что-то изменить. Сейчас от него не зависело ровно ничего – ни дела, ни даже решения. Куда идти, что делать, когда отступать – все это он передал Мистине. Тревога и неизвестность так мучили его сейчас, когда он лежал в опочивальне Калимирова дворца и целыми днями смотрел на море через окно, что хотелось заснуть и проснуться, лишь когда все будет решено. Когда победа или гибель встанут на пороге.

И он многое отдал бы за то, чтобы подняться на ноги поскорее. Этим летом ему было уже не воевать, но человек решительный, Ингвар тяжело переносил беспомощность. Когда Боян предложил ему выйти на гулянья Еньова дня, он сперва удивился: куда гулять, когда на ногах не стоишь?

– А ты лежи, – улыбнулся Боян. – Посмотришь на Калиницу, попросишь ее о судьбе и здоровье. Солнцева Невеста тебе поможет.

Ингвар только вздохнул. Зависеть от какой-то там Солнцевой Невесты, наряженной девчонки, ему, мужчине и князю, казалось досадно и унизительно. Но он понимал: в этих девчонках на велики дни собирается божественная сила, и пренебрежет такой помощью, раз уж ее предлагают, только чванливый дурак.

Размышляя о походе на Греческое царство, Ингвар не задавался вопросом, как будет отмечать Купалие. А если бы и задумался, то определенного ответа дать бы не смог. Ну, может, сказал бы он, буду сидеть в какой-нибудь мараморяной хате и пить вино. Может, ждать утра, чтобы отбивать удар катафрактов – пять тысяч спафий[47]. А может, меня уже похоронят и я буду пить пиво за столом у Одина.

Одного он никак не мог предположить – что вечером самого длинного дня в году будет, как мирный оратай, лежать на поляне под березой, глядя, как красивые девы в пышных венках притоптывают в кругу. Но именно так и вышло. У него на глазах шествовала через луг девичья дружина и несла на плечах престол с Солнцевой Невестой. С головы до ног укутанная большим красным покрывалом, та казалась чем-то вроде раскрашенного идола. Над головой ее возвышался огромный венок из длинных стеблей травы, они окружали ее широким зелено-золотистым кольцом, будто лучи – солнечный лик. У основания этого венца шло обрамление из трех рядов цветочных головок: розовых, белых, голубых. Ингвар понятия не имел, как эти цветочки называются, но смотрелось красиво.

И не верилось, что под этим священным покровом – живая девушка. Даже когда она, будучи опущена вместе с носилками наземь, вставала и кланялась, все равно не верилось. Слепая под слоями ткани и немая из-за запрета говорить, она находилась на этом свете лишь телесно.

Солнце матери молвит:

«Мы заберем ее просто:

Пустим лучи золотые,

Их превратим в качели,

Их на землю спустим.

Как будет великий праздник,

Явятся старый и малый

Во здравие покачаться,

С ними придет Калиница,

Сядет она на качели,

А мы качели потянем

И прямо в небо поднимем!» –

пели девушки, шагая через луг вдоль рощи.

Вся дорога по опушке была устлана охапками трав и венками: проходя над ними, Солнцева Невеста передавала им свою силу, и весь год эти венки потом хранили как оберег дома, людей и скотины.

Почти всю эту траву собрали Ингваровы отроки: шутили, что общипали округу Несебра и оставили голодными местных коров. Освященная Солнцевой Невестой зелень предназначалась на подстилки раненым. У тех все шло своим чередом, и пути соратников непоправимо расходились: одни поправлялись, другие – наоборот. За последние дни еще несколько человек умерло: глубокие раны гноились, воспалялись, и никакие травы не могли здесь помочь. Ингвар каждый день допрашивал Держановича и прочих лечцов о состоянии раненых: еще человек десять было таких, кого они выходить не обещали.

Женщины приносили хворых детей и клали на пути Солнцевой Невесты; девушки, несущие носилки, осторожно переступали через них, и матери верили, что вскоре их чада поправятся. Окрестные жители, все в зеленых венках и праздничных нарядах – белое с черным и красным, – стояли вдоль дороги и весело кланялись шествию.

И вот пришла Калиница

Во здравие покачаться.

Когда на качели села,

Села и закачалась,

Вверх поднялись качели,

Под синее ясное небо.

С тех пор и по наши поры

Светят на небе два солнца:

Первое солнце – Солнце.

Второе же – Калиница…[48]

Шествие остановилось. Народ всколыхнулся и загудел: все знали, что теперь Калиницу должны нести на самый высокий пригорок в округе, а там она будет «вынимать судьбу» всем желающим. Почему она остановилась посреди тропы?

Носилки вновь опустили наземь – прямо напротив Ингвара. Он сел и выпрямился. Сердце забилось: он видел перед собой лишь изваяние, покрытое красным покрывалом, с плотной повязкой на глазах, надетой прямо поверх ткани. Но под этим покрывалом пряталась и его доля – здоровье, честь и счастье. Он не видел лица своей судьбы, а она не видела его, и эта взаимная слепота усиливала ощущение, что они пытаются общаться через грань миров.

– Есть ли здесь кто-нибудь, кто желает попросить Калиницу о помощи? – провозгласила рослая девка из тех, что несли носилки.

– Да, есть! – С травы поднялся Боян. – Здесь есть один человек, кому очень нужна помощь Солнцевой Невесты. Готова ли она его выслушать?

Девушка под красным покрывалом поклонилась в знак согласия, скрестив руки на груди.

Боян повернулся к Ингвару и кивнул: говори.

– Солнцева Невеста! – хрипло от волнения начал тот. Не каждый день удается говорить с божеством напрямую. – Я, Ингвар, князь русский, о помощи тебя прошу. Помоги мне… Найди мне траву самовильскую… Чтобы раны и хвори исцеляла и удачу возвращала. А я тебе за это… Обручье серебряное поднесу.

Он поднял руку, показывая серебряный витой браслет на запястье. Солнцева Невеста сквозь свои покровы не могла его видеть, но зато видели люди вокруг.

– Князь Ингвар обещает Калинице серебряную гривну, – повторил Боян: у болгар браслет назывался гривной, а гривна – огорлицей.

Дева под красным покрывалом знаком показала, что согласна.

– Давай гривну, она возьмет самовильную траву через нее, – негромко сказал Боян.

– Так и надо, княже, правильно, – торопливо шепнул Держанович: он сам брал нужные травы через серебряную цепь.

Ингвар снял обручье и передал Бояну; тот с поклоном вручил его рослой девушке у носилок, а уж та положила на колени усевшейся на свой престол Калинице. Ингвар видел, как тонкая девичья рука взяла его браслет и спрятала под красное покрывало.

И на сердце посветлело: будто само солнце с неба приняло залог договора, обещая возвращение здоровья и удачи.

* * *

Проснулся Ингвар от ощущения легкого движения рядом. Открыл глаза: было светло, но в такую пору года это говорило лишь о том, что сейчас не середина ночи. На лежанку падали косые лучи из окна. До сих пор Ингвар не привык к такому свету в покое: все казалось, дверь затворить забыли. Овчина перед его постелью – лежбище Колояра – оказалась пуста. Дверь была приоткрыта, из-за нее доносилось перешептывание.

Вспомнился вчерашний день: шествие по лугам, толпа девушек в белых сорочках и черных плахтах, а над всеми высится еще одна – будто красное изваяние… Та, что взяла его обручье… Ингвар приподнялся: толкнуло чувство, что сейчас он получит ответ на свою просьбу. Ведь оно настало – утро Купалия, дитя чародейной ночи…

Дверь отворилась, вошел Колояр – с сомнением на лице. Увидев, что князь не спит, хотел что-то сказать, но передумал и отошел в сторону. За ним в покое появился кто-то еще – и Ингвар с изумлением увидел совершенно незнакомую девушку. Явно не из тех челядинок, что Калимир присылал ухаживать за ним под бдительным присмотром Держановича. Одеждой гостья не отличалась от вчерашних дев из дружины Солнцевой Невесты: белая сорочка, черная плахта и красный пояс. Но облик ее чем-то поразил Ингвара. Две длинные черные косы спускались на грудь, в косы были вплетены уже приувядшие цветы. А лицо… Вот в чем дело! Чертами лица – разрезом глаз, высокими скулами – она напоминала степнячек, что не вязалось с обычной одеждой славянских девушек. Но это Ингвар едва сумел отметить краем мысли: куда сильнее ему бросилась в глаза непривычная и оттого удивительная красота девушки.

Обеими руками, с выражением благоговения, она держала перед собой какой-то стебель.

– Вот, княже! – Колояр поклонился и обернулся, указывая на девушку. – Тебе самовилину траву принесли.

Ингвар сел, безотчетно оправил ворот сорочки. Провел рукой по волосам и впервые за все эти дни подумал: а у меня небось и вид с обожженной-то мордой… Будто с крады соскочил.

Девушка слегка поклонилась в знак приветствия, приблизилась к лежанке и положила ему на колени свое приношение. Это был зеленый росток с небольшими листиками, с гроздью растопыривших лепестки желтых цветков.

– Вот самовилина трава, – произнесла девушка. – Положи ее под главу себе, и через три дня будешь здрав.

– Ты кто?

Безотчетно Ингвар взялся за стебель, но, ощутив влажную плоть растения, отнял руку: осознал, что такое диво требует какого-то особого обращения.

– Я говорил, что это «заячья кровь», у нас тоже такая растет! – вставил Колояр. – А она говорит, это трава самовилина, а еще ее зовет «Еньова кровь», потому что…

– Потому что когда святому Еньо главу усекли, кровь его на землю пала, и от крови той выросла сия трава, – девушка обернулась к отроку, будто напоминая, что право рассказывать принадлежит ей. – Потому и расцветает сия трава в Еньову ночь, когда сядет на нее звезда небесная, и вся сила самовил в нее входит. Возьми, княже, и да принесет тебе здравье Бог и самовилина трава.

– Ты кто? – повторил Ингвар.

Он не мог понять, встречал эту деву раньше или нет: лица ее он прежде не видел, но не отпускало чувство, что она обреталась где-то рядом уже давно.

– Это Боянова сестра, – опять встрял Колояр. – И Калимирова.

– Князь Пресиян, сын Владимиров, был моим отцом, – девушка опять оглянулась на Колояра. – А ты, если будешь все время говорить вместо меня, тебе самовилы зашьют рот!

– А ты где траву взяла? – спросил Ингвар.

В стебле у него на коленях было нечто общее с девушкой – будто тот вырос из ее кос, где еще видны его зеленые собратья. Вся она казалась какой-то необычной: от ее присутствия покой наполнился запахом свежей, влажной зелени.

– От Калиницы.

– Солнцевой Невесты?

– Да. Она ушла! – Девушка показала глазами в небо за окном. – Видишь, как солнце ликует, в море омывшись? Под вечер в Еньов день, как пора ему домой, спускает оно златые лучи свои и делает из них качели на ветке дубовой. Садится на них Калиница и качается – все выше и выше. А солнце лучи свои подбирает и ее на небо втягивает. Лишь покрывало ее по небу расстилается, закатным багрянцем его одевает…

– Она качается, а потом покрывало сбрасывает, – на северном языке зашептал Ингвару Колояр, чтобы девушка не поняла. – Потом слезает, и все кругом кричат: ой, унесло солнце нашу Калиницу, будет она жить в небесных палатах… Все такое. А потом уж девки пошли травы искать, а идти за ними не велели. Говорят, силы не будет.

Ингвар невольно хмыкнул и покрутил головой. В возрасте Держановича они с парнями ходили смотреть, как девки купаются. А этому травы подавай!

– Погоди! – Ингвар нахмурился. – Ты – дочь Владимира и сестра Калимира?

– Да, – девушка кивнула черноволосой головой.

И впрямь, сообразил Ингвар: именно этими степняцкими чертами она похожа на владыку Несебра.

– Так это что же… – Ингвар недоверчиво воззрился на нее. – Это тебя… за меня хотели сватать? Или была еще другая сестра, старше тебя?

– Я одна дочь у матери, – девушка опустила глаза.

Ингвар смотрел на нее в изумлении: если бы ему сказали, что это и есть та дева из Бояновой песни… Как ее звали-то? – которую морской царь к себе на дно утащил, он бы не больше удивился. Почему-то те события десятилетней давности, о которых Боян упоминал, казались минувшими давным-давно. Думалось, та несостоявшаяся невеста сто лет назад должна была выйти за кого-то другого, нарожать детей и даже, пожалуй, состариться… Собственное отрочество казалось Ингвару далеким, как другая жизнь – уж слишком он с тех пор изменился, – и не верилось, что тогдашняя невеста еще может быть молодой девушкой. Она что – не стареет?

– Я была совсем дитя, – наконец она подняла на него глаза. – Мне было всего шесть или семь лет.

Глаза у нее были карие – непривычного цвета, но от этого они казались особенно глубокими и мягкими. От взгляда их будто теплым ветром веяло в душу. В ее словах мерещилась печаль… Или сожаление. И смотрела она на него с таким жадным любопытством и потаенным восхищением, каких Ингвар в его нынешнем состоянии, пожалуй, не заслуживал.

Ингвару вдруг подумалось: рассуди тогда Олег Предславич иначе – и эта дева пару лет назад стала бы его женой. Эта мысль взволновала: будто в чародейной чаше показали совсем иную дорогу, по какой могла бы двинуться его жизнь… и уйти к этому дню уже весьма далеко и совсем в другую сторону. И почему-то смотреть в ту сторону, вслед той ускользнувшей доле, было любопытно, хотя никогда раньше Ингвару не приходило на ум желать себе другой жены, кроме Эльги.

Глаза девушки под тонко выписанными черными бровями будто вопрошали: а ты был бы рад такой судьбе? И что-то в нем отвечало: да. Несмотря на черные волосы и смуглую кожу, девушка напоминала тот цветок, что положила ему на колени, и Ингвар снова, почти безотчетно, взялся за стебель, словно то была ее рука. От юной болгарки веяло жизнью: свежестью луговых трав, росой на цветах. Показалось вдруг, что она сама и есть та самовилина трава, обладание которой приносит здоровье и счастье. Она, а не какой-то там стебель, который на самом деле обычная «заячья кровь».

И она стояла перед ним, только руку протянуть. Стояла и будто чего-то ждала. Как будто он еще мог свернуть на ту, другую дорогу, что десять лет пряталась и выскользнула из тумана только сейчас.

– Как тебя зовут-то? – спросил Ингвар. – Калиница?

– Нет, – карие глаза взглянули на него с лукавством. – Огняна-Мария.

– Ох! – Это имя сверкнуло, будто молния, и захотелось прикрыть глаза от ослепительного блеска. – И что же, – Ингвар недоверчиво посмотрел на нее, – за десять лет жениха другого не нашлось? Такая красавица… Да всякий бы бегом побежал.

Огняна вспыхнула: по щекам разлился румянец, такой пленительный на смуглой коже, и Ингвару вдруг самому стало жарко.

– Всякий… – одолевая смущение, Огняна подняла на него глаза, но тут же снова опустила, – может, и побежал бы… Да я не за всякого пойду.

Она повернулась к двери; почти безотчетно Ингвар рванулся вперед, невольно охнул от боли сразу в обеих ранах, но все же сумел ухватить ее запястье. Огняна-Мария резко отняла руку, будто обожглась, бросила на него еще один непонятный взгляд и выскользнула из покоя.

Ингвар озадаченно глядел ей вслед. Он не понимал, что произошло – и произошло ли что-то, – но озадачило его другое. Пытаясь обхватить пальцами ее запястье, он ясно ощутил через ткань рукава знакомый витой изгиб серебряного обручья.

* * *

В устье Сангарии русскому войску пришлось провести еще два дня: забивали захваченный скот, солили и коптили мясо, разбирали добычу. Простое тряпье греческих селян, что похватали сгоряча – широкие рубахи из некрашеной шерсти, короткие поношенные плащи, – Мистина велел бросить. Лишь разрешил каждому, у кого был недостаток одежды, взять себе нужное. Правда, лето уже было в разгаре, солнце палило, и большинство отроков ходили в одних портах и валяных шапках, чтобы не напекло голову.

Лишнее пришлось оставить. Когда русы тронулись дальше на восток, берега близ устья выглядели, как мир после конца света: везде отрубленные головы коз и овец, небрежно снятые и брошенные шкуры, кучи костей, копыт и внутренностей, тучи мух над лужами крови, а возле этого – бедняцкие рубахи и накидки, посуда подешевле, пустые амфоры из-под вина и масла, черепки в кострищах. Казалось, все жители страны ушли в морские волны, бросив ненужные им более пожитки. И все эти обломки уничтоженного мира простирались, насколько хватало глаз. Уцелевшие жители, вернувшись через несколько дней, чуть не сошли с ума от ужаса и вони.

Войско теперь прочесывало берег, направляясь через долину Сангария на восток, навстречу ушедшему вперед Тородду. Дымы над небокраем видны были на много переходов, и весть о набеге уже широко разнеслась по побережью. Скотоводы спешно собирали стада и гнали своих коз на юг, к горам. Селяне грузили на повозки добро и домочадцев и тоже уходили, надеясь найти убежище. В самую пору жатвы иные из земледельцев не решались бросить созревшие нивы. Полагались на то, что опасность не так уж велика, что скифы до их деревни не дойдут, что войска прикроют… Что Бог поможет так или иначе!

Но большинство все же старалось убежать, унося самое ценное добро. И вот здесь пригодился конный отряд Буеслава, достигший уже сотни всадников. Они служили загонщиками: мчались вперед по любой дороге от моря на целый дневной переход, обгоняя обозы поселенцев. Те принимались кричать и разбегались, бросая на дороге повозки и скот, но русы будто не замечали их и уносились вдаль. Лишь утром они разворачивались и шли назад к морю, отрезая жителям с их добром и скотом путь к горам или укрепленным городкам. Беженцев разворачивали и гнали назад, навстречу шедшим от побережья. Не приходилось даже заходить в селения: все ценное из домов жители выносили и складывали на повозки сами. На обратном пути русы поджигали дома, рощи и поля. Добыча росла, и все ширилась оставшаяся позади полоса дымящейся земли.

На третий день Буеслав снова наткнулся на вооруженных греков. Дело шло к вечеру, солнце садилось. Утомленный за день отряд шел через поля, частью сжатые и покрытые снопами. Канавы, плетни, ограды из камней, череда высаженных в ряд оливковых деревьев разграничивали неровные участки разных хозяев. Валялись в беспорядке серпы, горшки, стояли полотняные навесы на жердях, где жнецы в полдень отдыхают от зноя. Все это было брошено разбегавшимися селянами. Буеслав и сам уже думал приглядеть место для ночлега, но дорога впереди была усеяна свежими комьями навоза: туда угнали стадо. В пыли отпечатались многочисленные следы колес, разнообразных копыт и ног. Позади осталось несколько сел, усадьба и две небольшие церкви, пустые. В церквях русы побывали, спешившись, и застали там лишь свидетельства поспешного бегства. Сосуды, покровы и расписные доски в серебряных окладах, которым греки кланяются, ушли на юг, и черниговцы жаждали догнать их, пока не стемнело.

Вдруг раздался свист. Вскинув голову, Буеслав увидел впереди тучу пыли.

– Греки! – крикнул кто-то из отроков.

И ясно было: это не греки – селяне с пожитками, а греки – воины.

С той стороны, куда бежали жители, навстречу Буеславу несся отряд греческой конницы.

– Стой! – рявкнул Буеслав. – Стена щитов!

Судя по величине пыльной тучи, приближалось к ним человек пятьдесят. Несмотря на ловкость, с какой черниговцы сидели верхом, сражаться так они не решались, да и скакуны их были к такому не очень пригодны.

Покинув седла, черниговцы согнали лошадей в круг и оставили человек пять их стеречь. Прочие быстро надели шлемы с бармицей до самых глаз, взяли щиты: после победы на Сангарии передовой отряд получил самое лучшее снаряжение. Выстроили стену глубиной в три ряда, выставили навстречу грекам длинные крепкие копья, греческие же пики, готовые принять всадника вместе с конем.

Приближаясь, греки выпустили стрелы. Ряд сомкнутых щитов стал похож на спину длинного ежа, но убитый оказался всего один: стрела попала отроку прямо в глаз. Из третьего ряда полетели ответные стрелы, и пара всадников рухнули с седел.

До столкновения оставалось несколько мгновений.

– Перу-у-ун! – во весь дух завопил Буеслав, и его низкий, дикий голос сам был будто знак присутствия божества.

– Перу-ун! – завопили все за ним, призывая бога принять участие в его любимом действе.

И тут случилось удивительное: греки придержали коней, развернулись и помчались прочь!

Едва опомнившись, русы схватились за луки и послали им вслед стрелы, но без особого успеха.

– Стоять! – рявкнул Буеслав, ожидая, что греки развернутся и вновь помчатся в лоб.

Отроки ждали, слушая, как удаляется грохот копыт. Потом он стих. Оседала пыль, мешаясь с сумерками над дорогой.

И вот русы остались на истоптанном поле одни. Лишь лошадь бегала в отдалении, у рощи из ольхи и вяза, волоча за собой мертвое тело. Еще одно тело лежало вдали, на усеянной стрелами дороге.

– Разойдись, – велел наконец Буеслав.

Напряжение схлынуло. Посовещались, как быть дальше. Идти сегодня вперед, вслед за умчавшимся конным отрядом, не тянуло. Как знать, что там, впереди? Может, крепость, где спрятались греки? Может, целое войско, а эти конные только заманивали?

– А скорее, засада! – решил Буеслав. – Они ждут, что мы сейчас за ними поскачем, а они накроют откуда-нибудь.

– Вон в той роще в самый раз засесть! – согласился Гудила, десятский.

– Ушла добыча-то! – ворчали черниговцы. – Гнались за ними полдня, а теперь шиш!

Но преследовать беженцев в темноте, в незнакомой местности, каждый миг ожидая засады от неведомого числа противника, Буеслав не решился.

В густеющих сумерках вернулись в последнее пройденное село – совершенно пустое. Отроки бранились, поддавая ногами разбросанные в поспешном бегстве тряпье и черепки – вот и вся добыча. Целый обоз жителей с лучшим добром и церковной утварью ушел вперед, под прикрытие всадников. Поели хлеба и копченого мяса из седельных сумок, выставив дозоры на окраинах селенья, и легли спать.

Утром двинулись обратно. Вставало солнце, обещая такой же ясный и жаркий день, небо было оглушительно голубым – такого не бывает на Руси. Кое-кто заикался о том, чтобы пойти дальше на юг, но Буеслав приказал разворачиваться: за ночь беженцы ушли так далеко, что их не достать, или спрятались в укрепленном месте. А вот греческие всадники могли вернуться – и в куда большем числе, чем вчера. Надеяться на подкрепление здесь не приходилось: Ивор с пешим отрядом только сейчас выступает ему навстречу от побережья, их разделяет два пеших перехода.

Ехали через поля, уже пройденные вчера. По пути высматривали беженцев. Вошли в село, даже чересчур переполненное людьми, скотом и повозками – здесь ночевали оставшиеся за спиной у русов. С криком и свистом черниговцы влетели в село.

– Прокатоволи! – уже привычно кричали русы на ломаном греческом. – Эла! Вперед шагай! Живее!

Часть народа разбежалась, бросив скот и пожитки; часть русы успели окружить, отобрать какое у кого было оружие – дубины и топоры, редко копья – и при помощи тех же копий вынудили развернуть повозки и вести упряжной скот в обратную сторону.

С пленными, повозками и скотом шли медленно. Сзади, как обычно, тянулись клубы дыма…

Еще до полудня прискакал отрок от Влазня – его Буеслав с десятком посылал вперед, проверять путь и высматривать новую добычу.

– Конница идет навстречу! – закричал отрок. – Как вчера! Только больше!

– Йотуна мать, что ж вы раньше… – Буеслав в досаде огляделся.

Позади остались вытоптанные и подожженные поля, две оливковые рощи с незрелыми плодами. Впереди лежали заросли низкорослого дуба, ясеня и ольхи, дорога проходила их насквозь. Буеслав пытался быстро сообразить: вернуться назад, на поля, где больше простора, или идти вперед, чтобы встретить врага в роще.

– Сколько это – больше?

– Под сотню видели. Или, может, две…

– Вперед! – решил Буеслав. – Обоз назад! Гудила, стережешь добро! Идем к роще, там ставим стену.

Один десяток поворотил назад и погнал обоз со стадом обратно к нивам. Огонь полз по полю несжатого зрелого проса, но еще сюда не добрался. Остальные устремились вперед. Буеслав рассчитывал, что под прикрытием леса конница хотя бы не обойдет их строй с боков.

Уже был слышен топот. Черниговцы спешились, отогнали лошадей к опушке, образовали стену глубиной в пять рядов и перегородили дорогу.

И вот греческая конница вошла в рощу и устремилась им навстречу. Буеслав лишь мельком успел подумать, откуда стратиоты взялись на севере, где русы вчера прошли и ничего подобного не встретили. Строй ощетинился длинными пиками – такими сами греки встречают своих обычных врагов-сарацин, тоже конных. Дрожала земля под ногами.

– Перу-у-ун! – взревел Буеслав.

Этот грохот копыт, это дрожанье земли отрывали душу от тела, выносили ее куда-то выше и правее, откуда ей было удобно наблюдать за телом и руководить им. На себя самого Буеслав в такие мгновения смотрел как бы со стороны, и кто-то другой прямо у него в голове отдавал приказы, что делать. Говорят, это голос Перуна, и он берет в свои руки истинных бойцов. И сам управляет ими, не давая права голоса человеческой природе – той, что дрожит за свою жизнь. Перун не ведает страха, и предавшиеся ему в ходе сражения тоже не помнят страха. Они знают, что могут умереть, как и все, но это знание не управляет ими.

Над греческим строем вились длинные узкие стяги с крестом и хвостами; греки тоже что-то кричали, и черниговцы уже разбирали знакомое «Кирие элейсон» и «Кинесон!».

Полетели стрелы, вонзились в щиты. Первый ряд отчетливо видел, как греки на скаку убирают луки в чехлы и достают из-за спины копья.

Вот протянулись навстречу сверкающие жала, будто исполинский змей высунул разом три десятка железных языков. Вот они уже так близко, что можно разглядеть глаза – единственное, что видно под шлемами с плотными бармицами.

А потом греческий конный строй врезался в русский пеший. Над рощей взмыл жесткий треск щитов, звон столкнувшихся клинков, вопль раненых и умирающих, пронзенных копьями, дикий крик насаженных грудью на острие лошадей.

Русский строй дрогнул и просел, но устоял. Началась рубка.

В оглушительном шуме нельзя было услышать новых приказов и боевых кличей, и черниговцы не сразу заметили, что товарищи вокруг них падают, убитые стрелами, прилетевшими не только спереди, со стороны конницы. Вдруг оказалось, что по бокам, из рощи, наступает греческая пехота. Сжимая русскую сотню с двух сторон, скутаты[49] гнали их на всадников, расставляя разорвать и смешать строй.

Пехоты было несколько сотен. Вскоре черниговцы оказались окружены полностью, и кольцо стало сжиматься. Теперь биться мог один только внешний ряд. Русы сражались отчаянно, привыкнув к сознанию своей силы и не собираясь уступать. Но места убитых греков тут же заполнялись новыми, а места убитых русов оставались пусты. Отряд их таял, как горсть снега, со всех сторон окруженная огнем.

* * *

В этот раз Ивор со своей тысячей, шедший на юг по следам Буеслава, так и не встретил его до самого вечера. Лишь на закате передовой дозор заметил несколько всадников. Это оказались черниговцы: пять человек, почти все были ранены, судя по помятым доспехам, прямо из боя.

– Греки! – закричали они шедшему им навстречу дозорному десятку. – Впереди!

Это были все, кто уцелел из дружины Буеслава. Засада пехоты в роще довершила дело конницы, а еще один отряд в то же время легко разогнал охрану обоза и захватил его. Пять отроков чудом сумели вырваться из ловушки и обходным путем устремились на север, к своим. Еще двое погибли, получив по стреле в спину.

– А Буеслав? – спросил Ивор, выслушав их.

Хмурые отроки лишь покачали головами…

* * *

В последующие дни Ингвар еще несколько раз видел Огняну-Марию: одетая в греческое шелковое платье, она заходила узнать, все ли у гостя хорошо. С тем же к нему приходили и Боян, и сам боил Калимир, да и Держанович имел от князей позволение в любое время обращаться с просьбами, если раненому что-то понадобится. Посещения княжны следовало считать знаками вежливости и приязни – Ингвар так это и понимал. Самовилину траву он держал под изголовьем, и, пожалуй, помогало: лихорадка прошла, он ощущал прилив бодрости. Раза два-три даже видел Огняну во сне, и сны эти потом весь день лежали на сердце, будто тайный дар, обещание неведомых, но манящих будущих благ. С того утра после Еньова дня Ингвар озаботился своим видом, ощупывал лицо, пытаясь понять, остались ли следы от ожогов. Хорошо хоть, борода и брови уже отросли, а то вовсе хоть людям на глаза не показывайся.

Но и между встречами Ингвар часто думал о девушке. На второй раз добился признания, что под покрывалом Солнцевой Невесты пряталась Огняна-Мария, потому и его обручье у нее. Изготовленное для широкой мужской руки, ей оно было велико, и его уже слегка переделали, чтобы не сваливалось. Почему-то вид своего старого украшения на этой маленькой смуглой руке забавлял Ингвара.

Эти обручья они с Мистиной заказали себе после уличанского похода, из добытого серебра – одинаковые. Где-то теперь второе… И его хозяин.

Отгоняя бесплодное беспокойство, Ингвар спрашивал Бояна о сестре: почему за десять лет ей не нашли жениха, все ли с ней хорошо?

– Ее брат и мой брат Печо, то есть царь Петр, не могут договориться, за кого ее отдавать, – пояснил Боян. – Печо и Иринка хотят найти ей жениха среди знатных греков, но Калимир не соглашается отослать ее в Царьград. Он думал подыскать ей жениха среди угров… Или даже, может быть, печенегов.

– Печенегам? – изумился Ингвар. – В степь, в вежи на колесах, такую красоту отдать?

– А почему нет? Ее мать родилась в такой же веже. У нее есть в кочевьях весьма знатные и влиятельные родичи. Даже велись уже кое-какие переговоры… Ты знаешь, что печенеги – союзники греков, и те могут, случись нам проявить неповиновение, натравить их на нас. Нам нужны свои ближники среди степняков. Петру не нравится эта мысль – по греческому закону запрещено выдавать девушек за некрещеных, и царица будет очень недовольна. Но и он понимает: подарить грекам еще одну заложницу не слишком умно. Вот и не может решиться ни на что. Боится, что заведи Калимир ближников сразу в двух знатных печенежских родах, при их огромной силе он сумеет вернуть власть старшей ветви Борисовых потомков.

– Старшей?

– Да, ведь его дед Владимир был старшим сыном Бориса, а наш отец, Симеон, – младшим. И среди наших боилов и багаинов многие до сих пор недовольны, что власть ушла к младшему сыну. Это те, как ты понимаешь, что недолюбливают греков.

– Некрещеные?

– Все болгары крещены. Поэтому Печо не может допустить брака своей сестры с идолопоклонником.

– А, она же тоже крещеная! – Ингвар поморщился.

Почему-то это соображение его задело.

– Если будущий зять поклянется не мешать жене почитать Господа Христа, разрешит держать при себе попина и растить хотя бы дочерей в Христовой вере, Калимир этим удовлетворится.

«А что? Пусть она там верит во что хочет», – мысленно махнул рукой Ингвар. Те крещеные женщины, каких он знал, отличались послушанием и домовитостью, чего еще надо от жены? Но тут же опомнился: не о нем же речь. А о будущем зяте Калимира, печенеге узкоглазом, Ящер его ешь…

И все же, едва проснувшись, Ингвар начинал думать об Огняне-Марии и ждать: а что, если нынче снова придет? Будто иных забот нет, ворчал он сам на себя, пытаясь оттолкнуть эти мысли. Но вскоре уже вновь тянулся к ним. Забот у него хватало, а образ кареглазой самовилы утешал и бодрил, будто в ее лице сама судьба обещала: все наладится. С ее появлением в покое словно веяло свежим душистым ветром. Занятый ею, Ингвар все меньше вспоминал о своих ранах, меньше терзался сознанием поражения – перед ним открывался путь в будущее. Трещина в ребре подживала, ему было уже не больно глубоко дышать и даже смеяться. Рана в бедре закрылась и побаливала уже терпимо даже при попытке опереться на ногу, и Ингвар верил, что вскоре сможет ходить хотя бы с клюкой. Подумывал попросить коня и объехать своих людей в их стане на лугу: и людям показаться надо, и самому посмотреть, как дела у прочих раненых.

И снова ему мерещилась Огняна-Мария: казалось, стоит выйти на луговой простор, и она окажется рядом, появится из зелени и цветов…

Но дней через пять случилось нечто такое, что выдуло из головы все легкие мысли.

– Наши в город идут! – крикнул Колояр, заглянув в покой.

– Что? – не понял Ингвар.

– Фасти всех наших в город ведет. Калимир велел. Говорит, Петр с войском явился!

– Пес твою мать!

Ингвара пробило холодом. О ком он совсем забыл, так это о царе Петре. Пусть здесь владения Калимира – но владыка державы Болгарской все же Петр. Зять Романа. И очень может быть, что, пока он тут прохлаждается и разглядывает цветочки, Роман уже прислал приказ мужу своей внучки…

– Одеваться давай! – рявкнул князь на Держановича.

– Калимир и Боян вдвоем ему навстречу едут, – стал рассказывать тот, поднеся кюртиль и порты. – Передали, чтобы ты, значит, не тревожился, они с царем сами поговорят и все уладят. Скажут, что ты их гость и друг и они тебя в обиду не дадут.

– Не дадут они…

Само собой, оба боила сказали то, что должны были сказать. Он бы и сам так сказал на их месте. Но Ингвар сомневался, что Петр примет эти речи близко к сердцу.

Когда он оделся, к нему заглянул сам Боян.

– Если мы с Калимиром сумеем договориться с Печо, то вернемся одни, – сказал он. – Если же под стенами появится Печо и дядя Геро с войском – вы уйдете на своих лодьях через морские ворота. Я оставлю тебе Васила, он знает, что делать. Если мы не сможем попрощаться, помни мой совет: плыви отсюда на Белый остров!

Боян поднял палец, напоминая о том, о чем уже не раз говорил, и вышел. Внизу его уже ждали отроки и оседланный конь.

Русы вошли в Несебр, ворота закрыли. Жители забились в дома, отроки разместились в палатах княжеского дворца, на дворе, на площади перед Святой Софией. Русские лодьи стояли в гавани: южная и северная стены продолжались также и в море, служа причалами. Попасть в гавань можно было только через город, а древние основатели-дорийцы не случайно выбрали это место. Путь к двойным воротам пролегал по узенькой перемычке через морскую воду, и охраняли их две сложенные из камня пятиугольные башни, высокие и мощные.

Осторожный Фасти предлагал немедленно погрузить раненых и отплыть, не дожидаясь исхода переговоров.

– Этим ты и самому Калимиру услугу окажешь! – убеждал он. – Он не может выдать гостя, и если Петр заупрямится… Не станет же Калимир драться с собственным царем!

– Да, может, ему только повод нужен! – хмыкнул Гримкель. – Он вроде не дурак подраться, я так понял.

– Такое гостеприимство ему слишком дорого обойдется! Может, Боян потому и намекнул тебе на морские ворота – хотел, чтобы мы ушли!

– Погоди, Фасти! – Ингвар взял его за плечо. – Не суетись раньше времени. Я сам видел в Босфоре, каким смелым ты можешь быть. Уйти мы всегда успеем. Но наши раненые пока не так здоровы, чтобы их с места срывать. Нам надо еще дней десять. Даже если Петр захочет осаждать город – осаду в десять дней он выдержит. Пока есть надежда, что нам позволят остаться здесь – положимся на судьбу.

Вздумай Калимир не шутя обороняться – взятие города обошлось бы царю Петру недешево. Ингвар не слишком рассчитывал на то, что ради русского гостя Калимир, и без того враждующий с родичами из Великого Преслава, решится на открытую войну. Но, по сути бежав из Греческого царства, теперь он достаточно окреп телом и духом, чтобы ему не хотелось бежать и от болгарского царя. Лучше пусть убьют: милее смерть в бою, чем возвращение домой под гнетом двойного позора.

Скрипнула дверь. Мужчины обернулись: в покое появилась Огняна-Мария. Две черные косы струились по высокой груди, по греческому платью голубого шелка до шитого золотом пояса.

И прежде чем Ингвар успел спросить, с чем она пришла в такой час, княжна затворила за собой дверь и прижалась к ней спиной, устремив на него выразительный взгляд глубоких карих глаз…

* * *

Выезжая навстречу царскому войску, боил Калимир был скорее воодушевлен предстоящей борьбой, чем испуган. К тому же рядом с ним ехал Боян – родной брат Петра. Но при всем уме и красноречии Бояна, задача перед ним стояла нелегкая. Оба взяли с собой ближние дружины, и вид нарядных князей во главе хорошо вооруженных багатуров на красивых ухоженных конях, под яркими стягами с крестами и ленточными «хвостами» навроде греческих, был весьма внушителен. Сияющее солнце и летняя зелень придавали ему совсем праздничный вид.

С передовым отрядом из Великого Преслава они повстречались посреди луга. Слева по склону холма спускался яблоневый сад, и в тени его оба боила, сойдя с коней, ждали, пока гонец сообщит о них царю и его приближенным. Собранное близ столицы войско было невелико – около тысячи всадников. Но состояло из дружин приближенных к царю тарханов, поэтому все отроки были хорошо вооружены, обучены и сидели на прекрасных боевых конях. Петра сопровождал и кавхан – его дядя по матери, Георги из рода Сурсовулов.

– Да благословит Бог тебя и с кавханом твоим Георги жить счастливо сто лет, брат мой и богопоставленный царь той земли, где ты родился! – приветствовал Петра Боян, когда наконец ему и Калимиру позволили приблизиться.

Петр сидел на коне в окружении собственных телохранителей, а рядом, стремя о стремя, высился бдительный кавхан Георги, недружелюбно взирая на строптивых родичей. Глядя на эту четверку со стороны – двое в греческом платье с бородами, а напротив – двое в болгарских кафтанах и с черными косами на полуобритых головах – никто и не догадался бы, в каком близком родстве они состоят между собой. Скорее они походили на вождей двух разных, а может, и враждующих держав. Трудно было поверить, что, называя Петра братом, Боян не отдает долг вежливости, а приветствует сына своего же отца – царя Симеона, и своей же матери – царицы Марии.

– Здравствуй и ты, дядя Геро! – Боян улыбнулся брату своей матери, будто не замечая его мрачности. Младшего племянника дядя не любил, но, к чести его, и не притворялся любящим. – Как я рад видеть вас обоих в добром здравье! Но отчего ты, брат, не сообщил, что желаешь видеть меня или Калимира? Мы бы с радостью сами приехали к тебе в Преслав. Здорова ли царица Ирина? А дети? А как твоя семья, дядя Геро?

– Ты, любезный сестрич, не обманешь ни меня, ни царя твоими сладкими речами, хотя не знаю, от Бога или дьявола у тебя этот дар! – с язвительной улыбкой из-под седых усов ответил кавхан Георги. – Но употребляешь ты его уж точно не на пользу божьему делу! Где этот русский дьявол? Говорят, он у вас уже много дней, так почему ты, Калимир, еще не привез его в Преслав, закованного в железо? Почему царь должен лично ехать, чтобы забрать его?

– Царь не спешил лично навстречу русам, когда его родной брат находился в плену! – Золоченой плетью Калимир показал на Бояна и сердито прищурил свои и без того узковатые степняцкие глаза. На продолговатом лице с четкими чертами, с опрятной угольно-черной бородкой этот разрез глаз делал взгляд еще более острым и пристальным. – А откуда ему было знать, что русы не заковали его брата в железо? Почему в те дни он не собирал войско и не спешил на помощь?

– Потому что русы обещали убить моего брата, если я подниму на них меч! – ответил сам Петр, очень не любивший намеков на то, что нечестен с родней. – Если не сами русы, то Боян мог бы рассказать тебе об этом. Козни нечестивых людей уже отняли у меня двоих братьев, и я сделаю все, видит Бог, чтобы сохранить хотя бы последнего.

– Благодарю Бога, что послал мне родичей, столь пекущихся о моем благополучии! – улыбнулся Боян. – Но не позволю им ссориться из-за меня. Давайте лучше поговорим по-доброму. Царь и брат мой, не угодно ли тебе приказать поставить шатер, чтобы мы могли побеседовать с удобством?

– Зачем шатер, когда здесь в двух шагах Несебр? – Кавхан негодующе тряхнул плетью. – Почему боил Калимир не желает пригласить своего царя в город?

– Если царь и боилы дадут слово не причинять вреда моим гостям… – начал Калимир.

– Так это твои гости? – возмутился Георги. – Эти злобные псы, идолопоклонники, разбойники, скифы, убийцы, грабители, нечестивцы, противники Бога и исчадья дьявола – ты называешь их своими гостями!

– У нас не было иного разумного выхода! – ответил вместо родича Боян. – И пока царю не стоит входить в город, чтобы избежать ненужных столкновений. Прошу тебя, царь! – Он посмотрел на Петра и прижал руку с плетью к груди. – Прикажи поставить шатер, давай сядем и все обсудим. Здесь в поле жаркое солнце слишком горячит наши сердца. Мы изложим тебе, почему сочли нужным поступить именно так. Возможно, ты увидишь нашу правоту.

– А тем временем эти псы сбегут! – возразил кавхан.

– Они пришли по морю и уйдут по морю, помешать им в этом мы едва ли сумеем. Но пока они здесь, это может принести немало пользы Болгарскому царству. Выслушай нас, брат!

– Пользы! Что-то я не верю, чтобы в этой навозной куче нашелся клад! Послать Роману голову этого пса – вот это принесло бы пользу!

– Я не могу отказать моим близким родичам в праве быть выслушанными! – Петр взглянул на кавхана. – Пусть поставят шатер.

Не в пример родичам, вне каменных стен спавших в вой-лочной веже, царь возил с собой высокие греческие шатры, просторнее иной избы. Здесь можно было расставить ту же утварь, что в доме: разборную лежанку за занавесью из шелка, лари, стол, кованые светцы со свечами. Для Петра принесли резной престол, его приближенные сели на коврах на степняцкий обычай – этой привычки наследники Аспаруха еще не утратили благодаря частым выездам в походы и на ловы. Слуги расставили перед ними низкие столики, Петр приказал подать вина и поднял чашу во славу Бога и за процветание царства Болгарского.

– Так я слушаю тебя, Вениамин, – обратился он к Бояну. – Какие причины помешали тебе заковать в железо этого русского песьеглавца, раз уж Бог отдал его в наши руки с малым числом людей?

– Прежде чем заковать его в железо, я должен был вручить ему выкуп за мою свободу. Ведь он отпустил меня, когда я был его пленником, не дожидаясь выплаты…

– Уж очень он спешил разорить земли Романа! – вставил кавхан Георги.

– Так или иначе, выкуп за меня не был выплачен, а значит, по чести я оставался пленником Ингвара до недавних дней.

Говоря это, Боян смотрел на брата. В глазах его не было ни осуждения, ни даже намека, что царь мог нарочно тянуть с выкупом, но Петр с трудом удерживался от желания поерзать на своей шелковой подушке от неловкости. Он хорошо понимал, чем и как ему опасны родичи, но страшился каиновой печати. В роду болгарских царей еще свежи были предания о том, как юный Маломир приказал зарубить своего брата Бояна за приверженность Христовой вере, а князь Борис – ослепить собственного сына Владимира за любовь к Перуну и Тангре[50]. А теперь, когда внук того Владимира сидел перед ним на кошме с серебряной чашей в руке, Петру казалось, что не только люди, но сами земля и небо напоминают ему о тех страшных делах и предостерегают от греха братоубийства.

– Ну а когда я вручил Ингвару выкуп за себя и он его принял, я постыдился бы перед Богом причинять зло раненому человеку, который был добр ко мне, когда слаб и ранен был я, – закончил Боян.

– Да разве это человек? – опять возмутился кавхан. – Это сын дьявола, добыча адского пламени, враг Романа – нашего родича и союзника! Ты понимаешь, – он наклонился вперед, подавшись к племяннику, – если до Романа дойдет, что ты назвал его врага своим гостем, Роман сочтет нас предателями!

– У Романа сейчас другие заботы! – возразил Калимир. – Известно ли тебе, кавхан, что в Романии осталось русское войско числом лишь чуть менее восемнадцати тысяч?

– Осталось? Оно разгромлено – все то войско, что ушло туда! Оно сожжено «влажным огнем» с кораблей, и эти русы, – кавхан Георги кивнул в сторону Несебра, – это все, что сумели уйти живыми! Говорят, у них едва наберется с десять лодок! Нам остался один шаг, чтобы навсегда избавить мир от этих новых аваров! Полшага! И если бы не ваша глупость…

– Ингвар рассказал нам подробно, как все было. От «влажного огня» в Босфоре погибло около тысячи человек, это правда. Еще тысяча или две ушли к Царьграду в обход хеландий. Но не менее семнадцати тысяч остались живы и почти невредимы. Они сейчас в Вифинии, на восток от Босфора. Их возглавляет кавхан самого Ингвара, Мистина Свенельдич – его побратим и первый среди воевод. Это человек весьма решительный, и исход его схватки с Романом пока знает только Бог.

– Если так… – поколебавшись, заметил Петр, – то тем более мы должны оказать помощь моему родичу Роману и взять в плен его врага.

– Да лучше его совсем убрать, – поправил кавхан Георги.

– У русов есть еще целое войско, – напомнил Боян. – Они не тронули нашу землю, пока шли на юг, чтобы не терять времени и не рассеивать силы. Но если Свенельдич вернется с успехом, сохранив людей… Если мы причиним вред Ингвару, они станут мстить нам. Выжгут все на день пути от побережья…

– А то и пойдут под Преслав! – добавил Калимир. – У тебя, царь, есть силы, чтобы сражаться с таким войском?

– А если они вовсе не вернутся?

– Ингвар и без нашей помощи окажется одной ногой в могиле, – кивнул Боян.

– Так подтолкнем его! – воскликнул кавхан Георги, не понимая, почему глупцы племянники медлят перед таким простым решением.

– Вы хотите гибели Ингвара? – Боян окинул взглядом дядю и брата. – А вы подумали, что будет потом? Ты, дядя Геро, мудрый и опытный человек. Сдержи на миг свое негодование и спроси себя: а что будет на следующий день после его падения – пленения или смерти?

– Откуда мне знать? – уже не так напористо проворчал кавхан Георги, чуя ловушку. – Я не занимаюсь волхвованием и не предрекаю будущего. А вот ты, говорят, грешишь этим…

– Не нужно грешить волхвованием, когда Бог даровал немного ума. В плену у русов я немало беседовал с Ингваром и его ближними. И выяснил много полезного. У князя есть два родных брата – они оба уже взрослые мужчины, один отправился с ним в поход и сейчас находится при войске, второй остался дома на севере. У Ингвара есть сын – еще дитя, но он рожден знатнейшей матерью и уже провозглашен его наследником. И у него есть свой кавхан – побратим, человек, как я сказал, очень жесткий и даже… близкий к силам… – Боян поколебался, – о коих не стоит упоминать без нужды.

– Еще один крестник сатаны!

– Как видите, в мстителях за Ингвара недостатка не будет. Его брат и кавхан отомстят нам, когда будут возвращаться, а потом сын займет его место на киевском столе. А править за дитя будет кавхан или дядя по отцу. Чего мы этим добьемся? Только навлечем на себя кровную месть от весьма многочисленного, воинственного и жестокого народа. А рассчитывать на то, что Роман в благодарность поможет нам оборонять нашу землю от русов, если пока не видно, может ли он отстоять свою собственную, не приходится… Судя по той добыче, что я видел в поклаже русов – не очень-то стратиг Фракии преуспел в защите. Нет, брат мой, нет, дядя, вы слишком мудры, чтобы рассчитывать на Романа. Если, брат мой, с тобой, сохрани Бог, случится беда, то Роман поможет Болгарскому царству лишь одним – пришлет сюда другого царя, Ивана.

Слушатели помолчали. При упоминании мятежного брата-соперника Петр переменился в лице. В чертах его и Георги отражалось смятение. Калимир старался хранить невозмутимость, попивая из чаши, чтобы скрыть улыбку торжества.

– Вы сами видите: смерть или пленение Ингвара не принесут нам пользы, а, напротив, причинят одно зло, – продолжал Боян. – Смещать его – значит навредить себе же. Чтобы принести благо Болгарскому царству, мы должны поступить иначе.

– Как же? – Петр смотрел на него с удивлением, но и с надеждой.

– Мы должны сохранить ему жизнь и сделать своим другом. Сейчас, когда он ранен и ослаблен, когда не уверен в своем будущем, это устроить несложно. Сейчас ему нужна наша дружба. Она не нужна была ему еще весной и может оказаться не нужна к осени. Если войско одержит победу в Романии, то уже Ингвар защитит наши земли от разорения. А если…

– А если Роман разобьет русов? – в нетерпении подсказал Георги.

– То уже мы должны будем поддержать его, чтобы он не потерял власть в Киеве. Потому что, как я объяснил, если он будет смещен, то власть захватит его кавхан, чтобы править от имени Ингварова сына, а для нас это будет еще хуже. Получив от нас помощь, Ингвар будет благодарен нам и зависим от нас. А потом, оправившись, принесет немало пользы. Разве ты не хочешь, брат мой, вернуть Сербию, утраченную нашим отцом? И разве Роман склонен помочь тебе в этом?

– Что ты собираешься с ним делать? – перебил Георги. – Просто угощать вином и ждать, чем кончится их поход? А потом надеяться, что Бог вложит в этого песьеглавца добрые помыслы?

– Нет, не только. Я думаю, будет уместно привязать его к себе покрепче, пока он сам не знает, что у него впереди – слава или позор, победа или гибель.

– Железной цепью привязать! – буркнул кавхан, не способный легко сдаться. – В надежном каменном покое без окон!

– Скорее золотой и серебряной! – улыбнулся Боян. – Десять лет назад боил Пресиян уже посылал сына, – Боян оглянулся на Калимира, – в Киев, чтобы посватать за Ингвара свою дочь. Тогда дело не сладилось, но сестра наша еще не замужем, и вот жених сам приехал сюда…

Дядя и брат воззрились на него в изумлении.

– Ты говоришь о том, чтобы отдать за него Огняну-Марию? – воскликнул Петр, не веря своим ушам.

Боян лишь улыбнулся и повел рукой: дескать, никак иначе.

Калимир уже знал об этом замысле, но двое других родичей даже не сразу нашли слова.

– Дьявол! – наконец выдохнул кавхан. – Ты совсем спятил!

– Он же идольской веры! – напомнил потрясенный Петр. – Иринка… Царица никогда не даст согласия на такое… Ведь это будет означать, что язычник станет родичем и самого Романа!

– Через мою мать мы все уже в родстве с Чинбулат-ханом, – усмехнулся Калимир. – Это мой дядя. А русы, пожалуй, лучше печенегов – они часто ходят в баню и среди них есть крещеные люди.

– Это верно, я видел в Ингваровом войске таких, – подтвердил Боян. – Иные из русов, что сейчас в Несебре, недавно убедились в силе креста и теперь тянутся к Христовой вере. Как знать – может быть, жена-христианка склонит Ингвара принять крест? Разве не бывало таких случаев? Тогда, пожалуй, и сам Роман скажет нам спасибо за этот брак.

Царь и кавхан переглянулись: они не могли так легко принять эту поразительную мысль. Боян сплел столь густую сеть доводов, что они совсем в ней запутались, и противостояла этим доводам лишь их убежденность, что русы – враги болгар и греков.

– Это родство принесет нам множество выгод, – добавил Боян. – И со временем их число может лишь возрасти. Если русы вернутся из Вифинии с победой, родство с Ингваром убережет нас от грабежей. Если они будут разбиты, благодаря родству мы получим право оказать ему поддержку. И это даст нам хотя бы часть тех прав, какие дала Роману твоя, брат, женитьба на Иринке. Понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что если русы в Киеве передерутся за престол, то мы, как родичи Ингвара… – с сомнением начал Георги, – сможем с Божьей помощью…

– Хотя бы вернуть земли уличей и тиверцев, что Ингвар же у нас отнял! – сообразил Петр.

– Пусть он вернет их как выкуп за невесту! – воскликнул кавхан.

– Отчего же не обсудить это с ним? – покладисто ответил Боян, не показывая виду, как обрадовало его это замечание.

Если дядя Геро начал обсуждать условия, значит, находится на пути к согласию. А Петр всегда следует в своих решениях за дядей.

– А еще надо помнить, что греки могут не всегда оставаться нам такими друзьями, как сегодня, – сказал Калимир, всем видом давая понять, что и нынешнюю дружбу Романа не считает большим счастьем для болгар. – С тех пор как Аспарух привел наш народ на эти земли, мы враждовали с греками. И лишь вот четырнадцать лет, как они вручили нам Ирину, теперь в Болгарии царит мир, – усмехнулся он, намекая на значение имени царицы. – Но на свете нет ничего вечного. Роман уже стар. Как знать, что придет в голову его сыновьям? На добрую волю этого стервеца Стефана я бы не полагался!

– Не говори дурно о моем родиче! – поморщился Петр.

– И куда лучше сделать русов нашими союзниками, – не слушая, с горячностью продолжал Калимир, – не дожидаясь, пока с ними подружатся греки, подкупят их и натравят на нас! Как всего лишь прошлым летом подкупили и натравили на хазар!

– Не желаю об этом слышать! – мотнул головой Петр. В этом он проявлял решительность. – Не стану слушать наветов на моих родичей в Константинополе! Мы с Божьей помощью покончили с вековой враждой, наш мир прочен и нерушим.

– Как пожелаешь, царь, – Боян бросил взгляд на Калимира и слегка поклонился. – Брак Ингвара с Огняной-Марией принесет нам мир и со стороны северных границ. Даст нашим вероучителям возможность нести туда слово Христа. Бог не забудет заслуг тем, кто поможет доброму делу.

– Мы обдумаем это, – сказал кавхан Георги и сложил руки на золоченой рукояти парамирия. – Достаточно ли этот песьегла… киевский князь здоров, чтобы встретиться с нами?

* * *

Поначалу Ингвар ей не поверил.

– Так приказали мой брат и царевич, – сказала Огняна-Мария, войдя к нему в покой. – Если я буду в твоих руках, то царь не посмеет отказаться от переговоров. Клянусь кровью Христовой! – добавила она, видя недоверие на лицах русов.

– Но зачем ему это?

Ингвар плохо знал своих сестер – Мальфрид и Альдис, – но не мог и представить, что сам послал бы их в руки какому-то чужеземцу – не то другу, не то врагу.

– Чтобы брат и Боян могли помирить тебя с царем, им нужно сделать вид, будто ты их к этому склоняешь силой! – пояснила она. – Иначе кавхан Георги не позволит Петру согласиться.

– Ты отдаешь себя в залог нам, чтобы Калимир мог защитить себя в стане Петра?

– Истинно. Ну, идем скорее! – Огняна-Мария шагнула к двери, потом обернулась и лукаво добавила: – Ты мог бы понести меня на руках, а я буду кричать… Негромко так.

– Не могу я тебя понести! – с досадой на эту несвое-временную игривость ответил Ингвар. – Меня самого еще носят. Вон, Фасти предложи.

– Сама дойду! – Огняна-Мария окинула удивленного Фасти беглым равнодушным взглядом и устремилась к двери.

Если бы не ее клятвы, Ингвар ни за что не решился бы сделать Калимиру такую подлость. Боил и так оставил в руках русов весь свой город, с дружиной уехав навстречу Петру. Ингвар счел бы бесчестьем для себя тронуть здесь хоть цыпленка – а уж тем более родную сестру боила!

«Рыжий, ты что, дитя?» – так и слышался ему голос Мистины, полный ласковой снисходительности. Так побратим обращался к нему, если Ингвар колебался, выбирая между честностью и пользой.

«Иди ты в белый свет через мутный глаз!» – мысленно ответил ему Ингвар. Уж Свенельдич не постеснялся бы увезти у Калимира хоть сестру, хоть мать, если бы нашел это выгодным.

Похоже, дева не обманула. На причале с северной стороны гавани ждал Васил – немолодой, старше князя, багатур со шрамом на брови, которого Фасти помнил еще по встречам в устье Дуная. Увидев, что русы привели с собой сестру Калимира, болгарин ничуть не удивился.

– Князь ваш остался в городе? Может, так и лучше. Радой вас проводит, – Васил кивнул на отрока. – Покажет, где пристать. А когда будут новости, я пришлю за вами Лало. Отроки хорошо знают те места, боил часто ездит туда на лов.

На глазах у Васила Огняна-Мария вслед за Фасти и его людьми взошла по сходням в лодью; неловко расставив руки, пробралась по днищу и села на корме, подстелив плащ, чтобы не пачкать платье.

Когда скутар отошел от причала, она помахала рукой в сторону дворца. Ингвар видел из окна, как отчаливает знакомый ему «змей» Фасти. На сердце было смутно. Уж конечно, Фасти не причинит княжне вреда. Но неприятно было впутывать девку в мужские раздоры.

На миг Ингвар пожалел, что у Калимира вообще нашлась сестра.

* * *

Боян вернулся в Несебр еще до вечера. Ингвар с Гримкелем и гридями ждал его в тени галереи, обрамлявшей двор. Много ходить князь еще не мог – берег ногу, – но от беспокойства почти забыл о своих ранах. Лежать и ждать в закрытом покое, видя через окно только безмятежное небо и голубое море, было свыше его сил.

За время ожидания Ингвар убедился: дела его еще хуже, чем он поначалу думал. Полностью он мог полагаться лишь на остатки своей ближней дружины: восемнадцать человек здоровых, еще пятеро кое-как способных держать оружие, и шестнадцать раненых, лежачих или едва встающих. Тяжкие ожоги, раны от стрел – все те же первые залпы огнеметов и токсобаллист с хеландий. Остальные три с половиной сотни здоровых отроков, приведенных им с берегов Босфора, были в основном из тех, кто после первой настоящей битвы понял: ратная слава не про него. Именно поэтому они согласились повернуть назад и доставить раненого князя в Киев, когда наемники Хавстейна или отроки Острогляда перебрались на ту сторону пролива к Мистине, чтобы продолжать поход за славой и добычей.

И теперь человек шесть старшин во главе с Дивосилом явились к Ингвару в галерею, куда он велел перенести себя.

– Не дрожите! – ободрил он явившихся, видя смятение на их лицах. – Теперь у нас девка в заложницах. Ради нее царь побоится в драку лезть, а там видно будет.

– Мы, княже… – Дивосил то и дело оглядывался, пытаясь почерпнуть твердость духа в лицах товарищей, но там этого добра было негусто. – Мы к тебе… А ты скажи царю… Передай… Мы, дескать, признали силу креста и готовы, если надо, Христову веру принять. Чтобы, значит… Он тогда не станет же… Ты к епископу пошли. Пусть он тоже знает.

Ингвар переменился в лице и даже не нашел ответа. Слова на ум лезли одни бранные, но что толку бранить этих слизняков?

– Силу креста… Вы признали…

Безотчетно он стал нашаривать рядом клюку, на какую опирался для маленьких переходов; этот стариковский порыв ему самому показался нелепым. Но Дивосил уже отскочил, отброшенный яростью на лице князя; Колояр, напротив, поднырнул под локоть и выхватил клюку из самых пальцев. Ингвар было оскалился на него, удивившись такой дерзости… А потом вдруг вспомнил, как Мистина сказал «нет», когда он, вот так же кипя, приказал устроить так, чтобы по Хельги Красному через три дня была тризна…

И взял себя в руки.

– Что? – Снова сев прямо, Ингвар смерил Дивосила и его малую дружину насмешливым взглядом. – Теплого в порты пустили? Куда вам воевать, сидели бы дома со своими бабами! Раненые похрабрее вас! А вы здоровые – три кобылы за горой заржали, вы опять обделались.

– Да что же – погибать всем? – Дивосил снова шагнул к нему. – Царь пришел с войском, а он нам не спустит… Роман же ему тесть… Пусть епископ на нас крест кладет, тогда царь казнить не посмеет. Ригор говорит… Кто некрещеным помрет, тому по смерти быть от креста в вечном огне ужасном… А мы уже видели тот огонь, знаем – не врет попин! И тебе бы, княже…

– С глаз моих! – рявкнул Ингвар. – К епископу, к хрену лысому! Да порты перемените, а то смердит!

Когда они ушли, князь перевел дух, помолчал, потом огляделся и нашел взглядом Держановича. Тот с виноватым видом, бочком придвинулся снова к нему, осторожно положил клюку на прежнее место и замер в покорном ожидании.

– Спасибо… – не глядя на него, вполголоса обронил Ингвар.

Но вот Боян сошел с коня и направился к нему. Ингвар смотрел, как приближается его судьба, против которой он сражался, считай, имея восемнадцать гридей и Колояра.

– Что там? – Ингвар приподнялся навстречу болгарину. – Где царь? Где Калимир?

– Сиди! – Боян слегка прикоснулся к его плечу и сам сел рядом. – С Божьей помощью, все устроится. Калимир пока остался с моим братом, но вернется вместе с кавханом Георги, моим дядей, когда я пошлю гонца.

– Гонца – с чем?

– Нам почти удалось склонить их к миру. Печо почти признал, что дружба и союз с тобой принесут болгарам куда больше пользы, чем вражда и попытки выслужиться перед Романом. Но Печо не доверяет русам.

– Я и сам бы нам не доверял… – буркнул Ингвар, мельком вспомнив Дивосила.

– И чтобы он поверил в твое желание дружбы… Петр и дядя Геро ставят одно условие.

– Заложники? – нахмурился Ингвар, подумав о Фасти.

При нем был только один кровный родич, годный в заложники. Но ему не хотелось ставить под удар того, кто совсем недавно вытащил его из огня в самом прямом смысле. Едва морда поджила…

– Почти, – Боян улыбнулся. – Печо желает родства с тобой и предлагает переговоры о браке с нашей сестрой.

– Йотуна мать… – Ингвар вспомнил о том, как Огняна-Мария садилась в лодью Фасти. – Стой! Это правда, что Калимир приказал своей сестре…

– Да, это я ему предложил. Вы исполнили мой совет? Она у вас?

– Фасти ее увез. Твой Васил сказал, отроки знают место…

– Верно. Все сложилось очень удачно. Я вижу в этом волю Божью. Если ты дашь согласие на брак с нашей сестрой, то все дела можно считать улаженными. Ты, как родич, станешь гостем не только моим и Калимира, но и самого царя болгар.

Только тут до Ингвара дошел смысл услышанного.

– Брак? Чей? Кого?

В мыслях мелькнул Фасти – тот женат, – и его младший брат Сигват. Стрела сломала ему ключицу, и он до сих пор ходил, держа левую руку на перевязи.

– Твой! – Боян повернулся к нему. – С нашей сестрой Огняной-Марией, дочерью Пресияна.

– Мой? – Ингвар не верил ушам. – Я женат. Я ж тебе рассказывал…

– Ты не крещен. У вас можно иметь несколько жен. Разве ваш закон мешает?

Ингвар помолчал. Нет, никакой закон ему не мешал. Эльга… Перед свадьбой он давал ей обещание не брать других жен… Пока она не родит сына. Ее сыну уже скоро четыре года. Ничего необычного в таком сватовстве не было, но Ингвар со времени женитьбы на Эльге не задумывался о других женах. И с нею-то ему порой было нелегко совладать. Она была не вздорна и вполне покладиста – если не считала задетой свою честь, – но за мыслью ее Ингвар нередко не поспевал. И притом был достаточно умен, чтобы не отмахиваться, как иные мужи: дескать, баба дура, сама не знает, что несет.

Огняна-Мария ничуть не походила на Эльгу. Мысли о ней приносили радость, но, даже помня о том давнем сватовстве и пытаясь воображать ее своей женой, Ингвар в мыслях видел рядом с ней не себя, а какого-то другого человека, лишь похожего на себя. Близ него-настоящего незанятых мест не было.

– У меня есть княгиня, – сказал Ингвар чуть погодя. – Эльга, она… Она наследница… Стол киевского князя я получил, когда женился на ней. И она – моя соправительница. Таков уговор между мной и ее родичами. Я могу взять другую жену, но… Другая жена не будет княгиней, каков бы ни был ее род. И наследником моим уже объявлен Святослав, сын Эльги. Это тоже было мое условие мира с Олеговым родом.

Боян помолчал, будто думая о своем, потом негромко заговорил.

– Было у царя Симеона четверо сыновей, – он будто начал очередное сказание. – На старшего, Мишо, сына первой жены, отец разгневался и отправил его в монастырь, а потом Мишо отравили греки. Второй сын, Печо, наследовал отцу, но если бы наш отец не умер, а лишь ушел в монахи, как дед Борис, то после брака Печо и мира с Романом, когда он отдал назад все, что наш отец занял во Фракии… Конечно, отец вышел бы из монастыря и оторвал ему… руки и ноги. Третий брат, Ивко, увезен в Романию и там опутан армянской женой. Что будет со мной – знает один Бог, но я не много жду себе счастья в жизни, ибо понимаю, как мало меня любит и Печо, и дядя Геро. Знаешь, я думаю, мой отец сказал бы, что ему не хватило и четверых сыновей. Другого такого, как он, среди нас не нашлось.

Ингвар вздохнул. Он не любил, когда о важных вещах с ним говорили обиняками. Был бы тут Долговязый – на лету бы поймал, о чем речь.

– Это ты о том…

– Я о том, что для князя и четверо сыновей – скорее мало, чем много. Ты очень отважный человек, если смеешь смотреть в будущее без страха за свою державу, имея всего одного сына. Мы дадим слово не оспаривать прав твоего первенца, пока он жив и благополучен. Но никто не знает воли Божьей. Ты ведь хочешь быть уверен в будущем своего рода? А такая уверенность тем тверже, чем больше у человека сыновей.

Ингвар молчал. Его мать родила одиннадцать детей, из них семеро были мальчики. Но сейчас живы лишь трое. Сам он у отца был третьим сыном – и остался старшим еще до того, как ему исполнилось четыре года. Его младший брат Хакон – третий сын, которого мать назвала этим именем, и дважды оно освобождалось еще до того, как появлялся на свет следующий по счету. Сестра Мальфрид родила единственного сына – он умер отроком. А Эльга… Она во всем жена не хуже прочих, но почему же за пять лет у них родилось всего одно дитя? И Святка… Тьфу-тьфу, детище крепкое и бойкое, но много ли мальцу надо?

Хватало ума понять, что от сегодняшнего решения зависит судьба не только многих знатных родов, но и держав. Но не хватало быстроты сообразить, к благу Руси и его собственного рода послужит этот шаг или к лиху.

– Если же ты откажешься от этого брака, мне и Калимиру будет нелегко объяснить царю, почему мы принимаем в гостях и защищаем его недруга, – мягко добавил Боян. – Мы ведь уверяли его, что ты желаешь дружбы с болгарами.

– Я желаю дружбы с болгарами, – кивнул Ингвар.

Всю добычу с Босфора он отдал бы за то, чтобы рядом сейчас появился Мистина.

– Мне надо подумать, – он помотал головой.

– Здесь есть, о чем думать. Царь и дядя Геро ждут от меня гонца завтра утром. А теперь ступай отдохни, – Боян встал с мраморной скамьи. – Я тоже пойду прилягу. Но если ты до утра пожелаешь еще поговорить со мной, то пришли отрока – меня разбудят.

* * *

– Это ты, стало быть, Маломиру древлянскому родичем теперь будешь? – сообразил Дивосил.

Услышав добрые вести, он и его дружина приободрились и про епископа пока не заговаривали.

Ингвар озадаченно посмотрел на него: вот о ком он сейчас не думал, так о древлянах. Был бы здесь Свенельдич! Этот бы сразу понял, что к чему и как быть. Взял бы на себя переговоры и устроил все по княжьей воле – Ингвару и незачем было бы знать, каким образом. Ингвар и сам был неглуп, но признавал, что в умении связать концы не в ту версту вышел.

Но вместо проворного разумом побратима перед ним сидели хмурый Сигват, озабоченный Дивосил, озадаченный Гримкель и сонные десятские ближней дружины (двое в повязках). Как бы он хотел сейчас увидеть перед собой кривоватый нос Мистины и его серые глаза; взгляд вроде бы отстраненный, невыразительный, но мысль уже летит стрелой точно в цель…

Даже Фасти, наиболее толковый из родичей, ушел куда-то в море с Огняной-Марией! И все должно быть решено до того, как он воротится.

– А с какого боку тут Маломир древлянский? – не понял Ингвар.

– Ну, Боян же рассказывал. У него в пращурах был один такой Маломир – мечом кого-то усек за веру Христову… А, Бояна-другого, не нашего… – стал припоминать Дивосил.

– Что не нашего, это ясно! – хмыкнул Сигват. – Как бы он тут с нами ходил, мечом усеченный!

– Этот может, – буркнул Гримкель. – Он, небось, и волком может обернуться – по походке видно.

– У Калимирова деда была дочь, ее древлянам отдали замуж, она и была старая княгиня древлянская. Добронег-покойник и Маломир – ее сыновья. Стало быть, княжна эта – Маломиру древлянскому двоюродная сестра. Возьмешь ее – будешь Маломиру двоюродный зять.

И пока Ингвар в изумлении пытался осмыслить этот новый поворот, Дивосил добавил:

– И сие хорошо весьма. Тебе, княже, с нашими делами горькими… Как воротимся в Киев на десяти лодьях, уйдя на тысяче… всякая подмога пригодится. И шишку лысому будешь рад, а то князья древлянские!

Ингвар стиснул зубы, чтобы не выбраниться. А толку? Дивосил умом не блещет, но сейчас он прав. Здесь, близ зеленых гор Болгарского царства, нужно думать, как избежать столкновения с хозяевами и в целости увезти всех своих людей, здоровых и раненых. Но когда он доберется до Киева – вместо отдыха его там ждут лишь новые сложности. И куда хуже здешних.

Уж кто обрадуется его поражению, так это древляне. От них с войском пошел только один боярин – Величко, и то против воли князей и веча. Князем древлянским считался Володислав – сын Добронега, погибшего во время недавней войны. Но ему всего одиннадцать лет, и правит за него младший брат отца – Маломир. Это Свенельд от имени Олега Предславича – при нем случилась та война и договор – поставил условие, чтобы власть получило дитя, а не зрелый муж. Одновременно были обручены две пары: Володислав – с Предславой, дочерью Олега, и Деляна – с Оддом, Олеговым сыном. Слабый здоровьем, Одд недавно умер, его семилетняя невеста жила на Свенельдовом дворе, и Эльга намеревалась в будущем приискать ей другого жениха. Но как знать, доживет ли девочка до возраста замужества? Доживут ли Володислав и Предслава? Многие умирают при переходе от детства к отрочеству. Строго говоря, обзавестись женой, приходящейся сестрой Маломиру и теткой – Володиславу, было таким подарком судьбы, о котором Ингвар даже не додумался бы мечтать. Такое родство удержит древлян от выпадов хотя бы поначалу – сразу после того, как они узнают о его неудаче. А там уж он соберется с силами…

Ночь казалась слишком коротка для того решения, что предстояло принять. Брак с девой из княжеской – царской! – семьи, иной веры, с таким родством, как у Огняны-Марии – от печенежского хана до греческого василевса! Такое дело решает не дружина даже, а вече. Перед таким браком собирают старейшин всей земли и спрашивают, угодно ли им такое родство, признают ли они господами над собою детей от этого союза. Но судьба дала Ингвару времени лишь до утра, а в советчики послала Сигвата, Гримкеля и Дивосила. Небогато…

– Если ты не хочешь, я женюсь, – криво улыбнулся Сигват. – У меня дед тоже конунгом был.

На миг эта мысль прельстила Ингвара, но тут же он покачал головой. Боян ясно дал понять, что болгары ищут родства с самим киевским князем.

Если бы знать, чем кончится поход Мистины по Вифинии! Если Свенельдич вернется с победой, славой и добычей, то Ингвару сейчас нужно спасать лишь себя и малую дружину. А это не так трудно, когда лодьи у причала за морскими воротами. Но если и Мистине Перун не даст счастья, то власть и даже жизнь Ингвара повиснет на тоненькой шерстинке. И тогда новая знатная жена, родство с болгарскими царями, а через них – с греками, может оказаться спасением. Такой союз – уже добыча и честь, даже если ничего другого нет.

– Только как княгиня посмотрит… – негромко сказал Гримкель.

Об Эльге Ингвар боялся даже думать. Он не собирался нарушать ее права и права Святки. Но только жена с каменным сердцем… Или вовсе без сердца спокойно примет новости, когда муж ушел в поход за добычей, а вернулся без добычи и с другой женой!

Но если Ингвар вернется разбитый и без поддержки, то и он, и Эльга могут лишиться всего, что имеют. Олег Вещий им больше не поможет. Он уже тринадцать лет как мертв. Они, его наследники, должны справляться сами.

И разве мало у Вещего было жен?

Всего полстражи перед восходом солнца Ингвар сумел поспать. А когда к ним постучал отрок Лало и спросил, желает ли князь побеседовать с Бояном, кивнул.

Боян вошел уже в кафтане, в сапогах и с плетью, готовый сесть в седло.

– Пусть твои родичи едут сюда, – невыспавшийся Ингвар с трудом удерживал тяжелые веки, но решение принял. – Будем говорить…

* * *

К полудню в Несебр явился кавхан Георги со своей дружиной и Калимиром. Царь Петр пока оставался в шатре близ яблонь, но его дядя не удержался от желания своими глазами увидеть князя русов, что посмел бросить вызов Роману августу, побывал под залпами огнеметов, а теперь, лежа раненным, похитил дочь покойного Пресияна.

– Стоит ли тебе, кавхан, ехать в это место… – усомнился Петр. – Если там не в безопасности даже женщины Калимировой семьи…

– Калимир всегда был раззявой! Посмотрим, как они похитят меня! – Георги вызывающе упер руки в бока, держа в одной из них плеть. – Я-то не дева, не мне бояться каких-то песьеглавцев идольских!

Когда они вошли в мраморный покой дворца, Ингвар уже сидел на истертой каменной скамье, покрытой подушками. Рядом была прислонена клюка, а на полу у ног устроился Держанович. Человек пять гридей во главе с Гримкелем и Сигватом расположились ближе к двери, где сидели отроки Бояна и хозяина дома. Обиталище боила Калимира видело когда-то и греческих архонтов, и римских легатов, а может, и фракийские вожди полторы тысячи лет назад заседали в каком-то другом здании на этом же самом месте и видели из окон то же самое море. Теперь же кавхан Георги – крещеный потомок болгарских всадников – уселся напротив потомка северных конунгов, вытянув ноги в сапогах и поместив на бедре плеть с золоченой рукоятью. Окинул Ингвара пристальным взглядом, будто удивляясь, что этот «песьеглавец» так похож на человека – с бородкой, как носят греки-христиане, – и даже одет в кафтан не хуже его собственного. И так еще молод…

Удивительное дело, но явная молодость Ингвара чуть смягчила твердое сердце кавхана. Князя русов он воображал каким-то косматым чудовищем, а перед ним сидел парень, даже моложе на вид, чем был на самом деле. И этот-то вчерашний отрок, сложением далеко не Голиаф, посмел тягаться с Романом – старым воином и опытнейшим властителем могучей державы ромеев? Кавхан Георги чуть не засмеялся.

И лишь встретив взгляд Ингвара, подавил улыбку под седеющими усами. В парне жил волк – зверь не крупный, но очень опасный отвагой, быстротой и упорством. Особенно когда в стае.

– Ну, что ж… – начал Георги. – Вижу, что годами ты вполне под стать Пресияновой дочке. Из вас выйдет неплохая чета.

– Вам следует знать: у меня уже есть княгиня, – сказал ему Ингвар. – Если я возьму в жены сестру Калимира, она получит все, что ей будет полагаться по нашему договору, но посягать на достоинство моей княгини-соправительницы я не могу. Иначе потеряю права на Киев и ввяжусь в войну с Олеговым родом.

– Чего еще ждать, судя по началу? – усмехнулся Георги и посмотрел на здешнего епископа, Киприяна, что вошел и сел вслед за ним. Потомков идолопоклонника Владимира Георги не любил и опасался, к его внучке привязан не был, и в этих переговорах его волновало вовсе не благополучие Огняны-Марии, а честь и польза Болгарского царства. – Ты же похитил ее? Так и увози, как похищенную. Все равно царица и Роман не дадут согласия на законный брак!

– Полонянок я и без вас три десятка наберу! – Ингвар мотнул головой. – Вон, у греков…

И прикусил язык, сообразив: незачем рассказывать болгарам о судьбе восьми греческих пленниц. А заодно вспомнил повесть о своей женитьбе на Эльге: однажды ему уже привозили похищенную невесту. И пришлось воевать за ее приданое с Дивиславом ловацким, чтобы в конце концов получить в жены законную наследницу Олега Вещего, а не беглянку без рода-племени.

– Еще меньше царице и Роману понравится, если будут говорить, что их родственница живет в наложницах у русского князя, – заметил Боян. – В этом деле, кавхан, договор и законный брак служат к чести и русов, и болгар.

– За порядочную жену дают выкуп, – промолвил Георги и оценивающе взглянул на Ингвара. – Что ты дашь?

«Добычу из Вифинии», – хотел сказать Ингвар, но воздержался.

Что им нужно? Ради выкупа за Эльгу его отец когда-то отомстил за гибель ее отца. И отголоски той саги до сих пор звенели у Ингвара в ушах…

– У тебя есть кое-что, – кавхан Георги наклонился к нему. – Не припоминаешь?

– Нет.

– Такой младой, а такая худая память! И семи лет не прошло, как ты с твоим кавханом, Свенельдом, отнял у царя болгар наши исконные земли по Днестру и Пруту. Верни их нам, и Огняна-Мария будет твоей законной женой.

– Нет, – Ингвар резко мотнул головой.

Как бы он взглянул в глаза Свенельду, согласившись на такое условие! Петру до сих пор пеняют за возврат Роману земель во Фракии, а ведь захвативший их Симеон к тому времени был мертв и не вышел из могилы, как его отец Борис – из монастыря, дабы покарать недостойного наследника. Ингвар не боялся своего бывшего воспитателя, но Свенельд был для него мерилом достоинства. Нет, плоды своего первого в жизни удачного похода он бы и за дочь самого Романа не отдал.

– Что взято, то мы назад не раздаем. Но я могу… – поколебавшись, предложил Ингвар, – закрепить за Огняной-Марией дань с этих земель. И если у нее родится сын, то он унаследует их. Ведь Киев и прочее наследство Олега Вещего получит мой сын от княгини Эльги.

– Хорошо, – подумав, кивнул Георги. – Но у царицы и Романа августа наверняка будет еще одно условие.

Он значительно помолчал.

– Какое?

Ингвар мог предположить что угодно, но ничего не приходило в голову. У Романа он пока земель не отбирал.

– Цари ромеев не отдают своих дочерей почти никому… Только царю Петру они ради мира оказали эту честь… И странно было бы нам, близким родичам цесарей, отдать свою деву идолопоклоннику… Не лучше ли тебе будет принять крест, прежде чем желать такого брака?

– Нет, – коротко ответил Ингвар. Потом добавил: – Но я позволю жене почитать своего Бога.

– А в какой вере будут воспитаны твои дети?

– Если будут дочери, то пусть растит как хочет.

– А сыновья?

– А сыновья будут почитать тех же богов, что их отец и его дружина. Когда у князя один бог, а у дружины – другой, это похоже на меч, у которого рукоять отломана.

– Но разве ты не видишь, – вступил в беседу епископ Киприян, – сколько блага приносит людям Христова вера? Даже простых земных благ – процветание искусств и наук, единение державы, уважение соседствующих владык. Бог дал царям ромеев совершенную мудрость и власть над всеми народами, а значит, дал и веру такую, без какой никто не обретет вечной жизни…

– За эту веру у вас один брат другого мечом усек, а потом отец сыну глаза выколол, – напомнил Ингвар. – Не надо мне в моих потомках таких благ.

– Но не ты ли сам изгнал из Киева своего дядю… – напористо начал кавхан Георги.

– Моего племянника! – привычно перебил Ингвар. – То есть племянника моей жены. Его изгнала дружина, изгнала русь – потому что склонность к Христовой вере сделала его слишком робким! А я, чтобы вы знали, его не ослепил, не искалечил и с честью проводил. Вон, сами греки удивились! Так что вы меня доброте не учите.

– Но пусть при твоей жене хотя бы будет попин, – предложил епископ. – Здесь есть подходящий человек, его имя Ригор, он стремится спасать души идолопоклонников…

– Это он моим раненым про вечный огонь наболтал? – Ингвар вспомнил речи напуганного Дивосила.

– У раненых может оказаться слишком мало времени на спасение, – епископ сочувственно кивнул. – И часто лишь на краю смерти человек осознает всю грозящую ему опасность. Важно не дать погибнуть тому, что уже готов быть спасен.

– У меня есть люди, желающие принять крест. – Ингвар покосился на Дивосила с неудовольствием, но эта склонность ненадежной дружины сейчас могла принести ему пользу. – Я не стану им мешать. Пусть твои попины учат их… Чему там надо?

И подумал: для начала за выкуп сойдет… Два десятка недовоинов в намоченных портах – это не то что сотня викингов, чьими головами пришлось заплатить за высокородную невестку Ульву из Хольмгарда его отцу.

– Я передам твои условия царю, – закончил беседу кавхан Георги и поднялся. – И через день или два царь сообщит тебе свое решение.

Однако Ингвар все еще колебался. Сейчас ему не хотелось думать о предстоящих сложностях, но он понимал, что они будут велики и неизбежны. Отдать не сами земли уличей, но дань с них, пусть даже собственной жене – не так уж это и мало. Разрешить жене держать при себе попина и молиться Христу – в то время как другая жена, княгиня, будет приносить жертвы на Святой горе… Страшно было и думать, во что такое противостояние может вылиться.

Но выгоды тоже были несомненны. Сейчас царь болгар – родич Романа. А после этой свадьбы станет родичем и ему, Ингвару. То есть, самое меньшее, не выступит против русов в их борьбе с греками. А до конца вражды с Романом еще далеко.

* * *

В этот вечер Ингвар впервые вышел на ужин в покой, где давал пиры боил Калимир – тот пригласил его, видя, что гость достаточно окреп. Оба знатных гостя – Ингвар и Боян – сели по бокам от хозяина за средним столом, их ближние дружины расположились вдоль стен.

За челядью, подававшей на стол, следила жена Калимира – миловидная болгарка лет тридцати – и его мать-печенежка. Ни Огняны-Марии, ни Фасти не было: Боян сказал, что девушку можно будет вернуть в Несебр после того, как Петр пришлет согласие на условия брака. Сейчас Ингвар невольно все косился на госпожу Танбике, или Соломонию, как ее назвали в крещении: по обычаю новоявленных зятьев пытался угадать, на что станет похожа ее дочь, если доживет до таких лет. Вид скуластого лица, где узкие глаза совсем утонули в гуще морщин, не обнадеживал, но Ингвар успокаивал себя: отец Огняны-Марии был болгарин, и брат ее вон как хорош собой…Да и сама Огняна-Мария в его воспоминаниях представала свежей, как цветок, с самовильной травой в сложенных руках, и не верилось, что хотя бы через сорок лет эта красота увянет…

– Впервые я приветствую здесь, за моим столом в этом покое, русского князя Ингвара и надеюсь, что волей Божьей мы вскоре станем близкими родичами, – начал Калимир. – Мы – наследники всадников Аспаруха, вы – потомки мореходов, и предки наши мечом своим и отвагой добыли ту землю, коей сейчас владеем мы. Между нами много различий, но одно у нас есть общее. И об этом я сейчас скажу.

Боил обвел глазами слушателей; повернув голову, по очереди глянул на Бояна и Ингвара. Боян имел вид, как всегда, непринужденный и приветливый. Ингвар сидел, стиснув зубы от волнения. Он еще не принял решения; угрозы и выгоды от этого союза качались на чашах его душевных весов.

– У нас общий враг, и это – греки. Они не знают единого правящего рода, и редко у них бывает, чтобы сын наследовал отцу, а внук садился на престол деда. Дядя норовит оскопить племянника, брат подсылает убийц к брату. Василий Македонянин одалживал царю Михаилу свою жену, а сам в то время спал с царевой сестрой; и поныне греки не знают, считать ли законным наследником Константина, сына Льва, когда Лев родился у жены Василия от Михаила. И теперь они учат нас своему закону!

Ингвар покрутил головой: да не может такого быть! Окинул взглядом покой и отметил, что епископа здесь нет, как и кого-либо из Великого Преслава. Кавхан Георги уехал к Петру со всеми приближенными, здесь остались только сторонники Калимира и Бояна.

– Мы, болгары, хорошо знаем греков, – продолжал Калимир. – Среди моих родичей-печенегов, живущих не в мраморном дворце, а в войлочной кибитке, возносящих хвалу своим богам под синим небом, а не под золотым сводом церкви, нет столько корыстолюбия, жестокости, самохвальства, высокомерия, продажности. Много они говорят о своем превосходстве над всеми народами в мудрости, но видим мы, что они поистине превзошли всех в распутстве и лживости. Когда кто-то говорит правду – Бог это видит. Когда кто-то лжет – Бог тоже это видит. Болгары сделали много добра грекам, а греки об этом забыли – но Бог и это видит! И вы, русы, – он взглянул на Ингвара, – уже не первую сотню лет знакомы с ними. Я слышал, твой дядя, Олег Вещий, – на этот раз Ингвар не стал поправлять, что Вещий приходится дядей не ему, а жене, – быстро понял их песью породу и не стал пить их вино, угадав в нем яд. Так давай же сейчас выпьем с тобой за то, чтобы мы всегда были едины в нашей ненависти к этому племени и в своей борьбе с ним. Подайте чашу Никифора!

Он сделал знак своим отрокам, и ему с почтением, на блюде, покрытом златотканым шелком, поднесли чашу без ножки. На первый взгляд она показалась Ингвару просто серебряной и украшенной красными самоцветами. Но он заметил, что у Калимира задрожали руки, когда он взял ее, и даже Боян невольно нахмурился.

– Эта чаша… – Калимир взглянул на гостя, – это особая чаша. Другой такой нет на свете. Мы зовем ее чашей Никифора. Но не потому, что она получена от Никифора в дар либо изготовлена им. Я получил ее в наследство от моего деда Владимира, старшего сына Бориса: уже полтораста лет она передается в нашем роду старшему сыну. А первым ею владел наш предок, хан Крум. Он разбил аваров, навсегда раздавил аварский каганат. Он присоединил к стране болгар этот город, где мы с вами сейчас, и первый из болгарских князей пировал с дружиной в этом покое. Он вел войну с Никифором, василевсом ромеев. В этой войне он захватил сто тысяч литр золота, и столь богатой добычи никогда не видели люди. В злобе своей Никифор приказал убивать наших детей и жен, желая истребить и народ болгар, и державу их. Он разрушил Плесков, тогдашнюю столицу нашу, захватил всю болгарскую казну. Крум поначалу хотел с ними мира и сказал: «Ты победил, так возьми же, что тебе угодно, и уходи». Но Никифор не желал уйти с миром, он хотел полной гибели болгар. Тогда Крум собрал новое войско, и даже жены болгарские встали в стремя и взяли оружие вместо павших своих мужей. Он настиг войско греков в горах, перегородил стеной проходы, не давая им собраться вместе. А потом обрушил на них свой меч, словно ураган! Множество греков болгары иссекли мечами, утопили в реке. Никифора взяли в плен и привели к Круму. И хан сказал: «Ты не послушался, когда я предлагал тебе уйти с миром. Теперь оставайся же навсегда в болгарской земле, и отныне ты будешь верным моим спутником на всех пирах». Он приказал перед глазами своими отрезать Никифору голову и потом сделать из нее вот эту чашу.

Ингвар взглянул на чашу в руках Калимира новым взглядом. Там, под серебряной окантовкой… череп ромейского царя?

– И теперь мы пьем из нее во славу наших предков, во славу доблести болгар и их союзников и за погибель этого подлого племени – греков! – провозгласил Калимир. – Пью за тебя, Ингвар, – и да заберет дьявол наших врагов!

Он отпил из чаши и поставил ее на блюдо. Отроки поднесли блюдо Ингвару.

Опираясь о стол, тот встал и постарался покрепче утвердиться на ногах. Взглянул на чашу. Она состояла из трех частей: внизу было невысокое серебряное основание, украшенное резьбой и самоцветами, наверху – такая же окантовка. А между ними, в основе донца, был помещен гладкий, густо-желтый, как коровье масло, костяной свод. Ощущая внутреннюю дрожь и холод в груди, Ингвар признал: да, правда. Это верхняя часть человеческого черепа, отпиленная на уровне глазных впадин и оправленная в серебро. Давно покойные златокузнецы хана Крума сделали так, чтобы каждый, удостоенный чести видеть эту чашу вблизи, сам мог убедиться, из чего она изготовлена.

И сейчас еще в ней жила душа того, кто разрушал города, громил войска, убивал детей и женщин и думал, что лишь виднокрай может положить предел его мощи. И вот – уже полтора века вынужден внимать здравицам своих врагов на их пирах, невольно делясь с ними своей плененной силой.

Где теперь душа этого человека? Бог дал царям ромеев совершенную мудрость и власть над народами, сказал епископ Киприян. Но попала ли к его Богу душа Никифора, когда голова, ее обиталище, подверглась этому жуткому древнейшему обряду? Сумели отмолить ее все те патриархи Греческого царства, что сменились с тех пор?

Или душа Никифора до сих пор здесь?

«Не приведи судьба такое мне и роду моему…» – невольно подумал Ингвар. И взял чашу, стараясь усмирить дрожь в пальцах. Он держал в руках само средоточие многовековой борьбы болгар и греков.

– Пью на тебя, Калимир! – немного хрипло от волнения, но твердо сказал он и поднял чашу. – Да пошлют нам боги удачи и победы, а врагам нашим – погибель и позор!

Он отпил из чаши, и вино обожгло – будто впитало всю ярость непримиримой борьбы поколений. «Еще не конец!» – будто шепнул ему неслышный голос из сосуда, и мороз пробежал по хребту.

– Над этой чашей мы с тобой обменяемся обетами верности нашего будущего родства, – сказал Калимир, вновь принимая ее. – На свадьбе я не смогу принести ее сюда. Мой дед Владимир сумел сохранить это сокровище, но у Печо отнимутся ноги, если он его увидит! – Боил усмехнулся, и по рядам его дружины пробежал презрительный смешок. – Но тот, кто пил из этой чаши, никогда не уступит грекам, и это мой дар тебе как моему зятю и союзнику.

– Не думал я, что мои раны принесут мне такую удачу, – ответил Ингвар, когда чаша к нему вернулась. – Но теперь скажу, что это была невысокая цена. И у меня есть достойный дар для тебя взамен. За… твою сестру и твою дружбу.

Поставив чашу Никифора назад на блюдо, Ингвар развязал кошель на поясе и вынул плоский камешек размером с лесной орех, серый и ничем не примечательный.

– Это «белужий камень». Говорят, если человека хотят отравить, но этот камень будет в чаше, он впитает в себя весь яд и человек останется невредим, пусть даже яда хватило бы на десятерых. Я дарю его тебе как выкуп за мою невесту, твою сестру, и желаю тебе здоровья и долгих лет жизни.

Ингвар положил «белужий камень» на стол; тарханы и багаины из приближенных Калимира тянули шеи, пытаясь разглядеть это чудо. Многие о нем слышали, но видеть не приходилось никому.

– Истинно княжеский дар! – воскликнул удивленный и обрадованный Калимир. – Сегодня он нам не пригодится, но тому, кто имеет дело с греками, это средство и впрямь дороже золота. Я буду хранить его в чаше Никифора. И пусть дух его знает: о камень нашей с тобой дружбы коварство греков обломает свои гнилые зубы!

За столами засмеялись. Ингвар отпил из чаши, передал ее Бояну и снова сел. Ныла рана в бедре, но на душе посветлело. Сомнениям настал конец. Князь руси знал: это решение, принятое над чашей Никифора, обойдется ему недешево.

Но жизнь не сказка, где волшебный меч просто достают из-под камня. А меч ему еще понадобится.

* * *

Продвигаясь по Вифинии на восток, русы миновали устье следующей после Сангарии большой реки – Гипия. Большое селение лежало на самом берегу моря: на песке виднелись лодки, у воды теснились глинобитные рыбацкие хижины, крытые высушенной морской травой, а чуть выше краснели черепицей кровли более крупных и богатых домов, сложенных из старинного камня. Над крышами высилась округлая, уже хорошо знакомого русам вида кровля церкви, увенчанная крестом. По виду селение обещало легкую добычу, однако сразу настораживала тишина: нигде не виднелось движения, и появление в заливе сотни скутаров с вооруженными чужаками как будто осталось незамеченным.

Когда высадились, стала ясна причина: селение оказалось пустым. Жители бежали, увели скот, унесли все ценное. Двери церкви были заперты, но внутри не обнаружилось ничего пригодного в добычу – лишь каменные столпы да настенные росписи.

Осмотрели дома, что побольше и побогаче. Бежавшие хозяева унесли именно то, что русы предпочли бы взять, – хорошую одежду, посуду, дорогую утварь, не говоря уж о деньгах и украшениях. Оставили глиняные горшки и каменные скамьи.

В одном хорошем доме обнаружился погреб; сунувшись в него с факелом, Альв тут же выскочил назад с проклятьями. Остальные охнули: его ноги выше щиколотки оказались насквозь мокры от чего-то красного. Первая мысль была – кровь, ибо крови в Греческом царстве русы повидали уже немало. Там что – трупы? Но, когда принесли еще три факела и осторожно заглянули снаружи, рассмеялись. Погреб был полон разбитых амфор с красным вином, и все содержимое стояло внутри озером.

В этом же доме обнаружили расколоченные горшки масла, а в пифосы с мукой было набросано песка и камней. Эти пифосы – огромные глиняные емкости, зарытые в землю, служили грекам хранилищами зерна и муки, как славянам – зерновые ямы. С узким дном и широким горлом, многие из них были так велики, что в них свободно помещался взрослый человек; уже привыкнув, русы знали, что женщины и дети часто прячутся в пифосы. Но в этих никого живого не обнаружилось, зато в запасы зерна тоже было насыпано песка, и к тому же оттуда отчетливо несло мочой. Жители постарались лишить захватчиков какой бы то ни было добычи – испортили припасы, какие не под силу оказалось увезти.

Примерно то же застали и в других домах, где имелись излишки. Разозленные русы хотели было эти дома поджечь, но Мистина велел обождать: успеется перед отплытием.

Неудача разочаровала, однако не удивила: не в первый раз. Теперь уже весть о русах летела впереди них по побережью. Здесь заселена была довольно узкая прибрежная полоса, а не далее одного-двух роздыхов от моря начинались горы. Успех обеспечивали быстрота и внезапность. Держать в одном месте без малого семнадцать тысяч человек было бессмысленно и неудобно, и Мистина решил действовать как прежде – загоном, только в куда более широких границах. Войско двинулось вперед почти без остановок: только на ночлег. На каждой стоянке какая-то дружина, в тысячу или две человек, смотря по населенности местности, оставалась и уходила прочесывать побережье до самых гор, чтобы потом, взяв добычу, нагонять войско.

Уже два раза натыкались на города, обнесенные каменными стенами. Эта местность была освоена греками настолько давно и те столько веков воевали между собой и с разными другими противниками, что укреплений понастроили немало. В первый раз бояре решили просто обойти крепость и не тратить время на осаду, чтобы не дать жителям округи возможность разбежаться и спрятаться в горах. Но оказалось, что в окрестностях нет никакой добычи: предупрежденные дымами пожарищ, беженцами и гонцами от стратига фемы, жители сел бежали в город, угнали скот, унесли припасы. А пока дружины обшаривали округу, из крепости ночью вышел греческий отряд и перед самым рассветом напал на русов под началом Вагуды, ночевавших в каком-то селе. Превосходя двухсотенную дружину числом, греки почти всех перебили, человек двадцать взяли в плен.

Правда, им меньше повезло, когда на пути обратно в город они наткнулись на дружины Творилюта и Оддгейра. Пытаясь уклониться от боя, греки бросили обоз и пленных – так выяснилась судьба Вагуды, – и фемная пехота греков была русами разбита, но конница ушла и снова затворилась в городе.

Тогда Мистина, разозленный потерей еще одной дружины и еще одного родовитого воеводы, а также наученный ошибкой, решил город взять. В прибрежной полосе, а больше в предгорьях, росло немало деревьев, пригодных для изготовления осадных лестниц: дуб – хоть и не тот, что на Руси, – ель, сосна, береза, бук. Вырубив ствол, очищали от веток, набивали поперечные опоры. Помня рассказы Барда об осаде Сигфридовыми войсками Парижа, сколачивали из расколотых жердей большие щиты, чтобы под ними помещалось сразу несколько человек.

Выбрав наиболее обветшавшие участки стены, в предрассветный час русы пошли на приступ. Прикрывались щитами от камней и стрел, летящих сверху, подтащили к воротам сделанный из самой большой ели таран. При помощи лестниц и железных крюков полезли на стены. В двух местах греки отбились, в трех – где их осаждали Тородд, Векожит и молодой князь Зорян с Ловати – защитников оттеснили со стен. Зная, что в городе сидят убийцы Вагудиной дружины, русы стремились внутрь густо и упорно. Дружина местного стратига сильно уступала им числом, и когда русы наконец получили доступ в город, все стратиоты скоро были перебиты. А с ними заодно, в возникшей давке и смятении, и немало жителей. Мистина приказал освободить проход через ворота и выпустить простолюдинов и беженцев. Иначе невозможно было пройти по улицам: так плотно они были забиты мертвыми телами, живыми людьми, блеющим скотом, повозками и пожитками.

Скот и пожитки, конечно, остались внутри, и все богатства округи разом попали в руки русов. Осада стоила им еще человек двести погибших и умерших от ран, в том числе двоих воевод. Торфаст был убит стрелой из стреломета в грудь – не спас и пластинчатый доспех, – а Войта получил копьем в горло, пытаясь взойти на стену. Слишком раззадорился и опередил своих – а греки и рады были снять скифского воеводу, без труда опознанного по блестящему медью шлему.

Впрочем, сам греческий стратиг тоже был найден среди убитых. Мистина велел Вермунду спросить у пленных, кто это и как зовут, но имя быстро выскользнуло из памяти – не то Геронтий, не то Февронтий… Главное, что на нем был клибанион с позолоченными чешуйками на груди, и тот остался цел – погиб стратиг от удара ростовым топором по шее. Бармица оказалась испорчена, оружие пошло в пользу победителя – это оказался Жирята из дружины Острогляда. Шлем стратига он отдал своему боярину, а клибанион порешили вручить Мистине: такая роскошь пристала только воеводе.

Там же взяли и еще кое-что, от чего глаза у русов полезли на лоб. Нашли пластинчатый доспех для коня – закрывающий животному шею, грудь, бока и морду! Причем маску для морды украшала позолота, и часть стальных пластин была позолочена, складываясь в сияющий узор. Роскошные седла и сбруи с золочеными бляшками русы видели у богатых хазар, печенегов, болгар – но золоченый доспех для коня?

Захваченные на стенах стрелометы русов весьма порадовали: все дружины наперебой стремились с ними повозиться, не успевали стрелы собирать. А поскольку вещь была полезная, Мистина велел погрузить и взять с собой. Для этого забрали галею – корабль покрупнее русских скутаров, но вполне поддающийся управлению.

Стрелометы пригодились очень скоро: во второй раз, обнаружив город, пошли на приступ сразу после высадки. Благо осадные лестницы и уцелевшие щиты тоже привезли с собой именно ради такого случая. Этот город был побольше и получше, а внутри сидела дружина тысячи в три-четыре. Осада заняла три дня и стоила русам полтысячи убитых и раненых. Зато потом они целую неделю отдыхали в красивых каменных домах, по уши в вине и жареном мясе, выгнав прочь уцелевших мужчин и оставив себе молодых женщин.

– Вы скоро так наметаетесь, что вам и сам Царьград будет по зубам! – ободряюще говорил Мистина своим людям. – А у нас впереди города – не этим верста: Ираклия и Амастрида, та самая, на какую ходил Аскольд. Утрем нос Аскольду?

– Утрем!

– Да он в Валгалле свою бороду съест от зависти!

Но в первую очередь лежащие впереди города станут испытанием для самого Мистины, и об этом он никому не говорил. Понаслышке он владел опытом викингов за двести лет (во что неплохой вклад внес и Бард с его сагами о Париже). Мистина хорошо умел управлять дружиной и имел опыт занятия чужих земель – древлян, уличей. Но там руководил всем его отец, а ему оставалось делать, что велено. Здесь же самому приходилось думать и решать: бояре могли обсуждать и высказывать свое мнение, но последнее слово принадлежало Мистине как имевшему в походе права князя. Он же отвечал за успех или неуспех. И здесь требовалась не только храбрость, но и предусмотрительность.

Если пьяные отроки на пирах рассуждали о том, что мы, мол, все Греческое царство завоюем и в Царьграде сядем – Мистина смеялся и хвалил их доблесть. Но сам отлично понимал: лучшее, что он может сделать – откусить с краю кусок и унести ноги, сохранив как можно больше людей и добычи. Здесь соперниками Мистины были не уличанские старейшины, из которых каждый воевал как умел – а стратиги, люди, особо обученные вести войну, а за ними стоял сам Роман август и еще целые десятки прежних царей. Уже тысячу лет или больше они хранили свою огромную, на полсвета раскинувшуюся, сшитую из разнородных кусков державу и хорошо знали, когда и как стоит пожертвовать малым, дабы сохранить большее.

Пока русам встречались лишь относительно некрупные, по сравнению с их войском, отряды – в несколько сотен или несколько тысяч человек. Они хорошо управлялись и вступали в бой только тогда, когда имели весомые преимущества: превосходящей численности, удобной местности, внезапности. Завидев врага в неудачных для себя условиях, греки не стыдились отступать. И хотя русы презрительно бранили бежавшего противника за трусость, Мистина понимал: стратиги поступают очень умно, сохраняя войско, дабы напасть в другой раз с большими надеждами на победу.

Зато греки часто подстерегали дружины, оторвавшиеся в поисках добычи от основного войска, и почти всегда – на обратном пути. Хорошо зная местность, имея проводников, отряды стратига фемы не раз уже поджидали русов в засаде, когда те были утомлены походом, пьяны от захваченного вина и обременены скотом, пленниками и повозками. Такие нападения почти всегда заканчивались победой греков, а Мистина напрасно ждал близ кораблей того или другого воеводу.

Когда число исчезнувших дружин достигло пяти-шести, заговорили о том, чтобы не рассылать отряды менее двух-трех тысяч или вовсе не отходить от моря, не разделяться, заниматься только взятием городов. Осады не обходились без потерь, зато добыча их возмещала: каждый город был исполинским ларем разнообразных ценностей. Каждый знал: он может быть убит, но если уцелеет, то получит добычу за себя и за убитых.

В покинутое жителями прибрежное село вошла передовая часть русской рати, возглавляемая самим Мистиной, и с ним около десяти тысяч человек. В тех местах, где города близко не было, греки бежали прочь от моря, в горы. Ясно было, что так они поступили и тут: горы зеленели своими покатыми хребтами совсем близко, почти за спиной у приморского селения. В ту сторону уводила дорога – явно очень старая, когда-то вымощенная камнем, а теперь совсем разбитая. Однако на ней виднелся во множестве свежий навоз, указывая путь беглецов.

– Давай Илаевича пошлем, – предложил Мистине Острогляд. – Может, они и не успели далеко уйти.

– Может, там город вблизи, – поддержал его Родослав. – Сразу всех и накроем.

Мистина кивнул и послал за Извеем Илаевичем. Гибель в долине Сангария Буеслава с его дружиной ввергла русов в уныние – хоть и ненадолго. Потеря конного отряда стала крупнейшей для войска после битвы в Босфоре. Потеряны были кони и с ними возможность вести разведку и загонять добычу, потеряна сотня лихих парней – и Буеслав, один из наиболее отважных и толковых бояр. Остатки черниговцев – около двух сотен – Мистина передал в дружину Ивора. Среди них не осталось настолько знатных и уважаемых людей, чтобы можно было выбрать нового воеводу. Да и золотой шлем Черниги пропал, стал добычей греческого стратига.

Но постепенно русы захватили еще два десятка лошадей и снова высылали конную разведку под началом Извея Илаевича. Основу роду положил один из последних в Киеве хазарских беков, и происхождение теперь сказывалось лишь в нескольких родовых именах. Но по старой памяти Илаевичи любили лошадей и понимали в них больше других.

Извею и его малой дружине поручалось найти тропы, уводящие в горы от очередного места высадки. Теперь искать не приходилось: путь указывала сама дорога. Почти от самого моря она шла вверх, навстречу горам: покрытые густым лесом, в легкой синеватой дымке поверх зеленых спин, те высились совсем рядом. Казалось, эта дымка – пыль небесной синевы, что медленно осыпается с пронзительной высоты. Белые облака чуть высовывали головы над хребтами, будто любопытствуя поглядеть на чужаков, но опасаясь показаться полностью.

Чем дальше, тем дорога становилась хуже. Когда горы высились уже по обе стороны, древняя каменная кладка и вовсе кончилась, сменилась сухой каменистой тропой. Склоны по сторонам густо поросли пушистой низкой сосной и более высокой елью. Конники продвигались вперед без спешки. Почти ожидая наткнуться на засаду, все оделись в доспехи и шлемы, держали наготове щиты.

Поприщ через шесть-семь миновали перевал. С одной стороны вздымался крутой склон, каменистый, почти голый, где среди камней торчал лишь колючий кустарник; с другой стороны тянулся довольно густой лес той же пушистой сосны. На голом склоне приметили с пяток серых коз; те спокойно паслись, но людей при них не было – или люди затаились. Однако не показывалось ничего похожего на убежище, где могли бы скрыться жители прибрежного селения.

– Может, просто по лесам таятся? – переговаривались отроки.

– По лесам мы их до зимы искать будем.

– Было б ради чего ноги топтать!

– Так не свои же – лошажьи.

Однако комки навоза, уже совсем свежего, на дороге попадались почти так же часто, а значит, беженцы со своими пожитками оставались где-то впереди. Всадники пристально осматривали местность, ожидая увидеть выложенную из тесаного камня стену, а за ней на возвышенности – черепичные крыши и купол с крестом…

Однако первым делом они не увидели, а услышали. Сам Извей разобрал какие-то странные звуки и знаком велел своей малой дружине остановиться, чтобы топот копыт по каменистой земле их не заглушал.

Всадники застыли посреди дороги; двое крайних по сторонам уже почти безотчетно продолжали скользить взглядом по ближайшим зарослям на склоне, выискивая признаки засады. Откуда-то спереди доносились размеренные удары по железу. Или не по железу… нечто подобное русы уже слышали оба раза, когда войско осаждало города…

– Это те… Копаны, – сказал Овсень – из числа пятерых, что спаслись после разгрома Буеслава.

– Кампаны[51], – поправил Извей. – А ведь правда.

– Стало быть, где-то церковь рядом!

– И город – в лесу же церкви не бывает!

Определив направление, шагом двинулись на звук. Кампаны еще некоторое время звенели, потом стихли. Однако сколько русы ни глядели по сторонам, ничего похожего на город или церковь не видели.

– Уж не колдовство ли… – пробурчал хазарин Контеяр, с подозрением относившийся ко всякому лесу.

– У нас рассказывают много баек про свадьбу троллей, – сказал Уннар, норвежец, ловкий человек, одинаково хорошо себя чувствовавший и с веслом, и в седле.

Три года перед этим походом он прожил в Хольмгарде и говорил по-славянски немногим хуже самих славян.

– Кого? – не поняли отроки.

– Тролли – это мерзкие твари, они живут в лесах, в горах и под землей.

– Лешие, что ли?

– Вроде того. Когда у троллей в горах свадьба, слышна гудьба непонятно откуда. Тоже вот так человек едет по горам, а потом склон открывается, он видит там накрытые столы и веселую гулянку. Его приглашают внутрь, наливают ему пива…

– И больше никто никогда его не видит, – уверенно и мрачно подхватил Овсень.

– По-всякому. Иногда оказывается, что невеста не хочет выходить за тролля, и тогда человек бежит оттуда с девушкой в охапке. Но иногда гость выходил с такой свадьбы без девушки и сто лет спустя…

– Сохрани меня чур на свадьбу греческих леших попасть, – Овсень передернул плечами.

– Да и гудьба больно невеселая, – поддержал еще кто-то.

– Э! – окликнул их Контеяр и указал куда-то вперед плетью. – Вон ваши лешие, песья мать!

Если бы не легкий проблеск железа, он мог бы тоже ничего не заметить. Не сразу отроки разглядели, куда он показывает. А когда разглядели, то замерли в изумлении.

– Вот они, лешие… – пробормотал Извей.

– Да тут богатые тролли – у них целый город в горе! – воскликнул Уннар.

Такого даже он, немало повидавший, не встречал ни на Северном Пути, ни на Руси, ни даже здесь, в Греческом царстве. Прямо на склоне, довольно крутом, буровато-серого тела могучей горы виднелась стена, сложенная из того же самого камня и поэтому почти незаметная. Она выходила из скалы и шагов через сто вновь сливалась со скалой. С одной стороны виднелась башня, с другой вздымался крутой утес с плоской вершиной, будто вторая башня, построенная руками самих богов. На первый взгляд, издалека, стена казалась невысокой – но только до тех пор, пока русы не измерили глазами расстояние от нее до земли.

Приглядевшись, обнаружили ворота – из такой дали те казались чуть больше мышиной норы. К воротам снизу, от подножия горы, вела вырубленная в камне лестница, шириной около сажени – двое в ряд едва пройдут.

А потом наконец стало ясно, откуда шел звук кампаны – позади стены виднелся знакомого вида округлый купол и на нем крест. Церковь возвышалась над стеной, но, будучи сложена из того же камня, а не из белого известняка и красного кирпича, как обычно, сливалась со скалой, и ее удавалось различить, лишь приглядевшись. Словно перекликаясь с крестом на куполе, на утесе напротив башни тоже высился большой каменный крест – словно дозорный или страж, озирающий всю округу.

– Это не тролли, – сказал Уннар, разглядев его. – Это монастырь. Нам, похоже, повезло.

* * *

– Надо думать, все жители отсюда бежали туда, – рассказывали боярам Извей и Уннар, вернувшись к войску в прибрежное селение.

– В лесу под скалой брошено с два десятка повозок – их нельзя поднять по той лестнице. Видать, торопились – повозки не все разгружены полностью.

В доказательство они привели эти повозки назад в селение, а заодно и полтора десятка голов скота, что бродил в том же лесу. Овец, коз, трех лошадей владельцы не то не успели поднять по узкой крутой лестнице за ворота, не то поневоле бросили из-за недостатка места внутри.

– По виду монастырь очень старый, – сказал Уннар. Оставив коня у подножия, он поднялся по лестнице до середины, пока в него не начали со стены метать стрелы. – Я видел эти камни, эту кладку – им много сотен лет.

– А это значит, они сотни лет копили разные сокровища? – Мистина сразу уловил главное.

– В Стране Франков обычно так, – вставил Хавстейн. – Если никто не успел выгрести их оттуда раньше нас.

– Все добро отсюда теперь там, – напомнил Ивор. – И раз уж мы знаем, где оно, мы же не заставим его долго нас ждать?

Желая сам взглянуть на такую диковину, Мистина решил возглавить дружину, а стеречь корабли оставил Тородда. Младшего Ингварова брата он назвал своим преемником на случай «если что», поэтому никогда не допускал, чтобы они оба оказывались в одном и том же месте. С собой он взял большую часть дружины – почти шесть тысяч человек. Уже зная, как любят греческие стратиги нападения из засады, на десяток поприщ от моря не стоило отходить в малом числе.

Тот же опыт подсказывал, что едва ли греки, даже имея превосходящие силы, станут нападать на них по пути к монастырю – пока русы свежи, нагружены лишь боевым духом и могут отступить назад к морю, ко второй половине вой-ска. Но, проезжая перевал, Мистина внимательно осмотрел его, прикидывая возможности засады. Четко видная дорога здесь была лишь одна – вот эта, что соединяет побережье и монастырь. Но по склонам гор везде змеились козьи тропы. Имея проводников из числа местных пастухов, стратиги легко могут под прикрытием соснового леса провести сюда какие угодно силы.

Честно говоря, Мистина даже надеялся на хорошую драку. Сделавшись воеводой, он не мог ходить в бой сам, чтобы не оставить войско без руководства, и скучал. Томление в мышцах можно было разогнать упражнениями, но томление в душе утолило бы лишь сражение.

По мере того как войско подходило к монастырю, все больше из рядов раздавалось изумленных возгласов. Вперед послали дозор и убедились, что возле «города в горе» никакой засады нет – да для нее здесь не было и возможности, тесная долина под скалой, пересеченная ручьем, не годилась для битвы. Однако Мистина велел расставить дозоры по всей окружности долины, чтобы обезопасить войско от нападения с тыла, и разрешил людям отдыхать после перехода.

Бояре тем временем пошли осматривать монастырь и советоваться. Просто окружить и ждать не было смысла: беженцы унесли туда все свои припасы и увели большую часть скота, а по скале близ стены сбегал могучий ручей – несомненно, в монастырь имеется от него отвод, снабжающий его водой в любом количестве. Оставаясь на месте, русы скорее дождались бы подхода фемных войск, чем сдачи монастыря.

Оставался приступ. Но даже Хавстейн, имевший наибольший опыт взятия каменных укреплений, попросил время подумать. Узкая лестница пропустила бы не более двух человек одновременно, а площадка перед воротами, зажатая между каменной стеной и крутым обрывом склона, вместила бы не более двух десятков. Ни затащить туда таран, ни даже собрать его там – нечего и думать.

А к тому же греки настроились обороняться. Насколько русам было известно, в монастырях обычно не бывает вой-ска. Однако на стене близ ворот виднелись вооруженные люди – блеск шлема и привлек к этому месту внимание разведчиков. Всех, кто пытался подняться по лестнице, встречали стрелами.

Усевшись наземь шагах в пятидесяти от подножия лестницы, бояре стали совещаться. Здесь были Хавстейн, Острогляд, Ивор, Родослав, Невед, Ярожит, Извей, Земислав, Зорян со своим кормильцем-воеводой по имени Сорогость, два брата Гордезоровичи – Творилют и Добылют, были Трюгге и Кари Щепка. За пару месяцев похода уже все загорели, оделись в греческие рубахи, у многих рядом лежали взятые из добычи пластинчатые доспехи и мечи-спафии. Кое у кого на руках еще виднелись буровато-розовые пятна подживших ожогов – память об огненной битве в Босфоре.

– Над воротами стрелков поместится два десятка, – говорил Мистина, сидя лицом к монастырской крепости. – Это не так много. Еще они могут стрелять вон оттуда, – он показал на стену справа от ворот, более высокую, чем надвратная. – Но если все же пройти на площадку, прикрывшись большими щитами, то можно попытаться прорубить ворота.

– На лестнице будут тоже стоять наши люди и стрелять по лучникам на стене, – добавил Ивор. – Грекам придется держать под прицелом сразу два направления, а значит, и по тем, кто на площадке, и по тем, кто на лестнице, будет стрелять разом не более десятка человек.

– Ну, что, проверим на прочность их каменное брюхо? – Мистина оглядел воевод.

– Не просто же так в такую даль ноги били… – отозвался Родослав.

Сверху вновь полетели размеренные удары церковной кампаны. Видя, что враг изготовляется к бою, греки призывали на помощь своего всемогущего Бога…

* * *

В первый день Бог оказался к своим детям благосклонен. Разрушение ворот продвигалось с трудом и очень медленно: сделанные из дуба, окованные железом, створки едва поддавались лезвиям секир. А к тому же рубить могли лишь двое-трое: остальные держали над ними и собой сколоченный из жердей щит, покрытый шкурой. Греки метали сверху и простые, и подожженные стрелы, лили сверху горячую смолу, которая от тех же стрел загоралась поверх щитов. Шкуры над щитами часто поливали водой из ручья на скале, тем не менее уже появилось человек десять обожженных. Поначалу боялись, как бы у греков не оказалось там проклятое «Кощеево масло», но, видно, огнеметными жерлами монастыри не снабжались.

Раненых было уже под сотню. Мистина мысленно задавал себе вопрос, что кончится раньше – его люди или стрелы там наверху?

Но потом, ближе к вечеру, греки припасли такую пакость, что Мистина приказал отступить. Вместо стрел на русов, рубивших ворота, вдруг рухнула сверху целая груда камня. Судя по остаткам кирпича и раствора, греки разнесли внутри своей крепости какое-то старое, ветхое здание или стену. Но мощь этого удара оказалась сокрушительной: обе ватаги на площадке под воротами рухнули, придавленные камнепадом.

Мистина на миг опешил от этого зрелища: там, где только что были два больших щита, а под ними два десятка человек стучали топорами, теперь лишь высилась груда камня, едва видная сквозь плотное облако пыли. Стук секир по дереву разом смолк, зато со стены неслись ликующие крики греков. Он уже различал знакомое и ненавистное «Ставро никисе!»[52].

– Еще два щита, вытащить их, – приказал он оруженосцу.

Бер побежал к ждавшим наготове дружинам, тоже в изу-млении на это взиравшим, передать приказ.

Другого выхода и не было: груда камня, под которой скрылась куча дерева и двадцать человек, почти загромоздила площадку перед воротами. Вздумай русы продолжать приступ тем же способом, им было бы просто некуда встать.

Еще два десятка под большими щитами, под прикрытием стрелков с каменной лестницы, побежали на площадку и стали разбрасывать камни. Обломки покатились вниз по лестнице, стуча и поднимая пыль. Вскоре из-под завала показались дымящиеся шкуры, под ними жерди. По одному стали вытаскивать людей. К счастью, те, кто не слишком пострадал, не успели задохнуться, и удалось спасти половину. Но десяток оказался зашиблен насмерть. Мистина велел на сегодня трубить отход, надеясь за ночь придумать что-то получше.

– Рубить больше незачем, – едва дыша, докладывал ему Перепляс, десятский, вынесенный из-под завала. Лицо его, умытое в горном ручье, было покрыто кровоподтеками и ссадинами, два-три пальца оказались сломаны, и правую руку он держал перед собой, замотанную в тряпки поверх двух ровных дощечек. – Они изнутри ворота завалили всяким хламом. То ли дрова там, то ли камень тот же – мы доски-то уже почти прорубили, а слышно, там за ними не пустота, а твердое что-то, будто стена.

Стало ясно: нужно выдумать что-то другое. Завтра не найдется больше желающих погибать зря под непреодолимыми воротами. Надо было искать другое место, более уязвимое. Но где, если с трех других сторон монастырь окружает сплошное каменное тело горы?

Где бы взять тот бур, которым Один вдвоем с великаном сверлили гору, хранившую мед поэзии, чтобы хоть червячком добраться до заветного котла?

«Ты будешь сверлить нас, как Один гору…» – вдруг всплыли в памяти Мистины собственные слова. И чем-то таким сладким повеяло в душу от этого воспоминания, что он забыл монастырь и приступ, пытаясь вспомнить, кому и когда это говорил. Где-то очень далеко отсюда…

«Ты будешь сверлить нас с Рыжим, пока не узнаешь все, как Один и великан сверлили гору, где хранился мед скальдов…» А, ну да. Он говорил это Эльге. Давным-давно… Года два назад? Тем летом, когда Хельги Красный только явился в Киев и сразу превратился в кость, засевшую в горле у Ингвара. Был вечер, и у Мистины почему-то опять шла носом кровь – это после того давнего перелома бывает почти от любого удара по лицу, – а Эльга пыталась вытянуть из него что-то, что он желал от нее утаить… «Тебя-то я просверлю…» – говорила она, едва не сидя у него на коленях и с намеком обводя кончиками пальцев вокруг рта. И даже сейчас его бросило в жар от воспоминаний. Но тогда он еще помнил, что она – жена его князя и побратима. И отодвигал ее от себя с упорством, о коем потом многократно пожалел…

И такая тоска навалилась – по Эльге, по Киеву, по Ингвару, который был в мыслях Мистины неотделим от всего этого, – что он помотал головой, пытаясь выбросить эти мысли. Сейчас он осознал, как далеко ушел от всего привычного, как давно не видел все то, что составляло для него родину и семью. «На войне люди быстро стареют», – говорил ему отец. Не верилось, что в последний раз он видел Киев и Эльгу всего где-то два с половиной месяца назад. Казалось, с тех пор прошло два с половиной года. А те времена, когда княгиня подпускала его близко и даже сама порой дразнила, подманивая еще ближе, уже вспоминались, как слышанные в детстве сказания о Сигурде и Брюнхильд…

Отсюда, из этой долины перед греческим монастырем в скале, Эльга казалась так же далека, как та щитоносная дева, что спала на вершине самой высокой горы.

«Это обещание?» – спросил он в тот последний вечер. Она сказала «нет», но думала иначе. И влечение к ней заполнило душу со всей силой, накопленной за те долгие дни и недели, когда он о ней почти не вспоминал. Бывает, что не чувствуешь, насколько в избе душно, пока не отодвинешь заслонку на оконце и не уловишь первое дуновение свежего воздуха. Так и сейчас: вспомнив об Эльге, Мистина ощутил, как душно его сердцу вдали от нее.

– Хёвдинг! – окликнул его вдруг Альв. – Уннар просится с тобой повидаться, этот рыжий из Тороддовых людей. Говорит, кое-что полезное придумал.

– Полезное? – Мистина обернулся.

– Ну, насчет как внутрь попасть.

– Давай его сюда, – распорядился Мистина.

Не время было вспоминать чужие саги – прямо сейчас ткалась из живых нитей бытия его собственная.

* * *

– Ты бы видел этих олушей! – рассказывал Уннар. – Здоровые, что твой гусь, а злые, как собаки. Клюв как стрела! Но мы-то привыкли. И скалы у нас там были покруче этих.

Уннару было чуть за двадцать лет. Среднего роста, худощавый и жилистый, он был рыжим как огонь, и все его продолговатое лицо обильно покрывали веснушки. Под высоким лбом глубоко посаженные глаза казались узкими, что при его привычке часто улыбаться придавало ему лукавый вид. Родился и вырос он в Северном Мёре, на острове Сольскель. Местные жители кормились рыбой, морским зверем и птичьими яйцами, и все мальчишки с детства приучались лазить по скалам, отыскивая пропитание в той куче водорослей и всякого мусора, что птица вылавливает из моря и считает своим гнездом.

– Я посмотрел ту скалу, пока рубили ворота, – рассказывал Уннар. Они с Мистиной и Хавстейном сидели в шатре с поднятым пологом, чтобы им был виден монастырь, но оттуда никто не мог разглядеть, куда именно они смотрят. – Она вполне проходимая. И олушей здесь нет, никто не будет клевать меня в голову, так что, я думаю, справлюсь. Только мне нужно что-то вместо костылей – забивать в щели.

Мистина подумал, перебирая в уме снаряжение, что было у войска при себе.

– Нож не выдержит? – спросил Хавстейн. – Если отобрать скрамы, у кого есть с толстой спинкой…

– Они слишком длинные, – Мистина мотнул головой. – Стрелы для стреломета подойдут? У них железный наконечник и вот такой толщины древко, – он показал на пальцах. – А лишнюю длину можно обрубить.

– Если не жалко…

– Их все равно осталось мало, вчера все выпустили. Если все так, как ты говоришь, то отдать их тебе на костыли принесет куда больше пользы, чем без толку метать на стены. Мы уже слишком много людей здесь потеряли, чтобы можно было просто так отступить. И если все пройдет как надо, то ты сможешь выбрать там внутри любую вещь, какая тебе приглянется…

И видя, каким воодушевлением загорелось живое лицо рыжего скалолаза, поспешно добавил:

– При условии, что ты сам сумеешь ее унести!

* * *

Стена между церковью и скалой была выше той, что над воротами, а под ней тянулся очень длинный и крутой обрыв. Дальним концом стена упиралась в утес, с другой своей стороны почти отвесный, высотой шагов пятьдесят-шестьдесят. На его почти плоской вершине росли какие-то кусты и высился каменный крест. Раз или два там мелькали люди – видимо, со стены туда имелся проход. Запирался ли он, охранялся ли – издалека и снизу определить не удавалось. Если там имелась не просто лестница, но ворота, или если защитники монастыря ставили там дозор, то от взглядов снаружи их прикрывала внешняя стена.

– Да едва ли там дозор, – говорил Хавстейн, тоже украдкой осматривая стену издалека. – Они днем присматривают за скалой на всякий случай, а ночью что за ней смотреть – ночью туда ни один тролль не влезет!

– И у них не так много людей, – добавил Острогляд. – Тоже ведь убитые есть.

Снизу было видно, как падают люди на стене, пораженные стрелами русов. Там наверху доспехи и шлемы имелись не более чем у десятка человек – и, вероятно, передавались по наследству от погибших к живым. Скорее всего, на ночь на стене дозор оставляли, но это уже не обещало особых сложностей…

За дело взялись с самого утра – едва рассвело и высохла роса. Уннар, с ночи засевший со своим снаряжением в зарослях под скалой, отправился на восхождение, а русы вновь принялись осаждать ворота. Мистина надеялся, что этим бесполезным, но дорогостоящим делом придется заниматься не очень долго: нужно было лишь отвлечь внимание греков, чтобы затишье не подсказало им, что пришельцы ищут иной путь.

О намерении Уннара почти никто, кроме воевод и оруженосцев, не знал: Мистина не хотел, чтобы все его войско то и дело косилось в сторону утеса с крестом. Он сам с трудом сдерживал желание взглянуть туда. Не имея сноровки лазать по скалам, Мистина и сам не представлял, как человек, лишенный крыльев, может подняться по почти отвесной каменной стене. Но если Уннар считает, что он может, зачем ему мешать? Пусть создает свою сагу. Если он сорвется, войско не много потеряет, а если справится, то выиграет неизмеримо больше.

Наконец появился Альв и с ним Уннар. Тот был утомлен, серая рубаха насквозь промокла от пота, на щеке краснела царапина, пальцы тоже были сбиты и покрыты каменной пылью. Увидев воеводу, вместо доклада Уннар сначала просто кивнул.

– Сделал, – выдохнул он. – Там наверху расщелина такая, от нее до верхнего края уже рукой достать. Это я и в темноте управлюсь.

– Молодец. – Мистина тоже кивнул и вместо слов благодарности лишь пожал ему плечо. – Отдыхай.

Радоваться было еще рано: был сделан только первый, хотя и самый важный шаг.

– Бер! Скажи, чтобы трубили отбой! – крикнул Мистина оруженосцу. – Пойду поболтаю…

Терять людей понапрасну больше не было нужды. Пропел рог, русы бросили стучать секирами в ворота: как и говорил Перепляс, в щели между разрубленными дубовыми досками виднелся каменный завал. Вермунд, размахивая зеленой веткой, по-гречески с середины лестницы предложил защитникам переговоры. Дескать, русский архонт обещает сохранить всем в монастыре жизнь и свободу, если ему отдадут половину имущества. Но греки на это не соглашались.

– Настоятель говорит, чтобы мы лучше думали о том, как спасти свою жизнь, коли души наши все равно погибнут, потому что скоро здесь будет турмарх Мартирий и все мы отправимся прямо в ад! – передавал Вермунд.

– Я так и знал, что лучше не затягивать, – заметил Мистина. – Но тем не менее скажи ему спасибо, что пре-дупредил.

Наконец приблизилась ночь. В русском стане перед стеной горели костры, благо топлива в лесу на склонах можно было набрать сколько угодно. Ввысь летели песни – как и вчера, хотя пели не от сытого желудка: взятые с собой припасы кончались.

Когда стемнело, Уннар вновь отправился к скале. Но теперь с ее вершины свисала веревка, привязанная к толстой стреле для стреломета, которую он надежно забил в щель на самом верху скалы.

Взявшись за веревку, отдохнувший за день Уннар быстро полез вверх.

– Да это не человек, а каменный тролль, – шепнул Мистине стоявший рядом Альв. – Я днем смотрел, как он лез – раздери меня йотун, люди так не могут! Я при свете дня даже не видел, что там за щель в скале, а он цепляется пальцами, а потом весь подтягивается! Он врет, что его отец рыбак: его, должно быть, эти их олуши украли еще из колыбели и вырастили в гнезде!

Мистина улыбнулся в темноте. Сомнения Альва были ему понятны, но он знал: всякому кажется невозможным то, чего не может он сам.

Как Уннар добрался до площадки на скале, в темноте никто не разглядел. Но вскоре свисающий конец веревки заплясал: значит, Уннар уже наверху. Стоявшие у подножия его товарищи привязали к нижнему концу веревочную лестницу и тоже подергали. Веревка вместе с лестницей ушла вверх.

Еще через некоторое время тем же путем сверху пришел знак: готово. Мистина и Хавстейн ждали его, стоя под скалой среди своих людей: отобрали из собственных дружин два десятка самых крепких, толковых и надежных.

– Пошли! – вполголоса сказал Мистина.

Хирдманы вереницей по одному молча устремились к лестнице. Мистина провожал каждого легким хлопком по плечу – будто выдавал по кусочку своей удачи, как вождя. Будь здесь при войске Ингвар или Свенельд – Мистина первым и полез бы на скалу во главе малой дружины. Но будучи сам воеводой, он уже не мог себе этого позволить, и возглавлял людей Эскиль – молодой подручный Хавстейна.

Когда в темноте исчез последний хирдман, Мистина почти бегом вернулся к главной стене и каменной лестнице. Часть русов – в основном раненые – сидели у костров и пели, успокаивая греков якобы бездействием врага, но большая часть людей, одетая и вооруженная, отоспавшаяся за день, в темноте ждала знака.

Ждали его и еще два десятка отроков, без огня и без звука стоя под стеной. И они дождались первыми. Никакого шума схватки сверху не доносилось, но потом со стены вдруг упало тело. За ним еще одно, потом еще сразу два. Как и ожидалось, упали молча – лишь звякнули о камень пластинки панцирей.

Это все – на стене едва ли могло быть более четырех дозорных одновременно. Уннар, как выяснилось потом, привязал лестницу к подножию каменного креста на утесе. Дозорных здесь не оказалось, с утеса на стену вела не охраняемая ночью лестница. Поэтому четверо дозорных на стене даже не успели понять, что умерли. Это были всего лишь стратиоты, и хирдманы сняли всех четверых почти одновременно.

На площадке перед воротами ждал со своими людьми молодой ловацкий князь Зорян. Взойти по лестнице в темноте удалось беззвучно, но наверху пришлось труднее: всю площадку завалило камнем, идти по нему в темноте, не ломая ноги, было и само по себе сложно, а им ведь еще приказали соблюдать тишину! Все понимали, что даже в случае успеха открыть ворота сразу не выйдет – придется сначала разобрать оба завала, изнутри и снаружи.

Зорян ждал, что со стены упадут тела дозорных, а потом будут спущены лестницы. Но ничего не падало. Он прислушивался изо всех сил, но за шумом леса на склонах долины не мог ничего разобрать. Слышал только пение из церкви, что высилась сразу за воротами. Одни мужские голоса, напев торжественный и такой угрюмый, что Зоряна пробирала дрожь.

Потом вдруг прямо ему на шлем свалилась веревочная лестница. Как потом оказалось, Эскиль не стал сбрасывать дозорных с надвратной части стены: побоялся, что с такой небольшой высоты их тела, падая на камни, слишком сильно загрохочут, а ведь беженцы спали прямо на дворе перед воротами – совсем близко. Поэтому здешних часовых просто уложили на пол под стеной. В такой близи беженцы могли бы услышать легкий шум короткой схватки, но русам помогло то, что в церкви круглые сутки шла служба и пение монахов заглушало все прочие звуки поблизости.

К тому времени как спящие беженцы и молящиеся в церкви монахи обнаружили чужаков, тех было внутри укрепления уже около сотни. Будто муравьи, русы лезли по двум десяткам веревочных лестниц: малая дружина Эскиля принесла их за спинами и привязала наверху.

Мистина, тоже одетый для боя, в своем новом позолоченном клибанионе – глупо получить стрелу в грудь в ночной неразберихе на пороге большого успеха, – со своей дружиной ждал на середине лестницы. Ниже стояла основная часть войска.

– Там почти негде войти! – орал Ульрек, присланный Хавстейном. – Весь двор забит – бабы, скотина, лысый тролль!

Из-за стены и впрямь доносился шум всеобщего смятения – крики, боевые кличи, треск и грохот.

– Разобрать завал и гнать прочь всех лишних, – велел Мистина. – Еще люди нужны?

– Нет, там и этим не пройти!

Во дворе была давка: чтобы очистить место, хирдманы заталкивали греков в церковь, не давая выйти оттуда монахам, вышибали все подряд двери – в кельи и кладовые, – древками копий и криком загоняли туда вперемешку людей и скотину. Сотни беженцев набились в разные хозяйственные помещения, лежали прямо на земле перед воротами, в крытых галереях зданий, с трех сторон окружавших двор и лепившихся к скале. Сильно воняло навозом от приведенного сюда скота: навоз сбрасывали со стены, но не успевали убрать весь. К тому же овцы и козы, уже второй день не кормленные, отчаянно блеяли, увеличивая всеобщее смятение. Напуганные греки неслись по стене, выбегали на утес, и многие, не сумев остановиться в темноте, срывались вниз.

Мистина увел своих людей, освободив лестницу. Хавстейн пригнал греков-мужчин, монахов и беженцев, разбирать завал: сверху под предостерегающие крики покатились камни.

Только на рассвете Мистина и прочие бояре смогли попасть в монастырь. Беженцев-мужчин к тому времени уже выгнали через раскрытые ворота, оставив внутри только женщин. Иные из монахов не желали уходить из церкви, молились, стоя на коленях и не замечая беснующихся вокруг варваров. Таких Хавстейн, недолго думая, велел выволочь и сбросить со стены. К рассвету на камнях уже лежало с десяток тел в серых рясах и куколях. Козы и овцы, выгнанные по лестнице наружу, паслись на окрестных склонах и опушках, жадно щипали траву и уже забыли о пережитом.

Когда рассвело и появился простор, стали разбирать добычу. Выносили из церкви и складывали прямо во дворе сосуды, кресты, покровы, иконы в серебряных и позолоченных окладах, серебряные и бронзовые светильники, разные лари и ларчики. Выломав все двери, бегло осмотрели почти пустые кельи, зато обнаружили монастырскую казну. За несколько веков здесь накопилось немало драгоценных подношений: чаш, блюд, украшений. Пожитки беженцев по сравнению с этим были мелочью, так что их лишь по привычке переворошили и почти все бросили. Только те из отроков, у кого пострадала одежда, выбрали себе обновки.

На двор несли лари, сбивали замки, открывали крышки. Толпясь вокруг, отроки охали – на ярком солнце вспыхивали серебром и позолотой чаши, браслеты, кресты, светильники, блюда.

Среди сокровищ, бросаемых к его ногам, Мистина вдруг углядел в ларце с монетами и украшениями нечто необычное – женские серьги дивной красоты. Наклонившись, поднял одну.

– Йо-отуна ма-ать! – в изумлении протянул рядом с ним Ратияр.

Серьги были сделаны в виде золотого полумесяца спинкой вниз; дужка, вставляемая в ухо, завершала круг. Внутри полумесяца сиял эмалевыми красками узор из побегов и цветов – синих и красных на зеленом поле. С нижней стороны полумесяца шли шесть лучей, собранных из крошечных золотых шариков, а между ними помещались пять золотых шпеньков, на каждый были насажены по две жемчужины. Довольно крупные – шириной с два сустава женского пальца – серьги бросались в глаза даже среди прочих дорогих украшений, где тоже было и золото, и самоцветы, и жемчуг.

– Пес тебе в мутный глаз! – выразил свое восхищение старший воевода.

На грязной ладони украшение сияло, будто благоухающий осколок небесного сада, плод того дерева Золотого царства, что все из золота – и ветки, и листья, и цветы. Только в загадочном городе внутри горы, где упрямые греческие тролли пели свои песни под грохот сражения, можно было найти такое чудо.

– Это мы делить не будем. – Мистина взял вторую серьгу, выложил обе рядом на ладонь, полюбовался, поднял глаза. – Пойдет в долю княгини.

Это было против правил. Не полагалось ничего делить и присваивать ранее окончания похода, когда станет ясно количество уцелевших и можно будет определить долю каждого из живых и павших сообразно заслугам. Для своей собственной жены даже воевода ничего не мог бы взять. Но возражать никто не стал. Княгиня – особая статья. Ей не нужно совершать подвиги, дабы заслужить долю в добыче. Она получит ее просто потому, что удача княгини, как и князя, обеспечивает взятие вообще какой бы то ни было добычи.

Мистина обвел глазами толпившихся вокруг воевод и отроков, будто спрашивая: никто не возражает?

И что-то такое мелькнуло в его лице, что людям вспомнился тот день на заставе Иерон, когда Свенельдич стоял перед погребальным помостом, от шеи до колен залитый кровью греческих пленниц, с окровавленным скрамасаксом в руке, и глаза его были как окна в Навь…

– Ну, кому же… – примирительно произнес Родослав. – Такая красота простой бабе и не пристала, княгине разве что…

А Мистина сразу подумал об Эльге, едва увидел это чудо. Серьги были ей под стать: так же прекрасны, но по-своему. Драгоценность, созданная неповторимым сочетанием достоинств – это было общим у княгини киевской и у этих серег. И оттого они уже казались не просто ее собственностью, но ее частью. Не то что отдать их кому-то другому, но просто выпустить из рук было немыслимо. И он сунул их в кошель на поясе, впервые за этот поход мельком подумав: когда я вернусь…

В монастыре провели сутки: одни отдыхали, другие обшаривали все углы, нет ли каких тайников. Прямо перед стенами устроили погребальные костры для своих убитых, потом зарыли прах в землю. Пора было уходить: над телами греков, над шкурами и внутренностями забитого скота уже роились мухи, и, если стихал ветер, вонь падали отчетливо пробивалась сквозь свежий дух окрестных ельников.

Назавтра на рассвете тронулись в обратный путь. На повозках, брошенных беженцами, везли добычу. Скот, найденный в монастыре и вокруг, уже съели: сотни овец и коз шеститысячному войску едва хватило на день, и то с прибавкой прочих припасов селян и монахов.

Среди дружины шагал Уннар, видом своим вызывая завистливый смех. По разрешению Мистины, он тоже выбрал себе награду прямо сейчас. Его прельстил складень – три соединенные вместе серебряные доски длиной в полсажени, покрытые чеканкой с изображением каких-то людей. Трудно было уложить даже в голове такую кучу чистого серебра, но еще сложнее оказалось ее унести. Весь целиком его Уннар не мог поднять, а поставленное воеводой условие приходилось соблюдать. Поэтому он разделил складень на три части, одну оставил в пользу дружины, а две связал веревками так, чтобы нести их на плечах: одну перед грудью, другую за спиной.

– Уннар себе спроворил новый доспех, – смеялись хирдманы.

– Серебряный!

– Да у самого Романа кейсара нет такого!

– Мы тебя теперь будем звать Уннар Серебряная Спина!

– Спорим, он еще до перевала одну половину бросит?

– Дожидайтесь! – с дружелюбным ехидством отвечал Уннар, оборачиваясь. – Я все это когда-нибудь отвезу домой, на Сольскель. Покажу отцу. Это ведь ему я обязан моей удачей. Когда я едва ходить начал, он мне говорил: учись, Унне, собирать птичьи яйца – никогда голодным не останешься!

* * *

Однако даже радость победы не заставила Мистину забыть предостережение настоятеля о том, что где-то рядом должен быть греческий воевода со своими войсками. Он не зря дал людям отдохнуть целые сутки: на пути обратно к морю русы находились в куда большей опасности, чем по дороге к монастырю. Дозорные разъезды – два Извеевых десятка – стерегли войско во время движения и спереди, и сзади. Русы не знали окрестных дорог и троп, а стратиг, как его там зовут, наверняка знал. Теперь, когда русы утомлены, с ранеными на повозках и при добыче, ожидать нападения можно было каждый миг.

Десятский, Контеяр, прислал гонца: впереди перевал. В виду перевала Мистина приказал войску остановиться. Вперед пошли две сотни Тормара – прочесать лес справа от перевала и занять его вершину. На крутом голом склоне напротив сосняка большой засады быть не могло, и туда отправились всего два десятка с князем Зоряном. Тот в походе среди бояр держался особняком, а киевских русов явно сторонился, не испытывая к ним приязни, но дерзкая отвага его Мистине нравилась. Пусть приносит пользу, а сложит голову – и то хорошо.

И предосторожность оправдалась: из соснового леса донесся тревожный звук рога. Мистина кивнул трубачу: тот затрубил «К бою!», и дружины общим числом под три тысячи бегом устремились вперед, в лес на склоне. Оставшиеся три тысячи ждали наготове, не сводя глаз с дороги вдоль опушки леса и с вершины перевала.

Как и ожидалось, в лесу обнаружилась засада: пешие греческие стратиоты числом около двух тысяч. Но сражаться им пришлось не на дороге, прижимая врага к противоположному каменистому склону, а прямо в лесу – без строя и без возможности для стратига толком управлять своими людьми. В таких условиях, которые из выгодных разом стали иными, греки не смогли сопротивляться долго: вскоре с дороги стало видно, как они бегут из леса и поднимаются на перевал.

– Их стратиг – за перевалом! – крикнул Мистине Ивор. – Пойдем!

– Давай!

Мистина сделал знак своей дружине. Ширина дороги позволяла поставить не более десяти человек в ряд, и двинулись вперед плотным построением большой глубины. Если у стратига есть конница – а она наверняка есть, не мог он думать напасть на пять с лишним тысяч русов лишь той пехотой, что в лесу, – то она, очевидно, собиралась обрушиться на них сверху во время подъема к перевалу.

– Гляди! – крикнул Ратияр, указывая в небо.

За перевалом поднималась пыль.

– Бегом! – рявкнул Мистина.

«Стена щитов» ускорила шаг. Доносился грохот копыт, но вершина перевала была уже близка. Чем ближе русы успеют подойти к вершине, тем меньший разгон сумеет взять идущая сверху конница, и первым ее рядам придется вступить в бой, когда задние еще будут находиться за перевалом и даже не увидят происходящего.

Из леса больше никто не бежал. Слева от дороги оказалось около двух десятков греческих лучников и два стреломета, спрятанные под мелкими соснами. Но там уже мелькали люди Зоряна, и тела убитых греков катились по крутому каменистому склону на дорогу.

И вот наконец вершина перевала. Мистина ожидал увидеть конницу, летящую навстречу выставленным копьям, но увидел лишь облако пыли вдали. Кучи конского навоза на дороге показывали, что здесь и впрямь стоял крупный конный отряд.

Турмарх Мартирий задумал сражение хорошо, но проверкой леса Мистина лишил его сразу двух преимуществ: внезапности и возможности зажать русов меж трех огней. Оставалось лишь пустить конный отряд сверху, но турмарх не хуже Мистины понимал: всадников примут на копья и теперь уже они окажутся зажаты между русскими отрядами с двух сторон и своими же стрелометами – с третьей.

А раз уж выгодное положение его отряда разом превратилось в невыгодное, военная наука подсказывала только одно правильное решение: отступить и сохранить силы для другого раза.

Часть четвертая

– Ой, Боги мои…

Княгиня киевская вошла в жилую избу, на ходу разматывая убрус с мокрой от пота шеи. Уронила его на полпути к постели, упала лицом вниз и замерла. Каждая косточка трепетала от блаженства в прохладе и покое, но перед глазами еще носились пламенные пятна.

– Умыться, госпожа, – возле лежанки встала Совка. – Черенька за квасом побежала. Накрыть на стол?

– Потом… – не открывая глаз, простонала Эльга.

Сейчас она ничего не хотела: ни есть, ни пить, ни даже умыться. Нет, пить хотела, потом умыться, потом снять волосник, и пусть расчешут косы. А в баню – попозже.

В баню… Теперь никто не скажет ей: «Я велел нашу баню истопить… Пойдем со мной… Со мной не бойся. Погляжу я на того баенного, что к нам сунется…»

Эльга улыбнулась, не открывая глаз. От этих воспоминаний словно веяло прохладным свежим ветерком прямо в душу. Тот взгляд серых глаз, дразнящий и вызывающий, будил в крови яркое ощущение жизни; и легкая тревога от этих опасных игр только добавляла остроты.

Теперь Эльга жалела, что все это в далеком прошлом. И не хотела вспоминать, чем кончились эти шутки и как ей пришлось их прекратить.

Совка замерла рядом, ожидая приказаний. И не глядя, Эльга чувствовала ее присутствие. Незаметно для челядинки сунула руку под изголовье и нашарила там костяной стержень, чуть изогнутый, величиной с ее указательный палец – медвежий клык. С колечком на конце и ремешком. Вспоминая о том, как получила его, Эльга ощущала томящее тепло в животе. Будущее сулило нечто грозное, но и восхитительное; при мысли об этом теснило дыхание.

Она сжала медвежий клык в ладони, перевела дух, будто кто-то хорошо знакомый подал ей руку. Неведомый ей, давно умерший брат воеводы Свенельда, волхв Велерад, и впрямь вложил в подарок для племянника удивительную силу. Но Эльга беспокоилась порой: не отнимает ли она, пользуясь этой силой, дар у того, кому он предназначен?

В землю полянскую пришла жатва. Третий день подряд Эльга ездила по ближним угодьям знатных родов и починала нивы, срезая первый ряд ржаного поля старинным серпом полянских княгинь. Его все еще называли «серп Венцеславы» – по имени прежней хозяйки, Венцеславы Олеговны, внучки старых князей-Киевичей. Но Эльга верила: со временем он станет носить ее имя.

Спину ломило. Перед глазами колыхались колосья – серовато-желтые, пыльные, усатые, с зелеными проблесками сорняков и синими глазками Велес-цвета.

Удивилися леса:

Куда делися овса?

Мы их позжинали

Острыми серпами! –

пели нарядные бабы, пока она, княгиня, продвигалась вдоль края поля, оставляя за собой полосу срезанных колосьев, словно расстеленное вдоль края золотистое полотно.

Потом сами принимались за дело. Сжав рядов десять, раскатывали на стерне кошмы, раскладывали угощения, ели сами, закапывали вареные яйца в землю, чтобы подкормить и ниву. Потом вили из колосьев венок, украшали синими Велесовыми цветами и красными лентами, возлагали на голову княгини – нивы полянской земли – и с песнями шли на Святую гору. Там вешали венок на ветви дуба. К концу зажинок, когда все делянки в округе дозреют и будут початы, нижние ветви окажутся плотно увешаны этими яркими венками.

Это счастливая пора: все веселы, селяне радуются доброму урожаю, сытому году, ждут осенних свадеб. У Эльги еще звучали в голове песни, но из груди рвался тяжкий вздох.

Удивительное дело, но даже на жатве, среди самых что ни есть женских дел, она не могла не думать о своих мужчинах. Казалось бы, можно было давно привыкнуть к одинокой жизни. Знала она баб, что даже лучше себя чувствуют, когда мужа долго нет дома: сама себе хозяйка, управляйся, как пожелаешь. Но Эльга все никак не привыкала, и день ото дня тоска, накапливаясь, делалась все тяжелее. В прежние годы они уезжали: зимой – в полюдье, летом – в походы, но этот год выдался особенно тяжким. Ни Ингвара, ни Мистины не было в Киеве всю зиму, потом они вернулись на пару месяцев, а затем снова ушли. И вот уже три месяца их нет. Эльге казалось, сердце в груди сохнет от одиночества. По Мистине она больше скучала, за Ингвара больше тревожилась. Каждая мелочь в какой-то связи напоминала о ком-то из них. И дела, которые, казалось бы, должны были ее отвлекать, лишь усиливали чувство пустоты. День за днем… Неделя за неделей…

И хуже всего было то, что она не видела конца этому ожиданию. У полюдья был определенный срок, но заморский поход может продолжаться сколь угодно долго. Если заходят слишком далеко и не успевают вернуться до зимы, то остаются зимовать на месте. А весной идут дальше. Иные дальние походы продолжаются несколько лет. Эльга ждала всего три месяца, но они уже казались ей тремя годами. Как в сказке… Пора бы этой сказке заворачивать к концу. А не то молодая княгиня киевская засохнет, состарится, мхом порастет, пока муж вернется…

– Госпожа! – окликнул ее другой голос – это была Черень. – Я квасу принесла.

Эльга медленно села, провела ладонями по лицу. Умыться надо, а то вся в поту и в пыли от колосьев, будто баба. И помазать лицо кислым молоком или яичным желтком. Это она делала всякий день, побывав на солнце. Только ей не хватало стать такой же охряно-бурой, как эти большухи! Нет, княгиня должна быть бела, свежа и прекрасна, чтобы от одного ее вида у людей перехватывало дух… Эльга не тщеславилась своей внешностью, но к дню возвращения дружины ей хотелось быть красивой, как Денница.

– Там еще жидин пришел, – продолжала Черень, подавая ей серебряную греческую чашу с птичками.

Совка, знавшая обыкновения госпожи, вошла, торжественно неся свежее яйцо.

Эльга взяла чашу обеими руками – полная холодного кваса, та приятно охлаждала ладони округлыми боками. Поднося ее к лицу, Эльга фыркнула и чуть не облилась: вспомнила, как в этой же чаше было молоко для Святки, а он, разбойник, опрокинул чашу прямо на мать, окатив ее молоком, и как Мистина взял ее за запястья и развел в стороны руки, которыми она пыталась прикрыть мокрое пятно на груди… Сейчас те дни казались такими светлыми, беззаботными, и она упрекала себя, что не ценила времени, пока все были дома. А ведь первое лето княжения казалось ей полным тревог и беспокойства! О чем ей было тревожиться, пока муж и зять оставались рядом?

– Я ему говорила, что княгиня устала, чтобы завтра приходил, – продолжала Черень, – а он говорит, дело самое важное.

– Жидин? – Эльга очнулась от воспоминаний. – Какой жидин?

– Рахавкин отец.

– Манар?

– Он, госпожа. Очень кланяется. Говорит, госпожа не пожалеет, если его примет, но если что, он не виноват.

– Йотун тебя ешь! – прошептала Эльга, а вслух сказала: – Дай убрус. Другой – этот в пыли. Зови это чучело…

Когда вошел Манар бар Шмуэль, один из старейшин киевской общины хазар-жидинов, княгиня, наскоро умытая, со свежим убрусом на голове и еще одетая в красную плахту, в какой ходила на ниву, сидела на ларе, что служил ей домашним престолом. Всех, кроме родни, она принимала в гриднице, но сейчас ей не хотелось переодеваться и вновь выходить на люди. Манар, как и несколько его единоверцев, считался на княжьем дворе не совсем чужим: его дочь Рахаб целый год прожила в служанках у княгини, вместе с еще двумя девушками-хазарками. Когда все сложности были разрешены, а договоренности выполнены, девушки вернулись в семьи и с тех пор все успели выйти замуж. Но за время пленения родичи часто приходили их навещать, поднося подарки и княгине, и всей ее челяди, к ним здесь привыкли.

– Будь жив, Манар коген! – Эльга кивнула в ответ на поклон почтенного старца.

Его смуглое степняцкое лицо казалось еще темнее под новой высокой шапкой из белой валяной шерсти. Для посещения княжьего двора он нарядился в хазарский кафтан с широкими полами, отделанный желтой шерстью и даже узкими полосками узорного шелка. Шелка были старые, уже не раз перешитые с одного кафтана на другой. В последние годы подвоза дорогих товаров в Киев не было: с каганатом имелась договоренность о будущем соглашении на словах, но заключить договор Ингвар еще не смог за недосугом – ушел на греков. Из-за прошлой и нынешней войны уже второй год на Греческом и Меотийском море не было почти никакой торговли.

– Рада тебя видеть здоровым, но про Синая я ничего не ведаю, – продолжала княгиня.

Младший брат Манара, Синай, отправился прошлым летом на Самкрай с Хельги Красным, да так и не вернулся. По последним дошедшим вестям, он был жив и занимал почетное место в дружине «Хельги конунга», служа ему и телохранителем, и толмачом, и писцом. Год назад он с вернувшимся из Таврии Асмундом передал дары для семьи, но молодая жена его ждала уже второй год понапрасну.

– У меня, госпожа, есть важные вести для тебя, – Манар еще раз поклонился. Эльга указала ему на скамью напротив себя. – В память о доброте твоей и милости к нам я не посмел скрыть их от тебя…

– Вести? – Эльга заметила, что он держит в руке свернутый лист пергамента. – От кого?

– Я получил письмо с тем обозом, что пришел от моравов. От моего дальнего родича, почтенного Амрама бар Шауль. Он пишет… – Манар глянул на свиток, – о разных делах, но среди прочего он пишет… О кое-чем важном для тебя.

Эльга подавила вздох, набираясь терпения. Она уже знала, что сейчас будет.

– Всевышний сказал: «Я – Господь, это Я низвергаю и возвышаю людей». Один идолопоклонник пришел к рабби Абагу с вопросом и сказал…

Манар был священнослужителем общины киевских жидинов и в этом качестве часто приходил побеседовать с девушками-заложницами, дабы укрепить их дух и защитить добродетель. Правда, последнюю оберегала воля княгини, запретившей гридьбе прикасаться к пленницам. Гостята Кавар – старший жидинский священник – слишком подорвал свое здоровье поездкой в Самкрай и всеми треволнениями; минувшей зимой он умер, и Манар остался на своей должности один. Глядя на него, Эльга лишь краем уха слышала очередную притчу – без этого «подношения» не обходилась ни одна беседа, – а сама вспоминала прошлое лето, легкий погром урочища Козаре, учиненное Свенельдовой дружиной, ее, Эльги, спор с Мистиной из-за Мерав… Поднесла руку ко рту, пряча усмешку.

– Это значит, госпожа, что все народы – ничто перед Богом, все люди – как трава, и сам Господь обращает князей в ничто, – говорил Манар, с сожалением разводя руками. – Как трава, что Бог, Всесильный наш, испытывает огнем и водою по воле Своей. Он дунул на них – и высохли они, и вихрь унес их, как соломинку. Никто не скроется от Великого могуществом и Мощного силой…

– О каких князьях ты говоришь? – Эльга наконец уловила направление его поучений. – Как ты сказал – письмо пришло с Моравы? Может… Что-то стало известно о моем племяннике Олеге Предславиче?

Дрогнуло сердце от волнения, но она сама не знала: боится за родича или… Нет, Олег Предславич был хороший человек, и она с неловкостью вспоминала, как с ним обошлись. И не желала ему зла. Пусть бы он сумел утвердиться в землях своих предков по отцу, князей Моймировичей. Новый тесть, Земомысл ляшский, может помочь ему отвоевать назад хотя бы их часть. И пусть бы Олег Предславич никогда больше не показывался в Киеве. Так для всех было бы лучше. Хотя Эльга знала: Свенельд, Мистина, а за ними и Ингвар надеются, что в борьбе с уграми Олег-младший сложит голову и им больше не придется опасаться, что он вновь предъявит права на киевский стол.

– Нет, госпожа. Не о племяннике, – поклонился Манар. – Господь, Всесильный наш, уготовал испытание более близкому тебе мужу… То есть князю нашему Ингвару.

– Что? – Эльга не ожидала услышать имя Ингвара из уст жидина и наклонилась вперед. – Ингвару… Моему мужу? Ты о нем что-то знаешь? – с недоверием спросила она.

Как могут что-то знать жидины, в то время как она, княгиня киевская, не знает ничего нового?

– Только любовь к тебе, госпожа, и память о твоей доброте к дочерям нашим привела меня к тебе сегодня. Ибо добрые дела подобны кораблю: если человек добродетелен, корабль везет его в мир грядущий. Не могу сказать, что отплачу тебе благом за дарованное благо, но пусть каждый даст, что имеет. Если бы не был я другом твоим, госпожа, ничтожным, но истинным…

– Просто прочти мне, что говорится в твоем письме о моем муже, – попросила Эльга, все сильнее беспокоясь.

– Здесь говорится… – Манар развернул свиток на колене. – Почтенный Амрам пишет… Вот здесь… Эти известия получил он от угров, а те, как сказали, от болгар… Вот оно… «Собрав более тысячи судов, пришел Ингер к Кустантине. Прознав об этом, Роман встревожился весьма, ибо не было у него кораблей для защиты. И немало селений на морском побережье разорил Ингер, пока собрал Роман десять или пятнадцать хеландий, приказав разместить устройства для метания огня на бортах их, на корме и на носу. Оснастили хеландии по его приказу и, посадив на них отважных и опытных мужей, повели в море навстречу Ингеру. Увидев их в море, Ингер желал захватить их и взять людей в плен. Однако Господь, Всесильный наш, пожелал укротить море и ветры и тем отдал преимущество в руки Романа. Вошли хеландии Романа в середину русского строя, стали метать огонь во все стороны, и сгорели от того огня многие сотни судов, и многие тысячи русов погибли от огня либо в волнах. Никто не спасся из них в тот день, если не сумел бежать к берегу».

– Но что же… мой муж? – с усилием вытолкнула из себя Эльга.

Солнечный день разом погас в ее глазах, но охватило странное спокойствие – словно кто-то внутри сказал: «Не дергайся». Может быть, это еще и неправда. Она будто слушала сказание о ком-то совсем другом – о каком-то Ингваре, жившем пятьсот лет назад.

– Устройства для метания огня? – повторила она. – Что это такое?

– Я слышал, будто уже лет триста грекам известен способ бросать огонь на расстояние, они с его помощью одолевают врагов на море и берут укрепленные города на суше. Видимо, они использовали это средство против князя…

– Но когда мой дядя, Олег-старший, ходил к Царьграду с двумя тысячами кораблей, там не было никаких таких… устройств. Ни Аскольд в Амастриде, ни Бравлин в Сугдее ничего такого не видели.

Манар лишь развел руками:

– Возможно, тогда Богу было неугодно отдать победу грекам.

– А сейчас, значит, угодно! – возмутилась Эльга.

– Княгиня, не гневайся на меня! – Манар вскочил со скамьи, отступил и поклонился. – Я и сам опечален этими вестями чрезвычайно. Мы знаем, князь Ингвар – нам друг, а Роман – враг, он притесняет наших единоверцев в Кустантине, и по его наущению князь Хельги, твой досточтимый брат, минувшим летом ходил на Самкрай. Никто не радовался сильнее нас, узнав, что он теперь в дружбе с досточтимым булшицы Песахом. Я лишь хотел помочь тебе. Если же мои вести разгневали тебя, прошу, прости!

– Я не гневаюсь на тебя. Но должна предупредить… Сядь и выслушай меня.

Эльга еще не знала, что думать, но знала, что делать. Правда эти сведения о поражении Ингвара на море или не правда – это выяснится потом. Сейчас важно сделать так, чтобы никто, кроме нее, не задавался этим вопросом.

– Ты кому-то рассказывал об этом письме, кроме меня?

– Нет, госпожа. Я рассудил, что никто не вправе ранее тебя узнать то, что может оказаться важно…

– И ты не обсуждал ни с кем из ваших?

– С тех пор как отстучало сердце почтеннейшего Гостяты Кавара и Господь призвал его к вечной жизни, я не знаю, кому можно довериться, к тому же брата моего мы не видали уже два года…

– Если кто-то в городе узнает о том, что ты мне рассказал, твои единоверцы могут пострадать. Люди подумают, что виной дружба моего брата с Песахом, и вас сделают виноватыми в неудаче князя. А у меня сейчас не хватит людей, чтобы защитить вас, ведь дружина ушла. Молчи о том, что знаешь, и я буду молчать. И, пожалуй… Отдай мне это письмо.

– Но, госпожа! Здесь содержатся важные сведения о ценах на рабов и янтарь…

– Отрежь нужную тебе часть… Нет, спиши себе, что не можешь запомнить, а письмо оставь мне. Я должна быть уверена, что его никто более в Киеве не увидит.

– Но, госпожа, как жив Господь, очень мало в Киеве людей, способных прочитать эти письмена!

– Манар, я высказала тебе свою волю. Я благодарна тебе, так не нарушай нашей дружбы из-за пустяков. Черень! – окликнула Эльга служанку. – Подай бересты, коген запишет себе кое-что.

Пока Манар царапал бронзовым стержнем по бересте, Эльга велела Совке принести две куньи шкурки и вручила ему: более чем щедрое возмещение за неудобство. Когда Манар удалился, прижимая дар к груди, Эльга с неохотой взяла пергамент. Развернула. Манар был прав: в цепочках этих знаков, похожих на обезумевших червяков, мало кто из киевских жителей сумел бы разглядеть опасную тайну. Только из числа жидинов. Но теперь Манар и своим не скажет ни слова, ибо не может предъявить доказательство.

Эльга убрала пергамент в укладку, набросила сверху шитую льняную покрышку. Села рядом на скамью, сжала руки. Вот теперь перед ней встала во весь рост гнетущая мысль: разгром! Неужели?

Ингвар разбит! Где-то на воде перед Царьградом! И что с ним самим? Об этом в письме того угорского жидина ничего не говорилось, и она утешала себя: если бы стало известно о гибели киевского князя, жидин непременно об этом написал.

А что, если в письме это написано, но Манар от нее скрыл? Побоялся брать на себя оглашение такой новости…

Эльгу пробрало холодом. Кому можно показать письмо… Никому. Любой, умеющий читать этих червяков, окажется посвящен в тайну. И что после с ним делать?

Она знала, что сделал бы на ее месте Мистина…

А что с Мистиной? Многие погибли, кто не сумел бежать к берегу… Сгорели в огне, утонули в море… Многие – это кто?

Ингвар… Мистина… Эймунд… Хельги… Деверь Тородд… Двоюродные братья Ингвара Фасти и Сигват… Имена и лица всплывали в памяти одно за другим, и с каждым разом Эльге все труднее удавалось вдохнуть.

С Тороддом она познакомилась только сейчас, когда он прибыл в Киев с войском из Хольмгарда, но успела оценить, какой это хороший человек – дружелюбный и благоразумный. Сестре Бериславе очень повезло с мужем.

Фасти она впервые увидела одиннадцатилетней девочкой, когда он привез ей в подарок от Ульва, будущего свекра, вот это греческое ожерелье из смарагдов и жемчужин, что она носила каждый день уже пять лет, не снимая.

Эймунд, ее родной брат! Его она покинула в отчем доме еще отроком, но этой весной убедилась, что вырос он настоящим удальцом. Как мечтала, что он прославится и по возвращении возьмет знатную хорошую жену, чтобы законно продолжить род…

Хельги Красный, побочный сын отца, что позапрошлым летом принес в Киев столько беспокойства. Его Эльга слегка опасалась, но не могла не признать: его отвага, ум, предприимчивость делают честь Олегову роду.

И все они… Или кто-то из них…

Сердце все катилось куда-то вниз. Сильная дрожь мешала сидеть; Эльга встала и прошлась по избе. Прижала ладони ко рту, хотя желания выдать свою тайну не ощущала.

Однако с кем-то поделиться надо. Одной ей не справиться. Ведь надо что-то делать. Послать гонцов – туда, к Греческому морю…

Но почему гонцы не едут к ней? Не может же такого быть, чтобы из двадцатитысячного войска не уцелел ни один человек! А раз вести уже дошли таким кружным путем – через угров и жидинов, – значит, это сражение состоялось довольно давно!

Мысли метались. Это не может быть правдой – потому что слишком уж страшно. Это вполне может быть правдой – не станет жидин лгать в письме своему собрату, какая ему в том выгода?

Конечно, каждый поход может привести к неудаче… Но почему сам Ингвар не шлет вестей? Не уведомляет ее, не просит помощи?

Эльга попыталась поставить себя на место мужа. Слать вестей она не стала бы в двух случаях: если поражение оказалось бы не таким страшным и в помощи русский князь не нуждается. И если… его уже нет, и никакая помощь дела не поправит. Если вестей для нее присылать некому.

* * *

Манар сдержал слово: по Киеву не ползло никаких дурных слухов. Эльга знала об этом, поскольку по примеру Мистины всякий день посылала своих отроков на пристани Почайны, а ключницу Беляницу с кем-нибудь из челяди – на торги, послушать и поговорить между делом. Но тревожных новостей не было: говорили все об урожае, о жатве, чесали языки насчет предстоящих свадеб. Боялись все только одного: не обнаружился бы где на поле залом[53]. Залом! Хотела бы Эльга, чтобы залом на поле был самым страшным, что могло ей угрожать.

Сама она поделилась Манаровой новостью только с двоюродным братом Асмундом – его Ингвар оставил воеводой в Киеве на время похода. Но и Асмунд не видел, что тут можно предпринять. Эльга заикнулась, не послать ли гонца к Греческому морю, однако брат покачал головой. Одну лодью не отправишь – только подаришь какому-нибудь печенегу десяток новых челядинов. Посылать надо такую дружину, чтобы кочевники близ порогов сами боялись подойти. А выделить сотню на десяти скутарах Асмунд не мог: у него и была всего сотня отроков на всякий случай. Приходилось ждать, пока вести, дурные и добрые, придут в Киев сами.

Эльга не знала покоя, металась мысленно от ужаса к вере в лучшее. Чувствуя себя довольно глупо, она теперь носила «костяного ящера» Мистины на груди под сорочкой, как носил он сам, будто этим могла как-то оберечь ушедшее за море войско. Но что толку делать это теперь? Если случилось то… что могло случиться, то давно – в начале лета. Теперь уж не помочь.

А вокруг все было спокойно: не гремел с неба гром, не рушились днепровские горы, не поднимался Днепр и не поворачивало вспять его мощное течение. Ровно шумела листва священного дуба, и в шорохе качаемых ветром хлебных венков Эльга не могла, как ни старалась, разобрать никаких предвестий.

Шла самая макушка лета – густое тепло, яркое солнце на синем небе. Нивы покрывались копнами, дети пели:

Сидел ворон на копне,

Удивлялся бороде:

Золотом вся обвита,

Сладким медом полита,

Красным шелком обвита…

Пора было готовиться к дожиночным празднествам. На уме у всех были снопы, молотьба, все радовались ясной погоде. В такие дни ни одну пару рук хороший хозяин не отпустит с поля. И тем сильнее Эльга удивилась, когда в Киев вдруг заявился древлянский боярин Турогость с отроками. Пришли они на лодьях, по Днепру с Припяти, и Эльга отправила их в дружинные дома, подновленные и обжитые за время сбора войска. Благодаря последним двум походам ей было где разместить сколько угодно гостей. Послала своего десятского, Даромира, кланяться и узнать, в чем нужда и на сколько человек везти припасы.

– Ты там послушай, чего им надо, – велела она Даромиру. – На неурожай жаловаться рано еще вроде. Не случилось ли у них чего?

Но еще до того как посланец вернулся, к Эльге прибежал отрок от сестры. Ута передала, что вместе с древлянами приехал ее свекор – воевода Свенельд.

Уж это точно было неспроста. Еще пока Ингвар собирал войско на греков, Свенельд отправился в Деревлянь и начал строить себе городец близ круч Коростеня, намереваясь поселиться там. Уже забрал туда часть собственной челяди и жил с частью большой дружины – тремя сотнями оружников. По уговору между ним и Ингваром, Свенельд до самой смерти получал право собирать в свою пользу дань с древлян, а взамен должен был позаботиться, чтобы племя не выходило из воли киевского князя. Эльга была рада, что хоть о древлянах может не волноваться. Те на вече отказались поддержать поход на греков, и это внушало тревогу – опасно было покидать Киев, защищенный малым числом способных сражаться, когда древляне всех своих воинов удерживают дома. Поэтому Ингвар сам просил Свенельда остаться не только на Руси, но и в Деревляни, чтобы не спускать глаз с недружелюбных данников.

И что означает его появление в Киеве?

День приехавшие мылись и отдыхали, потом пожаловали к княгине. Эльга приняла гостей на своем престоле слева от пустующего княжьего, в гриднице, где уже были накрыты закусками столы. В яркой одежде, положив руки на подлокотники высокого резного сиденья, она выглядела величественно, будто изваяние божества. Белый шелковый убрус, обвивавший шею и голову, подчеркивал красоту ясного лица. На жатвенные обряды она выходила в плахте и намитке, как все полянские молодые жены, но сейчас на ней было варяжское платье: сорочка дорогого синего льна с обшитыми шелком запястьями, льняной красный хенгерок с отделкой тонкими полосками золотисто-красного шелка, с позолоченными наплечными застежками, а под ними две нити ярких бус.

Видя, какой взгляд бросил Турогость на это богатство, она улыбнулась и тайком подавила вздох. В былые времена она пеняла Мистине, что-де все глаза обломал об ее снизки, а сама отлично знала, что до бусин-то ему нет ни малейшего дела. И он знал, что она это знает. Как весело ей жилось тогда, два года назад… А теперь вполне достойные люди видом своим внушали ей тоску, если не отвращение, хотя вся вина их состояла в том, что они не были тем, кого она так хотела видеть…

За длинным столом с ее стороны сидели по старшинству киевские бояре с женами, ближе к двери – оружники. Турогость и Свенельд вошли, каждый с десятком своих отроков. Свенельд явился в своем любимом синем кюртиле, отделанном на груди серебряной тесьмой: в первый год замужества сшила его юная жена, ободритская княжна Витислава. Было это без малого тридцать лет назад, и хоть кюртиль порядком запачкался и обтерся, Свенельд не желал менять его на другой. А ведь давным-давно мог справить себе еще хоть десять таких, один другого богаче, и каждый день появляться в новом.

Древлянский боярин был одет в славянское платье – сорочку тонкого беленого льна, с вышивкой на груди, в свиту белого сукна, подпоясан тканым поясом. Как и многие на его месте, он бросал взгляды на пустое сиденье Ингвара, словно сам удивляясь, что пришел кланяться, когда хозяина нет дома. Эльга не показывала вида, будто замечает эти взгляды. Конечно, им трудно привыкнуть, что женщина здесь не просто хозяйка дома, но и владычица. Опять будут дома толковать: все у этих русов не как у людей…

В дар княгине древляне поднесли сорочок бобров и сорочок куниц. Эльга в ответ приказала выложить платье полосатого сарацинского шелка и серебряное блюдо: на нем искусные хазарские сереброкузнецы изобразили ловца верхом на коне, с псом у стремени.

Гость был еще потому некстати, что запасы подобных даров подходили к концу. Со времен Аскольда и Дира, разведавших путь из Киева в Греческое царство и сарацинские земли, русские князья дарят славянским старейшинам паволоки, серебро, вино и иные заморские диковины, взамен получая дары и дань мехами, медом и прочим, что увозят продавать за море. Давно известно: кто в дружбе с русскими князьями и ходит под их рукой, у того в доме серебро на столе, у довольной бабы на шее стеклянные снизки, а свита обшита ярким шелком. Ну а кто дань платить не хочет и бежит в глушь лесную, тот – «чащоба», что от рождения до смерти проходит в домашней тканине.

Но чтобы дарить старейшинам паволоки, князья должны их где-то взять. Ради этого всякий год снаряжается огромный обоз на Греческое море в Царьград, в Самкрай, а оттуда – на Гурган. Но Ингвар за первые три лета своего княжения еще не заключил ни одного договора с владыками греков и хазар, и обмен товарами замер. Только благодаря дружбе Хельги Красного с Песахом прошлым летом и этой весной удалось обменять по десять сорочков бобра, куницы и лисы на хазарские товары. Песах сделал это «только ради дружбы» – без договора между князем и каганом даже он не имел права вести торговлю с русами. Это была не торговля, а обмен дарами между уважающими друг друга людьми. И лишь этим располагала Эльга, дабы не потерять дружбу полян, древлян, саваров, саварян, кривичей и прочих. Каждую чашу, каждый кафтан с шелком она отрывала от сердца – не по жадности, а потому что больше негде взять. Настанет день, когда очередному гостю в ответ на поднесенный сорочок бобра ей придется выложить сорочок куницы. Вдвое дороже, да – но куницу они сами в лесу набьют. И хотя возьмут и поклонятся, довольны не будут.

На ближайшее к княжьему престолу место посадили Свенельда – бывший кормилец и сват Ингвара имел право на особый почет. Эльга, сестра его невестки, сама поднесла ему чашу. Свенельд поцеловал ее, и от прикосновения его бороды ей с такой остротой вспомнилась другая борода – помягче, и другие поцелуи, что она вспыхнула и затрепетала от тоски пустоты. Оттого не посмела поднять глаза на старого воеводу – зная его ум и проницательность, боялась, как бы он не угадал ее мысли.

– Кушайте, гости дорогие, – Эльга улыбнулась. – Хлеб на стол, так и стол – престол.

Отроки подносили ей свежие выпеченные хлебы на широком деревянном блюде, покрытом рушником; Эльга брала каждый, благословляла и отсылала гостям по старшинству. Принимая, гость вставал и кланялся ей, прижимая хлеб к груди, повторял:

– Как ты питаешь меня за столом твоим, княгиня, так пусть боги напитают тебя всякий день!

– Где страва, там боги!

Не всякий год киевские русы, поляне и древляне вот так сидели за столом, разделяя хлеб; помня об этом, Эльга проделывала обычный обряд с особой торжественностью. Чувствовала, как обязанность удержать этот мир, не дать рухнуть порядку давит на ее хрупкие женские плечи. И утешала себя: Ингвару в походе потяжелее приходится.

О делах заговаривать не торопились – неприлично. И менее всего Эльга могла бы – даже знай она заранее, что гостями привезены важные для нее вести, – нарушить порядок и начать задавать вопросы, не ублаготворив сперва гостей всем, что им полагалось. Не зря она была родственницей нескольких княжьих домов и знала обхождение. Челядинки разносили угощение, старик Гордезор – сыновья его ушли с дружиной, все трое, – взялся за гусли и неспешно начал под серебряный перезвон:

Скажу ли я вам своею памятью,

От чего зачался наш белой свет,

От чего зачалось солнце красное,

От чего зачался светел месяц,

От чего зачалася заря утрення,

От чего зачалася и вечерняя,

От чего зачалися часты звездочки…

Подали жареную свинью – готовясь к пиру, тушу еще вчера заложили печься в каменную яму.

– Ты, воевода, изволь кушанье поделить, пока хозяина дома нет, – попросила Эльга Свенельда.

Тушу подали без головы – хозяина дома нет, принимать ее некому. Длинным ножом воевода ловко расчленил тушу по суставам, отроки разносили куски по старшинству гостям.

Но вот поблагодарили богов и хозяев, отроки подали мед, расставили кубки, блюда с пирогами.

– Как у вас живется-поживается? – наконец осведомилась Эльга у Турогостя. – Нет ли чего нового?

– Прислали меня к тебе, княгиня, князья древлянские Маломир и Володислав, Добронегов сын, – объявил он. – Не по лебедушку, не по куницу, а по красную девицу. Есть ведь уговор меж нами, родом древлянским, и вашим, русским родом…

Он взглянул на женщин у стола со стороны княгини: одни были в варяжском платье, другие в полянском. Ута тоже надела варяжское платье, Ростислава и Звездочада, жена Асмунда, – греческое. Но среди женских убрусов и очелий не было ни одной девичьей косы, и Эльга не могла понять, кого гость хочет там увидеть.

– Как в лета Олеговы заключали мы мир, то обручили князя нашего, Володислава, с Предславой, дочерью Олеговой. Нынче князю нашему двенадцать лет – вошел он в возраст возмужания, наказал матушке своей, княгине Багряне, и стрыю своему, Маломиру, чтобы везли ему невесту. С этим делом и послали меня Маломир и Багряна. Нынче урожай хороший, богов гневить не приходится – как жатву завершим, богам их часть отдадим, тогда бы и свадьбу справить.

– Предслава! – воскликнула изумленная Эльга и взглянула на Уту. – Она же дитя еще!

– Ровесники они: коли князю нашему двенадцать, то и невесте двенадцать.

– Сестра, неужели ей уже двенадцать лет?

– Годы исполнились, – кивнула Ута. – Но только в жены она еще не годится – понева не соткана. К весне, как прыгали девки в поневы, ей еще рано было, не созрела наша калина. А без поневы какая невеста? До весны теперь ждать, может, даст ей Мокошь поневу надеть, тогда по осени можно и свадьбу.

Турогость нахмурился: нельзя требовать невесту, не перешедшую в стан взрослых дев. Вдовая княгиня Багряна надеялась, что это уже случилось. У нее был уговор с Мальфрид, что о надевании поневы будущей невестке ей сообщат, чтобы готовилась принимать, но она могла думать, что новая княгиня об этом условии не знает.

А для Эльги стало новостью и то, что Предславе Олеговне уже сравнялось двенадцать. Ей все казалось, что у сестры на дворе живут малые дети… Хотя да, Дивуша Дивиславна уже совсем взрослая, а два ее брата пошли в поход в числе гридей… Ведь пять лет прошло с тех пор, как Ута привезла полные сани Дивиславовых сирот, самую младшую держа на коленях.

И снова в груди похолодело от дурных предчувствий. А Турогость пристально смотрел в лицо княгине, будто именно эту тревогу и искал.

– Уговора, что мои родичи заключали, мы не нарушим. – Эльга улыбнулась, и любой поверил бы, видя ее приветливую улыбку, что мысль о грядущем родстве необыкновенно ее радует. – Но не будет нам от Мокоши благословения, если поспешим. Недозрелая калинушка – нельзя ее заломать, недоросшая дивчинушка – нельзя замуж отдать. Но ты, боярин, вот что передай князьям твоим: с завтрашнего же дня возьму к себе невесту вашу, Предславу Олеговну, буду при себе держать и всем премудростям учить. Чтобы умела и дом вести, и богам служить, и гостей принять, и суд судить, коли придется. Как у меня было, так и у нее будет: станет она мужу своему в правах равной. Так в роду нашем, Олеговом, заведено, и того обычая мы держаться будем.

Она высказала это условие, невиданное для славянских родов, будто и впрямь обычай равноправного соправительства мужа и жены был известен давным-давно, а не был учрежден соглашением Ингвара и Олегова рода для нее, Эльги, всего два года назад. Но мысль была удачной: бросив взгляд на Свенельда, Эльга увидела, как он едва заметно кивнул. Если древляне примут условие, Эльга получит в их земле полноправного союзника – свою внучатую племянницу. А если нет – об этом условии можно будет спорить и торговаться годами.

И видимо, оттого, что думала она о другом, уверенный вид ее не позволил Турогостю пуститься в споры.

– Не водилось такого в древлянском роду, – лишь заметил он.

– Так ведь и жен рода Олегова древляне, помнится, не брали пока, – напомнила Эльга и обратилась к Уте: – Я завтра приеду за Предславой сама, успеете ее пожитки собрать?

– Как прикажешь, княгиня, – вздохнула Ута.

Она была привязана ко всем своим воспитанникам, почти как к родным детям, а жалела их, сирот, и еще больше. Но Предслава Олеговна была племянницей не только Эльге и Уте, но и Ингвару, поэтому княгиня имела неоспоримые права держать ее при себе.

* * *

Турогость мог гордиться, видя, как спешит Эльга киевская исполнить пожелание его князей. Но дело было в другом: ей требовался предлог побыстрее увидеться со Свенельдом подальше от чужих глаз и ушей. На другой день она едва дождалась полудня и велела оседлать лошадь.

На Свенельдовом дворе ее встретили и проводили в «девичью» избу. Здесь уже ждала Предслава – довольно рослая, но пока нескладная девочка. Светловолосая и похожая чертами лица на мать, Мальфрид, она не обещала стать красавицей, но была довольно миловидна. На пороге женского расцвета и дурнушка кажется привлекательной. Вокруг нее сидели другие девочки, опекаемые Утой: Дивуша, ее младшая сестра Живлянка, семилетняя Деляна – дочь Багряны и будущая золовка Предславы. Дожидаясь княгиню, они играли в загадки.

– Стоит колюка на вилах, одета в багрянец, – говорила Живлянка размеренно, будто считалку. – Кто подойдет, того кольнет!

– Шиповник! – кричала Деляна. – Теперь я: мал-малышок в сыру землю зашел, синю шапку нашел!

– Это лен!

При виде княгини девочки умолкли, вскочили и разом поклонились.

– Будьте целы, красавицы! – Эльга улыбнулась им и приобняла сразу двух младших. – А кто мою загадку разгадает? Во лугах стоят сестрички – золотой глазок, белые реснички?

– Это… Нивяница, да? – робко предположила Деляна.

– Да. Ну что, княгиня древлянская? – Эльга посмотрела на Предславу. – Готова замуж идти?

– Разве уже пора? – та потупилась. – Ута сказала…

– Пожалуй, спешить нам некуда, – Эльга окинула взглядом ее худой стан и совсем еще плоскую грудь. – Тесто наше не переспело. Еще год или два обождем… Как князь решит. Но жить ты будешь у меня, а я тебя всему нужному обучу. Пойдешь со мной на нивы, будем с тобой вместе «Пожиналку сватать».

Деляна подошла к Предславе, обхватила ее и уткнулась в бок. Девочки жили одной семьей, как сестры, и хотя Предславе предстояло уехать всего лишь на Олегову гору, у всех глаза были на мокром месте. Младше Дивуши на три года, княжна Предслава первой отбывала во взрослую жизнь.

Снова заскрипела дверь, под притолокой показались широкие плечи и седеющая голова. Вошел Свенельд, держа за руку восьмилетнюю Валку, дочь ключницы Владивы. Рослая для своих лет, девочка говорила таким низким голосом, что это было даже смешно; не особенно красивая, она отличалась бойкостью, охотнее играла с мальчишками, и порой, если Ута хотела засадить ее за шитье или вязанье, челяди приходилось долго искать Валку по оврагам, где она водила дружину в бой на бурьян или даже другую ватагу. Свенельд к дочери очень благоволил, она ничуть его не боялась и скучала по отцу, пока он жил в Деревляни. Теперь, когда он снова объявился дома, Валяша от него почти не отходила.

Девочки оробели еще сильнее: Свенельд был очень редким гостем в их избе. И хотя он их не обижал, перед старшим хозяином трепетала вся домашняя чадь.

– Будь жива, княгиня! – воевода с достоинством поклонился Эльге и подтолкнул Валку к двери: – Ступайте, девки.

Всех вынесло за дверь – будто ветер дунул на белый пух одуванчика. Эльга села и сложила руки на коленях.

– Валяшка скучала по тебе, даже я видела, – сказала она для начала беседы, собираясь с духом. – Не думаешь их с Владивой с собой забрать?

– Заберу, как все устроится.

Свенельд сидел на скамье, чуть наклонившись вперед и сцепив руки между колен, и это так напоминало Эльге Мистину, что щемило в груди. У старого воеводы тоже когда-то очень давно был сломан нос и остался немного свернут на сторону; глаза у Свенельда были не серые, как у сына, а цвета чуть запыленного желудя. Взгляд их – жестковатый, то пристальный, то отстраненный, – роднил отца и сына, но душа Свенельда смотрела как бы из большей глубины жизненного опыта.

– Кто же тебе там хозяйство ведет?

– Милянка. Ты знаешь про нее? – Свенельд взглянул на собеседницу.

– Нет.

– Она моей хотью[54] была лет девять-десять назад. Дитя родила. Сына. У древлян все знают, что у нее мой сын. И теперь Милянка с Люткой в Коростене сидит у Маломира.

– В чем дело? – Эльга подалась к нему.

Неспроста Свенельд взялся рассказывать ей о своих любовных делах – чего она никак не ожидала и даже не подумала бы спрашивать.

– Почему у Маломира?

– А в залог. Что я здесь перед тобой его руку держать буду.

– Что случилось?

– Маломир весть получил. Из Червеня, от Воигостя. Идет слух по земле, будто еще до Купалия была битва в Боспоре Фракийском, где путь на Царьград. Будто пожгли греки суда наши «ладейным огнем». Никто, говорят, не спасся…

– Кроме тех, кто сумел достичь берега… – невольно подхватила Эльга и тут же зажала себе рот ладонью.

– Ты знаешь? – Свенельд приподнял брови и подался к ней, обхватив ладонью колено.

На правой руке у него не хватало двух пальцев – мизинца и безымянного. Из любопытства Эльга еще в первый год замужества спрашивала у Ингвара – у самого Свенельда не решилась бы, – как так получилось. Тот сказал, что эти пальцы теряют, когда получают вражеским клинком по руке, сжимающей ростовой топор. Но Свенельд по-прежнему мог держать оружие в этой руке. И этим, как Ингвар тогда обронил, однажды спас своего сына. Эльга хотела разузнать подробности, но Ингвар лишь молча качнул головой, отказываясь говорить.

– Один наш киевский жидин… Их коген… Получил письмо от своих жидинов, – сбивчиво пояснила Эльга. – Там про это сказано. Что греки сожгли много русских судов из огнеметов и многих убили. Но что с Ингваром – жидины не знают и не написали.

– А откуда узнала ты? – Свенельд был изумлен.

– Манар сам пришел и рассказал. То письмо у меня.

– Сам пришел? – вид воеводы выражал непонимание.

– Его дочь жила у меня целый год, и весь год я палкой гоняла от нее гридей, – Эльга заставила себя улыбнуться.

– И ты забрала письмо?

– Да. Но ты ведь тоже не умеешь разбирать их жидинские червячки?

Свенельд покачал головой. Эльга видела, что он озадачен и встревожен. Ей стало чуть легче от возможности поделиться: если тут хоть что-то можно предпринять, то Свенельд уж верно знает что. Но если ту же новость знают и волыняне…

– Жаль, что у меня на яме больше не сидит никакой жидин… – проворчал Свенельд, вспоминая Яакова бен Хануку, что целый год томился у него на дворе в порубе за долг. – Он бы прочел… И молчал. Ну, теперь ты сама понимаешь, почему Маломир прислал свата, будто порты на заднице горят. – Свенельд снова посмотрел на княгиню. – Древляне о разгроме нашей рати проведали, но что с князем, тоже не знают. Если получат свою девчонку, то их отрок станет зятем Олега-младшего. Прежнего киевского князя.

– О боги! – Эльга мигом осознала, что это означает. – В наследники метит?

– Да, йотун его ешь! Повезло нам, что девка не созрела. За год-другой…

– Без Ингвара я уж точно Предславу из рук не выпущу! – Эльга стиснула руки на коленях, будто девочка сидела у нее в ладонях. – Пока он не вернется или… Мы не узнаем точно, что с ним.

Они переглянулись, и по глазам Свенельда Эльга видела: они понимают друг друга. Договор о браке Предславы и Володислава заключался при Олеге Предславиче, потом подтверждался при Ингваре. Но если киевский князь исчезнет… Новый князь был бы дураком, если так же просто взял бы в родню древлянских князей.

Новый князь? А где он? Тот, четырехлетний, что еще бегает с деревянным мечом под присмотром няньки?

Эльга ощутила, что дрожит, и обхватила себя за плечи. Воздух входил в грудь холодом и ложился там черным камнем. Волыняне подтвердили известие того жидина, что написал письмо Манару. Больше нельзя было сомневаться: сражение, когда греки жгли Ингваровы суда «ладейным огнем», и правда состоялось. И кончилось для русов плохо.

– И волыняне ведь тоже ничего не знают об Ингваре… И других? – с трудом выдавила Эльга.

Свенельд качнул головой:

– Нет. Но для древлян и впрямь сейчас самое лучшее – взять Олегову дочь. Если князь сгинул – Володислав получит почти те же права, что твой Святка. Если он вернется, но разбитый – ему придется отдать Олеговну, потому что воевать с ними ему не по плечу станет. Мы ведь прямо нынешней осенью второе войско не соберем – ратники не грибы, в лесу после дождя не вырастут. Кто был готов – с Ингваром и ушел. А если откажемся отдать невесту – это законный повод для войны.

Эльга обхватила ладонью горло, будто опасаясь тошноты. Война! Ингвар… Святка… Мужа нет, войска нет, а древляне уже готовы идти ратью за право стать ее ближайшими родичами и наследниками… Живое воображение уже рисовало ей крушение всей Олеговой державы. Киевщину древляне и сейчас считают своим дедовым наследием, но даже заняв ее, они не удержат все земли от Варяжского моря до Греческого.

А что будет с ней и ее сыном?

– И что же нам делать? – Эльга опустила руки, сжала ладони на коленях и посмотрела на Свенельда.

Ей никак не удавалось представить себе мать Мистины, но отцом его мог быть только такой человек, как Свенельд. Сейчас, когда воевода был один, он казался столь же высоким, но Эльга раньше видела отца и сына рядом и знала, что Мистина немного выше. Однако даже рядом с молодым подтянутым сыном почти пятидесятилетний огрузневший воевода казался более внушительным. Черты лица у него были грубее, да и морщины не украсили, но за этими чертами угадывалось истинное сокровище, что дороже царьградского венца: ум, большой опыт, отвага и привычка всегда сохранять присутствие духа.

– Его мать была красавица, – вдруг сказал Свенельд. – Жаль, что ты не видела ее.

Эльга вздрогнула, сперва удивилась, даже огорчилась, не получив ответа на самый важный вопрос, а потом вспыхнула, поняв, о чем он говорит.

– Она была едва старше той Олеговой девчонки, когда мы ее захватили, – продолжал Свенельд. – Я никому не дал ее тронуть. И даже когда мы уже сговорились с Драговитом, что он принимает выкуп и признает меня родичем, я еще целый год ее не касался. Она и так едва не умерла, когда рожала. Сванхейд сказала, что больше детей не будет. А мне больше было и не надо. Но через шесть лет она опять понесла и умерла, когда пыталась разродиться. Я так и не узнал, был ли там еще один мальчик. Мстислав – мой единственный сын и надежда моего рода. Его материнский род – княжеский, мой сын еще знатнее, чем я сам. Мне с тех пор не раз предлагали хороших невест, но я отказывался: лучше той не будет. А что мы будем делать… – Он вдруг вернулся к тому, о чем Эльга спросила. – Пока не минует жатва, бояться нечего, но когда боги получат свои пироги, надо собирать полянское ополчение. В поход ушли жаждущие славы, а теперь придет пора тащить из нор всех мужиков и отроков.

– А они пойдут?

– Да, – уверенно кивнул Свенельд, – поляне ненавидят древлян. Пожили под ними, помнят. Хуже хазар им было. Я поговорю с Асмундом, пусть он займется этим. Прямо сейчас.

– А ты?

– А я вернусь в мой городок и заберу у Маломира Милянку с дитем. Чтобы чадо не пропало, как бы тут все ни обернулось. И если тебе здесь станут рассказывать, что-де старый волк переметнулся к Маломиру, не верь. Это все только ради мальца.

– Я… Понимаю, – Эльга невольно ломала пальцы. То, что Свенельд пустился в воспоминания о давно покойной жене, ужасало ее: казалось, мысленно он прощается с Мистиной, о судьбе которого сейчас можно было думать даже самое плохое. – Он же останется твоим единственным сыном, если вдруг…

– У меня один сын, – Свенельд встал и подошел к ней.

Она тоже встала, дрожа. Свенельд положил ей руку на плечо – осторожно, словно боялся сломать.

– Тот малец – сын моего сына. Тоже пока единственный. И пусть его мать – челядинка, в нем кровь Витиславы, и я его вытащу.

Он сжал ее плечо, потом кивнул на прощание и вышел.

Эльга снова села. Что он такое сказал? Что ребенок бывшей наложницы Свенельда, оставленный древлянами в залог, – на самом деле сын Мистины?

Пользуясь тем, что никто сейчас ее не видит, Эльга закрыла лицо руками. Они ничего не знали точно, но если Свенельд так озабочен выживанием своего рода, значит, чутье ему подсказывает – хорошего ждать не приходится.

* * *

Вот теперь покой совсем покинул княгиню киевскую. Будто Марена обвязала сердце железной нитью и неуклонно тянула прочь из груди. Легко не верить в первый миг, пока страшному известию не находится места в твоем мире; но чем больше Эльга привыкала к мысли о разгроме войска, чем дольше ждала понапрасну других, хороших вестей, тем увереннее ужас устраивался в душе. Смерть уже ходила где-то рядом, грозя откусить половину сердца. Эльга уже ощущала этот холод пустоты на том месте, где пять лет жили мысли об Ингваре. Когда-то он, муж, занял в ее душе то место, что освободил внезапно погибший отец. Но кто теперь займет место старшего мужчины в ее жизни? Не сын же – детище четырехлетнее. Его мужчине-кормильцу только через три года отдавать.

О Мистине она старалась не думать вовсе. Почему Свенельд заговорил о нем именно с ней, а не с Утой, своей невесткой? Не хотел заводить разговор, в котором Ута увидит себе попрек? Ведь Улебка, считавшийся законным сыном Мистины, на самом деле родился от другого отца, о чем Свенельд прекрасно знал. Эльга сгорела бы со стыда перед самой собой, если бы стала думать о зяте, когда ее собственный муж, быть может… Но сжимала в руке «костяного ящера», когда никто не видел, одним бессловесным порывом души взывая: пусть хотя бы Мистина вернется…

Ощущение неминуемой беды придвигалось все ближе, и ей стоило немалого труда хранить спокойный, а то и веселый вид перед всеми – дружиной, челядью, детьми и даже Утой.

Но вот-вот ее тайна перестанет быть тайной. Асмунд после встречи со Свенельдом на другой же день взял три десятка отроков и поехал по полянским городцам вдоль Днепра: предупреждал старейшин, что нынче осенью древляне могут подняться и надо собирать, снаряжать и вооружать ополчение. Полянская земля могла дать не так уж много, но сопоставимо с ополчением древлян. Если только тех не поддержат волыняне, их родичи, опасавшиеся продвижения руси на запад. Других гонцов Эльга послала к Грозничару в Чернигов: он остался там за воеводу, когда отец его ушел в поход с Ингваром. Грозничар женат на Володее, родной сестре Эльги, и не сможет отказать в поддержке.

«А что помешает Грозничару, женатому тоже на племяннице Вещего, предъявить права на киевский стол?» – невольно задавала себе вопрос Эльга. Только то, что он не княжьего рода и его дед когда-то получил меч из рук Олега. Но она знала Грозничара: горячий, честолюбивый и нетерпеливый, он мог и пренебречь этим, если увидит перед собой свободный киевский стол…

Жатва подходила к концу. Приближались дожиночные пиры. Настал день, когда Эльга с киевскими боярынями и большухами отправилась на последнее в округе недожатое поле – в Войнилиных угодьях. Как княгиня начинала, так она и заканчивала – жницы оставили последний ряд, чтобы Эльга сжала его серпом Венцеславы. В самом углу часть колосьев она сохранила; спустив рукава на ладони, заплела косу из стеблей с красными лентами, опустила верхний конец косы к корням и привязала – получился венок из колосьев, только не срезанных, а растущих.

Баба ты, баба!

Пойди за нашего деда замуж! –

пели стоящие в кругу женщины, с притопом двигаясь посолонь, пока в середине его княгиня плела косу ниве. Принеся дитя очередного урожая, нива вновь становилась девой, чтобы вновь принять семя и опять «затяжелеть».

У нашего деда

Три клети хлеба!

Дров ни полена,

Хрен по колено!

Дед наш богатый –

Гребет зерно лопатой!

Печка не топлена –

Баба не ярена!

И даже эти обрядовые непристойности, которые полагалось, как на всякой свадьбе, встречать смехом, заставляли Эльгу содрогаться. Как бы ей самой теперь не оказаться безмужней бабой с вечно нетопленой печью! В двадцать-то лет от роду!

Вид старинного серпа приводил на память те дни двухлетней давности, когда она впервые взяла его в руки и отправилась на ночь глядя с Утой и Мистиной жать траву на поляне, чтобы поупражняться. Тогда из этого выросло много непокою, но сейчас те дни казались ей веселыми. Перед глазами стояло лицо Мистины – его кривоватый нос с горбинкой от перелома, кажущийся ей самым красивым в Киеве, серые глаза и взгляд, в котором сквозь внешнюю деловитость просвечивает скрытое любострастие. Боясь собственной слабости к нему, она больше года держала зятя на расстоянии, так что они едва вовсе не утратили взаимное доверие. Целых полтора года он был поблизости, а она этого не ценила и хотела, чтобы он убрался подальше. Но тогда при ней находился муж…

И ощущая, как близка к утрате их обоих, хоть ни в чем не провинилась, Эльга чувствовала такой холод в груди, что слабели ноги и хотелось присесть.

А не посидишь – бабы уже плели из колосьев «цветок», то есть особого вида дожиночный венок с шестью лепестками. Сейчас ей брать его и идти с ним в город, на Святую гору, подносить дубу, а потом пировать с бабами в обчине, где этот «цветок» будет в почете храниться до следующего сева.

Боярин Турогость прожил в Киеве еще несколько дней: убедился, что княгиня взяла будущую жену Володислава к себе и водит с собой по полям. Потом уехал, чтобы не пропустить дожиночные пиры у себя дома. И еще дней через пять к Эльге прибыл Эллиди – оружник Свенельда, плотного сложения круглолицый мужчина с темными волосами, родом дан.

– Древляне собирают ополчение, – сообщил он. – Готовятся выступить, когда закончат жатву.

Эльга отпустила его – назад ему было дороги около трех дней, – а сама снарядила послом в Коростень старого боярина Гордезора. Она понимала, что после этого разгром княжеского войска станет известен всем. Но по волости и так уже шли слухи, рожденные приказом готовить ратников: осенью ожидаются нелады с древлянами. Так пусть лучше боярин старинного рода привезет дурную весть из Коростеня, чем она пойдет с княжьего двора.

– Спроси от моего имени у Маломира прямо: на кого они собирают рать и с кем надумали воевать? – наказала она боярину.

Он вернулся через десять дней. Чтобы выслушать его, Эльга собрала в гриднице киевских бояр и бывших при ней оружников.

– Сказали мне древляне: коли Ингвар греками разбит, то теперь надо нам ждать всяких бед, – поведал Гордезор среди тишины. – Пойдут на нас греки, а если не греки, то болгары или угры. И коли Киев нас, древлян то есть, оборонить более не в силах, то мы сами рать соберем и перед землей родной стеной встанем. После жатвы – теперь уж вышел срок – поведет Маломир рать свою к Днепру, к Рупине, и там будет стоять.

Эльга обвела глазами вытянутые лица бояр. Река Рупина служила межой между селениями полян и древлян. Выведя туда рать, Маломир по сути окружал Киев. И только с левого берега, от Грозничара, киевляне смогут получить помощь.

– Может, отдать им невесту? – среди общей тишины сказал Видибор. – Если они за нее ратью идти готовы, а мы и без князя…

– Не за невесту они готовы ратиться, а за наследство мужа моего, – ответила Эльга, у которой было время все хорошо обдумать. – И коли так, то лучше я мою племянницу своими руками Ящеру отдам, чем Володиславу древлянскому. Не на свадьбу, мужи полянские, а на рать собираться надо. И не с уграми, а с древлянами! Неспроста они с князем в поход идти не пожелали. Выжидали, чтобы Доля отвернулась от него.

– Так неужели отвернулась? – спросил боярин Дорогожа, Велесов жрец. – Или Перуна перед выходом худо жертвами почтили?

– Об этом у нас еще нет верных вестей, – Эльга отогнала мысль о письме Амрама, запертом в укладке. – Торопятся древляне, на испуг нас берут. Но мы ведь не из робких, нет? – Она пристально оглядела бояр, будто требуя от каждого показать свою твердость духа. – Осень скоро, князь из похода воротится. Ну а пока он идет, мы и сами город свой древлянам в обиду не дадим. Так, мужи полянские?

* * *

– …И взяли меня те мужи, и возвели на третье небо, и поставили среди рая. И было то место красоты неописуемой! Увидел я всякие благоцветные деревья со зрелыми и благоуханными плодами. Посреди места того росло древо жизни, на котором почивает Бог, когда входит в рай. И древо это неописуемо по своей красоте и благоуханию и прекраснее любого творения. Оно отовсюду златовидно, красно, огне-образно и покрывает собой весь рай…

Ингвар неспешно прохаживался в дальнем конце покоя – от обрамленного мраморным резным сводом окна к расписной стене и обратно, разминая ногу. Уже без клюки. За полтора месяца рана зажила, оставив кривой багровый шрам и даже выемку, но и легкая боль радовала его, доказывая, что он вполне владеет своим телом. Как до того злосчастного дня в Боспоре Фракийском…

Теперь все его радовало: и свое здоровье, и молодая жена, и даже эти поучения ее попина, Ригора, которого ей вручил Калимир наряду с прочим приданым. А болгарский патриарх Дамиан из Доростола прислал в дар две книги – две толстые стопки пергаментных листов, покрытых моравскими письменами. В Несебре все прямо ахнули, когда ко дню свадьбы прибыли патриаршьи слуги с этим подношением. Ингвар не понимал, почему он считается такой драгоценностью: доски, покрывающие листы сверху и внизу, были обтянуты простой крашеной кожей.

– Ты богат, если имеешь Ветхий и Новый Завет и иные книги, содержащие поучительные слова! – втолковывал ему восхищенный епископ несебрский, Киприян. – От тебя лишь зависит теперь избежать огня вечного.

Ингвар нахмурился: в упоминаниях об огне ему слышался укор и поношение. Долгополому хорошо рассуждать – на нем доспех не горел.

– Нет, человек, не прячься от слов Божьих, но радуйся, что с их помощью спасешься!

Огняна-Мария радовалась, и Ингвар не собирался спорить. Пусть веселится. И лишь понадеялся в душе: уж наверное, Свенельдич во славу Перуна раздобудет у греков что-нибудь получше…

– …Оно сочетает достоинства всех растущих деревьев и плодов. Корень его находится в раю, у выхода на краю земли. Рай же лежит между тлением и нетлением. Из-под корня выходят два источника: один источает мед и млеко, а другой – елей и вино. Разделяясь на четыре части, они тихо струятся и входят в Эдем между тлением и нетлением. Выходят же они с другой стороны, разливаясь на сорок ручьев, и бегут по земле, обращаясь по кругу, подобно остальным воздушным стихиям…

Ровный голос Ригора не мешал Ингвару думать о своем. Лучи из окна падали на мраморный пол, белые и красные мозаичные плитки словно перемигивались. Здесь, во дворце Малого Преслава на Дунае, Ингвар с новой женой и дружиной жил уже неделю. Сюда их привез Боян после того, как Ингвар окончательно встал на ноги и справил свадьбу. Ингвар тогда не знал, на что решиться. Несмотря на всю свою красоту, город Несебр порядком надоел ему: тянуло домой, в Киев.

Медлить из-за раненых уже не приходилось: кому было суждено умереть, умерли, а кому суденицы продлили нить, поправились. Неходячих еще оставалось человек десять, но они не сильно обременяли дружину в пять без малого сотен человек. С такой силой уже можно было пройти долгий путь до Киева, не боясь и днепровских порогов. К тому же Боян обещал проводить его со своими багатурами, а еще новое звание родича печенежских ханов обещало безопасность больше прежнего.

Но Ингвар хмурился, воображая, как вернется в Киев, имея из добычи главным образом две свежих дыры в шкуре. От привезенного с берегов Босфора осталось не много. Самые лучшие вещи – серебряные и позолоченные церковные сосуды, украшения подороже – он на свадьбе раздал новым родичам, отправил царю Петру и кавхану Георги. Те сами не почтили свадьбу присутствием, но прислали подарки со стариком – ичиргу-боилом по имени Мостич. Мостичу тоже подарили самую лучшую застежку на плащ – круглую, из золота, с цветной эмалью в серединке и жемчужным ободком по краю.

В Подунавье жать начинали раньше, чем в Полянской земле, и теперь хлеба уже убрали. Здесь окончание жатвы справляют так же весело, как у полян: из последних колосьев собирают сноп, одевают в женское платье, называют «жнивная царица» и торжественно несут освящать в церковь. Ингвар с Бояном и другими боилами ждал шествие у преславской церкви Святых Апостолов, а возглавляла жниц Огняна-Мария – в женском уборе еще более прекрасная, чем в тот день, когда в облике Солнцевой Невесты передвигалась на носилках под красным покрывалом.

Но шумные пиры по случаю дожинок напоминали Ингвару – близится осень. Каждый день он встречал надеждой: нынче будут вести от Мистины. Сначала он ждал вестей об успехе, теперь жаждал ну хоть каких-нибудь. Но вестей не было.

– …Триста светлейших ангелов охраняют рай и своим немолчным пением денно и нощно служат Господу. И воскликнул я: «Как прекрасно это место!» И сказали мне мужи: «Енох, место это уготовано праведникам, испытавшим за свою жизнь всяческие напасти…»

Книгу Еноха, ходившего на небо и видевшего Бога, отец Ригор читал не Ингвару. На скамьях перед ним сидели человек двадцать русов во главе с Дивосилом – с недавних пор рабом Божьим Ермолаем.

Образ сияющего золотом «военного креста», мельком увиденного в миг ужаса и растерянности, запечатлелся в памяти как меч божьего гнева. Казалось, это он божественной силой метал те молнии, из-под которых они спаслись лишь чудом. Образ креста, будто выжженный в сознании, они теперь видели во всем, в прекрасном и пугающем. Испытанный на воде Босфора смертный ужас перешел в страх Божий, и они оказались тверды в желании принять защиту креста и тем отвратить от себя гнев Христа. Слова о Боге едином, сотворившем небо и землю, находили путь к их сердцам как непреложная истина.

– …И повели меня двое мужей на северную сторону и показали очень страшное место, где грешников подвергали всяческим мукам. Там стлалась непроглядная, мрачная мгла, и не было света. Пылал там мрачный огонь, и река огненная пересекала всю ту местность…

Теперь русы знали, как выглядят эти ужасы наяву. По привычке Ингвар потер лоб. Колояр не обманул со своим яичным маслом: ожоги сошли без следа. Но у князя они и были не слишком тяжелы. Другим повезло меньше, и около сотни человек в его нынешней дружине сохранили те или иные следы огня: на лицах, на руках, на спинах и плечах, где одежда, облитая «Кощеевым маслом», горела прямо на теле. Ингвар знал: иные и сейчас еще кричат по ночам, видя это во сне.

Его судьба сохранила. Он снова здоров. Но кое-кто из тех, кто внимал сейчас Ригору, никогда уже здоров не будет. Ингвар не осуждал их за измену старым богам: кто-то лишился глаз, кто-то рук, а кому-то так обожгло горло и грудь раскаленным воздухом, что они кашляли чуть не до разрыва сердца и не внушали надежд на выздоровление. Кто теперь поможет им, кроме того Бога, что обещает утешение всем страдающим? «Ибо для нас жизнь – Христос, а смерть – приобретение», как говорил крестивший их в Святой Софии Несебра епископ Киприян. Ингвара пробирало холодом, когда он думал, что сам мог запросто оказаться на месте кого-то из этих, искалеченных навсегда.

Но разве мог он поступить как-то иначе? Не ходить на Греческое царство, остаться дома? Нет. Не мог. Походы придавали смысл его жизни, и сидеть дома с бабами означало бы и не жить вовсе. Тогда вся сага о нем уместится в три слова, а что ты за человек, если о тебе нет саги? Человек ли?

– …Увидел я там темницу страшную зело и мрачных нечестивых ангелов, вооруженных невиданными орудиями, которыми они без милости мучили грешников. И воскликнул я: «О горе горькое! Как ужасно это место!» И сказали мне мужи: «Место это, Енох, уготовано для тех, кто не почитает Бога и вершит на земле злые дела: занимается чародейством, заговорами и бесовским волхвованием…»[55]

Волхвованием… Ингвар сейчас немало дал бы любому волхву, кто открыл бы ему участь Свенельдича и войска. Но Боян, когда Ингвар стороной намекнул ему на это, покачал головой: он таких не знал. Или не захотел признаться.

Ингвар все ходил и ходил от окна к стене и обратно. Бедро ныло все сильнее, хотелось присесть. Но сидеть не давала досада. Сколько он будет вот так ждать, будто… девка на выданье? Не зная своей участи – славу принес руси этот его поход на греков или гибель и позор?

Наконец он отошел от окна и сел на мраморную скамью. Попытался было слушать, но быстро надоело. Стал рассматривать рисунки на стенах: кто-то с кем-то ратился. Всадники скачут, воздымая мечи, плащи развеваются, кто-то сидит на престоле под треугольной кровлей с венцом на голове, а долгополые бородачи подносят ему паволоки и сосуды… Боян говорил, здесь изображены подвиги его отца, Симеона. Того самого, что желал именоваться «царем болгар и греков». Ингвар уже привык к болгарским каменным дворцам с их просторными палатами, выложенными мрамором полами, расписными стенами, и лишь порой дивился, мысленно сравнивая это со своим киевским жильем. А ему говорили, что перед великолепием Царьграда дворцы Несебра и даже Великого Преслава – как воробей перед павлином. Перед кем? Ну, есть такая птица… Жар-птицу знаешь? Вроде нее. И хвост самоцветный – с парус величиной.

Вот ведь брешут, как дышат!

Хан-князь Борис, царь Симеон, царь Петр… Три поколения назад болгары приняли крест, и вот уже их владыки, потомки кочевников, живут в обширных каменных дворцах, носят мантионы и скарамангии, сидят на троносах в стемме[56] из золотых пластин с изображениями Бога, давшего им все это…

Но эти мысли Ингвар гнал от себя. «У кого в руке меч, того крестом не возьмешь!» – повторял он собственные слова, внушенные ему в трудный час не иначе как самим Перуном. У русов есть меч, и мечом они возьмут все, что им понадобится. И скарамангии, и стеммы.

Лишь бы Перун дал Мистине удачи! Ингвар готов был продолжать борьбу и без того – недаром же он женился на Огняне-Марии и обрел поддержку ее родни. Но только бы скорее получить хоть какие вести, узнать свою судьбу.

– Господи! – произнес Ригор, завершая свое чтение. – Ты, сказавший: «В бедствии ты призвал Меня, и Я избавил тебя, из среды грома я услышал тебя, при водах Меривы испытал тебя»[57]. Избавь меня ныне, Владыка! Призри своим милосердным оком! Изгони из сердца печаль и сотвори знаменье во благо! Да будешь благословен Ты во веки веков! Аминь!

– Аминь! – нестройным хором повторили новокрещеные рабы Божии.

Ингвар едва не повторил вслед за ними – хотя бы мысленно.

В покой вбежал отрок, за ним вошла Огняна-Мария и нашла глазами Ингвара.

– Ты здесь! К тебе приехали твои люди!

Ингвар вскочил, едва не подпрыгнув. Вид у молодой жены был не слишком удрученный – она не походила на вестницу горя.

В сердце вспыхнул свет, разливаясь по жилам.

Свенельдич! Наконец-то!

– Вот и знаменье во благо! – воскликнул Ригор, едва не засмеявшись от радости при столь своевременном появлении Божьей воли.

Не замечая боли в натруженной ноге, Ингвар сделал несколько быстрых шагов к резным, красного дерева дверям покоя. Но почти столкнулся с входящим Бояном.

– Где они? – крикнул Ингвар. – Кто там? Свенельдич?

– Нет, этих людей я не знаю, – ответил Боян.

Сияние в душе опало. Ингвара пронзило холодом. Если это не Мистина и не от него… Значит…

Где-то рядом мигнула чернота. Разгром? Окончательная гибель войска?

Непроглядная, мрачная мгла…

– Приехали люди, их направил сюда Самодар из Ликостомы, – продолжал Боян. – Они еще в устье Дуная сказали, что ищут тебя, и их отправили к нему.

– Люди? – с трудом, хрипло вымолвил Ингвар, будто ожидал вовсе и не людей. – Какие еще люди?

– Они говорят, послал их князь древлян Маломир. Тот самый, что приходится внуком Владимиру и двоюродным братом твоей жене, – Боян взглянул на Огняну-Марию, что стояла, прижавшись к боку Ингвара и обняв его локоть.

– Маломир? – повторил Ингвар, будто в жизни не слыхал столь чудного имени.

– Это его послы. Маломир отправил их к своему родичу Калимиру, дабы узнать, правда ли твое войско разбито греками и ты сам погиб. Говорят, у них там ходят такие слухи.

– Йотуна м-мать… Зови их сюда.

Боян обернулся и кивнул своим отрокам. Те побежали за приехавшими, а Ингвар возвратился к скамье и снова сел. Сердце колотилось так, что он не шутя испугался, как бы снова не треснуло сросшееся ребро.

«Твое войско разбито греками, и ты сам погиб…» И такие слухи ходят у древлян… На Руси? Ингвар похолодел. Если это правда, если такие слухи и впрямь пошли… Это значит, что пока он тут слушает про благоцветные деревья и любуется молодой женой, врученная ему судьбой Олегова держава на краю гибели.

Огняна-Мария подошла и уселась рядом, чинно сложив руки на коленях. Сейчас первые подданные из державы ее мужа увидят самую дорогую «добычу» его греческого похода…

* * *

Когда в базарный день по рынкам Гераклеи Понтийской бродили в толпе трое-четверо селян, на них ровно никто не обращал внимания. Одеты они были в точно такие же, как у всех простолюдинов, широкие туники из некрашеной белой и серой шерсти, с короткими плащами, заколотыми на плече, в узкие штаны, с дешевыми медными крестами на шее. Двое были темноволосы, один или два – рыжевато-русы. Проходя мимо городских храмов, крестились и кланялись, как все. Подали фоллис нищему. Покупая лепешки и кое-что из тканей, обходились скорее знаками, чем словами, но и тут чему дивиться: всякий горожанин Ромейской державы знает, что деревенщина подобна своему скоту, который и оставляет обычное ее общество. Пришельцы послонялись по рынку, сели в теньке под городской стеной перекусить. Потом вернулись к своей лодке и уплыли на запад – как и еще сотня таких же рыбаков и селян.

Зато когда три дня спустя, на рассвете, широкая бухта древнего города разом почернела от сотен скифских лодок, это увидели все. Ветер дул с запада, дав им возможность быстро подойти; при входе в бухту русы снимали паруса и брались за весла. Полные людей скутары стрелой летели к причалам. Прямоугольная бухта была слишком широка, чтобы ее можно было перегородить цепью, и единственной защитой города со стороны моря служили каменные стены.

Видя, что скифы уже на причалах, морские ворота закрыли, решетку опустили. Стратиоты гераклейского друнгария спешно собирались и бежали по стенам занимать свои места; внизу скифы выгружали на причал осадные лестницы, разобранный на части таран и целых пять стрелометов.

Друнгарий, давно предупрежденный о появлении на побережье скифов, успел собрать в город всю положенную ему тысячу человек. Но крепостные стены не чинились со времен Юстиниана и местами осыпались настолько, что по боевому ходу не везде удавалось пройти.

И скифы, будто знали, первым делом устремлялись со своими осадными лестницами именно к этим местам.

К полудню сражение было закончено: стратиоты перебиты, жители частью истреблены, частью выгнаны за стены. Гераклея оказалась заполонена тысячами русов. Рассыпавшись по улицам, они начали грабеж: обчищали многочисленные церкви, богатые дома, лавки, склады.

В Гераклее русы остановились надолго. Полностью захваченный город был достаточно велик, чтобы дать приют десятку тысяч пришельцев с их старой и новой добычей, а в древней гавани поместились все тысяча судов. Теперь в домах гераклеотов по очереди отдыхали русы: спали на лежанках под крышей, от чего совсем отвыкли за месяцы похода, мылись в старинных банях, готовили пищу на очагах. Захваченные в городе женщины пекли хлеб и варили мясо для победителей. И казалось, статуи древних героев, святые в росписи церквей и сама горгона Медуза в мозаике пола с изумлением взирает на пришельцев – здоровенных, краснорожих, со светлыми волосами и золотистыми бородами, так непохожих на потомков греков-дорийцев и фракийцев-мариандинов, что обитали здесь уже полторы тысячи лет.

Но поход еще не был окончен. Каждый день часть войска отправлялась по окрестностям. Плодородные долины вокруг Гераклеи изобиловали селениями, где жители уже сжали хлеб и готовились убирать виноград. На краях опустевших полей стояли украшенные лентами, заплетенные в косы снопы – почти такие же, как «Велесовы бороды», что покрывают по осени все нивы Русской земли. При виде их славяне спохватывались: чуры, да никак уже осень? Невольно вспоминались жатвы на родной стороне, песни жниц, пиры, свадьбы…

Вблизи Гераклеи наткнулись на еще один город – Филиос и думали было осадить. Но тот, видя судьбу Гераклеи, предпочел сдаться сам и предложил хороший выкуп в обмен на то, что русы не войдут в него, не станут разорять дома и церкви. Бояре, посовещавшись, согласились: добычи было взято уже немало, и никому не хотелось терять людей в сражении, чтобы получить доступ к куче ненужных пожитков, если серебряные чаши и золотые монеты жители готовы отдать добровольно.

К тому же войску требовалась передышка: накопились раненые, появилось немало больных. Ни с того ни с сего на человека нападал жар, томил ознобом по полдня или больше, потом отпускал, и больной обливался потом. Все это так ослабляло, что к участию в вылазках хворые не годились, а их было уже около сотни. Пленные женщины говорили, в этих краях такая болезнь ходит постоянно. Другие маялись животами: то ли съели не тот овощ, не то попили грязной воды.

Дальше на восток за Пафлагонией начинались уже те края, в которых греки столетиями воюют с сарацинами из Сирии. Там же, кроме сарацин, находились лучшие греческие полководцы и собранные ими на это лето войска – потому-то вблизи столицы русы, напавшие с той стороны, откуда греки не ждали, и могли бушевать почти безнаказанно. В дальнейшем продвижении возникала угроза наткнуться как на сарацин, так и на греков.

Обдумывая все это, Мистина прикидывал: не пора ли поворачивать назад? Собрал бояр, общими усилиями посчитали дни: выходило, что войско в Греческом царстве уже около двух месяцев. По опыту купцов, подступало время возвращения домой: не позднее чем через две-три недели те уходили из Царьграда, чтобы успеть добраться до Киева прежде первых предзимних холодов. Войско же находилось на шесть переходов дальше от Царьграда на восток, и возвращение, при такой большой добыче и малом числе людей на каждом скутаре, могло растянуться дольше обычного.

– У нас есть два решения, – объявил Мистина воеводам, сидя на хозяйском мраморном сиденье в самом богатом дворце Гераклеи. На полу перед ним была выложена кусочками цветного стекла ужасная рожа какого-то чудовища с разинутым ртом и змеями вместо волос: сперва русы даже опасались на него наступать, потом привыкли. – Или мы сейчас поворачиваем штевни и возвращаемся домой на Русь, или остаемся здесь зимовать. Если остаемся, надо сейчас начинать готовиться, запасать на войско съестные припасы, дрова и теплую одежду.

Люди, с двух длинных каменных скамей вдоль стен взиравшие на него сейчас, были те же, что поднимали чаши богам на последнем пиру в Киеве – и в то же время совсем другие. В Киеве клятвы Ингвару приносили шестьдесят два человека – малых князей, бояр и наемников. В тот вечер, когда после огненной битвы Мистина говорил с ними о продолжении похода, вблизи устья Босфора перед ним сидели сорок три боярина. Теперь, после двухмесячного похода, осталось тридцать пять. В начале похода возле Ингвара и Мистины был целый круг из тех, кто входил в число княжьей родни: Тородд, Фасти, Сигват, Эймунд, Хельги Красный, Острогляд. Ярожит с Шелони – брат мужа Эльгиной сестры Вояны. Чернигость – свекор другой сестры, Володеи. Жизнята – внук Избыгнева и сват Эльги через Олега Предславича. Теперь из них осталось меньше половины: повернули назад в Киев Фасти и Сигват, погиб Чернигость, а позднее – его родич Буеслав, пропали после битвы в Босфоре Хельги и Эймунд; еще сохранялась надежда увидеть их когда-нибудь живыми, но когда и где? Не вернулся из долины вифинской реки Гипий Ярожит со всей своей дружиной, и совсем недавно, уже здесь, в Гераклее, умер от лихорадки Жизнята Далемирович. Из тех, кого Мистина считал родней, уцелели и остались при нем лишь Тородд и Острогляд.

За греческое лето все загорели, теперь на Мистину смотрели смуглые и кирпично-красные лица. Под загаром виднелись розовые пятна ожогов, принесенные с воды Босфора, багровели зажившие шрамы. Земислав лишился уха, Жбан – четырех передних зубов, получив взамен рубец поперек рта. У Ведослава теперь стал такой же кривой нос, как у самого Мистины – точно так же снесли краем щита в бою на стене второго осаждаемого города. Почти все нарядились в греческие шелковые рубахи с застежкой на левом плече – как сам Мистина, трое из-за жары сидели в одних портах. Причем порты у греков были не как у людей: как два длинных, во всю ногу, чулка, крепившихся шнурами к опояске. У богатых людей они шились из цветного узорного шелка, и ради красоты многие русы пытались приспособиться и привыкнуть; очень ценились в дружине «сарацинские» порты, сшитые из полосатого шелка, но по привычному образцу.

Но сильнее всего изменилось выражение лиц. Они были спокойны, а взгляды стали жесткими и острыми, как клинки мечей. Страшен человек в приступе боевой ярости, но не менее страшна и эта ровная, повседневная готовность сражаться и нести смерть. Глядя на соратников, Мистина узнавал на этих лицах глаза бывалых оружников отца, которые привык видеть с детства: веселые и безжалостные. И понимал: многие из них, как бояр, так и простых отроков, после этого лета не смогут вернуться к обыденной жизни в своих селах и городцах. Прежние мирные занятия покажутся бессмысленными, среди родных будет томить тоска, потянет назад, в дружинный круг, где тебе нет дела до примет урожая, вся жизнь укладывается в границы нынешнего дня, зато каждый час его переживается так остро, что кажется длиннее, чем целый месяц дома. После двух месяцев похода уцелели самые пригодные для такой жизни: крепкие телом, стойкие духом и сильные удачей. И князь найдет им место в дружине – кому в большой, а кому и в ближней. Ему ведь надо восполнять понесенные потери.

Не изменился только Хавстейн и его люди: они жили такой жизнью уже много лет и увидели для себя мало нового.

– Если зимовать, Амастриду надо брать, – сказал Вышегор. – Здесь для целой зимы-то тесновато и припасу мало.

Едва утвердившись здесь, послали тех же разведчиков в Амастриду – до нее был едва один переход. Но сведения не утешили: после Аскольдова набега стены восстановили и теперь содержали в порядке, а стратиотов в городе было на целую турму – тысяч пять. Наступая на такую силу, сидящую за хорошими стенами, русы заплатили бы за победу слишком дорого.

– Мы положим там пару тысяч человек, самое меньшее, – сказал воеводам Мистина. – А нам ведь еще возвращаться назад: мимо земель, где мы уже побывали, мимо устья Босфора, мимо Болгарского царства. Не говоря уж о днепровских порогах и печенегах. Если у нас останется слишком мало людей, чтобы защитить свою добычу на обратном пути, все те, о ком я сейчас упомянул, по очереди попытаются у нас ее отнять. Поначалу-то мы отобьемся, но каждый раз будем снова терять людей. И печенегам может уже и повезти. Так что лучше нам сохранить и доставить домой то, что у нас есть сейчас, чем потерять все, пытаясь взять еще больше. А к тому же… Ведь нас ждет князь. Мы не знаем, удалось ли ему благополучно добраться до дома и не нуждается ли он теперь в нашей помощи.

Об Ингваре Мистина думал куда больше, чем говорил. Казалось, дома за это время неизбежно произошли какие-то большие изменения… Чуть ли не два поколения сменилось. Жив ли Ингвар? Не пытались ли его обидеть болгары, благополучно ли его малая дружина миновала пороги? Не воспалились ли раны? Не случилось ли в Киеве какой беды за время отсутствия князя и войска?

А порой по ночам, отправив к прочей челяди очередную греческую девку и пытаясь заснуть на золоченой лежанке кого-то из бывших хозяев города, Мистина невольно задавался вопросом: да существует ли еще та Русская земля, ради силы и славы которой они отправились в этот поход? Отсюда поверить в нее было почти так же трудно, как верить в эти вот дворцы и храмы из слоев белого камня и красного кирпича, сидя с удочкой где-нибудь под ивами на речке Ржанке.

И, будто драгоценную связь с родиной, Мистина почти постоянно носил с собой одну вещь, которая на Руси никогда не бывала. Ему нравилось, когда никто не наблюдал за ним, рассматривать серьги из горного монастыря. В добыче Гераклеи было немало дорогих вещей, но не нашлось ничего, что понравилось бы ему больше. При взгляде на них в памяти вставало лицо Эльги: красота вызывала в памяти красоту, восхищение одним оживляло восхищение другим. Эльга даже никогда не видела этих серег – этих золотых лучиков, этих белоснежных жемчужин, – но у Мистины было чувство, словно она сама дала их ему на память о себе. Она сама сияла в его памяти, как золото и жемчуг.

Увидев их впервые, он понял, что скучает по Эльге. Но нечасто давал волю этим мыслям. От них у него размягчалась душа, в мыслях начинали рисоваться разные соблазнительные видения, он принимался мечтать о будущем, а это не годится. На войне следует жить сегодняшним днем – много думая о завтрашнем, можно его не дождаться.

– И вот еще что! – Тородд знаком дал понять, что хочет говорить, и все обернулись к нему. – Мы взяли добычу, и это хорошо. Но нам ведь еще договор нужен. А с кем говорить? С козами этими? Я думал, мы тут погуляем, кейсар послов пришлет. Может, выкуп даст, чтобы больше царство его не разоряли.

– Стало быть, недогуляли еще! – усмехнулся своим страшным щербатым ртом Жбан.

– Выходит, недогуляли! – согласился Мистина. – Ты, Тородд, прав, но сами мы послов к царю посылать не станем.

– Что же, пойдем вдоль моря, пока все кругом не обойдем? – спросил Родослав.

– Недурно задумано! – засмеялись бояре.

– Это мы в тот Самкрай упремся, да?

– А за ним в Таврию попадем?

– Ну, Таврия – это ж почти дома уже!

– Такой путь не одолеть в одно лето – точно зимовать оставаться.

– Или здесь, или в Амастриде. Она, говорят, городок побольше, попросторнее.

Так в этот раз ничего и не решили. Мистина не настаивал: он обрисовал людям положение дел, пусть подумают еще несколько дней, пока время терпит.

Но оказалось, что теперь уже не все зависит от них. Однажды дозорный разъезд привел с южной дороги троих греческих всадников со значком на копье и с кентархом-посланцем. Сам доместик схол Востока, старший греческий полководец в Анатолии, Иоанн Куркуас, предлагал засевшим в Гераклее русам переговоры.

* * *

Ехать на встречу вызвался Острогляд. Мистина охотно отправился бы и сам: до смерти любопытно было взглянуть на старшего воеводу греческого царя, его соперника в этой войне. Но Свенельдич понимал, бранясь в душе, что сейчас не может ставить под удар ни себя, ни Тородда. Да и много чести пока: не сам же патрикий Иоанн предлагал повидаться. Острогляд же, умный человек, высокого рода и в придачу женатый на внучке Вещего, был достойным собеседником для любого стратига.

От греческого воеводы приехал доместик фемы Пафлагония – протоспафарий Ермил.

С малыми дружинами, в десять человек каждый, они съехались в условленном месте за стенами города – в небольшой долине среди пологих гор. Глядя на них издалека, трудно было догадаться, что это враги, различные во всем: в языке и вере, обычаях и привычках. Оба боярина – русский и греческий – на всякий случай снарядились в клибанионы и шлемы, у обоих из-под доспеха виднелся хороший шелковый камизион, а поверх доспеха – мантион с золотой застежкой на плече. Никто не хотел ударить в грязь лицом, и людей себе в сопровождение Ермил выбрал, как полагается, наиболее приглядных видом и с наилучшим оружием. Но при виде Острогляда протоспафарий не скрыл своего удивления. Видимо, ожидал, что скифский архонт явится полуголый, с дубиной в руках и шкурой на плечах. Но тот и сам – мужчина в расцвете сил, с открытым ясным лицом и ухоженной русой бородой, – украсил бы собой хоть царский обед в Хризотриклине, и десяток его телохранителей был как на подбор – все крепкие, рослые, с золотистыми бородами, в панцирях и шлемах.

– Вам известно, что это за место? – спросил Ермил, когда послы съехались и обменялись приветствиями.

– У нас этот город зовется Ираклия, – при помощи Вермунда ответил Острогляд.

– Нет, вот это, – Ермил показал плетью на скалу неподалеку. – Видишь пещеру?

Острогляд пригляделся: в скале и правда виднелось нечто вроде выемки под природным каменным крыльцом. Почти заросшая кустами и ползучими растениями, она была едва видна.

– Ты видишь только внешнюю пещеру, а под ней, в скале под уровнем земли, есть еще другая, и она гораздо больше. Она называется Пасть Ада, и в языческие времена здешние жители верили, что там вход в царство мертвых.

– А в Болгарском царстве нам рассказывали, что в Навь вход на Белом острове в море, – улыбнулся Острогляд, припомнив Бояна и его песни.

– Я вижу, вы упорно отыскиваете вход в преисподнюю, – усмехнулся Ермил. – И если вы успешно миновали один, то уж другой-то наверняка вас поглотит. Я это рассказываю, чтобы указать вам путь, которым вы уже скоро все пойдете. Злодеяния ваши превысили меру терпения Господа, а также василевса Романа и доместика схол Востока, патрикия Иоанна. Его войско из Армениака и Халдии идет сюда и вскоре уже будет здесь. Вам предлагается выбор: или вы оставляете все захваченное у ромеев, освобождаете всех пленных и даете клятву никогда больше не тревожить наши земли – тогда мы позволим вам уйти живыми. Или не позднее чем через два-три дня вы все будете уничтожены.

Это было не совсем то, что Острогляд ожидал услышать. Но ему удалось не перемениться в лице и вполне спокойно ответить:

– Значит, разговаривать о мире сейчас вы не желаете?

– Какой мир может быть между воинами Христовыми и варварами, разоряющими нашу священную землю?

– Это решение патрикия Куропаса или самого Романа?

– Роман август поручил патрикию Иоанну изгнать скифов из державы ромеев. И это будет сделано.

– Ты так уверен? – Острогляд осмотрелся, но не увидел никаких признаков большого войска.

– У патрикия Иоанна хватит сил, чтобы сбросить вас в море. Закончилось то время, пока вам потворствовал дьявол и вы убивали беззащитных поселян. Теперь вам противостоят лучшие полководцы Романии: Иоанн Куркуас, Варда Фока и стратилат Феодор. И вас постигнет та же ужасная судьба, что и всех врагов хранимой Богом державы ромеев.

– Я передам твои слова воеводе Мистине Свенельдичу и боярам, – ответил Острогляд, понимая, что более точных сведений тут ему не сообщат.

– Пришлите ваш ответ завтра в полдень на это же место.

С этим послы разъехались. Бояре ждали Острогляда во дворце, где обитал Мистина со своей дружиной, и все сразу смогли выслушать привезенные вести.

Поначалу все молчали, глядя на Мистину и ожидая от него слова. А он перебирал в памяти услышанное, пытаясь понять, где же подвох.

– И грек не сказал, каким образом они собираются нас уничтожить? – уточнил он наконец.

– Нет. Божьим гневом все пугал.

– Но предупредил, что у нас есть еще два-три дня? Смотрите, братия, – Мистина окинул бояр взглядом. – Нам предлагают сдать добычу и проваливать, но не говорят, а как могут нам помешать уйти со всей добычей вместе. Мы можем хоть завтра сесть на свои лодьи и отплыть. У нас есть на это два-три дня. И непонятно, как Куропас думает нам помешать. Сдается мне, у него вовсе не такие уж большие силы. По сути дела, он нам предлагает разойтись без битвы. Если он сказал правду, что Роман приказал выгнать нас из Пафлагонии, – он сделал все, чтобы без сражения нас избыть.

Бояре переглянулись, каждый пытался понять по лицам: одинок он в своем желании или нет?

– Так, может… и разойдемся? – первым предложил Родослав. – Большая, что ли, охота драться?

Мистина тоже всматривался в лица, думая о своем; глаза его превратились в две стальные заслонки, скрывая мысли.

– Этот же Куропас – главный царев воевода, правда? – подхватил Вышегор. – И войско все при нем? Говорили, нам все так легко дается, потому что войско все на восток ушло, с сарацинами воевать – а теперь мы на это самое войско и вышли?

Мистина значительно кивнул.

– У меня в дружине шестьдесят пять голов осталось из ста десяти, и из тех – двадцать два нынче хворают, – мрачно сказал Добрин. – Одни в лихоманке этой – день в жару трясется, день здоров. Другие брюхом маются. От брюха уже трое умерло. А все, я думаю, вода здешняя. Хоть и в крине мараморяной, а дурная вода.

– А вот Остряга сказал, тут тоже двери в Навь близко? – вспомнил Земислав. – Может, оттуда нави лезут, вот и косят людей?

– Да я видел ту пещеру, – припомнил Творилют. – Не лез оттуда никто.

– Так не увидишь, простым глазом, это только волхвы увидят.

– К лешему ваших волхвов! – перебил Зорян. – Делать-то что будем – биться или уходить?

– Уж теперь откладывать некуда, надо решать, – кивнул Тородд. – Если уходить – то пора по-всякому, иначе домой до зимы не поспеть. Или биться… и если одолеем, то оставаться до весны.

– Это если одолеем… А тут, вон, не те селяне с дубинами, что от одного свиста разбегаются.

– Буеслав свистел знатно, чисто змей. Да где он теперь…

– У Перуна…

– Скоро все за ним пойдем, там и встретимся…

– Ну, Свенельдич! – окликнул Родослав Мистину. Всех беспокоило его молчание. – Чего нам дожидаться-то, коли сам царев старший воевода с большим войском явился? Пока все живы, давай, вели на лодьи садиться, да поедем-ка домой! Погуляли мы тут славно, добычи взяли – не увезти.

По скамьям пролетел ропот согласия.

– Не вбыль ведь вокруг моря ходить!

– Когда-то надо и домой заворачивать!

Окидывая взглядом лица, Мистина видел, что эту речь поддерживают вслух или хотя бы мысленно большинство славянских бояр. Молчали наемники и сотские из старой Ингваровой дружины: Тормар, Ивор, Кари Щепка, Трюгге, Оддгейр, Радорм.

– Хавстейн, а ты что скажешь?

Тот двинул бровями:

– Что я скажу? Мы получили то, что нам обещал конунг. Добычи у нас довольно, потери тоже немалые. Ты знаешь почему – во всякую битву мы шли в первых рядах, и никто из нас не жалел своей жизни.

– Это правда, – уважительно кивнул Мистина.

– Мои люди считают, что на это лето довольно. Если ты решишь повернуть назад, мы не возражаем.

Бояре взглянули на Мистину поувереннее: если вождь наемников, в походе бывший правой рукой воеводы, высказался за возвращение, то уж верно Мистина прислушается к нему.

– А ты, Тормар? – Свенельдич взглянул на скамью, где сидели потомки Олеговых хирдманов.

– Если говорить о добыче, то мы довольны… – начал тот.

Он хорошо знал Мистину и видел: тот молчит не потому, что ему нечего сказать. Он-то для себя все решил с самого начала и сейчас лишь хочет выяснить настроения войска. И пока его ожидания оправдываются.

– Но мы сюда не за одной добычей пришли, ты это хочешь сказать? – выкрикнул более нетерпеливый Ивор.

– Истину глаголешь! – Мистина наконец оживился лицом, выразительно ткнул в его сторону пальцем. – Мы пришли сюда не за одной только добычей. Мы пришли сюда, чтобы научить греков нас уважать. Заставить с нами считаться. Мы не будем ходить сюда походом каждый год, и нам нужен договор с царем, чтобы сбывать наших бобров и покупать взамен паволоки.

– Так разве мало научили! – Вышегор хлопнул себя по коленям. – Полцарства греческого на дым пустили!

– Выходит, мало! – ответил Кари Щепка. – Не хотят греки мириться, а хотят драться, только же сказали!

– Греки хотят драться! – повторил Мистина, голос его стал жестким. – Нам прислали вызов. Мне, как воеводе Ингвара, прислал вызов старший воевода Романа. Каждый из нас теперь бьется уже не за добычу, а за честь своего вождя и державы. И за свою, само собой. Да, мы можем теперь сесть на суда и уйти в море, – он кивнул в сторону окна, откуда виден был зеленовато-голубой шелк бухты. – Но уйти после того, как тебя вызвали на поединок – это называется бежать. Это называется струсить и покрыть себя позором. Куропас вернется к своему царю гордый, как петух, и скажет: стоило мне показаться в Пафлагонии, стоило только вызвать этих «рыжих» на бой, как они поджали свои вонючие хвосты и сдернули, только пятки засверкали! Вот что он скажет! И будет гордиться собой, и позорить нас перед всеми князьями на свете. А сколько мы здесь сел пожгли, горшков побили и девок перещупали – про это в Царьграде и знать не будут. И если на будущее лето Ингвар пришлет послов, с ними и разговаривать не станут. Хорошо, если на яму не посадят. Мы пришли сюда с войной, и мы не уйдем без договора о мире. А для этого нужно, чтобы сами греки о нем попросили. И раз они все ходят такие гордые и предлагают нам бежать, значит, били мы их пока недостаточно.

Лицо слушавших переменились: об этом почти никто не думал.

– А мы с чем вернемся к Ингвару? – продолжал Мистина. – С кучей ношеных портов, это да. Порты хорошие, шелковые. Я сам своими налюбоваться не могу! – Он хлопнул себя по колену, обтянутому очень красивыми узкими портами из полосатого сарацинского шелка. – Но этого мало! – Мистина подался ближе к соратникам. – Я должен привезти ему уверенность, что на следующее лето греки будут рады нашим послам. Рады, что мы согласимся больше их земли не разорять. И за это нам придется выйти на бой с Куропасом и его войсками.

– А если разобьют? – среди тишины подал голос Земислав.

– А если и разобьют! – повторил Мистина с таким выражением, дескать, что ж поделать. – Насколько я вас знаю, победа Куропасу недешево достанется. Даже если нас разобьют, и мы все поляжем, греки будут знать: мы не отступаем. И через год, через два, через десять лет русы придут опять и докончат начатое. Через двадцать лет сыновья наши придут. Если уважение к державе русов мы должны оплатить своей смертью в бою – мы сделаем это. Мы можем добиться победы и уважения – если богам поглянется. Для победы нужна не только доблесть, но и удача. А для уважения довольно только доблести. И это у нас есть. Я прав?

– Ну, прав…

– Истинно…

– Дело говоришь…

Бояре переглядывались, иные тайком вздыхали, но никто не возразил.

– Хавстейн? – Мистина взглянул на викинга.

– Если ты продолжаешь поход, и я продолжаю поход, – невозмутимо ответил тот. – Ты мне за это платишь, и у тебя есть чем платить.

По заключенному еще в Киеве уговору, дружина Хавстейна получала свою долю при любом числе выживших. Если к концу похода из двух сотен Хавстейна уцелеет трое – эти трое получат добычу двухсот и поделят на троих.

В душе Мистина был рад, что наемник так ответил, но ответ бояр был для него важнее. Викинги могут уйти, взяв добычу и больше ни о чем не заботясь – если не вмешается дело личной чести, обетов, мести или еще чего-то подобного. Всякий «морской конунг» вроде Хавстейна отвечает только за себя. Они же, русы и славяне, пришли сюда ради чести своей державы. Именно поэтому здесь перед ним сидели не только Тормар и Оддгейр, чьи предки во многих поколениях проводили жизнь с оружием в руках. Но и Добрин с Семь-реки, и Родослав из полянской Родни, и Ведослав из Любеча, и полухазарин Извей из Киева, и Величко из Деревляни. И даже чудин Искусеви, боярин той части плесковской дружины, что после битвы в Босфоре оказалась в основном войске. Эти люди, каждый отобранный из своего рода и волости за наибольшую пригодность к жизни воина, должны завоевать для оставшихся дома право на мир и уважение.

Скользя взглядом по лицам, Мистина видел: уговорил. Убедил. Он ожидал в этом деле больших трудностей, но готов был давить до последнего. Любыми средствами. Иначе ему было бы стыдно вернуться домой и взглянуть в глаза отцу, Ингвару, что доверил ему на этот поход свою честь и удачу. И вздумай он сейчас отступить без боя, от него отвернулись бы со стыдом и древние северные предки, и новая славянская родина.

* * *

На север Ингвар с дружиной двигался без спешки: князь шел на лодьях, Боян с дружиной – верхом по берегу. Лишь через месяц, когда везде уже закончилась молотьба, подошли к Киеву. Переночевали в Витичеве: тамошний воевода, Дежень, с оставшейся у него немногочисленной дружиной был до смерти рад видеть князя невредимым.

– Уж с месяц, с дожинок, разговоры идут, будто побили тебя и войско все сгубили! – рассказывал он. – Я уж боялся, не прознали бы печенеги. Княгиня и Асмунд в Киеве жертвы Перуну приносили за твое возвращение, вот она рада-то будет! Она с месяц как присылала ко мне: сказала, ждут беды от древлян, велела готовым быть, если что, выступать Киев оборонять. Так мы готовы. И ведь правда: собрали древляне войско, уж дней десять стоят по Днепру выше. Из-за Рупины пришли, между нами и Киевом станом встали. Я дозоры посылал, и сейчас у меня там десяток стоит. Княгиню и Асмунда предупредил. Если с места тронутся, я тотчас…

Ингвар незаметно содрогнулся: ожидание встречи с Эльгой весьма его тревожило. Даже мысли о древлянской рати сейчас не так беспокоили, но он с усилием возвращался умом к этому делу.

– Большое войско?

– С тысячу будет.

– Это Маломир и должен быть, – неохотно сказал боярин Любовед, старший над тем посольством, что древляне отправили к болгарам. После того как их поиски так внезапно увенчались в Преславе Малом полным успехом, Ингвар не отпустил их и вез с собой. – Как раз время…

Тысячное древлянское войско Ингвара не смутило: вместе с багатурами Бояна у него было под рукой почти восемь сотен. Достаточно, чтобы напомнить, кто хозяин в Русской земле.

– Вот теперь поезжай к нему, – разрешил Любоведу Ингвар. – Если Маломир, или кто там есть при войске, желают меня видеть, то жду завтра. Повидаемся… по-родственному.

Посланцы уехали, пришедшие расположились отдыхать перед последними двумя переходами к Киеву. В Витичеве имелась собственная дружина: крепость охраняла брод, через который к Киеву могли подойти кочевники. Пользуясь теплым временем, Ингваровы отроки раскинули стан на берегу. Дежень велел истопить большие дружинные бани, путники отправились туда. Стирали рубахи, чтобы в стольный город войти в приличном виде и не походить на разбитых беглецов с поля.

Ингвар и его приближенные разместились в самой крепости, в княжьей избе. Оставив Огняну-Марию отдыхать, Ингвар снова вышел в стан.

Днепр и здесь еще был шириной почти с море; под вечер едва видная вдали синяя полоска низкого левого берега почти сливается с водой, усиливая впечатление бескрайности. И все же Ингвар уже не раз ловил себя на ощущении, что ему здесь кажется… тесно. Привык за лето почти постоянно видеть перед собой море, по-настоящему бескрайнее. И даже на Днепре, где в прежние дни, казалось, захлебнуться можно было сине-зеленым простором, ему стало трудно дышать.

Глядя вокруг, он с трудом верил, что почти дома. Казалось, он ушел отсюда сто лет назад, и странно было видеть, что в этих краях все осталось по-старому. Уже не раз он вот так возвращался из дальнего похода, всегда не мог заснуть в этой самой витичевской избе от нетерпения скорее увидеть Киев. Но ни разу у него еще не было так тяжко на душе. Вспоминая возвращение из похода на уличей, он вновь ощущал, как ему не хватает Мистины.

Не без гнетущего тайного смущения он думал о том, как покажется на глаза киевлянам – без войска, без добычи, с рассказом о разгроме в Боспоре Фракийском и даже без вестей об остальных. Живы ли те семнадцать-восемнадцать тысяч, что ушли с Хельги и Мистиной? Достигли успеха или полегли все в горах Пафлагонии, в прибрежных долинах Вифинии? Ничего он, князь русский, об этом не знал. Но понимал: держать стольный город в неведении о своей собственной судьбе более невозможно. Ингвар по горло был сыт мучительным ожиданием неизбежного, и оно подталкивало в спину: скорее! Уж если прыгать в прорубь, так нечего тянуть. Пусть поскорее эта трудность останется позади.

Ожоги от «ладейного огня» зажили на его лице и на плечах, но еще лежали на сердце. Мрачный пламень того дня мерцал в его серых глазах под русыми бровями. Уйдя в поход двадцатитрехлетним молодцом, он возвращался, чувствуя себя лет на десять старше, и даже выглядел сильно повзрослевшим.

Был бы с ним побратим – все грядущие сложности стали бы вполовину легче. Вот кто рассказал бы людям о проигранной битве так, что все увидели бы в этом подвиг лучше Олеговых. Вот кто объяснил бы Эльге, что ему, Ингвару, совершенно необходимо было взять в жены Огняну-Марию и это вовсе не означает, что он не любит княгиню или в чем-то ущемляет ее права. А теперь придется делать это самому. Ингвар вновь повторял про себя все доводы: этой женитьбой он не нарушил никаких обычаев или уговоров, а, напротив, обрел поддержку в то время, когда наиболее в ней нуждался… Но предстоящее объяснение лежало на сердце тяжким камнем, и он не раз ловил себя на том, что вздыхает, будто древний старик. Только бы гриди не услышали…

На следующий день под вечер сверху по Днепру явились древляне. Ингвар ждал их с нетерпением, кое мало чем заслужили они сами: теперь, когда до Киева оставалось всего ничего, всякая задержка причиняла ему досаду.

Когда древляне высаживались из челнов на прибрежную отмель, за ними наблюдали со взгорка всадники в болгарских кафтанах, с черными косами на плечах. Древляне поглядывали на них с волнением, но без большого удивления: они уже знали от своих послов, что это за люди.

Возглавлял приехавших сам Маломир с боярами: Турогостем, Любоведом, Даруном и Обренко. Отроки проводили их в крепость. Сначала пришлось идти по берегу вдоль реки, где луговина переходила в заросли нетолстых, разлапистых сосен: все костры, шатры, шалаши. Сотни отроков сидели вокруг котлов, оборачиваясь вслед древлянам с насмешливым любопытством; иные вставали и выстраивались вдоль их пути, упирая руки в бока. Особой добычи видно не было, но Любовед и его люди уже рассказали, что главное приобретение Ингвара в этом походе – иное.

Русский князь ждал их перед своей избой. Огняна-Мария стояла по левую руку от мужа – сияющая и гордая в белом женском повое. Она очень привязалась к Ингвару – он сам этому дивился, понимая, что не слишком-то в эту пору весел и приветлив, да и красивее за время похода не стал, – и явно гордилась тем, что стала женой столь отважного и родовитого мужа. С другой стороны стоял Боян – в лучшем кафтане и с позолоченной плетью в руке. Калимир попросил его проводить сестру до ее нового дома, но Бояну и самому хотелось посмотреть державу нового родича. Своим присутствием он даже сильнее, чем Огняна-Мария, подтверждал законность и весомость нового державного союза.

Приблизившись, Маломир не сразу сумел поздороваться. Уже целую ночь он знал, что Ингвар киевский вернулся из похода живым и невредимым, но, не увидев его, не терял надежды хоть что-то выиграть. И теперь вглядывался в это лицо, пытаясь угадать: с чем Ингвар вернулся? Кем – победителем или побежденным?

Дядя юного древлянского князя сам выглядел не очень внушительно: среднего роста, русоволосый, с курносым носом и глубоко посаженными голубыми глазами. Высокий выпуклый лоб выдавал упрямый нрав.

– Будь жив, Маломир! – первым окликнул его Ингвар. – Не ждал от тебя такой любезности – встретить меня выехал? Видно, сон тебе вещий был – что отныне мы родичи?

– Будь жив, Ингорь! – Маломир пытался смотреть на киевского князя, но взгляд его невольно соскальзывал то на Бояна, то на Огняну-Марию: он будто ждал, что эти двое вот-вот растворятся в воздухе. – Сказали мне мои люди, что ты с женой болгарской… Да едва мне верится. Правда ли?

– Познакомься с родичем, подружие моя! – Ингвар глянул на Огняну-Марию, кивнул ей на собеседника. – Сие Маломир, Добронега сын, твой брат двоюродный.

– Да благословит тебя Бог жить в счастье сто лет! – Огняна-Мария улыбнулась и подошла поцеловать родича. Видать, давно его не целовали столь юные красотки, и вид у него стал растерянный. – А где мой племянник Володислав, князь древлянский? Он с вами не приехал?

– Да если бы знать, что такая радость, – промолвил Маломир, с трудом заставляя себя улыбнуться. – Не ждали мы, что князь киевский… С такой добычей воротится.

– А вы думали, что я разбит и Киев теперь ваш?

– Где войско твое? – Маломир перестал улыбаться. – Двадцать тысяч с тобой из Киева ушли, а тут и тысячи не будет! Где Величко с дружиной?

– Войско за мной следует, и Величко ваш с ним. Побратим мой, Мистина Свенельдич, немало земель греческих прошел и большую добычу взял. Идет он с ней не быстро. А мне пришлось вперед поспешить – чтобы народ не томить. Уж больно, как сказали, сокрушаются по мне и поляне, и древляне. Вот я с женой и родичем ее вперед пустился. Как все войско подойдет, гонца вам пришлю, буду звать на пир. Готовьтесь дары принимать.

– Вот тут вы и пожалеете, что с княжьим войском своих людей не отпустили, – усмехнулся Гримкель. – Ну да князь наш добрый: и вам греческого платья подарит. Родичи ведь теперь: его жена – вашему князю тетка, тебе сестра.

– Не пригласить ли нам родичей в дом – выпьем вина, побеседуем? – с улыбкой предложил Боян.

Когда он заговорил, древляне невольно вздрогнули, хотя голос его, низкий и мягкий, звучал так же чарующе, как обычно. Сама сила этого голоса, касавшегося напрямую глубин души, наводила оторопь на непривычных людей.

– Князю любопытно, я думаю, как здесь шли дела, пока его не было в родных краях.

– Заходи, сват, – Ингвар показал Маломиру на избу. – Потолкуем.

Уезжали древляне немного пьяные – для них не жалели вина из болгарских виноградников, слегка разведенного водой, – но не столь веселые, сколь мрачные.

– Передавай Свенельду поклон от сына, – напутствовал их Ингвар. – Как воротится, подарки привезет, так тут же гонца пошлем к нему.

Назавтра княжья дружина двинулись дальше. Вверх по Днепру до Киева оставалось два перехода.

* * *

За спиной скрипнула дверь.

– Госпожа!

Услышав задыхающийся голос Беляницы, Эльга обернулась. Ключница стояла у порога, приложив руку к груди и выпучив глаза. Будто горит что-то… Или орда под городом.

– Князь вернулся! – выдохнула челядинка.

Эльга встала, уронив шитье с колен. Она услышала эти слова и поняла их значение, но они не сразу нашли место в сознании. Так всегда бывает с известиями, которые, будучи верными, слишком сильно меняют мир – как к лучшему, так и наоборот.

– Где? Куда?

В мыслях мелькнуло: пришли вести… Витичев, откуда обычно войско присылало гонца с уведомлением, чтобы готовились к приему.

– В Киев! На причале. Я на торгу была. А народ закричал, – начала рассказывать ключница, судорожно сглатывая. – Все бегом… И я с паробками… Побросали все… Не гневайся… А там лодьи на Почайне. Много. Но не все.

– Не все?

– Ну, не сколько уходило.

– А князь?

– И князь вернулся.

– Ты видела его? Сама видела?

– Видела. Издали. И к тебе побежала – думаю, что же, княгиня не ведает, не упредил ее никто… Давай, говорю, Долгашка, поехали. Он меня на кобылу посадил, мы и поскакали. Короба все бросили…

Эльга шагнула было к двери, но остановилась. Села – не держали ноги. Внутри прошла судорога, захотелось зарыдать, но не было сил. Радость боролась в душе с досадой – она сердилась на мужа за то, что заставил ее так волноваться, пережить эти два месяца тоски, тревоги и неизвестности, за то, что теперь свалился, как снег на голову… Но сильнее всего было облегчение, от которого слабели члены.

Идти на пристань? Ждать здесь? Переодеться? Готовить рога и чаши, накрывать в гриднице столы? Топить баню?

Все эти важные дела казались мелочью. Главное было – увидеть его. Убедиться, что это правда.

Ингвар жив! От облегчения воздух распирал грудь, едва не разрывая. Он жив, и с чем бы он ни вернулся – больше ей не надо тревожиться о древлянах и киевлянах. Она не вдова. В дом возвратился хозяин…

– Смотри… что из припасов можно выставить сейчас… – наконец она начала соображать хоть что-то. – И ко мне Совку пошли – одеваться.

Идти на причал уже не было смысла: пока она оденется, Ингвар сам доберется до Олеговой горы. И Эльга была этому рада: ее трясло, не хватило бы сил добраться до Почайны даже верхом.

Челядинки переодели княгиню: у нее так дрожали руки, что было не справиться с застежками. Но вот отрок заглянул в дверь и крикнул:

– Здесь они!

Эльга встала и вышла наружу. Ее колотило так, что едва не стучали зубы. Она боялась разрыдаться у всех на глазах и жаждала скорее увидеть его… Их…

Она успела пожалеть, что не спросила Беляницу, видела ли та с Ингваром кого-то еще из ближних: Мистину, Эймунда, Хельги… Но теперь уже не важно. Через пару мгновений она все будет знать.

И все еще не верилось. Эти два месяца тянулись дольше, чем первые три, пока она ждала спокойно, с твердой надеждой на лучшее. В этом долгом ожидании Эльга поневоле почти свыклась с мыслью, что Ингвар не вернется никогда. И теперь не могла даже радоваться: ее жизнь опять перевернулась с ног на голову, и потрясение, недоверие, растерянность пока были сильнее всего прочего.

Она вышла и встала у крыльца, сцепив руки. Кое-как натянутые перстни впивались в кожу. Взгляд ее не отрывался от раскрытых ворот. Челядь и отроки восторженно кричали, но у Эльги так шумело в ушах, что их голоса доносились как будто издалека. Вдруг она не расслышит то, что он ей скажет? Они…

И вдруг смертный ужас пронзил грудь. Шли последние мгновения, пока она могла надеяться, что все близкие ей люди живы. Вот сейчас Ингвар войдет во двор, и она узнает, что кто-то не вернется никогда. Мистина… Эймунд… Тородд… Хельги… Захотелось, чтобы это последнее мгновение надежды застыло навек; Эльга едва сдержала желание повернуться и убежать обратно в избу, чтобы его продлить.

Но в это время увидела Ингвара. Он вошел в ворота среди своих гридей; Эльга отмечала окружавшие его знакомые лица, но не могла сразу вспомнить имена. Увидела Фасти, и от сердца чуть отлегло. Задыхаясь, она отчаянно искала взглядом Мистину или своих братьев, но нашла возле Ингвара какую-то незнакомую пару: мужчину и молодую женщину, явно не из русов. Кто это, где он их взял – явно не греки и не пленники.

Не помня себя, княгиня двинулась вперед. Нужно было взять рог, что держали возле нее наготове отроки, и приветствовать мужа из похода как полагается, но Эльга даже не вспомнила об этом.

Все было как-то неправильно. Он не предупредил о возвращении, не дал ей времени свыкнуться и приготовиться… Привел так мало людей… Где же остальные? Ушла тысяча лодий – а вернулись десять? Неужели от двадцатитысячного войска остались две-три сотни человек?

Но этого не может быть!

Ингвар взглянул на Эльгу. И она остановилась, как будто споткнулась. Он смотрел на нее пристально, но скорее с тревогой, чем с радостью.

Воздух в груди застыл пустотой. Такое лицо после похода у Ингвара могло быть, только если… Если он вернулся один… Никого больше нет – ни Мистины, ни Эймунда, ни Хельги…

Где-то внутри распахнулась холодная черная пропасть. Мир опустел. Последним отчаянным усилием Эльга обвела взглядом лица входящих вслед за Ингваром. Тех, кого она искала, там не было. Может, они идут сзади… Высадились позднее… Но нет. Чутье подсказывало ей – никого нет. Ингвар вернулся без них.

Она остановилась посреди двора, не в силах сделать больше ни шагу. Ингвар медленно приблизился. Его дружина затекала в ворота, но гриди и отроки расходились по сторонам, оставляя посередине свободное пространство для князя и княгини.

– Будь жива… княгиня… Эльга, – хрипло вымолвил Ингвар, подойдя к ней на два шага. – Как ты? Здорова?

– Д-да, – вытолкнула она. – Ты… А мы…

Она хотела рассказать сразу все: про Манарово письмо, про Турогостя и Свенельда, про древлянскую рать, про полянское ополчение и уговор с Деженем и Грозничаром… Но ум давился мыслями, не в силах ни одну облечь в слова. Она коротко хватала ртом воздух; стеснение в груди не давало вздохнуть как следует.

Тогда она устремилась вперед и обхватила Ингвара обеими руками, прижалась к нему, вдохнула его запах, надеясь, что хоть это убедит ее и успокоит. Он неловко обнял ее, поцеловал в затылок через убрус. Люди вокруг радостно кричали, но ощущение беды не отпускало Эльгу.

– Где… Остальные? – она подняла глаза.

И вид его лица убеждал ее: она боится не зря.

– Я… Пока один… С малой дружиной… И со мной…

Ингвар обернулся и сделал кому-то знак. Сквозь расступившихся гридей прошли те двое, кого Эльга уже замечала мельком: мужчина средних лет, смуглый, с черными усами и черной косой, падавшей на плечо из-под шапки – из угров, что ли? Он вел молодую женщину – лет шестнадцати-семнадцати. Точно, угры – в чертах ее виднелась примесь степной крови, впрочем, не мешавшая миловидности. На свежем смуглом лице отражалась гордость и лукавый задор.

– Это… – Ингвар почему-то взял незнакомку за руку и подтянул к себе, отняв у того, кого Эльга поначалу посчитала ее мужем. – Вот… Видишь… Это жена моя, Огняна-Мария, Пресиянова дочь, княжна болгарская. А это Боян, Симеонов сын, царевич. Брат Петра из Великого Преслава.

Если бы он сказал, что это, мол, морковь, дочь лодейного кормила, а это ее троюродный плетень, его речь не показалась бы Эльге более бессмысленной.

Подошел Асмунд, обнял ее за пояс и притянул к себе. Эльга безотчетно вцепилась в его вторую руку. Смысл услышанного постепенно доходил до сознания.

«Жена? – хотела она спросить. – Чья жена? Вот этого угра?»

Но не могла вымолвить ни слова, язык не повиновался.

– Я взял ее в жены в Болгарском царстве, – хрипло и решительно продолжал Ингвар. – Нам нужны союзники. Пойми… Очень нужны. Под Витичевом древлянское войско стояло, с Маломиром, – вот теперь он хвост поджал, как увидел, что теперь у меня жена есть – тетка его князя. И пока все войско наше… следом за мной идет, я без Бояна и без болгар его… Могло бы дело совсем худо обернуться. А ты не тревожься: уговора с родом твоим я не нарушу. Ты – моя княгиня, и Святка – мой наследник.

Какой-то частью сознания Эльга понимала его довольно хорошо. Большое войско идет следом… Здесь его нет… Нужна была поддержка – это сочеталось с тем, что она знала об огнеметах и разгроме, – и нужен был союз… С болгарами – ну да, они же живут между русью и греками. И про древлянское войско перед Витичевом она знала, и даже отметила, что Ингвар уже что-то с этим сделал… Болгарская жена – тетка древлянского князя, не просто родственница, но старшая родственница…

Все было бы понятно и правильно. Даже удачно и хорошо. Если бы относилось к кому-то другому, а не к Ингвару, сыну Ульва. Ее, Эльги, собственному мужу.

– Да благословит тебя Бог, княгиня, жить в счастье и здравье сто лет! – без особого смущения произнесла незнакомая красотка и подошла к Эльге. – Приветствую тебя на земле, где ты правишь, и хочу, чтобы мы с тобой жили отныне в любви и согласии, будто сестры.

Речь ее звучала понятно, хотя слова она выговаривала странно. Здравье…

Изо всех сил Эльга цеплялась за руку Асмунда – это сейчас была ее единственная опора в качающемся мире. Ее блуждающий взгляд упал на окованный серебром рог – Вощага держал его наготове. На лице отрока было такое же изумление, как у всех домашних, но свое дело он помнил.

Видя, что княгиня смотрит на него и на рог, он шагнул вперед и подал ей сосуд. Эльга хотела взять, протянула руки… Большой, рассчитанный на круговую рог внезапно оказался таким тяжелым, будто ничего подобного она сроду не держала… Вощага уже отпустил, а ее ладони скользнули по гладким бокам и разжались, как тряпичные.

Рог рухнул на утоптанную землю двора, золотистый мед потек под ноги… Как бы не треснул, успела подумать Эльга. Потом ощутила, что вокруг темно и она куда-то падает.

* * *

Проснулась Эльга совершенно спокойная, с ощущением: ей надо что-то вспомнить. Вчера что-то случилось… Ингвар вернулся… Или ей это приснилось? Жена… Какая жена? У кого?

Воспоминание казалось таким нелепым, как если бы жена вдруг обнаружилась у Святки… Или у Беляницы. Эльга села, взялась за голову. В оконца лился дневной свет. Она лежала в своей постели, почему-то в нарядной синей сорочке вместо обычной белой… Кто же спит в крашеном? Еще бы в платье греческом улеглась! Голова болела, лоб ломило. Волосы лежали как-то неудобно. Ощупав голову, Эльга обнаружила, что косы заплетены по-дневному – высоко, как укладывают под повой. Перед сном она всегда переплетала их по-другому – низко, чтобы не мешали класть голову на подушку.

Что такое? Почему она лежит в дневном платье и по-дневному убранная? Захворала?

– Элюня…

Повернув лицо, Эльга обнаружила рядом сестру Уту – та протягивала ей серебряную чашку с птичками. Эльга безотчетно взяла и отпила – оказался отвар нивяницы. Ута сама выглядела нездоровой: в сорочке, волоснике и с усталым лицом, будто не спала ночь.

Нет, спала – на широкой лавке, где обычно ночевал кто-то из челядинок, был развернут постельник. Значит, Ута оставалась на ночь. Но почему? Как же она бросила собственный дом, детей?

– Что ты здесь? – прохрипела Эльга и еще раз глотнула из чаши. – Я больна?

– Ты упала посреди двора. Тебя принесли и положили. Ты проспала ночь, а сейчас уже утро.

– Что за йотунова хрень мне снилась? – Эльга взглянула на сестру. – Почему ты здесь сидишь?

– Как бы я тебя бросила одну?

– Почему?

– Ты что-то помнишь… из вчерашнего?

Эльга отдала ей обратно чашку, взялась за лицо и попыталась собраться с мыслями.

– Мне снилось, что вчера вернулся Ингвар… – глухо заговорила она из-под ладоней. – Но он был один… Ой! – Она подняла лицо и с надеждой взглянула на Уту. – А Свенельдич?

Ута покачала головой, и Эльга поняла, почему у сестры такой потерянный и больной вид.

– Ингвар сказал, Свенельдич с большим войском следом идет.

– Когда же здесь будет?

Казалось, стоит здесь появиться Мистине – и он все уладит, как улаживал всегда.

– Не знаю. И никто не знает.

– Но Ингвар…

– Мне гриди рассказали, – с неохотой и в то же время с решимостью начала Ута. – Гримкель… Они от людей таят, но мне-то… Это для людей Ингвар говорит, что Свенельдич скоро будет. А они про него ничего не знают. И про войско. И про других всех наших. С ним только Фасти и Сигват. Остальные… Они о них ничего не знают с начала похода почти. Ингвар от Боспора Фракийского вернулся в Болгарское царство и домой, а они все ушли дальше, в Анатолию. Ох, там такой ужас был… Греки в них метали каким-то «ладейным огнем»… Точно молниями… Столько кораблей пожгли… С людьми вместе. Ингвар… Его ранило двумя стрелами, обожгло… Но после того Свенельдич был жив, и с ним еще почти все войско. А потом они разошлись: Ингвар на запад, прочие на восток. Где они, когда будут назад – никто не знает.

Так вот почему сестра сидела с ней, отстраненно подумала Эльга. Желая не только услужить ей своей заботой, но и самой обрести опору. Как бывало всю их уже двадцатилетнюю жизнь.

– Болгарское царство… – повторила Эльга. – Погоди… Что он вчера сказал? Какая-то молодуха с ним была… Хотела быть мне сестрой… Она мне приснилась?

Ута покачала головой:

– Не приснилась. Это болгарская княжна. Ингвар от греков в Болгарское царство ушел… С ранеными и сам раненый… Царь Петр ему смерти желал… Пытался захватить и убить или Роману выдать. И он… Женился… На деве этой, из Петровой родни. Тогда болгары ему помогать стали. Вот так… И привез ее сюда. Огняна ее зовут, Пресиянова дочь.

– Кто женился? – уточнила Эльга, будто надеялась хоть с пятого раза услышать более правдоподобный ответ.

– Ингвар, – обреченно вздохнула Ута.

Эльга снова легла на спину и уставилась вверх, на черную полосу сажи шириной в две ладони под кровлей. Огромное, сложное представление обо всех событиях лета еще с трудом помещалось в голове – она будто пыталась удержать охапку хвороста больше себя самой, так что едва хватало длины рук. Но все же это представление обрело некую целостность. Ее клонило под тяжестью этого знания, но оно уже не расползалось бессмысленными обрывками.

Ингвар был разбит и ранен. Большое войско, Мистина, братья неведомо где. Живы ли – неведомо. Когда вернутся… Спроси у ветра, он везде летает, все знает. А Ингвар вернулся живым… Но с другой, болгарской женой. И это было настолько неправильно, что казалось, вместо ее мужа вернулся какой-то морок. Тролль-подменыш, как в преданиях отцовской северной родины.

Еще вчера она ждала чего-то одного: или победы его, или гибели. Сегодня ожидание стало знанием, но исход похода был по-прежнему неясен. Вот это, с чем Ингвар вернулся, – это победа или гибель? Нечто среднее, что так просто не осмыслишь.

Он жив, и это хорошо. Но… Он уже не ее муж. Вернее, не только ее. От него вернулась половина – та, что теперь принадлежит ей. У нее есть полмужа? А так бывает? Нет, она знала, что у многих знатных людей бывает по несколько жен… У иных конунгов и по четыре случается, по шесть… Но у нее? Ее Ингвар, тот самый, к которому она бежала из дома, из чащи Князя-Медведя, который воевал с Дивиславом за ее приданое… С кем они были нераздельны в единой своей судьбе, как две части целого… Теперь между этими двумя частями втиснулась какая-то третья. Ингвар взял и променял ее на какую-то болгарку?

– Где они? – Она слегка повернула голову, хотя и так знала, что в избе никого нет, кроме них с Утой и Совки.

И сознание, что она лежит на постели одна, когда муж вчера вернулся, усиливало ощущение сломанного мира.

– В Малфридиной избе ночевали.

Эльга помолчала, глядя на пустую половину постели. В первую ночь после возвращения мужа из похода… Он ночевал в Малфридиной избе… С другой женой. А она здесь одна… Как вдова… Как отвергнутая…

Не таким она представляла себе его возвращение. И теперь казалось, что не Ингвар вчера вернулся домой, а она, Эльга, перенеслась из своей жизни в какой-то дурной сон, где все иначе. И вот она проснулась, а сон все длится.

Казалось, воздух в избе сейчас ее раздавит. Эльга с усилием вдыхала, и каждый раз это было почти так же трудно, как поднять корову.

– Думай о том, что Ингвар жив, – тихо посоветовала Ута. – Он ведь мог погибнуть. С тысячу человек погибло, и его Фасти едва вытащил. Или мог задержаться… Еще невесть на сколько. Не вернуться в этом году совсем.

Эльга посмотрела на нее. Ясно, почему сестра так думает. Потому что ее собственный муж… может не вернуться до следующего года. Да и тогда вернется ли?

Дыхание перехватило. По привычке Эльга взялась за грудь, но «костяного ящера» там не было. А, ну да. Одеваясь, чтобы встречать Ингвара, она сняла его и спрятала в ларь.

И тут Эльге захотелось заплакать. Долгожданный день прихода вестей, возвращения мужа и дружины вместо законной радости принес ей унижение, разочарование… Новую тревогу. Но она держалась, понимая: стоит ей сейчас дать волю слезам, и она выплачет всю свою силу, все глаза, все дыхание, потому что беде не видно конца.

Будет ли эта боль утолена? Отныне у нее, княгини киевской, начинается совсем другая жизнь. Жизнь, в которой ей принадлежит только половина мужа… Все равно что половина прежней себя. Можно ли с этим свыкнуться, или эта мучительная резь в груди – теперь навсегда?

Эльга постаралась вдохнуть поглубже. Чтобы жить дальше, надо дышать. Пока это было все, на что у нее хватало сил.

* * *

Стратиг фемы Армениак, Варда Фока, в последний раз окинул взглядом выстроенные для боя войска. Десять тысяч копий и щитов стояли на выжженном солнцем поле ровными квадратами. За ними волновалась туча фемной конницы: пять тысяч стратиотов. Достаточно, чтобы внушить почтение наглым скифам, но слишком мало, чтобы заставить их отступить без боя. Дерзость и дикая храбрость северных варваров, увы, хорошо известны. Именно на этом строил расчет патрикий Иоанн Куркуас, и Варда согласился с ним. Пока он не мог снять значительных сил с сирийской границы, все местные военачальники Вифинии и Пафлагонии получили приказ не ввязываться в драку с превосходящим числом противником, а сберегать войска. Уже не первый век, со времен Маврикия августа, оставившего потомкам наставления по воинскому искусству, сбережение войск считалось первой обязанностью всякого полководца. «Не следует постоянно стремиться вступить в бой с неприятелем, даже если бы счастье благоприятствовало, – писал он. – Потому что и удачные бои причиняют большие потери, если происходят часто»[58].

Сейчас ромеи наконец располагали значительными силами: кроме самого патрикия Иоанна и Варды Фоки, из Фракии подошел стратиг Феодор. Вместе они имели под началом более сорока тысяч войска. Часть, конечно, пришлось оставить в пограничных крепостях, но все же было достигнуто почти троекратное превосходство над скифами. Пришло время с Божьей помощью избавиться от этих хищников.

Варда Фока был стар – ему перевалило за шестьдесят. Происходя из знатного рода, что уже не первое поколение стоял вблизи трона, он был искушен как в военных, так и в придворных сражениях. Брат его, Лев Фока, после смерти василевса Льва боролся за высшее влияние при юном наследнике, но проиграл Роману из Лакапы. Варда Фока помнил, как скифы-русы приходили в прошлый раз: когда обложили Великий Город и в конце концов василевсы Лев и Александр выплатили им неплохой выкуп. Но тогда держава ромеев была вынуждена тратить силы на затяжную войну с болгарами. Теперь, слава Господу, на болгарской границе уже четырнадцать лет мир, и северные скифы наконец получат то, что им причитается.

Однако, как писал мудрый василевс Маврикий, «сражаться в открытую против мужественных, храбрых и отважных народов очень опасно. Поэтому в войне с подобными народами лучше действовать с помощью военного искусства, благора-зумия, посредством тайных ухищрений, хитрости и обмана, а не явно, открытой силой».

Патрикий Иоанн был полководцем как отважным, так и искусным. Пехота и конница, что сейчас была выстроена перед стратигом Вардой, составляла лишь половину того, что на самом деле было собрано для битвы. Недаром патрикий Иоанн выжидал, скрипя зубами, пока варвары выжигали плодородные области Вифинии и Пафлагонии. Сегодня настал час спросить с язычников сразу за все, во славу Христа! Лишь бы ничто не выдало ловушки, иначе скифы попросту засядут в Гераклее, а там и сбегут, увозя всю добычу. А удача похода наверняка подтолкнет их через год-другой его повторить.

Войско было выстроено на равнине, ограниченной справа невысокими холмами, а слева садами и виноградниками. Там и пряталась остальная часть. Равнину пополам перерезало русло реки Лик – иначе Ахерон, реки царства мертвых, как верили древние. Патрикий Варда всей душой надеялся, что милостью Божьей Ахерон переправит скифов прямо в ад, где им самое место. Сам он готов был охотно исполнить должность Харона. В весеннее время полноводная, сейчас, после окончания жатвы, река превратилась в ручеек, текущий по каменистому дну. Берега, довольно пологие, тем не менее не позволяли коннице наступать с разгона. Дальше, на расстоянии трех стадиев, виднелись стены Гераклеи.

Глядя через русло, патрикий Варда видел готовых к битве скифов. Те стояли тремя фалангами по десять рядов в глубину, на вид – по три тысячи человек в каждой. За ними, на расстоянии полета стрелы, построилась еще одна фаланга, поменьше. Над ней развевался алый стяг скифского архонта – того, что принял его вызов. Как там его зовут? Но это не сам архонт Ингер, какой-то его брат или родич. Ингер уже получил свое, еще два месяца назад в Босфоре. Кто бы мог подумать, что толстяк протовестиарий окажется таким ловким и удачливым флотоводцем! И смелым, насколько это оправдывали обстоятельства. Даром что скопец – похоже, не у всех мужество содержится в яйцах… А Ингер уже отправился с позором домой, зализывать раны. Вот бы дьявол забрал его по дороге! Тогда скифы надолго занялись бы дележом власти, и им стало бы не до грабежей.

Впрочем, этот скифский архонт хитер: не меньше трети войска оставил в городе, охранять стены, корабли и добычу. И если не удастся ворваться в Гераклею на плечах отступающих, со стенами какое-то время придется повозиться. Доместик Иоанн уже послал гонца в Константинополь: если Феофан приведет сюда хотя бы те десять огненосных хеландий, что у него есть, остатки скифов можно запереть в бухте Гераклеи, обложить со стороны суши и просто ждать, пока сами не сдадутся. Правда, едва ли Феофан успеет подойти. Не хуже будет и встретить скифов по пути к устью Босфора – итог выйдет почти тот же.

Но это дело завтрашнего дня, а сейчас надлежит, с Божьей помощью, расправиться с тем неприятелем, что стоит перед ним. Варда отдал короткий приказ. Мандаторы, вскочив на коней, умчались в клубах пыли.

Вскоре зазвучали боевые трубы.

– Господи, помилуй! – первым провозгласил патрикий Варда; за ним клич повторили священники и начальники каждого отряда.

– С нами Бог! С нами Бог! С нами Бог! – прокричали троекратно.

Двинулись вперед сверкающие на солнце военные кресты.

Мерным шагом пехота устремилась на врага.

* * *

Мистина хмуро взирал на вражескую рать со спины рослого гнедого коня, взятого среди прочей добычи в Гераклее. Жеребца, одетого в тот конский доспех с позолоченными чешуйками, держали под уздцы двое телохранителей. Не то чтобы Мистина собирался сражаться конным – просто с высоты седла было лучше видно поверх голов войска. Рядом развевался на высоком древке красный стяг, на воеводе блестел позолотой клибанион покойного стратига и собственный старый шлем. Гераклея оставалась за спиной, там, где равнина плавно понижалась в сторону моря, и греческие полки впереди были как на ладони. На вид их раза в полтора больше, чем русов, но примерно на это он и рассчитывал.

Никто не знал, сколько у греков войска, и даже хотя бы сколько может быть. Само собой, Мистина рассылал разведчиков на юг и на восток – откуда стратиги могли подойти. Видели несколько крупных отрядов, пеших и конных, общим числом тысяч на пятнадцать, как удалось прикинуть на глаз. Но здесь Мистина хорошо осознавал свою уязвимость: он не знал местности – ни укрытий, ни дорог, – а греки знали. Оставалось надеяться на сарацин: недаром же Куропас намекал, что будет рад избавиться от русов без боя.

Тем не менее покоя на сердце не было – и эта тревога была не то что обычное возбуждение перед битвой. Хитрый, как его покровитель Ящер, Мистина чуял подвох.

Но что это меняло? Предложи он отступить – дескать, беду чую! – и в собственных глазах будет выглядеть трусом. Трус всегда чует беду на свою любимую задницу и предпочитает ее спасать. А мы идем вперед, даже если знаем, что можем быть убиты. Здесь война, а не порыбачить выехали, как сказал бы шурин Асмунд.

Асмунд… Не очень-то ему удалась позапрошлым летом посольская должность, раз уж сейчас русы, вместо того чтобы сидеть в Царьграде и честь по чести обсуждать договор о мире, дружбе и торговле, стоят здесь на поле, сжимая копья и топоры. Мечом и секирой приходится прокладывать себе путь к уважению среди других народов. Но когда было иначе? Норманны, угры, авары, хазары, те же болгары – все веками воевали, расширяя свои владения, отрезали головы вражеским вождям и делали из них чаши, прежде чем смогли притязать на титулы кейсаров и каганов. И что бы там ни говорили надменные греки, что-де сам Бог отдал им во власть все другие народы – чужие земли им отдал римский меч. Даром никакой бог ничего никому не дает. Теперь и русы движутся тем же путем. Уже второе столетие, но повозки богов едут медленно. Даже в преданиях младший сын за счастьем своим идет три года, а в жизни народа тот сказочный год порой растягивается на целый век. Дурак рассчитывает вскочить в счастье одним прыжком, да вместо этого рухнет в лужу.

Ладно, хватит мудрствовать. Когда борода отрастет до колен и побелеет, тогда можно будет и о сказаниях подумать. Если даст судьба время отрастить ее, эту бороду. Если не ляжет он сам сегодня на эту сухую греческую землю. Мысленно глядя вперед, Мистина видел все вокруг будто сквозь легкое красное марево. Это был знак: впереди его кровь. Но для чего он пришел-то сюда, сын, внук и правнук военных вождей – круги водить и ладу петь?

Перед Мистиной стояли две тысячи отборных отроков в лучших доспехах. У половины были длинные греческие пики, годные против конницы. Последняя надежда. Железный кулак, который предстояло пустить в дело в самом крайнем случае. И что-то говорило Мистине: этот случай не замедлит настать.

Пробирала дрожь нетерпения. Весь поход, оказавшись за старшего над войском, Мистина не мог принимать участия в схватках и чувствовал, как застоялась от бездействия кровь. Богиня Нави незримо улыбалась ему откуда-то издали, ожидая кровавого пира, манила к себе, будто женщина в жажде любви. С самого начала этого лета она ласкала и миловала его – пришел час платить за милости.

* * *

Пропели греческие трубы. Над полем разнеслись воинственные кличи, и порядки фемного ополчения двинулись вперед. Серо-бурые ряды набивных кавадионов и толстых войлочных колпаков, среди которых блестели и шлемы, надвигались медленно и неотвратимо. Вот они достигли края речного русла, стали спускаться, ломая ряды. Вот первые Куропасовы пехотинцы показались над нашим берегом, суетливо торопясь вперед, навстречу смерти.

Мистина вскинул руку; молнией сверкнул меч с позолоченной отделкой. Взревели боевые рога.

– Перу-у-ун! – выкрикнул Мистина во всю мощь.

– Перу-ун! – отозвались сотни, тысячи голосов.

– О-о-ди-и-ин! – кричали в середине, где стоял Хавстейн, под своим стягом с изображением волка.

Строй качнулся и шагнул вперед. Скорым «волчьим» шагом русы устремились на греков. В первых трех рядах стояли бойцы в лучшей броне: богатая добыча дала возможность снарядить вчерашних отроков немногим хуже, чем тело-хранители самого Романа. Из задних шеренг взмыл черный рой стрел.

Еще несколько ударов сердца – и «стена щитов» с треском впечаталась в скопление греков. Те еще не успели толком выстроиться, лишь малая часть их поднялась на занятый русью берег. Не замедляя хода, «стена щитов» смела Куропасову пехоту, сбросила навстречу тем, кто поднимался следом. Стратиотов было больше, но сейчас это ничего не решало. Опрокинутые ряды покатились вниз, сбивая и увлекая за собой шедших позади, смешались на широком каменистом русле в общую кучу. И русы навалились, как волки на стадо овец: кололи и рубили, продвигаясь вперед и оставляя за собой сплошной завал из мертвых тел.

При виде этого избоища задние ряды греков, еще не вовлеченные в битву, стали разворачиваться, поспешно отступая. Другие просто бежали, бросая щиты и оружие.

Русы перехлестнули на другую сторону, подровняли строй, готовые снова двинуться вперед. Все время обучения отроков и набранных ратников Мистина и другие воеводы старательно вбивали в головы: «Что бы ни было, держи строй. Бежит враг на тебя или от тебя – держи строй!» Случись такое в самом начале похода – могли бы забыть науку, поддаться упоению близкой победы. Но, провоевав лето в чужой земле, самые тугие поняли: кто горячится и вперед батьки спешит, тот первым буйную голову и сложит. Ну а кто не понял, те давно ушли к дедам. К битве под Гераклеей в войске остались самые стойкие и способные не терять ума.

Закусив губу, Мистина досадливо стукнул кулаком по высокой луке седла. Вроде бы все шло по задуманному: «стена щитов» опрокинула смешавшиеся при переходе сухого русла ряды греков и погнала перед собой. Конница, стоявшая у пехоты за спиной, оказалась в затруднении: собственная рассеянная пехота теперь мешала им добраться до русов. Теперь всадникам придется или пробиваться через ряды пеших стратиотов, или скакать в обход, но растянутый ряд может оказаться прижат к рощам.

Вот бы греческий стратиг приказал верховым отступать! Будто мало русы уже видели следы копыт и кучи навоза там, где их было поджидала конница!

Но сам доместик схол Востока, старший царев воевода, неужели побежит, как тот неведомый стратиг на перевале у горного монастыря?

Слишком уж все просто выходит. Слишком просто…

Повинуясь короткому приказу, воеводская дружина выдвинулась вперед и вправо, поближе к зеленой стене деревьев. Помня засаду в лесу на перевале, Мистина с досадой косился на эту зелень, но в этот раз у него не было возможности проверить ее заранее.

А дружины Хавстейна, Ивора и Тормара все шагали и шагали, гоня перед собой разбегающихся вражеских пешцов. Склоны речного русла и поле за спинами наступающих уже были завалены изрубленными телами; где-то карабкались отставшие, где-то пытались ползти раненые. Попавшихся под ноги добивали.

– Ру-у-усь! – несся над полем боевой клич, похожий на вой. – Перу-у-ун!

* * *

И тут, перекрывая кличи наступающих, крики гибнущих и бегущих, над смертным полем разнесся звонкий и страшный зов трубы.

Из-за ближайшей рощицы вырвалась лавина всадников в броне, на облитых железом конях. С опущенными копьями она ринулась точно в бок наступающему справа русскому строю. Сама земля содрогалась и стонала под этим воинством. В глазах русов, когда и для человека-то доспех – редкость и сокровище, одоспешенные кони казались чем-то невероятным, невозможным. Мелькнуло воспоминание: греки говорили, что здесь рядом пещера, а в ней – лаз в мир мертвых. Будто это духи войны, неуязвимые и бессмертные, вырвались из Нави нам на горе и несут неминуемую гибель на концах своих длинных пик.

Вот оно, йотуна мать! То, чего Мистина ждал, но не мог предотвратить.

– Все вперед! – рявкнул он своей запасной дружине, спрыгивая с коня. – Бегом, ёж твою в киль!

И они побежали. Рвали жилы, сотнями ног топча землю, камни и трупы. Но катафракты были быстрее. В числе первых Мистина взобрался на противоположный берег и увидел, как разогнавшийся железный змей ударил в бок русскому строю, смял и разметал правый край, как вихрь – кучу палых листьев. Лязг, грохот, крики людей и лошадей оглушали. Одних проткнули жала копий, других стоптали копыта, третьи, отброшенные и ополоумевшие от страха, побежали. Железные всадники взялись за мечи и булавы, круша и топча тех, кто еще пытался сопротивляться.

Стяг Ивора с правой стороны еще метался среди гущи боя. Потерявшие строй русы теперь отбивались кучей. Их оставалось не меньше половины, раза в три больше, чем катафрактов, однако тем на помощь уже спешила фемная конница. Всадники пробивались через толпу отступающих греческих пехотинцев, нацелившись на два оставшихся русских полка. А из-под прикрытия деревьев выходили все новые свежие отряды греков.

Еще немного – и дружину Ивора просто перебьют, а затем отрежут, окружат и две других! Каждый из отроков Мистины понимал это, и они бежали так быстро, как, наверное, не бегали никогда.

* * *

Они успели. От ярости рыча как звери, русы навалились на катафрактов сбоку. Всадники уже потеряли разгон и оставили в телах убитых большинство пик; теперь им пришлось развернуть морды коней навстречу новой опасности. В первый миг казалось, что эти существа – бессмертные: стрелы и сулицы отскакивали от сверкающей брони. Обученные боевые кони поднимались на дыбы и обрушивали копыта на подступивших людей. Но и в таком положении русы не обещали врагам легкой победы: закаленные хирдманы умели драться и в строю, и в толпе, и в одиночку. Теперь они без удержу лезли на всадников, как злющие псы на медведя.

Выхватив у телохранителя свою «крылатую» рогатину с серебряной насечкой на втулке, Мистина шагнул вперед. Под ноги упало чье-то тело с разбитой головой. Рядом мелькнули тяжелые копыта поднявшегося на дыбы боевого коня; нырнув вперед, Мистина всадил наконечник в не защищенное броней конское брюхо.

Кровь пела, пробужденная духом Одина. Мистина не думал, как быть и что делать, голос Одина изнутри подсказывал каждый шаг. Он родился и вырос среди дружины, деревянный меч был его первой игрушкой, и к двадцати пяти годам битва стала его естественной стихией, как для рыбы – вода. Бог войны просыпался в его крови по первому зову, потому что жил там всегда.

Захрипев, конь повалился на бок, придавил всадника. Рядом хрустнул щит телохранителя: кто-то из катафрактов метнул с седла пику, целясь в золоченый воеводский шлем, но Ратияр, прикрывавший слева, успел отразить угрозу. Арне тут же зацепил метателя ростовым топором за наплечник, сдернул с седла; вдвоем с Ратияром они с упоением вколотили катафракта в землю.

Греки поняли: вчетверо превосходящие числом, хорошо вооруженные и сплоченные русы сейчас их просто сомнут. Откатились назад, вырвались из смыкающихся клещей. Дружина Мистины соединилась с остатками полка Ивора, вновь образовав плотный, ощетинившийся железом строй. Мистина оглянулся на трубача:

– Труби отход! Все назад!

Русы начали пятиться, отбивая наскоки всадников. Дойдя до сухого русла, так же осторожно, спиной вперед стали спускаться. Греки усилили нажим, стремясь смять «стену щитов», как до того русы смяли их пехоту. К счастью, этот склон был более пологим, а лошади фемных всадников – не чета обученным и сильным коням катафрактов: они бесились, пугаясь тесноты и грохота сечи. Всадникам стоило большого труда их удержать. Искалеченные лошади с подрубленными ногами падали и бились, мешая соседям.

Вскоре наступление приостановилось. Тут же боевые рога русов сыграли приказ «Воротись!»; закинув щиты за спину, отроки полезли на противоположный склон. Греческие стрелы обрушились на них, вонзаясь в твердое дерево. Иногда пробивали насквозь, пригвождая щиты к спинам тех, у кого не было надежного доспеха. Отходя, войско отмечало свой путь лежащими телами.

С немалым числом раненых, русы все же поднялись на свой берег и развернулись. Уменьшившись в числе, они по-прежнему выглядели грозной силой.

* * *

Варда Фока выбранился шепотом. Все шло как надо: скифы позволили выманить себя из удобной позиции, удар катафрактов вышел на славу, оставалось лишь зажать дрогнувшего противника конницей и истребить начисто. Но никто не ожидал от скифов такой выучки и хорошего управления. Варда не думал, что оставленный скифским архонтом запасной отряд сумеет в последний момент выправить положение на уже разгромленном крыле.

Но ничего. Он уже дал распоряжение: сейчас подойдут свежие отряды пехоты, беглецов также вернут. Людей у него по-прежнему вдвое больше.

– Клянусь кровью Христовой! – Варда обернулся к своему помощнику-гипостратигу, протоспафарию Иллариону. – Все, кто там разбежался по рощам, сейчас пойдут в бой и будут наступать до тех пор, пока варвары не свалятся от усталости и ран! Конница прикроет их стрелами, а после завершит разгром.

Да, битва будет кровавой, но исход все равно один!

Похоже, скифский архонт тоже это понял. Скифы вдруг все разом вскинули свои большие круглые щиты за спину, развернулись и бегом пустились к стенам Гераклеи.

* * *

Грохотали тысячи ног. Запаленное дыхание рвалось из глоток. Пот из-под шлема заливал глаза. Быстрее, быстрее! Городские стены, казалось, не приближались, а Мистина спиной чувствовал, как все ближе греческая конница.

Теперь он знал, с какими силами на него навалились греческие стратиги. Их превосходство в числе составляло раза три. И катафракты – это не фемное ополчение, с каким русы имели дело до того. При таком раскладе можно было доблестно пасть всем до единого, но победить – нельзя.

А положить здесь, близ устья реки Ахерон, всю дружину, чтобы утешаться в Валгалле славой и уважением других павших витязей, Мистина не мог. Как раз потому, что был не «морским конунгом», а воеводой земли Русской.

Если «морской конунг» сгинет в походе, о нем никто и не вспомнит, а кто вспомнит – тот обрадуется избавлению. Если русское войско не вернется домой – это будет крушением надежд всей державы и надолго отбросит ее назад. Погубит плоды всех трудов, сражений и усилий прежних поколений, от Бравлина до Вещего. Если они сейчас позволят изничтожить себя полностью, с ними вместе погибнет и Ингвар в Киеве. Все, кто с ним связан. Все будущее той державы, что с таким трудом вылуплялась из прочной скорлупы своих лесов…

Нахлестывая лошадок, фемные всадники неслись изо всех сил. Русы одолели половину расстояния до города, когда греки их настигли.

Русы встали и развернулись. Огрызнулись стрелами. Кто-то из конных напоролся на копья, кто-то принял в сторону. А русы вновь двинулись к городу, уже шагом, ощетинившись клинками во все стороны.

Конные вились вокруг, то наезжая, то отскакивая. Широкое поле перед первыми постройками предместья позволяло грекам взять врага в кольцо, да только никто не рвался вставать на пути у мерно идущих вперед шеренг: даже отступая со всей возможной скоростью, русы сохраняли строй. Теряя убитых, волоча на себе раненых, они все шли и шли.

Под самыми стенами прозвучал зов рога, и русы опять развернулись к неприятелю. Полки встали почти вплотную друг к другу. На стенах мельтешили отроки Острогляда: оставленные охранять город, они приготовились прикрыть своих из луков и стрелометов.

Срединный полк Хавстейна первым стал втягиваться в распахнутые ворота. За ним туда же вошел и полк левой руки – Тормар.

Все это время к гарцующим поодаль грекам подходило пополнение. Со стены было видно, как приблизилось яркое пятно – свита полководца, патрикия Варды, окруженного комитами и телохранителями. Перед ними шли стальные ряды катафрактов.

К тому мгновению перед стенами остался лишь трехтысячный отряд во главе с самим Мистиной: его люди и остатки дружины Ивора.

Они уже начали проходить в ворота, когда в греческом войске затрубили трубы и стальной клин катафрактов вновь ринулся вперед, нацелясь туда, где плескался на ветру стяг воеводы.

Следом двинулась и масса фемной конницы.

Замысел их был ясен: рассечь пополам, прижать к стенам, раздавить. На подходе уже были отряды оправившейся пехоты, спешащей довершить разгром. При удаче всадники могли, пробив последние ряды отходящих, вместе с их остатками ворваться в город – и тогда греки, превосходящие числом, раздавили бы русов на улицах всех до единого: в тесноте и без строя тем было бы не на что надеяться.

Со стен ударили стрелометы, захлопали тетивы множества луков. Всех стрелков из вошедших в город русских отрядов тут же посылали на боевой ход. Плотная туча стрел собирала свою жатву, но закованные в броню катафракты неслись вперед.

– Скъя-а-альбо-орд! – заорали сотские и десятские.

Первый ряд упал на колено, закрывшись щитами, второй прикрыл их и себя сверху, задние тоже подняли щиты над собой. Дождь греческих стрел обрушился на ряд сомкнутых щитов, словно на крышу.

Конница была все ближе, земля дрожала от грохота тысяч копыт. Впереди неслись катафракты – карающий меч василевса.

Глядя, как они скачут прямо в лоб, стоявшие в первом ряду хирдманы знали: это летит их смерть. Ее не миновать. Облитая сверкающей сталью, на могучих конях, гибель была все ближе. От нее не спрятаться, не убежать. Остается лишь стоять, сжав зубы и твердя про себя имена богов. Каждый совершенно точно знал: от жизни, короткая она была или длинная, осталось несколько вздохов. И один-единственный удар, который ты, может быть, еще успеешь нанести, потому что на второй остатка жизни не хватит. Дальше лишь тело твое рухнет под ноги врага последней преградой.

Ближе. Ближе. Метя в алый стяг воеводы, клин катафрактов врубился в русский строй, как топор в полено.

Мистина содрогнулся вместе со всей дружиной, когда слитная лава тяжелой конницы с тяжким грохотом вломилась и пошла прямо на него, валя людей, словно катящийся по траве камень. Орали люди, ржали лошади. С разгону катафракты стоптали и разметали первые три шеренги, прорубили четвертую, смяли пятую… Два-три удара сердца – и железные всадники уже над головой, топча телохранителей. Мистина ударил копьем навстречу, но лезвие лишь скользнуло по одетому стальными пластинами конскому боку.

Острие пики откуда-то сверху прилетело в левое плечо, разрывая доспех, вошло в тело, скользнуло по лопатке под наплечником клибаниона. Боли Мистина не ощутил: лишь краем мысли отметил, что ранен. Возможно, опасно. Долго ли еще сможет стоять? А для рогатины нужны две руки; выпустив древко, Мистина схватился за меч, но вынуть не успел – грохочущий вал всадников сбил его с ног. Сверху упал кто-то из своих, с изуродованным до неузнаваемости лицом. Сверху прошлись копыта.

По бедру скользнуло что-то острое. Мистина взвыл, не слыша собственного голоса, попытался освободиться из-под навалившегося груза. Нечто огромное и тяжкое, как целая гора, обрушилось сверху, вышибая дыхание из груди.

И пришла багровая, душная тьма.

Алый стяг воеводы упал, но почти сразу же поднялся вновь, подхваченный живыми из рук пронзенного пикой знаменосца.

Фемные всадники волной накатили на стену русских щитов. Показалось, что сейчас сомнут и затопят, но русь, кое-где прогнувшись и отступив на пару шагов, выдержала и теперь отбивалась за стремительно растущим валом из лошадиных и людских тел.

Русский строй смыкался, сжимая с боков прорвавшихся в его ряды катафрактов. Не сумев разорвать построение, теперь греки были вынуждены биться в тесноте, мешая друг другу. В крепких доспехах почти неуязвимые, всадники с высоты седел крошили врагов, проламывая головы, рубя руки и шеи. Но русы не отступали, лезли и лезли, тыча копьями в лица, в глазные отверстия кольчужных бармиц, в подмышки, подсекали поджилки лошадям. Ростовыми топорами цепляли всадников и стаскивали на землю.

Пощады здесь не просили и не давали: два чудовища рвали друг друга на части, захлебываясь в чужой и своей крови.

И катафракты отступали, шаг за шагом, по одному теряя людей и коней.

* * *

Дернув щекой, патрикий Варда велел играть отбой. Напрасно он, потеряв время на выравнивание своих отрядов, дал русам добраться до стен Гераклеи. Там они вновь получили преимущество. У них откуда-то взялись стрелометы, и немало! Но еще удивительнее, что эти дикари выучились с ними обращаться. Не то что болгары Крума, что однажды захватили в Месемврии два десятка огнеметных сифонов, но как ими пользоваться, понять не сумели.

Теперь у него на глазах русы со стен города пускали тучи стрел, выкашивая фемное ополчение. Всадники падали под ударами чудовищных скифских топоров. Потерять в битве лучшую часть конницы стратигу вовсе не хотелось.

Ах, если бы у него была хотя бы тысяча катафрактов вместо пяти сотен! Он бы променял на них половину сброда на крестьянских клячах! Но невозможно было забрать из Армениака всю тагму экскувитов целиком: сарацины только этого и ждут.

* * *

Последние ряды русов вошли под своды ворот Гераклеи. Тяжелые створки со скрипом и грохотом захлопнулись. Мистину телохранители внесли в город на руках: у него текла кровь по плечу, лицо тоже было наполовину залито кровью – никто еще не понял отчего. Клибанион на груди был порван скользящим ударом пики, на позолоченных чешуйках краснела кровь – редкое сочетание, ибо роскошные доспехи высших военачальников соприкасаются с вражескими клинками крайне редко. Альв и Ждан Борода выхватили Мистину из-под туши убитого коня: он мог там быть задавлен насмерть.

Но по пути он уже пришел в себя и за воротами сразу задергался:

– Пустите, йотуновы дети! Я жив, сам пойду!

Его поставили на землю. Бедро покалывало, однако опираться на ногу было можно, а прочее сейчас не касалось его сознания. Мистина резко обернулся – взгляд уперся в окованное толстыми железными полосами дерево городских ворот.

– Остался кто за мной?

– Мы последние, – тяжело дыша, ответил Ратияр. – Сами чуть не остались…

Мистина огляделся: сотни отроков с боевого хода продолжали пускать наружу стрелы из луков, кричал возле стреломета Острогляд: «Подноси, подноси!»

Они в городе. Но поле – за греками.

* * *

И на этом поле осталось не менее трех тысяч русов. Еще пока дружина Острогляда отгоняла греков от стен, Мистина, вытерев кровь с лица, велел выстроить на улицах уцелевшие полки и спешно считать, сколько сил осталось. Если стратиги решатся на приступ прямо сейчас – худо будет дело. На стены вывели столько людей, сколько могло там поместиться – плотный строй отроков, в шлемах, панцирях, блеск копейных наконечников и тучи стрел отбивали желание пробовать этот каменный орех на зуб. На беду греков, напольную стену стратиги держали в лучшем состоянии, чем приморскую – в этих краях скорее следовало ожидать набега сарацин с востока, их и готовились встречать.

Каменные плиты перед воротами были почти сплошь залиты кровью многочисленных прошедших здесь раненых: их отвели от створок, и теперь они сидели и лежали на другом краю площади, на ближайших улицах и дворах. Товарищи перевязывали им раны, подносили воду из крины и колодца – по большей части прямо в шлемах, чтобы не терять времени на поиски кувшинов.

Мистина тем временем собрал бояр – тоже во дворе большого дома близ ворот. Виноградные плети укрывали двор от солнца, с жердей свисали наполовину созревшие красноватые грозди, ползли по столбам какие-то вьющиеся стебли с белыми цветами; рядом с этой красотой еще более дико смотрелись перекошенные лица только что вышедших из битвы мужчин, еще чувствующих дыхание смерти. Бояре с подручными сидели на скамьях и прямо на земле. Все были утомлены, покрыты пылью и забрызганы кровью. На многих рубахи висели клочьями. У одних вытянутые лица казались отупевшими, неподвижные взгляды еще смотрели за грань. Другие, наоборот, были слишком взбудоражены и кривились, кусали губы, стараясь взять себя в руки. Родослав безотчетно раз за разом проводил ладонями по осунувшемуся лицу, будто пытался стереть невидимую паутину. У Добрина все лицо оказалось в кровоподтеках, и он тяжело дышал открытым ртом. Гасила каким-то судорожным движением все оглядывался на него и трогал грязными пальцами собственный лоб, будто хотел убедиться, что тот не пробит. Иверень, с большой кровавой ссадиной на переносице, кривился и морщился, по щекам незаметно для него самого текли слезы, путаясь в бороде. Многие по-прежнему ощущали себя на поле, где сталь свистит возле лица, в глаза брызжет чья-то горячая кровь и падают, падают вокруг близкие соратники, чтобы больше не подняться…

– Потеряли мы около трех тысяч, – говорил Мистина, стоя посреди двора.

Он уже трижды пытался пересчитать бояр, но на Тормаре или Родославе каждый раз сбивался; к тому же Векожита он видел раненым, а Творилют был так «ошеломлен», то есть получил мечом по шлему, что лежал без памяти, и Мистина никак не мог сообразить, сосчитал он тех двоих или нет.

Оруженосец Мистины сидел у столба, рядом лежал на земле воеводский шлем и порванный клибанион с сохнущей на золоченых чешуйках кровью. Взамен Мистина поспешно натянул свой синий кафтан, чтобы скрыть пятна крови прямо посреди груди. Там была даже не рана, а скорее обширная кровоточащая ссадина, но пугать людей видом своей окровавленной груди, будто живой мертвец, Свенельдич не хотел. Он только не замечал, что из пореза на скуле кровь продолжает идти и сохнет в бороде, лишь потирал безотчетно щеку. Умыться было еще некогда, а дикие глаза смотревших на него бояр и отроков он относил к впечатлениям битвы. На самом деле кое-кто видел, как он, обливаясь кровью, упал под лошадиный труп; по части войска успел пробежать слух, будто воевода убит, и теперь бояре и отроки смотрели на него, как на вернувшегося из Нави. Правда, Свенельдич слегка пошатывался, сам того не замечая, но если бы ему сейчас сказали, что ему полагается быть мертвым, он бы удивился.

– Хавстейн погиб, хирдманы принесли тело, Эскиль вывел из его людей около полусотни. Ивор жив, – Мистина оглянулся на сотского, что сидел, привалившись к столбу, с кувшином воды на коленях. – Извей погиб, Векожит сильно ранен, Дубовца, Неведа, Вышегора не могут найти, но чтобы их убили, пока никто не сказал, чтобы видел.

– Что делать будем? – почти прервал хриплый голос Ведослава.

– У греков людей оказалось раза в два больше, чем мы думали.

– Чем ты думал! – воскликнул Родослав, непривычно для себя возбужденный. – Мы тебе говорили: надо уходить!

– Так я здесь обязан думать! – резко перебил Мистина. – И мы сделали, что собирались – грекам наши три тысячи голов не задаром достались! Мы их пешцов положили тысяч пять-шесть!

– И катафрактов половину, – бросил мрачный Эскиль. – Может, убили не всех, но с коней сняли. И коней посекли.

Прибежал отрок от Острогляда.

– Отошли греки! – закричал он от ворот двора. – В поля ушли!

– Со стен пока никого не снимать! Вернуться могут. Так вот, бояре, – Мистина снова окинул взглядом воевод. – У нас осталось чуть больше десяти тысяч, у греков – только здесь под городом тысяч двадцать с лишним…

– Двадцать пять, я бы сказал, – поправил Тормар. – И по большей части конные. Пеших мы перебили, это да.

– Самых хреновых их воев мы перебили, ратников, – вставил Ивор. – Йотунов тот хрен пешцов необученных пустил вперед, чтобы нам ряды смешать и с берега выманить.

– Катафрактов побитых нам их воевода не простит, – пробормотал Ивор. – Теперь не утешится, пока от нас всех мокрое место не оставит.

– Ну, кони им на стены лезть не помогут! – возразил Добылют.

– Так и мы тут до зимы обороняться, что ли, станем! – возмутился Величко.

– Нет! – ответил Мистина. – В поле мы больше не пойдем, это только головы класть понапрасну. И сидеть здесь толку нет.

– Уходим? – с надеждой вскинулся Родослав.

– Да. Поворачиваем штевни.

– Уносим ноги, – выдохнул Ивор.

– Истину глаголешь! – Мистина ткнул в него пальцем.

– Свенельдич! – настойчиво окликнул его Тормар, привставая с места.

– Что?

– Вниз посмотри. Ты стоишь в луже крови.

Мистина глянул себе под ноги. В луже – это Тормар преувеличил, но кровь из раны на плече, стекая по пальцам, уже испятнала плиты двора возле его левой ноги.

И только сейчас пришло ощущение боли сразу в четырех местах: на скуле, в плече, на бедре и на груди, где сорочка уже присохла к содранной коже. Раньше он чувствовал раны, но как-то отстраненно, как не свои, и оценивал их лишь в рассуждении того, мешают ли двигаться и делать дело. Пока не мешают – остальное потом. Но теперь закружилась голова и потянуло присесть.

Бог в крови, что вел его на поле битвы, указывал путь, отсекал боль и страх за жизнь, теперь умолк, сделав свое дело. Мистина остался наедине с собой – как обычный смертный человек. Если раньше его заботило лишь то, чтобы вытащить всех, кто нуждается в его руководстве и помощи, то теперь стало ясно: в помощи нуждается и он сам.

Когда-то он сказал Хельги Красному: «Разумный человек всегда поймет, когда кончается упорство и начинается упрямство. Собственно, умением их разграничить он и отличается от неразумного». Пришла пора показать, что он и сам способен применить эту мудрость на деле.

* * *

Не зная, что принесет русам день сражения, Мистина заранее приказал погрузить всю добычу и большую часть припасов на скутары. Еще полдня отдыхали и перевязывали раны. Скорее всего, прямо сегодня стратиги на городские стены не пойдут, но завтра на заре их уже вполне стоило ждать. Поэтому к рассвету здесь должно быть пусто.

Еще до сумерек дружины потянулись к причалам. В городе ничего поджигать не стали, чтобы не подать грекам знак о своем отступлении и не побудить к немедленному приступу. Около сотни лодий пришлось бросить – их было некому вести. Мистина лишь приказал наскоро пересмотреть их поклажу, выбрать что подороже и перенести на те, что уходили. Пленниц заперли в опустевшем здании склада близ причала: греки придут, выпустят. Увезти их с собой было нельзя из-за нехватки места на скутарах. Правда, нашлось с десяток отроков, что просили разрешения взять по девке взамен своей доли прочей добычи.

Одна за другой лодьи отходили от причалов широкой Гераклейской бухты. Чего только она не повидала! Русы не знали прежнего константинопольского патриарха Николая Мистика, но если бы он увидел их сейчас в этой гавани, то вновь вспомнил бы мысль из одного своего письма: «Мирское колесо не прекращает своего движения, но еще движется и всегда будет двигаться, возносясь вверх и вниз, пока существует на земле человек и дела человеческие». Вознесенные мировым колесом народы уходят во тьму, а на смену им являются новые – на таких же простых судах с двумя-тремя десятками гребцов, чтобы в свой черед заявить о своем праве на будущую славу в веках и мощь среди народов… Русские скутары, что сейчас уходили из Гераклеи, нагруженные разной добычей так, что внутри едва оставалось место пройти, видом своим были весьма похожи на «эпикопа», «весельные корабли» первых дорийских переселенцев, впервые явившихся сюда полторы тысячи лет назад. А главное, духом гребцов, готовых веслом и мечом расширять пределы доступного мира.

Солнце садилось, бросая на море красную дорожку с запада – будто поливало кровью обратный путь. Впереди лежало шесть-семь переходов до Боспора Фракийского, где вполне могли поджидать огненосные хеландии. Потом рубежи Греческое царства, за ними болгарская земля… Об устье Днепра и долгой дороге вверх по реке и думать сейчас не хотелось – родной Днепр отсюда казался куда более далеким, чем река Ахерон, текущая прямо в царство мертвых.

Но хотя бы отплытие прошло благополучно. Ворота Гераклеи оставались закрыты, и едва ли в густеющих сумерках греки заметят, что со стен исчезли шлемы и панцири лучников. А если и заметят, то на приступ на ночь глядя не пойдут: побоятся хитрости и засады. Всем ходом этой войны стратиги показали: безумная отвага им несвойственна.

Все дальше отодвигался длинный высокий мыс, запиравший Гераклейскую бухту. Глядя туда, Мистина отчетливо понимал: там он и должен был остаться. И сейчас еще он чувствовал, как лица его касается черный ветер: он подошел к самому краю и едва не шагнул за этот край. Боль сразу в трех местах под повязками не давала забыть, как близок он был к тому, чтобы упасть в объятия звездоокой богини. Не должен он был выжить – как Хавстейн, Извей Илаевич, Невед, Дубовец, Уженец и более сорока человек его собственной дружины.

Живущие мечом хорошо знают главный завет удачи: не зарывайся. Опытным людям чутье подсказывает, когда пора отступить, чтобы в погоне за удачей не потерять жизнь. Наверняка и Хавстейн перед вчерашней битвой видел дно в колодце своей судьбы. Но бывает и так: запас удачи заканчивается, а отступить все равно нельзя. Перед битвой Мистине просто некогда было об этом думать, но сейчас он отчетливо понимал: свой запас он вычерпал до дна. Уж слишком долго его войску везло и слишком долго оставался невредимым он сам.

Сегодня он должен был заплатить за все разом. Но какая-то сила все же выдернула его из готовой захлопнуться пасти. И если это не своя удача, тогда чья?

Глядя на уходящий вдаль пафлагонский берег, Мистина осторожно, чтобы не повредить повязки, просунул руку за пазуху и коснулся того места, где тринадцать лет носил костяного ящера. В этот раз Черная Невеста получила бы свою добычу, если бы… Если бы Мистина не был ей достойным противником и не хранил свою жизнь, будто Кощей свою смерть, подальше от себя. На груди той, что олицетворяла для него иную богиню – хранительницу жизни.

Там, где прежде висел костяной ящер, его пальцы коснулись шелка маленького мешочка. В нем Мистина держал два драгоценных цветка с дерева из Золотого царства, в каплях росы из крупных жемчужин.

Русы возвращаются домой. Настанет день, и он получит свою жизнь назад. Когда привезет лучшее, что нашел в Греческом царстве, самой лучшей из тех, кто ждал его на Руси.

Пояснительный словарь

Архонт – так по-гречески обозначался вождь или главарь вообще, и так называли правителей варварских стран, в том числе Руси.

Асикрит – служащий «секрета», то есть министерства, чиновник.

Багаин – титул, представитель средней и низшей древней болгарской знати, рангом ниже боилов (бояр), полководец, предводитель небольшого военного отряда.

Багатур – болгарский воин.

Банд (банда) – низшее территориальное подразделение византийских фемных войск.

Бармица – кольчужная сетка, закрывающая шею. У греков закрывала лицо полностью, кроме глаз.

Баты (господин) – древнеболгарский титул.

Бдын – столб над курганом.

Белый остров (Левке, Змеиный) – остров в 30 км в море от устья Дуная. С античных времен там находилось весьма почитаемое святилище Ахилла (по преданиям, здесь он был погребен). Образ его сочетал в себе черты морского царя и хозяина царства мертвых.

Берковец – мера веса, 164 кг.

Боил – титул высшей части древней болгарской знати (бояре, боляры).

Боспор Киммерийский – Керченский пролив.

Боспор Фракийский – пролив Босфор.

Братанич – племянник, сын брата.

Братина – большая чаша для пиров, передаваемая из рук в руки.

Василевс – один из основных титулов византийского императора.

Василий Новый – святой, живший в Константинополе в первой половине Х века. Обладал даром прорицания, предсказал нашествие русов, и житие его является одним из источников сведений об этом походе.

Вестиарий – 1) чиновник, ведавший императорским гардеробом и особой казной; протовестиарий – старший вестиарий, высокая должность; 2) собственно казна императора.

Вигла – городская служба охраны Константинополя.

Водимая жена – законная (как приведенная по обряду).

Волосник – нижний головной убор вроде шапочки, под который замужними женщинами убирались волосы.

Галея – небольшой византийский корабль, в основном считался транспортным.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы, выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, даже железа.

Гридница – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Гридь (гридень) – военный слуга из дружины князя. Гридьба – собирательное понятие от «гридь».

Гудьба – музыка.

Гурганское море (Джурджан) – Каспийское море.

Диветисион – византийская верхняя одежда с рукавами особой формы.

Динаты – крупные землевладельцы в Византии.

Доместик – титул: доместик схол Востока или Запада – командующий войсками этих областей; 2) доместик фемы – адъютант стратига.

Друнгарий – 1) друнгарий флота – командующий императорским флотом; 2) друнгарий Виглы – начальник ночной стражи Константинополя; 3) командующий кавалерийского соединения из нескольких банд.

Жидины – (жиды, жидовины) – в древнерусском языке название людей иудейского вероисповедания, но киевские иудеи того времени в этническом отношении были (вероятно) не евреями, а тюркоязычными подданными Хазарского каганата (то есть хазарами либо представителями других подчиненных каганату народов).

Йотун – злобный великан в др.-сканд. мифологии. Йотунхейм – мир льда, страна ледяных великанов, один из девяти миров, составляющих мифологическую вселенную. Мог использоваться как обозначение крайнего севера, недоступного для людей.

Кавадий – византийский кафтан с разрезом на всю длину и пуговицами. Или стеганый поддоспешник.

Кавхан – древний болгарский титул, второй человек после князя, старший полководец, начальник телохранителей князя и его первый советник.

Камизион – туника, сорочка.

Карша – древнее название Керчи.

Катафракты – тяжеловооруженные всадники, профессиональное элитное подразделение.

Кентарх – офицер византийской армии, имевший под началом 40 человек; на флоте – капитан корабля.

Кентинарий – сто либр золота, 7200 номисм (примерно 32, 5 кг).

Кенугард – скандинавское название Киева.

Клибанион – панцирь, пластинчатый доспех, собранный из железных чешуек.

Кмет – староста.

Комит – офицер.

Кощунник – исполнитель кощун, то есть песен мифологического содержания.

Крада – погребальный костер. В первоначальном смысле – куча дров.

Кудесы – злые духи.

Кюртиль – скандинавская мужская одежда, верхняя рубаха.

Литра (либра, римский фунт) – мера веса, ок. 327,45 г. Из литры золота чеканились 72 номисмы.

Логофет – должность, управляющий ведомством (логофисией).

Логофет геникона – управляющий казной (как министр финансов).

Логофет дрома – управляющий почты и внешних сношений (министр иностранных дел).

Магистр – один из высших титулов византийского двора, не связанный с определенными обязанностями.

Мандатор – «вестник», одна из низших должностей военных или гражданских ведомств.

Мафорий – одежда византийских женщин в виде большого покрывала, укрывавшего всю фигуру.

Милиарисий – серебряная монета, в X–XI веках вес ее составлял 2,5–3 г.

Мистик – личный секретарь (как правило, царя).

Морской конунг – предводитель дружины викингов на корабле, не обязательно королевского рода.

Неорий – военная гавань на заливе Золотой Рог (Керас).

Номисма (солид) – основная денежная единица Византии, 1/72 либры; около 4,55 г золота.

Норны – скандинавские богини судьбы.

Нумеры – гарнизон Константинополя.

Оратай – пахарь, земледелец.

Оружники – см. «отроки оружные».

Отрок – 1) слуга знатного человека, в том числе вооруженный; 2) подросток. Вообще выражало значение зависимости.

Отроки оружные – либо же «оружники» – военные слуги непосредственного окружения князя либо другого знатного лица, телохранители.

Отроча – подросток от семи до четырнадцати лет.

Остиарий – низший дворцовый служитель, открывавший двери.

Паволоки – тонкие шелковые ткани византийского производства.

Папас (греч.) – священник.

Паракимомен – высокая придворная должность, начальник китонитов (спальничих); обычно евнух, как все, кто обслуживал непосредственно особу василевса.

Патрикий – один из высших титулов византийской империи.

Перынь – святилище на берегу Ильмень-озера близ истока Волхова.

Пифос – огромный, в рост человека или больше, глиняный сосуд, использовался как вкопанная в землю емкость для хранения продуктов.

Плахта – см. понева.

Понева – набедренная женская одежда вроде юбки. Могла иметь разные формы (из одного, двух, трех кусков ткани). Плахта – название того же предмета в южных говорах, обычно из одного куска, оборачиваемого вокруг талии.

Поприще – старинная мера расстояния, около полутора километров.

Поршни – кожаная обувь простой конструкции.

Послух – свидетель при заключении договора.

Пропонтида – Мраморное море (омывает Константинополь с другой стороны от пролива Босфор).

Протасикрит – начальник императорской канцелярии.

Путь Серебра – торговые пути поступления на Русь и в Скандинавию арабского серебра, в основном через Хазарию.

Романия – Византия. Сами византийцы называли себя римлянами – по-гречески «ромеями», а свою державу – «Римской («Ромейской») империей» (на среднегреческом (византийском) языке – Basileía Romaíon), или кратко Романия.

Русы (Русь) – не вдаваясь в глубины варяжского вопроса, отметим, что русью первоначально назывались дружины, собираемые на побережье Средней Швеции для заморских военных походов. В дальнейшем (после походов Олега) название прижилось сначала для обозначения скандинавских дружин в землях восточных славян, а потом и земли, на которой власть принадлежала вождям этих дружин. Слово «русь» – собирательное обозначение этой военно-торговой корпорации.

Рушник – полотенце.

Свеаланд – Средняя Швеция.

Свита – славянская верхняя одежда из сукна.

Северные Страны – общее название всех скандинавских стран.

Северный язык – иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было, и они понимали друг друга без труда.

Северный Путь – Норвегия.

Серкланд – дословно, Страна Рубашек, она же Страна Сарацин, обобщенное название мусульманских земель, куда скандинавы ездили за красивыми дорогими тканями.

Сестрич – племянник, сын сестры.

Синклит – совет высших лиц империи.

Скарамангий – вид одежды, кафтан.

Скрам (скрамасакс) – длинный боевой нож.

Скутар (скута) – от др.-сканд. «лодка».

Страт – экипаж, команда (судна).

Стратиг – византийский чин, глава фемы (губернатор провинции), а также полководец вообще.

Стратиоты (греч.) – члены ополчения или воины в широком смысле, военные.

Стрый – дядя по отцу. Стрыиня – жена дяди по отцу.

Суденицы – богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям, их две или три.

Сулица – короткое метательное копье (в отличие от собственно копья, предназначенного для ближнего боя).

Тагма – профессиональные гвардейские подразделения тяжелой конницы, на то время наиболее боеспособные византийские части. До середины Х века были известны четыре основных подразделения: схолы, экскувиты, виглы, иканаты, каждое со своей историей и задачами.

Тагма схол – элитное кавалерийское подразделение, предназначенное для обороны Константинополя.

Тагма Экскувитов – одно из основных императорских гвардейских подразделений тяжелой кавалерии, превосходило все прочие по своим боевым качествам, с конца VIII века базировались в Малой Азии.

Тархан – привилегированное сословие тюркской знати, в том числе у древних болгар. Тарханы считались достаточно знатными, чтобы вступать в родство с ханами (князьями).

«Торсхаммер» – «молоточек Тора», украшение – подвеска в виде молоточка, широко распространенное у скандинавов во всех местах их проживания.

Триклиний – обеденная зала в богатом доме.

Тудун – хазарский титул правителя области.

Турмарх – византийский чин, подчиненный стратига фемы, командир турмы – более мелкого подразделения, чем армейский корпус (фема).

Удельницы – богини судьбы, то же, что Рожаницы, Суденицы, Доля и Недоля.

Укладка – сундук.

Умбон – железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти.

Фафнир – персонаж скандинавской мифологии, сын колдуна, получивший много золота и охранявший его, приняв облик дракона (змея).

Фема – административно-территориальная единица Византии.

Фоллис – мелкая медная монета.

Хазарское море – Каспийское.

Хартулларий – высокий чин, офицер, в чьем ведении были списки солдат фемы или тагмы. Хартулларий варваров – «начальник ведомства варваров» византийского двора.

Хвалынское море – см. Хазарское.

Хёвдинг («главарь») – скандинавское обозначение состоятельного и влиятельного человека, старейшина, воевода.

Хеландия – парусное гребное судно византийского военного флота.

Хеландарий – член экипажа хеландии.

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным.

Хель – страна мертвых в скандинавской мифологии.

Херсон (фема) – византийские владения в юго-западной и восточной части Крыма.

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинники» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хирдман – воин из дружины знатного вождя.

Хольмгард – в совр. литературе – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины.

Черевьи – кожаные башмаки.

Шеляг – так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты – «скиллинг». Сама эта монета – арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Эпарх – градоначальник Константинополя.

Этериарх – начальник наемной императорской гвардии из иностранцев (этерии).

Сноски

1

Похоже, что с перечнем греческих военачальников летописец немного ошибся: в указанное время с русами в Малой Азии воевал доместик схол Востока Иоанн Куркуас, а некий Панферий сменил его в этой должности только в 944 году. (Здесь и далее – примечания автора.)

2

«Пить на кого-то» – древнерусское обозначение здравицы, то есть пить в честь кого-то.

3

Отроча – подросток от 7 до 14 лет.

4

Близнецы, двойняшки.

5

Хижи – жилища придунайской Болгарии.

6

Баты (бата) – господин, старинный тюркский титул, употребительный у древних болгар.

7

Басуркан (тюрк.) – злой дух, ночной кошмар.

8

Комитат – административная единица деления древней Болгарии.

9

Георгий Писида – знаменитый византийский поэт и писатель VII века.

10

Секрет – канцелярия. Паракимомен – буквально старший спальник, но по сути одна из первых должностей государства.

11

У Бояна известны два имени: мирское и крестильное, у остальных братьев – только церковные. Что любопытно, его дядя Владимир-Расате, язычник, тоже носил два имени: славянское и булгарское. Таким образом, в данных поколениях семья находилась на скрещении разных и этнических, и религиозных традиций.

12

Авитохол – легендарный основатель династии Дуло, первый царь болгар, мог жить во II веке нашей эры.

13

Страт – корабельная команда, экипаж.

14

Доместик фемы – должность вроде адъютанта стратига фемы (главы военной и гражданской администрации).

15

Белое море – болгарское название Эгейского моря.

16

От рождения будущая болгарская царица носила имя Мария, Ириной («мир») была названа по поводу своей свадьбы.

17

Получается 4322,5 кг, без малого четыре с половиной тонны.

18

Тагма схол – элитное кавалерийское подразделение, предназначенное для обороны Константинополя; Вигла – городская служба охраны; Нумеры – собственный гарнизон столицы. Доместик – командир.

19

Песнь «О сыне Армуриса» – популярный в это время в Византии богатырский эпос о юном отважном ратоборце, победителе сарацин.

20

Мистик – личный секретарь, обычно – императорский.

21

Из кондака на праздник Вознесение Господне (выпадает примерно на конец мая – начало июня): «Ты во славе, Христе, Боже наш, совсем не оставляя нас, но пребывая неразлучно и взывая любящим Тебя: «Я – с вами и никто – против вас!»

22

Мера – флотилия.

23

Георгий Писида. Поэма «Персидская экспедиция», середина VII века, Пер. М. Л. Гаспарова.

24

Из древнего византийского тропаря Воздвижения Креста, пер. с греческого дьякона Владимира Василика.

25

«Господи, помилуй!» – византийский боевой клич.

26

«Земляное масло» – нефть.

27

Слово «игемон» употреблялось в значении «офицер».

28

Перевод с греческого дьякона Владимира Василика.

29

Да, господин (греч.).

30

На западном берегу Босфора был свой Неаполь.

31

Откр. 12:7-9.

32

Оптиматы – фема, в чью территорию входило побережье к востоку от Босфора, Фракия – к западу.

33

Молитва Святому Духу («Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…») (греч.).

34

«Отче наш, сущий на небесах» (греч.).

35

Камелавкии – сигнальные флажки. Использовался набор из пятидесяти штук.

36

Карав – корабельная шлюпка.

37

Келевст – начальник гребцов на каждой гребной палубе.

38

Олядии – древнерусское произношение слова «хеландии».

39

Отец (лат.).

40

Богини судьбы в древнегреческой мифологии. И это не анахронизм: в средневизантийский период поэтические образы античности были в большом ходу, несмотря на давнюю христианизацию.

41

Письмо Константина к митрополиту Феодору подлинное, является одним из свидетельств того, что хотя бы какая-то часть русов прошла через Босфор в Мраморное море. Перевод Г. В. Литаврина. (Я немного облегчила слишком тяжеловесные царевы выражения. – Прим. автора.)

42

Все это правда. Я не нашла сведений, как долго просуществовал монастырь Раскаяния, но основан он был именно так. (Прим. авт.)

43

Крина (греч.) – фонтан.

44

Солон – известнейший древнегреческий политик и поэт середины 1-го тысячелетия до нашей эры. Перевод Л. А.Фрейберг. (Что любопытно, именно Солон принял первые в истории государственные законы о продажной любви.)

45

Парамирий – длинный однолезвийный меч (сабля), использовался в Византии и Болгарии.

46

Еньов ден (Иванов день) – болгарское название праздника Ивана Купалы.

47

Спафий – меч (греч.).

48

Из книги «Песни южных славян», «Солнце и Добринка», пер. Д. Самойлова (с небольшими изменениями).

49

Скутаты («щитоносцы») – греческая пехота.

50

Тангра – болгарское наименование верховного бога неба, почитаемого древними тюрками. До принятия христианства, вероятно, был верховным богом болгар.

51

Кампана (греч.) – колокол.

52

«Крест победил!» (греч.)

53

Залом – вид ворожбы, колдовской порчи поля.

54

Хоть, хоти – желанная, милая либо наложница.

55

Из «Книги Еноха» – апокрифического памятника, сохранившегося только на старославянском языке. Перевод И. Калиганова и Д. Полывянного («Родник златоструйный»).

56

Стемма – корона, в то время состояла из золотых пластин, возможно, нашиваемых на головной убор. Мантион, скарамангий – виды парадной византийской одежды.

57

Псалом 80.

58

Тактика и стратегия. Сочинение императора Маврикия. (Перевод с латинского капитана М. А. Цебышева.)

Content

Елизавета Дворецкая
Ольга, княгиня воинской удачи

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Пояснительный словарь

Сноски