Энгус Уилсон

Предисловие

Как смех и жалость сочетать?

Избирательность человеческой памяти удивительна. Можно ли объяснить, почему из пестрого калейдоскопа лондонских впечатлений, встреч и бесед навсегда остался перед глазами небольшой зал ничем не примечательного трехэтажного дома в фешенебельном районе Челси, зал, где проходят заседания английской секции международного ПЕН-клуба? Несмотря на лето, на редкую в Лондоне одуряющую духоту, с которой не в силах справиться и прохладный вечерний ветерок, веющий от затаившейся за домами Темзы, зал набит битком.

На кафедре — улыбчивый человек, венчик седых волос обрамляет живое загорелое лицо. Он говорит, нередко заглядывая в лежащий перед ним машинописный текст, но это не сухая академическая лекция и даже не рассказ и не беседа…

Энгус Уилсон играет, перевоплощаясь, смеясь и негодуя, серьезную литературоведческую статью на несколько неожиданную тему — Диккенс и Достоевский. Резкая смена интонаций, умело выдержанная пауза, выразительная гримаса и вдруг открытая простодушная улыбка — нельзя устоять перед обаянием истинного артистизма. И уже нет за окном июльского вечера… Ненастным осенним днем бредут по мрачным и враждебным лондонским и петербургским улицам «униженные и оскорбленные», герои двух великих мастеров прошлого века. Э. Уилсон сопоставлял принципы изображения города у Диккенса и Достоевского, сравнивал особенности их юмора.

Один из крупнейших прозаиков современной Англии, признанный знаток творчества Диккенса, автор монографии о нем, переведенной на русский язык, Уилсон поражает глубоким знанием произведений Достоевского.

Наш разговор после лекции был, к сожалению, недолгим. Писатель явно был утомлен. Однако он с удовольствием вспомнил дни, проведенные в Ленинграде во время международной писательской встречи, посвященной судьбам романа, в 1963 году, Большой успех русского издания книги о Диккенсе его не удивил — «ведь у вас Диккенс популярен, может быть, больше, чем сегодня в Англии». С видимым интересом отнесся Уилсон к сообщению о том, что в СССР готовится издание сборника его рассказов.

Энгус Уилсон по праву считается одним из лучших английских рассказчиков, хотя издал всего три сборника рассказов — последний «То ли карта набекрень» в 1957 году. А свой первый опыт в этом жанре — рассказ «Малиновый джем» — Уилсон написал за один уик-энд 1946 года (в будни заниматься творчеством было некогда — он служил в читальном зале Британского музея). Собственно, можно сказать, что он довольно поздно пришел к профессиональным занятиям литературой — в 1955 году он подал в отставку с поста заместителя заведующего читальным залом. Но так уж сложилась жизнь…

Родился Энгус Уилсон в 1913 году в семье, по происхождению относившейся к «высшему среднему классу» — «Upper middle class». Он был шестым, самым младшим сыном. Его отец унаследовал достаточно денег, чтобы никогда не работать, но, как замечает писатель в книге эссе «Дикий сад» (1963), «ему их никогда не хватало, чтобы прокормить такую большую семью». Ко всему прочему, отец был, как и положено настоящему британскому джентльмену, азартным игроком, тратившим много времени и денег на бегах. У Энгуса с раннего детства развился своеобразный «комплекс бедности». Конечно, это была не та бедность, когда не на что купите кусок хлеба, не бедность тех, кто жаждет работы, но не может ее получить; эта была «бедность» среднего класса, когда уже невозможно жить на том уровне, к которому в семье привыкли, на том уровне, на котором жило предыдущее поколение.

Семья Уилсонов не могла позволить себе иметь такой дом, который им полагался «по чину». И они в буквальном смысле слова скитались, меняя гостиницы и пансионы. Безусловно обостренные впечатления детских лет нашли отражение в рассказе «Сатурналии» — в гостинице, описываемой в нем, «господа и слуги в равной мере принадлежали к разряду „люмпен“». Не имея собственного дома, без чего немыслима жизнь уважающего себя представителя «среднего класса», Уилсоны постепенно превращались в изгоев, в своего рода «люмпен-буржуа». Будущий писатель на собственном опыте с самых ранних лет познал трагический разрыв между претензиями и реальностью, между видимостью и сущностью, всегда служащий питательной средой как для романтических фантазий, так и для сатирического обличения.

Старшее поколение еще помнило дни благополучия и благосостояния, которое воспринималось как данное от века и на века. Но казавшиеся незыблемыми позиции рухнули. Остались лишь беспочвенные претензии — невозможно было признать полный и окончательный крах. Тогда Уилсоны начали фантазировать: лгать окружающим, детям, самим себе. Традиционный снобизм британского «среднего класса» был с юных лет знаком будущему писателю, и это знание в каком-то смысле определило основную тему его творчества — разоблачение лицемерия и претензии на значительность людей, у которых нет ничего за душой, да и кошелек пуст, но которые даже наедине с собой по привычке разыгрывают настоящих леди и джентльменов, «соль земли английской», какими они себя полагают.

Энгус Уилсон вырос рядом с ними, он знает их изнутри — повадки, манеры, образ мышления, стремления и цели. Столь исконное знание ведет к парадоксальной двойственности. Писатель видит их пустоту и нелепость, бесплодность и даже бесплотность — иногда его герои чудовищны, как фантомы (рассказ «Totentanz»).

В то же время большая часть его жизни прошла среди этих духовных монстров, он дышал одним воздухом с ними, это его родственники, и он сам хоть им и судия, но все же в чем-то — один из них. Летописец и правдивый хроникер социального и нравственного падения своего класса, Э. Уилсон выбрал путь созидания, творчества, но порвать все незримые связи не смог. Отсюда эта двойственность, даже не в оценке (оценка-то однозначна — он понимает, что удел его героев — полное и окончательное исчезновение), а в отношении. Эти люди вызывают смех, презрение, но одновременно и жалость. Всю палитру этих противоречивых чувств испытываешь к Морису («Что едят бегемоты»), прототипом которого, по существующему мнению, послужил отец писателя. Не зря сборник, где опубликован названный рассказ, называется «Такие славные ископаемые» (1950). Вообще можно сказать, что во всех «семейных рассказах» Уилсона, впрочем, так же, как и в его «семейной саге» — романе «Ничего смешного» (1967), персонажи раскрываются как бы с помощью своеобразного двойного видения. Даже у самого казалось бы отрицательного персонажа, к которому автор без колебания критичен, вдруг открывается нечто неожиданное, его образ поворачивается какой-то иной стороной, авторское и наше, читательское, отношение усложняется, хотя общая оценка и остается, пожалуй, прежней. Таковы миссис Каррингтон («Мамочкино чувство юмора»), Артур («Бестактный гость»), Клер («Сестра-патронесса»), пожалуй, все персонажи рассказа «Живая связь».

Энгус Уилсон тонкий знаток диалектики человеческой души. Утверждение это может показаться спорным, поскольку принято считать Уилсона сатириком, но любой, прочитавший хотя, бы одно произведение писателя, увидит, что содержание его творчества не исчерпывается сатирой, сколь точной и безжалостной она бы ни была. Он не только сатирик, но и исследователь нравов, великолепный психолог. Произведения его представляют собой разные — иронические, элегические, социально заостренные — вариации одной и той же темы. Тема эта — конец определенной эпохи в истории Англии, конец традиционного образа жизни, типа существования. Писатель сам говорил, что не сумел бы отразить этот конец, если бы «не происходил из той социальной прослойки, которая была важной частью старой, уходящей Англии».

Впрочем, Энгус Уилсон был далеко не единственным прозаиком, которого волновала эта тема. Чувство конца эпохи, рубежом которой стала для Англии вторая мировая война, разделяли многие его старшие современники — Олдос Хаксли, Ивлин Во, Энтони Пауэлл и, как это ни парадоксально на первый взгляд, Агата Кристи. Ведь в любой из ее детективных фантазий нельзя не различить ностальгической печали по «Англии уходящей». Каждый из названных писателей в меру своего таланта и, конечно же, по-своему рассказал о вырождении той прослойки, которая когда-то называлась «джентри» — мелкопоместное дворянство — и поставляла военных, священников, чиновников колониальной администрации. У ее представителей обычно не было солидного семейного капитала, до высоких правительственных постов они обычно не дослуживались, нередко существовали на мизерные проценты с оставленного двоюродной бабушкой наследства, но именно они всегда были прочным оплотом британского консерватизма. Предрассудки «среднего класса» принимали в этой среде гипертрофированные, уродливые формы. «Джентри» как таковое уже давно прекратило свое существование, но «комплекс джентльмена» в определенных слоях британского общества не изжит и по сей день.

Многозначительно название первого сборника рассказов Уилсона «The Wrong Set» (1949) — «Дурная компания», компания, «неподходящая» для «джентльменов». «Обществу равных возможностей», «обществу благоденствия», будто бы наступившему после второй мировой войны, так и не удалось уничтожить вечное классовое расслоение в Англии, которое и сегодня ощущается столь же остро, как и сорок лет назад, и в социальной, и в психологической сферах. Потому так современно и злободневно звучат и теперь написанные на рубеже 40–50-х годов рассказы Э. Уилсона. Писатель знает, сколь непросто расслоение и внутри самого «среднего класса». Морис («Что едят бегемоты») — из более просвещенной и в прошлом обеспеченной прослойки; его дама попроще, но в сущности у них больше общего, чем кажется. Писатель сталкивает два уровня пустоты и ограниченности буржуа. Один — относительно укрытый, декорированный несколько полинявшим внешним светским лоском. Бонвиван и фанфарон Морис сегодня попал в полную зависимость — неотвратима смена социальных ролей. Но ничем не лучше его Грета, тщащаяся с помощью Мориса пробиться «наверх», в сферы, куда ей путь пока закрыт. В трагикомическом финале взаимонепонимание достигает своей кульминации. В данном случае героям так и не дано понять друг друга — им препятствует противоположный социальный опыт.

В книге «Дикий сад» Уилсон прямо говорит о том, «как глубоки классовые обертоны его воспитания (-равно как и подавляющего большинства англичан любого происхождения)». Талант и особая острота социального и психологического зрения придали прозе писателя классовое звучание в самом прямом и точном значении слова. «Классом выше», «Голубая кровь», «Сатурналии», «Рождество на голой равнине» — все эти рассказы о том, как велика и глубока пропасть не только между классами в Великобритании, но и между разными прослойками внутри одного класса. Как иронично-точен социальный и психологический анализ героини последнего из названных рассказов, Шийлы: «Пить — так пить, — гласил один из незыблемых принципов в кругу богатых дельцов, к которому принадлежали ее родители: их взгляды на жизнь она изо всех сил старалась отмести прочь — но безуспешно. В ней соединились черты трех поколений преуспевающих коммерсантов: ее простое черное платье и изысканный шарфик говорили о вкусе, приобретенном в дорогой частной школе и в Кембридже, что-то в слишком тщательно поставленном голосе напоминало отчаянные попытки матери пробиться в провинциальный свет, а глубоко запрятанная вульгарность была прямым отзвуком крутого и беспардонного нрава ее бабки — буржуа в первом поколении».

Социальный анализ — прочный фундамент анализа психологического: Энгус Уилсон верен основному закону критического реализма.

Иллюзии битвы за более высокую ступеньку социальной иерархии, битвы, которую и по сей день ведут сотни тысяч англичан, зло и беспощадно высмеивает рассказ «Классом выше». Драма Элси Корф в том, что, оторвавшись от своего социального слоя, она так и не допущена в следующий. Ей непривычна маска строгой, рафинированной учительницы, которую теперь приходится носить. Еще живы и дороги воспоминания о прошлом: «вдруг острая до боли тоска по тем дням детства, когда она еще не училась в колледже, не считала себя лучше других и могла общаться с деревенским „четвертым классом“, пронзила броню ее одиночества». Но она уже усвоила, что эти парни «неровня ей», и очень скоро превратится в такую же ханжу и сплетницу, как миссис Корф, равно презирающую тех, кто ниже, и тех, кто выше на социальной лестнице, но унижающую первых и пресмыкающуюся перед вторыми.

Сам писатель с теми, кто в силу доброты и щедрости характера, как Эйлин Картер, «не видит в людях дурного» («Голубая кровь»). Вера в доброе начало в человеке и… беспощадно саркастический дар… Но в этом сочетании нет никакого противоречия. Писатель видит, как трудно жить по сердцу, повинуясь естественным и искренним порывам в жестко запрограммированном обществе, не терпящем никаких посягательств на существующую в нем иерархию. Эстер понимает, что, полюбив простого крестьянина, она, дочь священника, совершила тяжелое преступление: «Может быть, общество стало терпимее к супружеским изменам, но оно не прощает тем, кто посмел преступить их священный к кассовый барьер».

Безусловно симпатична писателю и какая-то беспомощная доброта Мэри, всю жизнь боготворящей злую пустышку Клер («Сестра-патронесса»), Наивной и трогательной Мэри так никогда и не увидеть правды, реального положения вещей. Впрочем, наивность и простодушие Мэри выгодно отличают ее от персонажей многих рассказов. К примеру, от свято верящей в откровенность мисс Эклз («О пользе свежего воздуха»), которая бесплодно тщится понять, что же привязывает ее научного руководителя к Миранде. Э. Уилсон дает совершенно парадоксальную интерпретацию традиционного конфликта лицемерия и истины. Казалось бы, откровенность — антоним лицемерию и действенное средство борьбы с ним, но откровенность вовсе не панацея и далеко не всегда путь к взаимопониманию.

Миранда привлекает писателя. В ней, как и в Эстер и Мэри, есть жизненная сила. Она близка к природе, к земле, что для Энгуса Уилсона, страстного садовода, черта, конечно, положительная. Миранда знала важнейший жизненный секрет — людям было с ней весело. Даже теперь, когда все в прошлом, она безусловно более цельная и крупная личность, нежели засушенная и претенциозная либералка мисс Эклз, существующая в мире историко-литературных абстракций и неизвестно по какому праву взявшаяся Миранду судить. Никто не смеет даже из самых лучших побуждений бесцеремонно вторгаться в чужую жизнь, определять меру чужой беды и вины, проступка и воздаяния.

Э. Уилсону одинаково отвратительны и унылая моралистка мисс Эклз, и эгоистичная гедонистка Джун Грифон («Скорее друг, чем жилец»), хладнокровно и бесстрастно препарирующая и окружающих, и самое себя. Джун — из нуворишей, она прагматична и жестока, в ней нет жизнестойкости и эмоциональности Миранды, оправдывающей ее, по мнению писателя. Саморазоблачение Джун венчают, словно приговор, слова ее старой няньки: «Наша мисс Джун все хочет один пирог два раза съесть». И нет у героини-рассказчицы никаких сомнений в том, что большинство людей именно таковы. А незадачливый жулик Родни занимает ее лишь потому, что она сама из той же породы и может втайне торжествовать по случаю своей победы.

В рассказах Э. Уилсона часто встречаются персонажи эксцентрические, которых сам писатель назвал «неодиккенсовскими карикатурами». Но было бы наивно считать, что Уилсон механически заимствует сумму художественных средств, чтобы создать аналогичный диккенсовским образ. Он берет на вооружение некоторые общие принципы сатирической типизации, достигая при этом высокого и оригинального мастерства.

Чисто развлекательным может показаться рассказ «Шалая публика». В нем, как на подбор, сплошь традиционные карикатурные персонажи — старый сквайр, погруженный в то, что происходило в XII веке, американка, рассуждающая о «корнях» и ставшая еще большей снобкой, нежели все ее окружающие, «ничья тетушка», вечная хлопотунья, скрывающая за грубоватыми манерами чудесное сердце… Писатель как будто пошел проторенным путем. Однако есть в рассказе второй план — Уилсон все время тонко и ненавязчиво дает нам понять, что вся эта «эксцентричность» наигранна, она — маска, которую Кокшотты надели, поскольку так жить много проще — можно ни с кем не считаться, пренебрегать всем, кроме сиюминутных собственных желаний.

Мотив нарочитой, наигранной эксцентричности, театральности, можно даже сказать — некоей своеобразной маскарадности возникает в целом ряде рассказов («Сатурналии», «Totentanz», «За десять минут до полуночи», «Живая связь»). Например, в последнем персонажи играют в счастливую семью, упорно пытаются создать напоказ атмосферу взаимной заботы и внимания. Но кощунственно то, что происходит этот никому не нужный спектакль у постели умирающей. В «Сатурналиях» и постояльцы гостиницы, и прислуга изображают какое-то натужное веселье, ибо так принято. Есть элемент гротеска в рассказе «За десять минут до полуночи», персонажи которого потакают выжившему из ума старцу. Мрачный сарказм рассказа «Totentanz» связан прежде всего с абсурдностью, условия оставленного завещания, но писатель прав в том, что и Изабелла ничем не лучше — она порочна в своем безудержном стремлении «наверх», в полной глухоте к истинной культуре и поклонении перед ее суррогатами. Именно потому ее и окружают чудовищные, фантомные маски.

Не менее «театральны» персонажи рассказа «После театра». Характерная для Уилсона объективная манера повествования в данном случае служит раскрытию двойственности эмоционального отношения писателя к героям. Конечно, Сильвия — жертва жизненных условий и обстоятельств, но и она уже утратила естественность и искренность чувств. Не зря, говоря о Морисе, писатель употребляет слова «сцена», «роль», «пьеса». Сильвия живет в мире фантазий, выдуманных историй, Морис — в мире иллюзорных мечтаний о будущем, в котором видит себя сильным и мужественным. У молодых людей как будто возникают предпосылки дружбы, необходимость контакта, общения. Но это невозможно, ибо они принадлежат к двум разным «нациям» английского общества: Морис — из обеспеченной среды, Сильвия — из бедных.

Таким образом, «театральность», игровой момент, присутствующий во многих рассказах писателя, вовсе не синоним талантливости, праздничности, а скорее обозначение ложности, неистинности, фальшивых претензий, стремлений скрыть низменную суть за пышной фразой и яркой маской. В этом смысле интересен рассказ «То ли карта набекрень». Читая его, важно помнить, что он был написан в середине 50-х годов. А почти тридцать лет спустя мы не можем не оценить поистине пророческое предвидение писателя, увидевшего в туманных рассуждениях представителей низов лондонской литературной богемы ростки того, что дало в конце 60-х годов левацкий активизм и его наиболее уродливое ответвление — терроризм. Писатель рисует перед нами модель: запутавшийся в своих построениях «теоретик» Хагет и «исполнитель» — примитивный «правдоискатель» Кенни. Хотя в том убийстве, которое совершает Кенни, прямой вины Хагета нет, да и Хагет, противник всего буржуазного, вовсе не так кровожаден, как его приятель и соперник Редж, полагающий, что «если нужно ликвидировать миллионы человек — какая важность?». Как опасны подобные идеи, вряд ли нужно напоминать…

Иными словами, и в этом рассказе Э. Уилсон проявляет себя как писатель в высшей степени социальный, обладающий точным и беспощадным видением мира.

Уже шла речь о том, что Энгус Уилсон начал свою литературную деятельность с рассказов; но создали ему репутацию крупнейшего прозаика современной Англии романы — их восемь. Среди них есть романы разных типов — социально-психологические «Цикута и после» (1952), «Средний возраст миссис Эллиот» (1958), «Поздний зов» (1964), сатирический «Англосаксонские позы» (1956), сатирический с элементом социальной антиутопии «Старики в зоопарке» (1961), панорамные, почти эпического охвата действительности полотна «Ничего смешного» (1967) и «Как по волшебству» (1973), точнее всего, пожалуй, назвать социально-психологическим последнее пока крупное произведение писателя — роман «Сжечь мир» (1980).

О чем бы ни писал Энгус Уилсон — о смешном ли, о трагическом, о жизни или о литературе, — произведения его не оставляют читателей равнодушными…

В романе «Ничего смешного» есть образ писательницы Маргарет Мэттьюз. Она довольно известна, и у нее устоявшийся круг почитателей. Но сама Маргарет знает главный недостаток своих книг: «Правда заключалась в том, что она не ненавидела и не любила людей: она была к ним безразлична. А настоящая литература и, наверное, любое настоящее искусство не могут родиться из безразличия к людям».

Энгус Уилсон умеет любить и ненавидеть. Нередко он любит и ненавидит одновременно. Именно потому такой мощной, хоть и скрытой страсти полны все его произведения. Энгус Уилсон — настоящий писатель XX века, противоречивый, мятущийся, избегающий однозначных решений. Но при этом он весь вырос из английской литературной традиции — нравоописательной и психологической прозы.

Подобный синтез всегда плодотворен и дает настоящую литературу.

Георгий Анджапаридзе

РАССКАЗЫ

Переводы выполнены под руководством М. Лорие участниками переводческого семинара при Московской писательской организации Союза писателей РСФСР.

© Состав., предисловие, переводы, кроме отмеченных в содержании*, оформление. Издательство «Художественная литература», 1985 г.

О пользе свежего воздуха*

Ночью прошел сильный дождь, и цветы на бордюре, окаймлявшем дорожку, полегли и расплющились. Больше всего пострадали восточные маки с тяжелыми головками: их мохнатые стебли поломало, скрутило, а розово-пурпурные лепестки усеяли землю, как ненужные обрезки в мастерской у портнихи. Но они и вообще-то неряхи, подумала миссис Сэрл, такие вульгарные и кричащие создания гибнут от первого же удара. Однако она достала лучинок и мочалы из большого короба, который волочила за собой по земле, и старательно подвязала поникшие цветки, а сломанные отрезала садовыми ножницами. Отчасти именно потому работать в саду одновременно и лестно и немного стыдно, подумала она, что уподобляешься некоему божеству, которое решает, что останется жить, а что будет «низвержено во тьму внешнюю», творит нравственный суд и проводит аналогии. И от чрезмерной самонадеянности может уберечь только чувство справедливости, то или иное сознательное возмещение, например — пощадить маки, уже осужденные было ею на гибель. Она нежно погладила бархатистые листья японской гвоздики. В саду так мало цветов именно такого густо-алого оттенка, и как они великолепны на фоне серебристой зелени. В будущем году надо будет посеять их побольше, а вот красного горицвета не надо так много, подумала она, очень уж обидно бывает, когда вымахает этакий длиннющий прут, а на нем всего два-три цветка. И цветки-то худосочные, растрепанные, унылые, несмотря на яркую раскраску, точь-в-точь как жена декана из колледжа св. Иуды. Досадно, право, не идет из головы эта удручающая дамочка с североанглийским говором, в этом ее дурацком ярко-красном костюме.

«Ах, миссис Сэрл, ваша подпись под этой петицией просто необходима… если бы нам, университетским женам, удалось возглавить… я хочу сказать… все мы слишком легко пришли к выводу, что война неизбежна, ведь только такая наша позиция и делает ее неизбежной…» — «Разумеется, — ответила она тогда неожиданно для самой себя издевательским тоном, — кому же и понять это, как не мне? Вы-то не помните прошлую войну, а я помню. Эти сотни бельгийцев, и все без правой руки. О, это было ужасно!» На лице этой нелепой женщины изобразилось такое изумление, что она не удержалась от соблазна еще немножко пофантазировать. «Вы, видно, не бывали в Бельгии, — сказала она. — Там не осталось ни одного мужчины с правой рукой и лишь у очень немногих уцелел правый глаз. Им выжгли правый глаз раскаленным железом в присутствии самого кайзера. Чтобы он, понимаете, мог насладиться этим жестоким зрелищем». Гостья ушла разобиженная. Глупышку такая со своими петициями. А когда война все-таки началась, что за героиню она из себя разыгрывала, хотя никакая опасность ей, конечно, не грозила, как и всем в Оксфорде. Сколько было разговоров об ужасах воздушных налетов, но здесь-то налетов не было. Сама она хотя бы не кривила душой. «Этой ночью в Лондоне тысячи людей были зверски убиты, — сказала она тогда декану, — а мы здесь все целы и невредимы. Это ли не милость божия!» Ее сочли сумасшедшей, да такой она, конечно, и была по их жалким мещанским понятиям. «Настоящим еще раз клянусь, — произнесла она вслух, — что никогда не пойду на компромисс и отныне предаю их проклятию. Да будут бесплодны жены всех преподавателей во всех крупных университетах, и да не будут благословенны незаконные связи аспирантов». И добавила со злобным лукавством: «Да иссякнет поток хереса, столь неразумно импортируемого нынешним правительством, и да прекратятся дружеские вечеринки с хересом». Просто безобразие с их стороны было уделять внимание таким пустякам, как «вечеринки с хересом», тогда как на действительно важные вещи, например на крепкие напитки, ощущался острый дефицит… впрочем, точного смысла этих слов она не сумела бы объяснить.

И вдруг ее второй внутренний голос заговорил раздельно и медленно, стал привычно подсчитывать: две бутылки джина в чемодане на чердаке, две в сарайчике, одна в секретере, а ключ от секретера у нее, и еще одна на дне гардероба, где ее рабочая шкатулка из ракушек. Секретер — это, пожалуй, рискованно, за ним иногда работает Генри, но ключ-то у меня… итого шесть бутылок. Перед ленчем отправлю Генри с этой девицей промочить горло в кабачке, решила она, а позже они уйдут на прогулку. Сперва казалось, что присутствие девицы создаст известные затруднения, Генри явно на это и надеялся, когда приглашал ее погостить, но выход нашелся — вечером пораньше уходить к себе, а их оставлять беседовать в гостиной…

Голос умолк, и миссис Сэрл с удвоенным вниманием занялась цветами. Заросли лупинов были как грубо намалеванный закат — серебристые, оранжевые, лимонные мазки на небесно-голубом фоне, только самые макушки метелок согнулись и повисли, как оплывшие свечи. У шпорника верхушки тоже поломало, и лепестки, голубые и синие, валялись на земле, как розетки после лодочных гонок[1]. Приглядевшись к высоким стеблям коровяка, миссис Сэрл отпрянула: их желтые цветы были сплошь усеяны гусеницами, много гусениц убило дождем, и теперь трупики их быстро подсыхали и чернели на жарком солнце.

— Мисс Эклз, мисс Эклз! — крикнула она. — Вы умеете управляться с гусеницами?

С шезлонга на лужайке поднялась длинноногая молодая женщина и большими шагами двинулась по траве к клумбе. Белые полотняные брюки словно подчеркивали ее неловкую походку и непомерно высокий рост, худое белое лицо прорезала жесткая полоска малиновой губной помады, прямые зеленовато-золотистые волосы спадали на шею.

— Попробую, миссис Сэрл, — сказала она и стала проворно обирать гусениц.

— Но вы замечательно с ними управляетесь, — сказала Миранда Сэрл. — Это, видимо, особый дар, все равно что управляться с детьми. Скажу не стыдясь, лично мне те и другие одинаково противны. А коровяк, по-моему, удивительно красив, вы не находите? Мне он ужасно нравится, но это естественно. Иначе и быть не может, ведь я и сама колючая.

«Будь ты хоть с головы до ног покрыта гусеницами, — подумала Элспет Эклз, — я бы с места не сдвинулась, чтобы их обобрать, только смеялась бы как сумасшедшая». Она всегда считала, что человеческие отношения должны строиться на полной откровенности, и была убеждена, что миссис Сэрл, женщине насквозь эгоистичной и искусственной, не мешало бы время от времени выслушивать правду, однако почему-то не решалась пойти на эксперимент, высказать хозяйке дома, что она думает о ее «колючести»: при всей своей никчемности и эгоизме та, несомненно, внушала некоторый трепет. Можно было, конечно, объяснить это и разницей в возрасте, и тем, что при большом богатстве много чего можно себе позволить, но все же она предпочла переменить тему.

— А как называются вот эти цветы, красно-синие со светлыми листьями? — спросила она.

— Линум, — отвечала миссис Сэрл. — Лен. Ну знаете, в Библии — «трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит»… ой, что-то тут, кажется, не так…

— Да, смысл уловить трудновато, — согласилась Элспет.

— А как же иначе, — сказала миссис Сэрл. — Ведь это из области религии. Кто станет искать смысла в религиозном чувстве? Это едва ли было бы достойно верующего. Пожалуй, это было бы даже предосудительно.

Элспет улыбнулась, мысленно утверждаясь в собственном символе веры.

— Нет, — продолжала миссис Сэрл. — Просто я терпеть не могу это выражение: «трость надломленная», «сломанный тростник». Вы когда-нибудь состояли в рядах ЖДС[2]? Нет? Ну да, вашему поколению повезло. А вот меня это не миновало. Во время войны Генри заставил меня вступить в оксфордское отделение, сказал, что это мой долг. Ничего себе долг — разносить кружки подслащенных помоев солдатам с гнилыми зубами. Но я-то вспомнила сейчас, как все женщины выражались там готовыми штампами — всю зиму называли себя не иначе, как «дрожащими тварями», а если кто не выполнит, какого-то очень уж бессмысленного задания — со мной, например, это постоянно случалось, — тут же навешивают ярлык «сломанная трость». Но я оторвала вас от работы, мисс Эклз, — продолжала она, — Генри мне этого не простит. Как это, наверно, замечательно для вас обоих, что вас связывает общий интерес ко всяким пошлым личностям. Впрочем, в отношении кружка Шелли — так он, кажется, называется, вы ведь сейчас над Шелли работаете? (этот вопрос она задала уже седьмой раз за пять дней, отметила про себя Элспет), — так вот, в отношении всех этих Шелли меня возмущает не столько их пошлость, сколько утонченное ханжество.

— А может быть, вам не нравится их честность, — сказала Элспет.

— Очень возможно. По правде говоря, мне не казалось, чтобы они были особенно честны. Но если и так, мне бы это безусловно не нравилось. Наверно, очень приятно столько всего знать, как вы, и уметь так четко все сформулировать. Но кроме шуток, мне очень совестно, что я оторвала вас от семейства Шелли и от их оргий честности.

Когда же Элспет возразила, что ей хотелось бы побыть с ней, миссис Сэрл предложила отправиться вместе на огород набрать крыжовника.

Она пошла в дом за миской, а Элспет, глядя ей вслед, думала, просто не верится, что когда-то она была «несравненной Мирандой». Конечно, в самых этих словах звучала наигранная галантность, на которую в наши дни ни у кого уже не хватает времени; но и помимо этого, лицо и фигура, исхудавшие как у бельзенской узницы, исступленный немигающий взгляд и растрепанные патлы плохо вяжутся с представлением о женщине, некогда вдохновлявшей поэтов и кружившей головы дипломатам; о женщине, чье влияние выплеснулось за пределы университетского мирка в большой мир литературного Лондона, где она могла потягаться с самой Оттолайн Моррелл[3]. Страдальческая мольба в блуждающих глазах, временами поворот головы на лебединой шее — вот и все, что могло напомнить о ее прославленной красоте, да и то слишком уж это смахивает на портреты Лейвери[4]. Нет, подумала Элспет, все это просто гротескно — если воспользоваться любимым словечком самой миссис Сэрл. И пресловутое ее обаяние вспыхивало лишь изредка, да и тогда она словно бы снисходила до вас, как в каком-нибудь великосветском романе девяностых годов, когда графиня одной мимолетной улыбкой из окна кареты дарит бедному поэту райское блаженство. Руперту Бруку и Флеккеру[5] такое, возможно, и нравилось, но сегодня это нестерпимо. Эта брюзгливая ирония, озлобленное издевательское лукавство, эта нарочито пренебрежительная манера держаться с тем, кто моложе и ниже по положению, неужели это и есть тот ум, за который ее дарили дружбой Фербенк и Литтон Стрэчи[6]? Невозможно поверить, что люди могли терпеть такую самонадеянность, довольствоваться такой тривиальностью. Судить о фрегате по выброшенным на берег обломкам крушения — это, возможно, несправедливо. В какой-то момент Миранда Сэрл, очевидно, стала невменяема. Даже старые оксфордские друзья отвернулись от нее, им стало невмоготу сносить ее выходки, ее эгоизм, ее грубость. Но Элспет считала, что личное горе — не оправдание для такой деградации. Ведь и у других матерей сыновья погибали в автомобильных катастрофах, а они продолжали жить; и другие женщины бывали обречены на прозябание в провинции, однако не теряли милосердия. Просто чудовищно, что человек такого интеллектуального масштаба, как Генри Сэрл, человек, занятый такой бесконечно важной работой, прикован к этому живому трупу. До нее уже и раньше доходили слухи о тайном пороке миссис Сэрл, кое-какие рассказы об унизительных положениях, в каких по ее милости оказывался ее муж, но только теперь, пожив в их коттедже в Сомерсете, она осознала, как неуклонно это рабство подтачивает его силы.

В первый же вечер она услышала из своей комнаты поток громких ругательств, а потом — жалобное нытье. Она догадалась — и не ошиблась, — что это и есть очередная пьяная выходка. Тут ей и стало ясно, почему Генри Сэрл постепенно отходит от университетской жизни, почему издание последнего тома писем Пикока[7] откладывается с года на год, почему из задуманной биографии Мэри Шелли еще не написано ни строчки. И тогда же она решила, что ее долг — помочь ему бороться с этим вампиром, долг перед английской литературой, перед ним самим как ее неоценимым научным руководителем. Но как же трудно помочь такому скромному, застенчивому человеку, который уже давно сторонится реальной жизни! И вот она решила, что легче будет начать с другого конца, поставить вопрос ребром перед самой миссис Сэрл. Если ее заступники правы, если действительно причиной всему внезапная смерть ее сына, то конечно же удастся объяснить ей, что нельзя жертвовать живыми ради мертвых. И все-таки… все-таки заговорить страшновато, а сегодня последний день, завтра она уезжает, а ничего еще не сказано. «Сейчас или никогда, Элспет Эклз», — произнесла она вслух.

— Мисс Эклз, дорогая моя! — раздался рядом с ней протяжный возглас миссис Сэрл. — Какая радость! Вы, оказывается, сами с собой иногда разговариваете. А я уж было испугалась. Вот она, подумала я, представительница «голодного поколения», — этих прямолинейных, здравомыслящих людей, им некогда, у них есть время только для самого главного, а меня они просто сметут с дороги. Где уж мне, думала я, с моим путаным мышлением, моими торможениями — мне про них только на днях рассказывал этот наш новый молодой физик, — где уж мне им противостоять? Да это выше человеческих сил! А тут слышу — вы сами с собой разговариваете. У меня как гора с плеч. Щелка в чужой броне, сучок в глазу ближнего — какая это бесценная поддержка, какая опора для христианского милосердия!

— Сдается мне, что это не самый продуманный взгляд на жизнь, — сказала Элспет, от души надеясь, что голос ее звучит дружелюбно и шутливо.

— В самом деле? — отозвалась Миранда. — Мне это многие говорят, и, наверно, вы все правы. Но слова эти в моем сознании как-то не связываются, а ведь это, по-моему, очень важно, когда решаешь, как надо смотреть на вещи. Бели слова между собой не связываются, тогда и вся мысль ускользает. А «непродуманный» у меня никогда не связывается с жизнью, только с деталями туалета.

Весь облик миссис Сэрл — соломенная шляпа с огромными полями, развевающиеся рукава шифонового платья и длинные кивающие серьги — наводили на мысль об актрисе на театральном фестивале. Положив на землю пачку дешевых сигарет, с которой никогда не расставалась, она стала проворно обрывать крыжовник с колючих кустов.

— Складывайте ко мне в миску, — сказала она, не выпуская изо рта сигарету. — Крыжовника нужно много, я хочу заказать к обеду мусс.

— А почему для мусса нужно больше ягод? — спросила Элспет.

— Протирать сквозь сито, — ответила Миранда коротко и презрительно.

Несколько минут они работали молча. Элспет видела, что безнадежно отстает: и как это миссис Сэрл ухитряется так ловко обрывать ягоды — не мешают ни эти дурацкие развевающиеся рукава, ни дым от сигареты. Сама она то и дело кололась о шипы, и брюки цеплялись за ветки.

— Бедненькая мисс Эклз! — прервала молчание Миранда. — Кончайте немедленно, а то погубите ваши прелестные брюки. Просто преступление с моей стороны, что я предложила вам эту адову работу, когда на вас такой очаровательный костюм.

Элспет присела было, чтобы дотянуться до ягод, прятавшихся в самом низу куста, но тут она распрямилась и несколько секунд стояла неподвижно, а потом заговорила отчетливо и звонко:

— Вы вовсе не считаете мой костюм очаровательным, миссис Сэрл. Вероятно, вы считаете, что женщина в брюках это верх уродства, и уж во всяком случае они не идут ни в какое сравнение с вашим прелестным платьем. Я ведь и сама нескладная, и движения у меня неловкие, а у вас все получается изящно и легко. Почему вы не можете прямо сказать, что вы обо мне думаете?

Не отвечая на вопрос, миссис Сэрл воззрилась на нее, округлив глаза, потом отшвырнула окурок и каблуком вдавила его в землю.

— Ах, мисс Эклз! — воскликнула она, — как вы сейчас хороши! Теперь мне понятно, почему Генри так вами восхищается. Когда вы напускаете на себя строгость, вид у вас такой гордый, благородный — ну вылитая Мэри Уолстонкрафт, или Дороти Вордсворт[8], или еще какая-нибудь из тех великих женщин, что вдохновляли поэтов и философов.

— И это говорите вы, миссис Сэрл! — вскричала Элспет. — Вы же сами знали и вдохновляли стольких наших писателей!

— О нет, — возразила Миранда. — Я никогда никого не вдохновляла. Им просто было со мной весело. А вдохновлять их мне было некогда, я только и делала, что наслаждалась жизнью.

— Так почему бы вам и теперь не наслаждаться жизнью?

— Ах, мисс Эклз, как это мило с вашей стороны. Ведь вы явно хотите меня порадовать, говорите со мной так искренне, точно с человеком своего поколения. Но не забывайте, «старого учить — что мертвого лечить». Вот видите, что вы наделали — напомнили мне такую грубую, вульгарную поговорку.

— Мне кажется, дело не в поколениях, — сказала Элспет. — Дело в том, что одним больше нравятся прямые линии, а другим кривые. А если я и мои сверстники более откровенны, так только потому, что мы росли в эпоху войн и экономической разрухи, когда есть время только для самого нужного.

Миранду Сэрл это явно позабавило.

— Если на то пошло, — сказала она, — изящество и красота, по-моему, гораздо нужнее, чем войны.

— Разумеется, — сказала Элспет. — Но реальность они обретут лишь после того, как мы покончим с неразберихой и страданиями этого мира.

— Мира? — отозвалась миссис Сэрл. — А на мой взгляд, человеку хватает и своих личных страданий.

— Бедная миссис Сэрл, — сказала Элспет. — Видно, это был для вас страшный удар. Вы очень его любили? И сообщили вам об этом неосторожно? Расскажите мне все.

Она тут же спохватилась, что тон, пожалуй, взяла неверный, так говорят с детьми, а впрочем, в эмоциональном плане эта женщина — тот же ребенок и притом ребенок, которого необходимо перевоспитать.

Миранда прервала работу, выпрямилась. Потом взглянула на Элспет и рассмеялась.

— Мисс Эклз, дорогая моя, не иначе как вы склоняете меня к покаянию. А я и понятия не имела, что вы занимаетесь групповой психотерапией.

— Никакой психотерапией я не занимаюсь, — вспылила Элспет. — Я даже, по вашим понятиям, не верующая… То есть я не верю в бога, — закончила она не слишком внятно.

Но миссис Сэрл будто и не слышала.

— Нет, какая удача! — вскричала она. — Значит, вы можете все-все рассказать об этих сборищах и о страшных грехах, в которых там исповедуются. Мне давно хотелось про это узнать. Помню, однажды исповедовался декан церкви св. Марии. Он встал с места и во всеуслышание объявил, что спал со своей племянницей. Это, конечно, была неправда, мне-то доподлинно известно, что он импотент. Но ей он сослужил хорошую службу, потому что она дурнушка, а тут стало ясно, что что-то такое в ней есть, и после этого она имела бешеный успех у мужчин. А я потом по всему Оксфорду рассказывала всякие небылицы и уверяла, что своими ушами слышала их на этих сборищах, так что в конце концов весь богословский факультет пригрозил, что привлечет меня к суду за клевету.

— Не может этого быть! — ахнула Элспет и от волнения опрокинула миску с крыжовником. Чтобы как-то скрыть слезы обиды и залившееся краской лицо, она бросилась его подбирать.

— Что вы, что вы, не надо, — сказала Миранда. — Право же, это не важно. — И тут на дорожке показался мистер Сэрл в толстой куртке и брюках-гольф.

— Генри! — крикнула ему жена. — Генри, что же ты мне не сказал, что мисс Эклз член такой группы? Она как раз собиралась мне исповедоваться, хотела, наверно, рассказать что-то потрясающее, даже крыжовник рассыпала. Своди ее в кабачок промочить горло. Там и покаетесь друг другу, самое подходящее место. Может быть, буфетчица вам поведает, что происходит на поле у Ходжа, а не то даже мистер Радклиф признается, что украл эту несчастную козу. И обо всем, что узнаешь, немедленно доложи мне.

Мистер Сэрл отставил стакан с портвейном и, достав из-за обшлага носовой платок, вытер аккуратно подстриженные седые усы. В своей заслуженной визитке и старых лакированных туфлях он был больше похож на военного в отставке или обедневшего помещика, чем на профессора английской поэзии, и так оно, видимо, и было задумано. Вечер выдался жаркий, стеклянная дверь была открыта, и в комнате уже веяло прохладным ночным ветерком. Теперь, когда миссис Сэрл удалилась к себе наверх, Элспет сочла себя вправе накинуть на плечи синюю шерстяную кофточку. Переодеваться к обеду в открытое платье она решила из уважения к старомодной чопорности профессора, но после первого же вечера, вероятно, изменила бы свое решение, если бы хозяйка дома не появилась в парчовом платье до полу. Ей было грустно, что они в последний раз беседуют с глазу на глаз, а беседам этим придавала особую прелесть и со вкусом обставленная комната, и рюмка кюммеля, которую он неукоснительно наливал ей каждый вечер, хотя признаться в том, что это доставляет ей удовольствие, значило в каком-то смысле капитулировать перед Мирандой. Но сейчас, когда та ушла к себе, дышалось свободнее, можно было насладиться минутой. Ему наверняка и сегодня еще предстоит безобразная сцена, наверняка ему суждено терпеть выверты этой женщины до самой ее смерти. Нынче утром ей, Элспет, ничего не удалось добиться. Но их вечерние беседы хотя бы дали ему передышку, помогли немного расслабиться. Попробую еще раз вызвать его на откровенный разговор, подумала она, внушить ему, что забросить такую важную работу из-за эгоизма жены было бы недопустимо. На этот раз надо подойти к делу тоньше, не так прямолинейно.

— Судя по всему, — сказала она, — неаполитанское свидетельство о рождении надо считать подлинным. У Шелли родился ребенок, не от Мэри, и едва ли от Клер Клермонт[9], какие бы сплетни ни распускал Байрон. Весь вопрос в том, кто же была эта женщина.

— Да, — согласился профессор Сэрл. — Это тайна, которая навряд ли будет разгадана, как и многие другие тайны в жизни Шелли. Порой я сомневаюсь, имеем ли мы право их разгадывать. О, я далек от того, чтобы отрицать важность биографического элемента в литературоведении. Я отчетливо понимаю, что полная осведомленность о жизни писателя, даже, пожалуй, о его подсознательной жизни — великое подспорье при толковании его творчества, и это, конечно, в первую очередь относится к таким субъективным писателям, как романтики. Но я все больше склоняюсь к мысли, что не следует вытаскивать на свет подробности, в свое время столь старательно утаенные. Наверно, это у меня признак старости, — добавил он.

— По-моему, такая точка зрения очень уязвима, — сказала Элспет. — Вспомните, как важны отношения Мэри Шелли с Хоггом[10] и с Пикоком, какой свет они проливают на аморальную точку зрения самого Шелли на супружескую верность. Или еще: какую роковую роль в неустойчивости и неудачах Ли Ханта[11] сыграло то, что его жена была тайной алкоголичкой.

— Да, все так, — сказал профессор Сэрл. — Но в конечном счете преклоняться перед творчеством писателя — значит уважать его и считаться с его желаниями. Поймите, мертвым наносит обиду не только разглашение фактов, которые они так тщательно скрывали, но и наше истолкование этих фактов, порою в корне неверное. Мы осуждаем Мэри за ее измены и миссис Хант за ее пристрастие к вину, но как знать, может быть, для Шелли и Ханта это-то и было бы горше всего? Как знать, может быть, они считали, что сами в этом повинны?

Элспет спросила неожиданно резко:

— Вы тоже считаете себя повинным в том, что ваша жена пьет?

Профессор Сэрл медленно допил портвейн, прежде чем заговорить.

— Я этого ждал и боялся. Не следовало вам задавать этот вопрос, это было ошибкой. Ну да, вы скажете, что я боюсь правды, а я все же думаю, что есть вещи, о которых лучше молчать. Но раз уж вы спросили, я должен ответить. Да, в большей мере так.

— Почему? Почему? — не унималась Элспет.

— Моя жена была очень красивой женщиной и очень блестящей. И блистать ей бы следовало не в замкнутом обществе ученых мужей, не в узких и зачастую претенциозных университетских кругах, а в более широком мире, где люди не только мыслят, но и действуют. Поймите, я не закрываю глаза на недостатки этого мира. Это самонадеянный мир, там переоценивают то, что обозначают расплывчатым словом «опыт», там слишком часто прибегают к действиям, чтобы скрыть убожество и невысокий уровень мышления. Когда я, в ту пору молодой ученый, женился на женщине этого мира, пороки его были для меня очевидны. И хоть я сам и был там как рыба, вытащенная из воды, это был ее мир, и оттого, что я его страшился, оттого, что я там не блистал, я и ее отторгнул от этого мира, и тем озлобил ее, исковеркал ее характер. Были, конечно, и другие факторы, не прошло даром потрясение, вызванное гибелью нашего сына, были и еще обстоятельства, — закончил он скороговоркой, — может быть, более важные.

— Ну, а по-моему, все это чушь, — заявила Элспет. — У вас есть что дать людям, а вы допустили, чтобы ее эгоистичные терзания подорвали ваши силы, и теперь, похоже, ничего больше не напишете.

— Сейчас я совершу непростительный грех, — сказал профессор Сэрл. — Я скажу вам, что вы еще очень молоды. Я далеко не уверен, что писать мне помешала только трагедия моей жены, хотя и мог бы оправдать этим собственную лень. То, что происходит между нами, повторялось уже столько раз, превратилось в такой стереотип, что, как это ни ужасно, и мысли мои и даже чувства притерпелись, притупились. Вам, хоть вы об этом только догадываетесь, а может быть именно по этой причине, это должно казаться куда ужаснее, чем мне после стольких лет. Вот почему, хоть я и возлагал надежды на ваш приезд, мне очень скоро стало ясно, — что как ни приятно мне было, и я всегда буду с удовольствием вспоминать наши беседы, — однако присутствие третьего лица, возможность, что вы станете свидетельницей, все это оказалось для меня очень тягостным.

Он закурил и умолк, откинувшись в кресле. И зачем я это сказал, подумал он, как бы не сглазить. До сих пор обошлось, не было ни одной сцены при этой девушке, но упоминать о такой возможности значило искушать судьбу. Да еще сегодня, когда опасность почти миновала, но не совсем, ведь, еще когда мы садились обедать, было ясно, что Миранда успела выпить, и сцены эти всегда начинаются так внезапно.

— Так вот, моя дорогая, — сказал он, — пора нам, пожалуй, и на покой. Вы не огорчайтесь, письма Пикока я, очень возможно, закончу уже на летних каникулах. Как знать? Материала для комментария у меня собрано много, времени тоже хоть отбавляй. И очень вас прошу, что бы я там ни наговорил, помните, что ваш приезд был как луч солнца в моей жизни.

Но он опоздал: в дверях стояла Миранда Сэрл, лицо ее пылало, и она, чуть покачиваясь, хваталась рукой за косяк, чтобы не потерять равновесия.

— Все еще исповедуетесь? — проговорила она сипло и продолжала грубо-развязным тоном: — А пора бы кончать, черт возьми, надо же людям и поспать когда-нибудь.

Муж ее встал с места и сказал спокойно:

— Мы как раз собрались ложиться.

Миранда Сэрл привалилась к косяку и рассмеялась, злорадные искры плясали в ее глазах.

— Друг мой, — протянула она на самых сиплых нотах, — это «мы» прозвучало слегка непристойно. Разве групповому принципу мы будем следовать и в постели?

Элспет встала и с высоты своего непомерно высокого роста в упор посмотрела на хозяйку дома.

— То, что вы сказали, очень пошло и гадко, — заявила она.

Из Генри Сэрла как будто ушла вся жизнь, он нагнулся и потрогал трещину на своей лакированной туфле. Но злобный блеск в глазах Миранды уже погас, они стали холодные, жесткие.

— Перемывать грязное белье на людях — вот что, по-моему, гадко, — сказала она, и рот ее словно пополз вбок. — А впрочем, вам от него не много перепадет. Пользуйтесь на здоровье. Подумаешь, сокровище. — И вложила в свой голос такую силу, что эти, казалось бы, невинные слова прозвучали как непечатная ругань. — Одного ребенка я из него вытянула, но на этом он как мужчина и кончился.

Профессор Сэрл как будто вернулся к жизни, рука его протестующе поднялась, но воскресение из мертвых запоздало — он еще не сдвинулся с места, а Элспет уже подскочила к Миранде, влепила ей звонкую пощечину и, схватив за плечи, стала трясти.

— Вас надо упрятать в сумасшедший дом, — проговорила она. — Чтобы раз и навсегда обезвредить.

Пытаясь высвободиться, Миранда Сэрл рванулась из крепких рук девушки, но зацепилась каблуком за длинную парчовую юбку и, не удержавшись на ногах, осела на пол. В такой недостойной позе вся ее ярость словно испарилась, из глаз хлынули слезы.

— Если б не отняли у меня моего мальчика, — твердила она, — он бы этого не допустил.

Муж помог ей подняться и, поддерживая под локоть, повел к двери. Из коридора до Элспет доносились ее стенания: «Зачем его у меня отняли? Чем я заслужила такое обращение?» — и голос профессора терпеливо утешал, ободрял, успокаивал…

В Оксфорд Элспет вернулась лишь через три месяца. Первый вечер нового триместра она провела с Кеннетом Ормом, специалистом по древнескандинавскому языку, тоже бывшим учеником профессора Сэрла. И ему она решилась поведать всю историю того рокового вечера.

— …На следующий день я ни его, ни ее не видела, — закончила она. — Утром уложила пораньше чемодан и сбежала. Ее я вообще не желаю больше видеть, а он, я уверена, чувствовал бы себя неловко. Возможно, мне даже пришлось пожертвовать его дружбой, чтобы ему же помочь. — «Надеюсь, я сказала это спокойно, — подумала она, — и Кеннет не догадается, что это для меня значит». — А все-таки, что ни говори, кое-какую пользу я, мне думается, принесла. Как она ни была пьяна, а не могла не понять, что есть люди, с которыми ее штучки не пройдут, которые не постесняются дать ей сдачи. Во всяком случае, в эту довольно-таки затхлую атмосферу проникла струя свежего воздуха.

Кеннет Орм поглядел на нее с интересом.

— Такие сквозняки бывают опасны, — сказал он. — Недолго и простудиться, а простуды, знаете ли, иногда кончаются плохо.

— О, Миранде Сэрл это не грозит, — отозвалась Элспет. — Жаль, конечно, но ее ничем не проймешь.

— Я имел в виду не миссис Сэрл, — сказал Кеннет. — Я имел в виду профессора. Он ведь, знаете ли, в этом триместре не сможет работать. Врачи говорят — полное нервное истощение.

Перевод М. Лорие

Сатурналии[12]

— Просто не понимаю, — сказала Руби Манн своей приятельнице Инид. — Казалось бы, веселью давно пора начаться. Эй, вы! — крикнула она двум юным практикантам из больницы св. Варфоломея. — Что вы там бродите, как сонные мухи?

— Даже не похоже на Мендел-Корт. Такая тощища достойна «Вентнора», вот уж где вправду мертвецкая, — ответила Инид. Анемичная, с жилистой шеей, она с детства кочевала из одного семейного отеля в другой. Ей ли было не знать.

Первый час общего бала и в самом деле тянулся весьма нудно: контакт между персоналом и гостями никак не налаживался. Для начала шеф-повар, как всегда, появился в зале под руку с миссис Хайд-Грин, а седовласый капитан, подавая пример молодежи, прошелся в фокстроте с мисс Таррант, администратором. Однако эти освященные традицией выходы почему-то лишь усилили всеобщую скованность: словно на глазах вырастал ледяной классовый барьер, и хотя время от времени кто-нибудь из сугубо общительных хозяев или работников отваживался ступить на промерзшую ничейную землю, порыв студеного ветра тотчас гасил их попытки. Уже сто раз обсудили, что лучше — серпантин, как сегодня, или фонарики, как в прошлом году; уже высказали все вероятные и невероятные предположения относительно квадратуры зала; уже граничило бы с издевательством еще раз пожалеть, что заболела старшая официантка, бывшая душой общества на прошлогоднем празднике. К девяти часам мостиков через пропасть почти не осталось.

Управляющая Стелла Хеннеси выглядела очаровательно — серо-голубое тюлевое платье, мягкие каштановые волосы, круглые удивленные глаза; она порхала по комнате подобно бесконечно трогательной бабочке, «прелестная крошка», как выразился Брюс Тэлфорд-Рич, ну кто бы подумал, что у нее сын кончает среднюю школу. Уж если она не в силах вдохнуть жизнь в это сборище, от других и ждать нечего. А какая молодчина — до кризиса небось иголки в руках не держала, а когда грянул гром, с какой энергией и решимостью взялась за дело! И для отеля Мендел-Корт она самый подходящий человек — насквозь современная, с широкими взглядами. Один старый полковник даже рискнул сказать про нее, что она «дамочка что надо», но потом стало известно, что она была вынуждена поставить беднягу на место. Однако Мендел-Корт безусловно отличался от других отелей в Саут-Кенсингтоне: здесь царил более свободный, веселый дух, не такой затхлый, не такой чопорный. Здесь жило меньше старых сплетниц и старичков, из которых песок сыплется. Здесь играли не только в бридж, но и в покер. Больше половины номеров занимали соломенные вдовцы и вдовушки. У многих из них были интересные занятия: они работали манекенщицами, статистами в кино, даже помогали друзьям заправлять ночными клубами, чем доказывали, как превосходно люди определенного круга справляются, если нужно, с любым делом. Если они и не платили по счетам, то не по причине унизительной бедности, а потому что рассчитывали, что это сойдет им с рук.

И вот, когда вечер не заладился, многие восприняли это как удар по престижу отеля. Всеобщее уныние насторожило даже Клер Тэлфорд-Рич, чье положение «оскорбленной жены» здесь так уважали, что обычно она на любом празднестве могла позволить себе навевать мрачные мысли подобно Кассандре. Сегодня она выглядела ослепительно оскорбленной, а ее темные, глубоко посаженные глаза служили как бы траурным дополнением к беломраморной коже и белому, до полу, шелковому платью, перехваченному плетеным золотым пояском. Брюс, точно назло ей, не отходил от Стеллы Хеннеси, хотя наметанному глазу Клер было ясно, что этот романчик на исходе. Стелла с ее младенческими капризами скоро ему надоест. Правда, Клер уже почти перестала замечать его измены, слишком занятая выработкой найтсбриджской внешности при кенсингтонских средствах, но какая-то ноющая жалость к самой себе заставляла ее хмуро цепляться за их брак. Одно дело — накликать беды среди веселой толпы и совсем другое — затеряться в рядах наемных плакальщиц, так что очень скоро Клер стала вслух возмущаться тем, что вечер не ладится.

— Просто жуть, — заявила она своим звучным контральто, ей удалось взять в библиотеке новинку «Мерзкая плоть», и она вовсю пользовалась новейшим жаргоном аристократии, пока он еще мало кому был известен в почтовом секторе ЮЗ-7, где она обитала.

— Потерпите, — сказала Инид. — Вот уйдут наши старушки спать, тогда… — А через минуту миссис Хайд-Грин и впрямь начала прощаться.

— Жаль мне покидать вас в разгар веселья, — сказала она, и было ясно, что она не шутит, — но сами знаете — «кто рано ложится и рано встает — здоровым, богатым и умным растет». А мне богатство очень даже не помешало бы, — добавила она со вздохом. Скоро она собрала кучку пожилых дам и повела их к себе в гостиную выпить по чашке чая — она жила здесь давно, в трехкомнатном номере, куда перевезла много собственной мебели. В свою свиту она любезно включила и мисс Таррант, администратора, так что в рядах персонала тоже вздохнули свободнее. Только миссис Манн заявила, что посидит еще, посмотрит, как танцует ее дочка.

Уход миссис Хайд-Грин спас положение. Вино полилось рекой, и в четверть одиннадцатого, как отметила Инид, почти все уже были немного на взводе. Глаза Стеллы стали совсем круглыми от наивности, когда она по-детски обиженным голоском пожаловалась Клер:

— Ну что мне делать с вашим ужасным мужем? Говорит такое, что просто уши вянут. Горе в том, миссис Тэлфорд-Рич, что у него чересчур богатый опыт.

Только под влиянием вина могла она так откровенно проявить свою стервозность.

— Полегче, девочка, полегче, — сказал Брюс, но Стелла только захихикала в ответ.

— Вон как все на нас смотрят, — произнесла она в упоении.

Красивая официантка Глория веселилась от души. «Ой, держите меня!» — крикнула она музыкантам. Лямка открытого платья сползала у нее с плеча, прядь волос все время падала на глаза. Щелкать пальцами было трудно — очень голова кружилась. Они с молодым швейцаром Томом танцевали, как в лучших танцевальных клубах, и она покрикивала: «Ой, держите меня!» Брюс был готов хоть сейчас откликнуться на ее призыв, ему вовсе не улыбалось весь вечер оставаться при Стелле, раз она вздумала дурить. Эти стервы — все одинаковые, только поначалу интересно. Скоро он уже танцевал с Глорией, лихо поводя плечами, — он ставил себе в заслугу, что умеет приспособиться к любому обществу.

— Держите меня! — продолжала взывать Глория.

У старого сэра Чарльза в самых глубинах памяти шевельнулось воспоминание школьных лет, что-то очень давнее, задолго до славных времен его губернаторства в колониях. Помахивая картами, зажатыми в дрожащей руке, устремив косящие глаза в потолок, он воскликнул:

— Повторные просьбы этой молодой особы поддержать ее напомнили мне Гекубу. Вы ведь помните эти строки, — обратился он к миссис Манн.

— Как странно, — ответила та, — сегодня у нас только Руби надела бандо.

Некому было объяснить ей, что странным это могло показаться в 1925 году, но никак не в 1931-м.

— Ну, вы помните, — продолжал сэр Чарльз, — это место, когда царица Гекуба, сокрушенная скорбью, просит, чтобы ее взяли за руку, а далее следует поразительный ряд синонимов, в употреблении которых древние греки были непревзойденными мастерами. Labete, pherete, pempet’, aeirete mou![13] — выкрикнул он в волнении.

— Завирается старикан, — сказал Брюс, крепче прижимая к себе Глорию, и она хихикнула:

— Мы-то давно так считаем, что у него не все дома.

— А вам, знаете ли, повезло, танцуете с таким интересным кавалером, — продолжал Брюс, это был один из его любимых подходцев.

— Это вам кто сказал? — отпарировала Глория.

Брюс гнул свое:

— Сколько прелестных девушек из-за меня попрыгали с моста в реку. — Чепуху, конечно, болтает, но чем-то он берет, и красив, ничего не скажешь, одни усики чего стоят, хоть и староват, и мешки под глазами.

Кривоногая Берта, слабоумная судомойка родом из Уэльса, весьма выразительно танцевала с мальчишкой-рассыльным.

— Не пойму я вас, молодых, — сказал сэр Чарльз Грирсону, младшему из медиков. — Как вы допускаете, чтобы мальчики школьного возраста монополизировали всех женщин.

Грирсон возразил было, что он всего на два года старше рассыльного, но старик живо отправил его танцевать с Бертой.

— Вы славненький, — сказала она, и в голосе ее отозвались долгие тоскливые годы, проведенные в приютах и больницах. — Обнимите покрепче, — добавила она и потерлась о него бедрами.

Сэр Чарльз, как выяснилось, и понятия не имел, что рассыльный — классный пловец, и теперь с интересом разглядывал его медаль за спасение утопающих. Сам он каждое утро купался в Серпентайне.

— Главное — больше тренироваться кролем, — преподал он отеческий совет.

От ирландских глаз швейцара Тома не укрылось, что Стелла получила щелчок. А вообще-то она лакомый кусочек, подумал он, и к тому же дружба с начальством — вещь полезная.

— Вы нынче красавица, миссис Хеннеси, не взыщите за дерзость, это ваше серое платье, шифон, так, кажется, называется, прелесть, все равно как дымка над морем.

Но Стелла, приложившая столько усилий, чтобы сохранить свое положение на общественной лестнице, не дала сбить себя с толку поэтичными сравнениями. Для нее-то, во всяком случае, беззастенчивый флирт был слишком тесно связан с соображениями карьеры.

— Выпили вы лишнего, вот я вам что скажу, — резко одернули Тома изящно подмазанные губки, а младенческие глаза были жесткие, как башмачные пуговицы. «Ух ты, дрянь паршивая», — пробормотал он чуть слышно.

«Десять центов за танец, такая цена, дрожат колени, ноет спина», — играл оркестр, и Глория подпевала. Брюс вел ее в медленном фокстроте, она почти лежала в его объятиях. Вот было бы замечательно, думала она, служить где-нибудь платной танцоршей и для заработка каждый вечер танцевать с сотнями мужчин. «Кавалеры любезны, отбоя нет, а чулки все в дырках, сквозят на свет, — пела она. — Я здесь до закрытия каждый день, плати и танцуй, кому не лень».

— В песенке-то этой правда, черт возьми, — сказал Брюс, и у него даже голос сорвался, до того это показалось ему трагично. Бедные девочки, разнесчастная у них жизнь, изволь танцевать с любым скотом, лишь бы платил. И Глория вдруг тоже увидела это в таком свете и расплакалась.

— Брюс! — всхлипнула она. — Брюс. — И уткнулась головой ему в плечо.

— Полно, полно, малютка, — отозвался он ласково.

Рыжие кудряшки Берты плясали в воздухе в такт ее неуклюжим прыжкам, она крепко держалась за Грирсона и улыбалась ему, обнажая черные зубы. Золушка нашла своего принца, мечта сиротки сбылась.

— Ты зачем, мое солнышко, смотришь по сторонам? — спросила она. — Нечего тебе водиться с этими потаскушками, ты смотри на меня.

В его глазах изобразился такой ужас, словно он взглянул на медузу Горгону. И рассыльный тоже с тревогой поглядывал на старого сэра Чарльза, тыкавшего его пальцем в грудь.

— Плечи тебе надо развернуть, голубчик, — говорил старик. — Дай срок, наденут на тебя мундир да поучат дисциплине. Немножко муштры — вот что тебе требуется.

Старая миссис Манн все улыбалась своим мыслям.

— Мне, право же, кажется, что ваша мама чуточку geschwimpt[14], — сказала Инид своей приятельнице Руби, это словечко она подхватила, когда ездила с экскурсией на Рейн.

— Мама, тебе нездоровится? — спросила Руби, но ее мать уже обратилась к миссис Тэлфорд-Рич, стоявшей возле ее кресла.

— Так странно, — сказала она, — сегодня у нас только Руби надела бандо.

Швейцар Том издали разглядывал Клер. Что и говорить, хороша, особенно эти темные глаза и иссиня-черные волосы. И сразу видно — гордячка, высокого полета птица, не то что управляющая. С такой переспать — будет чем похвастать, не говоря уж об удовольствии.

— Окажите мне честь, мэм, разрешите вас пригласить, — выпалил он, и его синие ирландские глаза плясали, а вся повадка показывала, какой он простодушный, благоразумный юноша.

— Очень мило с вашей стороны, Том, — протянула Клер. — Не откажусь… Вам кто-нибудь говорил, что вы прекрасно танцуете? — спросила она полчаса спустя, когда они все еще вальсировали.

— Это вы, наверно, меня вдохновили, такая красавица, да в таком прелестном белом платье, — сказал Том и обратил на нее до того честный взгляд, что она почувствовала: на такого нельзя сердиться. Ну, Том, подумал он, дело в шляпе.

По мере того как вино размывало скованность, происходило смешение сословий. Угодливость работников стала сменяться презрением, с каким они всегда относились к чуть завуалированному беспутству тех, кого обслуживали. Постояльцев фривольный тон персонала удивил — откуда им было знать, что условия труда в этом отеле способны привлечь лишь грязную пену с того огромного потока рабочей силы, который кризис выплеснул в Лондон. Впрочем, свой к своему поневоле тянется. В сущности, господа и слуги в равной мере принадлежали здесь к разряду «люмпен».

Они встали в круг, чтобы песней встретить наступающий 1932 год, и над ними заколыхались воздушные шары — красные, синие, зеленые, серебряные: колбасы, луны. Клер крепко сжимала руку Тома, и ее звучное контральто выводило «За счастье прежних дней», перекрывая все остальные голоса. Берта сдавленным шепотом сообщила свое новогоднее пожелание на ухо Грирсону. Инид, стоявшая рядом, вздрогнула от неожиданности — ей послышалось ужасное слово, из тех, что не произносят вслух. Миссис Манн тоже что-то прошептала, но ее пожелание как будто сводилось к тому, чтобы в 1932 году носили больше бандо, а Руби поклялась себе, что в жизни больше не пойдет ни на один бал. Сэр Чарльз держал свой воздушный шар в руках.

— Уповаю, что в наступающем году будет больше товарищества между людьми, — произнес он высокопарно. — Следуя примеру Ахилла… — Но не докончил фразу, потому что шар внезапно лопнул прямо у него под носом, так что рассыльный в полном восторге чуть не подавился от смеха. Брюс, сидевший в сторонке без пары (Глория ушла «в одно местечко» поправить лямку), загрустил и решил про себя больше не иметь дела с женщинами. Тому вспомнилось что-то, когда-то услышанное в мюзик-холле. «Обещаю весь год эту радугу дивную хранить в благодарной душе», — проговорил он и с облегчением убедился, что именно такой сентиментальной белиберды и ждала от него Клер.

Откинувшись в кресле, полузакрыв глаза и пуская колечки дыма, она произнесла то цинично-остроумное обещание, что повторяла уже пять лет подряд.

— Обещаю, — протянула она, — вести себя хорошо всякий раз, как усмотрю в этом пользу… — и добавила все с тем же смешком: — для себя, — но почему-то ей самой эта немудреная шутка показалась сегодня более осмысленной, чем когда-либо. Видно, и в самом деле есть на свете что-то, кроме тряпок, подумалось ей, и она устремила взгляд в самую глубину ирландских глаз Тома.

Жесткий, капризный голосок Стеллы Хеннеси вторгся в их грезы.

— А я и не знала, что вы социалистка, миссис Тэлфорд-Рич, — сказала она, и глаза ее были не глаза, а удивленные голубые шарики. — Вы, я вижу, твердо вознамерились сломать классовые барьеры. Надо будет и мне принять новогоднее решение — по проблемам труда, — добавила она сухо и бросила на Тома взгляд презрительный и угрожающий.

Однако еще до конца праздника Стеллу Хеннеси ждали и более серьезные неприятности с персоналом. Четверть часа спустя направляясь к себе в контору, она шла мимо маленькой гостиной в пристройке. Через приоткрытую дверь, в слабом свете, падавшем из окна, она увидела две фигуры — Глория на диване, а поперек ее Брюс, у нее платье совсем съехало с плеч, и он ласкает ее полные обнаженные груди. Стелла отпрянула от двери, чтобы ее не заметили. У Глории вырвался пьяный смешок.

— Небось, вы так и с мамашей Хеннеси забавляетесь.

Брюс икнул.

— Да ну ее, старую корову. По мне, лучше из кокосового ореха молоко выжимать.

У Стеллы тошнота подступила к горлу: боже мой, да стоит ли терпеть эту каторгу даже ради того, чтобы Поль мог окончить курс в Мальверне.

— «Если это вина, тогда я виновен, виновен в любви к тебе», — промурлыкал Том своим вкрадчивым ирландским тенорком.

— Красив до неприличия, — сказала Клер. В конце концов, ни леди Чаттерли, ни жена Пентефрия не уронили себя в глазах общества. А чем она хуже?

— Вы ослепительны, вы бесконечно прекрасны, — отозвался Том. Это было та-к похоже на кино, что собственные слова безудержно увлекали его все дальше. — Чтобы такая красота пропадала даром — да это преступление, — продолжал он. И в Клер, прорываясь сквозь наслоения снобизма и наигранной пресыщенности, развевая даже плотные облака жалости к себе, столько лет обволакивавшие ее чувства, стало просыпаться желание. Как часто она уверяла других, что одевается элегантно только для собственного удовольствия, все это ложь, чепуха, куда приятнее одеваться элегантно, чтобы доставить удовольствие мужчине.

— Можно я к вам приду ночью? — хрипло спросил Том, но тут же с огорчением сообразил, что она ведь спит в одном номере с Брюсом. — Я вам покажу, где меня найти, где мы вкусим блаженства.

Клер улыбнулась ему сквозь счастливые слезы.

— Может быть, — сказал она. — Может быть.

Сэр Чарльз через всю комнату запустил серпантином в рассыльного. «Страх не сумел спастись, любовь догнать сумела», — затянул он, но на этот раз Фрэнсис Томпсон оказался неправ: в следующую минуту рассыльный улизнул через обитую зеленым сукном дверь в служебные помещения.

— Что ж ты не танцуешь, Руби, — сказала старая миссис Манн. — И смотри-ка, милочка, твое бандо съехало набок.

— А пропади оно пропадом! — крикнула Руби и, сдернув бандо с головы, швырнула его на колени матери. — Я за весь этот чертов вечер ни разу не танцевала! — И в слезах выбежала из комнаты.

— Я сразу заметила, что у Руби сегодня нервы пошаливают, — сказала ее приятельница Инид.

Из буфетной при столовой появилась торжествующая Берта, ведя за руку совсем скисшего Грирсона. Лицо ее светилось счастьем, жизнь дала ей все, о чем она мечтала. А Грирсон был белее мела, и у парадной лестницы его вырвало.

— Подтянись! — крикнул его коллега-медик. — Прошу извинить, друзья, сейчас я его уложу, пусть проспится.

— Объяснять, как снисходительно отнеслась к вам администрация, вероятно, нет смысла, — сказала Стелла Хеннеси, и ее ротик округлился наподобие розового бутона, отчего она стала похожа на младенца, в которого вселился злобный бес. — Ваше сословие не способно на благодарность. После вашего позорного сегодняшнего поведения вам, конечно, не будет предоставлена льготная неделя, о которой все вы вечно толкуете. Я могла бы вас выгнать сейчас же, сию же минуту, но так и быть, можете убираться завтра, только с самого утра. Вы меня слышите? — Она резко повысила голос, потому что Глория как-то странно на нее смотрела. — Или так напились, что уж ничего не соображаете?

А Глории и правда впору было играть роль Пьянства в старинной аллегории. Она сидела напротив Стеллы в конторе, куда ее срочно вызвали, розовое атласное платье было разорвано и еле держалось на плечах, розовые искусственные цветы свисали на лицо вперемешку с темными кудрями, губная помада размазалась по щекам, она то и дело облизывала пересохшие губы. Но даже в таком виде она была так непростительно молода, что у Стеллы вдруг лицо перекосилось от бешенства и ревности.

— Мерзкая тварь! — это был уже истерический визг. — Вон отсюда! Вон!

Глория поднялась с вызывающим пьяным достоинством.

— Дура ты старая, — сказала она, уже не стесняясь в выражениях. — Никуда ты меня не прогонишь, и не мечтай. Я слишком много чего про тебя знаю, мое золотце, старая ты шлюха…

Брюс побрел прочь. Не очень-то приятно было слушать эту женскую перепалку за стеклянной дверью конторы. И как-то обидно показалось, что в своей ненависти друг к другу они совсем забыли о нем. Мужчине здесь делать нечего, думал он, медленно возвращаясь в гостиную.

Клер стояла у кадки с гортензией. Пробудившееся физическое желание придало жизни всем ее чертам, такой он не видел ее с первых лет их брака. Он подошел к ней.

— Ну что, Пумпи, потанцуем?

Давнишнее ласкательное прозвище, которого она не слышала столько лет, странно подействовало на Клер, она прекрасно знала, что эта внезапная вспышка интереса — всего лишь краткий эпизод на фоне их устоявшейся жизни, знала и то, что не испытывает ответного чувства, что будет горько жалеть об утрате своего влечения к Тому, но сила привычки победила, она не могла отказаться от такой возможности подновить обтрепавшиеся брачные узы.

— С удовольствием, милый, — сказала она и загасила сигарету. Когда Том принес виски, за которым она его посылала, они уже приготовились танцевать. Пьяный болван, подумал Том, сумел-таки втереться.

— А я помню, вы этот танец обещали мне, миссис Тэлфорд, — сказал он и чуть заметно подмигнул из-за плеча Брюса.

Никогда еще Клер так не удавалась имитация найтсбриджского тона, как сейчас.

— Ах, Том, — ответила она, — какой ужас, я совсем забыла… Я тебе еще не рассказала, милый, — обратилась она к Брюсу, — как трогательно Том заботился обо мне весь вечер… Но теперь, когда соизволил появиться мой злосчастный муж, придется мне, очевидно, в награду последить за ним построже.

— Большое спасибо, Том, что проявили заботу о моей благоверной, — сказал Брюс, уже удаляясь в танце. — Когда-нибудь, когда вы будете женатым человеком, я вам окажу такую же услугу.

«Черт, вот уж стерва так стерва, — процедил Том сквозь зубы. — А я-то думал, что дело в шляпе».

Оркестр сыграл еще только два-три танца, однако все сошлись во мнении, что Тэлфорд-Ричи были лучшей парой на балу, да что там, если бы не они, то и говорить было бы не о чем.

— Один вечер можно и постараться ради прислуги, — протянула Клер. — Не так уж это трудно, всего один вечер за целый год.

Сэр Чарльз выглядел таким жалким, когда в красной бумажной короне, с деревянной погремушкой в руке готовился отбыть к себе в номер.

— Увы, дорогая, вы правы, — сказал он. — Сатурналии кончились.

Перевод М. Лорие

Realpolitik*[15]

Джон Хобдей присел на край письменного стола и по-мальчишески поболтал ногой. Подождал, пока сотрудники рассядутся, и лишь тогда с непринужденностью, вполне, впрочем, продуманной, начал:

— Я знаю, у вас дел по горло. У меня, между прочим, тоже, — сказал он с насмешливой дерзкой улыбкой, которой обычно приправлял такого рода шутки. Против ожиданий в ответ засмеялась лишь его секретарша Вероника. «Видно, совещание будет не из легких», — решил Джон и продолжал: — Поэтому я не стану тратить ваше время попусту. Но мне думается… — Он замолк и, пока миссис Скраттон суетливо переставляла стул так, чтобы солнце не било ей в глаза, постукивал карандашом по столу. — Готовы? — спросил он со сверхучтивой улыбкой. — Отлично. Итак, начнем сначала. Как я уже сказал, у всех у нас дел по горло, и тем не менее, думается мне, пришла пора провести небольшое совещаньице. Я здесь уже неделю, и, хотя я с большой пользой побеседовал с каждым из вас, мы еще не собирались вместе, чтобы наметить наши планы.

Ни один из трех слушателей никак не отреагировал на его слова. Вероника, помнившая, с какой легкостью он в войну прибирал к рукам любой отдел министерства, куда бы его ни направили, отметила про себя, что он взял не тот тон: он не понимает, что здесь он столкнется с верностью науке, взглядам, а ее перебороть куда труднее. Чуть было не решила: пусть выпутывается сам, но сила привычки взяла верх.

— Я уверена, что потребность в совещании испытывают все, — сказала она проникновенно. Расчет был точен: Джон преодолел замешательство — ее преданный лай в трудную минуту вывел его на правильную дорогу. Миссис Скраттон попыталась его обескуражить. Она зашуршала бумагами на коленях и громко шепнула майору Сарсону: «Наши планы». Сказал бы честно: «Мои планы». Но ее реплика запоздала, момент был упущен. Джон лишь сдвинул брови, в результате вспыхнула сама миссис Скраттон и, чтобы скрыть смущение, снова закурила.

— Как вам известно, — продолжал Джон, и по его победному напористому тону Вероника поняла: в нем воскрес нахальный демагог, сам опьяняющийся величием прожектов, которые он развертывает перед своими слушателями, — у меня большие планы насчет Галереи. Я, конечно, никакой не знаток, не чета вам, но я думаю, именно поэтому душеприказчики сэра Харолда и остановились на моей кандидатуре. Они понимали, что у вас тут и так с лихвой всяких ученых и специалистов, и поэтому Галерее нужен опытный администратор, который приучен охватывать проблему в целом, привык смотреть, скажем так, не вглубь, а вширь. Вот почему душеприказчики пригласили меня. И все же буду с вами откровенен. — Джон откинул со лба темную курчавую прядь и простодушно воззвал к своим слушателям: — Без вашей помощи, без помощи моих сотрудников мне ничего не добиться.

Майор Сарсон поморщился. Его коробило от театральных ухваток и зычного голоса Джона, вдобавок ему дуло в ноги. «Ну и тип, — подумал он, — ни дать ни взять методистский проповедник».

— Всю эту первую неделю вы мне здорово помогали, — продолжал Джон. — Просто здорово. Теперь можно признаться: поначалу я очень робел. Вы тут работаете с незапамятных, времен, знаете коллекции вдоль и поперек, привыкли вести дело на свой лад, а главное, у вас есть неоценимое преимущество: вы знали сэра Харолда, слышали от него самого, почему он приобрел тот или иной экспонат, какие цели он преследовал, жертвуя обществу сокровища, собранные им за долгую жизнь с таким вкусом. Я был уверен, что вы встретите меня в штыки, да я и сам бы так вел себя на вашем месте.

На лицах слушателей ничего не отразилось.

«Зря он бьет на чувства, — думала Вероника. — Идеалисты народ крепкий, их этим не проймешь».

«Олухи несчастные, — думал Джон, — им дается возможность превратить этот захудалый, жалкий провинциальный музеишко в учреждение национального масштаба, а они еще артачатся. Ладно, пусть они своей пользы не понимают, но становиться себе поперек дороги я не позволю. Будут плясать под мою дудку, а нет — они тут не задержатся». Голос его зазвучал резче, уже не так простодушно и дружелюбно.

— Я не без пользы побеседовал с каждым из вас, выслушал ваши соображения. Кое в чем наши мнения совпали, кое в чем — нет. Вы считаете, что все к лучшему в этом лучшем из миров, а я считаю, что назрела необходимость в переменах, что вашей работе недостает размаха, что организацию дела — скажем прямо — надо осовременить, и Совет целиком разделяет мое мнение.

С каждой фразой Джона детская мордашка Тони Парнелла все больше мрачнела. Подумать только, Галерею возглавляет этот пройдоха, завзятый карьерист, которому недоступны ни замыслы, ни планы сэра Харолда. Да он расхохотался Тони в лицо, когда тот заговорил с ним о метафизических аспектах живописной техники. А Тони так рассчитывал стать хранителем. Сам сэр Харолд не раз говорил: «Младшему из моих соратников, вот кому я передам эстафету», а эти тупые деляги, которым поручили управлять состоянием сэра Харолда, взяли и поставили во главе Галереи этого типа. Майор Сарсон и миссис Скраттон слишком стары, им не под силу с ним бороться, поэтому перед совещанием Тони вызвался дать ему отпор. Итак — сейчас или никогда. Тони покраснел до ушей, открыл рот и от волнения пустил петуха. Джон улыбнулся Веронике.

— Совет вряд ли мог разделить наше мнение, поскольку он не имел возможности его выслушать, — пропищал Тони.

— Парнелл, голубчик, — сказал Джон до обидного покровительственным тоном. Старики не вызывали у него злобы: рухлядь, им давно пора на свалку, но Тони он не переваривал — слишком много о себе понимает, чистоплюй, тоже еще бескорыстный служитель науки, — зря вы тревожитесь. Как только приведете свои мысли в порядок, идите прямиком в Совет, убеждайте их на здоровье. Только я на вашем месте говорил бы с ними попроще, без этих ваших ученых словечек; Совет всегда готов нам помочь, но там всего-навсего деловые люди, и они вряд ли вас поймут. Послушайте меня, спуститесь с небес на землю, а впрочем — дело хозяйское.

Миссис Скраттон нервно перебирала пуговицы на своем клетчатом твидовом пиджаке.

— Зачем же терроризировать мистера Парнелла? — сказала она.

— Ну, если дамы за Парнелла, — игриво сказал Джон, — тогда я — пас, — и возликовал, увидев, как насупился Тони.

— Прошу вас не вмешиваться, — огрызнулся Тони, и у миссис Скраттон запрыгали губы.

«Ах, так, значит, несмотря на мужскую стрижку и строгую рубашку с галстуком, она легко пускает слезу, — смекнул Джон. — Запомним».

— Миссис Скраттон хотела вас поддержать, Парнелл, — сказал майор Сарсон. — Не будем забываться.

Джон подавил зевок.

— Когда эта дружеская междоусобица кончится, — сказал он, — я намечу наши обязанности в общих чертах. Я вижу их так: реклама, посетители — это ваша забота, Парнелл, экспозиции — миссис Скраттон, научная работа — майор Сарсон. Мисс Клей, — он указал на Веронику, — на подхвате. Ну, а я буду ваша защита и опора, вы будете за мной, как за каменной стеной.

Майор Сарсон нетерпеливо взглянул на часы.

— Совершенно с вами согласен, майор, — сказал Джон. — Чем раньше мы закончим, тем лучше. Порядочные люди не заседают после открытия пивных.

Старик изменился в лице: до сих пор никто не осмеливался во всеуслышанье намекать на его широко известную слабость.

— Начну с рекламы, — сказал Джон. — Вы хорошо поработали, Парнелл, но этого мало. Мы ждем от вас большего. Вы работаете с огоньком, и в этом залог успеха, но только залог. Вы как нельзя лучше обеспечиваете наших посетителей лекциями и каталогами, но вы ждете, пока они придут в Галерею, а их надо тащить силком. Предвижу, что вы скажете: «Сами придут, если интересно». Но не слишком ли много вы хотите от нашей бедной, усталой, замороченной публики? Галерею надо как следует подать. Ведь нам приходится соперничать с кино, с футболом, не говоря уже о радиопередачах. Словом, Галерея нуждается в рекламе, а реклама без цифр невозможна.

Джон замолчал и взял со стола папку.

— Там есть все цифры, — надулся Тони.

— Знаю, — сказал Джон, — но какие-то они слишком общие, согласны? «Столько-то человек посетило Галерею пятого августа, столько-то третьего ноября». А что это за люди? Кого мы обслуживаем? Китайцев, продавщиц, фермеров или просто глухонемых? Чтобы эти цифры заговорили, надо их разбить на группы: столько-то иностранцев, столько-то посетителей старше сорока лет, столько-то до двадцати. Тогда мы получим наглядную картину. Подработайте-ка ваши данные в этом направлении, а потом потолкуем.

Тони хотел было объяснить, почему это невозможно, но Джон мановением руки остановил его.

— Нет, нет, у нас времени в обрез, а прежде чем перейти к экспозициям, я хочу поднять еще один вопрос. — Миссис Скраттон поплотнее запахнула твидовый пиджак. — О лекционном зале. На прошлом заседании Совета сэр Луис Криппен упомянул, будто его археологическому обществу было отказано в зале. Что вам об этом известно?

Тони Парнелл замялся.

— Видите ли, — сказал он. — Собственно говоря, лекционным залом ведает миссис Скраттон.

— Разве это не по вашей рекламной части? — спросил Джон.

— Верно, — сказал Тони. — Только… э… миссис Скраттон…

— Понятно, — сухо сказал Джон. — Тогда, может быть, миссис Скраттон просветит меня.

Седую шевелюру заколыхала непроизвольная дрожь, предвещающая, что старческий паралич не за горами.

— Сэр Луис просил зал на вторник, а вторники закреплены за мисс Копли, — сказала миссис Скраттон.

— За мисс Копли?

Миссис Скраттон поняла, что вопрос носит риторический характер, и попыталась осадить Джона.

— Мисс Копли — верный старый друг Галереи, — сказала она. — Уже много лет кряду мисс Копли по вторникам читает у нас лекции школьникам.

— Все это так, — сказал Джон, — и тем не менее я полагаю, что пожелание сэра Луиса надо учитывать в первую очередь.

— Решительно не согласен, — сказал майор Сарсон. — Это было бы в высшей степени несправедливо.

— Вот именно, почему следует оказывать предпочтение сэру Луису? — спросила миссис Скраттон.

— Откровенно говоря, — сказал Джон, — потому что, будь мисс Копли хоть наш старый-престарый друг, сэр Луис — друг влиятельный, а Галерее нужны влиятельные друзья.

И тут перед миссис Скраттон как наяву возник сэр Харолд, этот новый Эразм, последний из гуманистов. И майору Сарсону вспомнилось крепкое рукопожатие старого друга, его мужественный твердый голос. «Сарсон, — говорил он, — эти деньги достались мне не по заслугам. Так пусть они пойдут на поощрение научных заслуг».

У обоих стариков выступили слезы на глазах.

Джон повернулся к Веронике.

— Мисс Клей, вы не слишком загружены, — сказал он, — поэтому возьмите-ка на себя лекционный зал. А в сложных случаях прошу обращаться ко мне.

Миссис Скраттон попыталась возразить.

— И слушать ничего не хочу, — сказал Джон. — Не допущу, чтобы вы забивали себе голову всякой ерундой, для этого мы все вас слишком ценим. Кроме того, если заняться экспозициями по-настоящему, у вас просто-напросто ни на что не останется времени.

Тони Парнелл даже привстал со стула.

— Я всегда считал, что лекционным залом ведает рекламный отдел.

— И я так считал, — сказал Джон, — но вы меня переубедили. Теперь перейдем к экспозициям. Похоже, ни в одной отрасли нашей работы не произошло за последние годы таких коренных изменений, как здесь. Взять хотя бы Филадельфийский отчет и выпуски Канадской ассоциации, — улыбнулся он миссис Скраттон. Она вдруг почувствовала страшную усталость: она держала эти издания в руках, но так и не собралась с силами их прочесть.

— Впрочем, не мне вам о них говорить, — продолжал Джон. Он испустил восторженный вздох. — Поздравляю, сердечно поздравляю. Мало сказать, что ваша экспозиция миниатюр обращает на себя внимание, миниатюры представлены так, что на них просто нельзя не обратить внимания. Я уверен, — миссис Скраттон, что вам так же, как и мне, жаль, что и другие наши коллекции — драгоценности, к примеру, или оружие — представлены не так же любовно. Но вашей вины тут нет. В одиночку вам не справиться — вот в чем дело. То же относится и к научно-исследовательской работе. Я не хочу конфузить майора Сарсона и не стану рассказывать, как ценят майора в ученом мире, — взмахом руки он указал на старика, и тот побагровел, — упомяну лишь о том, что всем нам известно: для Галереи высокая честь иметь в своем штате крупнейшего в мире знатока голландской школы и крупного знатока живописи вообще. Хотя мне, к слову сказать, кажется, что майор не в восторге от современных художников. Мне, как и майору Сарсону, иной раз хочется, чтобы в Галерее была представлена только живопись. Но, к сожалению, это не так. Я сочувствую отношению майора к этим «треклятым», как он выразился в нашей беседе, «чашкам и плошкам», — он покровительственно хохотнул, — но боюсь, что специалист по керамике нас не поймет. Откровенно говоря, — сказал он, повернувшись к майору Сарсону, — стыд и срам отрывать крупного ученого от серьезной работы. Вы спросите меня, как я думаю исправить положение дел? В три раза увеличив штаты, отвечу я. Со следующего месяца к нам начнут прибывать новые сотрудники — среди них будут и студенты, и более опытные работники других галерей и музеев.

Воцарилось молчание. Первой нарушила его миссис Скраттон.

— Совету известны ваши планы?

— Разумеется, — сказал Джон, — и он полностью их одобряет.

— Члены Совета понимают, какие это повлечет за собой расходы? — спросил Тони, единственный практик Галереи.

— В Совете сидят деловые люди, они знают, что без затрат прибыли не получишь. — Джон окинул собравшихся взглядом. — На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал он. — Я знаю, что вы будете помогать нашим новым сотрудникам так же охотно, как помогали мне, пойдет ли речь о передаче опыта или — что не исключено — о работе под их началом.

В голосе Джона прозвучала откровенная издевка.

— Следует ли вас понимать так, что мы перейдем в подчинение новым сотрудникам? — спросила миссис Скраттон.

— В тех случаях, когда будут приглашены крупные специалисты, вопрос о старшинстве, возможно, придется пересмотреть, — сказал Джон.

— Вы, надеюсь, понимаете, что в таком случае мы подадим в отставку, — сказал майор Сарсон.

— Это будет большой потерей для Галереи, но неволить вас мы, конечно, не можем. — Джон распахнул дверь и легким поклоном дал понять присутствующим, что они свободны.

— Ну и лихо же ты врешь, — сказала Вероника. — Неужто Совет утвердил это твое новое штатное расписание?

— Вероника, когда ты наконец поймешь, что правда — понятие относительное? — сказал Джон.

Вероника с минуту рассматривала пол.

— Пойду сварю тебе кофе, — сказала она чуть погодя.

— Валяй, — сказал Джон. — От побед меня всегда разбирает жажда. Когда я думаю, что эту троицу ждет несколько неприятных недель — и по заслугам, — у меня душа радуется. Расхлябанность заслуживает наказания.

— М-м, — неопределенно промычала Вероника.

— Это еще что такое? Уж не поймалась ли ты на их душещипательные разговоры о сэре Харолде?

— Вовсе нет, — сказала Вероника. — Я беспокоюсь не об этих недотепах, а о тебе.

— Обо мне? — сказал Джон. — Почему?

— Уж очень ты круто берешь, — сказала Вероника. — Это вредит твоему обаянию, а в нем залог твоего успеха. — И вышла варить кофе.

«Да, Вероника попала в точку», — подумал Джон и решил впредь вести себя поаккуратнее. А вообще-то такие колкости подрывают самоуважение. Вероника, конечно, ему предана, но уж слишком хорошо она его знает, видит, можно сказать, насквозь. Обаяние для успеха штука важная, но самоуважение еще важнее. И он стал намечать дальнейшие перемены в штатном расписании: пожалуй, теперь секретарша без диплома ему уже не годится.

Перевод Л. Беспаловой

Бестактный гость

— Он очень сдал, — сказала Маргарет. — Ужасно постарел, стал какой-то угодливый.

— Тюрьма и не таких ломает, на то она и тюрьма, — сухо заметил ее муж.

— Тебе все просто, можно трезво рассуждать, судить, искать умные объяснения. А мне Артур брат, и сколько ни объясняй, все равно тошно смотреть, как он тут без конца теребит галстук или оттягивает пальцем воротничок, величает полковника Гордона «сэром», поддакивает каждому твоему слову, вскакивает, стоит мне шевельнуться. Прямо жалкий мальчишка, который пришел хлопотать о месте после второразрядной закрытой школы, — но ему ведь не девятнадцать, ему шестьдесят, пойми, Малькольм, шестьдесят!

— А знаешь, — сказал Малькольм Таррант, ставя рюмку портвейна на маленький столик, — нам с тобой даже представить трудно, какую роль сыграла закрытая школа в жизни Артура. Когда я заезжал к нему в Тамкастер, меня поразило, до чего большое значение придает ей публика в городке. Благодаря ей он добился веса, стал управляющим в банке… точно это не школа, где его когда-то учили, а пропуск на самый верх. А в последнее время она и вообще стала для Артура чем-то вроде спасательного круга. Нам порой кажется, будто в тюрьмах сидят одни выпускники закрытых школ, каждый с незаконно присвоенным военным званием и усами щеточкой — «питомец закрытой школы за решеткой!»… но газеты потому и поднимают шумиху, что это редкость. Одному богу известно, какой ажиотаж начинается среди всяких там рецидивистов — да и надзирателей, если уж на то пошло, — когда к ним попадает такая птица… мы часто разглагольствуем об ужасах войны, но что может быть кошмарнее унтер-офицерского подобострастия. В общем, подобострастие подобострастием, но поверь — Артур извлек из всего этого большую выгоду.

Глубокие темные глаза Маргарет не выдавали смятения, но тонкие, чуть подкрашенные губы плотно сжались, а тапирий нос, достойный карандаша Эдварда Лира, побелел еще больше. Она поплыла через комнату подбросить полено в просторный камин, и ее роскошное вечернее платье из серебристой парчи зашелестело, замерцало в отблесках яркого пламени. Крошечная рюмка с изумрудно-зеленой жидкостью — Малькольм вечно подтрунивал над чисто дамским пристрастием жены к мятному ликеру — осталась на каминной доске между Силеном с пастушкой из челсийского фарфора и скромной серой вазой, полной медных и золотистых хризантем.

— Ты хочешь сказать, — воскликнула она, — что Артур вульгарен? Конечно, вульгарен, всегда был таким! Хотя нет, не всегда! В детстве, — тут ее рот смягчился, — все было по-другому. Зато с годами он стал быстро меняться. Да и как же иначе, если он женился на этой пошлой особе: «А у вас, Маргарет, слуги не воруют?», «Протяни этой публике палец, тут же всю руку отхватят!» — гнусное, мелочное ничтожество, просто какая-то фашистка!

— Милая Маргарет, — сказал Малькольм с той особенной ласково-снисходительной улыбкой, какой всегда встречал политические высказывания жены. — Не забывай, что в глазах Майры ты отчаянная большевичка.

— Да при чем тут политика? — нахмурила она брови, напомнив Малькольму ту серьезную, наивную студенточку, которая пленила его в Кембридже без малого сорок лет назад. — Дело просто в дурном вкусе! Нет, и брак ужасный, и жизнь! Может, только это его и оправдывает. Поживи-ка долго в подобной среде — не то еще натворишь! Я это поняла на суде, когда Майра сидела с этими своими гнусными родственничками и разыгрывала оскорбленную супругу.

— Здесь я с тобой не согласен, — сказал Малькольм, и на миг в его красивом лице с римским носом проглянули все поколения его пуританских предков. — Я так и не смог оправдать его художеств. Я попытался отнестись к нему без предубеждения, увидеть в нем скорее человека больного, чем порочного, — прогрессивные журналы, видно, недаром аккуратной стопкой лежали на его столе, — но когда он отказался от психиатра, только и оставалось, что развести руками.

Маргарет с материнской теплотой улыбнулась мужу и тонкой двузубой вилкой подцепила из деревянной коробочки засахаренный апельсин.

— Как это чудесно, милый, когда все на свете разложено по полочкам, — сказала она. — Да только живых людей в них не втиснуть. Чудак! Артур сроду не пошел бы к психоаналитику: во-первых, для него это дурной тон, а потом он в глубине души боится психоанализа хуже ворожбы.

— Пожалуй, ты права. Артур действительно застрял где-то в средневековье. — Малькольм ловко отвел сигару, и длинный серый столбик пепла, грозивший ссыпаться ему на брюки, упал в пепельницу. — Тем не менее то, что он натворил, — гнусно и не заслуживает никакого оправдания.

— Растление малолетних. — Маргарет произнесла эти слова как бы в кавычках, презрительно. — Любая женщина полезет на стену, читая о таком в газетах. Но на суде я все увидела в ином свете. Артур казался маленьким, ссохшимся, каким-то до странности безучастным, словно не он виноват в этой драме, а она произошла как-то сама собой, неумышленно. Возможно, так и было, — со злостью добавила она, хлопнув ладонью по ручке кресла. — Он просто хотел забыть свою гнусную самоуверенную женушку и этот дурацкий дом со сверкающей никелировкой, баром и гостиной под дуб! А вспомни этих кошмарных родителей! Кое-кого из рабочих я прямо не перевариваю — упрямые, увертливые, раболепные и наглые! Я верю каждому слову Артура, как они ему грозили, внезапно являлись, требовали денег. Свой фунт мяса они взыскали сполна, — сказала она горько, — за все заплачено страданиями и страхом. А сами дети? Со стороны-то куда как страшно — бедные несмышленыши, чья жизнь уже в самом начале исковеркана! Когда Руперт и Джейн были маленькими, я думала, пусть их кто тронет — глаза выжгу каленым железом. Но тут ведь совсем другое: кретинистый мальчишка с вороватым взглядом и какая-то размалеванная, скороспелая паршивка.

— Напрасно ты ходила на суд, — сказал Малькольм, но Маргарет с ним не согласилась.

— Я должна была это выстрадать! — воскликнула она. — Иначе я не могла. Но теперь достоевщины с меня хватит. Больше не желаю, сыта. — Она вставила сигарету в один из маленьких картонных мундштуков, которые стояли в стакане на ее рабочем столике, и, повернувшись к мужу, яростно закричала: — Зачем он приехал сюда? Ну зачем? Зачем?

— Думаю, затем, что ему одиноко, — сказал Малькольм.

— Еще бы не одиноко. А на что он, собственно, рассчитывал? Здесь ему тоже будет одиноко. Мы же абсолютно разные люди. И вовсе не из-за этой истории, мы всегда были разные. Да и к домам, как наш, он не привык. — Она с удовлетворением подумала о том, что им удалось вокруг себя создать: изящество, терпимость, непринужденное и удобное существование. Ее глаза потеплели при взгляде на челсийские и мейссенские статуэтки, на гравюры Джона, на испанское литье, на небольшие бледно-желтые клавикорды — немного пестровато, но все равно прелесть! Она представила Ральфа Тарранта, излагающего свою трактовку «Гамлета», профессора Крю с его теорией забытых идей, услышала, как миссис Дойль рассказывает о своей жизни с великим писателем, а доктор Модичка вспоминает жуткую встречу с Гитлером. Нет, Артуру тут не место!

— Значит, ты хочешь, чтобы я попросил его убраться, — задумчиво произнес Малькольм.

Маргарет, сгорбившись, сидела у самого камина на скамеечке и тянула руки к огню.

— Да, — сказала она тихо. — Хочу.

— До того, как он придет в себя? — недоумевал Малькольм. — Артуру, конечно, ясно, что в конце концов придется уехать, но сейчас…

— Сейчас… — свирепо повторила Маргарет. — Если он останется, то уж навсегда. Я в этом совершенно уверена. И не спрашивай, откуда я знаю, знаю — и все!

— Ну, хорошо, хорошо, — сказал ее муж. — Разговор предстоит не из легких, но так, наверное, лучше.

Маргарет обошла комнату, поправила веточки зимнего жасмина, задернула тяжелые атласные шторы в полоску, чтобы нигде не пробивался свет, и только шелест ее платья нарушал тишину. Внезапно она опять уселась на скамейку и развернула шелковый узелок с рукоделием.

— Последняя глава в книге Уолтера показалась мне донельзя претенциозной, — сказала она неестественно твердым и звонким голосом. — Ему совсем не идет, когда он строит из себя учителя жизни.

— Бедный Уолтер, — сказал Малькольм. — Конечно же нельзя одновременно играть Питера Пэна и вещать о серьезных истинах.

Вскоре вошел Артур. Костюм на нем был излишне отутюжен, галстук чуть пестроват, а волосы для человека его возраста были явно перепомажены. Все его движения казались по-военному выверенными, словно он себя непрестанно контролировал: садясь, он поддернул брюки, чтобы не смялась стрелка, потом достал из-за манжеты белоснежный платок и, пригладив щеточку усов, откашлялся.

— Извините, что так долго, — сказал он. — Как говорится, отдавал дань природе.

Малькольм при этих словах криво улыбнулся, а Маргарет передернуло.

— Тебе ведь без сахару? — спросила она, протягивая ему чашку кофе.

— Не пропустишь ли рюмочку портвейна, старина? — предложил Малькольм, подделываясь под язык шурина.

— Да, да. Премного благодарен, — поспешно и нервно ответил Артур, теребя воротничок. Но почувствовав, что его робость несколько неуместна, добавил — Портвейн! Славная штука портвейн!

Воцарилось тягостное молчание, которое Маргарет и Малькольм прервали одновременно.

— Я тут как раз говорила Малькольму, что последняя книга Уолтера Хоурда… — начала было она…

— Ты еще не видел, какие мы посадили деревья? — спросил он. И когда Маргарет, покраснев, отвернулась, Малькольм продолжал один — Кое-что придется и срубить, раз нам грозят топливным кризисом. Надо будет поговорить с Бауэрсом.

— Только не на этой неделе, дорогой, — сказала Маргарет. — Его жена уехала к больной матери, а у Питера грипп. Бедняга совсем закрутился.

— Тогда поговорю на следующей. Эта публика, должен заметить, только и делает, что болеет.

— Протяни им палец, — ввернул Артур. — Всю руку отхватят.

Эти слова Майры в устах брата разозлили Маргарет.

— Что за чепуху ты городишь! — воскликнула она. — Даже последние месяцы не научили тебя уму-разуму. — Тут же сообразив, что ляпнула лишнее, она жарко покраснела и уже более мягко добавила: —Ты же их совсем не знаешь! У меня нет лучше друга, чем миссис Бауэрс.

Но Артур, чувствуя угрозу старым порядкам, закусил удила.

— Место, где я побывал, не прибавило мне почтения к вашим хваленым британским рабочим, — заявил он строптиво.

— В тюрьму, я так понимаю, попадают не лучшие из них, — сдержанно заметил Малькольм, а поскольку шурин собрался продолжать спор, добавил: — Не надо, Артур, давай оставим этот разговор — у нас с Маргарет свои убеждения, и менять их на старости лет поздновато.

На этом бунт Артура закончился. Он поправил узел галстука и сказал что-то вроде «готов уважать эти взгляды». Несколько минут все опять молчали, пока, наконец, Малькольм не спросил:

— Ты уже решил, куда поедешь от нас?

Артур пробормотал, что еще не думал об этом.

— Жаль, — сказал Малькольм. — А чего бы тебе не махнуть за границу?

— В колонии? — фыркнул Артур.

— Банальный выход, понимаю, и все же… Если понадобятся деньги, можешь рассчитывать на меня.

Артур повременил с ответом.

— Вы что, хотите, чтобы я от вас ушел? — осведомился он.

— Да, Артур. Так будет лучше, — вступила Маргарет, полная решимости не прятаться за чужую спину. — Все равно у нас ничего не выйдет, мы будем только в тягость друг другу.

— Сейчас я всем в тягость. — В голосе Артура слышалась тоска.

Малькольм хотел было подбодрить его словами: «вздор все это, старина», но Маргарет снова взялась за брата.

— Нет, дорогой! Артур, видимо, прав, — ее голос зазвучал театрально, с надрывом. — Когда во время бомбежек ты сидел в Лондоне, в министерстве, а Руперт летал над Германией, я понимала, что вас обоих могут убить, и тогда я даже сама себе стала бы в тягость. И я приняла меры. Всегда держала наготове кое-какое средство, чтобы быстро покончить с жизнью. И помни, Артур, если с тобой что-нибудь случится, я все пойму и не стану осуждать.

Малькольм в замешательстве отвернулся. Когда Маргарет разыгрывала мелодрамы, его брак начинал казаться ему мезальянсом.

Артур сидел и размышлял: ни колонии, ни самоубийство его не устраивали.

— Ладно, — буркнул он наконец, — я что-то устал, пойду лучше на боковую. Утро вечера мудренее.

Маргарет встала и погладила его по голове.

— Чего уж там, — сказал он, — «до свадьбы заживет», как говорила наша нянька.

Эта откровенная попытка разжалобить ее вызвала у Маргарет отвращение.

— Виски и сифон ты найдешь у себя в комнате, — бросила она холодно.

— Да, да, глотни-ка на ночь, — крикнул Малькольм в прямую по-военному спину удалявшегося шурина. Через минуту он вздохнул: — Слава богу, с этим покончено! Бедный Артур. Надеюсь, ему еще улыбнется счастье.

— Нет, Малькольм, — с силой сказала Маргарет. — Все это, конечно, тягостно, но надо смотреть правде в глаза. Артур никогда не будет счастлив, он весь прогнил, он — труп. А мы — живые, и если мы хотим жить, лучше держаться подальше от заразы.

Малькольм с восхищением посмотрел на жену: не убегать от правды, встречать жизнь лицом к лицу — так, конечно, и надо. Он немного поразмышлял над ее словами… да, Артур, несомненно, прогнил, погиб и для общества, и для себя, а они с Маргарет воплощают все живое, все прогрессивное, как в личном плане, так и в общественном. Но, несмотря на всю ее здравую логику, он не чувствовал удовлетворения. Весь вечер ему было как-то не по себе.

Перевод М. Зинде

Мамочкино чувство юмора

Дональд проснулся в шесть часов и сразу услышал такие знакомые отголоски суетливой деятельности — торопливые шажки туда-сюда, как будто мыши снуют за стеной, указания кухарке негромким, но внятным шепотком. Так и есть, его родительница уже на ногах и хлопочет по дому в стремлении окружить его после дороги сугубой заботливостью. За слишком долгие годы совместной жизни он научился безошибочно толковать каждый звук, производимый ею, и теперь по девической живости ее движений быстро угадал, что она не только гордится, как всегда, тем, что рано встает, но и рада его возвращению. Нарочитая предупредительность, чтобы ему не к чему было придраться, попытки заручиться впрок его расположением, выслужиться перед ним, дабы малейшее его притязание на независимость выглядело как черная неблагодарность. Редкий великомученик сумел бы идти на казнь столь отважно, как его мать шествовала на плаху, собственноручно возведенную для себя.

Отчего в этих домашних звуках так настойчиво слышится укор? Как будто любое из этих дел нельзя было спокойно начать часом позже, тем более что, стараясь не шуметь, работаешь хуже, а сил тратишь больше и, конечно же, все эти жертвы — ради него.

Нет, думал он уныло, мне с нею не совладать. «Поединок миссис Каррингтон с сыном за обладание его независимостью не вызвал у зрителей особого интереса — слишком неравны были силы. Миссис Каррингтон, хотя и ветеран на ринге, вела борьбу с прежней несокрушимой волей к победе, удар ее с годами нисколько не утратил свою мощь. По быстроте реакции и тактике ведения боя она бесспорно превосходила противника, который с первых же минут обнаружил несобранность и вялость. Благодаря стремительным броскам из одного угла ринга в другой, она казалась вездесущей, проводя серии ударов из самых неожиданных положений». Какая возмутительная нелепость, размышлял он, она полна добродетелей, и именно из-за этих добродетелей жить с ней невыносимо. И до чего обидно, что окружающие так часто на ее стороне, так часто поддаются ее обаянию — буквально все, не считая немногих близких его друзей, которых ей не удалось присвоить, и за это они, понятно, зачислены в разряд «невозможных». «Мама у тебя — прелесть, совершенно свой парень, — говорили ему, — такая общительная, живая, такое потрясающее чувство юмора!» И ведь чистая правда, ничего не скажешь. По временам она казалась совсем девчонкой — походка, даже лицо — и умела быть превосходным товарищем, легким на подъем, способным в самое будничное событие внести дух романтики. Вечно поглощенная заботами по дому, готова была в одну минуту все бросить, чтобы хоть ненадолго разделить с ним его жизнь. «Не я подчиняюсь дому, а он мне», — повторяла она. Вставала она в шесть утра, спать ложилась не раньше двенадцати, так что времени у нее, как она уверяла, на все хватало с лихвой. Страдать приходилось другим домочадцам. Дональд, оглядываясь назад, не мог припомнить, чтобы хоть раз вернулся из театра или из гостей без тягостной уверенности, что его еще добрый час будут мурыжить и лишь после этого позволят в изнеможении рухнуть в постель. То ей необходимо написать письмо и требуется его совет, то нужно что-нибудь доделать на кухне и хорошо бы он помог, а на худой конец, за неимением других занятий, она затевала возню с приготовлением для него на сон грядущий чашки чая и подавала ее ему в постель. «Честное слово, для меня это самые отрадные минуты за весь день, — говорила она, устраиваясь в кресле. — Наконец-то нам с тобой можно перевести дух. Ну и шляпка сегодня была на Ольге — с ума сойти…» Похвальное нежелание подчинить себя будничному однообразию, скромная дань богеме, а в итоге оба они постоянно чуточку переутомлены, чуточку слишком взвинчены.

Из-за стены, словно бы нагнетая подспудное напряжение, свойственное его жизни дома, долетел голос миссис Каррингтон, бодрый, с оттенком металла, от которого Дональда пробрал холодок, хоть он и пригрелся в постели.

— Глупости, милая моя, — говорила она кухарке. — Вы обожаете стоять в очередях, и прекрасно это знаете. Вы там как рыба в воде, хлебом вас не корми, дай постоять в очереди.

Есть в этом что-то непристойное, решил он, — чтобы родная мать до такой степени вошла в образ медицинской сестры. Сложнее было решить, который из ее двух голосов особенно подходит для больничной палаты. Нежный, воркующий, какой она приберегала для минут задушевной близости, вселял в него особенное недоверие, как откровенный призыв к капитуляции. Но всерьез бесила его неунывающая пронзительность ее каждодневной болтовни — ладно бы просто резала слух, хуже, что в ней точно в зеркале отражалось существо толстокожее и деспотическое. Целыми днями она растекалась по дому неиссякаемым потоком плоских острот и банальных истин. И этот выбор слов, как бы нарочно рассчитанный на то, чтобы лишить родной язык малейших признаков благообразия! Нельзя сказать, чтобы миссис Каррингтон злоупотребляла старомодным жаргоном, подобно мисс Резерфорд, которая всегда на что-то «плюет с высокого дерева», а к чему-то «неровно дышит», или подобно тете Норе с ее совсем уж допотопными «мировецкий» и «неважнецкий». Дональду не раз приходило в голову, что фразеологию, которой пользуется его мамочка, вернее всего найдешь в английских переводах либретто или учебниках французского и немецкого, по каким его учили в школе. Дождь у нее непременно «лил как из ведра», не считая тех случаев, когда похоже было, что он «пройдет стороной». Элис Стокфилд ходит «как в воду опущенная» — впрочем, она «всегда принимает все слишком близко к сердцу». Роджер Грант — разумеется, «не Аполлон», но что поделаешь, если она «определенно питает к нему слабость». Как часто в конце тяжелого дня он с содроганием ждал, когда же будет выдана очередная навязшая в зубах поговорка, и боялся это показать, заранее зная, что попытка навести критику вызовет либо оскорбленное молчание, либо тяжеловесное, как паровой каток, сокрушительное подтрунивание, подавляющую мощь ее убийственного юмора. Вот и сейчас, в эту минуту, она «отводит душу», балагуря с кухаркой.

— Глянуть на нас со стороны — наверное, чистый смех, мэм, — услышал он голос кухарки.

— Еще бы! — подхватила его мать. — Стоим, у вас все лицо в муке, на мне зеленое жуткое платье столетней давности, а на полу перед нами — пудинг. Вы обратили внимание, как этот человек на нас смотрел? А вечером, когда приехал домой, в Сербитон, — там ли обитают налоговые инспекторы, не поручусь, но ручаюсь, что за обедом он рассказывал жене, как встретил двух ненормальных, — и верно, разве не шалая компания подобралась у нас в доме?

Те же привычные шуточки в уютном семейном кругу, думал он, то же довольство своим привычным маленьким миром. Беда в том, что, нападая на нее, сознаешь, что совершаешь великую несправедливость. Была бы она не его мать, а чужая, он воспринимал бы все это иначе. Она умела зорко подмечать смешное и, что встречается реже, в полной мере ценить веселье — уж если ты шел с ней куда-нибудь, то смеялся «до упаду», для нее это было первое удовольствие. «Редкий в женщине дар — способность смеяться над собой», как выразился майор Эшли. И точно — при случае она была не прочь высмеять свою же привычку уснащать речь прибаутками, которые так его раздражали: «Тут я, с присущей мне находчивостью и остроумием, возражаю ему…» Посмеивается над собой, но с каким благодушием, желчно думал Дональд. Ни тени подлинного осуждения в этих шуточках! Нет, подлинное осуждение она приберегала для другого — для взглядов, которых ей не понять, красоты, которую ей не дано видеть, для чувств, которых ей не оценить. «Боже меня избави от юмора истинно достойной женщины», — проговорил он вслух.

Точно в насмешку над ним, веселая болтовня за стеной стала громче. Время короткой передышки, дарованной ему, явно истекало. Еще немного, и мамочка заполонит собою комнату с хозяйской беспардонностью, как бы скрепленной печатью утреннего поцелуя. Дональд обвел глазами спальню с чувством глубокого отвращения. На безликой обстановке, старательно выдержанной в «хорошем тоне», повсюду видны были мертвящие следы ее руки. И как ей нравится при этом подчеркивать, что здесь — его владения, «Дональдово царство». Теперь она будет стремиться сделать событие из того, что он вернулся, будет ждать от него слов о том, как он счастлив, что снова дома, — что ж, ей придется самой сказать их за него. Ничего нет противней, чем делать вид, будто он и вправду живет отдельно. «Культурные люди не могут сидеть друг у друга на голове», «у каждого должен быть свой уголок, в котором он может делать, что ему заблагорассудится» — такова была первая заповедь домашнего устава, которую мамочка повторяла изо дня в день. Сколько он себя помнит, она внушала ему, что он у себя полный хозяин, а сама при каждом удобном случае вторгалась к нему, из-за чего у них постоянно возникали трения. В детстве, когда он еще пытался восставать, она умела обратить в оружие против него самый миф о его независимости. «Помни, Дональд, — любила она говорить, — я у тебя всего лишь гостья, а гостей положено принимать хоть мало-мальски учтиво».

По временам ему чудилось, что эта комната — поле боя, усеянное останками его былых надежд. Она воскрешала перед ним череду еще более удручающих картин — дни болезни, когда он лежал в кроватке, окруженный неумеренными и приторными изъявлениями материнской любви; вечерние трапезы в детской, когда из него вытягивали каждую его сокровенную выдумку и мечту, высмеивали и отметали прочь, как пустые бредни; часы занятий и грез в отрочестве, безнадежно испорченные нескончаемыми придирками, подтруниванием, вздорными поручениями; одна и та же тошнотворная бессмыслица вот уже больше двадцати лет. За эти годы их с матерью связало сложное переплетение товарищества и вражды, скрепленное изнутри нитями любви и ненависти. Шло время, и по мере того как она все плотнее обвивала своими кольцами его жизнь, разрушая нравственные ткани его «я», дробя и размягчая, чтобы легче было в конце концов заглотать, вражда и ненависть мало-помалу брали верх.

— «Ужасный гость в ночи без сна, кровь леденящий бред»[16], — продекламировал он.

Поцелуй, которым мать наградила его, внеся в комнату поднос с завтраком, был деловит и мимолетен — яд таился в жесте, которым она потрепала сына по голове, взъерошив ему волосы. Сия процедура повторялась с тех пор, как ему пошел тринадцатый год, и прежде сопровождалась присказкой, навязшей в зубах со школьной скамьи: «Мы теперь взрослые и не любим поцелуев — да, сыночек? Но для мамочки мы все равно маленькие». Он видел, что сегодня она жаждет от него проявлений любви, по которым успела стосковаться за те полгода, что его не было, — ну и пусть, что до него, он поведет борьбу à l’outrance[17].

— Надеюсь, ты хорошенько отдохнул, родной, — сказала миссис Каррингтон, — а то тебе еще предстоит тет-а-тетик с кухаркой, мужайся. Когда б не воля божья да не старания любящей матери, она бы тебя разбудила давным-давно.

Не отвечая, Дональд опять откинулся на подушку и прикрыл глаза — нет, никаких изъявлений признательности, никаких слов о том, как хорошо, что он снова дома. Он следил, как она ходит по комнате, бесшумно, но проворно, приводя в порядок его вещи и книги с деловитым благоговением библейской Марфы. Солнечный луч из окошка упал на ее седеющую, коротко подстриженную голову — она упрямо отказывалась обесцветить волосы в угоду моде, белый цвет, считала она, придает чертам такую жесткость, — осветил ее птичье живое личико, пастельно-розовое от пудры и с легчайшими следами румян на щеках — красить губы идет молоденьким, говорила она, а не старушкам вроде нее. Совсем как птичка малиновка — залетела погреться с заснеженной, точно на рождественской открытке, улицы и скок-поскок от одного предмета к другому, складывает его галстуки, переставляет поздние розы в оловянной кружке на камине; глазки плутовато поблескивают, губы морщит беспечная усмешка, серый ловкий шерстяной костюмчик оттеняет малиновая шелковая блузка — все в ней подчеркивает это сходство. «Полюбуйтесь, — словно бы говорила она своим видом, — пятьдесят восемь лет, а я хоть куда, сколько во мне бодрости, даже, пожалуй, задора — разумеется, в жизни порой приходилось несладко, и, не будь я таким молодцом, мне бы не выдержать», и тут, ежели ты из тех, кому по вкусу птички малиновки с рождественских открыток, ты — что и требовалось — проникался к ней теплым чувством, отзывался на немую мольбу об участии и освобождал для нее местечко у своего очага.

И стоит тебе это сделать, думал Дональд, твоя песенка спета. Нет, совсем не на то следует обращать внимание, если ты надеешься уцелеть. Бесшабашная озорная усмешка действительно тут как тут, но нижняя губка оттопырена недовольно, по-детски капризно; голубые глазки поблескивают, но это — жесткий блеск себялюбия, а складки по углам рта прочертила в первую очередь жалость к себе. Он, правда, уже вчера, сходя в Саутгемптоне с парохода, не знал, радоваться ему или горевать, и все же трудно было представить себе, что старые мучения навалятся на него так скоро. Всего лишь вечер в ее обществе — и он понял, что для него несут в себе слова «дом» и «мать» — вот уж воистину, «и тень тюрьмы вкруг отрока сгустилась»[18], причем добро бы еще отрок, весь ужас в том, что ему двадцать пять, тюремная пташка со стажем. Поездка на полгода в Америку с чтением лекций была для него первым после университета побегом на волю. Попав туда, он возомнил, что наконец-то свободен, но на самом деле его, конечно, лишь ненадолго выпустили погулять. Да и вообще об Америке ему пора забыть — это в их разговоре вчера вечером она дала понять достаточно ясно. «Американцы! — объявила она покровительственно и не без тонкой иронии. — Не лучше и не хуже других иностранцев, сколько я могу судить. С ними легко ладить, пока помнишь, что имеешь дело с детьми. Не столь рассудочны, как французы, зато хотя бы без немецкой напыщенности. Главная беда, если уж говорить откровенно, — что, в сущности, им всем недостает культуры». Этот кусочек его жизни был прожит без ее участия, а значит, чем скорее он отойдет в прошлое, тем лучше. Она еще не окончательно исчерпала эту тему, отметил он, хоть и старался не прислушиваться к репликам, которые она роняла, прибирая его вещи.

— Тебе, надеюсь, нравятся эти розы? Едва было не пришлось распроститься из-за них с фамильными бриллиантами — впрочем, пардон, забыла, в Нью-Йорке они, верно, стоят пенни пара… Уж не задумал ли ты, голубчик, нацепить на себя этот чудовищный американский галстук? Или ты, может быть, собрался сводить меня на вечер ложи «Старых бизонов»? Я как-то не уверена, что мы нашли бы там подходящую для нас обстановку… Боже, как они все-таки отстали от жизни, чего стоят одни эти голые девицы на журнальных обложках! Такого сорта картинки еще твой двоюродный дедушка Том прятал у себя в столе в бильярдной…

Проклятье, думал Дональд, зачем ей нужно так затягивать эту пытку! Если уж вознамерилась отнять у него веру в свои силы, пусть бы катила свою жертву прямо в операционную, и дело с концом, избавила бы по крайней мере от этой профессионально бодрой трескотни и не размахивала раньше времени скальпелем у него перед носом. Но вот миссис Каррингтон и самой наскучило вести обстрел.

— У тебя в комнате мало что изменилось, правда, дорогой мой? — спросила она голосом, в котором слышалась мольба о ласке.

— В ней вообще ничего не изменилось, — тускло отозвался он, бессильно покоряясь усталости от внезапного сознания, как эти слова справедливы. Ничто не изменилось; все, что он напридумывал себе за время отсутствия, вся его убежденность, что теперь он сумеет постоять за себя, разлетелись в прах перед упорством ее натиска. Он мог заранее сказать, как будет проходить неделя, оставшаяся ему до возвращения на службу, — неделя, на которую он уповал как на преддверие новой, независимой жизни. Будут для нее минуты торжества, когда к ним явятся в гости нудные родственники и когда они сами поедут в Ричмонд к тете Норе или когда она будет бахвалиться им перед знакомыми, которыми обзавелась, пока он был в отъезде; будут у него пирровы победы, когда придут его друзья и постепенно сникнут от неловкости под градом ее острот; будут недолгие часы перемирия, когда они с нею отправятся за покупками к Харродзу, или обедать к ней в клуб, или к их семейному адвокату; будет как минимум одна серьезная стычка, с криком, слезами и долгим обиженным молчанием, и в конце концов он вернется на работу укрощенный, объезженный и готовый влачиться дальше в узде домашней жизни.

Прошло несколько недель.

Дональд с наслаждением потянулся в постели, блаженно отдаваясь дреме, подступающей к нему, несмотря на ранний час, — всего половина одиннадцатого. Поразительно, с какой точностью он тогда предсказал события грядущей недели — все, кроме одного, и притом чрезвычайно важного! Да, думал он, даже сегодня его нельзя не назвать чрезвычайным, хотя, пожалуй, еще несколько месяцев, а может быть, и недель — и оно утратит оттенок «чрезвычайности», таковы прихоти человеческой памяти и человеческих привязанностей, надо это признать, и не потому, что он циник, нет, просто с течением времени приучаешься трезво смотреть на вещи. Да, в высшей степени показательная была неделя, прямо-таки наглядный образец его отношений с матерью.

Взять для начала встречу с Алеком. Как ее, наверно, задело, что по приезде домой он в первую же неделю навязал ей общество Алека. И как характерно, отметил он с горечью, что он счел нужным угодливо сообщить ей о встрече с другом. Были в числе его приятелей такие, к которым она всегда относилась немилостиво, и к ним принадлежал Алек Лават. Способный мальчик из Шотландии, выпускник обычной средней школы — не о таком друге она мечтала для сына, когда он поступал в Кембридж, и общность их литературных увлечений, которые она не разделяла, лишь осложнила положение. Она с таким жаром взялась приручать этого застенчивого молодого медведя, но все было напрасно — он упрямо оставался другом ее сына, а не ее другом, и это расхолаживало. Дональд вспомнил, как она поморщилась, узнав о предстоящей встрече.

— Алек! Вот это сюрприз! — сказала она. — Вероятно, совсем изменился после армии — там, должно быть, его пообтесали. Каким он умел быть милым, когда хоть ненадолго забывал, что своими силами выбился из низов! Страшно важничал, излагая свои ребяческие суждения, и страшно стеснялся своего прелестного шотландского выговора.

— Шотландский выговор исчез бесследно, — заметил Дональд.

— Вот жалость! Непременно надо будет посмеяться над этим, и все вновь станет на свои места.

Вечером, когда зазвонил телефон, она кинулась брать трубку.

— Еще бы! Конечно, приходите, обязательно! — услышал он, и дальше, с нарочитым шотландским акцентом — Ах ты, горюшко! Куда девался ваш славный шотландский говорок? Уж не в Италии ли позабыли?

В честь Алека она сочла нужным позвать к обеду молоденькую француженку. Она всегда питала слабость к представительницам французского среднего класса с их внешним шиком и знанием пустых условностей, и ее гостья могла служить классическим примером того и другого. Вечер прошел не слишком удачно. С бедного Алека застенчивость слетела лишь на минуту, когда он принялся рассказывать о своем последнем увлечении — ранним Вордсвортом.

— Наивно полагать, будто «Прелюдия» могла возникнуть без этих ранних поисков нового, свежего, — возбужденно заговорил он. — Иные из них нелепы, если угодно…

— Ая-яй, Алек, как не стыдно, — перебила его миссис Каррингтон. — Я-то, положим, знаю, что вы нас водите за нос, но мадемуазель Планке, чего доброго, подумает, что вы это серьезно. Помните, вы — первый профессор английской литературы, какого ей довелось увидеть живьем, вам никак нельзя ронять себя в ее глазах. — А когда Алек попытался возразить, что говорит вполне серьезно, она только фыркнула и резко продолжала: — Какой, право, вздор! Вы еще, пожалуй, начнете мне доказывать, что «Юродивый» — вершина английской поэзии. Я думаю, мадемуазель Планке, во Франции происходит такая же точно бессмыслица. Едва только какого-нибудь прескучного замшелого писателя благополучно уберут в чулан, как этим несмышленым птенцам зачем-то требуется снова вытаскивать его на свет божий и наводить на него глянец. Делать им нечего, вот и все.

Поход к Сэмюелам на коктейли заведомо не сулил ничего доброго, но мамочка настояла, и они пошли. Если Алека Лавата она только недолюбливала, то Розу Сэмюел просто ненавидела. Она не могла тягаться с Сэмюелами в богатстве и утонченности. А главное — ревновала его к Розе. Летом 1942 года он побывал у них в Эссексе — с этого невинного события все и пошло. «Роза Сэмюел позволила себе с Дональдом много лишнего», — объявила она тогда тете Норе.

Роза была, по ее собственному выражению, «с головы до ног выдержана в стиле 1912 года». Темные гладкие волосы собраны в высокую прическу — сложное сооружение, украшенное перьями и алыми фруктами; алое бархатное платье со шлейфом, веером расходящимся от очень узкой, облегающей юбки, а сбоку — разрез до колен. Дональд вспомнил, как сердце у него победно екнуло, когда она пошла к ним навстречу — здесь он, по крайней мере, на дружественной территории, недаром Роза была его поверенной и союзницей во всех его сражениях. Но тотчас вслед за тем его пронзила уверенность, что победу одержит его мать. Так и случилось: то ли от смущения, то ли от неприязни Роза допустила оплошность, решив обескуражить противницу нарочитым забвением приличий. С напускной бравадой она принялась рассказывать о забавном эпизоде, который приключился с ней по дороге из Швейцарии. Она, оказывается, разговорилась с одной юной попутчицей, «личико — ангельской чистоты», однако вскоре выяснилось, что это небесное создание связывают не совсем обычные отношения с ее пожилым дядюшкой.

— Короче говоря, дружочек, — говорила Роза своим глубоким глуховатым голосом, — он ставит ее перед собой в чем мать родила, не считая чулок, и стегает кнутом из воловьей кожи. Причем самое невероятное, что она излагала мне этот кошмар во всех подробностях с таким равнодушным и скучающим видом, словно речь шла о том, как она ходит за покупками в овощную лавку.

Мамочка покатилась со смеху.

— Простите, миссис Сэмюел, голубушка, но жизнь у людишек подобного сорта удручающе пресна и показаться интересной может лишь человеку столь незыблемо строгих правил, как вы.

— Ведьма старая, — пожаловалась ему после Роза. — У самой глаза на лоб полезли, я-то знаю, но разве она когда-нибудь выдаст себя!

А мамочка, не дожидаясь, пока хозяйка дома удалится на почтительное расстояние, громко — заключила:

— До чего это мне напоминает вечера у дедушки Каррингтона в Мейденхеде и всех этих бунтарей против викторианской морали с их пошлыми сальностями в курительной! Отшлепать бы хорошенько по мягкому месту…

— Люблю я, грешным делом, Розу Сэмюел, — говорила она потом, возвращаясь домой, — да и можно ли всерьез невзлюбить такую дурочку! Только все же, милый мой, кто-то должен сказать ей, нельзя так одеваться! Ну, для чего было водружать себе на голову рождественскую елку, а это алое платье каково! Прямо Пола Негри из старого кинофильма. Так и ждешь, что вот-вот вытащит из-за лифа тайное донесение.

Он, помнится, попробовал переменить разговор, упомянув симпатичную девушку-археолога, с которой познакомился в тот вечер, — она, по крайней мере, была одета скромнее скромного. Однако не тут-то было, его мамочка любила придираться и к нашим и к вашим.

— Действительно, очень приятная особа. Так обидно, что ей зачем-то понадобилось явиться в мешковатом платье и уличных туфлях! И потом, чтобы вот так позволить себе обходиться совсем без косметики, нужно иметь идеальный цвет лица. Всякому и так видно, что она — серьезный человек, к чему это подчеркивать? Смешно! Остается лишь повесить на шею табличку с надписью: «Оксфорд, бакалавр гуманитарных наук», или как их там еще величают.

Дональд почувствовал, что готов на любые уступки. От всего отрекусь, думал он, к черту Розу, к черту веру в духовные ценности — только бы умиротворить ее, только бы достигнуть согласия. Он случайно подслушал сегодня, как трое гостей выспренно рассуждали о театре, и пересказал ей их разговор, хоть и знал, что тем самым дает ей новую пищу для нападок на его «умных» друзей.

— Я иногда сомневаюсь, — говорил он, — понимают ли люди сами, что хотят сказать, когда начинают щеголять профессиональным жаргоном. Речь у них, мама, шла о каком-то спектакле, и Оливия Вернон заметила, что, хотя сама вещь ей не нравится, она очень театральна. «Театральна! — возмутился ее муж. — Скажи лучше — чистый театр!» Тогда подал голос этот олух Стоукс-младший: «А я считаю, что это вообще не театр, театру присущ блеск, а тут была одна серость». — «Так в том-то и вся соль, — глубокомысленно произнесла Оливия, — в такого рода серости как раз и заключен особый блеск, только в обратном смысле».

Мамочку этот рассказ привел в восторг.

— Экое сборище балбесов! — воскликнула она.

Зато назавтра, когда у них обедали капитан Стоукс с супругой, ее было не узнать! Стоуксы, с которыми она свела знакомство, когда он был в отъезде, оказались туповатой, чванливой четой, и с первых же минут стало ясно, что им предназначено служить мишенью тайных насмешек, смысл которых понятен только ему и мамочке. Всякий раз, как миссис Стоукс, напыжась, изрекала какую-нибудь махровую глупость, миссис Каррингтон с наслаждением ловила взгляд Дональда, а выслушав нескончаемый монолог капитана о распорядке жизни на борту «Нельсона», объявила с чарующей улыбкой:

— Подумайте, как интересно. Такое сильное впечатление, словно ты сам провел в плаванье долгие годы — правда, Дональд?

Когда гости ушли, она бессильно опустилась на стул и залилась громким смехом.

— Ты просто злодей, Дональд, — приговаривала она. — Заставить меня так потешаться над ними, несчастными! Они, конечно, звезд с неба не хватают, но все же лучше, чем те умники, которые ломались друг перед другом у Сэмюелей. Да, слава богу, что нам дано чувство юмора, иначе мы весь вечер умирали бы с тоски.

У Дональда чуть было не сорвалось с языка, что вечер они все равно провели достаточно тоскливо.

Когда к ним пришел завтракать дядя Эрнест, разговор, естественно, свернул на политику. Дональда всегда коробило от ярого консерватизма, который открыто исповедовал дядюшка, и вскоре между ними разгорелся ожесточенный спор. Мамочка, явно в ударе, не упустила случая поддеть и того и другого.

— Погоди, Эрнест, дай срок, — заявила она. — Лейбористы еще не успели проявить себя. Не забудь, для них все это внове. В большинстве своем они бывшие мэры, члены городских советов и так далее — покойно и никакой ответственности, а теперь от них требуется действовать, как же им на первых порах не растеряться? Увидишь, пройдет год, и они станут такими отъявленными тори, что даже тебя заткнут за пояс.

Визит к тете Норе, как и следовало ожидать, повлек за собой скандал. Дональд уговаривал себя, что нужно ценить по достоинству чувство долга и подлинную доброту, которыми продиктованы эти неукоснительные посещения малоимущей и несносной родственницы, — тетя Нора и вправду обиделась бы, если б они ее не навестили. Он знал, однако, что в ответ на теткины глупости его мать наговорит ей кучу действительно обидных вещей — не удивительно, что при мысли об этом поездки в «Розовый коттедж» представлялись ему тягостными и бесцельными.

Вот почему он плелся по Ричмонд-парку к домику тети Норы без особого воодушевления. Как четко врезался ему в память этот день, солнечный, холодный; он на минуту остановился полюбоваться корявыми серыми стволами вязов, узором их черных сучьев на фоне неба.

— Недурно бы провести денек за городом, пока не кончился отпуск, — сказал он.

— Я думаю! — отозвалась его мать. — Но это еще не причина опаздывать к тете Норе. Ты же знаешь, с каким она нетерпением нас ждет.

Ему вдруг стало невмоготу при мысли об этой впустую растраченной неделе.

— Пошла она к черту, эта Нора, и ты вместе с ней! — крикнул он. — Никогда я не могу делать то, что мне хочется!

— Что ты, Дональд, говоришь ерунду! Мы всю неделю только тем и занимаемся, что развлекаем тебя. А кроме того, иногда приходится делать то, что велит долг, даже если нам это не нравится.

Спокойная рассудительность ее слов окончательно вывела его из терпения. Где же справедливость, почему ей всегда удается выйти сухой из воды! Очертя голову он нанес ей удар по самому чувствительному месту.

— Ах, сделай милость, избавь меня от нравоучений, надерганных из Сэмюела Смайлза[19]! Носишься со своим благочестием, а оно яйца выеденного не стоит! Нет у тебя истинной веры, есть набор сантиментов и пустых иллюзий, усвоенных с детства!

Миссис Каррингтон расплакалась — он прекрасно знал, что, затронув ее благочестие, ранил ее не на шутку. Она и в самом деле усвоила для себя ряд нравственных правил и строго их придерживалась. Имелись у нее и свои отношения с богом, которые, в основном, не выходили за рамки молитвенника, врученного ей при конфирмации. Дональд в ранней юности заглядывал в эту книжицу и, листая ее, обнаружил там любовные письма от его отца, написанные в период помолвки — в ту счастливую для нее пору, когда она еще не столкнулась с физической стороной брака, чтобы с содроганием от нее отшатнуться, и жила, захваченная кокетливой игрою в чувство, какую стремилась вновь возродить с сыном. О подлинной вере в бога и бессмертие она имела самые смутные представления и, страшась своих сомнений, не отваживалась углубляться в эту область. В резких словах Дональда заключалась угроза тайным основам ее жизни, и ей оставалось лишь искать спасения в слезах.

В известном смысле он, первый раз за неделю, одержал победу — во всяком случае, после этого она всеми силами старалась его задобрить. Вероятно, поняла, что довела его до крайности, раз он мог так взорваться.

— Ты мой бедненький, — сказала она. — Обязательно нужно устроить тебе прогулку по лесу.

В пятницу, объявила она, они едут в Эппинг, его любимое место за городом.

День в пятницу выдался сырой, промозглый, но ничто не могло заставить миссис Каррингтон отказаться от намеченной вылазки.

— Вздор! — возразила она в ответ на его уговоры. — Прогулка только пойдет тебе на пользу.

В лесу их застиг ливень с ураганным ветром, и они промокли до костей. В субботу мамочка встала с тяжелой простудой, но, несокрушимо и удручающе бодрясь, оставалась на ногах. Ночью она жаловалась на сильные боли в груди и на другой день слегла с воспалением легких. Может быть, думал Дональд, есть что-то противоестественное в том, что его это так мало тронуло. Да нет, слишком уж далеко все зашло в их отношениях, что еще он мог испытать, кроме облегчения, хоть в том и стыдно признаться. Все же, глядя, как она борется с болезнью, он невольно проникался к ней восхищением и жалостью. Она была, при внешней хрупкости, крепкой женщиной и обладала большой волей к жизни, но в конце концов, пятьдесят восемь лет — не шутка, и смерть все-таки взяла верх. За последние двое суток она всего лишь раз пришла в сознание; Дональд в это время сидел у ее постели. Он с трудом узнавал это маленькое, изможденное голубовато-серое личико, эти млечно-синие, как у котенка, глаза с отсутствующим, тревожным взглядом — она знала, что умирает, и ей было очень страшно. Ему так хотелось утешить ее, но мешала огромная усталость. Она сделала ему знак нагнуться ближе и слабой рукой провела по его волосам.

— Бедный мальчик, — еле слышно прошелестела она. — Моему сыночку будет очень одиноко без мамочки.

Да, блаженно потягиваясь, думал Дональд, жизнь потекла очень бурно, когда ее не стало. Его дни теперь принадлежали ему, он волен был распоряжаться ими, как захочет, — странно, правда, что оказалось так трудно решать, чем заполнить каждый день. Впрочем, этого следовало ожидать, он еще не привык к свободе, на это потребуется время, главное — он свободен. Она сказала тогда, что прогулка «только пойдет ему на пользу», не без злорадства вспомнил он, — бедная мама, она едва ли оценила бы подобную шутку. С улыбкой на губах Дональд погрузился в сон…

Он находился на пышном приеме; сотни людей окружали его, он увлеченно говорил о чем-то. Все происходило в просторном помещении с очень высоким потолком и большими высокими окнами, занавешенными тяжелыми шторами, скорее всего — средневековом замке. Снаружи поднималась буря, все громче завывал ветер, захлопали тяжелые шторы, исполинскими птицами разлетаясь по огромному залу; стало быстро темнеть. Все люди в зале сбились в тесные кучки; он остался один. Постепенно люди исчезали куда-то, темнота вокруг все сгущалась. Кто-то должен быть с ним, почему его бросили; с ним нет кого-то, кто обязан быть рядом. Он отчаянно закричал… Он проснулся, уткнувшись лицом в подушку, с ощущением страшного одиночества — такого страшного, что он заплакал. Он твердил себе, что со временем чувство одиночества пройдет, но в глубине души знал, что это неправда. В мелочах он, возможно, свободен, но в существенном, главном она привязала его к себе и вот теперь — покинула навеки. Как всегда, последнее слово осталось за ней. «Моему бедному мальчику будет одиноко», — сказала она. И до последнего вздоха была права.

Перевод М. Кан

Шалая публика*

Дженни нагнулась вперед и тронула его за колено.

— О чем, милый, задумался?

— Вспоминаю вторник, — сказал Питер.

— Да, хорошо было, — сказала Дженни, и на минуту воспоминание о том, как они были с ним в постели, так безраздельно захватило ее, что она откинулась назад и зажмурилась; рот у нее приоткрылся. Питер при виде этого воспламенился до чрезвычайности, кляня присутствие в углу напротив несносного старичка, которого занесло в тот же вагон. Минута прошла, и ее темные большие глаза открылись, глядя на него с тем прямым, смелым выражением, которое так его пленяло. — Только не обязательно, Питер, произносить при этом с таким значением слово «вторник».

— А как надо было? — озабоченно спросил Питер.

— Можно как-то иначе, по-моему, ну, хотя бы: «Думаю, как нам с тобой хорошо было в постели».

Питер рассмеялся.

— Понимаю, о чем ты.

— Ох, не уверена.

— А я думаю, да. Тебе больше нравится называть вещи своими именами.

— Ничего подобного! При чем тут «своими именами»! — Дженни резким, сердитым движением закурила сигарету. — Здесь нет ничего постыдного. Никаких малоприглядных обстоятельств. Есть просто что-то хорошее, приятное, и мне не нравится, когда это прячут за недомолвками, жмутся, и мнутся, и напускают туману, со значением понижают голос, как будто это — святое. Чем, на мой взгляд, только портят дело.

— Да, — сказал Питер. — Пожалуй. Но ведь это — обыкновенная условность, разве нет? Или за нею кроется что-то еще?

— Я считаю — да. Считаю — кроется. — Дженни надела очки в янтарной оправе и достала самоучитель итальянского.

Питер сидел совсем убитый — надо скорее мириться, не то последует один из тех приступов сердитого молчания, какие он не в силах выносить.

— Я правда понимаю, — сказал он. — Не сразу дошло, вот и все.

Дженни наморщила носик и ласково сжала ему пальцы.

— Неважно, глупенький, — сказала она с улыбкой, но все же опять уткнулась в свою грамматику.

Питеру страшно хотелось говорить еще, удостовериться, что между ними снова мир, но ему пришли на ум слова Дженни, что сказанного не воротишь и не стоит даром тратить время. Наблюдая, как она прилежно вчитывается в строчки учебника, изредка что-то выписывая на бумажку, он в который раз подумал, какой подарок судьбы — снискать любовь такой девушки. Какой верный глаз, какая твердость суждений, что за хватка и основательность! Вот взялась учить итальянский — и не дурака валяет, учит на совесть, — а все потому, что собралась съездить на будущий год в Италию. Они чуть было не поссорились из-за этого недели две назад, когда она не пошла в кино на картину с Ремю, а осталась учить очередной урок.

— А не ханжишь ли ты капельку в своей добродетели? — сказал он тогда, но она мигом доказала ему, как близоруко он смотрит на вещи:

— Не в добродетели суть, милый друг, а просто не мешает немножко думать вперед, поступать разумно, даже если порой наводишь этим тоску на окружающих. Ехать в Италию и совсем не знать их литературу, не уметь сносно объясняться на языке — да я перестала бы уважать себя!

— Потому что, не затратив труда, получаешь то, что другие способны были бы оценить лучше?

— Да нет, плевать я хотела на других! — вскричала она. — Все это пустые сантименты. Нет, я о себе беспокоюсь, о том, чтобы не разменять себя. Надо же иметь мало-мальски четкое представление о том, как строить свою жизнь, неужели непонятно? Нельзя, как сластена-школьник, хапать только вкусненькое — сегодня подавай мне Ремю, а итальянский, значит, побоку. Невозможно так, получится полный сумбур. — Она наклонилась к нему через спинку стула и погладила по голове. — Нет, вы смотрите, кого я поучаю — человек столько всего успел в двадцать семь лет, преодолел убожество баптистского окружения, добился поощрительных стипендий, окончил с отличием, служил офицером на флоте, а теперь — архитектор-планировщик в министерстве, да такой, каких поискать! То-то и главное, что ты все читал, знаешь все языки, а я — нет. Поэтому, милый, не сердись на меня и терпи, пока я не выкарабкаюсь из невежества. — Она помолчала и, нахмурясь, прибавила: — Это не значит, что тебе больше не надо учиться, — я думаю, всегда надо! Понимаешь, беда, что тебя целиком поглощает работа в министерстве. Планировка городов — это прекрасно, но этого мало для такого, как ты, тебе и в свободные часы нужно какое-то занятие для души.

Конечно, он понимал, что так оно и есть, что он приучил себя к мысли, будто имеет право почить на лаврах. Последние годы прошли в непрерывном напряжении, вечно экзамены, вечная необходимость приноравливаться к новой обстановке, новой среде — сперва Кембридж, потом служба на флоте, а теперь министерство, жизнь в Лондоне, и он решил, что не грех немножко расслабиться, пожить в свое удовольствие, покуда это не в ущерб работе, но Дженни вывела его на чистую воду. Не потому, что не умела сама, когда захочется, получать удовольствие от жизни, самозабвенно и без оглядки, как никогда не удавалось ему, — а потому, что ей было свойственно чувство соразмерности, в душу ей не внесла сумятицу война. И Питер обещал, что примется вновь за исследование о поэтах Плеяды, заброшенное после университета.

Он открыл последнюю монографию о Дю Белле и прочел несколько страниц, но из-за того, что напротив сидела Дженни, чтение как-то не шло, и он загляделся в окошко. Поезд катил уже по кембриджширской равнине: гладь травы, порыжелой от летнего зноя, сетью расчертили ручьи и речушки, густо поросшие камышом под ветвями подстриженных ив; лишь изредка что-нибудь среди этого однообразия задержит на себе взгляд: черно-белые кляксы коров на выгоне, обветшалая симметрия георгианской усадьбы, золотистая рябь перелесков на сентябрьском ветру и — приметы наползающей урбанизации — участки мелких арендаторов за проволочной оградой, где между сарайчиками вспыхнет иногда белым пятном то вереница гусей, то коза. Странно, как подумаешь, что родовое гнездо, которое в таких теплых, радостных тонах — сказать бы «уютных», да испохабили это слово — рисовала ему Дженни, свито в такой невзрачной, почти унылой местности. Впрочем, приглядываясь, Питер постепенно ощутил, что от этой равнины исходит некая основательность, добротное благоразумие, которое в большой мере составляло для него очарование самой Дженни, и если она, блестящая, насмешливая, притягательная, могла вылепить себя такую, на простой и добротной основе, то почему бы деятельным, интересным, своевольным — «шалым», по излюбленному определению Дженни, — Кокшоттам не свить себе гнездо на этой немудрящей земле?

Он попытался составить для себя их семейный портрет по подробным описаниям Дженни. Теплые, непосредственные картинки ее детства так отличались от обстановки, в которой вырос он сам, что порой с трудом укладывались в сознании. Уважение к родителям — это он понимал, как понимал приятие общепризнанных установлений и обрядов, либо, наоборот, бунт против них, однако за конкурсами на стипендии, за сдачей экзаменов ему недосуг было искать той сокровенной близости, той, можно сказать, страстной дружбы, о которых говорила Дженни, а потом, едва ли подобные поползновения нашли бы поддержку и сочувствие у его родителей, чьи жесткие представления о семейной субординации была способна слегка смягчить лишь честолюбивая забота о будущем сына. Ему так нравилась свобода, непринужденность отношений в доме Кокшоттов — он только очень боялся, что может сам не понравиться ее родным.

Ясно, что надежней всего будет дружелюбно помалкивать, доверив Дженни роль толмача, с которой она столько раз справлялась в Лондоне. Отца она обожала, и, судя по всему, он ее — тоже. Добряк, богатый адвокат, который так рано оставил практику, производил, по ее рассказам, и в самом деле прелестное впечатление: его любовь к сельской Англии, увлеченность родной стариной, редкая взыскательность в творчестве — причина того, что он так мало печатался, а все написанное отделывал вновь и вновь, добиваясь совершенства. Ископаемое, понятно, но при всем том — человек занятный и милый; не оплошать бы только, упустив что-то важное из бессчетных гипотез привилегированного класса, сообразно которым, судя по всему, жил мистер Кокшотт, хотя и тут многое для него прояснилось благодаря Дженни.

Образ ее мачехи, Нэн, представлялся ему более смутно. Другие на месте младших Кокшоттов враждебно восприняли бы вторжение в их семью чужой женщины, американки, но Дженни с братом, по всей видимости, приняли Нэн безоговорочно, хотя у нее явно были особенности, с которыми Дженни не удалось свыкнуться, недаром, излагая то или иное событие, она редко забывала прибавить с усмешкой, что мачеха держалась при этом «в трогательном соответствии с понятием „янки“». Питер, мысленно представляя себе говорливых, не в меру ретивых американок, которых знал по университету, счел, что это нелестная характеристика, но он не мог претендовать на исчерпывающее знакомство с предметом, а Дженни объяснила, что американцы-южане — это совсем другое дело, «совершенные англичане, в сущности, только плюс к этому еще особый шик, за какой любая англичанка отдаст последнее». Видно, весьма достойная особа эта Нэн, решил Питер, хотя при мысли о ней на душе чуточку тревожно.

Еще был Хеймиш, брат Дженни, товарищ ее детства и непременный участник блаженных забав, рожденных ее прихотливым воображением. Дженни специально предупредила, что Хеймиш — не интеллектуал, зато он тонкий знаток сельской жизни и по тем вопросам, которые занимают его, прочел, кажется, все на свете. Ей нравилось, что о самых разных предметах он выработал себе независимое суждение — имеет свою жизненную философию, собственные взгляды на искусство и политику. Иные из этих взглядов отдавали, казалось Питеру, чудачеством и, пожалуй, излишней самонадеянностью, но, с другой стороны, Хеймишу было всего двадцать два года, а когда человек молод, как справедливо заметила Дженни, не важно, какие у него взгляды, — важно, что он умеет мыслить самостоятельно. С таким самое главное — проявлять сугубую деликатность, размышлял Питер, вспоминая, как упорно сам в его годы чурался нешаблонных суждений — преимущественно из застенчивости… Ну, и была, наконец, Флопси, двоюродная тетушка, что ли, — он никак не мог толком разобраться, кем она им приходится. В его практике это определенно был первый такой случай — нет, он и прежде встречал в знакомых семьях пожилых одиноких родственниц, но те лишь хлопотали по дому, судачили в своем женском кругу, делали добрые дела и тем ограничивались. Флопси же была несравненно более значительной персоной — мало того что вела все хозяйство, а это уже изрядная нагрузка, когда имеешь дело с такой неуправляемой семейкой, но еще и выступала в роли их поверенной во всех невзгодах. Поразительно, до чего даже столь независимое существо, как Дженни, полагалось на ее советы, видно, это и в самом деле редкий человек. У Питера, после того как он наслушался о ее неумении кривить душой, ее житейской мудрости и неожиданных вспышках озорства, было такое ощущение, будто он уже знает ее и любит, дай только бог, чтобы не оказалось, что сам он безнадежно противоречит ее представлениям о том, какой Дженни нужен в идеале молодой человек, — одна надежда, что при таком умении читать в сердцах добрая женщина сумеет разглядеть за внешней неловкостью его большое чувство к Дженни. Да и вообще, решил он, если что-то пойдет не так, виноват будет он один, потому что, честное слово, это счастье — познакомиться с такими людьми — необыкновенными и в то же время сердечными, простыми, а главное, познакомиться с семьею Дженни.

На полустанке, выйдя из вагона, Дженни мельком оглянулась на Питера:

— Трусишь? — И когда Питер кивнул, прибавила — Вот и напрасно. Уверена, они тебе придутся по вкусу, а ты им и подавно, это я точно знаю. В любом случае тому, кто окажется не на высоте, придется держать ответ передо мной. Так что имей в виду, — заключила она с напускной строгостью.

На платформу внезапным порывом налетел ветер, заставив Дженни схватиться за шляпку из красной соломки, лихо сдвинутую набекрень, разметал ее густые темные локоны, и на них заиграло солнце, облепил ее стройное тело белым в цветочек платьем, выставив напоказ ее длинные красивые ноги. Питера в тот же миг пронзило желание, и ему стало не по себе при мысли о неудобстве, с которым будут сопряжены эти дни, — в силах ли он соблюсти обет целомудрия, данный ими на это время друг другу из уважения к чувствам старших?

Однако ими уже завладела Нэн, и желание поневоле отступило.

— Голубушка, — растягивая слова на южный манер, приговаривала Нэн, порывисто обняв Дженни за шею. — Голубушка моя, как я тебе рада. Ведь знаю, что недели не прошло, а будто век не виделись.

— Нэн! — крикнула Дженни и повисла на ней, взбрыкнув ногами, как девчонка. — Нэн, это и есть Питер. Знакомься, Питер, это Нэн.

Загорелое, кровь с молоком лицо со вздернутым веснушчатым носом обратилось к Питеру, голубые глаза взглянули на него откровенно и прямо, и Нэн расцвела добродушной широкой улыбкой, открыв за мягкими большими губами ровные белые зубы.

— Да ну? — сказала она, крепко тряхнув Питеру руку. — Как славно. Просто славно. — Она опять повернулась к Дженни, легонько отстранив ее от себя. — Ужас какая бледненькая. Страшно подумать, как ты в этом гнусном городе дышишь копотью, когда здесь такая благодать. Осень у нас тут, Питер, бывает сказочная.

— Осень как осень, — сказала Дженни. — Такая же, как везде.

— Нет уж, извини. Здесь все особенное. Вот погодите, Питер, увидите, какие у нас деревья — роскошь, великаны, все в пурпуре, в золоте. Заранее предупреждаю, не влюбитесь в наши места — можете не рассчитывать на мое расположение. Только вы обязательно влюбитесь, вы — человек не городской, достаточно взглянуть на эти богатырские плечи. Он мне нравится, твой Питер, — объявила она Дженни.

— Вот видишь, милый, ты понравился.

— Да что же это, боже мой! — вскричала Нэн. — Полюбуйтесь, Хеймиш даже не потрудился вылезти из машины! — Она показала на черноволосого юношу, сидящего на заднем сиденье серой машины, к которой они направлялись и где его длинным ногам явно не хватало места.

Питер вздрогнул, когда с мужского лица на него глянули глаза Дженни. Он решил, что настала минута заявить о себе с определенностью.

— Здравствуйте, Хеймиш, — сказал он с улыбкой, казалось бы располагающей, но Хеймиш и не поглядел в его сторону.

— Платьице — легкий кошмар, — процедил он невнятно сквозь трубку, зажатую в зубах.

— Все лучше, чем зеленый галстук при голубой рубашке, — парировала Дженни. — Ей-богу, миленький, при таком вкусе тобой пора заняться, благо я здесь.

— Паркинсониха, слышь ты, опять разрешилась — слава те, Христос, благополучно, как-никак восьмого принесла, мать моя, и народился горбатенький, ровно верблюд.

— Родимые мои, что деется, — сказала его сестра, — а ведь такая хорошая бабочка. Как нарекли-то дите?

— Не окрестили покамест — ну, как в ём бес сидит.

— И то, — сказала Дженни. — Очень свободно.

— Слушайте, вы! — вмешалась Нэн. — Ради бога! Что только Питер о вас подумает? Ну, разве не шалая парочка? Смотрите — Питер, бедный, стоит и удивляется, куда это он попал. — Питер порывался объяснить, что ему понятна эта сценка из жизни местных селян, однако Нэн не дала ему проявить понимание: — От меня, дружок, можете не скрывать. Я прекрасно знаю, что у вас сейчас на уме: «Каким шальным ветром меня занесло в эту шалую компанию?» Такие они и есть — шалые Кокшотты… Слушай, мой друг, — это уже относилось к Дженни, сидящей сзади в машине, — с закуской обстоит из рук вон, я как-то ничего не удосужилась приготовить, чем вас теперь кормить и поить, детки, одному богу известно.

— Ничего, мой свет, — отозвалась Дженни, — бог и напитает.

— Разве что, — сказала Нэн, — а нет, так я в эту жуткую старую церковь больше ни ногой.

Питер сидел рядом с ней на переднем сиденье и за все девять миль пути не заметил, чтобы Нэн умолкла хоть на минутку. Ему подумалось, что по говорливости она мало чем отличается от своих соотечественниц — наверняка разница существует, но он, по тупости, ее не уловил. Отвечать на ее бессчетные расспросы оказалось нетрудно, ее устраивало любое утвердительное мычание, он только очень терялся, когда с общих тем, вроде их деревни, или продовольственных карточек, или красот местной природы, она круто сворачивала на личное.

— Я так надеюсь, что мы вам полюбимся, — говорила она, устремляя на него с опасностью для жизни искренний голубой взгляд, — потому что вы нам, я вижу, очень, очень полюбитесь.

Сквозь тягучий говор Нэн с задних сидений непрерывным аккомпанементом доносились реплики, в той или иной мере приправленные просторечием и перемежающиеся по временам то прысканьем Дженни и зычным гоготом Хеймиша, то шумной возней с тумаками и трепкой за волосы, которая завершалась взрывами смеха.

Слияние двух разговорных потоков произошло лишь дважды.

— Дженни, — окликнула Нэн падчерицу в первый раз. — Ты мне почему не сказала, что Питер такой красивый? Прямо красавец!

— Ой, Нэн, молчи, не надо. Теперь он возомнит.

— Ничего не могу поделать, — сказала Нэн. — Когда я встречаюсь с красотой, заключена ли она в дереве, цветке или прекрасном телосложении, я просто не способна молчать.

— Последнего Дженниного воздыхателя он, безусловно, затмил, — сказал Хеймиш, — того, колченогого, с кудрявым ухом. У Питера, похоже, уши в пределах нормы.

— Уши у нас в семье — предмет фамильной гордости, — сказал Питер, подыгрывая ему, однако Хеймиш был явно нацелен на исполнение сольного номера:

— Еще был у нас зубной протезист — симпатяга малый и, прямо скажем, редкого ума в рамках зубного протезирования, да вот беда, пованивал потом. От вас, я так понимаю, не пованивает? — Этот вопрос был обращен к Питеру.

— Не хами, Хеймиш, — сказала Дженни, и:

— Фу, Хеймиш, как грубо, как ты себя ведешь, — поддержала ее Нэн.

— Виноват, забылся. Оскорбил стыдливость ее величества буржуазии — упаси боже упомянуть вслух о воздействии, которое производит на органы обоняния влага, выделяемая человеческим телом. Питер, примите мои извинения.

К счастью, Нэн избавила его от необходимости отвечать, показав на дом эпохи королевы Анны:

— Ах, Пиготты куда-то отлучились, вот досада! Они вас просто покорили бы, поверьте! Удивительная семья, Пиготты — древний род, исконно английский. Живут из поколения в поколение в этом чудном старинном доме, а сойдешься с ними поближе — до того простые, вы не можете себе представить. Сэр Чарльз с виду — вылитый фермер, честное слово, старенький, милый… — И дальше в том же духе, о непременной связи хорошего воспитания с простотой, беспечно и многословно, изредка вставляя соображения вроде того, сколь существенно, осев на земле, пустить глубокие корни. Внезапно она перебила себя на полуслове и через плечо крикнула Дженни: — Милая, ужас какой, совсем забыла! Мы все званы на чай к Богус-Шутерам.

— К Богус-Шушерам? Ох, Нэн, только не это!

— Это мы их прозвали так, Богус-Шушеры, — сочла нужным пояснить Нэн. — Жуткое, вульгарное семейство, без роду без племени. Живут в чудном старинном доме восемнадцатого века, только они его совершенно погубили. Обставили сплошь под старину — что говорить, когда у людей полное отсутствие вкуса. Нет смертного греха страшнее вульгарности, вы не согласны, Питер? — Питер промямлил нечто утвердительное. — Я так и знала, что согласны. Видели бы вы, как миссис Богус-Шутер, вся в перстнях, выходит поработать в саду. Просто глаза бы мои не глядели, когда в саду хозяйничают случайные, пришлые люди. И самое обидное, Дженни, — все у них принимается и растет! Тут уж, вероятно, — завершила она со вздохом, — либо дан тебе такой дар, либо нет.

— Деньги, вот что дано Шушерам, — сказал Хеймиш, — а еще — сознание силы, которую деньги приносят, и мне в них это нравится. Если неслучайные, коренные люди изнеженны, хлипки, мягкотелы, пусть им на смену придут другие, у кого есть деньги и готовность пустить их в ход, не считаясь ни с кем и ни с чем. Уважаю Богус-Шушерову вульгарность, в ней ощущается мощь. У нас с ними схватки в открытую, без галантерейностей. Да, Шушер выжимает соки из рабочих, Шушера — из прислуги, зато они и получают, что им требуется. Для меня удовольствие бывать у них, сойтись один на один, помериться силой.

— Хеймиш у нас помешан на силе, — вновь сочла нужным пояснить Нэн. — Хорошо, милый мой, ты иди, а Дженни с Питером побудут дома. Кстати, и Брашеров там встретишь.

— Тьфу ты пропасть! — воскликнул Хеймиш, а Дженни, давясь от смеха, завела нараспев:

— «Самохвалы Брашеры — всех на свете крашеры»…

— «Их сынки изяшеры», — оглушительно рявкнул Хеймиш, и даже Нэн, вступая в хор, промурлыкала:

— «Дочки — элегашеры!»

— Предназначение таких людей, как Брашеры, — исполнять волю таких, как я и Богус-Шушеры, — объявил Хеймиш.

— Так говорил Заратустра, — торжественно провозгласила Дженни. Хеймиш принялся стаскивать шляпку у нее с головы, и дело кончилось бы новой потасовкой, но тут машина свернула с дороги.

Они подъехали к дому в ранневикторианском стиле, длинному, серому, с красивой верандой, на которую выходили высокие окна с оливковыми ставнями.

— Просто страшилище, правда? — сказала Нэн. — Вы такое, наверное, в жизни не видели.

Питеру дом понравился с первого взгляда, о чем он и сказал.

— В общем, да, — сказала Нэн, — пожалуй, он не лишен своеобразной прелести; дети, во всяком случае, его обожают. А с другой стороны, вообразите на его месте чудный старинный дом красного кирпича, какие строили во времена королевы Анны.

У клумбы с хризантемами возился старичок в соломенной шляпе.

— Мистер Дикобраз! — возбужденно закричала в окошко Дженни. — Мистер Дикобраз, дорогой!

— Какая необычная фамилия, — заметил Питер, у которого, правду сказать, уже голова шла кругом от трескотни Нэн.

— Помилуй дружок, что с тобой? Это не фамилия, это за то, что он такой колючий, помнишь, в «Гамлете»: «сердитый дикобраз»? Только на самом-то деле никакой он не колючий, а самый настоящий душка.

Они остановились у парадного крыльца, и объяснения на этом оборвались. Нэн ввела их в длинную комнату с высоким потолком, всю залитую солнцем из больших окон.

— Здесь у нас гостиная, — сказала Нэн, — и в ней полный разгром. Зато по крайней мере без претензий, имеет жилой вид.

Про жилой вид было верно сказано — новому человеку вроде Питера гостиная представлялась неким архипелагом, густым скоплением островов; ее, буквально наезжая друг на друга, загромождали глубокие кресла и диваны, обитые цветастым выгоревшим кретоном, а в тех местах, где озадаченный мореплаватель мог, казалось бы, их обойти, он непременно натыкался по дороге на какой-нибудь стол или скамеечку. На любом кусочке ровной поверхности неустойчиво мостилось что-нибудь бьющееся, придавая особую опасность путешествию. Грязные и чистые тарелки, блюда с остатками бутербродов, недопитые чашки кофе, пепельницы с урожаем окурков за несколько дней; даже семейные фотографии на камине — и те, похоже, теснили к самому краю полки стаканы с недопитым пивом, грозя опрокинуть их на пол. Присесть было негде: на креслах и диванах в беспорядке валялись книги, начатое шитье, рабочие шкатулки, кипы несложенных газет, и тут же рядом — полосатая кошка и две пары плоскогубцев. Когда же, наконец, кое-где расчистили место, под тяжестью тел, оседая, застонали и закряхтели пружины. Питер сел в продавленное кресло, неожиданно провалился и ушиб себе икры о деревянный край сиденья. Было ясно, что каждый диван и каждое кресло облюбованы под жилье кем-то из членов семьи и давно несут сверхсрочную службу.

— Голубчики, позор на мою голову, — сказала Нэн, махнув рукой в сторону блюда с остатками ветчинного рулета, водруженного на мягкий пуфик. Самоубойка-Сэл в отлучке, и мы едим как попало.

— Вот обида! — вскричала Дженни. — Я так мечтала показать Питеру Самоубойку-Сэл!

— Увы, голубушка, с нею опять несчастье.

— Джим Томлин обрюхатил, догулялась, — заметил Хеймиш. — Люди баили, в пруду хотит топиться.

— Перестань, Хеймиш, ты несносен, — сказала Нэн и стала жаловаться на трудности с прислугой, вновь повторяя то, что Питер уже слышал, сидя в машине.

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату по-птичьи скакнула сухонькая старушка в ловком сером костюмчике. Ее лицо с млечно-синими, как у котенка, глазками хранило следы миловидности, но сейчас оно было озабочено; поджав губы, нахмурясь, она отбросила со лба седую прядь.

— Нэн, наконец-то! Надо спасать ваш лимонный торт с меренгами, я не справляюсь. Духовка никак не открывается — честное слово, подгорит, окаянный.

— Флопси! — воскликнула Дженни, и:

— Ну, как ты, моя канареечка? — молвила Флопси, принимая ее в свои объятья.

— Флопси, а это Питер.

— Здравствуйте, Питер. До чего же длинный, худущий — я не таким вас себе представляла. Не мешает его подкормить, Дженни, этого твоего Питера. Но только если мы срочно не займемся тортом, сидеть ему нынче без обеда. Вы идете, Нэн?..

— Хорошо тебе, милый? — спросила Дженни.

У Питера хватило сил лишь улыбнуться, зато по крайней мере искренне, раз они остались вдвоем.

— Вот и прекрасно, — сказала она. — Но где же папа? Папочка, ты куда запропастился, ау! — позвала она.

Мистер Кокшотт оказался куда субтильней, чем воображал его себе Питер. Мальчишеское озорное выражение молодило его, и несмотря на лысину, окаймленную сединой, и седые, щеточкой, усы, никто не дал бы ему пятидесяти семи лет. На нем был твидовый костюм, поношенный и мешковатый, с отвисшими карманами, и серый щегольской галстук бабочкой.

— Дженни, душенька, ты прелестно выглядишь, — сказал он и, погладив по голове сидящую на диване дочь, поцеловал ее в лоб.

— Пап, — сказала она. — Папа, миленький, это Питер.

— Так вы и есть тот доблестный муж, коему достало отваги подцепить моего сорванца, — сказал мистер Кокшотт.

— Для этого не требуется особой храбрости, — сказал Питер. — Награда так велика…

— Важно, важно, — рассеянно уронил мистер Кокшотт. — А как дела в министерстве? Вероятно, идут полным ходом? — Первый раз кто-то проявил интерес к тому, что касалось Питера, и он собрался было ответить, но мистер Кокшотт, не дожидаясь, продолжал: — Разумеется, как же иначе. Где это слыхано, чтобы в государственном учреждении дела не шли полным ходом? Другой вопрос — куда они идут, верно? Ну, а у нас тут тишь да гладь. У аббата Глэдвина, правда, не обошлось без неурядиц с годовыми налогами. Из-за этих церковных сборов, знаешь ли, вечно передряги, — прибавил он, обращаясь к Дженни. — То ли дело откуп от воинской службы — взимай подушно, и вся недолга. А вот от собственных ленников аббат, между нами говоря, натерпелся. Не поручусь, что почтенная Алиса не утаила от него двух-трех свинок, а что до кузнеца Ричарда — это, откровенно говоря, отъявленный враль.

— Зачем ты, милый, морочишь Питеру голову? Это он, Питер, толкует про свой несчастный двенадцатый век. Пап, а пришел тебе ответ из Архива?

— Пришел, — сказал мистер Кокшотт. — В высшей степени неутешительный. То были мятежные времена, Баррет, — обратился он к Питеру, — и даже в нашем глухом углу это не прошло без последствий. Так, например, мне удалось обнаружить прямую связь между выкупом, внесенным за Ричарда Львиное Сердце, и…

Но тут его перебила вновь вошедшая в комнату Нэн:

— Боже мой, Гордон, на кого ты похож! Постыдился бы, невозможное ты существо! Посудите, Питер, разве не вылитая жертва кампании за сбережение старья? А если тебя увидит эта тонная миссис Брашер — ты подумал, что она скажет?

— Если миссис Брашер и увидит меня — а это при ее подслеповатости представляется весьма маловероятным, — она, выражаясь современным языком, несомненно втрескается в меня по уши.

— Возможно, голубчик, возможно, — сказала Нэн, — и тем не менее тебе на штаны сейчас поставят заплату. Флопси! — позвала, она. — Флопси, несите сюда иголку, будем чинить Гордону брюки!

— Бедный папочка! Помыкают тобой без зазрения совести! Святой истинный крест, убей меня бог, если я над своим хозяином буду куражиться, как эта фурия. — И Дженни любовно стиснула локоть Нэн.

Питер неловко улыбнулся и закинул ногу на ногу. Но мистер Кокшотт, окруженный женским вниманием, мурлыкал, как довольный кот:

— Женщины, скажу вам по секрету, Баррет, чувствительны, как собаки колли. Их следует ублажать.

Питер приготовился отвечать, как подобает при беседе мужчины с мужчиной, как вдруг с недоумением обнаружил, что ему сунули в левую руку большую шнуровальную иглу с тупым концом.

— Подержите-ка лучше, — объявила Флопси, — чем попусту сидеть зевать. — Доброта за ее внешней бесцеремонностью разила наповал. — Приучайтесь помогать, иначе вам в этом доме не заработать на хлеб с маслом.

— Помилуйте, нельзя же так! — вмешалась Нэн. — Флопси, вы его, бедненького, запугали до смерти!

— Питер и не думает робеть, да, милый? — сказала Дженни. — Он в одну минуту разгадал, что Флопси совсем не так страшна, как себя малюет.

Питер рассмеялся, стараясь, чтобы на долю Флопси тоже досталась улыбка.

— Я вас не съем, молодой человек, — сказала она.

Однако мистер Кокшотт начал уже выказывать признаки нетерпения; состроив дурашливо глубокомысленную мину, он закусил в зубах трубку.

— Можно бы, конечно, появиться вообще без брюк, — произнес он. — С эстетической точки зрения это было бы вполне оправданно, поскольку ноги у меня по сей день редкой красоты. С точки зрения здоровья — что ж, на дворе теплынь, и брюки, стало быть, только лишняя обуза. С общественной… ну, в обществе я живу по своим законам. Лишь одно смущает меня, и это сомнение — нравственного порядка. Совершенно ясно, что при виде моих роскошных ног миссис Брашер исполнится недовольства, сравнив их с худосочными конечностями своего супруга, а я при всем безграничном презрении, которое мне внушает сей жеребозубый подбашмачник, с величайшим пиететом отношусь к институту брака. Нет, придется мне и впредь жертвовать собой во имя общественной морали.

Эту тираду встретили взрывом хохота, причем Нэн объявила, что он несносен, а Дженни стала подбивать его, чтобы он привел в исполнение свою угрозу.

— Давай, пап, давай! — кричала она. — Так хочется посмотреть, какое у миссис Брашер будет лицо! Ну же, папочка, докажи, что тебе не слабо! — Но «папочка» только мотал головой.

— Долгими зимними вечерами, — заявил он, — Флопси будет шить мне шотландскую юбочку.

— Мешок я вам буду шить на голову, если не выучитесь стоять смирно, когда вам латают штаны, — посмеиваясь, сказала Флопси.

— Дикарка! Сколь уместно тебя нарекли твоей варварской кличкой!

— Никакая она не варварская, — возразила Дженни. — Флопси — чудесное имя. В честь Лопоушек Флопсиков из «Кролика Питера».

— А вот и нет, — сказал, входя в комнату, Хеймиш. — Оно заимствовано у бессмертного английского сюрреалиста Эдварда Лира, коим создан косолапый Мопсикон-Флопсикон…

Минула, кажется, вечность, пока семейство, покончив со сборами, отбыло, — Питер ни за что не отважился бы признаться Дженни, что вздохнул с облегчением, услышав, как отъезжает от дома автомобиль.

Несмотря на многословные извинения Нэн, что вместо обеда будет всего-навсего легкая закуска, Питер мог заключить, что Кокшотты живут, ни в чем не ведая недостатка; очевидно было, что со всем, чем в совокупности снабжают семью собственный сад, ближние фермы и американские родственники, послевоенные ограничения ее почти не коснулись. Сахарную кукурузу и тунца сменила жареная курица, а завершали трапезу открытый яблочный пирог и лимонный торт с меренгами. Все уплетали за обе щеки, не забывая сетовать на трудные времена, в которые им выпало жить. Мистер Кокшотт высказывался в том смысле, что общество, в котором человек с утонченным вкусом принужден довольствоваться за обедом пивом вместо вина, недостойно именоваться цивилизованным. Хеймиш не понимал, чего еще ждать от прекраснодушного строя, назначение которого — стричь всех под одну гребенку. Флопси предсказывала, что недалек тот день, когда поесть по-человечески можно будет, разве что спустившись в шахту, где рабочих, по ее убеждению, ежечасно потчуют то икрой, то паштетом из гусиной печенки. Нэн твердила, что обожает всю эту сельскую простоту, о такой здоровой пище она и мечтала всю жизнь, но сокрушалась, что из-за нехватки продуктов исчезает былое английское хлебосольство. Дженни, памятуя о присутствии Питера, больше молчала, — впрочем, Питер, приятно пораженный столь непривычным изобилием, был настроен миролюбиво. Настолько, что, сидя в кресле за чашкой превосходного американского кофе, сваренного Нэн, и рюмочкой ликера «Куантро», который откопал в своей сокровищнице мистер Кокшотт, он даже не всполошился, когда его оставили наедине с Хеймишем.

Какое-то время они сидели в молчании; Хеймиш брюзгливо проглядывал вечернюю газету и вдруг без всяких предисловий заговорил:

— Ну, поздравляю, бред достиг крайней точки. Пудрим народу образованием его, с позволения сказать, мозги, учим читать и писать, пичкаем его воображение сексуально-криминалистическим бредом, именуемым кинофильмами, а после — морим голодом, дабы оплатить сии прелестные эротические ленты. Выходит, зрелищ — извольте, а вот хлебушка — прощения просим.

— Да, — отозвался Питер, — хорошего мало. Думается, никто не проиграет, если многие фильмы, которые приходят к нам из Америки, исчезнут с экранов. И все же, пожалуй, вы забываете, до чего большей частью однообразна в наши дни работа — у людей потребность развлечься, найти себе отдушину.

— Я отрицаю, что индустриализация может чему бы то ни было служить оправданием, — сказал Хеймиш. — Мы создали машины, мы же можем от них избавиться. Люди как-то забывают, что никто не лишал нас свободы воли. Вы толкуете о развлечениях — они канули в прошлое вместе с сельским укладом жизни. Что вы разумеете под отдушиной, мне не очень понятно, но, судя по тому, что чаще всего изображают в фильмах, речь идет; о половом сношении — на этот вопрос, как я считаю по отсталости, вполне разумный ответ и поныне дает брак ради продолжения рода. Если же вы говорите о тяге к чему-то помимо сугубо материального, потребности оживить в себе чувство благоговения — это вы, уважаемые, прикончили, покончив с посещением церкви.

Питер, смеясь, возразил, что никак не повинен в оскудении рядов церковной паствы.

— А вы-то в церковь ходите? — спросил Хеймиш.

— Нет. Я, пожалуй, склоняюсь к агностицизму.

— К агностицизму он склоняется! — с презрением протянул Хеймиш. — Иначе говоря, по-видимому, предпочитаете верить не в то, что подтверждается опытом двух тысячелетий, а в новоявленные чудеса какого-нибудь лондонского бакалавришки.

— По-моему, вопрос о расхождении между наукой и религией сегодня несколько утратил остроту, — ответил Питер, сдерживаясь изо всех сил. — В конце концов, мы знаем немало современных физиков, которые очень терпимо относятся к вере.

— Скажите, как мило с их стороны! К тому же, я не о том говорю, что, выражаясь языком Би-би-си, называется «вера в бога», — это, в общем-то, не подлежит обсуждению. Я говорю о посещении церкви. Нежелание имущего и просвещенного сословия ходить в приходские церкви и тем самым служить примером для других есть в наш безответственный век злейшее небрежение своим долгом.

— Но не станете же вы ратовать за то, чтобы в церковь ходили неверующие!

— Э, милый мой, — сказал Хеймиш, — все эти рассуждения о вере и неверии достаточно примитивны. Уважающий себя римлянин мог быть в душе стоиком или эпикурейцем, однако это не мешало ему исполнять свой гражданский долг, принося жертвы богам. Раз нам даны привилегии, мы обязаны вести себя должным образом и подавать пример низшим классам.

— Я считаю, — сердито сказал Питер, — что подобные взгляды — полная дичь, и притом несовместимая с христианством.

— Вот-вот, — сказал Хеймиш, — «Санди экспресс» тоже так считает. А я считаю, что единственно достойный подход к современному миру обязательно и аттестуют как полную дичь.

Обмен колкостями прервало появление мистера Кокшотта с какими-то бумагами в руках, и Хеймиш удалился.

— А где же Дженни? — с оттенком нетерпения спросил Питер.

— В наши дни, когда попрано все святое, — ответствовал мистер Кокшотт, — даже прекраснейшие из дам вынуждены нести бремя забот по хозяйству — проще говоря, женщины помогают кухарке мыть посуду.

— Может быть, и я могу им помочь?

— Упаси боже, юноша. Ни-ни. Сохраним за собой хоть какие-то преимущества нашего пола. Дженни говорила, что вы большой книгочей, так вот я принес вам кое-что из своих досужих записей — загляните на сон грядущий.

Питер принял от него оттиски с искренним интересом.

— Почитаю с большим удовольствием, — сказал он.

— Благодарю вас, — сказал мистер Кокшотт. — Благодарю. Мною взлелеян замысел более обширной работы — истории Северного Кембриджшира, которая явится научным описанием меняющихся установлений и одновременно, смею надеяться, будет иметь ценность как занимательное литературное произведение, дающее панораму местной жизни с ее колоритными обычаями и типическими образами. К несчастью, положение мирового судьи и землевладельца — хоть, разумеется, и скромных масштабов — вынуждает меня уделять литературным занятиям меньше времени, чем хотелось бы. Во всяком случае, я не принадлежу к числу тех, кто довольствуется изложением сведений в ущерб стилю. В том-то, увы, и причина моих разногласий с добрыми нашими соседями, учеными Кембриджа. Их кропотливые изыскания для меня в большинстве своем безнадежно скучны, что и понятно, поскольку я не педагог и не педант. С другой стороны, хоть я и полагаю, что страницы истории, буде они претендуют на долговечность, должны быть пронизаны воображением, я не мог бы писать в так называемом популярном историко-биографическом жанре. Для этого я питаю слишком большое уважение к достоверности и слишком мало интереса к темной подоплеке событий прошлого, да и до требуемого уровня пошлости мне с моим пером не дотянуть. Я, в сущности, представляю собой нечто вроде белой вороны, каковым обстоятельством мне исправно колют глаза всякий раз, как мне случается присутствовать на заседаниях обществ новейшей или древней истории.

Прошли, казалось, часы, а мистер Кокшотт все витийствовал о своих распрях с тем или иным видным историком или писателем — Питера все сильнее клонило ко сну, все мучительнее хотелось быть рядом с Дженни, коснуться ее, ощутить ее близость… Наконец дверь открылась, и вошла Нэн.

— Ая-яй, Гордон! Посмотри — Питер, бедный, совсем побледнел от усталости. Вы, наверное, хотите лечь спать?

— Я немного устал с дороги, — сказал Питер и тотчас спохватился: — Все это страшно интересно, мне прямо не терпится прочесть ваши статьи.

Проходя по коридору к себе в комнату, он миновал открытую дверь одной из спален. Внутри, тесно обнявшись, стояли двое. Питер быстро и, как ему хотелось думать, неслышно прошел мимо. Он твердил себе, что с самого начала знал, как Дженни привязана к брату, и все равно не мог успокоиться, всю ночь вспоминая, с какой истомой она к нему приникла и как властно прижимал ее к себе Хеймиш.

Наутро, сидя в шезлонге после завтрака, Питер пытался вникнуть в суть эссе, посвященного приходу в Малый Фромлинг «черной смерти», но никак не мог сосредоточиться. Он скверно провел ночь, не выспался и был не в духе. Его сейчас больше занимало, куда подевалась Дженни — сразу после завтрака она ускользнула от него стелить постели, пообещав, что через несколько минут вернется, а прошел уже почти час. Он решил отправиться на розыски. В малой гостиной он застал мистера Кокшотта — тот писал письма.

— Вы не знаете, где Дженни? — спросил Питер.

— Вот именно — где? Я и сам постоянно задаю этот вопрос, когда она приезжает. Совершенно ее не вижу. Все мы немного ревнуем Дженни друг к другу. Но в этой независимости — доля ее очарования. Ее влечет свобода, она никому не даст себя связать.

— Я и не собираюсь ее связывать. Просто хотел поговорить с ней, вот и все.

— Вполне вас понимаю, мой юный друг. Куда это годится — взять и бросить гостя. Но ведь мы — довольно-таки шалое семейство, и по части приличий у нас слабовато, а вернее сказать, мы руководствуемся собственными правилами приличий.

Питер решил, что продолжит поиски. Он поднялся к себе в спальню и увидел, что Флопси стелет там постель.

— Вам пока сюда нельзя, — объявила она. — Видите — горничная за работой.

— Я ищу Дженни.

— Да, но не дуйтесь, как обиженный пес, таким способом вам Дженни никогда не удержать. Она вам очень нравится, верно?

— Очень. Я очень к ней привязан.

— Боже ты мой, еще бы! «Привязан»! Любой мужчина, если он хоть что-нибудь смыслит, голову потеряет из-за Дженни. А впрочем, я сужу пристрастно, — добавила она, но было видно, что это говорится неискренне.

— Я влюблен в Дженни, это вас устраивает? — свирепо прорычал Питер. — И потому хочу ее видеть.

— Вот это молодец! Только незачем на меня рявкать. Мы, Кокшотты, знаете, шалая публика, на нас давить бесполезно. А теперь — кыш отсюда, дайте мне достелить постель.

Питер побрел в сад; в саду Нэн, облаченная в ветхий дождевик и бесформенную фетровую шляпу, жгла листья.

— Вы не видели Дженни? — спросил он.

— Как? Неужели она вас покинула на произвол судьбы? Нет, какова негодница! Но что поделаешь, в этом все Кокшотты, совершенно шалые люди.

— А вам это не трудновато выдерживать?

— Первое время — было отчасти, но у них это так естественно, непринужденно, и мне так по душе этот образ жизни. — Она на мгновение отвела глаза. — Они действительно слишком многого требуют от людей, — сказала Нэн, и впервые в ее голосе прозвучала искренность. Еще мгновение, и он опять поймал на себе открытый, честный взгляд ее голубых очей, которому уже не очень доверял. — Дело даже не в том, они скорее просто от жизни многого требуют. Видите ли, они люди недюжинные, а недюжинных людей подчас не так-то легко понять. — Она положила ему руку на плечо. — Ступайте посмотрите, нет ли ее в Скворешне. Это такое занятное сооружение на дереве. Они с Хеймишем построили его еще в детстве и не разлюбили до сих пор. В конце сада, у рощицы.

Дженни и Хеймиша он обнаружил на дощатой площадке, укрепленной среди ветвей вяза. Они сидели с куском каната и учились вязать узлы. Вероятно, по лицу Питера было заметно, как он зол, потому что Дженни при виде его пропела:

— Милости просим, добро пожаловать в Скворешню. С тебя, по-настоящему, причитаются три земных поклона за вход, ну да уж сделаем тебе поблажку на первый раз — а, Хеймиш?

— Определенно, — отозвался Хеймиш, тоже, по-видимому, стараясь задобрить Питера.

— А я думал, по воскресеньям вы утром ходите в церковь.

— Когда в доме дорогой гость, все прочее отступает, — с обворожительной улыбкой сказал Хеймиш.

— Из-за меня оставаться не стоило.

— Нехорошо, Питер, — сказала Дженни, — Хеймиш так мил с тобой, а ты грубишь.

— Надо бы дров напилить, — сказал Хеймиш. — Вы не хотите пособить?

— Правильно, давайте, — поддержала его Дженни. — Вы с Питером берите двуручную пилу, а я займусь сучьями потоньше.

Угнаться за Хеймишем оказалось не так-то просто; Питер весь взмок, в лицо ему дождем летели опилки. Зубья пилы неожиданно застревали в сучках, и пильщиков при этом резко встряхивало.

— Н-да, — заметил Хеймиш. — Похоже, вы не мастак по этой части. Может быть, хватит, а?

— Ну уж нет, — сказала Дженни, уязвленная тем, что Питер сплоховал. — Ни в коем случае, Питеру только на пользу делать то, в чем он не силен.

Питер немедленно выпустил пилу, и она круто развернулась, чуть не отхватив Хеймишу руку.

— …Мать твою! — выругался Хеймиш, но Питеру было все равно: он уже размашисто шагал по дорожке, ведущей через лесок. Дженни бросилась вдогонку.

— Питер! — крикнула она. — Господи, что случилось? Ну, перестань, не дури. Подумаешь, сказала, что тебе полезно еще попилить! И в самом деле полезно было бы!

— Если бы только это, — отвечал Питер сквозь зубы. — Все гораздо серьезней, как ты сама могла бы заметить, если бы тебе не слепила глаза любовь к твоему семейству.

— Милый, что тебя так задело? Неужели это из-за Хеймиша, он же сущий ребенок!

— Это я прекрасно вижу, — сказал Питер. — Балованный, самонадеянный ребенок, можно поквохтать, приласкать, а через пять минут — цыкнуть, покомандовать. И твой отец не лучше. Так вот мне это не нужно — чтобы носились, чтобы командовали, будь то Нэн, будь то твоя распрекрасная Флопси, будь это даже ты сама!

— Питер, да ты ошалел…

— А что, черт возьми! Подлаживаюсь под общий стиль в вашем доме, больше ничего! Не успел приехать, только и слышу — «шалые Кокшотты», и с какой гордостью! От тебя, от папочки твоего, от Флопси и Нэн — а уж ей ли, несчастной, это не знать, — от твоего фашиствующего братца. До того шалые, что сам черт не угонится, а я тем более!

Дженни совсем запыхалась, едва поспевая за Питером, а он все ускорял шаги. Внезапно она со всего размаху опрокинулась в густой папоротник, росший у дороги.

— Стой, Питер, остановись!

Питер замер, стоя над ней; она подняла руку и притянула его к себе, на себя. Ее губы крепко прильнули к его губам, руки оглаживали ему голову, плечи, спину, лаская его, усмиряя. Понемногу гнев его иссяк, напряжение прошло, и он тоже привлек ее к себе.

Перевод М. Кан

Сестра-патронесса

Ей хотелось, чтоб Клер застала ее спокойной и праздной, на лужайке, в шезлонге, готовой уютно, прелестно пробездельничать весь этот первый день встречи, но она не успела даже расставить гладиолусы в холле, а за окном уже гравий зашуршал под колесами. Она в ужасе оглядела хаос поломанных стеблей, красных сбитых цветков, мокрую газету на овальном столике. В общем-то, они с Джилиан этим летом управлялись с хозяйством еще до одиннадцати и нежились на пляже — для виду только прихватив с собой книжечки, — а то с легким сердцем сидели на крыльце, не торопясь штопать груды Робертовых носков; а сегодня, конечно, все пошло кувырком, хоть они позволили себе не по две, как всегда, а только по одной сигарете над остатками завтрака. В основном, конечно, это от волненья, ее трясло, как перед выходом на сцену. Ни двадцать лет счастливого брака, ни материнство, ни вдовство не отучили ее робко обожать Клер, неуклюже преклоняться перед ее тонкостью и обаянием. Рука сама потянулась поправить нижнюю юбку, пощупать заколку, а взгляд в зеркало, на шелушащийся от загара висок и неопрятно повисшую прядку, пегую от седины и солнца, вдруг вернул ее к той давней школьной форме мешком и простым перекрученным черным чулкам — будто снова она в Пэйнтоне, в спальне и прибирает платья и косметику, разметанные унесшейся вихрем сестрой, и снизу, с террасы летит ее стрекот и в ответ дружный хохот обожателей, папиных гардемаринов. Но вот память без всякой паузы обернулась явью, Клер вышла из машины, и те же, ничуть не изменясь с годами, звенели в ее голосе оживление и привычка покорять сердца. Всполошенная, красная, она бросилась на крыльцо ее встречать.

— Мэри, миленькая! — кричала Клер, тиская горячее, плотное тело сестры, потом отвела на отлет руку, не выпуская ее плеча, и разглядывала придирчиво, но нежно.

— Какой ужас, Мэри, ты раздобрела, — сказала она и, комически округлив глаза, повернулась к племяннице — И как только ей удалось, а? Так расплыться, когда человечество голодает?

— Это не от переедания и лени, — буркнула Джилиан чуть слышно. Ее ужасно злила тетка, еще больше злила собственная застенчивость. — Мама целые дни на ногах.

Клер изобразила улыбку, которая у нее назначалась для не вполне уловленных слухом реплик молодежи.

— Но здесь ты, по-моему, как раз на месте, а, Мэри? — И она засмеялась. — Я лично в жизни не видывала таких толстух, какие набились в Дидкоте. Одна кошмарная жирная старуха буквально нависла надо мной, прямо щекотала бородой, дышала на меня пивным духом. Вылитая тетя Ивлин.

— Ой, ну что ты, Клер! — ужаснулась Мэри. — От тети Ивлин никогда не пахло пивом.

— Уж лучше бы ты, миленький, не защищала всех этих мертвых старых уродов. Твоя бабка Ивлин, — это относилось уже к Джилиан, — была ужасающая святоша и портила жизнь всем, кто позволял, то есть тебе, Мэри, и сильно зажилась на свете. Да, ей бы умереть пораньше, Мэри. Помнишь, как она тебя замуж не пускала, чтоб было с кем в дурачка играть.

Мэри засмеялась счастливо, она всегда бывала безмерно благодарна сестре даже за косвенные похвалы.

— Ты, наверное, замучилась, Клер, — сказала она и тотчас устыдилась, что допустила некое несовершенство в таком изящном стройном создании с гладкой кожей и глубокими серыми глазами, очаровательном и в свои пятьдесят лет.

— Да, я последнее время страшно извелась с этим магазином, — отвечала Клер. — Доктор Редман даже чуточку встревожен, что я переутомилась и совершенно не сплю. — Но удовлетворясь метнувшимся в глазах сестры испугом, тут же добавила: — Благодаря тебе меня ждет дивный отдых, и давай не будем его отравлять такими разговорами.

— Ох, Клер! Благодаря мне! — выговорила Мэри сдавленно и торжественно. — Ну что ты такое говоришь! — Когда она сопоставляла жизнь Клер со своей собственной, ее всегда жег стыд, будто тут перевернуты вверх дном все понятия о справедливости. Рядом с рухнувшим браком Клер (эти жуткие женщины, и мерзости развода, — и бездомность, бесприютность, скитания по захудалым гостиницам, героические попытки поправить дела этим магазином) — собственное благополучие представлялось ей бессовестным, а вспоминая небольшие суммы, которые она от случая к случаю подбрасывала сестре, она мучилась от стыда.

— Господи, да мы целый месяц только о твоем приезде и говорили, ведь правда, Джилиан? — крикнула она.

Тут уж и Джилиан стало стыдно, что надулась при виде длинного желтого с подбитыми боками полотняного платья, из-за которого они с мамой сразу показались двумя пугалами; в конце концов, тетя Клер просто молодец, раз не падает духом во всех своих передрягах.

— Мама с Робертом целый месяц только и думали, как тебя встретить, — сказала она.

— Ну, а ты, Джилиан? — спросила Клер; она не могла потерпеть инакомыслия.

— О, Джилиан о себе не станет распространяться, от нее не дождешься, — сказала Мэри, — она от радости всегда немеет.

— Не в тебя пошла, получается? — засмеялась Клер и в царственном порыве расцеловала обеих. — Ах вы мои душеньки, — сказала она.

Клер сидела на постели и курила, а сестра разбирала чемоданы, вынимала оттуда ее платья — совсем как в старые времена.

— Розы мне поставила, — сказала она. — Мэри, миленькая, эдак ты меня совсем разбалуешь. Не забудь, я сейчас от знаков внимания как-то отвыкла.

— Ах, Клер. — И Мэри застыла, сунув уличные туфли на туалетный столик. — Может, все бросишь и переедешь к нам?

Клер вытянулась на постели и пускала дым в потолок. В общем-то, к тому, вероятно, и шло, но пока она еще держится на подачках, можно позволить себе трезво смотреть на вещи.

— Мэри, — засмеялась она. — Ну, ты у меня все та же! Сентиментальная моя дурочка! Да мы бы через месяц перегрызлись. — И резко переменила тему: — Как Роберт?

— О, прекрасно, — сказала Мэри. — Сегодня его нет, потому что он в Оксфорде, он устный сдает, но завтра же он, конечно, примчится. Руководитель на него не нахвалится. Насчет диплома с отличием мы боимся даже загадывать, но…

Клер встала и принялась краситься.

— Да, экзамены, это конечно, — выдавливала она толчками, округляя под карандашом губы. — Ну, а как насчет девушек? Есть у него кто-нибудь?

— По-моему, особенно никого, — сказала Мэри, — он же так много занимается.

Клер обернулась с хохотом:

— Особенно никого! Ой, Мэри, ну ты просто как наша мама! Да кому это нужно? Ему бы разбивать сердца направо и налево. — И глядя на улыбку Мэри, протянула — Ты ведь его при себе не держишь, да, Мэри?

— При себе?

— Ну, миленький, есть у матерей такая манера, и ничем хорошим это не кончается.

— По-моему, я ему не мешаю. Нет, правда! Он в эти каникулы и дома почти не бывал.

Клер села к трюмо и стала чистить ногти померанцевой палочкой, зорко следя тем временем, как в зеркале отражение сестры аккуратно складывает блузку.

— Но ты этим недовольна, да, Мэри, ну сознайся?

Лицо Мэри отразило тревогу; ее всегда ничего не стоило смутить.

— Конечно, нам его не хватает, Джилиан немножко скучно.

— А, Джилиан! Вот именно, — сказала Клер.

Мэри сразу перешла к обороне.

— А что? Ну да, Джилиан с Робертом очень любят друг друга.

— Знаешь, Мэри, если б не в твоих устах, это б звучало, извини, даже как-то нехорошо. Джилиан всего семнадцать, и с какой радости молодой человек будет проводить все дни с младшей сестрой?

— Да, я сама знаю, — сказала Мэри. — Но кто-кто, а Джилиан никому не станет навязываться, она потрясающе независимая.

— Она потрясающе хорошенькая, это да, — сказала Клер.

Сестра покраснела от удовольствия.

— Ой, правда? Ты ей сама скажи, ты, пожалуйста, Клер, ей скажи. Она не слишком избалована комплиментами.

— Опасаюсь, — сказала Клер, — что она вообще не слишком избалована. У нее весьма горестное выражение губ.

У Мэри просто ноги подкосились; мысль о том, что Джилиан лишена развлечений, была для нее постоянным источником беспокойства.

— Да что ты, — ахнула она. — У нее же ведь не поймешь. Мы очень близки, но она все отмалчивается. — И добавила — Наверное, вся в меня, сантиментов боится.

Клер встала и обняла сестру за основательную талию.

— Знаешь, миленький, может, я тебе и помогу с ними обоими. — И она погладила сестре бок. — Может, они со мной и разговорятся — именно потому, что не так-то уж я для них много значу.

— Ах, они тебя очень любят, — вскрикнула Мэри.

— Я сказала «не так-то уж» — отозвалась Клер. — А хочешь, стану значить побольше? Хочешь?

Мэри засмеялась; она побаивалась, когда на сестру находил такой стих.

— Ну, это тебе нетрудно будет, — сказала она и потом, уже серьезно, добавила: —Ты сама знаешь, как я буду счастлива, если ты им разрешишь с тобой пооткровенничать.

Таинственная помощь, которую Клер взялась оказать детям, безмерно ее обрадовала, хотя чуточку смутило то обстоятельство, что помощь вообще оказалась нужна. Ей самой представлялось, что все хорошо, но сестре, с ее потрясающей интуицией, все, конечно, гораздо видней.

— Еще, Клер? — спросил Роберт. — Опять розового джина? — И он поднял ее стакан со столика в дорогой части бара.

— Розовый джин — какая прелесть, — протянула она совсем как девочка, которую в первый раз привели в ресторан, но Роберт прекрасно знал, что тетя Клер — женщина тонкая и опытная. Он из кожи лез вон, изображая светского льва; слава богу, он тут хорошо знал бармена.

— Джимми, еще два розовых, — крикнул он.

Очень здорово, что в их нудной вообще-то семье нашелся, наконец, хоть один понимающий человек.

— Похоже, она решила своего не упускать, — сказала Клер, когда Роберт снова сел, — но ты, наверно, лучше меня все это знаешь.

— А, — кинул племянник небрежно. — Я так и понял, что у нее свои планы, но…

— Но у тебя были свои, — хохотнула тетка, — ну и как?

На тощем мальчишеском лице проступила легкая краска, ему вдруг стало совестно, по сути не о чем было рассказывать.

— Честно говоря, я решил, что не стоит. Знаешь, дочь хозяйки, и прямо в Оксфорде…

— Ясно, — улыбнулась Клер. — Проявил осмотрительность. — Потом взяла его за руку и сказала твердо — Только ты уж не будь чересчур осмотрительным, Роберт. Это наводит на женщин тоску. Я так с тобой говорю, потому что, ну… мама твоя абсолютная прелесть, но она вряд ли может понять мучительные переживания юности. Понимаешь, сама она смолоду была пожилой, и потом — у нее ведь и не было никого, кроме твоего отца. Я-то не такая, — она косо усмехнулась и стряхнула с сигареты пепел, — мне хотелось, что называется, попользоваться жизнью. — И она горько засмеялась.

Три розовых джина помогли Роберту ощутить эту горечь вполне — и горе тому, кто в тот миг бросил бы камень в его тетю! Он стиснул ей руку.

— Что ты, Роберт, — сказала она, — ну что ты. Перестань. Я же тебе… да я же тебе именно в тетки гожусь. Жизнь не обижала меня, это я сама не сумела как надо ею воспользоваться. Правда, тут не я одна виновата, твои бабка с дедом ничего нам толком не объясняли, понимаешь? Потому-то милая Мэри и осталась грудным ребеночком.

— Да, — засмеялся Роберт, — мама невероятно наивна. Я бы ей даже половины не мог рассказать того, что тебе сегодня рассказывал.

— Еще бы, — отозвалась Клер. — Родителям надо доверять, это да, но только уж им не доверяться.

Роберта, расхрабрившегося от винных паров, все же кольнула мысль о предательстве.

— Мама с Джилиан чересчур ко мне добры, — сказал он.

— Вот именно, что чересчур, — подхватила Клер. — В том-то и беда с этими сильными чувствами, миленький, они ужасно сковывают, обязывают. Тебе надо стараться изо всех сил, понимаешь, чтобы отвадить их от вечных жертвоприношений, но это необходимо, Роберт, — и для тебя, и для них.

Лицо Роберта было сама решимость.

— Понимаю, — сказал он со значением. Он и не подозревал, что положение его так драматично.

— Старая история, — сказала Клер, и племянник ее умудренно кивнул. — Иногда не мешает разумный дружеский взгляд со стороны, так что ты уж со мной делись. Ну, по рукам? — И она протянула ему свои изящно отманикюренные пальчики. Роберт пожал их. Вышел славный договор — разумный, вполне современный. Да, Клер, безусловно, свой парень. Клер бросила в сумочку сигареты и зажигалку. — Как бы не опоздать на этот ее знаменитый пикник. У Мэри просто трогательно невинные понятия о развлечениях.

— Конечно, — не вполне уверенно согласился Роберт, — сам я предпочел бы, наверное, иначе провести вечер.

— Господи! Роберт! А тебе-то что там делать? Среди малых деточек и старых грымз?

— Мама на меня рассчитывает. Я всегда бываю, понимаешь. Она же утром говорила, ты разве не слышала?

— Да неужели я слушала? — Клер засмеялась. — Дело, конечно, хозяйское. — Но смотрела она строго.

— Так ты не считаешь, что пойти надо? — спрашивал Роберт.

— Милый Роберт, ты, извини, совершеннолетний и, надеюсь, в здравом уме… Я не могу за тебя решать, надо или не надо.

— Но ты считаешь, что это глупо? — не отставал племянник.

— Я считаю, что это невообразимое что-то, — отвечала она.

Очень медленно Джилиан брела по набережной, очень внимательно наступая только на границы плит; нервы слегка успокаивал шелест плаща, который она нарочно волокла по земле. Весь пикник пошел насмарку — дождь, нудные старухи, усталые, несносные дети, волны такие, что купаться нельзя, мамина нераспорядительность. Она и не подозревала, что ей будет так не хватать Роберта на этой ежегодной вылазке, если б не энергия тети Клер, страшно даже подумать, какой бы чудовищный конфуз мог из всего этого получиться. В конце концов она стала подхихикивать колкостям, которые отпускала в сторону тетка. Это больше всего ее и бесило; ну ладно — Роберт попался на дешевую удочку теткиных чар, но она-то хороша — предала маму; и к грузу раздражения и скуки прибавлялся еще и тяжкий гнет вины. Развозили старух и детей по домам, а на нее все больше накатывало унылое, жуткое настроение, как не бывало с детства, и жалость к себе заслоняла весь мир и хотелось доказывать, что и она имеет же право наконец взбунтоваться, и пусть не рассчитывают на ее вечное примерное послушание и безотказность. Она нарочно отстала от мамы с теткой, как бы во избежание трений, но в глубине души смутно надеялась, что они обратят внимание на ее демонстрацию. Вот эгоист, думала она про Роберта, подвел в последнюю минуту; всем известно, что пикник — тоска зеленая, но мама так это любит, и бывает это раз в году, и раньше они даже ухитрялись на пикнике веселиться. Да и мама чересчур уж легко приняла дезертирство Роберта.

— Ничего, Джилиан с удовольствием возьмет на себя целиком обязанности няньки.

И эта тетя Клер:

— Мэри, душечка, может, и правда это занятие не совсем подходящее для молодого человека, председателя У. К.[20]. У. К. — ведь ты так говорил, да, Роберт?

Как будто семнадцать и двадцать — уж такая огромная разница!

— Джилиан, — подозвала Мэри, — надо спешить, детка. Раз мы хотим слушать пьесу, придется поторопиться с ужином.

Плащ у Джилиан оказался совершенно истрепан.

— Детка! Твой плащ! — ахнула Мэри. Джилиан на это и внимания не обратила. — Миссис Труфит говорит, Хонимэну сегодня грейпфруты привезли. Ты любишь грейпфруты, Клер?

— Обожаю, — ответила та.

— И Джилиан любит, правда, детка?

— Какая кому разница, что я люблю? — взвилась она.

— Джилиан, что с тобой? — Мэри совершенно опешила, а Джилиан, не дослушав, уже бежала к дому. — Что случилось? — кричала вдогонку мать.

Клер положила руку ей на плечо.

— День был утомительный, Мэри, — сказала она.

— Ничего не пойму. Просто не узнаю Джилиан. О господи! Неужели пикник не удался?

— Все прошло хорошо, — утешала сестра. — Пойми, миленький, у Джилиан неизбежны такие срывы, у нее натянуты нервы, это трудный возраст для девушки — она еще ни то ни се. — И глядя в глаза ошеломленной Мэри: — Давай-ка я с ней сама потолкую.

Когда Клер зашла на кухню, Джилиан собирала посуду для ужина с грохотом, который возвестил бы о ее гневе и слепому.

— Спасибо, я в помощи не нуждаюсь, — крикнула она.

— А я и не собираюсь помогать, — сказала Клер.

— Тогда не мешай, пожалуйста. Хватит с меня!

— Джилиан, детка, ну что за мелодрамы? — сказала тетка. — В том-то и ужас этой вашей самоотверженности. Ты же сама во всем виновата. Ты куда умней и способней Роберта, но сочла за благо спокойно смотреть, как мама его портит, и притом считаешь себя непонятой жертвой.

— Что-то не заметно, чтоб ты осуждала эгоиста Роберта, — сказала племянница.

— Детка, если я и проводила больше времени с твоим братом, так ведь это потому, что я не дура и не стану лезть к тому, кому я не нужна. И вдобавок, видишь ли, я предпочитаю общество живых людей, которые знают, чего они хотят.

Она подошла к девочке, положила ей на плечо руку.

— У тебя есть все, детка, — ум, внешность, чувство юмора, но вместо того чтобы этим воспользоваться, ты избрала роль бессловесной преданной домашней собаки и наводишь тоску на всех, в том числе и на себя.

Натянутые нервы не выдержали, Джилиан разразилась слезами, она отчаянно прижималась к тете Клер.

— Это несправедливо, — сказала она, — несправедливо.

— Ну, конечно же, — сказала Клер, — так хуже и тебе, и Роберту, и маме. И довольно тебе стелиться им под ноги.

Она увлекла Джилиан на табуретку, села рядышком, обхватила ее за талию.

— Сейчас мы с тобой все обдумаем, да? Давай-ка мы разработаем план…

Одно за другим Мэри аккуратно укладывала платья Клер в чемодан, а та лежала на кровати. Совсем как в старые времена, когда она собирала Клер в гости к Чадли или к адмиралу Кемпу, в Клифтон. Она прямо не знала, как она будет теперь без сестры, Роберт и Джилиан, оказывается, ужасно трудные, а Клер во всем так хорошо разобралась, все сразу поняла, когда она, родная мать, вообще ни о чем не догадывалась.

— Ах, если б тебе не надо было ехать, — сказала она. — Ты так помогла детям. Конечно, от этих вечных ссор радости мало. Буквально не понимаю, что на них нашло, но ты, наверно, права, это давно началось, просто я не замечала.

— Милая моя, — улыбнулась Клер, — тебе ли с твоим характером все это расхлебывать? Знаешь, юность вообще эгоистична, им только дай возможность — замучат своими проблемами.

— Наверно, я их переоценивала, — сказала Мэри с тоской. — Я так не хотела им мешать.

— И не надо, миленький. Да, у молодых своя жизнь и всякое такое, но ведь и у тебя же своя, вот о чем забывать не следует. Ну, надеюсь, все у тебя наладится. Слава богу, мне удалось хоть чем-то тебе помочь.

— Ты все для этого делала, — сказала Мэри.

Клер покачала головой, откинулась на кровати, вздохнула.

— Господи! До чего же не хочется в магазин, — сказала она. — Последнее письмо миссис Кэмерон не слишком меня ободрило. Она старается, но ужасно там запуталась, а ведь когда я уезжала, дела уже шли не бог весть как хорошо.

— Клер, милая ты моя, — сказала Мэри, — какие же мы эгоисты, одолели тебя со своими неприятностями, а у тебя ведь своих хватает! Прошу тебя, все мне расскажи.

Клер усмехнулась горько.

— Это не ново, дружок, — сказала она. — Вещь обычная. Трудности с банком, счета поставщиков не оплачены, доходу почти никакого. Наверно, кустарные брошки просто никому не нужны.

— Клер, — сказала Мэри и смущенно отвела глаза. — Я так хотела тебя попросить, чтоб ты приняла мою помощь. Я на днях получила семьдесят фунтов от чайной компании, в которой Дэниел купил акции, пожалуйста, разреши мне их тебе подарить.

В разочарованном взгляде Клер на секунду метнулась настоящая злоба, и она улыбнулась робко:

— Очень мило с твоей стороны, душенька. Если б все было так просто. Семьдесят фунтов — это капля в море.

— Ох! — сказала Мэри. — Значит, дела до того плохи, а ты молчишь! Ну какая же ты нехорошая! Клер, миленькая, ну, пожалуйста, пошли ты мне все эти гадкие счета и позволь заплатить. — И в ответ на протестующий жест: — Ну, пожалуйста, миленькая. Это же такой пустяк в сравнении с тем, что ты сделала для меня и детей.

Перевод Е. Суриц

Не от хорошей жизни

Еще четыре года назад я любил бродить по берегу моря, особенно летом, когда одеты в пурпур актинии, когда водоросли прозрачны, как дегтярное мыло, когда резиновая подошва скользит по илу, а крабы пускают пузыри по воде под отвесами скал. Но теперь я вырос — мне уже тринадцать, — и ведерко с водой перестало быть Саргассовым морем; в свадьбу я больше не играю в пещере, не бегаю по скалам с разбитой коленкой, с которой то и дело спадает носовой платок. Только и осталось теперь, что огромное безбрежное море, а оно пугает меня. Будь я как другие мальчики, я подружился бы с морем, пустившись вплавь, я подчинил бы его себе, демонстрируя на нем свою силу, я бы как лосось бесстрашно резвился в волнах, я бы как тюлень лежал, безмятежно распластавшись, на воде. Мама с папой и дядя Редж плавают прекрасно. Одно время они пытались научить и меня, но теперь поняли, что это безнадежно. Я смотрю с берега, как они плывут, мне хочется подражать им, но когда я вхожу в воду, меня охватывает страх. В море я теряюсь, оно подавляет меня своей мощью, тянет на дно. Зато на берегу я могу лежать и мечтать. Я — Капитан Скотт и смотрю, как морской леопард подстерегает зазевавшихся пингвинов. Я — Белый Тюлень и плыву мимо сбившихся в кучу огромных моржей. Я — Лосось Салар, резвящийся у запруды. Я — Выдра Тарка и учусь плыть по течению. А чаще всего последнее время я воображаю, что лежу на палубе «Пекода» под созвездием Южный Крест. Но и тут меня преследует страх: Капитан Скотт боится, что не поспеет к Южному полюсу первым; Белый Тюлень со временем начинает бояться охотника; Лосось Салар в любой момент может очутиться в пасти морского угря; Выдра Тарка в ужасе жмется к берегу, почуяв приближение собак; Ахав зловеще постукивает своей костяной ногой по палубе «Пекода». Даже в мечтах чувство страха, беззащитности не оставляет меня.

Папе с мамой стыдно за меня. Они выдумывают игры, в которых я мог бы участвовать, на самом же деле это их игры, а не мои. Я мешаю им играть в крикет на пляже так же, как раньше мешал строить замки из песка. Прошлым летом, когда мы играли в крикет, мама заявила, что не желает, чтобы я играл за нее. «Если Родни будет играть за нас, — сказала она, — мы наверняка проиграем». — «Так и быть, старина, — сказал папа, — играй за нас, раз мама не хочет брать тебя к себе в команду. Ты не против, Реджи?» На что дядя Реджи сказал: «Пусть его играет. Хорошо еще, если к обеду кончим». Когда я был маленький, то же самое происходило, если мы все вместе играли в песок. Как-то я начал было строить разрушенную башню. «Можно узнать, милый, что это будет?» — спросила мама, и когда я ответил, она сказала: «Одно слово „разрушенная“. Непонятно, Дерек, с чего он взял, что нам нужна разрушенная башня, когда мы строим подвесной мост», — «Понимаешь, Родни, старый-престарый, разрушенный средневековый подвесной мост» — пошутил дядя Реджи. А папа молча взял мой песок и принялся лепить одну из опор моста. Вот так я и оказывался не у дел. «Ну-ка, дружок, принеси нам воды в этом ведерке»; или: «Милый, будь добр, перекопай вот здесь». Если я, замечтавшись, забывал, что мы играем, мне говорилось: «Ты бы не топтал подъемный мост, старина, разве можно»; или: «Милый, подумай сам, хорошо ли это: дядя Реджи старался, строил тебе такую замечательную крепость, а ты — никакого внимания».

Все дело в том, что они тяготятся мною. Один раз после обеда я слышал, как мама говорила об этом с тетей Айлин в саду: «Ничего не поделаешь, — говорила она, — больше детей у нас быть не может, так что нужно смотреть правде в глаза. Но ты как хочешь, Айлин, а баловать его я не собираюсь. Вообще надо тебе сказать, теперь я окончательно убедилась, что мы допустили непоправимую ошибку. Из нас с Дереком никудышные родители. Мы поженились по любви, мы до сих пор любим и будем всегда любить только друг друга. Мы любим развлекаться, и не порознь, а вместе. Дерек не хочет, чтобы дома его ждала старая, раскисшая, издерганная жена, и я его очень хорошо понимаю». Тетя Айлин почему-то уверена, что может заменить мне родителей, она очень добрая, и когда я был маленький, я любил играть с ней. Но мама права — она дура. Она абсолютно ничего не понимает. Больше всего она любит, когда с ней секретничаешь по пустякам. «Не может быть, Родни, чтобы ты не выдумал сегодня ни одной забавной истории». И это при посторонних! Толстая глупая овца, еще норовит подмигнуть мне! «А мы с Родни тут без вас секретничаем, правда, Родни?» Я сгорал со стыда, слушая, что она несет мистеру Роджерсу после рождественского спектакля в школе: «Вы знаете, лично для меня нет ничего удивительного, что Родни так хорошо сыграл. Надо вам сказать, мальчик всегда ко мне очень тянулся, и я сызмальства приохотила его к театру». При этом она не замечала, ка́к смотрит на нее мистер Роджерс.

Скорей бы кончались каникулы! Уже хочется опять в школу. Опять пропускать голы в ворота, ронять мяч, беспомощно висеть на турнике, ломать голову над задачей по алгебре, вздрагивая всякий раз, когда старый Паффин колотит линейкой по столу, так что и сосредоточиться невозможно. «Если „иксы“ и „игреки“ вам не по мозгам, представьте себе, что это груши и яблоки или ваши любимые ананасы». Как будто от этого легче. Зато опять можно будет поговорить с Тони и Джеральдом. Когда мистер Роджерс говорил нам про «Моби Дика», Джеральд сказал, что тоже прочтет его, и даже если Тони не сможет одолеть этой книжки — в ней и правда много чего непонятного, — мы с Джеральдом перескажем ему все самое интересное: про то, как Ахав сражался с Белым Китом, про морского ястреба, и как Квикег молился своему идолу. Кроме того, мистер Роджерс задал нам на каникулы прочесть «Потерпевшие кораблекрушение». Он обещал, что мы поставим спектакль по этой книге и, как знать, может, мне достанется роль Пинкертона. Мистер Роджерс сказал, что мы будем читать по литературе «Барнаби Раджа», это будет моя последняя книга в этой школе, потому что осенью я уезжаю учиться в Аппингем. В интернат! Мама с папой любят поговорить об этом, но я стараюсь не слушать, потому что мне страшно. Господи, лучше не думать об этом! Господи, лучше не думать об этом! Если я досчитаю до ста трех, прежде чем дойду до киоска, то ни в какой интернат не поеду. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

— Сами с собой разговариваем? Плохо дело, очень плохо. — Низкий вкрадчивый голос звучал строго, но весело, Родни вздрогнул и, подняв глаза, увидел перед собой дряблое розовое лицо мистера Картрайта, приходского священника церкви святого Варнавы. — А известно ли вам, молодой человек, что говорят про тех, кто разговаривает сам с собой? Он — псих, ему в сумасшедшем доме самое место, вот что говорят. — И он расхохотался, радуясь, как школьник, собственной шутке.

— Я не заметил, что думаю вслух, — промямлил Родни.

— Раскаяние подсудимого ни в коей мере не искупает тяжести его преступления, — гремел мистер Картрайт, изобразив на лице неподдельный гнев сурового служителя Фемиды. — Ну, как каникулы? Что поделывал? Надо тебе сказать, что Гордон с Роджером совершенно чокнулись, — он с явным удовольствием употребил это, с его точки зрения подходящее, школьное словечко, — на хоккее. Я слышал, ты не играешь. Скажу тебе по секрету, только смотри не выдавай, — говорил он теперь с видом заговорщика, — мне эта игра тоже не по душе. Она, конечно, быстрая, это правда, но все равно есть в ней что-то девчачье. Да, кстати, чуть не забыл, мистер Харкер дал моим ребяткам ключи от физкультурного зала — зашел бы как-нибудь вечерком.

Родни было поблагодарил, но потом, пока мистер Картрайт рассказывал ему о своих сыновьях и о том, как они разыграли его первого апреля, он вдруг испугался при мысли о том, чем рискует, согласившись прийти. «Нет, не пойду. Ни за что не пойду».

— Вы знаете, я, наверное, все-таки не смогу прийти, — прервал он мистера Картрайта дрожащим голосом. — Понимаете, мама заболела, и мне нужно помогать ей по дому.

— Что ты говоришь, — испугался священник, — надеюсь, ничего серьезного. Я передам жене, она непременно навестит больную.

— Нет, вы знаете, сейчас ей нужен полный покой.

— Ну смотри, во всяком случае, держи нас в курсе. А ты молодец, что помогаешь матери. Правильно, настоящий мужчина должен сам о себе думать. Я слышал, ты уезжаешь от нас учиться в Аппингем, да? Что ж, дело хорошее. Но имей в виду, — тон его стал назидательным, — поначалу тебе будет непросто. Тому, с кем носятся в младших классах, в интернате бывает несладко. Ну да ничего, со временем привыкнешь. Самое главное, — добавил он доверительно, — не тушуйся.

«Он говорит об этом так, как будто это вопрос решенный, как будто это так просто: взял да поехал, — подумал Родни. — Как мне может хотеться туда ехать, если такие, как он, одобряют все, что там творится. Впрочем, раз он так уверен, что у меня все будет в порядке, сделаю вид, что не боюсь». И вслух он сказал:

— Между прочим, я знаю многих ребят оттуда, так что все будет нормально.

— Вот и молодец, — сказал мистер Картрайт. — Продолжай в том же духе.

И потрепав мальчика по плечу, он двинулся дальше по набережной.

«Я солгал ему дважды, — размышлял Родни, — и меня непременно уличат. Как всегда. Почему, спрашивается, было просто не сказать, что я не хочу идти в этот проклятый физкультурный зал? Зачем надо было говорить, что я знаю ребят из интерната, когда я их не знаю? А затем, что ты испугался, испугался, как бы он не заметил твоего страха. А теперь мама с папой узнают, что я солгал, и запрезирают меня. Если бы я умирал, как Тетчер, когда у него был менингит, они бы не сплавили меня в интернат, они бы оставили меня дома. Если бы умер папа, я вел бы себя как взрослый и мама гордилась бы мною. Мы все сидим в классе на вечерней молитве, как вдруг меня вызывает старый Паффин: „Брент, голубчик, выйди-ка на минутку в коридор, с твоим отцом плохо“. Побледнев, весь напрягшись, я твердым шагом выхожу из класса. Мама сидит в кабинете Паффина и рыдает. „Не нужно мне ничего объяснять, сэр, я все и так понял. Мой отец умер“, — говорю я, кидаюсь к матери и нежно обнимаю ее. „Не плачь, родная, я постараюсь вести себя так, чтобы ему не было стыдно за меня. — И потом опять к Паффину: — Не откажите в любезности, сэр, налить моей бедной матери рюмку бренди“. Вечно я что-нибудь фантазирую, только это и умею. И все-таки нечестно, не дают мне возможности проявить себя, только и слышишь: „не приставай“ да „не мешай“. Вот сяду сейчас здесь и буду читать до самого вечера „Потерпевшие кораблекрушение“, может, тогда хватятся!»

Родни так увлекся историей таинственного груза, спрятанного в трюме затонувшего судна, что не сразу заметил, что он не один. Первой заговорила полная пожилая дама в меховом пальто:

— У тебя, видно, очень интересная книжка? — спросила она. Родни подумал, что своим вытянутым лицом, маленькими глазками и бородавками на щеке она очень напоминает огромного, закутанного в мех гиппопотама.

— Что может быть лучше увлекательной книжки теплым весенним днем, — произнес пожилой господин заунывным голосом, который как нельзя лучше соответствовал уныло свисавшим длинным белым усам и водянистым навыкате глазам старого мопса.

— Это Роберт Льюис Стивенсон, «Потерпевшие кораблекрушение», — не без гордости сообщил Родни.

— Как же, как же, — оживился пожилой господин, — беспощадный Пинкертон, — и, обратившись к жене, добавил — Нет, дорогая, ты его не знаешь. Он немного смахивает на того американца, с которым мы познакомились в прошлом году. Помнишь, эти его идиотские подтяжки.

— Что за радость читать о нем, — отвечала его жена, — он был ужасно воспитан. Впрочем, в книге это, наверное, не так заметно.

— Моя жена из тех несчастных людей, которые не умеют читать, — объяснил пожилой господин без тени улыбки. Перехватив озадаченный взгляд Родни, пожилая дама смеясь запротестовала. — Фактически так оно и есть, — продолжал пожилой господин, — до самой старости она отказывала себе в этом удовольствии. Я же, когда был в твоем возрасте, бредил героями своих книг, как и ты, разумеется. Помню, я неделями воображал себя д’Артаньяном, этим великим гасконским пройдохой. Наверно, именно тогда я и решил отрастить себе эти усы. Причем, знаешь, мой д’Артаньян вел себя иначе, чем в книге. Я, например, всегда в последний момент спасал миледи от плахи. Существо она была не самое добродетельное, я понимаю, но долг мужчины — помогать красивым женщинам, когда им грозит опасность.

— А помните, как миледи соблазняет Фелтона? — спросил Родни.

— Еще бы не помнить, — ответил пожилой господин и покосился на жену, лицо которой выражало живейший ужас. — Можешь не смущаться, дорогая, наш юный друг употребил слово «соблазнять» в самом общем смысле, в значении «уклониться от долга», только и всего. Впрочем, есть одна книга, которая моей жене нравится, — теперь он опять обращался к Родни, — наши внуки прошлой зимой прочли ей «Ветер в ветлах». Нетрудно догадаться, что она влюбилась в Жаба.

— Неправда, — возмутилась пожилая дама, — он просто отвратителен.

— Ну что вы, — позволил себе не согласиться Родни, — он славный и добрый, только хвастун.

— Вот именно, — поддержал его пожилой мужчина. — Никто из нас, увы, не лишен недостатков, даже ты, моя дорогая. К тому же он был из первых автомобилистов, хотя я не уверен, можно ли поставить это ему в заслугу. Во всяком случае, к педагогам он относился с нескрываемым пренебрежением, которое наш друг наверняка разделяет. — И он, от души смеясь, процитировал — «В Оксфорде много ученых мужей соображают не слабо…»

— «Но всем им, конечно, весьма далеко до умнейшего мистера Жаба», — закончил Родни и тоже засмеялся. Однако веселость его как рукой сняло, когда пожилая дама спросила:

— Ты, должно быть, тоже много читаешь своей маме вслух?

Родни помолчал, прежде чем ответить.

— Да, — сказал он наконец. — Понимаете, у меня мама инвалид, она нуждается в моей помощи.

— Ты настоящий сын, — сказала пожилая дама. — Скажи, а чем занимается твой отец?

— Папа адвокат, — ответил Родни. — Бедный папа, — добавил он и глубоко вздохнул.

— Такой маленький мальчик — и так тяжко вздыхает! — сказала пожилая дама.

— Я просто подумал, как тяжело бывает, когда люди не понимают друг друга. Папа ведь, в сущности, человек очень добрый, но его раздражает, что мама все время ворчит. Он никак не хочет понять, что это у нее от непереносимой боли. Наверное, поэтому он и запил. Когда он приходит пьяный, он ругает маму нехорошими словами, а мама плачет и говорит, что лучше умереть, чем так жить.

— Не расстраивайся, малыш, — сказала пожилая дама, — имея такого сына, ради одного этого стоит жить.

— Папа тоже так считает, — Родни окончательно вошел в роль, — нам с ним очень здорово вместе, когда мы бродим за городом или по берегу моря. Чего он только не знает, и про птиц и про рыб. С ним так интересно. Если бы мама видела его в эти минуты! Вы знаете, я все думаю, что я просто обязан помочь им понять друг друга — ведь, кроме меня, некому.

Все это время пожилой господин что-то чертил тростью по гравию. Наконец он поднял голову, окинул Родни насмешливым взглядом и сухо произнес:

— Помочь людям понять друг друга может оказаться не так-то просто.

Изобразив на лице трогательное смущение, Родни ответил:

— Я знаю, это будет нелегко. Ведь я еще маленький.

Пожилой господин поднялся, потрепал Родни по плечу и сказал уже мягче:

— Я бы на твоем месте так не огорчался. Взрослые народ чудной — сегодня они ссорятся, а завтра мирятся, Ну-с, дорогая, нам пора, — добавил он.

Пожилая дама наклонилась, поцеловала Родни в лоб, затем достала из сумки визитную карточку.

— Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, вот мое имя и адрес, — сказала она. — А ты все-таки большой молодец, так и знай!

Родни опоздал к чаю, но миссис Брент, казалось, и не заметила этого. При виде ее он вдруг вспомнил, что соврал священнику, и ужаснулся, не звонила ли миссис Картрайт. Однако лицо матери, как он ни всматривался в него своим опытным глазом, бури не предвещало, и он по привычке успокоился. «Кажется, пронесло, — подумал он. — Господи, — шептал он себе под нос, — больше никогда не буду врать, только бы на этот раз обошлось».

Он обратил внимание, что на маме черное платье, схваченное на плече бриллиантовой булавкой, и черная шляпа с перьями, завивавшимися над ухом. Значит опять уходят. За все каникулы они всего четыре раза оставались вечером дома, но и тогда звали к себе гостей, так что ему приходилось ужинать одному. И почему они совсем не разговаривают с ним? Еще мама, бывает, поговорит, да и то когда больше не с кем. Обычно, когда они оставались одни, она говорила: «Господи, неужели мы одни, даже не верится. Наконец-то можно дух перевести. Слушай, Родни, ты бы занялся своим делом, а то я хочу все закончить к папиному приходу, а ты меня отрываешь». Сегодня вечером пришла тетя Айлин, и мама, естественно, разговаривала с ней. «Вот такая собеседница маме и нужна», — подумал Родни, исподтишка поглядывая на круглое, бледное, словно раз навсегда удивившееся лицо тетки, на ее приподнятые брови, полураскрытый рот и огромные серьги, позвякивающие в такт восхищенным возгласам: «Да что ты?!», «Не может быть!».

— Нет, правда, Айлин, она, наверное, выпила лишнего, — говорила мать. — Играть она никогда толком не умела, но пойти до пяти в старшей масти после первого выигранного гейма, когда у тебя на руках нет даже двух старших онеров, это уж слишком! Дерек был в ярости. Я дала ему слово больше никогда не ходить к ней. А с другой стороны, разве можно к ней не ходить, когда она в свое время так помогла нам с талонами на бензин?!

— Какой кошмар, Вера, — ужасалась ее невестка.

— Не говори. Другое дело, что по сравнению с Дереком здесь вообще никто не умеет играть в бридж. Ты бы видела выражение его лица, когда эти дамочки лепят ошибку за ошибкой. Ну ничего, все равно — скоро лето, опять крикет, теннис, не до бриджа будет. Кстати, ты знаешь, на Лондон-роуд открылся новый ночной клуб.

— Да неужели? — дежурно отозвалась Айлин, — а я и не знала.

«Что ты вообще знаешь», — подумал про себя Родни.

— Представь себе. И говорят, там очень весело. Сегодня мы поедем туда прямо от Грэхемов. Дерек давно мечтает как следует потанцевать. Он ужасно любит старомодные танцы. Так что, как видишь, летом у нас дел хватит. Кстати, очень может быть, что в конце августа мы поедем за границу. Дерек говорит, что при желании можно будет обойти валютные ограничения.

— Как я рада за Родни, — сказала тетя Айлин.

— Видишь ли, дорогая, — возразила ей миссис Брент, — я, честно говоря, считаю, что брать мальчика с собой было бы безумием. Сама подумай, что ему делать в Париже на каникулах, и кроме того, он нам будет мешать. Нет уж, уволь! Классный наставник интерната в Аппингеме пошел мне навстречу, он не возражает, если Родни приедет за две недели до начала занятий. К этому времени съедутся уже многие мальчики, так что скучать ему не придется.

— Мамочка, прошу тебя, — взмолился Родни, — не отдавай меня в интернат на каникулы. Мне будет там плохо, я знаю.

— Не понимаю, почему столько эмоций. Не в тюрьму же мы тебя, в самом деле, отправляем. Познакомишься с ребятами, осмотришься, привыкнешь и к началу учебного года будешь чувствовать себя как дома.

— Может, пускай Родни поживет у меня, — и тетя Айлин скорчила племяннику трогательную гримасу, — мы с ним не пропадем, правда, Родни?

— Вот видишь, Родни, можешь поехать к тете Айлин, хотя мне все же кажется, что разумнее провести это время в интернате с ребятами.

— Да не хочу я ехать ни к какой тете Айлин. — Родни чуть не кричал. — Я хочу быть с тобой и с папой!

— Мало ли что ты хочешь. Неужели не понятно, мы с папой едем за границу. И сейчас же извинись перед тетей за свое поведение. — «Что толку всех против себя восстанавливать», — подумал Родни и сказал:

— Прости, тетя. — И вдруг ни с того ни с сего ударил ногой по ножке стола. — Надоело мне все это, надоело, понимаете!

— Нельзя ли узнать, что это мы такое сегодня делали, что пришли в столь дурное расположение духа? — спросила мать.

— Разговаривал с одной пожилой дамой и господином на набережной.

— Ты меня просто удивляешь, Родни. В городе столько ребят, а ты проводишь время с какими-то стариками. И потом еще заявляешь, что тебе все надоело. Не понимаю я тебя.

— А как же твоя книжка? — поинтересовалась тетя Айлин. — Ты, кажется, не из тех, кто скучает, когда есть что читать.

— Книга хорошая, — ответил Родни, — только мне читать надоело.

— Надоело читать, так придумай сам какую-нибудь историю, — предложила тетя Айлин, — придумаешь, а потом мне расскажешь, вот будет здорово.

— Не порть мне ребенка, — сказала мать и вновь принялась рассказывать невестке о своих летних планах.

Через полчаса вернулся домой отец.

— Привет, Айлин, — сказал он сестре. — Как дела? — Он перегнулся через стул, на котором сидела миссис Брент, и поцеловал ее, скользнув рукой по ее груди. — Как живешь, дружок? — спросил он.

— Лучше всех, — ответила она, и ее неподвижное, тщательно подкрашенное лицо смягчилось.

— Ну уж не лучше меня, — подхватил он, задорно улыбаясь. — А ты как, не тужишь, старина? — окликнул он Родни.

— Отвратительно себя ведет, — пожаловалась миссис Брент.

— Это не дело, — сказал ее муж. — Дорогая, нам пора.

— Ты устал, милый? — спросила миссис Брент.

— Есть немного, — ответил ее муж.

— Тогда давай сегодня поведу я.

— Ну что ж, давай. — И он шлепком по заду вытолкнул ее из комнаты. — Выводи машину! — крикнул он ей вслед.

— Пойду приготовлю тебе ужин, а потом мы спокойно поболтаем, хорошо? — сказала тетя Айлин.

— А я пока придумаю историю, как ты хотела, — загадочно улыбаясь, произнес племянник.

Когда через четверть часа тетя Айлин внесла в комнату чашку бульона и кусок сладкого пирога, Родни сидел на стуле верь подобравшись, с белым застывшим лицом.

— Родни, голубчик, что случилось? — охнула она.

— Это так страшно, что я даже не знаю, можно ли об этом говорить, — сказал Родни с округлившимися от ужаса глазами. — Я не смог рассказать маме. Я не могу рассказать никому.

— Даже мне?

— Я бы и рад, только боюсь, ты скажешь маме, обещай, что не скажешь.

— Ну конечно обещаю. — Тетя Айлин сгорала от нетерпения.

— Понимаешь, этот пожилой дядя, — Родни говорил взволнованным, запинающимся голосом, — мне он сначала так понравился, но потом… потом он стал показывать мне картинки, нехорошие, мерзкие картинки.

— Какой ужас! — протянула тетя Айлин. — Какая гадость. Какой гадкий, отвратительный человек. — И добавила: — Постой, мне показалось, ты сказал, что с ним была пожилая дама, она, что, ушла?

Последовала короткая пауза, после чего Родни с горечью произнес:

— Нет, тетя, она не ушла, она все смеялась и говорила, что у них дома еще много таких. Она звала меня пойти к ним посмотреть, но я убежал. Прошу тебя, обещай мне, что никому, никому не расскажешь. Это было так страшно, я не хочу больше об этом думать.

— Даже и не знаю как быть, — сказала тетя Айлин, но, перехватив тревожный взгляд Родни, добавила — Не волнуйся, мы с тобой договорились. Это будет наша тайна, и о ней никто никогда не узнает, я тебе обещаю. А ты все-таки большой молодец, смелый мальчик!

Море откатывается от меня, грязно-бурое, мрачное, холодное море. Оно вздымается, мечется и с яростью бросается на берег, с грохотом обрушиваясь на мол. Оно осыпает мне щеки водяной пылью. Но как бы одна волна ни обгоняла другую, чтобы первой со свирепой удалью расшибиться о берег, море, не торопясь, наступает на меня и так же не торопясь отступает. Я сижу на плоту и тихонько покачиваюсь на ровной как стекло поверхности воды. Вокруг меня необъятная зеленая гладь Тихого океана. Я смотрю на воду и вижу, как глубоко-глубоко внизу снуют, играя яркой чешуей, рыбы и морские коньки, как мерцают в толще воды кораллы. Я совсем один, «один, один, всегда один, один и день и ночь». Папа и мама утонули вместе с кораблем, который пошел на дно, завертевшись в огромной воронке, как «Пекод». В зияющем жерле водоворота скрылся корабль вместе с людьми, и я остался один, совершенно один на этом плоту. Нещадно палит «над мачтой солнце, все в крови, с луну величиной», меня мучит жажда и преследуют по пятам акулы. Господи, сжалься надо мной, не бросай меня одного в безбрежном океане! Но вот море заволновалось, волны все выше, ветер крепчает, а я привязан к плоту, он качается и скрипит в цепких объятиях атлантической волны. Я взлетаю на самый ее гребень, так что альбатрос или ястреб касается крыльями моей щеки, в ушах стоит истошный крик птиц, крючковатые клювы метят мне прямо в глаза, и тут же я устремляюсь в морскую пучину, туда, где терпеливо ждет меня белый кит. Мама и папа утонули вместе с кораблем. Он налетел на неприступную прозрачно-зеленую глыбу, раскололся и пошел ко дну, задрав над водой свой нос, на котором огромными буквами красовалось «Титаник». Черное вечернее мамино платье плывет по воде, последний раз мелькнуло в волнах ее плечо. Утонули все, я остался один. Окоченев от холода, онемев от ужаса, я вижу, как опять передо мной вырастает ледяная стена, мой плот несется прямо на нее, я тщетно пытаюсь сорвать с себя толстый канат и понимаю, что погиб.

Перевод А. Ливерганта

Totentanz[21]

О счастливой перемене в жизни Капперов стало известно на приеме в ректорском саду. Новость восприняли удивительно благосклонно, хотя в университете у Капперов была тьма врагов, и случилось это во многом благодаря на редкость приятной погоде. Отрезанные от живительного потока англосаксонской культуры в своем суровом и холодном далеке, обойденные почестями и привилегиями, продрогшие от постоянных туманов и измученные непрерывным северным ветром, не принятые местным населением с его нарочитой безыскусственностью и хваленым провинциальным радушием, преподаватели и их жены противостояли беззаботности и веселью с твердостью, которую одобрил бы сам великий пуританин Джон Нокс. Но редкие солнечные дни преображали город до неузнаваемости, подобно детским «волшебным картинкам», где яркие краски проступают от одного лишь прикосновения влажной кисти. Лужайки ректорского сада, впитавшие бесконечные дожди и туманы, светились дерзкой весенней зеленью под ровным и безупречно синим июльским небом. Строгие очертания бюргерских домов восемнадцатого столетия и причудливые силуэты развалин на берегу озера обрели свой первозданный вид, сбросив туманную дымку. Горстки золотистых и медно-красных вьюнков, заселивших трещины в стенах, бросали вызов напыщенным воронам, которые громко и недовольно каркали с крыш. Знаменитый светло-голубой шелк профессорских мантий переливался, как бока серебристых дирижаблей, на фоне залитой солнцем синевы. В такой день даже самый безнадежно замшелый и разочарованный из преподавателей, самая мрачная и ядовитая из преподавательских жен чувствовали позывы к великодушию или, по крайней мере, забывали свою озлобленность, что позволяло им радоваться освобождению товарища. Конечно, только самые молодые и наивные могли забыться настолько, чтобы дать солнечным лучам оживить их собственные надежды и идеалы, но если кто-то другой сумел-таки выкарабкаться на дорогу своих устремлений — что ж, удачи ему! Учитывая к тому же, что Капперы — особенно миссис Каппер — лишь мутили болото своими тщетными усилиями, почти все были рады с ними расстаться.

Ректорша, как всегда облаченная в просторную накидку с бахромой, сказала грудным голосом:

— А вышло-то как раз вовремя. Для Изабеллы.

— Как раз вовремя! — пропищала мисс Теркилл, преподаватель французского. — Такое наследство всегда вовремя. — Она хихикнула, подумав: ну и сморозит иногда старуха!

— Да, как раз вовремя, — повторила — ректорша. Она гордилась своим пониманием людских характеров и не упускала возможности их разъяснить. — Еще полгода — и она бы сгнила на корню.

Выступающий из высокого старомодного воротника большой кадык ректора дрогнул и подскочил. В Оксфорде или Кембридже эксцентричная жена могла бы стать ректору подмогой, но здесь, не умей он вовремя поставить ее на место, она была бы серьезной помехой.

— Женщины! — произнес он голосом, в котором звучали одновременно вкрадчивость и твердость; этот голос убедил не одного бизнесмена и представителя властей в том, что его обладатель — человек солидный, основательный. — Женщины! Только и разговоров что о наследстве. Наследство им, конечно, поможет на новом поприще. — Это было сказано не без грусти, ибо состояние своей собственной жены, когда-то немалое, он растерял в результате неудачных вложений. — Но что важнее всего, так это лондонская кафедра Каппера. Новая кафедра. История техники и искусства. Мы, конечно, давно приняли на вооружение многие идеи Каппера, благодаря его необыкновенной способности убеждать и доказывать, благодаря его… горячей увлеченности, — он сделал паузу и окинул собеседников орлиным взглядом из-под густых седых бровей, как подобает ученому и тонкому психологу, — и забыли, насколько некоторые его мысли революционны. — Он имел самое смутное представление об идеях своих подчиненных, но руководителю и надлежит быть выше частностей. — Бури страстей, разумеется, не избежать, но я лично убежден, что молодость и энергия Каппера все преодолеют. Вы согласны, Тодхерст?

Бледное с рыжеватой растительностью лицо мистера Тодхерста, чем-то напоминающее пудинг на сале, не изменило своего выражения. Он был намного моложе Каппера и еще роптал на судьбу за то, что оказался в этом болоте.

— Каппер не так уж молод, — проговорил он, нарочито по-йоркширски растягивая гласные. — Вдруг они все это давно знают да так ему и скажут?

К счастью, ректор мог оставить ответ Тодхерста без внимания, ибо к нему приближался краснолицый сэр Джордж, самый богатый и влиятельный бизнесмен в университетском Совете попечителей. Неотесанный, но отлично знающий себе цену сэр Джордж с его грубоватой шотландской речью, слетающей с уст вместе с обильными испарениями дорогого виски, и тот оценил эдакое наследство…

— Пятьсот тыщ фунтов! — Он присвистнул. — Ничего деньжата. Правда, половину эти разбойники-лейбористы все равно отберут под видом налогов. Однако я рад, рад за хозяйку. — Как знать, подумал он, может, миссис Каппер похлопочет, чтоб Маргарет представили ко двору. Плохо же он знал Изабеллу Каппер — его жена бы так не обманулась.

— И вместе с тем такое блестящее назначение, — напомнил ректор.

— Да-с, — откликнулся сэр Джордж: в этом он смыслил куда меньше, — Каппер — талант, это ясно. — Может, и Совет попечителей тут что-то проморгал, подумал он, ректор-то уже староват, молодое дарование им бы, пожалуй, и самим пригодилось.

— А вот и они, — возбужденно пропищала мисс Теркилл. — Ну, Изабелла, доложу я вам, как всегда… — Ей не хватало слов, чтобы описать облик Изабеллы, она выглядела так экстравагантно!

Ничто не могло лучше соответствовать культивируемому Изабеллой сочетанию шика и театральности, чем это сверхмодное платье-халат в духе «новой волны» и эфемерная шляпка с цветами. От возбуждения она шагала еще более широко, чем обычно, постоянно напряженные черты ее худого бледного лица теперь расслабились, в янтарных глазах искрилась победа. На фоне широких розово-черных полос ее хитроумного платья с турнюром огненно-рыжие волосы слепили глаза. Ей не терпелось завершить затянувшийся эпизод, ее переполняли новые замыслы, и все же этот триумфальный марш, пусть ничтожный и провинциальный, — безусловно приятное начало новой жизни. Да и Брайен выглядел скорее на двадцать лет, чем на сорок: его удалое мальчишеское обаяние, бьющее через край дружелюбие и искренность — все это вернулось с вестью о новом назначении. Отбросив со лба прядь вьющихся каштановых волос, он легким спортивным движением перемахнул через шезлонг и проговорил, обращаясь к сэру Джорджу: «Очень надеюсь, что мы будем частенько видеть вас и леди Маклин, несмотря на всю вашу занятость». Перед ректором он почтительно вытянулся, и его лицо приняло серьезное, немного смущенное выражение: «Невозможно передать словами, как важно для меня все то, что я уношу отсюда…» Определенно, Брайен был вновь самим собой. Его ровные зубы сверкнули белизной, когда он улыбнулся ректорше. Он едва не подмигнул ей — эдакий профессиональный обворожитель, — ибо знал, что ее так просто не проведешь. «Ужасно в этом сознаться, но в голове, знаете, все время крутится: вот теперь будет жизнь!» С Тодхерстом он разделил презрение к дыре, которую покидал: «Что кривить душой, я рад, что выбрали меня, а не тебя. Впрочем, Kunstgeschichte[22] — старик, мы-то с тобой знаем, какое это, в сущности, надувательство. Я, конечно, постараюсь сделать из этой чертовой кафедры что-то полезное, а потому до отъезда вытяну из тебя все твои идеи, умная ты голова!» Поразительно, подумала Изабелла, он словно заново родился: такой живой, горячий, но при этом и скромный, и за всем этим столько трезвости и здравого смысла — в общем, сорокалетний молодой человек, который далеко пойдет.

Сама она отличалась куда большей прямолинейностью: инстинктивное стремление ее мужа всегда и везде показать товар лицом было ей чуждо, а порой даже противно. Мнение этих людей им теперь безразлично, так что с ними церемониться? «Глупо думать, что мы с вами еще увидимся, сэр Джордж, — заявила она, предупредив его вопрос. — Ведь только на нашем славном севере проблемами искусства занимаются бизнесмены». Тодхерста, как и остальных младших преподавателей, она не удостоила вниманием. «Вы, должно быть, так счастливы!» — воскликнула «озерная поэтесса» Джесси Кохун. «Я не буду вполне счастлива, — парировала Изабелла, — пока мы не пересечем шотландскую границу. Конечно, мы не станем поддерживать с вами отношения, — обратилась она к ректорше, — но я этому не так рада, как вы думаете». И в самом деле, подумала она, если бы от ее чудачеств не веяло такой кондовой провинциальщиной, старушку можно было бы, пожалуй, пригласить в Лондон. Истинную злобу она приберегла для ректора. «На кого же вы нас оставляете, — блеял тот, — ведь ваш муж — самый способный из преподавателей!» — «Оставляем вас на милость Совета попечителей, — не моргнув глазом отвечала Изабелла. — Вот и попробуйте им объяснить, почему самые-то способные от вас уходят».

И все же ректорша была совершенно права: для них обоих спасение едва не пришло слишком поздно. Брайен в последние годы начал заметно опускаться. Его улыбка, некогда исполненная обаяния, стала чересчур машинальной, часто обнажаемые десны придавали лицу что-то лошадиное. Его самоуспокоенность, прежде выражавшаяся в равно дружелюбном отношении ко всем — полезным и бесполезным, — начала походить на полное безразличие. Первое время после приезда на север он порхал, как мотылек, от группки к группке, пьяня похвалами сильных мира сего и одаривая желанной лестью разочарованных и ожесточенных (при этом никак не связывая себя), покоряя сердца своей юношеской верой в утопию, вполне приемлемой в сочетании с твердой рассудительностью. Но с годами улыбчивая прямота стала все более напоминать догматизм; он приобрел право на собственные мнения, и мнения эти часто были неинтересны, а порой откровенно серы. Коллеги помоложе раздражали его: он знал, что устарел для них. Хотя ему по-прежнему хотелось всем нравиться, он слишком засиделся в «молодых людях» и потому утратил способность очаровывать подлинно молодых. Видя их презрение, он все чаще бывал брюзглив и груб. Наука обольщения, освоенная за долгие годы конкурсов на стипендии, конкурсных экзаменов, конкурсов на звание лучшего студента, оказалась не в силах уберечь его от ржавчины захолустья. Университетские победы стали далекими воспоминаниями; трамвай, ходивший мимо его школы в южном Лондоне, живые изгороди, окружавшие тихий дворик его детства, казались теперь ближе, чем мечты о Гарварде, Оксфорде и Макгилле. Появись эта кафедра годом позже, он бы, наверное, не принял ее. Он так блистал в тридцать три года, что в сорок было бы легко забыть, что он уже не чудо-ребенок.

Если Брайен был в последний миг спасен из вод Леты, то Изабелла оказалась выхваченной из пламени ада. Ненависть к университету и пыл честолюбия жгли ее изнутри, так что мало-помалу ее чрезвычайно белое лицо с горящими глазами и скулами, едва не прорывающими кожу, стало напоминать какую-нибудь ведьму в предсмертной агонии. Ее остроумие и вкус давно перестали беспокоить общество, которому они были непонятны, подавленность и отсутствие аудитории превратили ее иронию в нечто вроде ворчания кислолицей гувернантки, и в конце концов ей самой не меньше других наскучил пресловутый «острый язычок миссис Каппер». Белый с золотом атлас и деревянный негритенок-паж, украшавшие ее гостиную в стиле ампир, начали действовать ей на нервы своей обветшалостью, но менять обстановку казалось бессмысленным, даже если бы это было ей по карману, ибо что стараться ради тех, кого она презирает! Она все реже и реже делала вид, что читает или слушает музыку, хотя ей случалось месяцами почти не выходить из дому. Все, что имело бы успех в более изысканном обществе, здесь понималось превратно. Ее интеллигентную англиканскую веру воспринимали как старомодную богомольность, обожаемого ею Караваджо путали с Грезом, ее увлечение музыкой Парселла считали пережитком тех времен, когда все сходили с ума по «Опере нищего»; купи она несколько пластинок с «Болеро» и развесь у себя репродукции Ван-Гога, ее вкус сочли бы куда более смелым и современным. Она стала с ужасом подмечать новые привычки Брайена, его жеманный юмор, ухватки провинциального философа в помятом пиджаке с табачными крошками на лацканах, его манеру заявлять, указывая трубкой в пространство: «Секундочку, вот этого вашего среднего человека я и хочу проанализировать»; или: «Анархизм, конечно, красивое слово, но вполне ли мы уверены, что понимаем его смысл?» Она жила теперь в постоянном страхе, зная, что вот-вот «сломается», чувствуя, как стремительно приближается пропасть болезненной апатии, из которой уже нет возврата.

Поэтому не удивительно, что, прощаясь в третий раз со старым и безнадежно рассеянным профессором Грином, она благословила морские волны, поглотившие тетю Глэдис — от разметанных нижних юбок до спутанных седых волос, — благословила толкового матроса, оторвавшего костлявые пальцы дяди Джозефа от борта переполненной шлюпки. Теперь она богата, так богата, что сможет осуществить самые дерзкие мечты; в сравнении с этим назначение Брайена — мелочь. Однако и кафедре Брайена предстояло сыграть свою роль в постоянно растущих замыслах Изабеллы; она решила штурмовать Лондон, но вполне понимала, что одной только силы денег здесь будет недостаточно, так отчего же не проникнуть в крепость через науку, ведь тут ей известно все до мелочей!

К началу января полгода густых туманов и проливных дождей развеяли последние следы июльской доброжелательности, а с ними и интерес к судьбе Капперов. Уворачиваясь от бьющего в лицо мелкого града, ректорша шаркала по тротуару, увлекаемая своими двумя французскими бульдогами, и едва не столкнулась с мисс Теркилл, возвращавшейся из ресторана после обеда. Ректорша прошла бы мимо, едва кивнув, но красный нос мисс Теркилл, подвижный, как у фокстерьера, трепетал от неудержимого желания поделиться новостями.

— А Капперам-то, похоже, достался кот в мешке, — визгливо пролаяла мисс Теркилл. — Они вынуждены жить в громадном доме ее дяди.

— Судя по тому, что рассказывают о Лондоне, теперь и Пентонвильская тюрьма была бы подарком, — прогудела в ответ ректорша.

— Но это еще не все. Абсолютно жуткая история. — Мисс Теркилл хихикнула. — Трупы бывших хозяев останутся в доме на вечные времена. Таковы условия завещания.

От скуки ректорша давно убедила себя, что, помимо талантов психолога, обладает «шестым чувством», и сейчас ей вдруг «почудилось недоброе».

— А ведь неверно я думала, что к этой безмозглой пустышке вовремя пришло спасение. Чего стоят ее мелкие амбиции и клоунские наряды! Это жалкое создание ждут тяжкие времена.

Старухино пророческое настроение отчасти передалось мисс Теркилл, и та неожиданно для самой себя проговорила:

— Да-да. Ужасно, правда?

С минуту они стояли, застыв силуэтами на фоне серого ненастного неба: ректорша в развевающейся на ветру черной накидке, как зловещая летучая мышь, и мисс Теркилл, худая и востроносая, как лающий шакал. Наконец у мисс Теркилл вырвался нервный смешок.

— Ну, я побежала, а то совсем промокну.

За воем ветра она не разобрала ответ старухи, но ей почему-то послышалось: «Ну и что?»

Слова мисс Теркилл о «трупах в доме» были, конечно, чудовищным преувеличением, ибо кости дяди Джозефа и тети Глэдис давно превратились в атлантический коралл (или, по крайней мере, начали в него превращаться). Однако в завещании был один неприятный пункт, который весьма беспокоил Изабеллу, хотя в целом ее стратегический план борьбы за власть сулил победу за победой.

Уже совсем скоро стало ясно, что Капперов ждет блестящий успех. Пророчество Тодхерста не оправдалось; лондонские научные круги рукоплескали Брайену, он покорил не только университет, но и фешенебельное общество музейных специалистов и модных искусствоведов и был принят в домах меценатов, владельцев художественных салонов, популярных социологов и нашумевших археологов, так или иначе связанных с университетом. Следует помнить, что многие из тех, кто, как Брайен, некогда прельщал своим юношески-карьеристским задором, теперь устали и устарели, тогда как послевоенное поколение страдало чрезмерным максимализмом и твердостью взглядов, что лишало их необходимой способности приобретать защитную окраску. Брайен мог бы остаться незамеченным в тридцать пятом году, но в сорок девятом он был воспринят как дуновение свежего; ветра с варварского севера. О нем уже говорили в Оксфорде и Кембридже: этого молодого человека нельзя упускать из виду. Он выступал по третьей программе радио и отвечал на вопросы слушателей в передаче а «Мозговой трест» (последнее вызывало у Изабеллы некоторые сомнения), писал рецензии для фешенебельных; журналов, получил заказ на научно-популярную книгу. Все это нравилось Изабелле, но она метила выше ученой среды, пусть даже самой шикарной, и ее неисправимо романтический взор, устремленный в даль поверх плеча мужа, уже различал в этой туманной дали вереницу загадочных военных, возвратившихся из Персии, замкнутых путешественников-первопроходцев, способных молодых консерваторов, видных доминиканцев и иностранных писателей с международным именем выхваченных из пасти тайной полиции, и при этом в центре она сама — женщина, к которой прислушиваются. Успехи Брайена будут серьезным подспорьем, деньги — и того более. Пока же ее роль пассивна, с нее довольно «быть принятой», а уж это ей обеспечит изысканная англиканско-католическая вера — почти доминиканская по своей теологической начинке, почти иезуитски-контрреформистская по своей эстетической оболочке — в сочетании с едким остроумием, способностью к подражанию и интересной внешностью. Пока она смотрит и учится, держит открытый дом, старается всем нравиться и тщательно отбирает тех немногих, кто перенесет ее на следующую ступеньку, самых влиятельных людей ее нынешнего круга, но — и здесь она предельно осторожна — лишь только тех, кто ей по плечу; время заоблачных высот еще не пришло. К тому моменту, когда нелепый, бредовый пункт завещания был окончательно признан неоспоримым, она уже выбрала четыре достойные кандидатуры.

Прежде всего — совершенно очевидно — профессор Кадавр, высокий костлявый старик с прямой спиной, подпираемой корсетом, и жесткими армейскими усами, всегда одетый почти слишком красиво: выдающийся археолог, автор книг «Красноречивые останки», «Склеп — моя сокровищница» и «Смерть, где жало твое?». Он был высшим авторитетом не только по захоронениям древнего мира: в промежутках между экспедициями на Ближний Восток и в Северную Африку он ознакомился со всеми крупными кладбищами Британских островов и собрал уникальную коллекцию фотографий необычных могил. Его восторженная увлеченность декоративной каменной кладкой девятнадцатого века создала ему имя среди поклонников викторианского искусства. Он всецело разделял мнение Брайена о социологической значимости погребальных обрядов, хотя нередко раздражал своего молодого коллегу чрезмерным вниманием к степени сохранности самих трупов. Говоря о бальзамировании, он всегда приходил в странный восторг: «Каждая черта, каждая конечность не тронута и прекрасна, как при жизни, но над всем этим запах тлена, сладостная недвижимость смерти». Удивительный старик! Изабеллой он тоже не уставал восхищаться; бывало, он часами не отрывал от нее своих старых змеиных глаз, восклицая: «Какая чудесная костная структура! Скуловые кости почти просвечивают. Как редко, миссис Каппер, встретишь сегодня человека с вашей бледностью — иногда она даже отливает синевой».

Леди Мод она отметила не сразу: из многочисленных старых дам со связями и состоянием, проявляющих интерес к истории искусств, леди Мод была внешне наименее привлекательна. Ее близорукие свиные глазки, ее огромные шляпы, непрочно пришпиленные к выкрашенным хной вялым завиткам, ее тучное тело, заключенное в ондатровое манто, не задержали бы менее проницательный взгляд, чем взгляд Изабеллы. Но леди Мод всюду побывала и все повидала. Ей знакомы были сокровища, спрятанные от западных взоров скрытными русскими и набожными мусульманами. Американские миллионеры показывали ей шедевры, добытые из столь сомнительных источников, что публичное объявление о них грозило бы неминуемым международным скандалом. Она часами смотрела, как работают авторы лучших современных подделок. Ее память была детальной и четкой, и, несмотря на слабое зрение, толстые стекла ее очков по-прежнему запечатлевали все увиденное с точностью фотоаппарата. Если не считать ее познаний в области искусства, леди Мод была невероятно глупа и думала только о еде. Эту всепоглощающую жадность она пыталась скрывать, но Изабелла скоро обнаружила ее и решила покорить старуху обилием деликатесов, приобретаемых на черном рынке.

Обеспечив таким образом Вкус и Ученость, Изабелла стала подыскивать себе опору за пределами интеллектуального общества: ей требовалось связующее звено с миром лондонских кафе. Шипы, окружавшие наследство, начинали колоться. Она все еще отказывалась поверить, что немыслимый, ужасный пункт завещания может иметь силу; лучшим столичным юристам было поручено опровергнуть его. Но и без того возникали затруднения. Так, требовалось оставить просторную меблированную квартиру, которую они снимали на Кадоган-стрит, и занять беспорядочно построенный особняк дяди Джозефа на Портман-сквер, где с девяностого года прошлого столетия скопилась масса всякого мещанского хлама: на этот счет завещание не оставляло никаких сомнений. Район, пожалуй, еще ничего, думала Изабелла. Но заполнить дом — и безошибочно заполнить! — мебелью, слугами, а главное, гостями казалось непосильной задачей. Тут-то ей и повстречался Гай Райс. Со времени переезда в Лондон она видела так много красивых женоподобных молодых людей с одинаковыми голосами и характерной манерой изъясняться, с галстуками бабочкой и хитроумными прическами, что наконец просто перестала обращать на них внимание. Она не сомневалась, что некоторые из них весьма влиятельны, но внешнее единообразие сбивало с толку, а Изабелле не хотелось бы ошибиться.

Гай Райс, однако, сам решил сойтись с ней поближе. Он сразу же почуял ее теперешнюю неустойчивость, равно как ее железную хватку и целеустремленность. Как раз за такой денежный гвоздь он жаждал зацепиться своим исключительным даром стилизации, который, как он с тревогой замечал, грозил стать неходким товаром. В конце концов, взаимный грабеж — дело справедливое, думал он, поглядывая на Изабеллу, собравшую у камина небольшую группу гостей.

— Мне просто не понятно, — говорила она, — как неудачники могут оправдываться своим, видите ли, независимым характером. Впрочем, я и безумие не считаю основанием для отмены приговора. — Это была одна из ее любимых тем. Гай похлопал по дивану рядом с собой.

— Присядь, детка, — произнес он высоким, с подвыванием, голосом «кокни», от которого упорно не желал избавиться, ибо как-никак это признак индивидуальности. — Ты очень стараешься, верно, детка? Но так дело не пойдет. — И он с ходу прочитал ей лекцию о том, как себя вести. И что поразительно, у Изабеллы это не вызвало ни малейшего раздражения. — Если б ты только захотела, милая, из тебя бы вышла прелестная хозяйка дома, и как было бы чудно! Умные разговоры — это хорошо, но людям-то хочется от души повеселиться. Им нужны шикарные приемы, так чтоб дым коромыслом, как в старые времена (Гай, надо сказать, был довольно старый молодой человек). Веселье до упаду, по-детски, знаешь ли, но затейливо и чуточку непристойно. А такая девуля, как ты, это смогла бы. — Он пристально вгляделся в ее исхудалое, бледное лицо. — Скелет на пиру — вот ты кто, детка.

Их необычная дружба крепла с каждым днем: они занимались покупками, вместе обедали, а чаще всего просто сидели за чашкой чаю, ибо светские сплетни доставляли им обоим истинное удовольствие. Он рассказывал ей обо всех, давая беспощадные характеристики, слегка разбавляемые приятельской сентиментальностью, например: «Их я приглашал бы пореже, детка, они уже, считай, за бортом. Бедняжки! А когда-то, говорят, очень даже были пикантны…», или: «За эту держись двумя руками. Она полезна. Главное, птенчик, дай ей поговорить. Она это страсть как любит. Видно, одиноко бывает старушке, как и всем нам». И насчет мужа он ее успокоил.

— Что ты думаешь о Брайене? — спросила она как-то.

— То же, что и ты, детка. От тоски икать хочется. Но ты не волнуйся, на это дело есть масса любителей. И зануда в природе не лишний.

Он научил ее одеваться. «Изабелла, котик, что это за цыганщина!» — вздыхал он, пока она не отказалась от своей вычурно-экстравагантной манеры, уже заслужившей приговор ректорши. С его помощью она роскошно, хотя, может, и чересчур безупречно, отделала особняк на Портман-сквер. Гай оказался совершенным профессионалом по части оформления интерьеров, а поскольку денег и комнат было достаточно, его страсть к стилизации расцвела пышным цветом. Выбор таких обязательных экспонатов, как полотна Сурбарана, Фрагонара, Сэмюела Пальмерса и Брака, он благоразумно предоставил профессору и леди Мод, но в остальном его фантазия не знала удержу. В доме появились спальни эпохи Регентства, столовая а-ля испанское барокко, гостиная времен Второй империи, викторианский кабинет, веселенькая комната неопределенного назначения в стиле модерн; но подлинным его шедевром стал просторный туалет с мебелью из металлических трубок, отделкой из искусственной кожи и кактусами в горшках. «А не устроить ли нам чудный довоенный клозет в старом мюнхенском стиле?» — предложил Гай, и Капперы, почесав в затылке, согласились.

Лишь в одном их взгляды не совпадали: Изабелла твердо стояла на том, что все надо делать с наименьшими расходами — и у нее, и у Брайена бережливость была в крови. От этих проблем Гай полностью устранился, но он познакомил ее с четвертым «китом» — Таней Мул.

— Стерва, каких мало, котик, — наставлял он Изабеллу, — но может достать недоставаемое, и по сходной цене. Ее век пришел с войной, как только жулье начало работать по-крупному.

Когда-то миссис Мул была красавицей в стиле Глэдис Купер, но теперь ее лицо покрывала мелкая паутина морщинок, из которой призывно смотрели большие и глубокие голубые глаза; ее волосы всегда были уложены в очень высокую прическу и имели густой фиолетовый оттенок; она носила исключительно черные платья лучшего найтсбриджского покроя с неизменным жемчужным ожерельем. Для Изабеллы ее услуги были неоценимы: хотя миссис Мул и запрашивала немалые комиссионные, ей были известны бесчисленные «левые» пути приобретения слуг, мебели, рабочих и продуктов в обход карточной системы; она задолго чуяла банкротство и всегда первой являлась на распродажу; она отлично знала, какой владелец произведений искусства переживает трудные времена и на какую минимальную цену он согласится. Не удивительно, что при таких четырех союзниках Изабелла не сомневалась в успехе.

Однако в разгар победоносной кампании ее постиг страшный удар: юристы пришли к заключению, что дьявольский, преступный, сумасшедший пункт завещания дяди Джозефа правомерен. Даже Брайен, извлеченный из водоворота лекций, докладов и профессорских обедов, вынужден был признать, что положение критическое. Изабелла была в отчаянии. Глядя на еще не обставленную большую гостиную (они уже выбрали эпоху Людовика XIII), она думала о готовящемся кошмаре. Ясно, что такой вопрос ей не решить в одиночку — необходим совет союзников.

Изабелла непрестанно ходила взад и вперед возле пылающего камина и говорила, отнимая сигарету от нервно напряженных губ и выпуская гневные клубы дыма. Ее взгляд скользил по монаху Сурбарана с его совой и обезьяной и по желто-голубому гобелену, на котором всадников в охотничьих костюмах окружали дородные нимфы и сатиры; изредка она поглядывала на Гая, растянувшегося на полу, на его пальцы, теребящие зимнюю розу, но упорно не смотрела на Брайена, леди Мод, миссис Мул и профессора, неподвижно сидящих на стульях с высокими расшитыми спинками.

— Я надеялась, что мне не придется вам все это рассказывать, — говорила она. — Конечно, совершенно очевидно, что дядя Джозеф и тетя Глэдис были невменяемы, когда писали завещание, однако для закона, как выясняется, это все равно. Ах, как это типично для страны, где все решают сантименты, вопреки велениям господа, да и простой логике существования. Бесполезные, умалишенные старики, предавшие честную англиканскую веру ради нелепого сектантства, задумали акт деспотичного надругательства над будущим, а юристы твердят лишь о праве англичанина распоряжаться своими деньгами, как он пожелает. И поэтому вся наша жизнь — наша с Брайеном жизнь — должна быть перечеркнута, мы должны стать посмешищем. Вы только послушайте: «Буде во исполнение высшей воли я и моя горячо любимая супруга предстанем перед нашим творцом, канув в морскую пучину или при иных обстоятельствах, так что наши бренные останки невозможно будет захоронить в соответствии с христианским обычаем там, где наши горячо любимые племянница и племянник или, божьей волею, другие наследники смогли бы подобающим образом навещать нас и изъявлять, как приличествует, свою к нам любовь и уважение, тогда я распоряжаюсь поместить два памятника, уже изготовленные по моему заказу, в той зале нашего дома на Портман-сквер, в которой они будут принимать гостей, с тем чтобы мы в известной мере могли быть с ними в часы веселого застолья и разделять их счастливый досуг. Это распоряжение надлежит выполнить неукоснительно; в случае же их несогласия все наше состояние следует передать нижепоименованным благотворительным фондам». И вот к этому, — вскричала Изабелла, — к этому! — нас принуждает закон. — Она умолкла, красноречиво потрясая документом.

— Что ж, — проговорил Гай, — сам я, детка, небольшой любитель памятников, но они бывают очень даже пикантны.

— Пикантны! — воскликнула Изабелла. — Пикантны! Да вы посмотрите! — И она распахнула широкие двери, ведущие в гостиную. Все торжественно двинулись за ней.

В самом деле, памятники при всем желании нельзя было назвать пикантными. Во-первых, каждый из них был высотой в два метра. Во-вторых, они были из белого мрамора, но не в монументальной викторианской традиции — под это еще можно было бы подобрать интерьер — и не в стиле барокко с ангелочками и золочеными трубами, что было бы и того лучше, а в самой что ни на есть честной и незатейливой современной манере, выдающей старательного скульптора-любителя, очевидного поклонника Эрика Гилла. «Котик, это кошмар», — произнес Гай, а леди Мод заметила, что на них просто совсем не хочется смотреть. Надписи также были выполнены четким современным шрифтом, с большим усердием: «Джозеф Бригс. На зов явился», и «Глэдис Бригс. Верна, как меч, чиста, как снег, с тобой, Создатель, я навек». Профессор Кадавр всерьез расстроился. «И ведь ничего-то в них нет, — бормотал он, — даже праха. Ах, как неудачно». Он, по-видимому, полагал, что упущена исключительная возможность. Ни у кого не было никаких идей. Миссис Мул знала множество продажных юристов и даже одного владельца похоронного бюро, готового на любой подлог, но дело было, пожалуй, не вполне по их части. Леди Мод думала про себя, что, покуда функционируют столовая и кухня, волноваться вообще не о чем. Наступило мрачное молчание, которое внезапно прервал крик Гая: «Кто твои юристы?» — «Робертсон, Найсмит и Уайт, — ответила Изабелла, — но это бесполезно, мы уже перебрали все что можно». — «Доверься братцу Гаю, котик». Скоро они услышали, как он возбужденно говорит по телефону. Это продолжалось больше двадцати минут, и слов они почти не разбирали, только однажды он гневно возопил; «А я вам что, а я что, а я!» — и не меньше двух раз нетерпеливо выкрикнул: «Фу ты, тоже!» Вернувшись в гостиную, он положил руку на плечо Изабелле: «Порядок, золотко. Я все уладил. Теперь мы славно заживем и все будет чудно». Усевшись на полу по-турецки, он со сдержанной гордостью доложил обстановку:

— Понимаете, в завещании сказано: «Поместить в тон зале, в которой они будут принимать гостей». Но это не значит, что вы обязаны принимать гостей в присутствии этих чудовищ больше, чем один раз. После ужасно нудных разглагольствований юристы признали, что я прав. А на этот единственный вечер, котик Изабелла, мы устроим антураж под стать чудовищам: все будет сплошь гниль и мертвечина. Пусть твой первый большой прием называется «Totentanz». Как раз то, что нужно для блистательного начала. А потом упрячешь эту мерзость подальше, и все снова будет как у людей.

* * *

«Totentanz» был величайшим, но — увы! — последним триумфом Изабеллы. Огромная гостиная утопала в полотнищах черной и пурпурной ткани, превосходно оттенявшей белые монументы и надгробия поменьше, изготовленные по специальному заказу. Официанты и бармены были одеты белыми скелетами и плакальщиками викторианского образца с черными страусовыми перьями на шляпах. Камин был отделан под печь крематория, столы и стулья являли собой гробы из различных сортов дерева. В результате тщательного исследования нотных архивов была отобрана похоронная музыка всех времен и народов. Известное еврейское контральто завывало, как целое гетто, африканец отбивал на тамтаме ритм человеческих жертвоприношений, ирландский тенор выводил поминальные песни, которые невозможно было слушать без слез. Об ужине возвестил горн, протрубивший вечернюю зарю; к разъезду гостей были поданы катафалки.

Некоторые из костюмов были чрезвычайно оригинальны. Миссис Мул явилась в банальном, но весьма подходящем облике вампира. Леди Мод, повязав волосы платком и накинув бесформенную хламиду, оказалась поразительно похожей на Марию-Антуанетту, обритую перед гильотиной. Профессор Кадавр в образе «Пожирателя трупов» смотрелся не хуже Бориса Карлова; вечер был явно по душе профессору: его по-змеиному узкие глаза бегали из стороны в сторону, скользя по трупным одеждам юных красоток, и под конец он пришел в столь крайнее возбуждение, что Изабелла с большой тревогой отпустила его домой одного. Гай хотел было явиться Офелией с картины Миллея, но передумал, вспомнив о печальной судьбе действительной натурщицы. Вместо этого он восхитительно представил «Самоубийство Чаттертона», изобразив мраморно-белое лицо в обрамлении ниспадающих кудрей. В разгар приема Изабелле показалось, что Гай чем-то опечален, но в ответ на ее участливый вопрос он рассеянно проговорил: «Все хорошо, детка! Видать, слегка потянуло в „покойный мрак могилы“. Вообще говоря, все это веселье — порядочная гадость, а?» Но увидев, как омрачилось ее лицо, он добавил: «Ты не волнуйся, котик, твое дело сделано». И впрямь Изабелла была слишком счастлива, чтобы думать о других. Проводив последних гостей, она несколько часов кряду с наслаждением колола памятники молотком, негромко напевая: «Дядюшка и тетушка, я вас одолела, к своему Создателю отправляйтесь смело».

* * *

Гай отворил дверь своей элегантной однокомнатной квартирки, чувствуя глубокую усталость и приближение старости. Скоро он не нужен будет Изабелле: ее ждут сферы, в которые он не вхож. Вокруг так много действительно молодых людей, обладающих его талантами и способных довести до конца то, что он бросит на полпути от скуки или усталости. Неожиданно он увидел на коврике перед дверью конверт, надписанный знакомой полуграмотной рукой. На мгновенье у него закружилась голова, и он прислонился к стене. Долго ли еще он будет в состоянии платить? На этот раз, возможно, выручит Изабелла — все-таки своим успехом она прежде всего обязана ему, — но это ускорит их неминуемый разрыв. И даже если он найдет в себе мужество, чтобы устроить это дело, сколько еще будет таких полуграмотных требований, изложенных не одной знакомой рукой, сколько еще раз былые увлечения обернутся страхом? Он долго лежал в глубокой зеленой ванне, потом сидел перед своим трельяжем, совершая сложный обряд притираний и присыпок. Наконец он надел малиновый с белым халат и повесил в шкаф парик и костюм Чаттертона. Как бы ему хотелось, чтобы Чаттертон был рядом, чтобы поговорил с ним! Подойдя к белому шкафчику, он достал склянку с люминалом. «В такие минуты, — произнес он вслух, — одно спасение — тройная доза».

Леди Мод получила от приема колоссальное удовольствие. Бифштексы «Аутодафе» удались на славу, и Изабелла постаралась, чтобы старушка всего вкусила вдоволь. Теперь леди Мод сидела на краю своей обширной двуспальной кровати, распустив седые волосы по плечам и болтая толстыми белыми ногами со вздутыми голубыми венами. Осетровая икра, курица под майонезом и омлет «Сюрприз» давали о себе знать, но несварение желудка всегда вызывало у нее лишь новый приступ голода. Вдруг она вспомнила, что в кладовой есть паштет из дичи. Набросив старый розовый стеганый халат, она на цыпочках отправилась вниз по лестнице: нехорошо, если услышит Дэнби или его жена, перед слугами порой имеешь такой глупый вид. Но открыв дверь кладовой, она к ужасу своему обнаружила, что кто-то ее опередил: чудесный, жирный паштет из дичи исчез. Бедная обманутая женщина не долго искала вора. Едва войдя на кухню, она увидела, что за столом, шумно уминая паштет, сидит очень молодой человек с длинными светлыми волосами, в красной с синим клетчатой рубашке и белом шелковым галстуке с изображением купающихся красавиц; по его виду можно было предположить, что он страдает аденоидами. Леди Мод много читала в своих любимых газетах о жуликах и ворах и потому не слишком удивилась. Если бы в эту минуту он выгребал из буфета столовое серебро, она в страхе ретировалась бы, но в данной ситуации она испытала лишь прилив гнева. Казалось, весь социальный фундамент ее существования зашатался от беззастенчивого пожирания ее любимого блюда. Она ринулась вперед с криком о помощи. Незнакомец, еще почти подросток, был крайне напуган. Он наотмашь ударил ее тяжелым железным ломом. Леди Мод навзничь повалилась на стол и замерла, почти без сознания, в быстро растущей луже крови. Совсем обезумев, мальчишка схватил кухонный топор и несколькими сильными ударами отделил ее голову от туловища. Она умерла, как королева.

Среди темных просторов Бромтонского кладбища только могильные плиты да серебристая листва тисов поблескивали в лунном свете. Профессор Кадавр неслышно ступал по центральной аллее; у него горели глаза и дрожали руки. Голова еще шла кругом от недавнего веселья — перед ним во мраке плясали тысячи прекрасных трупов. Вдали прогрохотал первый поезд метро, и профессор ускорил шаг. Наконец он достиг цели: у его ног была свежевыкопанная могила, покрытая досками и увядающими венками. Профессор принялся лихорадочно разгребать цветы и доски, но он был стар и далеко не так ловок, как когда-то, да и зрение его утратило прежнюю остроту; зацепившись ногой за веревку, он не устоял и рухнул в глубокую могилу. Утром его нашли на дне со сломанной шеей. Пресса постаралась замять происшествие, а одна воскресная газета только запутала дело, поместив статью под заголовком «Имеет ли наука право?», где его назвали профессором анатомии и провели туманную параллель с Берком и Гэйром[23].

От надежд Изабеллы не осталось камня на камне. Правда, миссис Мул могла по-прежнему выполнять функцию вампира, но сама по себе она ничего не стоила. Более того, положение Изабеллы теперь было хуже, чем в самом начале, ибо в лондонском обществе не скоро забудут о ее близости с профессором и Гаем. Брайен сперва был слегка обескуражен, но постоянные дела в университете не оставляли ему времени на размышления о том, как все могло бы быть. Он стал теперь душой кружка студентов и преподавателей, ловивших каждое его слово. Едва померкли светские амбиции Изабеллы, как он начал заполнять дом своими поклонниками. Иногда Изабелла видела, как он стоит, широко расставив ноги, перед полотном Сурбарана и указывает чубуком трубки в сторону серьезных молодых людей, сидящих прямо и неподвижно на расшитых стульях. «Мда-с, — говорит он игриво, — но вы мне еще не доказали, что этот ваш средний человек существует в природе»; или: «Но послушайте, Уотерспун, нельзя же бросаться такими словами, как „красота“ или „строгий рисунок“. Термины требуют четкого определения». Однажды она обнаружила кисет с табаком и детектив Дороти Сэйерс на трубчатом стуле в «чудном довоенном клозете». Но устрой Брайен в их доме хоть курсы рабочей молодежи, теперь Изабелла не возроптала бы. Все ее мысли были о мертвых. Она целыми днями сидела в огромном пустом зале, перечеркнутом длинными тенями от двух памятников, курила сигарету за сигаретой и пила чай на одном из нераспакованных ящиков. Иногда она устремляла взгляд, исполненный немой мольбы, на слова, начертанные на мраморе, но не находила ответа. Она все реже делала вид, что читает или слушает серьезную музыку, хотя ей случалось месяцами не выходить из дому.

Робкое апрельское солнце отражалось в мокрых тротуарах, разливая зыбкий и грустный свет по лужам, собравшимся на неровных каменных плитах. Блеск этот, однако, был обманчив, ибо дул пронизывающий холодный ветер. Мисс Теркилл, плотно прижимая преподавательскую мантию к худым плечам, вышла из здания факультета и торопливо направилась в кафе. Свернув за угол у книжного магазина, она увидела, что к ней приближается ректорша. Несмотря на леденящий холод, старуха передвигалась медленно: перенесенные за тяжелую зиму грипп и бронхит ослабили ее сердце, и теперь она ступала так же грузно и вразвалку, как ее бульдоги.

— Ну как, получили место в Лондоне? — прокричала ректорша. Это был жестокий вопрос, ибо она уже знала, что ответ будет отрицательный. — Значит, назад в могилу? — продолжала она. — Что ж, мы тут, по крайней мере, знаем, что мы покойники.

Мисс Теркилл нервно хихикнула.

— Я бы не сказала, что в Лондоне жизнь бьет ключом. Я пошла было навестить Капперов, но никто не открыл. Весь дом словно заколочен.

— Чумой, видать, заразились, — сказала ректорша. — Не иначе как от нас. — Расхохотавшись, она немного присела и подалась вперед, как огромная толстая жаба.

— Да уж, блестящего успеха у Изабеллы не вышло, — прошипела мисс Теркилл, извиваясь как зловещая змея. — Ну, я пошла, а то умру здесь от холода, — добавила она и зашагала дальше.

Голос старухи донесся до нее с порывом шквального ветра. «Да разве кто заметит?» — послышалось ей.

Перевод Д. Аграчева

Живая связь

— Я вижу, мама, ты веришь, что горе возбуждает аппетит, — сказал Томас — примостясь на краю кухонного стола, он болтал ногами и насвистывал «Отец небесный»[24].

— Им до нас путь не близкий, — сказала Констанс, намазывая хлеб толстым слоем рыбного паштета, чего никогда бы не стала делать для лиц своего круга. — Открой-ка эту банку с языком, голубчик.

После ночного бдения ее опустошенное, густо накрашенное лицо еще сильнее избороздили морщины.

— Скажи на милость, зачем тебе вообще понадобилось их вызывать, — сказала Кэтрин — она стояла спиной к матери, уткнувшись лицом в холодное стекло окна.

— Сколько можно об одном и том же, Кэтрин? — взвилась Констанс. Она не успела толком причесаться, и огненно-рыжие от хны пряди поминутно падали ей на глаза, отвлекая от дела, мешая сосредоточиться, и от этого она срывалась. — Я тебе напоминала, что это ее родные, по-твоему — это ничего не значит.

Кэтрин обернулась к матери — на ее свежем, румяном лице никак не сказались тяготы последних недель — золотистые волосы, твидовый костюм, нитка жемчуга, — как всегда подтянутая, как всегда с ног до головы «девушка из хорошей семьи», лишь жесткий блеск голубых глаз да желваки на тяжеловатом подбородке выдавали ее взвинченность.

— Какие они ей родные, они с ней лет сто не виделись, они для нее совсем чужие. — Кэтрин стояла, расставив ноги, наивная, прямолинейная; ее, единственную из троих, так переполняли чувства, что она не могла их выразить.

— А Джек? — протянул Томас. Бессловесное мужество сестры выводило его из себя. В конце концов умение передать свои чувства не исключает способности чувствовать, подумал он. У него вошло в привычку облекать мысли в четкие формулы, словно самая их отточенность обеспечивала подлинность переживаний. Но тут же другой внутренний голос в отместку повторил пошлый стишок, прицепившийся к нему с самого утра: «И часть души моей с ней вместе умирает», — и на глаза его невольно навернулись слезы. Он покраснел, словно мать с сестрой могли его услышать. Однако стоило ему уличить себя в самоумилении и фальши, как ему тут же стало легче, вольготнее.

— Ладно, брат еще так-сяк, — горячилась Кэтрин, сосредоточенно насупившись, как школьник, ломающий голову над трудной задачкой. — Им с Эллен есть что вспомнить — вся их молодость вместе прошла… — И улыбнулась при мысли, что никому умирающая так много не рассказывала о себе, как ей. — Ну а сестрицы-то зачем, вот что я отказываюсь понимать…

Констанс отложила нож.

— Послушай, — сказала она. — У Эллен сейчас передышка, морфий дал ей забытье, для нас же, наоборот, наступает самое тяжелое время. Целый час тебе не нужно будет ни ставить чайники, ни наливать грелки — словом, только через час ты сможешь вернуться к своим обязанностям, — она коснулась руки дочери и добавила мягко, что давалось ей с трудом, поскольку ею двигало не сочувствие, а лишь желание предотвратить стычку, — только через час все мы сможем вернуться к своим обязанностям. А пока каждый из нас останется один на один со своими — какие уж ни на есть — чувствами. Так что давайте не пререкаться и не ссориться, хотя бы ради Эллен. — Томас презрительно усмехнулся, зато Кэтрин ей удалось умиротворить. — И постараемся поменьше бывать вместе. У каждого из нас есть свои воспоминания, свои огорчения, и лучше будет, если мы останемся с ними один на один.

На Кэтрин, неизменную старосту класса, ее слова, как и следовало ожидать, подействовали — и она чмокнула ее в щеку, даже Томас на секунду оборвал свисти улыбнулся ей в ответ.

По правде говоря, никому, кроме меня, это не нужно, думала Констанс, надевая галоши, перед тем как выйти в промозглый сад. Они-то знают, что чувствуют, вернее, им кажется, что знают, и с них этого достаточно.

Она решительно шагнула за порог, на холод, окинула взглядом скукожившиеся, прибитые морозом хризантемы, и тут же, прорвав преграды, старательно воздвигнутые ею за предрассветные часы, проведенные в мертвенно-затхлой комнате больной, на нее нахлынули ее подлинные чувства. Я испытываю облегчение — и больше ничего, думала она, это — первый шаг к свободе, прочь отсюда, и она втоптала каблуком последнюю привядшую желтую хризантему в землю. Теперь уже недолго осталось, скоро этой жизни конец — хватит с меня, довольно играть постылую роль матери благородного семейства, довольно ковыряться в мерзлой грязи, спасаться в саду от удушливого уюта дома. Она испытала нечто подобное еще вчера ночью, когда карие глаза старухи преследовали ее с поистине собачьим обожанием. Рабская преданность старухи лишала ее сил к сопротивлению, связывала ее и детей в единый узел, за последние десять лет узел стянулся еще туже; рабская преданность старухи помешала Томасу и Кэтрин повзрослеть, и они до сих пор упивались зачитанными до дыр старыми книжками и выпиливали лобзиком; безрассудное обожание Эллен помешало им преодолеть неприспособленность, сама же Констанс опомнилась, поняла, как губительна эта атмосфера, слишком поздно, когда решиться на перемены значило резать по живому, и ей ничего не оставалось, как бежать от этого тупого взгляда в ненавистный сад. Зато теперь — будь что будет, а она уедет в Лондон, станет жить как хочется, а не ради кого-то и в память кого-то. И мурлыча любимую песенку своего дядюшки «По бульвару мы пойдем, девочку подцепим», она стала с корнем выдирать из мерзлой земли одну хризантему за другой.

Кэтрин чутким ухом уловила еле слышный шорох в комнате Эллен, и вот она уже хлопотала над старухой — прежде грузная Эллен съежилась, казалась крохотной в огромной старинной кровати, но ее разгоряченное лицо, как полная луна с детского рисунка, багровело на белом фоне взбитых подушек. Вырвавшись на миг из наркотического забытья, Эллен торопилась что-то сказать, из ее провалившегося рта рвались искореженные слова, но Кэтрин их не разбирала. Гордость не позволяла ей признаться, что она не понимает, чего хочет Эллен; вспомнив уроки сиделки, она полезла было за судном, но тут до нее дошло, что она допустила какой-то недосмотр.

— Пусть он уйдет, пусть уйдет, — повторяла старуха. Кэтрин подняла глаза и увидела Томаса — он молча стоял в ногах кровати: слух у него был лишь немногим хуже, чем у нее.

— Потом придешь, Томас, — шепнула она. — Эллен тебя стесняется. Не надо ее волновать. — И старухе — Он уйдет, родная. Вот дуралей, не понимает, что нам он сейчас ни к чему. — И улыбнулась, увидев, как просветлело лицо Эллен.

Томас брел по коридору, пробегая рукой по дверным косякам и насвистывая «Отец небесный» так громко, что даже самому резало слух. Он улыбнулся: кто бы мог подумать, что по своей чопорности старушка Эллен в такое время выставит его за дверь будто чужого. Добро б еще он был мужчиной, чуть не признался он себе, но для нее-то он наш мистер Томас. Кто как не Эллен плакала навзрыд, когда его призвали в армию. «Говорите что хотите, а только раз нынешнему правительству что наш мистер Томас, что эти горлодранцы — все одно, проку от него не жди». С тех пор «горлодранцы» прочно вошли в их с Кэтрин особый язык, в который Эллен, неведомо для себя, внесла большую лепту, и теперь эти воспоминания были особенно дороги ему. Проходя мимо дверей, он нарочно возвращался памятью во времена, когда ему случалось так же «кукситься» и голоса незримых доброжелателей неизменно подбадривали его: «Не повезло, дружище!», или: «Не падай духом, в конце концов все выйдет по-твоему». Ничего, конечно, не вышло, зато он все в том же доме и те же голоса утешают его. Умудренно усмехнувшись над своими слабостями, он прошел в мастерскую и принялся строгать доски для нового книжного шкафа, на смену последнему его изделию, против всех ожиданий чуть не сразу развалившемуся на куски.

Войдя через четверть часа в дом, Констанс первым делом отшвырнула опостылевшие садовые перчатки. И блаженно улыбаясь, поднялась наверх, чтобы до приезда родни всласть понежиться в горячей, щедро сдобренной ароматическими солями ванне. «А в компании любой шум, и гам, и дым трубой», — напевала она себе под нос; возможно, слова были не совсем точные, но картину они создавали уж точно соблазнительную. Проходя мимо двери детской, она увидела Кэтрин — та валялась на ковре с одной из своих любимых книжонок — с «Маленькими женщинами»[25] или с Э. Несбит[26], не иначе; из мастерской, перекрывая визг рубанка, доносился голос Томаса, выводящий гимн. От накативших чувств — злости, вины, стыда — Констанс затрясло. Она изо всех сил уговаривала себя не начинать разговора в сердцах, но другой внутренний голос, наперекор первому, убеждал ее дать волю ярости, в противном случае ей так никогда и не высказаться, — и тогда она обречена покориться своей участи. А через десять лет ей будет столько же, сколько Эллен сейчас, и так же, как Эллен, она просто физически не сможет расстаться с детьми; эта перспектива преисполнила ее таким ужасом, что вся ее сдержанность улетучилась.

— Томас, — окликнула она сына, — загляни на минуту в детскую.

Констанс стояла спиной к окну, на его фоне ее неряшливо накрашенное лицо и огненные космы выглядели особенно ужасно. Кэтрин всегда с трудом преодолевала чувство неловкости, когда мать представала перед ней в таком неприглядном виде.

— Если Эллен умрет, а доктор Мартли говорит, что медицина бессильна, — Констанс старалась говорить как можно мягче, — я, дети мои, продам дом и перееду в Лондон.

Кэтрин упорно не желала расставаться со своими заблуждениями.

— Не тревожься, мама, — сказала она. — Даже если самое плохое и случится, я верю — мы одолеем все трудности. Невозможно представить, как мы будем жить без нее, но я буду помогать тебе всем, чем могу, лишь бы нам жить здесь по-прежнему.

— Очень тронута, Кэтрин, но я вовсе не желаю жить по-прежнему. Напротив, я намерена уехать в Лондон и жить там одна. Я ничего не могла изменить, пока Эллен была с нами, особенно в последнее время, когда она начала сдавать, но, если она умрет, возврата к прежней жизни не будет.

— А как же мы? — спросил Томас. Ему не хотелось объединяться с сестрой в ее бунте против матери, но как она могла забыть, что отец на смертном одре завещал ей заботиться о них, Эллен часто им об этом рассказывала. — Ты, кажется, запамятовала, что я поступил на эту гнусную работу в Акрвуде, лишь бы не расставаться с тобой.

— Вот уж нет, Томас, ты поступил на эту работу, лишь бы не уезжать из дому, лишь бы с тобой нянчились, лишь бы тебе не взрослеть. Когда ты пришел из армии, я решительно возражала против этой работы, но тебе приспичило достроить курятник, и тебе, естественно, понадобилась работа поблизости.

— Ну, а Кэтрин? Ты что, думаешь, ей нравится торчать в деревне, где она месяцами не видит молодых людей?

— Томас, бога ради, — Кэтрин в запальчивости так рванула ожерелье, что жемчуг чуть не рассыпался. — Я остаюсь здесь, потому что здесь мой дом. Я в нем выросла, люблю его и никуда отсюда не уеду.

— Вот именно, Кэтрин, и Томас тоже никуда не уедет, — сказала Констанс, — пока здесь еще ящики со старыми фотографиями, которые можно перебирать, и сундуки с маскарадными костюмами которыми можно развлекаться; пока ты будешь кроить платья вкривь и вкось, а Эллен будет тебя нахваливать и перекраивать их за твоей спиной. Правда, не исключено, что со смертью Эллен для тебя тут все переменится.

— Мама, как ты можешь? — вскипела Кэтрин. — И это после всего, что Эллен сделала для тебя, когда папа умер. Чего доброго, ты еще скажешь, что она все выдумала?

— Нет, детка, не скажу, это чистейшая правда. Хозяйка тогда из меня была никудышная. Видишь ли, я воспитывалась не в хорошей, а в богатой семье. Твои тетки называли меня нуворишкой, потому что я не была приучена варить соленья и солить варенья или что там еще. — Констанс редко острила, и поэтому осталась очень довольна собой. — Зато меня научили ценить силу характера.

— Ну да, пресловутый нахрап, — сказал Томас.

— Хотя бы и так, — отрезала мать.

Томас понимал, что вскоре устыдится, и, пытаясь побороть свою природную бесхребетность, сосредоточился на мысли, что и мать не без греха: чего бы ей не настоять на своем раньше. Кэтрин же вспоминалась только преданность Эллен и как славно жилось им дома, она горестно твердила про себя: «Моя мать — дурная женщина».

Однако и Кэтрин вздохнула свободнее, когда шуршание мотоциклетных шин по гравию дорожки прекратило их чреватый взрывом спор.

— Для меня, — продолжала Констанс, — пока Эллен жива, она и ее нужды будут превыше всего.

Похоже на то, думал Томас, глядя, как мать жестикулирует унизанной кольцами рукой, что не только трусливые мечтатели мира сего рады случаю покрасоваться. Это наблюдение несколько помогло ему восстановить чувство собственного достоинства. Тем не менее, пока женщины занимались гостем, он старался держаться на заднем плане. Так значит, этот щуплый седоусый старикан в очках, похожий на Киплинга, в неуместном одеянии из канареечно-желтой плащевки и есть Джек — непутевый братец Эллен.

— Увы, мистер Гилмор, практически ничего сделать нельзя, — говорила Констанс. — Сестра приходит колоть морфий. Ей, наверное, легче, когда она поспит, ну и…

На старикана ее слова произвели впечатление.

— Скажите пожалуйста, морфий, — закивал он. — Куда только его теперь не суют.

Вот уж не ожидал, что он окажется таким темным, думал Томас, особенно если вспомнить восторженные рассказы Эллен о брате, который «трех к венцу водил и всех в гроб вогнал, да и невенчанных у него было не меньше».

Стягивая с себя непромокаемый костюм, мистер Гилмор повернулся к Кэтрин, и его морщинистое, задубленное морскими ветрами лицо осветилось улыбкой.

— Негоже в этих канареечных одежках к больной идти, еще осерчает, — сказал он и подмигнул.

Если времени хватит, он употребит все свое обаяние, чтобы прибрать к рукам денежки Эллен, осенило Томаса. Его иногда посещали такие внезапные прозрения.

Когда они вошли к Эллен, она как раз пыталась сесть. После сна ее лицо выглядело менее отечным и лихорадочно разгоряченным, косноязычная от наркотиков речь стала более внятной, так что могло показаться, будто она идет на поправку.

— Как жизнь, сеструха? — так приветствовал Эллен мистер Гилмор. — Чего ты меня вызвала, чего такой пожар? Да тебе впору не помирать, а второй раз под венец идти.

Эллен чуть не захлебнулась хохотом, так что Томас не на шутку переполошился. Видно, любое упоминание мистера Гилмора о браке смешило ее до слез.

— Уморил ты меня, Джек Гилмор, — сказала она. — Кто-кто, а ты не меняешься.

— А что мне сделается? — сказал мистер Гилмор, снова вызвав у сестры взрыв смеха.

— Вот ты и повидал мистера Томаса, — сказала Эллен. — Ну, что я тебе говорила, теперь сам видишь, какой он у нас вырос большой и славный?

Мистер Гилмор только хмыкнул в ответ: Томас явно не произвел на него впечатления.

— Ты только послушай, чего они затеяли, — запричитала Эллен. — Слыханное ли дело. Раньше-то кто в солдаты шел — только самые что ни на есть отпетые. Из такой семьи да в солдаты! — фыркнула Эллен.

— А чем плохи солдаты, есть и похуже их, коли на то пошло, — отвечал брат.

— Правда твоя, — с трудом выговорила старуха сквозь разбиравший ее смех. — Моряки — те еще почище солдат будут.

Старик шлепнул себя по ляжке.

— Поддедюлила старая шельма, — зашелся он, от возбуждения и вовсе перестав выбирать слова.

— А как тебе наша мисс Кэтрин глянулась? — спросила Эллен. — Картинка — одно слово?

— От волос до ботинка прямо картинка! — У старика было в запасе немало подобных присказок, почерпнутых из эстрадных программ, которыми развлекали войска в первую мировую войну, и он любил при случае ими щегольнуть.

— Ох, и хват же он был, — говорила Эллен. — Ни одной, бывалоче, не пропустит.

Такую Эллен Томас и Кэтрин не знали. Впрочем, она о них тут же забыла: старики взахлеб обменивались сплетнями и воспоминаниями, поглощенные разговором, который уводил Эллен все дальше от них, делал чужой.

— А Билл Дарретт, выходит, возьми да и женись? — говорила Эллен. — Старый, а дурак.

— Мало сказать — старый дурак, — заливался Джек. — В чем ведь беда — ей еще двадцати не было, а ему шестьдесят шестой пошел. «Все будет путем, Джек», — говорит он мне. Как же — путем. В первую ночь старого дурня кондрашка хватил.

Томаса, хоть он и покатывался от хохота, эта история явно покоробила. Кэтрин, мигом подметив это, изобразила на лице терпимость к человеческим слабостям, имевшую целью продемонстрировать, что она куда ближе к Эллен.

Ей было бы лучше среди своих, подумала Констанс, входя в комнату. Какая в этом законченная ирония.

— Вы, наверное, проголодались за дорогу, мистер Гилмор, — сказала она.

— Нечего тебе людей беспокоить, — прикрикнула Эллен на брата. Она явно разрывалась между такими разными и давними привязанностями.

— Я уверена, что она поправится, а вы, мистер Гилмор? — оживленно говорила Кэтрин, пока они спускались по лестнице.

— Куда там, — ответил старик. — До утра не протянет. Свое отжила, а помирать никому не хочется… Перед смертью многие чудят, только Эллен не из таковских, она свою родню не забудет. — И пронзил хозяев взглядом, дававшим понять, что если они и надеются на наследство, надеждам их сбыться не суждено.

* * *

Однако вера Констанс в крепость семейных уз сильно пошатнулась с приездом Китти, младшей сестры Эллен. Миссис Темпл вылезла из машины, разом робкая и заносчивая, вознамерившись с самого начала стать на равных, не допустить по отношению к себе никакого покровительства. Ее сын Лен, чтобы отвезти мать, на день закрыл свое кафе, отчего оба пребывали в приподнятом настроении и никак не могли переключиться на более минорный лад, требуемый приличиями. Ни роскошная лиса, ни шляпа с вуалеткой не могли скрыть сходства Китти с сестрой — она так же ни с того ни с сего подмигивала, так же надувалась, сдерживая пронзительный хохот, выдававший в ней любительницу балаганных увеселений. Пока они поднимались по лестнице, Китти и ее сын упорно поддерживали светскую беседу.

— Частникам труднее всего.

— Ужасно непривычно видеть такие пустые дороги.

— Какая жалость, что все эти старинные особняки идут с молотка.

— Этим людям только бы день-деньской торчать в кино.

Миссис Темпл, изо всех сил стараясь облагородить свое природное произношение, тем не менее ухитрилась в рекордно короткий срок дать оценку разным событиям. При виде размалеванной Констанс у Китти зародились серьезные сомнения относительно семьи, которая стала для Эллен «как родная», зато Кэтрин, в ее твидовом костюме, с ниткой жемчуга, их в миг рассеяла.

Эллен же, не оставляя никакой почвы для сомнений, дала понять, как она относится к своей разряженной сестре, — приоткрыв один глаз, она тут же закрыла его и отошла ко сну. Она разрешила племяннику подержать ее за руку, пока он бодро говорил:

— Тетя Эллен, да что это вы надумали? Ну да ладно: дело поправимое. Теперь, когда мы здесь, вам сразу полегчает. — Но не успел Лен закончить речь, как Эллен выдернула у него руку, отвернулась к стене и буркнула, что хочет отдохнуть.

— Пока ты, Китти, не пришла, она была веселехонька, — сказал Джек.

Миссис Темпл пропустила его слова мимо ушей. Как неудачно все складывается, думала она, и чего ради Эллен понадобилось жить в прислугах, денег она скопила предостаточно, да ведь разве ее переупрямишь, у нее хоть кол на голове теши, а им теперь торчи здесь и поди догадайся, что тут делать.

— По-моему, сейчас ее лучше оставить одну, — сказала Констанс. — Томас, проводи миссис Темпл в гостиную.

— Уж не знаю, как и быть, — смешалась Китти. — Не хочется вас отягощать, миссис Грэм, я-то знаю, по утрам ведь каждая минута на счету. — И запнулась, залилась краской, испугавшись — не истолкуют ли ее слова как намек на то, что Констанс обходится без прислуги. — Так что мы, пожалуй что, поедем прокатиться, а когда вернемся, глядишь, Эллен и отдохнет и поговорит с нами.

Но Томас твердо решил нести свой крест до конца. Его не пощадили — навалили на него эту неприятную обязанность, когда сердце его разрывалось, но он выполнит ее во что бы то ни стало. Вдобавок, хоть он и не отдавал себе в том отчета, ему доставило бы огромное удовольствие покорить этих людей своей власти, а их простодушный отклик на его горькие излияния помог бы ему преодолеть мучительные сомнения в своей искренности. Томас несколько просчитался, предполагая, что запросто растрогает родню своим панегириком Эллен: ее мужество и стойкость представлялись им заурядным упрямством, ее самобытная речь и повадки, казалось, роняли их, ее удивительно красочные рассказы ничуть их не забавляли; однако Томас обладал недюжинной силой убеждения, особенно если испытывал чувства, которые так умело преподносил своим слушателям, и вскоре растрогал всех троих до глубины души. Это было настоящее представление на манер: «Дамы и господа! Представление начинается — перед вами Эллен!» И он представлял Эллен вдохновенно, с увлечением — особенно ту Эллен, какой он ее знал, какой она бывала только с ним, какую никто другой не понимал. Представление продолжалось: «Помнится мне, миссис Темпл, мы тогда еще под стол пешком ходили…», или: «То ли у меня был особый к ней подход, а может, и не в том дело, только…». Или опять же: «Она даже мне долго не открывалась и — что характерно для Эллен — такой стойкой, думающей только о других, — наказала мне хранить все в тайне…» Он ловко вкрапливал сюда и смешные случаи из жизни Эллен, но неотесанность Эллен обыгрывалась в них очень осторожно, чтобы не обидеть родню.

— Знай вы нашего дядю Альфреда, мистер Гилмор, вы бы поразились, как метко обозвала его Эллен «старым попкой-дураком».

Раз-другой Томаса заносило, он чувствовал, что слушатели перестают его понимать, но тут ему подвернулась фраза, которая всем пришлась по душе.

— Живая связь — вот чем была для нашей семьи Эллен, без нее наша семья бы распалась.

И мистер Гилмор, в котором тоже была сильна лицедейская жилка, дрогнувшим голосом сказал:

— Во-во, живая связь, лучше об нашей Эллен и не скажешь. — Вслед за ним родня подхватила слова Томаса, стала повторять их и так и сяк, — они задали тот самый тон, который требовался.

У Китти от избытка чувств трепыхалась вуалетка, и пожимая Томасу руку, она даже не старалась облагородить свой говор, а сказала почти естественно:

— Кто-кто, а вы ей были настоящий друг. Да, наша Эллен золото, а не человек, смолоду мы с ней вволю погуляли, — и глаза ее заволоклись слезами.

Но самую блистательную победу Томас одержал над Леном. Лен, не столь невежественный и простодушный, как остальные, отнесся к Томасу не без подозрения: с чего бы его сверстнику так разливаться соловьем? Неловкий, скованный Лен в отличных серых фланелевых брюках и ладном спортивного покроя пиджаке являл собой разительный контраст с облаченным в лоснящийся синий парадный костюм дядюшкой Джеком; пока остальные родственники в умилении развесили уши, он серьезно и недоверчиво разглядывал Томаса. Но наконец и его проняло, и пройдя через всю комнату к Томасу, он пожал ему руку.

— Огромное вам спасибо, старина, — сказал он, — за все, что вы сделали для нашей Эллен.

Томас чувствовал себя триумфатором — ему удалось причислить Эллен к лику святых и оправдаться перед собой — значит, какое-то время он может жить спокойно, пока отвращение к себе не перетолкует эту сцену на самый издевательский, оскорбительный лад.

Томасу сильно повезло, что последний член семьи Эллен — ее старшая незамужняя сестра Лотти — его не слышала: ее пронять было бы не так легко. Кстати сказать, никто не заметил, как Лотти появилась в доме, именно потому, что все затаив дыхание слушали хвалебную речь Томаса в честь Эллен. Первой столкнулась с этой сухонькой старушкой с ног до головы в черном Констанс. Она полоскала рот, когда Лотти внезапно возникла в ванной. В самый разгар суматохи Констанс — что было крайне для нее характерно — приспичило полоскать рот. Поначалу она решила, что старушку прислала сиделка, но та сразу представилась:

— Здравствуйте, я мисс Гилмор, Лотти Гилмор, сестра Эллен, — и по ее сдержанно-уважительному тону Констанс поняла, что отныне Лотти возьмет бразды правления в свои руки. А ведь ей куда больше подходит имя Эллен, а Эллен — Лотти, подумала Констанс. — Уж вы, пожалуйста, проведите меня к сестре, — сказала Лотти и сразу же засыпала Констанс вопросами: чем и как болеет сестра, что говорит врач, чем занимается сиделка. Ответ на последний вопрос ее не удовлетворил, и она в знак недовольства пощелкала языком, но в заключение сказала только: — Еще счастье, что все были дома, когда с Эллен эта напасть случилась. Но уж больше мы вас не побеспокоим — раз родня здесь, за ней есть кому ходить.

Констанс с испугом, но и не без злорадства предвкушала, каким ударом для Кэтрин будет появление Лотти.

Когда они вошли к больной, Кэтрин, конечно же, стояла у кровати с грелкой, которую держала, как держат винтовку на караул.

— Это моя дочь, — сказала Констанс.

— Добрый вечер, мисс, — поздоровалась Лотти и, подойдя к Эллен, метавшейся в жару по постели, сказала: — Ну полно, полно, Эллен, что ты так убиваешься, что так растревожилась, это я, Лотти, — и, неодобрительно прищелкивая языком, взбила подушки по-своему. Эллен было очнулась, узнала сестру, и ее лицо просияло блаженной детской улыбкой. — Ишь, как она, болезная, родне-то радуется, — сказала Лотти. — Недаром говорится: семья вместе — и душа на месте.

Но Эллен тут же заерзала по постели, бессвязно забормотала.

— А уж как бедно-то мы жили, — казалось, бормотала она, и Лотти ласково подхватила:

— Правда твоя, голубка, беднее не бывает, да теперь-то что попусту убиваться?

И все же, когда Кэтрин стала наседать на Лотти с просьбой объяснить, что порывается сказать больная, старушонка сказала только:

— Да у нее памороки, мисс, так несет невесть что. Теперь уж ей недолго осталось. А все колготится — умирать не хочет. Она еще смирная, а бывают такие, что с ними и вовсе сладу нет. — И совсем другим, властным тоном добавила: — Уж вы пошлите моего племянника за сиделкой, да и сестре моей передайте, чтобы шла сюда, — и со словами: — А за этим, мисс, я сама пригляжу, — забрала у Кэтрин грелку.

Констанс, Кэтрин и Томас, после того как им дали понять, что их присутствие нежелательно, в ожидании дальнейших событий собрались в холле. Сиделка сообщила им, что конец близок, один раз на верхней площадке показался Джек и попросил коньяку, не уточняя, для кого он нужен. Казалось, Грэмам намекали, что они свое дело сделали и больше не нужны, но вот на площадке показалась Лотти собственной персоной.

— Вы уж поднимитесь, — обратилась она к Констанс. — Эллен зовет.

Когда Констанс вошла в комнату, она увидела, что Эллен вырывается из рук сиделки, по ее полыхающему лицу ручьем катятся слезы; едва Констанс приблизилась к кровати, как Эллен вцепилась в нее и обеими руками притянула к себе.

— Родимая моя, одна ты у меня, — бормотала она.

И отупевшая, бесчувственная Констанс обнимала старуху до тех пор, пока та не отошла…

После смерти Эллен бразды правления снова захватила Лотти. Она помогала сиделке обряжать покойницу, недовольно прищелкивая языком, раскритиковала предложенные полотенца, отправила Лена за гробовщиком, и все это не спуская глаз с Китти и Джека, которые тем временем разбирали «обзавод» Эллен. Констанс и детей снова сослали в холл. Томас и Кэтрин погрузились в воспоминания, жажда вернуть прошлое была настолько жгучей, что они не могли говорить о случившемся. Констанс же оцепенела от ужаса. Ничего хуже и быть не может, думала она. В последние дни, когда ей вдруг открылось, какое безразличие, чуть ли не враждебность к Эллен таились в ней долгие годы, ее утешала мысль, что Эллен отвечает ей тем же. Кто они друг другу в конце концов — всего-навсего две женщины, которым волею судеб пришлось ходить в одной упряжке; от зоркой Эллен, боготворившей детей, наверняка не укрылось ее критическое к ним отношение, а уж этого Эллен никак не могла простить. Теперь, когда эта подпорка, так поддерживавшая ее решимость бежать из дому, рухнула, сомнений быть не могло — Эллен любила ее больше всех, тут она не стала себя обманывать, и пусть, обнимая умирающую, она не испытывала никаких чувств, она понимала, что на ее руках отходит человек, который любил ее так, как никто никогда не будет любить, и что она хладнокровно предаст эту любовь. Едва Эллен умерла, как Констанс, верная себе, первым делом пошла и наново накрасилась. Но румяна лишь подчеркивали желтизну съежившейся кожи, когда она, нервно попыхивая сигаретой, изо всех сил старалась утвердиться в своей решимости: «Я обещала — пока Эллен жива, — повторяла она, — но и только».

Немного погодя Лен вернулся с гробовщиком, малорослым, угодливым субъектом с плохо пригнанной челюстью. Китти спустилась в холл, для такого случая вновь водрузив и лису и вуалетку.

— В каких годах была усопшая? — смиренно осведомился гробовщик.

Всякий вопрос о возрасте повергал Китти в игривое смущенье, и обводя носком туфли узоры на ковре, она ответила:

— Не знаю, как и сказать, лет на десять старше меня. Да, так оно и есть, Эллен на десять лет меня старше.

— Понятно, значит, усопшая средних лет, — говорил гробовщик — воплощенная дипломатия, — пока они поднимались по лестнице. — В таком случае осмелюсь порекомендовать вяз.

Констанс разобрал смех. Дети, в чьих глазах ее авторитет резко возрос — не зря же Эллен призвала ее к себе перед кончиной, как господь призвал Моисея на Синай, — подхватили ее под руки.

— Не надо, родная, — повторяли они, гордые тем, что с ходу распознали истерику. Но Констанс стряхнула их руки.

— Да нет же, мне просто пришло в голову — раз она для нас живая связь, тогда, конечно же, вяз.

Какие-то нотки в материнском голосе насторожили Кэтрин.

Вот оно, на сей раз им не миновать схватки, подумал Томас, едва сестра открыла рот. Но я в ней участвовать не намерен.

— Ну и что? — ледяным голосом сказала Кэтрин. — Да, Эллен была для всех нас живой связью, опорой, без нее бы все распалось.

— Вот именно, — сказала Констанс, — она была для нас опорой, живой связью. Но пора понять — ни живых связей, ни опор больше не будет!

Перевод Л. Беспаловой

Что едят бегемоты*

Она выглядела совсем маленькой около здоровенного грузного бизона, стоявшего за оградой вольера, а тугие рыжие кудри ее по-мальчишечьи стриженной головки явно выигрывали рядом со свалявшимися бурыми патлами на скорбно-вытянутой морде зверя.

— Мал, да удал, — часто повторял Морис; действительно, от ее ладной уверенной фигурки так и веяло решимостью, дерзостью, надежностью своего в доску парня, и перед этим шармом уличного сорванца невозможно было устоять.

— Бедняга! — сказала она бизону. — Забыл прихватить с собой гребенку?

Глаза у нее были до того круглые, что казалось, она вот-вот покажет вам язык.

Покровительственно улыбаясь, Морис погладил седую и короткую — по моде первой мировой войны — щеточку усов.

— А как насчет парочки раундов с ним на ринге? — спросил он посмеиваясь.

— Ну и что! Не откажусь! — И она стрельнула в него забавным, глаза в глаза, взглядом.

С мужчинами она выступала только в двух ролях — лихой девчонки и настоящего друга, да и те были похожи, разве что «настоящий друг» все понимал без слов и умел пить не пьянея.

— Господи! — расхохотался Морис. — С тебя станется! Ничем не испугаешь.

Его восхищение было совершенно искренним: несмотря на подчеркнуто мужественную внешность, он был от природы боязлив и тянулся ко всему жестокому. Ощупав сейчас одобрительным взглядом ее изящные плечи и крепенькие груди, он почувствовал себя на редкость сильным и умилился. И все-таки ему не давало покоя, что он топчется на месте со своими планами. Правда, целых два месяца он ни гроша не платил ей за пансион, а она дала ему деньги под два чека и глазом не моргнула, когда банк вернул их с пометой «счет закрыт». Но ведь ему как-никак уже пятьдесят пять, и пора обосноваться попрочнее. По утрам у него противно кружилась голова, и сердце, которое даже мысленно он называл не иначе, как «старым мотором», вдруг давало перебои, если приходилось взбираться по лестнице. С этими-то делами стать в пансионе совладельцем (так он окрестил узаконенную возможность пускать в ход ее деньги), да еще вдоволь иметь на карманные расходы было бы куда как неплохо. Эрлз-Корт, конечно, не бог весть какой район, тем более что в свое время он недолго квартировал на Кларджес-стрит. Теперь-то Морису казалось, он жил там годами, и становилось стыдно, что он так опустился, но ведь до Эрлз-Корт пришлось мыкаться в дырах куда хуже, и нос воротить сейчас не стоило. Он был измотан своими затеями, постоянным враньем, жульническими сделками, стал плохо спать, сдавали нервы.

И временные неудачи понуждали его торопить события.

— Приятно смотреть, как ты радуешься, Грета, — начал он. — Надо жить в свое удовольствие, пока молода. Ведь черт знает, сколько тебе приходится работать! И в детстве ты хлебнула лиха, и теперь этот дом висит на шее. Даже для твоих широких плечиков многовато. — И он рассмеялся.

Грета вздернула подбородок.

— Ничего! Я своего не упустила. В молодости можно повеселиться всласть и без денег.

— Знаю, — ответил Морис, улыбнувшись, словно речь шла об игре в «классики» на задворках. — Такие, как ты, носа не вешают. Этого у вас не отнять! И все равно, — он вздохнул, — я бы многое отдал, чтобы встретить тебя пораньше, когда у меня еще водились деньжата. Не знала бы никаких забот.

Грета решила пока оставить его слова без внимания и принялась разглядывать ярко-красного ибиса, вышагивающего в прудике.

— Повезло тебе, птичка, — сказала она, — что не ощипали на шляпку.

У нее был своеобразный юмор, который завсегдатаи пивной на их улице называли «эти чертовы Гретины шуточки».

— А что касается «деньжат», — продолжала она чуть погодя, и ее манчестерский выговор проступил заметнее, — то единственная моя забота — это ты, Морис Легг. Вот так-то!

От жалости к себе и сдерживаемой злости лоб у Мориса покрылся потом, и он промокнул его шелковым платком, который носил в манжете — «старая офицерская привычка», не упускал он случая объяснить. Перед его глазами одна за другой промелькнули две картины. На первой — молодой, красивый и беспечный лейтенант в отставке, кандидат в клуб «Арлекины», которому биржевые маклеры предлагали работу на две тысячи фунтов в год за одни только светские связи. На другой — старый, усталый, но все еще красивый мужчина, несомненный джентльмен, пусть жизнь и толкала его на сомнительные делишки, — и этот-то человек сносил тычки и насмешки от какой-то грубой плебейки, которую лейтенант не удостоил бы и взглядом. «Взгляните, вот портрет и вот другой», — зазвучал голос за кадром, и на глаза навернулись слезы. К старости действительность часто представала перед ним как на экране. Тут не было ничего удивительного, поскольку его дни проходили словно в многоцветном балаганном чаду. Он кочевал из ресторана в ресторан, из бара в бар и, сочиняя на ходу правдоподобные истории, старался обстряпать какую-нибудь запутанную сделку или, на крайний случай, выцыганить рюмочку у в стельку пьяного, расчувствовавшегося янки или австралийца. В перерывах между этой «работой» он смотрел кино, читал у газовой горелки в своей конуре дешевые детективы и продумывал крупные пари, на которые все равно не было денег. Прошлое, настоящее и будущее, истина и ложь проплывали перед ним в коротких, ярких, живых сценках и тут же тонули в тумане внутренних тревог, воображаемого величия и слезливых сожалений. Но за всем этим таилась крепкая сердцевина — решимость выжить. Она-то и заставила его сейчас проглотить издевки Греты и перевести разговор на буйволов.

— Ты, верно, думаешь, какие симпатичные и добродушные зверюги. Правильно? — спросил он.

Грета кивнула, глядя на большущие коровьи глаза и красиво изогнутые рога.

— Ошибаешься, — сказал Морис. — В жизни не забуду деревушку под Найроби, когда по ней промчалось стадо буйволов. Жуткое зрелище! Мы там были с Гарри Брандом, и я сроду не видел, чтобы человек так побледнел. «Спаси нас бог, Морис, — говорит. — Давай закругляться — и назад». Смешно, в общем-то, потому что не парень был, а прямо боров. Да ты его, наверно, помнишь.

Грета отрицательно покачала головой.

— Ну, припомни! Огромный такой, с багровой физиономией. Мы с ним столкнулись как-то вечером у ресторана «Плаза».

Грета в недоумении морщила лоб.

— Ну как же! — продолжал настаивать Морис, но, подумав, добавил: — Постой-ка! Ты, пожалуй, права. Я же тогда был с Долли. — И очень довольный, что все выяснилось, он с новым пылом вернулся к рассказу о Кении.

Грета жадно слушала его истории. Деловая хватка и природная жесткость оберегали ее от бредовых финансовых затей Мориса, но стоило ему заговорить о своих подвигах, в ней откуда ни возьмись появлялась детская доверчивость и восхищение. Ей льстило, что он джентльмен и повидал мир, мир, приоткрывавшийся с каждым днем их близости все больше. В рассказах Мориса она ощущала (даже не сознавая, насколько права) ту жизненную правду, которую недодавали ей кинофильмы. Отступления, перескакивания с одного на другое и нудные уточнения, как ни странно, не утомляли слушателей, а наоборот, заглушали все их сомнения, придавали шероховатость и подлинность его искусству. Благодаря им Грета становилась как бы участницей захватывающих приключений и получала огромное удовольствие. Ведь еще чуть-чуть, и она бы встретила около «Плазы» Гарри Бранда. Морису эти отступления тоже приносили покой и так необходимую ему веру в себя. За долгие годы он столько всего нарассказывал, быль и небыль так переплелись, что когда он подкреплял новую басню полузабытой старой, казалось, где-то в этой мешанине есть и доля истины.

Когда они подходили к хищникам, Морис почувствовал, как уверенность к нему возвращается. Теперь он не спасует ни перед какой аудиторией. И аудитория подвернулась: у клетки с уссурийским тигром стоял пожилой человек, по виду юрист, с супругой и женщина из рабочих с двумя детишками. Морис заговорил с Гретой громко, чтобы слышали все.

— Уссурийский тигр, — сказал он. — Подарочек от русских, не самых близких наших друзей. Но зверюга хорош! Лично мне с такими иметь дело не доводилось, да оно и к лучшему. С такими шутки плохи. Как вы думаете? — спросил он юриста.

— Да, да! Вероятно, — ответил тот смущаясь.

— Нет, не доводилось, — продолжал Морис, не желая приписывать себе лишних заслуг. — Но с его братцем из Индии я сталкивался. Тот, правда, мелковат против этого. А все эти истории о тиграх-людоедах — сплошная чушь! Тигр не притронется к человечине, разве что совсем одряхлеет и не сможет кормиться в джунглях.

— Слушай, Билли! — сказала женщина сыну.

— А чего стоят облавы на тигров в честь всяких важных господ! Ведь просто смешно, если разобраться. Бедняги еле на ногах держатся от старости. Так что, если тебя пригласят поохотиться на тигра, — сказал он мальчугану, — ты не отказывайся. Привезешь матери отличный половичок.

— Понял, Билли? — спросила женщина. — Учти, что сказал этот джентльмен. — И все рассмеялись.

Грета очень гордилась Морисом. Несмотря на морщины и мешки под глазами, он был прямо красавцем, а рука, сжимавшая прут ограды, казалась такой сильной и мужественной, что ей до смерти хотелось взять ее и погладить. Но он без конца твердил, что «лизаться на людях не принято», и она вовремя сдержалась. Богатея и пробиваясь наверх, Грета стремилась набраться ума и хватала знания на лету, а явную пользу от своих отношений с Морисом видела в том, что он мог многому ее научить. Она уже не скидывала под ресторанным столиком туфли и не оттопыривала мизинец. Она не выходила из дому без перчаток — взгляды на хорошие манеры сложились у Мориса еще в молодости, — но и не дула в них теперь, когда снимала. Откуда ей было знать, что уже больше пятнадцати лет он не общается с мало-мальски приличными людьми, зато можно было без зазрения совести ввертывать поговорочки, вроде любимой — «а это мне плюнуть и растереть», которая вызывала у Мориса лишь улыбку. Если он заигрывал с официантками, она, случалось, ревновала, и тогда он корил ее за провинциальность, да и сама Грета была готова все ему простить, когда, просматривая меню, он поправлял галстук с эмблемой закрытой школы или, делая заказ, называл ее «леди».

Смотритель нес мимо клетки поганое ведро, и Морис спросил, какой из львов тут самый крупный и сколько мяса в день съедает черный леопард. Смотритель был старой выучки и барский тон Мориса встретил спокойнее, чем нынче повелось. Вскоре их отвели в заднее помещение — поглядеть, как по мостику пройдет в свою клетку пума. Грета прямо зашлась от гордости, увидав, с какой почтительностью смотритель принял от Мориса на чай, а прощаясь с честной компанией, она испробовала свою новую очаровательную улыбку и легкий поклон. Ее даже не рассердило, что он дал детям по монетке, хотя она терпеть не могла сорить деньгами.

После львов Морис лет на десять помолодел. Его всегда тянуло к диким зверям, с ними он ощущал свою власть, чего не давало ему общение с людьми, и в душе у него забродила смесь мальчишеских переживаний и подлинной радости от звериной стати и расцветки. Последнее время светлые минуты выпадали ему только в суете деловых затей и треволнений, и сейчас он расправил плечи, ожил. Он погладил нежную мордочку канадского оленя, сунувшегося сквозь решетку за подачкой. И его, конечно, покоробило, что Грета с бесцеремонностью сорванца щелкнула оленя по носу. Однако ему было слишком хорошо, чтобы выговаривать ей за невоспитанность. Для нее дикие звери были чуждыми и опасными тварями, а когда их надежно прятали в клетках зоопарка или бродячего цирка, становились лишь мишенью для насмешек.

Но мысли Греты были заняты совсем не зверьми, их занимал Морис. Она редко испытывала к нему такое влечение, и ей было неприятно, что его много раз чиненные и чищенные брюки лоснятся на солнце. Знала она также бедственное состояние его потертого второго костюма и скудного нижнего белья, сваленного в комоде вперемешку с важными по виду документами, деловыми письмами, неоплаченными счетами и квитанциями из ломбарда — знала слишком хорошо, так как, пытаясь найти хоть что-нибудь ценное, безуспешно перерыла его комнату в те первые недели, когда перестала получать плату. Деньги ему, ясное дело, Грета доверить не могла — в делах он не соображал, но раз уж он с ней, надо, чтобы он выглядел поприличнее. И она решила купить ему новую экипировку. В последние годы пансион процветал, и можно было позволить себе кое-какие траты, почти не трогая банковский счет, являвшийся для нее символом респектабельности. Практическая трезвость появилась у Греты в шестнадцать лет, когда она пошла работать официанткой. У Мориса же ее вообще не было, так что тут они не могли тягаться. Трезвее его смотря на жизнь, она куда яснее представляла себе, что ей нужно, а что нет. Мужчина ей, конечно, нужен, и пусть он на двадцать лет старше — что-что, а опыт она ценила. Но накрепко связать свою жизнь с человеком, который возьмет и разбазарит ее деньги, — это ей уж точно ни к чему, как ни к чему, видимо, станет и сам Морис, когда ему перевалит за шестьдесят. Нет, ее денег ему не видать, а вот костюм пусть получит.

Благосклонные мысли Греты, нахлынувшее на нее влечение передались Морису, и он почувствовал себя на седьмом небе. Чаевые разлетались направо и налево, когда они кормили со скал морских львов — красивые, увесистые животные плюхались в воду у ног Греты, а она визжала и прыгала, словно дитя; и когда потчевали медом бурого медведя — она еще крикнула «кому медведь на ухо наступил?», а Морис покровительственно улыбнулся; и когда, такой беззаботный, он стоял с осмотрительно выбранной змеей, обернувшейся вокруг его руки! Около мартышек их восторги поутихли — оба ханжески неодобрительно относились к развязному поведению. А инцидент у клетки с паукообразными обезьянами испортил им настроение вконец. Когда они весело смеялись над зверьками — те выхватывали хлеб и улепетывали, одинаково ловко цепляясь руками, ногами и хвостом — к клетке подошла молодая пара. В принципе Грета не любила фиглярство, а длинный серый балахон на девушке и вельветовый костюм с сумкой через плечо у парня выглядели диковато. Но молодые люди, студенты театральной академии, сейчас «играли». И их напускное глубокомыслие и прекрасно поставленные голоса произвели на нее впечатление.

— Как божественно они движутся! — заявила девушка. — Словно привидения.

— Самое интересное, что у них выработались приспособленные для хватания хвосты, — изрек молодой человек и, заметив, что Грета на него смотрит, улыбнулся застенчивой улыбкой, которую отрабатывал для роли Освальда в «Привидениях» Ибсена. Совершенно сраженная Грета улыбнулась в ответ. Морис что-то громко сказал, но она лишь с раздражением нахмурилась, а молодой человек снова взял слово.

— Вообще-то это гиббоны. Во всяком случае, я так считаю. — И он опять застенчиво улыбнулся. — Но в придачу к цепким рукам и ногам у них выработались приспособленные для хватания хвосты. Это полностью подтверждает теорию Ламарка.

— Ну и проблемки тебя интересуют, дорогой! — заметила девушка.

Грета на нее ужасно разозлилась.

— Всегда чему-нибудь можно научиться, — сказала она, улыбнувшись молодому человеку. — Если слушать внимательно.

— Пойдем отсюда, — нетерпеливо сказал Морис. — Не торчать же весь день около этих дурацких обезьян!

Но Грета двинулась за ним не сразу.

Надувшись друг на друга, они некоторое время разглядывали уродливую, приплюснутую морду бабуина.

— Какого дьявола тебе понадобилось кокетничать с этой немытой длинноволосой образиной? — сказал Морис. — Не понимаю, зачем?

— А затем! — Грета обычно огрызалась, как собака, когда бывала недовольна. — Затем, что я не прочь поучиться и у других.

— Долгая же тебе предстоит учеба!

— Что ж, премного благодарна тебе за уроки! — повысила она голос. — А ты разве не благодарен? Небось знаешь, во что они мне обходятся.

Глаза Мориса потемнели от гнева.

— Что ты имеешь в виду?

— Твой долг за два месяца, Морис Легг. Вот что я имею в виду.

Он вскинул руку, будто намереваясь ее ударить.

— Не подходи! — заорала она, отбегая.

Какая-то пожилая женщина оглянулась на них.

— Сегодня же выеду из твоей ночлежки. Чек получишь утром.

— Получить-то я получу, — сказала Грета. — Да к концу недели он вернется неоплаченным.

— Такая-растакая! — крикнул Морис одно из своих любимых словечек. Он весь дрожал, но, несмотря на гнев, уже видел, как рушатся его планы. Всему теперь конец: ночь на улице в таком возрасте с легкостью его доконает. Огромным усилием воли он взял себя в руки.

— Боже, ну и идиоты мы! — сказал он.

Грета следила за этой капитуляцией с искренней жалостью и еще раз дала себе зарок позаботиться о нем. Но прежде следовало его, как всякого мужчину, проучить, наказать, словно избалованного мальчишку. Она припомнила совет из любимого журнала для женщин: «Он будет вас ценить, если вы сами себя цените, и здесь важно себя поставить и не продешевить». Правда, в журнале обсуждалась несколько иная ситуация, но совет вроде бы был хорош.

— Нет уж, Морис! — заявила она. — С меня хватит! Останемся друзьями, если хочешь, но табачок врозь.

Очень довольная этими словами, она твердой походкой, бодро и независимо зашагала мимо пеликанов и прочих пернатых к подземному переходу. Морис тупо постоял с минуту и бросился вдогонку. Он увидел ее в дальнем конце перехода и стал звать: «Грета! Грета!» — пока в тоннеле не забилось эхо. Сердце тяжело стучало, ноги налились свинцом. Заметив на стене метку уровня воды при наводнениях, он подумал: хорошо бы утонуть. Грета ждала его.

— Извини, малыш, — пробормотал он. — Я виноват.

— Ладно! — ответила она, играя «настоящего друга». — Замнем.

И они медленно пошли по переходу назад, к кафе.

За чаем они оба вели себя, как дети на пикнике: смеялись и шутили, выветривая из памяти недавнюю перепалку. Грета твердо решила вернуть Морису хорошее настроение. Она чувствовала себя хозяйкой положения, и ей хотелось, чтобы он забыл происшествие, которое выявило ее власть. А поскольку он с большим удовольствием дразнил ее за «волчий аппетит», она до тошноты объедалась бутербродами и булочками. «Ненасытная утроба», — сказал он, улыбнувшись, когда она взяла себе вторую порцию салата. Он совсем расчувствовался: что бы с ним сталось, если бы не ее великодушие, — нет, пусть она и не леди, но сердце у нее золотое. И снова бодрый и цепкий, он стал раздумывать, как же все-таки подъехать к ней со своим планом.

— Взглянем на слонов — и домой? — предложил он.

Когда они снова шли по переходу, Грета размышляла, какие все мужчины одинаковые — просто дети, честное слово, и даже замурлыкала при мысли, что видит Мориса насквозь. У бассейна, на берегу которого нутрии с оранжевыми клыками чистили свои усы, она запела: «Бог знает, за что, люблю я его. Он мой, этот парень. Он мой!»

— А вон знаменитые ондатровые шубки. — Морис показал на огромных мокрых крыс с грубым игольчатым мехом.

— Ну да. Так я и поверила! — усомнилась Грета. И оба были рады, когда Морису удалось убедить ее: он радовался, что она забавная и невежественная плутовка, она — что он уйму всего знает.

— Ты только погляди, какие у них зубы, — воскликнула она. — Мне теперь и даром не надо такую шубу.

Потом они разглядывали выдру, которая неустанным, безумным волчком кружилась по бассейну, стараясь пробить в бетонной стене выход к морю.

— Ишь, как скребет, — сказала Грета. — Можно подумать, на волю хочет! — И они посмеялись над суетой животного.

Когда дошли до бегемотов, Морис попросил пустить их на внутреннюю территорию. Служителя, совсем молодого кокни, манеры Мориса не проняли.

— Мы туда не пускаем, — объяснил он. — Да там и нет ничего такого. Отсюда все видать.

— И тем не менее, — сказал Морис. — Я хочу, чтобы леди там побывала.

— Хорошо, начальник, — сказал парень, подмигивая Грете. — Но свою девушку я бы туда не повел.

И верно, вблизи там оказалось на редкость неприятно. От мутной воды шел горячий пар, издававший гнуснейший запах, края бассейна покрывала скользкая слизь. Огромные черные туши время от времени переворачивались, гоняя по коричневой воде клочья пены, и над поверхностью показывались и исчезали злобные выпученные глазки. Морис протянул служителю полкроны.

— Да ладно, — сказал тот. — Оставьте их при себе. Мне тут платят.

По липкому полу было трудно идти, и Морис, измотанный событиями дня, поскользнулся, но служитель не дал ему упасть, вовремя подхватив под руку. Выпрямляясь, Морис заметил, как Грета перекинулась с парнем ироническим взглядом. И тут вынырнул бегемот и пустил фонтан из больших розовых ноздрей. По костюму Мориса расползлись грязные пятна.

— Сожалею, — сказал парень.

Но Грета попросила его не тревожиться.

— Костюм все равно старенький, — объяснила она. — Я ему завтра куплю другой.

У Мориса от бешенства перехватило дыхание, помутилось в глазах. Он взял ее за бедра — еще мгновение, и она полетела бы в дымящуюся жижу, но тут он сообразил, что совсем не представляет, чем все это может кончиться. Бегемоты не плотоядные, это он знал, но, перепугавшись или озлившись, они, чего доброго, еще раздавят ее, а тогда, подумал он с мрачной радостью, ему тоже — конец. Если же они не тронут Грету, то, считай, погорели все его планы. В отчаянии он отпустил ее. Снова пришлось сдержать себя.

А Грета очень удивилась, почувствовав его руки.

Чудные они, эти мужчины, подумала она, только решишь, что ты их раскусила, как они выкидывают что-нибудь новенькое. Ведь Морис столько раз просил ее не нежничать на людях! По правде говоря, она была растрогана, но решила сделать вид, будто ничего не случилось. Так оно будет умнее. И подняв широко раскрытые глаза, она по-детски спросила:

— Милый, а что едят бегемоты?

Перевод М. Зинде

То ли карта набекрень?*

Понимаете, некоторые живут, как будто им не важно, зачем мы тут и для чего все это, но я не такой. Я хочу добраться до Правды. Это, конечно, нелегко, потому что многие думают, будто они ее знают, только если они и знают, то никому не рассказывают. Все равно как правительство. Тоже полно секретов, а чем они там занимаются — нам неизвестно. Но вот насчет этой, другой Правды — важной то есть, ну вроде той, которую религии будто бы знают, тут я думаю самое главное — это все время о ней беспокоиться и твердо решить, что ты ее найдешь. Я, по крайней мере, так понимаю. А теперь я познакомился с Хагетом и с Шарагой и думаю, тут мне повезет, потому что Хагет — вроде как философ и еще мистик. Только он молодой совсем, вроде меня.

Эти прислали мне на день рождения посылку. Но я к ним не вернусь. Разве только придется, а то еще, пожалуй, убью ее, — понимаете? — я спокойно могу, потому что я свою силу не мерил. Так я не очень высокий, среднего роста, но сложен как надо. Мог бы пойти в натурщики, если бы захотел. Меня сколько художников приглашало — некоторые, конечно, со своим интересом, но большинство без булды. Они бы рады были меня заполучить, потому что у меня пропорции: не просто там здоровый, сильный — все эти мускулы в жир превращаются. И платят хорошо; но это еще не всякий выдержит, потому что работа у натурщика утомительная; а я бы смог, если бы захотел, я свою силу не мерил. Только не нужна мне такая работа, потому что я, может, сам буду художником, а тогда это нехорошо, если ты раньше был натурщиком. Я, по крайней мере, так понимаю. Что-то не слышно, чтоб из натурщиков выходили художники. Натурщики по большей части — обыкновенные сачки.

А я, пожалуй, и мог бы стать художником. У меня чувство цвета. Но я себя пока еще не нашел. Вот что мне сейчас надо — найти, что там действительно есть, из чего там сделано это существо, которое зовут Кенни Мартином. (Так-то я вообще в порядке, это ясно — не только сложение, про что я говорил, а все — рот, глаза. При такой внешности я могу добиться почти всего, чего хочу.) «Существо, которое зовут Кенни Мартином» — вроде того, как в романах пишут, — понимаете, это дело более тонкое. Я такие вещи замечаю. Так что я, может, и писателем мог бы стать. Но сперва мне надо себя найти. А это значит — копнуть поглубже. Конечно, тут много чего и с сексом связано. Я почти всего могу добиться, чего хочу, только вот чего хочу — не знаю. Понимаете, это вроде как я читал: «Личность есть тонкое равновесие между телесным и духовным. И равновесие между мужским и женским в каждой личности также является весьма тонким», — или что-то в этом роде. Это из книги, которую я купил у букиниста, — «Равновесие бытия» Джеймса Уайтуэя. А может, из Хэвлока Эллиса — тоже читал — расстройства и всякое такое. Да я и сам все это знаю. Вроде как у тебя женщина, которой ты нравишься, а она не соглашается, если ты не носишь какого-то там особенного пояса или носков. Или, скажем, малый, который наряжается горничной. Я эти дела знаю, только не говорю, по своему опыту или нет. Никогда не признаюсь. Жизнь этому учит — такая, какую я веду, — никогда ни в чем не признаваться. Пускай другой сам говорит, а если вопросы задает, которые тебе не нравятся, просто гляди на него. Только в это надо всю свою силу вкладывать. Тут все дело в Силе Воли: либо ты сдаешься, либо он. У меня всегда он сдается. В общем, я не говорю, что я знаю по собственному опыту — в смысле подробностей.

Я часто не работаю, потому что работа, которую предлагают, ни к чему стоящему не ведет, и еще потому, что хочу быть свободным, пока себя не найду. Ну а спать где-то надо, так ведь? Больше я ничего не говорю. (Когда ответишь так да еще улыбнешься кривовато, это людей интригует — понимаете, тайна, а на тайну они покупаются как ненормальные.) Короче, по собственному опыту или нет, а я их всех знаю — и проституток, и котов, и прочих. Только я среди них застревать не намерен: во мне есть что-то крупное, и я еще себя покажу, когда найду себя.

А все-таки этот мир зевать не дает, потому что в этом мире надо поворачиваться поживее. Вроде того, как проститутке надо поворачиваться поживее, если она жить хочет. А потом еще я читал, что преступники и художники заодно, потому что против них ополчается общество. Это было как-то в «Пикчер пост». Вроде Рембо. В Фулхеме жил один парень, который читал мне стихи Рембо. Души проклятых или что-то вроде, потому что искусство — это значит, ты должен страдать. Хагет говорит, что Рембо познал себя и тогда завязал со стихами. Рванул за большими деньгами и нажился. Работорговля или что-то вроде. Многие художники — садисты, понимаете? Но Хагет говорит, что Рембо вообще-то так себе. Он говорит, что настоящий гений — это Сила Воли. А все это искусство и страдания — колеса, Хагет говорит. (Я не люблю, когда Хагет говорит такие слова —…колеса и прочее. Интеллигенты многие так говорят — на… то да в… это — только так говорят, как будто боятся, что слова их укусят. Когда они это заводят, я просто гляжу на них. Они быстро кончают. Но Хагет не такой. Если он говорит, он говорит всерьез. Но слова эти все равно употребляет — на… и прочее. Не знаю зачем.) В общем, как-то раз Рембо сидел в кафе с поэтами и остальными, извращенцев среди них много было, парень, который мне рассказывал, сам такой. А он вдруг как схватит нож и ножом этих остальных по пальцам. Прямо на столе.

И со мной так бывает. Вдруг заведусь, особенно если кто меня заденет. Я не прощаю, я этого не признаю. В школе я чуть не убил одного. С этого и начались мои неприятности. Есть на свете четыре или пять человек, которым бы я с удовольствием выпустил кишки. Вроде того, что я про мачеху говорил. Если бы вернулся туда, то, пожалуй, и ее бы убил, потому что могу завестись, а я свою силу не мерил. Так что зря они мне шлют подарки ко дню рождения. Теперь они там прилично зарабатывают, а прислали всего пять фунтов. Не то что я их попрекаю. Только все равно уходят они не на то, на что бы им хотелось. На стрижку и тому подобное. И бутылка хорошей штуки — она волос не сушит — понимаете, потому что от спирту они секутся, а эта дает тон без всякой краски. «Пур лез ом»[27] называется.

Так вот, я говорю, они в меня не верят. Считают меня обыкновенным сачком, если не похуже. Но я не огорчаюсь. Они еще увидят. Я просто ищу себя, и все. Если бы мать жива была, она бы поняла. Она следила, чтобы я как следует говорил, — говорю я хорошим языком, понимаете, а вот писать мне тяжелее. Конечно, если окажется, что я стану поэтом, это дело другое, потому что тут не писание, а слова — ну, что ли, сила в них должна быть. Поэзия — это как живопись словами. Так я понимаю. Она меня повела к психологу, потому что я завелся и чуть не убил того малого. Но потом она умерла, а он ни в каких психологов не верил. А потом женился на этой суке. Психолог сказал, что я должен найти себя, — так, кажется. Я не очень хорошо помню. Все равно у меня умственный показатель был низкий, и в армии то же самое. Я раньше огорчался, но Хагет говорит, все это колеса. И что я в школе не очень успевал — тоже.

Понимаете, я пытаюсь выяснить, к чему все это. Потому что если так посмотреть, то хорошего вроде мало. Но я всегда знал, что какой-то смысл есть в этом, в смысле — в жизни и вообще. Не религия, заметьте. Раньше я тоже так думал и много ходил по разным церквам. Потому что они с мачехой про это знать не хотят. Машина, кино, довоенные танцы. Больше они ни о чем не думают — кроме секса, конечно. Я завожусь, когда про это думаю. Крису — это сыну своему — купили мотороллер за то, что он стипендию получил в педагогическом училище. Не скажу, чтобы я ему желал на нем разбиться, но около того. В общем, раз они в религию и прочее не верят, я думал, что-то в ней должно быть. Мать всегда ходила на рождество и на пасху. (Я иногда думаю, не было ли там какой хитрой истории с моим происхождением. Я знаю, матери с ним никогда не хотелось. И я бы ее не винил, если бы это был кто-то другой. Я бы рад был, хотя незаконным сыном называться — тоже не подарок. И еще это много чего объяснило бы — например, почему я не как все.) И я ходил по разным церквам — много есть таких, про которые никто толком не знает, вроде тех, которые называют себя Святыми наших дней[28], и тому подобное. Ходил и к Мраморной арке[29] слушать. Но чего хотел, не нашел. Похоже, как Хагет говорит, они знают только часть, а делают вид, что все. Само собой понятно, что где-то вся Правда должна быть. В общем, говорили они не совсем про то, чего я ждал. Понимаете, это вроде того, когда я хочу отшить кого-нибудь, я говорю: «Вы не в моем вкусе, но все равно спасибо». Больше было в одной книге, которую я купил: «Треугольник света. Исследование мистицизма» Дж.-Г. Партриджа, доктора фил. наук. То есть сколько я смог из нее одолеть. Там давался, понимаете, Внутренний смысл. Но Хагет говорит, что никогда про эту книгу не слышал, а идея ему не особенно нравится — может, в ней и правда ничего особенного, мне всего семнадцать было, когда я эту книгу покупал.

Хагет пишет книгу, которая много сделает для открытия Правды, но на нее уйдут годы, потому что он берет не только религию, но и философию. Так что он работает в этом пароходстве, но у него стихи печатают, и последователей вон сколько — называются Шарагой. Правда и Реальность — люди уже тысячи лет над этим бьются. Что реально? Аристотель говорит — то, что мы видим, а Платон говорит — то, чего мы не можем видеть, то, что вроде за вещами. Я читал об этом в дайджесте. А Сократ сказал: «Познай самого себя». Но Хагет говорит, главное — Воля. Мы должны воспитать нового человека с настоящей Силой Воли. А без Силы Воли большим человеком не станешь.

Конечно, я мог бы найти работу с перспективами, но что толку? Тоже мне — вон они все в метро и в автобусах; может, у них и дом будет в пригороде, и машина, и жена, и дети, но когда они все это наживут, они по большей части тут же загибаются. Не будь безликим человеком, Хагет говорит. Это он их так называет. Нам некогда — моему поколению. А потом мне нужно свободное время, чтобы думать и искать себя. Так что по большей части я устраиваюсь ненадолго — грузить там что-нибудь в фургоны (но я не очень сильный), или швейцаром, или на фабрику мороженого, или официантом. И комнату часто меняю. Мы непоседы, нам некогда. А иногда ночую где придется, но это, ну, что ли, не всегда мне по вкусу, хотя все-таки компания, а то одному мне бывает тоскливо. Но все равно надо иметь волю, чтобы переносить одиночество, если хочешь чего-то добиться. Иногда у меня и комната отдельная, и на работу еще не устроился, как теперь вот, и это самое лучшее.

Конечно, успех может прийти внезапно — вроде этой карты, которую я видел на днях, на ней показаны все клады, найденные в Англии (страну я плохо знаю — только что исправительная школа была на Йоркширских пустошах), или еще не востребованные наследства, можно получить их список, если попросить. С моей фигурой и ногами можно было бы стать танцовщиком; я бы и петь мог, только курить не могу бросить. У Элвиса Пресли вон сколько машин, а Томми Стил начинал в скифле[30] вроде того, что играет в кафе, где я сижу всегда. (Научаешься растягивать свою чашку кофе.) Или возьмите открытия Кэрол Левис — все они молодые, но это несерьезно. Традиционные занятия серьезнее. Но вообще-то я не особенно предаюсь таким мечтам, потому что, если собираешься думать о Правде, голова должна быть ясной — и это только сачки мечтают выиграть миллион в тотализатор или с ходу сделаться Джонни Рэями.

И все-таки мне повезло, что я познакомился с Шарагой. Сьюзен — учительница. Мы разговорились в итальянском кафе, а она тогда была подругой Реджа — он второй после Хагета. Я думаю, ему самому хотелось бы быть главным, но Хагет — гений, а он нет. Редж верит в Силу, а Гуманизм, говорит, к такой-то бабушке: если нужно ликвидировать миллионы человек — какая важность? Большинство людей все равно не живет, а Хагет верит в Силу и Руководство — но для Возрождения Мира. Так что они часто ссорятся. Поначалу Редж смотрел на меня косо — понимаете, ясно было, что я нравлюсь Сьюзен, но теперь у него другая девушка, Роза, которая работает машинисткой. Сам Редж не особенно работает. А потом, понимаете, они по большей части (в смысле мужчины) одеваются очень плохо: грязные фланелевые брюки — я бы сроду не надел — и пиджаки (кто теперь носит пиджаки?) и стригутся бог знает где, если вообще стригутся — частью потому, что слишком заняты мыслями и разговорами, частью — боятся, как бы их не заподозрили в наклонностях, но главное — буржуазного ничего не любят (один только Хагет говорит Сьюзен: «Чушь», когда она называет что-то буржуазным). Ну и при том, как я одет, — понимаете, когда есть деньги, я покупаю джинсы и свитеры в одном месте, где делают специально на вас (так что больше ни на ком такого не увидишь), а стригусь у Рэймонда, 15 шиллингов с «Пур лез омом», и джинсы у меня тугие, потому что у меня хорошие ноги. Ну и, понимаете, Шарага думала, то ли я шустрю чего-то (а чего у них есть терять-то?), то ли я с наклонностями (Шарага решительно против таких, но Сьюзен могла бы их успокоить насчет этого), или вожу компанию с пижонами (а я всегда один). Так что сначала они отнеслись не очень доброжелательно (кроме Сьюзен — а женщины в Шараге мало значат), но я подумал: раз уж может случиться так, что я стану художником или писателем, мне с ними повезло (ведь даже Хагет говорит, что в Англии трудно прорваться в круг художников и писателей), а потом говорили они как раз о том, что мне нужно, — понимаете, о Правде, и Силе Воли, и Гении, особенно Хагет, а вообще мне бывает одиноко. Так что когда я был с Сьюзен и мы были с Шарагой, я не говорил, только слушал. Это тоже такой прием: если кого-то или чего-то хочешь, ничего не говори — понимаете, это вроде таинственно, а я говорил уже, люди тайну любят. А еще в Шараге — даже Хагет — любят слушателей. Но самое главное, я хотел слушать, мне нужно это знать, если хочу найти себя, а образование, понимаете, у меня не очень, так что слушать приходится как следует. Сначала не думаю, чтоб Хагет меня замечал. Но один раз Редж завел, что, может быть, нет никакого Разума, никакой Правды — лишь бы просто поумничать. Хагет на него разозлился за это. Тогда я сказал, что Редж неправильно говорит, потому что Правда есть, ее можно найти, это каждому ясно. И после этого Хагет стал спрашивать обо мне, когда меня не было, и говорил Сьюзен, чтобы она меня приводила. Так что теперь я все больше с ними. (А насчет одиночества — это я говорю, когда кто-нибудь мной интересуется. Я это умею — и насчет того, что мать умерла, и насчет суки-мачехи, и что он мне вовсе не отец. И по большей части действует; иногда мне говорят: «Слушай, тут вот пара фунтов, взамен ничего не надо». Я это рассказываю жалобно, как потерянный, потому что я мог бы быть актером, а может, и буду, когда найду себя. Но самое смешное, что это правда. Только я не очень об этом думаю, потому что надо быть самостоятельным и слабины не давать. Так что я вроде и вкручиваю, и в то же время правду говорю — самому даже чудно.) Но Шарага — она не то, что сердитые молодые люди, о которых вы читали. Кто-то сказал это, и Хагет очень рассердился, потому что Воля проявляет себя через Любовь и Руководство. А все эти сердитые верят в демократию и свободу и всякую ерунду, которая только мешает настоящему мышлению, как говорит Хагет.

Но при этом Шарага тоже сердитая, поскольку все, что сейчас делается и пишется, все — колеса. Хагет говорит: чтобы их идеи взяли верх, нужно только время, но все равно — я говорил уже — нашему поколению некогда. И я тоже сердит — я говорил уже — до того, что всех бы их мог поубивать: и мастеров, и метрдотелей, и полицейских, и девок, которые хотят быть добренькими, и гомосексуалистов, которые хотят быть добренькими, и его, который письма пишет из Саутгемптона. «Ты ведь знаешь, Кенни, я не раз говорил тебе и опять говорю, что здесь для тебя есть и работа, и кров, если ты будешь уважать твою мачеху и не будешь водиться, как раньше, со списанными матросами. Потому что это грязная публика, Кенни, ты сам понимаешь. И пожалуйста, не думай, будто мы не хотим твоего возвращения». Я и не думаю, я знаю. Мачеха изо всех сил меня выживала, и я не вернусь или уж вернусь большим человеком, которого ей придется слушать. Но мне нельзя особенно об этом думать: я говорил уже, что завожусь и тогда за себя не отвечаю. Я свою силу не мерил. Вроде как этот, в исправительной школе, — написал «психопат», но я не особенно обращаю внимание. Мне надо знать, к чему все это, для чего мы здесь и что такое Правда. Бывает, я просто уже не могу — так мне хочется это знать. Часто мне казалось, что я нашел, а оказывалось сплошной парашей. Но думаю, от Хагета я могу многому научиться, потому что он гений. Короче, я сейчас туда собираюсь — в итальянское кафе, к Шараге, а вовсе не домой, в паршивый Саутгемптон. Сьюзен сказала Хагету, что сегодня мне исполнился двадцать один год, и Шарага устраивает мне день рождения. А я по большей части не пью, потому что могу рассердиться, но с Шарагой мне хорошо, и, может быть, я напьюсь на своем дне рождения.

Шарага занимала два длинных стола в дальнем углу. Если лоснистый вялый фикус, маячивший над ними, был уже и сам по себе привычен, как аспидистра — тоже в свое время модный экзот, — то ненарочитая неряшливость членов Шараги словно окончательно поставила крест на тропическом прошлом мясистых листьев, требуя от них полной акклиматизации в мире скромно обеспеченных британцев. Среди единообразия замысловатых мужских причесок и «конских хвостов», среди рыбацких свитеров и джинсов задушевная гимназическая ветхость мужских нарядов Шараги и полинявшая, но аляповатая благопристойность женских могли бы показаться оригинальничанием навыворот. Но одежда Шараги — ветераны-костюмы, замусоленные брюки из фланели и вельвета, джемперы и юбки, жалостно-тусклые серьги и брошки — была не сознательным протестом, а всего лишь пережитком унаследованных, принятых вкусов, производным скудных заработков. Даже Гарольд надел свой блейзер только потому, что это был его единственный наряд. Они не замечали оджинсованного мира вокруг, как не замечали фикуса, игроков в китайские шашки, гитары скифла.

Они всегда собирались в этом итальянском кафе и пили кофе. Как всегда, они разговаривали — вернее, разговаривали мужчины, а женщины, по видимости, слушали. К одежде и те и другие относились с одинаковым безразличием. Девушки, кроме Сьюзен, были неинтересные, и, кроме Розы — ненакрашенные, правда, только у Розы была плохая кожа. У молодых людей были сильные лица со слабыми подбородками — кроме Гарольда Гетли, мужчины постарше, простоватого вида, в очках. Ему, наверно, перевалило за тридцать. У Хагета было худое белое лицо в веснушках, нечесаные рыжие волосы, светло-серые глаза и жидковатые, рыжеватые усики. Потеряв интерес к беседе, как сейчас, он застывал, и лицо его становилось бессмысленным.

Редж рассказывал о своих очередных затруднениях с романом.

— Когда Роустон возвращается в Лондон, — говорил он, — и узнает из вечерней газеты, что в Бристоле был сильный пожар и сгорела одна женщина, он понимает, что это Бесс. — Он умолк.

Все отлично знали сюжет и действующих лиц его романа; только Сьюзен, так и не избавившаяся от своей буржуазной манеры вставлять уместные замечания, спросила:

— Это проститутка?

— Да, — сказал Редж. — Беспокоит же меня реакция Роустона. Бесс была единственным живым человеком, которого он встретил, вернувшись домой, — единственным в Бристоле существом, обладающим силой и волей, и когда он стал жить с ней, в нем возродилась энергия. С другой стороны, после того как его мать вышла за школьного инспектора, она одна олицетворяет узы, привязывающие его к прошлому и к городу, и он вынужден ее уничтожить. Я не знаю, то ли ему вспомнить, что он опрокинул керосинку, уходя из ее дома, — своего рода подсознательный полупоступок, который можно считать убийством при смягчающих обстоятельствах, — то ли просто его стремления избавиться от нее было достаточно, чтобы она забыла погасить свечу возле кровати и тем подготовила свою гибель.

— Если вы даете Роустону подсознательные побуждения, — заметил Гарольд Гетли, — вы этим, безусловно, принижаете его как воплощение воли, направляемой разумом.

Идея «подсознательного» была встречена ропотом неодобрения, и кто-то предположил даже, что это подозрительно смахивает на фрейдистскую чепуху.

Хагет на миг вернулся к жизни.

— Я думаю, что не стоит обвинять Реджа в инфантильности, — сказал он. — Я полагаю, что под «подсознательным» он подразумевает некую кладовую Воли, из которой человек, подобный Роустону, — упражняющийся, чтобы реализовать себя, — может черпать подкрепление своим сознательным силам. Есть методы, позволяющие полнее овладеть этой кладовой, — молитва, медитация и прочее. Я понял так, что Роустон у Реджа имеет об этом некоторое представление. — Между Хагетом и Реджем существовали разногласия, но ни один из них не позволил бы назвать другого дураком.

Редж кивнул с довольной улыбкой.

— Видите ли, — сказал он, — Роустон не какой-нибудь гомункул. Дедушку Фрейда и остальную галиматью он выкинул на помойку задолго до начала романа. И как сказал Хагет, ему известны обычные упражнения. Хотя, конечно, он пользуется ими для личного могущества, а не для всякой отжившей христианской чепухи. У меня есть глава, где он читает Бёме[31] и приспосабливает его идеи для разрушительных целей.

Хагет утомленно закрыл глаза.

— Боже мой! — воскликнул он. — Опять этот унылый сатанизм, эта нигилистическая ерунда. Ты просто старый романтик наизнанку, Редж. — И когда Редж хотел уже ответить, решительно сказал: — Нет, нет. Не будем заводить весь этот спор сначала. Меня совсем другое беспокоит — традиционная возня с индивидуальными личностями. Роустон такой, шлюха сякая. Ты, конечно, сам себе вырыл могилу, связав себя с этим гниющим трупом — романом. Там ногу некуда поставить из-за дров, которые наломали гуманисты.

— Дрова нужны, Хагет, чтобы развести огонь, — произнес Редж особым, безжалостным голосом. — И честное слово, — продолжал он, — мы раздуем такой пожар, что с ним не сладят их красивенькие, цивилизованные пожарные машинки.

Дрожь пробежала по присутствующим членам Шараги. Разговоры Хагета с Реджем действовали скорее на чувства, чем на разум девушек и большинства молодых людей, — и сильнее всего, когда высказывания были апокалипсическими, с туманными угрозами старому порядку.

Новая подруга Гарольда Гетли — рыженькая — одна не испытывала дрожи; она сосредоточенно выковыривала языком крупинку, застрявшую в зубе. Приехав в Лондон учиться на логопеда, она решила сойтись с художественными кругами, но этим не брала на себя обязательства слушать.

Сьюзен же, напротив, мучительно раздумывала, какую бы колкость сказать Реджу. Сьюзен не сочувствовала идеям Шараги. Ее удерживало там только сильное физическое влечение к Реджу и надежда, что он снова проявит к ней интерес. Бессловесность плодов не принесла, и для пробуждения его чувств Сьюзен избрала тактику противоречия. Однако в голову не приходило ничего, кроме: «Смотри не обожги себе пальцы». Замечание было ребяческое и к тому же сильно отдавало ее всегдашней учительской назидательностью, которую и Редж и Хагет не переносили. В конце концов она сказала: «До чего же скучна эта интеллектуальная пиромания». Но ее изысканные слова опоздали, ибо Редж уже начал рассказывать дальше.

— Прочтя об этом, — говорил он, — Роустон немедленно идет в полицию и…

Однако порывам Героической Воли Роустона не суждено было совершиться, потому что в эту секунду в бар вошел Кенни и направился к их столу.

В этот вечер Кенни дал волю своей самовлюбленности, и его появление не прошло незамеченным даже в среде самых экстравагантных причесок и джинсов. На фоне Шараги он выглядел умопомрачительно. Его джинсы были тесны до неправдоподобия и полосаты. Его ремень был шире обычного и богаче обычного украшен латунными заклепками. Его свитер (знаменитая модель) был неповторим по своей зебровидной вязке. Под льющейся, вьющейся массой черных волос, благоухающих и пышных от «Pour les hommes», лицо его было замечательно глупым и красивым. Большие глаза смотрели бессмысленно, широкий чувственный рот был приоткрыт в придурковатой улыбке. Кенни всегда дышал ртом. В одном ухе у него была латунная сережка. Но главное, для такого изощренного наряда ему не хватало росту. Когда он занял свое место рядом с Сьюзен, Редж нахмурился и, как только закончились первые приветствия, продолжал:

— Понимаете, в какой-то момент Роустон должен навязать свою волю властям…

Но Хагет не желал слушать. Он держал идиота Кенни в качестве талисмана и, относясь к нему со смешанным нежно-покровительственным чувством, не мог допустить, чтобы Редж затирал его карманного Мышкина. Хагет здесь главный, сказал он себе, а не Редж.

— Заткнись, Редж, — сказал он. — К черту твоего Роустона и прочих вшивых сатанят-нигилистиков с их вонючей, жалкой местью обществу. Чем они лучше всяких там Дон-Жуанов, Растиньяков, Сорелей и остальной романтической шушеры? Связанные по рукам и ногам своей жалкой хитренькой волей, своим жалким умишком, своими мелкими, слишком человеческими уловками. Пусть станут за черту безумия и там обретут подлинное Ви́дение и подлинную Волю — в желтом доме, со стариком Билли Блейком[32]. — И когда Редж собрался возразить, он демонстративно отвернулся. — Сегодня Кенни двадцать один год, — сказал он, — мы празднуем его день рождения. — Вопрос был исчерпан.

Сьюзен взяла Кенни за руку. Она всегда мечтала обучать недоразвитых, исправлять правонарушителей. Ее переполняли материнские чувства, но вопреки всему она надеялась, что их сочтут чем-то большим и в Редже проснется ревность. Вначале она надеялась даже, что они и вправду станут чем-то бо́льшим, но Кенни был так бездеятелен с ней, так по-детски убаюкан близостью, что она ничего не испытывала. Шарага приняла их дружбу как подтверждение нормальных наклонностей Кенни, зато в ней впервые зародилось сомнение. Тем не менее она сжала ему руку и поцеловала его в губы. «Желаю тебе счастья, дорогой», — сказала она. И все остальные, кроме Реджа и Розы, подхватили ее слова.

Кенни вдруг застеснялся. Снисходительность Шараги согревала его, он воспринимал ее как доброту, не требующую услуг взамен, а такая, думал он, редко встречалась в его жизни. И это внезапное изъявление чувств растрогало его. Конечно, ему хотелось отпраздновать день рождения, но больше всего ему хотелось слышать беседу Шараги. Он не любил Реджа, даже испытывал радость, когда его громил Хагет; но все-таки Редж был важным человеком, вторым после Хагета, и воспользоваться днем его рождения для того, чтобы прервать излияния Реджа, — это казалось Кенни чуть ли не святотатством. Годы научили Кенни не только ненавидеть, но и угождать, и теперь он искал случая угодить Реджу. Ничто так не удивляло его в Шараге, как количество сочиняемых там пьес, романов и рассказов; да еще, пожалуй, странные имена героев — не обыкновенные человеческие имена, как в других книгах, а какие-то странного вида фамилии вроде Горфита, Сугдена, Берлика или Роустона. Не ведая об общем их предтече Д.-Г. Лоуренсе, он самостоятельно пришел к выводу, что вожди, то есть, видимо, люди с Волей, отказываются от имен — ведь и Хагета иначе как Хагетом никто не называл. Возможно, что все эти странные герои произведений Шараги были как бы данью уважения Хагету. Кенни старательно запоминал их фамилии. И теперь он повернулся к Реджу и, употребив все свое обаяние, сказал:

— Мне кажется, Роустон довольно-таки напоминает Сугдена в пьесе Гарольда. В смысле, что он все делает вроде как с целью. — Как всегда, выговор у Кенни, в отличие от грамматики, был очень благородный. Вкупе с его миловидностью это внушало Реджу особенное отвращение.

— Ради всего святого, Хагет! — воскликнул он. — Если ты хочешь верить во все эти достоевские штучки, неужели нужно навязывать нам каждого слабоумного содомитика? Скажи хотя бы своему протеже, чтобы он не играл у меня на нервах.

Сьюзен и Хагет с тревогой посмотрели на Кенни: он столько раз рассказывал им о своем свойстве «заводиться» и не соразмерять силу. Но слава богу, некоторые слова не встречались ему у Хэвлока Эллиса; вспышка Реджа явно привела его в замешательство.

— Слушай, Редж, — властно произнес Хагет. — Д.-Г. Лоуренс был дурак. К счастью для человечества, труп его давно истлел. И не трудись перевоплощаться в него среди нас. У тебя борода не та. — После чего, повернувшись к Сьюзен, объявил: — Я думаю, праздничный обед у Вителлони, а ты, Сьюзен?

И через несколько минут Шарага увлекла Кенни на вакханалию пасты, ризотто и красного кьянти. Единственное, что мог сделать Редж, это уговорить Розу остаться с ним в кафе, но она твердила: «Это глупость — пропускать вечеринку».

Сначала была идея отправиться к Хагету, захватив побольше испанского красного вина, и слушать там записи пенсильванских железнодорожных песен, исполняемых без сопровождения. Однако когда подошла очередь фруктового салата и мороженого, душевный подъем Хагета породил другой план.

— Пойдемте к Кларе! — воскликнул он. — Она обомлеет от Кенни. Кенни, ты хочешь, чтобы от тебя обомлели, а? — Спиртное действовало на Хагета даже в самых малых количествах; он начинал задираться.

Прелести итальянской кухни быстро приелись Кенни; он был не особенно разборчив в еде и питье, но имел привычку к более роскошным трапезам, чем думала Шарага. Несколько бокалов вина вновь направили его ум на срочные поиски Правды.

— Я хотел вроде послушать, что ты скажешь, — ответил он Хагету, а Сьюзен, чью покровительственную руку у себя на талии он тоже начал ощущать как помеху в своих поисках, признался: — Понимаешь, времени у меня маловато, а про себя надо столько узнать. Я думал, они опять будут говорить про религию, философию, правду и всякое такое.

— Будем! — воскликнул Хагет. — Мы будем говорить о Правде и истинной праведности Воли до петухов. Но нет лучше места для этого, чем у Клары, гетеры Хайгета, Аспасии Арчуэя[33]. Она хранит загадку Сфинкса, Кенни, не говоря уже о секрете Сивилл.

Шарага слегка вытаращила глаза. Некоторые девушки ожили, ощутив прилив надежды; Хагет паясничал редко, но если паясничал, то это означало только одно: что он, подчинивший свою чувственность, и даже больше — свои чувства, железной дисциплине великого труда, настроен на сексуальный лад. Однако надежды девушек рухнули, ибо Хагет со свойственной ему прямотой объявил:

— Кроме того, я считаю, что мне пора с ней переспать. Она слишком много трудится на ниве искусств, ей нужен отдых.

Хагет смеялся нечасто, но уж если смеялся, то за восьмерых. И обычно ему вторила Шарага; однако в этот раз она не вторила. Она молчала. Потом одна из девушек, забыв о том, как Хагет осаживал Сьюзен, произнесла: «Она ведь жутко буржуазная, Хагет». Другая сказала: «Она, наверно, уже старая». Обе имели в виду одно и то же. Молодой человек в замусоленной кожаной куртке сказал: «Это благотворительная вылазка, Хагет, вот что это такое». Гарольд Гетли подслеповато моргал за стеклами очков. «Я думаю, она спит на шелковых простынях, — сказал он, — и если она помогла напечатать твои стихи, из этого не следует, что надо вступать с ней в такие короткие отношения». Клара Тёрнбул-Хендерсон была в их глазах одновременно неприкасаемой и недосягаемой. Рыженькая девушка Гарольда наконец поймала последнюю вишню в своем фруктовом салате. Она подняла голову и церемонно сказала: «Гарольд, я не испытываю желания тащиться в Хайгет».

Хагету редко приходилось сталкиваться с открытым неповиновением. В таких случаях он выглядел еще моложе своих двадцати двух лет. Он озадаченно запустил пятерню в свою рыжую шевелюру и страдальчески смотрел на них. Решимость его, однако, не поколебалась, и с неожиданной мальчишеской задушевностью он сказал:

— У нее навалом выпивки — виски, вишневая, мятный ликер. — Затем он встал из-за стола и через узкий проход между Шарагой и соседним столом направился за кассу к лестнице, ведущей в темную, антисанитарную уборную, которую предоставлял своим гостям Вителлони. Хагет уклонялся от боя редко и самым незамысловатым способом.

Кенни, в чьей жизни секс чаще всего бывал бременем, выслушал план Хагета с разочарованием и замешательством. Он так надеялся, что этот вечер может стать переломным, принесет откровение и он узнает наконец, что к чему и для чего все это. А теперь, наверно, беседы не будет. Он думал о неизвестной Кларе с ненавистью. Серые глаза Сьюзен смотрели на него по-матерински. Она угадала его разочарование. Она уже почти решила увести Кенни с собой, когда Редж и Роза молча сели за стол Шараги. Решимость Розы не пропустить вечеринку восторжествовала, но с ее толстого накрашенного личика еще не сошла обиженная гримаса, при помощи которой она одержала победу. Сьюзен увидела Реджа и поняла, что должна остаться, но она сжала колено Кенни и сказала: «Не огорчайся, Кенни. Разговоров будет сколько хочешь».

Шарага сложилась, чтобы расплатиться за обед и, несмотря на обещанные напитки Клары, захватила с собой еще красного вина. Кенни платить не позволили. Их было одиннадцать, когда они расселись по такси, чтобы ехать в Хайгет. Рассчитываться за дорогу пришлось Кенни, потому что у всей Шараги не набралось бы и пяти шиллингов. Ему было очень приятно платить шоферам: он чувствовал себя увереннее оттого, что деньги ему даются легче, чем Шараге.

Шарага хлынула на ступени большого, регентских[34] времен дома, принадлежащего мисс Тёрнбул-Хендерсон. Невысокий пожилой мужчина с румяными щеками и проседью в черных волосах уже звонил в дверь. Он сразу утонул в гомоне Шараги и к тому времени, когда дверь открылась, был уже оттеснен легкомысленной молодежью к самому началу лестницы. Прислуга-итальянка — за четыре месяца четвертая у мисс Тёрнбул — была не в состоянии понять или сдержать Шарагу. Когда Клара прибыла на место происшествия, Шарага уже снимала многочисленные шарфы и перчатки — носили их все, вне зависимости от пола и времени года. Клара была обескуражена; ее большие темные глаза стали круглыми, как у лемура, пухлое молодое лицо от застенчивости и смущения залилось густым румянцем, ее длинные серьги вздрагивали. Застенчивость шла ей; даже Кенни, пораженный ее миловидностью, почувствовал, насколько оправданны желания Хагета.

— Мы купили вина, — сказал Хагет, — мы отмечаем день рождения. Я помню, после той встречи вы говорили мне, что хотите познакомиться со всей Шарагой.

— Ах, боже мой, — воскликнула Клара, причем ее серебряное платье замерцало и заволновалось, — я жду Тристрама Флита. — Затем воскликнула с еще большей тревогой: — Мистер Флит! Мистер Флит! Вы уже здесь. — Через головы Шараги она приветствовала пожилого незнакомца любезной, хотя и обеспокоенной улыбкой. Тристрам Флит отвечал ей столь же любезной, старомодно-учтивой улыбкой. Между ними была непреодолимая стена спортивных курток, курток с капюшонами, шерстяных шарфов, плащей.

Казалось, что мистер Флит и Клара вот-вот начнут пробиваться друг к другу. Но положение спас Хагет.

— Слушайте, — сказал он, — я понятия не имел, что вы Тристрам Флит. Я Хагет, а это Редж Белвуд.

— Здравствуйте, — ответил мистер Флит. — Позвольте сказать вам, мистер Хагет, что ваше стихотворение «Слово св. Хуана де ла Крус»[35] доставило мне большое удовольствие.

— «Слово и дело», — сердито поправил Редж, но Хагет искренне обрадовался.

— Спасибо, — сказал он, как довольный мальчик, а затем — сердитый мальчишка — добавил: —Мы, конечно, не приемлем большей части ваших писаний.

— Ах, — вздохнул мистер Флит с застенчиво-огорченной гримасой. — Ах, что ж!

Сколько такта, подумала Клара. В конце концов, может быть, все и обойдется. Свести Хагета и его группу с Тристрамом Флитом — такое не каждый день бывает. Но для чего же еще существует «Горный склон», для чего нужны оставленные мамулей деньги, если не для того, чтобы создать интеллектуальный форум? Она была взволнована предстоящим тет-а-тетом с Тристрамом Флитом, но к волнению примешивалась тревога. Теперь же она могла ограничиться ролью хозяйки салона, которой посвятила свою жизнь.

— Мистер Хагет уже выступал перед клубом, — сообщила она Тристраму Флиту, а Хагету пояснила: — Мистер Флит пришел, чтобы договориться о дискуссии, которую я надеюсь организовать. — Хагет и мистер Флит были избавлены от необходимости продолжать разговор. Но опасаться молчания не приходилось, ибо Шарага громко спорила, похож ли Флит на свои фотографии, важно это или нет, важно ли, на что он похож, и вообще сам-то он важен ли. Кенни молчал, ибо, не читая ни воскресных, ни еженедельных книжных обозрений, он понятия не имел о Тристраме Флите.

Рыженькая подруга Гарольда тоже молчала; она как раз читала все воскресные и еженедельные книжные обозрения и чувствовала, что наконец действительно проникла в художественные круги.

В большой гостиной, которую Клара постепенно заполняла китайщиной в духе Брайтонского павильона[36], осталось всего несколько хиловских[37] кресел матери. Мистер Флит, усевшись в одно из тех, что поудобнее, решил сказать хозяйке несколько похвальных слов по поводу ее панелей с драконами.

— Они восхитительно безобразны, — сказал мистер Флит, — но, — добавил он, ибо во вкусах не признавал половинчатости, — не бойтесь сделать все это еще во сто крат безобразней. Я бы хотел повсюду видеть драконов — извивающихся, сплетающихся в безобразных объятиях. Особенно на потолке.

Подобные разговоры были не для Шараги, и она рассеялась по комнате, стараясь поглотить как можно больше спиртного в кратчайшее время. Они добились у Клары разрешения приготовить в большой фарфоровой вазе крюшон. Шарага всегда стремилась смешать как можно больше разных напитков, чтобы сберечь драгоценное время и не канителиться с выбором.

Тристрам Флит робел перед Шарагой, особенно перед Хагетом. Иначе он не сделал бы этого замечания о драконах, он осознал его неуместность сразу. Он принял приглашение мисс Тёрнбул-Хендерсон выступить перед Клубом встреч писателей и читателей не без опаски, но она предложила такой хороший гонорар, что он по совести мог считать это своим долгом. Узнав, что один из вожаков молодого поколения тоже счел это своим долгом, он несколько взбодрился, но его огорчало, что их первая встреча происходит в столь непривычной обстановке. В таких случаях мы обычно находим прибежище — очень удобное прибежище — в ухаживании за молодой дамой. Однако у девушек Шараги были ненакрашенные лица и грязные волосы; они претили ему. Сдобная, хотя и несколько бессмысленная миловидность Клары, напротив, приводила его в восхищение. Он жалел о загубленном тет-а-тете. Но посвятить себя Кларе сейчас, нелепо связав себя в глазах Шараги и Хагета с ее клубом, гоняющимся за знаменитостями, — на это он пойти не мог. Поэтому, когда Хагет присел на корточки возле его кресла и завел по-мальчишески дружелюбный разговор, как обыкновенный любознательный студент, мистер Флит ощутил большое облегчение. Вскоре они обсуждали экономические перспективы, открывающиеся перед молодым писателем в современной Англии.

Шарага пыталась преодолеть свою робость перед китайским убранством тем, что без передышки пила; Клара пыталась преодолеть свою робость перед Шарагой тем, что безостановочно ей подливала. В короткое время выпили очень много.

Сьюзен была подавлена: Редж и Роза начали обжиматься. Она решила, что со стороны Хагета просто низость позабыть о Кенни в день его рождения.

— Это Кенни Мартин, — сказала она Кларе, — ему сегодня исполнился двадцать один год.

Если одежда Кенни Клару смутила, то его большеглазое лицо — нечто среднее между Джоном Китсом и кретином — ее попросту встревожило. Однако она подумала, что человек с такой «интересной» внешностью вполне может оказаться молодым гением.

— Не представляю себе, что может быть прекраснее этой поры, когда вам двадцать один год и вся творческая жизнь впереди, — сказала она.

Кенни не ответил. Его в отличие от Шараги не слишком поразило китайское убранство — ему приходилось бывать и в более роскошных апартаментах с потайными коктейльными буфетами и встроенными барами.

Клара сделала еще одну попытку.

— Писательство для вас — еще не основная профессия? — спросила она.

Кенни обернулся и посмотрел на нее.

— Понимаете, — сказал он, — мне надо послушать, что Хагет этому говорит. Мне это важно.

Клара опять залилась густым румянцем, но, вспомнив, что молодым гениям вообще свойственна такая странная бесцеремонность, решила не обижаться и ограничилась тем, что стала подливать Кенни еще чаще, чем другим.

В скором времени Хагет от вежливого разговора на практические темы перешел к изложению доктрины. Он очень верил в свою силу убеждения. Тристраму Флиту, убаюканному предварительными любезностями, льстил этот мужской разговор с представителем авангарда. Он не принадлежал к числу тех литературных деятелей, которые сделали себе профессию из умения легко находить общий язык с молодежью, и теперь жалел, что тут нет его сверстников, что некому быть свидетелями его удивительного успеха. Он вдумчиво кивал жестикулирующему Хагету.

Кенни подсел к ним поближе и глазел на них, как на рыб в аквариуме. Вокруг этой маленькой группы сгущался дым, и сквозь него видна была все сильнее пьяневшая молодежь, которая то обнималась и целовалась, то вдруг, напряженно выпрямившись, с пьяным преувеличенным почтением внимала их беседе. Даже Сьюзен с ее короткими растрепанными волосами и красным загорелым лицом стала похожа на подгулявшего студента из крикетной команды. Клара скользила и сверкала в дыму, как грациозная серебристая рыбка. Она чувствовала, что вечер удался, но не позволяла себе расслабиться.

Кенни все сильнее клонило ко сну. Речения Хагета доносились до него внезапными порывами и тут же выветривались. Но то, что до него доходило, представлялось его замутненному уму откровением, которого он жаждал.

— Всякое видение есть субъективное видение, — говорил Хагет. — Я составляю свои собственные карты и прокладываю на них свои собственные пути. Если люди решат последовать за мной, они обретут спасение.

— Но вы так строго стережете свои секретные зоны. Вы слишком хорошо храните тайны. Вы не обнародовали своего Закона о защите Королевства[38], — отвечал мистер Флит. Все это оказалось значительно легче, чем он думал.

— Это мое королевство! — выкрикнул Хагет. — И я должен защищать его как умею.

По выражению лица Хагета Кенни видел, насколько это все серьезно. Позже он услышал протестующий голос Хагета:

— Боже милостивый! Конечно, Руссо был безумен. Да заслуживал ли бы он иначе разговора? Если вы застряли по эту сторону рассудка, вы угаснете среди таких же безликих людей, заблудитесь в бесплодной пустыне разума. Вы же сами понимаете, что единственная надежда лежит в тонких и сложных движениях духа за гранью разума. Да даже как эстет вы не можете этого не признать. Ведь только там и осталось прекрасное. Возьмите Блейка, возьмите Мопассана в его последние дни, возьмите духоборов и последователей Изрееля. Да любой сумасшедший скажет вам больше о подлинной истине, чем дураки вроде Юма и Бертрана Рассела.

— Хм, — сказал мистер Флит. — «Безумие сродни умам великим»[39]. Понимаю. — Все оказалось гораздо банальнее, чем он думал. Разговор этот ему порядком наскучил.

Потом опять сквозь дымку, все более густую, в комнате, обнаруживающей все большую склонность к вращению, до Кенни донеслись слова Хагета:

— Ну что ж, конечно, если вы не видите заговора гуманистов, скрывающих Правду, которую они предали…

— Вы серьезно считаете, — спросил мистер Флит, — что это умышленный заговор?

Хагет выдержал паузу и внушительно произнес:

— Когда я разговариваю с некоторыми людьми, я склонен думать, что единственный ответ на этот вопрос — «да».

— А, — сказал мистер Флит, — понимаю. Но это уводит нас в область, где я совершенно не ориентируюсь, и я совершенно не подготовлен продолжать наш спор. — Он встал и ушел в другой конец комнаты.

Кенни видел, что Хагет очень рассержен.

Хотя и огорченный оборотом своей беседы с Хагетом, мистер Флит ощущал в себе достаточно сил, чтобы продолжать общение. Он подошел к Реджу.

— А вы что сейчас пишете, мистер Белвуд? — осведомился он.

Вначале Редж был настроен мирно, но безраздельное внимание Флита к Хагету возмутило его. Он досадовал на Розу за то, что она притащила его сюда, и сильнее обычного злился на Кенни, считая его виновником происшедшего. Он решил воспользоваться случаем.

— А ничего особенного, премного благодарен, — ответил он, воинственно подражая голосу мистера Флита. Затем, взяв мистера Флита под руку, сказал: — Но вы должны познакомиться с виновником торжества. С нашим стилягой, которому сегодня стукнуло двадцать один. Я думаю, вы читали о стиляжьей опасности, но ручаюсь, что лично ни одного не знаете.

Он подвел смущенного критика к Кенни, чей чувственный рот был раскрыт шире обычного (аденоидального) в отчаянном усилии выловить из винных паров и дыма основополагающие слова Хагета.

— Кенни, — сказал Редж, — это самый выдающийся гость на твоем дне рождения — мистер Тристрам Флит. Мистер Флит, познакомьтесь с Кенни Мартином, почетным гостем, именинником и, как вы можете видеть по его наряду, гарантированным стопроцентным стилягой. — С этими словами он удалился.

Кенни ненавидел Реджа, который обозвал его стилягой, ведь всем известно, что он человек самостоятельный. Кроме того, он помнил, что Тристрам Флит рассердил Хагета.

Первым побуждением мистера Флита, когда он пригляделся к Кенни, было повернуться и уйти, но молодой человек так нескрываемо страдал, что он счел необходимым загладить грубость мистера Белвуда.

— Боюсь, что в своем затворническом невежестве, — сказал он, — я совершенно потерял связь с нынешней молодежью — со стилягами, равно как и с остальными. Тем не менее я счастлив познакомиться с вами. Поздравляю вас с днем рождения.

Что-то в сочетании интеллигентного тона и очевидной робости мистера Флита натолкнуло Кенни на мысль, как отомстить за Хагета. Он наклонился вперед в кресле и одарил мистера Флита ленивой презрительной усмешкой, с помощью которой привык отшивать пожилых джентльменов.

— Слушайте, — сказал он, — вы попали не по адресу. Вы, видно, стиляг не знаете, но если бы знали, я знаю, как бы они вас звали — коза двухснастная, понятно?

Мистер Флит не владел жаргоном, но смысл выражения был мучительно ясен. Он побагровел от ярости; его репутация бабника была известна всем. Он отвернулся от Кенни. Ему даже захотелось уйти, но он чувствовал, что должен восстановить свою репутацию. Он поискал глазами Клару, но, к своему отвращению, увидел, что она наконец обосновалась на диване и держит за руку Хагета. Его взгляд обежал ужасающе голые лица женщин. Рыженькая подруга Гарольда сделала отчаянную попытку задержать его взгляд, но он поспешил дальше. Наконец он остановился на Розе. Ее лицо, пусть и прыщеватое, было, по крайней мере, должным образом накрашено и не лишено следов искушенности. К тому же платье ее позволяло получить представление о линиях тела. А кроме того, приятно было бы досадить несносному мистеру Белвуду. С некоторым трудом опустившись на пол возле ее кресла, он целиком сосредоточился на Розе. Здесь его ожидал успех, быть может даже превосходивший его намерения. Роза была уже недовольна своей победой над Реджем. До сих пор победа не принесла ничего, кроме нескольких поцелуев, то же самое в другом месте можно было бы получить с меньшими трудами. Кроме того, она единственная из девушек Шараги завидовала внешности, нарядам и деньгам Клары. Внимание со стороны Тристрама Флита наконец-то придало смысл ее торжеству. Она приложила усилия к тому, чтобы, по крайней мере, уехать на его такси. Сьюзен тоже косвенно выгадала на ее победе, ибо для Реджа было бы непереносимо уехать одному. Перед тем как уйти с ним, она склонилась над Кенни и спросила: «Кенни, не будешь скучать?» — но он спал. Пара за парой Шарага отбыла, и Хагет с Кларой остались вдвоем. Когда он начал расстегивать на ней платье, она показала на Кенни. Погасив свет, она увела Хагета наверх.

Кенни проснулся в полной темноте. Его очень тошнило. Раньше всего он подумал о том, что надо выйти: по природе он был очень вежливым человеком, если его не обижали, а Клара оказала гостеприимство Шараге. Было бы ужасно, если бы его тут вырвало, но он смог удержаться, пока не вышел. Все было объято тишиной, когда он согнулся под кустом сирени. Когда он поднял голову, небо показалось ему огромным; месяц озарял бескрайние пространства. Вдали загудел поезд, и чувство одиночества стало почти нестерпимым. На глаза навернулись слезы. В дурмане он отчаянно пытался удержать важные мысли, услышанные от Хагета. Он двинулся через Хэмстед-хит, чтобы на ходу дойти до самой сути.

Подполковник Ламбурн посмотрел на часы и с досадой обнаружил, что уже половина первого ночи. Он любил выходить на прогулку ровно в половине двенадцатого, но за последнее время несколько раз засыпал после обеда и сегодня, должно быть, проспал дольше обычного. Впрочем, чему удивляться — после этого бесплодного разговора с господинчиком из министерства торговли, нижним чином без капли разума.

Подполковник запер дверь своей квартиры — задача не из простых после того, как он врезал третий замок, но бдительность не повредит, учитывая создавшееся положение, — и бодро зашагал вдоль Парламент-хилл к Хэмстед-хит. В руке у него был портфель, ибо, несмотря на три замка, есть вещи, которые спокойнее держать при себе, памятуя о благе сограждан. Для своих семидесяти четырех лет он держался прямо и двигался бодро. Розовощекий, с ясными голубыми глазами, он выглядел еще видным мужчиной и одевался элегантно, хотя его черная шляпа и пальто были поношены. Он с удовлетворением отметил, как быстро сон восстановил его силы после очень утомительного дня. Посетить центральную контору Прюденшл[40], Королевское географическое общество, казначейство, министерство торговли, Питера Джонса[41], боливийское посольство, музей Уоллеса, молитвенный дом — немногие в его возрасте могли бы справляться с подобной программой изо дня в день, в дождь и в вёдро; но ведь и немногие в его возрасте несут на себе подобную ответственность, да что там в его — в любом возрасте. Он мрачно улыбнулся. Глаза его водянисто поблескивали.

Перебирая в уме сегодняшние встречи, он был огорчен двумя обстоятельствами: некомпетентностью нижнего чина в министерстве торговли и — еще больше — огорчительной беседой с этим господинчиком из Прюденшл. Во-первых, он нисколько не сомневался в том, что этот господинчик вовсе не такая большая шишка, какой он представлялся, — подполковник так напрямик ему и сказал, — но самое огорчительное — подполковник подозревал, что это тот же самый господинчик, который несколько дней назад представлялся ему хранителем Королевского ботанического сада, и, что греха таить, тот же самый, который выдавал себя за секретаря Бюро патентов в прошлом месяце. В каковом случае… Но дисциплина — превыше всего. Кампания должна идти своим порядком; главное, без паники.

Он прикинул диспозицию на завтра: Муниципальный совет района Уилсден, Канцелярия лорда-гофмейстера, Дирекция зарубежного вещания, министерство по делам Шотландии, смотритель Ричмонд-парка, Совет по делам искусств, Дом друзей[42], секретарь Джуниор Карлтона[43]. Утомительный день. Веки подполковника Ламбурна смежились, но через мгновение он напряг лицевые мускулы и зашагал дальше.

Когда подполковник проходил мимо скамейки под большим дубом, его внимание привлекла сидящая фигура. Юноша. Огорченный, видимо. Впрочем, в мире скоро будет много огорчений, если только эти господа не возьмутся наконец за ум, как им давно бы следовало. Тем не менее нет на свете картины более ужасной, чем мужчина в слезах, — в высшей степени деморализующее явление.

Подполковник приготовился продолжать свой путь, но тут, движимый собственным огорчением и одиночеством, решил выяснить, нельзя ли чем-нибудь помочь юноше. Привыкший к делам официальным, он был, однако, мало искушен в налаживании человеческих контактов. Он неловко присел на другой край скамейки и лишь через несколько минут, робея, заставил себя произнести:

— Не могу ли я оказать вам помощь?

Юноша взглянул на него огромными глазами.

— Не интересуюсь, — сказал он. — Понял?

Подполковнику Ламбурну были знакомы эти слова.

— Я не удивлен, — сказал он, — мало кто заинтересован в том, чтобы узнать Правду. — Однако, к его удивлению, юноша ухватился за его слова.

— Кто сказал, что я не интересуюсь Правдой: как раз я ищу ее, понятно?

— А, — сказал подполковник Ламбурн. — В таком случае… — Он полез во внутренний карман, вытащил кожаный бумажник и вручил Кенни визитную карточку. «Подполковник Ламбурн (в отст.), Лондон С-З, Парламент-хилл, 673».

Юноша прочел карточку и сказал:

— Я и подумал, что вы похожи на военного.

Но подполковник, по-видимому, уже не слушал его, он открыл портфель и начал извлекать разнообразные карты.

Он заговорил громко, механическим, официальным голосом.

— Я отлично сознаю, сэр, — сказал он, — что вы человек весьма занятой. — Кенни взглянул на него с недоумением. — Так же как и я, — продолжал подполковник, — а посему не буду злоупотреблять вашим терпением более, нежели необходимо для того, чтобы доложить суть крайне серьезной проблемы, стоящей в настоящее время перед нашей страной. Проблемы, которая тем не менее, как я надеюсь вам показать, будучи верно схваченной и без промедления разрешенной, таит в себе неисчерпаемые возможности. Проблемы, которая, как я уже сказал, будучи разрешена должным образом, открывает человечеству более прямой путь к постижению высшей правды жизни, нежели все, что было до сих пор. А теперь, — сказал он, и его слезящиеся голубые глаза блеснули в казенной улыбке, — довольно болтовни, и позвольте предложить вашему вниманию эти три карты.

Он поискал глазами стол перед собой и, не обнаружив его, расстелил на земле карту Англии.

— Не буду напоминать вам, сэр, — сказал он, — что мое заявление является, конечно, совершенно секретным. Я не люблю, — он обеспокоенно посмотрел на Кенни и покачал головой, — досужих разговоров о заговоре. Людей нередко расхолаживает, когда я рассказываю им о беспрерывных преследованиях, которым я подвергался. Глупцам легко избегнуть Правды, назвав ее безумием.

Кенни посмотрел на старика с жадным интересом и взволнованно спросил:

— Вам приходилось сидеть в лечебнице?

Подполковник напряженно вытянулся.

— Один раз моим врагам удалось меня упрятать, но мне приятно сознавать, что справедливость восторжествовала. — Он сложил карту и выказал намерение уйти.

— Нет, не уходите! — крикнул Кенни. — Я хочу послушать, что вы скажете. Может, вы объясните, в чем Правда?

Старик снова расстелил карту.

— Мне очень приятно, сэр, встретить такое понимание, — сказал он. — Вы мудрый человек. — И он начал объяснять красные линии и крестики на карте. — Здесь вы видите, — сказал он, — древние верховые тропы восемнадцатого и девятнадцатого веков. Насколько мне удалось их определить. — И в рассеянности повторил: — Насколько мне удалось их определить. Далее, — он расстелил другую карту, размеченную синим, — здесь у нас правительственные оборонные зоны, атомные электростанции и артиллерийские позиции, указанные в Законе о защите Королевства.

В памяти Кенни воскрес разговор Хагета с Флитом, и глаза его округлились.

— Вы можете заметить, что эти верховые тропы фактически ведут в оборонную зону. Едва ли просто совпадение, замечу я. Теперь взгляните на третью карту. Карта обнаруженных кладов, выпущенная Департаментом общественных работ. Отметьте расположение верховых троп по отношению к кладам и по отношению к оборонным зонам.

— Кладам, — взволнованно откликнулся Кенни.

— Но, — торжественно продолжал подполковник, — вот эта карта, возможно, наиболее исчерпывающая. Схема пересечения трех карт при наложении. Вы видите, что она показывает?

Кенни смотрел, разинув рот.

— Нет? — сказал подполковник. — Позвольте обратить ваше внимание. Вот, вот и вот. Вы видите. Три разомкнутые пентаграммы.

Он откинулся с торжествующим видом. А Кенни возбужденно пригнулся к карте.

— Я думаю, — сказал подполковник Ламбурн, — что если полностью исследовать пересечения самих пентаграмм, то человечество — я в этом не сомневаюсь — станет обладателем того, что я назвал бы предполагаемым сокровищем. И если так случится, я не сомневаюсь, что враги наши окажутся, мягко выражаясь, перед лицом серьезных затруднений. — Он начал собирать карты и складывать их в портфель.

— Что это значит? — крикнул Кенни. — О чем вы говорите? — И когда старик начал подниматься со скамьи, он грубо схватил его за руку. — Я хочу знать Правду! — закричал он. — Я хочу, чтоб вы мне сказали, в чем Правда. Дальше-то что?

Подполковник Ламбурн повернулся и посмотрел на юношу. Голова у него слегка тряслась, и на миг его голубые глаза подернулись дымкой; затем он сел, открыл портфель и вынул первую карту. Кенни дрожал от возбуждения.

— Я отлично сознаю, сэр, — сказал подполковник, — что вы человек весьма занятой. Так же как и я. А посему не буду злоупотреблять вашим терпением более, нежели необходимо для того, чтобы доложить суть крайне серьезной проблемы, стоящей в настоящее время перед нашей страной. — Юноша смотрел с изумлением. — Проблемы, которая тем не менее, — продолжал подполковник, — как я надеюсь вам показать, таит возможности.

— Параша! — закричал Кенни.

Его отчаянный крик заставил подполковника обернуться. Кенни заехал кулаком старику в лицо. Из носа подполковника хлынула кровь, и он рухнул навзничь, ударившись головой об угол скамейки. Кенни вскочил и побежал по траве.

Понимаете, это, как я говорил, когда я завожусь, я свою силу не мерю. И все это, все, все — сплошная параша, и я не знаю, что мне делать. Но если вопросы будут, я в порядке, потому что, сами понимаете, с чего это станет заговаривать со мной такой старикан на Хэмстед-хит в час ночи? Вот что им захочется знать.

Перевод В. Голышева

Рождество на голой равнине

Как всегда, не успев выйти, Кэрола снова побежала в дом. Потом еще и еще раз. То она забыла носовой платок, то решила, что плитка, на которой тушится рагу для миссис Рэмсден, включена на «средний» нагрев вместо «слабого», то ей показалось, что она неправильно объяснила старушке, когда надо кормить Дидри. Рэй обычно использовал вынужденное ожидание, чтобы лишний раз пробежать в голове какой-нибудь план-конспект из тех, что ему прислали к выпускному экзамену в заочном институте, или вспомнить главу из учебника: он, например, совсем неплохо освоил эпоху промышленного переворота. Иногда, если у него слишком болела голова, он нетерпеливо постукивал по калитке или окликал Кэролу резким, властным тоном, который приобрел, будучи офицером. Но сегодня, хотя голова болела сильнее обычного, весь его организм, казалось, противился контакту с внешним миром. Он просто стоял, посасывая пустую трубку, и смотрел на окружающие дома.

Даже в этот неправдоподобно ясный и солнечный рождественский вечер 1949 года ряды одноэтажных бунгало и больших муниципальных домов взирали на мир холодно и неодобрительно. Дом Слейтеров был в самом конце улицы, и из него открывался вид на обширную заболоченную равнину, где местами поблескивала грязная речушка или чернел одинокий полусгнивший дуб-великан, а вдалеке угадывались пунцовые крыши еще одного «нового города».

Заметив, как сумрачно неподвижен Рэй, Кэрола немедленно взяла его под руку и заговорила про «их вид». В своем новом синем платье с красным кожаным поясом она была совершенно уверена в себе. Даже губная помада на сей раз верного оттенка, подумала она, и ни в чем не сквозит та неискоренимая угловатость — плод сурового баптистского воспитания, — сознание которой всегда терзало ее в гостях у Шийлы.

В этом, столь непривычном для нее бодро-уверенном настроении Кэрола еще сильнее ощутила гордость за их домик, так чудесно расположенный, «почти на лоне природы». Но при свежем взгляде на безликую пустошь даже у нее в душе сквозь завесу бойкой болтовни чуть-чуть дохнуло грустью и отчаянием. Это легкое дуновение она отогнала прочь порывом заботы о муже.

— А у тебя не жар, дорогой? — спросила она, приложив прохладную ладонь к его лбу.

Рэй только вынул изо рта трубку и сказал:

— Нет.

Больше всего на свете Кэрола боялась показаться излишне суетливой и назойливой — эти качества ей были слишком знакомы с детства, — так что она решила продолжить веселое щебетанье: Рэй знает свою милую говорунью. Она так рада, что они идут к Эрику и Шийле, это настоящие друзья, только дай бог, чтобы не зашла речь о политике…

Вообще так удачно, что их совместная жизнь началась именно здесь, думала она, шагая по тропинке вдоль болота. Они, правда, не знают никого из соседей, хотя и прожили тут с год, но по крайней мере, никто не сплетничает и не лезет в чужие дела, как в деревне, где она выросла. Да, идеальное место для молодой семьи — если только не остаться тут навеки. Это, впрочем, не грозит, заключила она, взглянув на высокую, статную фигуру Рэя, на его резко очерченное лицо и серьезные немигающие голубые глаза: сотрудник министерства и без пяти минут обладатель диплома с отличием.

Как бы вторя этим мыслям, голос Рэя прервал ее болтовню о первых словах малышки Дидри.

— Я подал документы на должность инспектора, — сказал он, и голос его прозвучал как всегда твердо и отчетливо, но чуть громче обычного: ему хотелось заглушить приступ меланхолии. — Я еще успею получить диплом и сдать в июне экзамен на присвоение категории. Но это будет последний льготный прием, так что лучше иметь запасной вариант. Не говори ничего Эрику. У него какая-то навязчивая идея, что надо оставаться в техническом звене, пока не примут новое требование об арбитраже. По его словам, это вопрос социальной этики, как будто это что-нибудь значит. Он такой идеалист. Мы получим от министерства финансов ровно столько, сколько оно может нам дать, а сейчас оно и так дает все что может. Не дай бог, он сегодня опять заведется. Такие права, сякие права — все на уровне Тома Пейна[44]. Их надо бы свести с моим стариком. Ты видела его последнее письмо? Он теперь увлекся Кейром Харди[45], и мы, значит, уже не «боевая партия». А сам он такой боевой, что некогда матери по дому помочь.

Кэрола взяла его за локоть.

— Знаю, милый, — сказала она, и откуда-то из глубины детских лет до нее донесся по-баптистски суровый голос матери. С вызовом поджав губки, она проговорила: — Разумеется, мы убежденные лейбористы. Только зачем об этом кричать?

Они дошли до края поля и вступили на тропинку, обрамленную густым кустарником: некогда здесь была викторианская усадьба. Сквозь одичавшие заросли рододендронов и лавровых кустов была видна улица и бетонно-белый ряд домов и витрин, сверкающих в последних солнечных лучах: кафе, отделение банка, мебельный магазин, салон красоты мадам Ивонны.

Наконец они свернули на усыпанную гравием дорожку, которая вела к небольшому дому, построенному в начале века. На лужайке цвели розы, но незастекленная оранжерея имела заброшенный вид. Верхний этаж дома — из дерева и камня — был выкрашен в решительные черно-белые тона; над крыльцом висел кованый железный фонарь. Рэй внезапно прервал свои громкие рассуждения о будущем, его тонкие губы и отважные глаза вновь отразили страдание, но тут же сложились в условно-компанейскую мину.

— Сейчас бы в самый раз чего-нибудь выпить, — произнес он, на что Кэрола, хихикнув, ответила:

— Надеюсь, Шийла хоть немного разбавит свои коктейли — помнишь, какие они были крепкие в прошлый раз?

Но Шийла, конечно, не пожалела спиртного. Пить так пить — гласил один из незыблемых принципов в кругу богатых дельцов, к которому принадлежали ее родители: их взгляды на жизнь она изо всех сил старалась отмести прочь — но безуспешно. В ней соединились черты трех поколений преуспевающих коммерсантов: ее простое черное платье и изысканный шарфик говорили о вкусе, приобретенном в дорогой частной школе и в Кембридже, что-то в слишком тщательно поставленном голосе напоминало отчаянные попытки матери пробиться в провинциальный свет, а глубоко запрятанная вульгарность была прямым отзвуком крутого и беспардонного нрава ее бабки — буржуа в первом поколении.

— Как дела, дорогая? — спросила она, расцеловав Кэролу. — Как малютка Дидри?

— Ничего, только как раскричится — прямо страх берет, — сказала Кэрола, в действительности имея в виду тот страх, который ей, как всегда, внушала Шийла.

— Это из-за того, что вы ее кормите мясом. — Подчеркнуто грубоватый голос Эрика блестяще соответствовал образу хитрого кокни, а выражение его до неприличия молодого лица как никогда напоминало наглого мальчишку-рассыльного. Он не хотел спора с Рэем, но боялся, что его не избежать, ибо последняя новость задела его за живое. Только паясничанье, пожалуй, может спасти положение: он покажет им все свои номера — от подражания «Итону и Оксфорду» до звука спускаемой воды в унитазе — и так, даст бог, вечер пройдет без эксцессов.

Между тем светское общение уже началось. Эта встреча близких друзей на удивление напоминала официальный раут: действие разворачивалось в твердой последовательности, словно какой-нибудь старинный танец — сарабанда или павана. На своем нелегком пути они сломали множество социальных барьеров и предрассудков, и теперь, окруженные горсткой новостроек посреди этой пустынной и мрачной равнины, они всецело зависели от тех дружеских связей, что сложились в уже далекие дни военной службы. Они по праву гордились тем, что оказались выше классовых различий как в дружбе, так и в браке, но, хотя они вовсе не хотели жить сентиментальными воспоминаниями, только на этих воспоминаниях и держалась крепостная стена, воздвигнутая ими против одиночества.

Так что вначале — дамы в середину. Кэрола непременно восхитится простотой, с какою убран стол, хотя и удивится про себя отсутствию салфеточек, подставочек и веселеньких украшений на салатах и фруктах, которые она так старательно копировала из дамских журналов. Шийла похвалит новое синее платье Кэролы и подумает, что ничего, к сожалению, не может сказать о ее кошмарной брошке в виде собачки. Сначала она упрекнет себя в снобизме, но потом решит, что в конце концов никто не имеет морального права на дурной вкус и мелкобуржуазную жантильность. Им стало легче, когда разговор зашел о головных болях Рэя: тут они обе могут проявить здравый смысл, понимание психологии и практичность. «Что сказал специалист?» — «Ах, ну в том-то и дело. Теперь можно лечиться у приличного психиатра, не будучи миллионером». Как хорошо, подумали они обе, когда находится нейтральная тема, потому что они были друг другу симпатичны, только уж очень круто свела их судьба.

Тем временем — кавалеры в сторону, и главное — не заговорить о политике. Шуточки насчет сослуживцев, а когда и это стало небезопасным — вопросы Эрика о Роберте Оуэне и великодушное замечание Рэя о том, что «единственный серьезный анализ — это, конечно, „1844 год“ Энгельса». Они могли идти на компромиссы и говорить приятные друг для друга вещи, покуда речь шла о девятнадцатом веке: тут можно было дать волю взаимному восхищению, приобретенному в армии.

Затем — дамы с кавалерами. Шийла и Рэй говорили о книгах. По мнению Шийлы, у Рэя, пожалуй, слишком утилитарный подход.

— Я знаю, — сказала она, — что принято сравнивать Филдинга с Ричардсоном, а Диккенса с Теккереем, но, по-моему, это мало что проясняет.

Хорошо ей, подумал он, делать заявления типа «к черту Ливиса, все равно Конрада читать невозможно» — ей-то не надо сдавать экзамен. В целом, однако, фигуры танца давались им легко, и оба испытывали законную гордость. Кэроле и Эрику было куда труднее. Эрик полагал, что Кэрола, в общем, ничего себе крошка, только тяжеловата, как пудинг на говяжьем жире, и лицом уж больно похожа на этот самый пудинг. А она тщетно пыталась не презирать его за пошлость. Впрочем, и они неплохо справились с задачей, вознося похвалы Рэю и Шийле, в то время как улыбки не сходили с их раскрасневшихся лиц.

Наконец — все в середину с рассказами о приключениях военных дней, иными словами — общее веселье.

Рождество бывает не каждый день, и поэтому выпили «за отсутствующих друзей». И каждый в одиночку мысленно вернулся в душную атмосферу семейного рождественского ритуала, из которой им удалось бежать.

— За отсутствующих друзей, — сказала когда-то мать Кэролы, подняв бокал имбирного вина. — Добавлю, что их отсутствие в молельне сегодня утром достойно сожаления.

— Если ты о Пенелопе, — отозвалась тогда Кэрола, покраснев до самого воротничка своей школьной формы, — так она каталась на коньках. Ведь не каждую же зиму река замерзает. Неужели это так страшно? Один-то раз?

— Большое начинается с малого, доченька. Здесь уступишь, там уступишь — глядь, а уж ничего не осталось.

— За отсутствующих друзей, — фыркнув, произнесла бабка Шийлы. — Шийла, поди, думает о своих Маггинсах или Фаггинсах, как бишь их. Хороша компания — голь перекатная.

— Полно, мама, — вступила в разговор мать Шийлы. — Теперь так не говорят. Впрочем, Шийла, эти твои друзья и в самом деле не бог весть что.

— Не понимаю, что ты этим хочешь сказать, — воинственно ответила Шийла.

— Я думаю, ты все понимаешь, милая. Существует определенный уровень, что называется изящная жизнь, а это не так мало. Ужасно было бы все это бросить, если только ты не вполне уверена, что игра стоит свеч.

— За отсутствующих друзей! — возвестил отец Рэя. — За парней из интернациональных бригад, и долой политику невмешательства! — Рэй почувствовал, как у него воротник прилипает к шее. Он, конечно, против Франко, но зачем об этом сейчас. И как это все сентиментально!

— За отсутствующих друзей, — сказал брат Эрика, спекулянт. — И избави нас господи от таких друзей, как у Эрика!

Что ж, теперь отсутствовали их семьи, а друзей они сохранили наперекор классовым оттенкам. Проделав в памяти эти одинокие па своего детства, они ощутили прилив теплоты друг к другу. Пусть они далеко не совершенны, но их дружба покоится на едином отношении к жизни — терпимом, полном оптимизма и ни в коем случае не антиобщественном. Эрик включил радио, дабы развеять последние грустные мысли. «Веселья час, веселья час настал для нас с тобой», — заливался певец. В эту-то минуту Рэй впервые потерял самообладание. Внезапно выключив радио, он сказал:

— Прости, этого я не выдержу. — Чтобы как-то замять происшествие, остальные, почти не думая, обратились к знакомой теме.

Кэрола заговорила первой: она чувствовала себя обязанной оправдать Рэя:

— Мне кажется, жизнь среди этих болот Рэю совсем не на пользу.

— Здесь безумно уныло, — подхватила Шийла. — Поэтому, наверно, все и сидят по своим углам.

— Именно, — продолжила Кэрола. — Организовали бы хоть драмкружок, что ли. — И она взяла Рэя за руку, потому что они познакомились в армейской самодеятельности.

— Такое впечатление, что все ходят сонные, — сказала Шийла.

— Сонные! — включился Эрик. — Да у них трехнедельный труп сойдет за первого заводилу.

Все ждали, когда заговорит Рэй. Обычно его энергия и твердая вера в себя выводили их из подобного настроения. Но теперь его голос прозвучал глухо, как из могилы.

— Так голо на этой равнине, — сказал он.

Кэрола вновь ощутила потребность в решительных действиях на благо общества.

— Ну так что ж, — бодро проговорила она, — мы-то здесь долго не задержимся.

— Это уж точно, — отозвалась Шийла. — Эрик ждет только решения об арбитраже, чтобы подать заявление.

— Именно, — сказал Эрик. — Да и министерство, как ни крути, скоро переведут обратно в Лондон. Децентрализации — конец… — Он умолк, не договорив. В этом, возможно, не было никакой логики, но упоминание о Лондоне всякий раз наводило его на мысль об атомной бомбе. Он весь вечер хотел о ней заговорить, но сдерживался из-за данного Шийле обещания. Теперь они особенно напряженно ждали, что скажет Рэй, но тот просто смотрел в пространство.

— Мне пришла в голову страшная глупость, — проговорила Кэрола. Она должна была что-то сказать, чтобы отвлечь их от молчания Рэя. — Мы не могли бы снять со стены зеркало, Шийла?

Конечно, милая, но зачем?

— Ну… это было в одном журнале. Если украсить зеркало омелой в рождественскую ночь, то в нем вроде как отражается будущее.

— Надо попробовать! — воскликнула Шийла. Что угодно, только не бездействие, подумала она.

Даже Эрик выразил восторг.

— Что нам звезды говорят? Почему бы и нет? Я — за.

Но когда Шийла посмотрела в зеркало, она ничего не разглядела.

— У меня не выходит, милая, — сказала она. — Я всю жизнь была к этим вещам неспособна. Вижу только, как я похожа на королеву Елизавету. Ну и нос у меня.

Кэрола тоже не была уверена, но ей показалось, что зеркало слегка затуманилось и она увидела что-то страшно похожее на ребеночка.

— Сотни милых малюток Дидри, надо думать, — произнесла Шийла довольно резко.

— Аллилуйя! — заорал Эрик, едва склонившись над зеркалом. — Лана Тернер в четырнадцати экземплярах исполняет танец семи покрывал. А Макартуру, Дикину и Эрни Бевину дают пинка под зад. Это рай, тут уж не ошибешься. Открой ворота, господи, и я к тебе при-и-иду.

Все немало удивились, когда Рэй согласился сесть перед зеркалом, но он так долго сидел, не говоря ни слова, что они решили предоставить его самому себе.

— Ну, я пойду налью себе пивка, — сказал Эрик. Чем скорее кончится этот вечер, тем лучше.

Только когда они услышали, как Рэй всхлипывает, они наконец поняли, в каком он состоянии.

— Рэй! — воскликнула Кэрола. — Что случилось, дорогой мой?

Рэй обратил к ним невидящий взгляд: лишь в срезах, сбегавших по его щекам, казалось, теплилась жизнь.

— О боже мой, — произнес он. — О боже. Я видел пустоту.

Шийла была полна сочувствия.

— Бедняжка ты наш. Ну ничего. Иди сядь с нами. — Но Рэй продолжал плакать. — Тебе придется отвезти его домой, милая, — сказала Шийла.

Кэрола была вне себя от горя и стыда.

— Если ты не сочтешь это неприличным…

— Дорогая моя, — сказала Шийла голосом практичного человека, не терпящего паникерства, — беспокоиться не о чем. Он просто перетрудился. Но ты должна уложить его в постель и позвонить доктору Райсли. Я вызову такси.

Эрик не мог больше сдерживаться, он так долго подавлял свои апокалипсические мысли, что теперь, наконец, выпалил:

— Я знаю в чем дело. Рэй увидел будущее, в котором нас всех разнесло атомной бомбой. — Этот шутливый тон он никогда в жизни себе не простит. Но Рэй только покачал головой.

— Это все ваше дело. Я тут ни при чем. То, что я видел, касается меня одного. Я давно уже это чувствую — может быть, несколько лет, а теперь я увидев. Я увидел пустоту.

Смущение Кэролы достигло предела.

— Дурачок, — заговорила она, — никто ничего не видел. Шийла так и сказала, а Эрик просто пошутил. А я, сам знаешь, чего только не выдумаю.

Рэй в бешенстве набросился на нее:

— Замолчи! Какое мне дело, что ты там делаешь или говоришь? — И так же внезапно осекся. — Прости. Все это не важно, — тихо сказал он и уставился в камин.

Перевод Д. Аграчева

Скорее друг, чем жилец*

Едва Генри завел речь об их новом авторе Родни Кнуре, как мне сразу стало ясно: я его невзлюблю.

— Я изрядно поднял свои акции, переманив к нам в издательство Родни Кнура, — сказал он.

Издательство, где Генри младший компаньон, называется «Бродрик Лейланд», и, кстати говоря, не такая это фирма, чтобы поднять чьи-либо акции, но это я так, к слову.

— По-моему, Харкнессы дали маху, расставшись с Кнуром, — сказал Генри. — Хотя «Рогачи» их и не озолотили, они ставятся критикой очень высоко. Но для Харкнессов типично не интересоваться ничем, кроме сбыта.

Для тех, кто не знаком с Генри, объясню — это высказывание крайне типично для него: во-первых, издателям, на мой взгляд, положено интересоваться сбытом, и если у «Бродрик Лейланда» сбытом не интересуются, их можно только пожалеть; во-вторых, сказать «не озолотили» для Генри вовсе не характерно, но ему кажется, раз уж он стал издателем, он должен говорить как деловой человек, а как говорят деловые люди, он себе представляет смутно. Вот сказать «ставятся критикой очень высоко» для Генри характерно, а деловой человек так, по-моему, никогда не скажет. Что же на самом деле характерно для Генри, выяснится из моего рассказа, если я смогу его написать. По справедливости следует добавить: мои суждения о Генри, очевидно, много скажут и обо мне — к примеру, в издательском деле Генри интересуют не столько деньги, сколько возможность «привлечь хороший авторский состав», так что, осуждая Харкнессов, он ничуть не ханжит. И ведь мне, жене его, это известно лучше, чем кому бы то ни было, но у меня вошло в привычку подтрунивать над Генри.

Генри меж тем продолжал рассказывать о «Рогачах». Так вот, оказывается, «Рогачи» — вовсе не роман, как было бы естественно предположить, и не труд о рогатом скоте или кухонной утвари, что было бы куда менее естественно предположить, хотя в пику Генри я вполне могла прикинуться, будто именно так поняла это название. На самом деле «Рогачи» — это разом и антология произведений о знаменитых рогоносцах, и историческое исследование о них же. А Родни Кнур, похоже, пользуется славой — только не рогоносца (он не женат), а соблазнителя; правда, славится он не только и не столько победами над чужими женами. С особым успехом он пленяет младших дочерей и дебютанток. Генри излагал все это крайне небрежно, будто им там у «Бродрик Лейланда» такое не в диковинку. Вот и опять я ехидничаю — ведь скажи я Генри: «Да будет тебе» или что-нибудь вроде, он бы мигом переменил тон. Только с какой, собственно, стати мне его обрывать: ведь среди наших знакомых числится много не много, но уж несколько совратителей невинных девиц наверняка, и оборви я Генри, вышло бы, что он ни с чем подобным и не сталкивался, а это тоже неверно. Справедливость, объективность — вот что мешает мне в жизни больше всего.

Но мы отвлеклись от Родни Кнура — книга, которую он подрядился написать для «Бродрик Лейланда», именуется «Честь и просвещенность». И опять же оказывается, это будет не роман наподобие «Здравого смысла и чувствительности» или «Нагих и мертвых»[46]. Родни Кнур употребляет слова «честь» и «просвещенность» на свой лад, кое-кто счел бы такое употребление архаическим — только не Родни: он не желает признавать изменений, произошедших в английском языке за последнее столетие или около того. «У мужа нет сокровища дороже» — вот как он понимает честь, а отнюдь не в том смысле, как викторианцы, для которых она была «жены дражайшим достояньем». Насколько я поняла, Родни Кнуру хотелось бы, чтобы мужчины, как в добрые старые времена, защищая свою честь, убивали бы друг друга на дуэлях, учтиво обменявшись перед тем, как приличествует просвещенным людям, понюшками табаку и все такое прочее. Он проповедует «жизнь, полную риска» и «безоглядную (так он это называет) храбрость», но хотел бы, чтобы она проявлялась преимущественно в спорте и состязаниях, уходящих корнями в далекое прошлое. Соответственно он порицает автомобильные гонки, а легкую атлетику еще того пуще, зато одобряет бой быков и, по всей вероятности, пелоту; порицает он также собачьи бега, зато игру в баккара по крупной весьма одобряет.

И опять же книга эта, оказывается, ничем не будет походить на те книжонки под названием «Дюжина повес» или «Двенадцать знаменитых щеголей», которые любил почитывать мой дядя Чарльз. Оказывается, это будет труд чуть ли не философский — в нем найдут целостное отражение взгляды автора на общество — к примеру, такие: нам никогда не вернуть себе былые просвещенность и величие, пока мы не признаем, что жизнь, полная риска, сопряжена с жестокостью и что без предрассудков нет убеждений, — словом, все то, на чем, по мнению мистера Кнура, зиждется подлинный аристократизм.

Я сказала Генри, что, судя по всему, мистер Кнур мне не понравится. Генри в ответ только улыбнулся и сказал:

— Хочу тебя предупредить — он сноб, но снобизму предается с такой широтой и с таким размахом, что уже одно это должно с ним примирить.

Я не клюнула на эту удочку и сказала Генри, что у меня как раз недостанет на это широты, и к тому же, если я верно догадалась и его слова «Хочу тебя предупредить» означают, что он собирается пригласить Родни Кнура к нам в гости, на мое согласие он может рассчитывать, только если это нужно в интересах дела.

— Именно что в интересах дела, — сказал Генри и добавил: — Пусть тебя не отпугнет его внешность героя-любовника из тех, что сокрушают сердца театралок на дневных спектаклях. Он прямо-таки непристойно красив. — И фыркнул, уверенный, что тут-то он меня и подловил. Генри полагает (ему это внушила его мать), что писаные красавцы женщинам отвратительны. Теперь он знает, что это не так: я ему вечно твержу, что не будь он хорош собой, никогда бы не вышла за него. Однако понятия, всосанные с молоком матери, вытравить нелегко, и я подозреваю, Генри все еще верит, что, если бы не перебитый в школьные годы нос, я б его отвергла. Он жестоко ошибается. Я бы сама заплатила за пластическую операцию, будь у меня надежда, что Генри на нее пойдет.

Пробежав мои записки, я поняла: вам может показаться, что мы с Генри не можем жить просто и потому выкрутасничаем почем зря — подслащиваем горькую пилюлю ежедневных раздоров остротами узкосемейного употребления, пикировкой и, в общем-то, довольно противной игривостью. Что ж, если задуматься над нашей совместной жизнью, не исключено, что так оно и есть. Но ведем мы себя подобным образом вовсе не намеренно, хотя женские журналы, к которым я пристрастилась, и твердят из номера в номер, что чувство юмора скрепляет брак сильнее всего. У меня и у Генри чувство юмора развито в меру, никак не более того. Юмор Генри, сдержанный, бесстрастный, достался ему по наследству от матери, которая, как вам станет ясно из истории Родни Кнура, похожа на персонажи романов мисс Комптон-Бернетт[47]; во всяком случае, когда я читаю эти романы, их персонажи все до одного напоминают мне мать Генри. У моих родителей чувства юмора и вовсе не водилось; отец всю жизнь рвался разбогатеть и разбогател, мать пробивалась в свет и не пробилась, и ни на что другое их не хватало.

Правда, однако, и то, что за пять лет брака у нас с Генри накопился изрядный запас узкосемейных шуток и всяких разговорных выкрутасов, и я могу привести много на первый взгляд серьезных тому причин, но мне ли о том судить? Причина первая — и она сразу бросается в глаза — у нас нет детей, но, по-моему, она наименее важная из всех возможных причин. Для меня, во всяком случае, это не важно, хотя не исключено, что для Генри как раз наоборот, только он не показывает вида. Причина вторая: для Генри все на свете важно, только он никогда этого не показывает. Люди проницательные, из тех, что давно знают Генри, его мать и прочих Грифонов, говорят, что Грифоны маскируют резкостью свою робость. Я в этом сомневаюсь: по-моему, Грифоны просто смекнули, что им удобно так себя вести — это удерживает людей на расстоянии и не позволяет им заглянуть Грифонам в душу. По тому, как мать Генри закрывает глаза, когда ее с кем-нибудь знакомят, сразу видно, что духовные запросы у нее имеются, — и так оно и есть, она истовая англиканка. Имеются духовные запросы и у Генри, и он — так или иначе — реализует их в издательском деле. Словом, робкий Генри или не робкий, только на меня он нагоняет робость, и со времени нашего знакомства я стала выкрутасничать куда больше.

Не последнюю роль тут играет и мое отношение к нашему браку. Не стану распространяться, скажу только — в нынешней Англии почти все относятся точно так же почти ко всему. Я из кожи вон лезла, чтобы только попасть в семью с прочным положением, потому что положение моей семьи никак нельзя было назвать прочным; говоря о непрочности, я подразумеваю непрочность отнюдь не материального (я происхожу из семьи вполне обеспеченной, и у меня есть свое, и немалое, состояние), а общественного положения; так что, выйдя за Генри, я была на седьмом небе: ведь Грифоны занимают вполне прочное положение в своем кругу, «не высший свет, отнюдь, но вполне почтенное, провинциальное семейство, Джун, голубушка», по определению матери Генри. Едва этому прочному положению что-то угрожает, я начинаю держаться за него руками и ногами. По преимуществу же вокруг тишь да гладь, и тогда мне хочется большего размаха и разнообразия, меня влечет риск и опасности. Впрочем, все это, по-моему, вам станет ясно из моего рассказа. Как бы там ни было, такое отношение к нашему браку мешает мне вести себя с Генри естественно, и я иронией держу его на расстоянии. Он это чувствует и тем же путем держит меня на еще большем расстоянии. Все это, я надеюсь, объяснит наши узкосемейные остроты и прочее тому подобное, чем изобилует мой рассказ. Да, кстати, что касается прочного положения и риска: пословица «один пирог два раза не съешь» — не для меня, и вы в этом убедитесь.

Но мы опять-таки отвлеклись от Родни Кнура — ровно через неделю Генри и впрямь пригласил его на обед. Конечно же, на поверку Родни оказался далеко не таким противным, как его представлял Генри, вернее сказать, как я его описала, — Генри и тут, по своему обыкновению, надо мной подшутил. Но все равно он оказался препротивным. Эту гнусную ересь, что он нес, он изрекал с апломбом, он не иронизировал, как мы с Генри, а отпускал остроты, чего я не выношу. И все равно должна признать, что и при первом знакомстве остроты Родни были мне не так уж неприятны; отчасти потому, что у него обольстительный баритон (не понимаю, почему я так пишу о его голосе, будто он певец), низкий и звучный, а такие голоса меня всегда будоражат, отчасти же потому, что эту гнусную ересь он умел выгодно подать.

Возьмем такой пример. Генри сказал:

— А ведь среди ваших друзей, Кнур, должно быть, много евреев.

Родни недоуменно поднял брови.

— Помилуйте, — сказал он, — с какой стати?

Генри ему:

— Большинство антисемитов этим прикрываются.

На что Родни:

— Видно, именно поэтому я и не антисемит. Да и откуда у меня взяться друзьям-евреям? Где бы я смог с ними познакомиться? Разумеется, когда покупаешь картины и антиквариат, такое случается, только это вряд ли может считаться знакомством. Тут, естественно, без них никак не обойтись. Ну и, конечно, если поехать в Палестину, но без этого как раз вполне можно обойтись.

А я ему:

— Ну а Дизраэли? Ведь не кто иной, как он, родоначальник современных консерваторов. — И покосилась на Генри: он в ту пору заимел манеру называть себя демократом консервативного толка, хотя после Суэца он заявил, что сам не подозревал, насколько глубоко в нем укоренился либерализм.

Родни мне:

— Почему вы завели такой малоприятный разговор?

На что я:

— Значит, вы все-таки консерватор?

А он мне:

— Если из ваших слов вытекает, что я придерживаюсь взглядов лорда Элдона и преклоняюсь перед мужеством лорда Сидмута[48], тогда вы правы.

Тут Генри вставил:

— Ну, а Суэцкий канал, а Британская империя? Ведь они — детища Дизраэли.

Родни величественно парировал:

— Британская империя даже в пору своего расцвета была всего лишь необходимой отдушиной для буржуазной спеси выкормышей Уинчестера и Регби. — И продолжал — Вот плантации и ссылка в колонии — это вещь!

Генри, в жизни которого Чартер-хаус[49] значит очень много, хоть он в этом никогда не признается, возразил:

— Полно, не станете же вы равнять Уинчестер и Регби.

Родни улыбнулся и с преувеличенным пылом поддержал его:

— Ваша правда, старина!

Так он поставил Генри на место, а мне, напротив, даже несколько польстил. Впрочем, Родни тут же перевел разговор:

— Я был рад, — сказал он, — перейти в вашу фирму, Грифон, прежде всего потому, что ваши книги прекрасно изданы. Я хочу, чтобы моя книга, если уж ее издавать, была оформлена элегантно. — И этим очень польстил Генри. Они еще долго толковали о книгах, вернее об оформлении книг; я почти не принимала участия в разговоре — если меня что и интересует в книгах, так это содержание, а не оформление. Между делом выяснилось, что у Родни замечательная коллекция книг, и не только книг, но и всякой всячины — фарфора, эмалей, византийской слоновой кости и резьбы индейцев Центральной Америки. Он не замедлил сообщить нам, что при его скромных доходах более крупные вещи ему не по карману и что — опять же при его скромных доходах — с каждым днем все труднее приобрести что-нибудь стоящее, но тем не менее он эти трудности преодолевает. У нас, однако, сложилось впечатление, что крупные вещи ему просто не интересны и что доходы у него не такие уж скромные.

— Благодарение господу, — сказал он, — у меня нет денег на покупку инкунабул — этих унылых сокровищ педантов. Что до меня, я предпочитаю им эльзевиры — приличные классические авторы, и притом в обворожительных изданиях. У меня есть восхитительный Цицерон и единственная эротика, которую вообще стоит иметь, Овидиевы «Amores»[50].

В связи с Овидием Родни обронил мысль, которая объяснила мне мое отношение к нему.

— В литературе нет ничего трогательнее плача изгнанника Овидия по Риму. Ведь точно такие же чувства испытывает сегодня любой просвещенный англичанин, обреченный жить на родине и томиться по Средиземноморью, а впрочем, и по любой другой стране, за исключением Англии. Словом, «О милый край, страна моя» и всякая такая штука. — Все это Родни изрекал с улыбкой. Спору нет, держался он до омерзения претенциозно, но мне самой так часто хочется очутиться как можно дальше от Англии, что я вдруг почувствовала, насколько он честнее меня, и устыдилась.

Тут выяснилось, что хотя Родни и объездил чуть не весь свет, сам он теперь обречен жить на родине. На него обрушились, сказал он, семейные хлопоты. Сейчас он подыскивает себе дом наподобие нашего. Он даже намекнул — правда, в этот вечер он ничем больше не выдал свою страсть к коммерческим авантюрам, — что предпочитает купить разом несколько домов, потому что лучшего помещения капитала не найти. А пока он остановился у леди Энн Дентон. Я возьми да и скажи: не устал ли он от нее, хорошенького, мол, понемножку. Родни только улыбнулся: леди Энн, сказал он, его старейший друг, и таким образом меня поставил на место, а себя выставил в хорошем свете. (Генри потом меня отругал, а заодно и просветил: оказывается, у Родни с Энн роман. Я и поразилась и расстроилась. Верь после этого россказням о дебютантках. Леди Энн вполне старая — ей за сорок, — и к тому же сильно потрепанная и проспиртованная. Язык у нее злой и забавный, а сердце золотое. Временами я выношу злоречье леди Энн только из-за ее золотого сердца, временами же только злоречье примиряет меня с ее золотым сердцем. Временами мне претит и то и другое. Впрочем, как вы уже могли убедиться, я всегда отношусь к людям двояко. Генри же, напротив, очень привязан к леди Энн. Дружба с ней позволяет ему считать себя человеком широких взглядов, а это ему импонирует.)

В тот вечер мы с Родни схватились из-за снобизма.

— Помилуйте, да я за честь почитаю быть снобом, — сказал Родни, когда я обвинила его в снобизме. — А какие еще страсти остались нам? Жаль только, что нынче почти нет людей, знакомства с которыми стоило бы добиваться. Но несколько таких семейств все же сохранилось даже в Англии. Снобизм так же много значит в моей жизни, как в жизни Пруста!

Я сказала, что, хотя снобизм много значил в творчестве Пруста, я не уверена, что он много значил в его жизни.

— Так или иначе, — сказал Родни, расплывшись в издевательской улыбке, — искусство и жизнь нераздельны, — расхохотался и добавил — Право, сегодня я просто превзошел себя. А все ваш замечательный обед.

Мысленно пробежав свои записи, я вижу: хоть я и уверяла, будто Генри изобразил Родни куда более противным, чем на самом деле, но и в моей передаче его высказывания звучат вполне претенциозно и гадко. Объясняется это просто — меня с ним примирила его улыбка и красота. Генри сказал, что у Родни внешность героя-любовника, из тех, которые сокрушают сердца театралок на утренних спектаклях, но высказывание это свидетельствует о том, что Генри безнадежно отстал от века: в пору расцвета матери Генри и Оуэна Нареса[51] такое, возможно, и случалось, но теперь на дневных спектаклях вокруг мельтешат седовласые провинциалки, громыхая чашками, а в такой обстановке ни один герой-любовник женщину не взволнует и не возбудит. Нет, Родни был хорош, как все киногерои, вместе взятые, и при этом с ним вы чувствовали себя свободно, а что может быть более волнующего?

В тот же вечер выяснилось, что Генри он тоже очень понравился. Правда, вовсе не тем, чем мне. Этого рода поползновения Генри, к счастью, совершенно чужды, его это просто не волнует. Кстати, Генри и вообще не так-то просто взволновать в определенном плане. Ну вот, опять я к нему несправедлива, опять ехидничаю. Конечно же, в определенном плане его взволновать можно, но только иногда, в остальное время он начисто забывает об этой стороне жизни. Меня же, напротив, эта сторона жизни волнует не так сильно, как Генри, зато постоянно. И это несовпадение все очень осложняет.

Словом, я мигом смекнула, чем Родни пленил Генри, и едва Родни закрыл за собой дверь, как я сказала: «А он пришелся тебе по вкусу, верно? Повидал свет, все обо всем знает». Последнюю фразу я как бы закавычила, потому что именно в таких словах обычно выражает свои восторги сам Генри, и я часто над этим подтруниваю. Если вспомнить, что школьные годы Генри провел в Чартер-хаусе, два последних года войны просидел в нашей контрразведке в Италии, потом поступил в Королевский колледж в Оксфорде, а оттуда перешел к «Бродрик Лейланду», удивляться тут нечему. Да, про самого Генри никак не скажешь, что он повидал свет. Правда, он и сам много чего знает, но стоит ему что-нибудь узнать, как ему кажется — быть того не может, чтобы он узнал что-нибудь стоящее.

И мы сошлись на том, что Родни Кнур в общем и целом довольно противный, но нам он все равно нравится. Я двойственно отношусь ко многим знакомым, Генри же это в новинку.

Всю следующую неделю Генри, похоже, постоянно встречался с Родни Кнуром. Генри выставил кандидатуру Кнура в свой клуб. Я не могла понять, зачем Родни понадобился этот донельзя унылый литературный клуб. Мне представлялось, что Родни состоит членом множества разных клубов почище этого. Генри объяснил мне, что так оно и было, но Родни, мол, слишком долго жил за границей и поэтому растерял связи. Меня это опять-таки удивило: я-то думала, клубы тем и хороши, что, сколько бы тебя ни носило по свету, вернешься — клуб всегда к твоим услугам. Но так как все мои сведения о клубах почерпнуты из романов Ивлина Во, не исключено, что я ошибаюсь. Во всяком случае, Родни, похоже, и впрямь хотел вступить в писательский клуб, так как считал, что каждым делом следует заниматься профессионально, а раз уж он решил стать писателем, выходит — надо вступить в писательский клуб.

— Он какой-то странный, — сказал Генри. — Сплошные противоречия и неувязки.

Мне это не показалось ни чуточки странным, потому что я других людей и не встречала. И все же именно эта неувязка с клубом меня удивила. Мне-то представлялось, что Родни хочет писать книги походя, от случая к случаю, но эти дилетантские произведения должны оставить далеко позади произведения профессионалов. Однако этот неожиданный подход к делу был хотя и менее романтичным, зато куда более солидным и уж, конечно, куда более перспективным с издательской точки зрения. И я решила, что Родни скорее всего хочет вступить в клуб, чтобы угодить Генри, и надо сказать, тут он своего добился.

Раз-другой мы обедали у Родни и леди Энн. У нее премиленький домик на Честер-сквер, где Родни очень уютно угнездился, и к тому же, если принимать всерьез его разговоры о покупке домов, на удивление основательно. Но не исключено, что такое впечатление создавала леди Энн: она только что на посмешище себя не выставляла, так старалась афишировать их отношения. Я не могу ее винить: такой победой впору гордиться даме куда менее потрепанной и проспиртованной; и я поневоле восхищалась тем, как ей удавалось не выставлять себя на посмешище: ведь вместе они и впрямь выглядели смехотворно, даже если отвлечься от разницы в возрасте — а ведь леди Энн лет на пятнадцать его старше.

Как всегда, леди Энн никому не дала раскрыть рта. Говорит она довольно занятно, на свой лад: слова произносит чуть врастяжку и с запинкой, а в конце фразы непременно огорошит вас чем-нибудь неожиданным. То есть, конечно, чего-то в таком роде ожидаешь, потому что это ее вечный трюк, и конечно же, как и все в мире, трюк этот скоро приедается. К примеру, леди Энн сказала, что никак не может согласиться с Родни; ей пьеса «Оглянись во гневе»[52] очень понравилась, она смотрела ее три раза кряду, такая там упоительная музыка. Да-да, она вполне согласна с Генри, она тоже ни за что на свете не пропустила бы выставку Брака, она получила от нее острое, прямо-таки чувственное наслаждение, когда ее притиснули в толпе. И так далее. Генри упивается леди Энн. Не исключено, что в блудливой леди Энн Генри видит вторую мать, и вполне понятно почему: ведь если ему и впрямь требуется блудливая мать, его собственная мать этим требованиям никак не отвечает. Я решила, что Родни утомляет трескотня леди Энн, но если так оно и было, он не подавал виду. Очень, конечно, похвально с его стороны, но меня это огорчило. Правда, временами Родни прерывал поток ее красноречия, но и она, надо сказать, в долгу не оставалась. Возможно, им и впрямь было хорошо вместе, но меня это огорчило еще пуще.

Не могу удержаться от мысли, что у вас к этому времени, должно быть, уже сложилось довольно невыгодное мнение обо мне. Впрочем, я ведь вам говорила — часто я веду себя стерва стервой, что есть, то есть, но я, по крайней мере, знаю это за собой. Только, если вы меня спросите, почему я так себя веду, мне будет нелегко вам ответить. Прежде всего потому, что уж очень скучная жизнь сейчас пошла, разве нет? Если же вы посоветуете мне чем-нибудь заняться, скажу — это для меня пройденный этап. Одно время я переводила с французского и немецкого для «Бродрик Лейланда» и еще навещала заключенных. Занятия вроде бы совсем разные, и все равно оба мне вскоре осточертели. Нельзя сказать, чтобы я жаждала войн и революций; стоит разразиться очередному кризису, и у меня, как и у всех, трясутся поджилки. И тем не менее я ведь уже говорила, что в этом я похожа на всю Англию, — я и хочу спокойной жизни, и тягощусь ею. Но не буду отвлекаться, я ведь собиралась объяснить, почему часто веду себя стерва стервой. Так вот, когда на меня находит хандра, я ненавижу всех подряд и мне отвечают тем же. (Кстати сказать, почти все наши знакомые больше любят Генри, хотя меня считают более занятной.) Но стоит хандре пройти — и люди помимо моей воли снова мне нравятся, да и я им тоже. Лет шестнадцати я то и дело хандрила; последние два года (с тех пор как мне исполнилось двадцать пять) приступы хандры возобновились, правда, теперь они проходят быстрее. Как-то раз я завела об этом разговор с Генри, но он впал в такое уныние и забрался в такие психологические дебри, что навсегда отбил у меня охоту делиться с ним. Во всяком случае, забраться в дебри психологии легче легкого, только, по-моему, ничуть не глупее и, вдобавок, утешительнее сказать: «День на день не приходится», как говаривала моя старая нянька.

Впрочем, пора вернуться к Родни Кнуру, ведь мой рассказ о нем, а не обо мне. Так вот, хоть я и видела его с леди Энн (для смеха я неизменно ее титулую) всего несколько раз, у меня родилась теория на его счет, а стоит мне обзавестись на чей-то счет теорией, как этот человек приобретает для меня особый интерес. Прежде всего потому, что если моя теория подтвердится, Родни подложит мину, свинью или как там еще и леди Энн, и Генри, и мистеру Бродрику, и не только им одним, но опять же, если моя теория подтвердится, в моих глазах это сделает Родни еще привлекательнее. А что может быть лучше такой теории? Но вот о чем мне действительно хотелось разузнать побольше — это о семье Родни. В таких случаях, по-моему, вернее всего действовать напрямик, и я спросила:

— Где ваша семья, Родни?

Он улыбнулся и сказал:

— В Мидлотиане[53], и живут они там не то чтобы испокон веков, но настолько неоспоримо давно, что считаются людьми вполне приличными. Они и правда милейшие люди, — добавил он. — Из тех, что слывут китами в местном масштабе, тем довольны и от добра добра не ищут. До меня искателей славы у нас в семье не водилось, я — выродок. Впрочем, какой-то пройдоха, видно, к нам затесался — только не по материнской линии, там сплошь землевладельцы, скучные и бесконечно порядочные. Имелся, правда, у меня двоюродный прадед, писатель. Но и тут все более чем прилично — местная знаменитость средней руки.

Так я толком ничего и не выведала — ведь киты китам рознь, да и землевладельцы бывают разные. Что же касается писателя Кнура, тут Родни покривил душой: даже я о нем слышала, а я ничего не знала о Мидлотиане. Вот досада-то. Я никого там не знала, и мне не у кого было проверить, говорил Родни правду или нет. Впрочем, это ничуть не поколебало моей теории.

Теперь начинается самое важное: как Родни Кнур стал нашим жильцом. Но сперва надо рассказать вам о квартирных баталиях, которые у нас с Генри велись уже больше года, а значит, и о наших финансовых делах. У Генри есть кое-какой капитал, он вложил его в издательство, и при нынешнем положении дел капитал приносит недурной доход. Зато дом, где мы живем, мой; он достался мне по наследству от тети Агнес — дом очень поместительный, расположен он в районе, который довольно расплывчато называют «за Харродзом»[54]. Но он не из тех домов в голландском стиле, какими изобилует Понт-стрит. Живем в этом поместительном доме мы с Генри и когда одна, а когда две прислуги-иностранки. Дольше года никто из них у нас, как правило, не задерживается, и в ту пору, о которой я веду рассказ, то есть месяцев шесть-семь тому назад, у нас жила всего одна девушка — швейцарка по имени Генриэтта Водуайе. Генри давно настаивает, чтобы мы пустили жильца — мы вполне могли бы выделить ему спальню с ванной и кабинет. По словам Генри, ему не нравится, что дом не приносит мне дохода. Дом, считает он, должен давать мне как минимум деньги на булавки. Дурацкий довод, потому что папа оставил изрядное состояние, которого мне с лихвой хватило бы на булавки, даже если бы я занялась ворожбой на широкую ногу и день-деньской только бы и делала, что втыкала булавки в восковые фигуры.

Но я-то думаю, на самом деле Генри хотел пустить жильца совсем по другим причинам, и причин этих по меньшей мере три: первая — Генри считает безнравственным занимать такой большой дом, когда людям негде жить, и с этим соображением, приди оно в голову мне, а не ему, я бы еще согласилась, потому что в социальных вопросах — когда я о них вспоминаю — я куда совестливее Генри; вторая — пустые (вернее необитаемые) комнаты напоминают Генри о том, что по ним могли бы топотать маленькие ножки, но, увы и ах, не топочут; третья — Генри решил, что жилец даст мне какое-то подобие занятия и поможет справиться с приступами хандры, о которых я вам рассказывала. Две последние причины меня обозлили и начисто отбили охоту пустить жильца. Поэтому Генри долго собирался с духом, прежде чем подступился ко мне с предложением сдать верхний этаж Родни Кнуру. Для начала Генри завел речь о том, какую блистательную первую главу написал Родни для своей новой книги, и только потом перешел к делу. Оказывается, Генри просто закачался, когда прочел эту первую главу, и даже мистер Бродрик, а уж на что он человек стойкий, и тот не устоял. Если, заключив договор с Родни, Генри повысил свои акции, то теперь они и вовсе подскочили в цене. И сейчас необходимо было во что бы то ни стало создать автору условия, чтобы он мог закончить книгу. А в доме леди Энн таких условий нет. Генри заметил, что хотя преданнее леди Энн друга не сыскать, но если пишешь книгу, жить с ней не слишком удобно: уж очень она любит поговорить. Вот именно, сказала я, а еще больше того любит выпить. Тут все-таки я спросила, а как насчет дома, который Родни намеревался купить. Родни еще не подвернулся такой дом, сказал Генри, который бы пришелся ему по вкусу, и потом Родни сейчас не хочется тратить время на поиски: у него уйму времени будет отнимать сбор материалов для книги. А что самое главное, Родни боится обременить себя таким домом, содержать который будет разорительно. Довод, безусловно, веский. И тут я сказала: ладно, пусть Родни въезжает, чем донельзя удивила и обрадовала Генри.

Меня заинтриговало, что там у Родни вышло с леди Энн. Я навела справки, и, как я и подозревала, оказалось, что Родни бросил леди Энн и, по слухам, увивается за Сьюзен Маллинз, молоденькой девчушкой, но почти такой же богатой, как леди Энн. Леди Энн, однако, сумела в этом трудном положении не потерять лицо. Просто чудо, как ей только это удалось, ведь, если когда-то ей и было что терять, теперь этого никак не скажешь. Но Генри я ничего о своих открытиях не сказала: он очень привязан к леди Энн, и вообще я к нему помягчела — уж очень кстати пришлась его идея насчет жильца.

Однако не успела идея насчет жильца созреть (Родни со дня на день должен был перебраться к нам), как она едва не пропала на корню. А все из-за мистера Бродрика. Следует сказать, что старший компаньон Генри опять же из тех людей — а их великое множество, — к которым я отношусь двояко. Мистер Бродрик, импозантный старик лет шестидесяти пяти или около того, с благородными сединами и багровым румянцем, выглядит скорее юристом, чем издателем. Впрочем, кто знает, как должен выглядеть издатель? Он подчеркнуто старомоден, но совсем на другой лад, чем Родни, вот разве что оба вечно разглагольствуют о винах и еде. В отличие от Родни, мистер Бродрик обходителен на старый манер, к дамам он обращается «дражайшая» и мнит себя галантным вдовцом, поклонником прекрасного пола. Он носит монокль на черной ленточке и обедает по большей части в клубе. Порой он кажется мне славным стариканом, а порой несносным занудой и даже чуточку пошляком.

Когда Генри залучил к ним в издательство Родни Кнура, мистер Бродрик, как видно, был рад-радехонек, главным образом потому, что он заядлый сноб, а Родни вроде бы знаком с множеством людей, которых старикан видел от силы раз-другой, но о своей близости с которыми любит поговорить. Мистер Бродрик погладил Генри по головке — и не от полноты чувств, не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом, и стал еще более чем всегда относиться к Генри как «к сыну, раз уж мне, мой дорогой мальчик, не суждено иметь своего». (Я часто задаюсь вопросом: уж не справляется ли мистер Бродрик у Генри: «Когда же, наконец, вы порадуете нас ребеночком?» Старик ждет не дождется, когда у фирмы будет наследник.)

Но в один прекрасный день, беседуя с мистером Харкнессом из «Харкнесс и Ко», мистер Бродрик выяснил, что Харкнессы расстались с Родни, хватив с ним лиха по финансовой части — он не возвращал авансов и все такое прочее. Мистер Бродрик переполошился и заявил, что теперь им следует, как он выразился, «взять мистера Кнура в ежовые рукавицы». И раз уж он относится к Генри, как к сыну (а ко мне, чего доброго, как к снохе?), он ни за что не допустит, чтобы у нас жил такой человек. Чем строже придерживаться деловых отношений с авторами, тем лучше, сказал мистер Бродрик.

Генри рассказ мистера Харкнесса ужасно расстроил, а еще пуще того удивил. Меня-то он ничуть не удивил, но я об этом умолчала. Сказала только, что не пристало мистеру Харкнессу так говорить, а мистеру Бродрику его слушать. Потом, сказала я, как знать, вдруг мистер Харкнесс наговаривает на Родни — завидует, что мы его переманили. Ну а что касается деловых отношений, так отношения с жильцом куда как деловые (указала я); вдобавок за квартиру Родни будет платить мне. С тем мистер Бродрик и удалился. Генри, видно, мои доводы не очень-то успокоили, и немного погодя он мне признался, что и сам несколько раз давал Родни разные суммы в долг. Тут я поняла, что мне ничего не остается, как козырнуть блистательной первой главой — и я пошла козырять ею почем зря. Неужели Генри рассчитывает, сказала я, что человека, способного написать такую блистательную главу, можно втиснуть в узкие рамки насквозь буржуазного кодекса, этого мерила всех ценностей для людей наподобие Харкнесса и мистера Бродрика? Не понимаю, как Генри, прирожденный издатель, влюбленный в книгу, мог оказаться в плену такой деляческой политики — ведь если никогда от нее не отступать, «Бродрик Лейланд» будет издавать лишь безнадежно скучные книги. Я дала Генри понять, что твердо намерена взять Родни Кнура жильцом хотя бы из принципа. Когда Генри увидел, что я уперлась, он в свою очередь решил не отступаться, опять же из принципа, и твердо стоять на том, что, переманив Родни Кнура, осчастливил фирму, чему прямое доказательство эта пресловутая первая глава. Так Родни поселился у нас.

При том, что Родни был сверх головы занят сбором материалов и Сьюзен Маллинз, вы, наверное, думаете: на что только я рассчитываю, чего суечусь. Но если вы сделаете такой поспешный вывод, тогда я буду думать, что вы человек поверхностный и совсем меня не понимаете. Когда я говорю, что Родни меня очень заинтересовал, я выражаюсь как нельзя более точно — «заинтересовал» в моем случае означает одно: я сама не знаю, чего мне хочется, вернее, хочется ли мне чего-нибудь вообще, но одно знаю точно: если меня кто заинтересовал, я его ни за что не упущу. Так вот, первую неделю Родни ходил в Британский музей, читал книги о просвещенности и чести, их там тьма-тьмущая, издавали их по преимуществу в 17–18 веках, как я думаю, для выскочек. И меня тешила мысль, что теперь, после такого долгого перерыва, их опять штудирует Родни Кнур. Когда он не работал в Британском музее, он где-то шатался с Сьюзен Маллинз или болтал с ней по телефону.

С Британским музеем было покончено еще раньше, чем с Сьюзен Маллинз. Уже через две недели Родни начал брать книги из Лондонской библиотеки, что было вполне естественно, раз у него появился свой кабинет. Потом Сьюзен Маллинз перестала нам названивать, а раз-другой Родни звонил ей сам, но нарывался на ее мать (она именовалась не Маллинз, а леди Ньюнхем, потому что в свое время развелась с отцом Сьюзен и вышла замуж за несметно богатого пэра, индустриального магната консервативного толка), и разговор принимал довольно неприятный оборот. Потом настал день, когда Родни позвонил Сьюзен, нарвался на лорда Ньюнхема, разговор принял и вовсе неприятный оборот, и роману пришел конец. Тут Родни и вовсе перестал читать книги из Лондонской библиотеки, а уж ходить в Британский музей и подавно. По-видимому, финансовые прожекты увлекали его не в пример больше научных изысканий. Меня опять-таки все это ничуть не удивило, но я решила не делиться с Генри своими наблюдениями, не то он чего доброго будет бояться, что, кроме этой блистательной первой главы, они от Родни больше ничего не получат. А вдруг Родни еще возьмется за ум, хотя я в это не слишком-то верила.

И мы с Родни начали разъезжать в его «эм-джи» (по идее Родни должен был бы считать для себя зазорным ездить на машине более позднего выпуска, чем «де-ди-онн», но, к великому моему облегчению, он так не считал). Ездили туда-сюда, где только не побывали. Пересмотрели кучу прелестных домов, сперва в Лондоне, но со временем стали все чаще уезжать подальше. Некоторые из домов, если верить Родни, он чуть было не купил. Затем, так как Родни предполагал кое-какие из домов (после того, как он их купит) приспособить под меблированные комнаты или квартиры, мы пересмотрели множество старинных особняков. Особняки, которые мы смотрели, были явно дороговаты для таких целей, но Родни сказал, что его никогда не привлекала дешевка и что нет смысла быть знатоком, если не применять свою эрудицию на деле. И верно, то есть я хочу сказать, что знатоком он и верно был. Еще мы часто обедали вместе, и отлично обедали. Согласно моей теории, на первом этапе за обед должен был платить Родни, потом, очевидно, платить придется мне. Я решила по возможности растянуть первый этап, и это мне удалось. А то еще мы вдруг срывались и закатывались в Хэмптон-корт, Кембридж, Хатфилд-хаус, Уилтон[55] и тому подобные места. Вот в гости мы совсем не ходили, отчасти потому, что это было бы не вполне удобно, но в основном потому, что нам и вдвоем было хорошо. Зато, когда мы проносились мимо огромных парков или видневшихся в отдалении замков, Родни рассказывал мне, кому из его друзей что принадлежит, — и большего удовольствия он не знал.

Нам и правда было хорошо, хотя Родни говорил, что ему было бы лучше, если бы я решилась с ним переспать. Иногда он улещал меня, во всяком случае, пускал в ход свое обаяние, и притом немалое, а что же еще значит улещать? Но по большей части он мной помыкал — у него была своя теория обольщения, вытекавшая из его системы взглядов на общество; из нее следовало, что больше всего женщина жаждет покориться силе. Еще он твердил, что если я не дам себе воли и не покорюсь ему, а ведь в глубине души я ничего другого и не хочу, я в самом скором времени стану закомплексованной стервозой. У меня и сейчас, в мои двадцать семь, сказал он, есть все к тому задатки.

— По-вашему, — наседал на меня Родни, — если у вас недурные глаза и хорошая фигура, вам до конца дней будет сходить с рук, что, вы готовы каждого встречного раззадорить, а потом в кусты. Хочу предупредить — вы, того и гляди, превратитесь в законченную стерву, на которую никто не польстится. А при вашем ехидстве, выкрутасах и склонности к хандре это не за горами. Вы ведете себя просто нецивилизованно.

Похоже, цивилизованность вкупе с просвещенностью играла большую роль в его методе обольщения — ведь и брак мой он не принимал всерьез на том же основании.

— В любом просвещенном веке, — говорил он, — к такому положению вещей отнеслись бы разумно, — и принимался разглагольствовать о Конгриве, Ванбру[56] и итальянских нравах. Но мне не хотелось поступать опрометчиво: Ванбру и Конгрива давно нет в живых, да и мы не в Италии времен чичисбеев, к тому же такого рода связи быстро выходят из-под контроля, и пусть жизнь моя протекает скучновато, зато спокойно. И сколько Родни ни предрекал, что я в скором времени стану стервой, я наслаждалась нашими теперешними отношениями вовсю, а вот будет ли мне по вкусу, если я покорюсь Родни в плане физическом, в этом я очень сомневалась.

Так что все шло без изменений, как я и хотела;, я наслаждалась двойной жизнью, ловкостью, с какой мы выходили из всевозможных переплетов, а если Родни и не наслаждался, зато ловкость проявлял сверхъестественную. Вот вам пример — однажды нам ужасно не повезло: мы с Родни собрались с утра поехать в Брайтон, как вдруг откуда ни возьмись является мать Генри. Я уже говорила, что к матери Генри можно относиться двояко: мне кажется, я относилась бы к ней добродушнее, не относись она ко мне с неизменной злобой. Как бы там ни было, отношения у нас не сложились, и наведываемся мы друг к другу крайне редко, потому что, как и большинству людей, каждой из нас легче вести войну на своей территории.

Мать Генри уделяет мало внимания нарядам, и в этот прохладный летний день на ней была вытертая беличья шубейка, а под ней твидовый костюм. О шляпах ее судить не берусь: она обычно ходит такая растрепанная, что за седыми космами их просто не разглядеть. Если бы отец в свое время разрешил ей поступить в университет, считают Грифоны, из нее вышел бы крупный ученый и она ничего другого и не желала бы. А так она прожила чуть не всю жизнь в Гемпшире, в просторном краснокирпичном доме эпохи королевы Анны, и от других дам, которые коротают дни, копаясь в саду, занимаясь варкой варенья и заседая во всевозможных комитетах, и ничего другого не желают, она отличается лишь тем, что вдобавок решает самые сложные кроссворды и, помимо биографий и путешествий, рекомендуемых воскресными газетами, порой читает французские, а то и немецкие книги. При виде меня мать Генри закрыла глаза; сделала она это невольно, ничуть не желая меня обидеть, — как я уже говорила, это ее обычная манера.

— Если вы не хотите, чтобы к вам врывались поутру, милая моя, вы зря поселились рядом с Харродзом, — вот как приветствовала она меня.

Так как мы с Родни были явно на выходе, я промолчала. Но поскольку мне хорошо известна грифоновская манера говорить полунамеками, я мигом смекнула, что до нее дошли слухи о нашем жильце и она явилась провести ревизию.

— Познакомьтесь, наш жилец Родни Кнур, — сказала я. — А это мать Генри.

Очевидно, Родни тоже понял, чем вызван ее визит, потому что он с места в карьер сказал:

— Здравствуйте! Как жаль, что мы пообщаемся лишь на лету: я убегаю в Лондонскую библиотеку.

— Вот как? — сказала мать Генри. — Значит, вы из тех новоиспеченных читателей, которые держат на руках все нужные нам книги. Нам, деревенским жителям, очень сложно пользоваться библиотекой. Вот при жизни мистера Кокса… — Тут она вздохнула, и вздох ее должен был послужить укором Родни и намеком мне — пусть, мол, я не сомневаюсь: она его выведет на чистую воду.

Я предприняла отвлекающий маневр:

— Вы ведь останетесь, выпьете со мной кофе или чего другого?

Но она не дала себя отвлечь.

— Вы, я вижу, не представляете себе, как я занята по утрам, милая моя, — ответствовала она. — Я ведь не в Кингстоне живу, мне сюда не ближний путь. Вы, наверное, из тех занятых людей, которые считают всех остальных бездельниками. Просто я оказалась у Харродза, в двух шагах от вас, и решила, что, пожалуй, нам пора поглядеть друг на друга, пока мы обе еще живы. Впрочем, не хочу отнимать у вас времени. Так что если мистер Кнур и впрямь собирается в Лондонскую библиотеку, я, пожалуй, предложу ему взять такси на паях. Я несколько постарела и теперь плохо переношу, когда кондукторши в автобусах называют меня «девушкой», как это нынче у них принято.

И Родни понял, что ему не отвертеться. Впрочем, я напрасно за него беспокоилась — вечером Генри рассказал мне, что мать, наведавшись к нему в издательство, превозносила Родни до небес, только о нем и говорила. Оказывается, он был так любезен, что помог ей найти лучшее издание Сен-Симона, в благодарность она пригласила его пообедать, и он предложил пойти к Уилерсу. Должно быть, Родни сумел увлечь ее беседой, потому что даже большой счет не восстановил ее против него.

— С какой стати, — выговаривала она Генри, — ты изобразил его таким красавцем? У него вполне пристойный вид, и к тому же он человек знающий.

Словом, это препятствие мы взяли.

Впрочем, Родни сумел пленить всех наших друзей — взять хотя бы «les jeunes filles en fleur»[57]. Так мы с Генри прозвали двух дам, которые в жизни именовались мисс Джеки Рейнольдс и мисс Маршия Рейлтон, а прозвали мы их так потому, что хотя они и любили друг друга как Андрэ и Альбертина[58], но никоим образом не «jeunes filles» и уж никак не «en fleur». Генри очень к ним привязан, потому что дружба с ними, так же как и дружба с леди Энн, позволяет ему считать себя человеком широких взглядов. Они очень щедрые, и это особенно похвально, если учесть, что они зарабатывают на жизнь, обставляя чужие квартиры, и этим много не заработаешь. Живут они вместе давным-давно, с юных лет, то есть лет сто, не меньше, и Генри вечно твердит, что такое постоянство очень трогательно. Беда только, что они почти всегда нагоняют немыслимую скуку; Генри скуку сносит легко — когда с ними скучней обычного, он вспоминает об их трогательном постоянстве, и оно, очевидно, вполне примиряет его со скукой. Чего не могу сказать о себе.

Когда девушек в цвету познакомили с Родни, Джеки, приземистая, коренастая, с неряшливо выкрашенным в вороной цвет бобриком, склонила голову набок и проворковала:

— Вот красавец так красавец!

А Маршия — она вовсе не коренастая, но, напротив, хрупкая и элегантная — сказала:

— И еще какой!

Они всегда так себя ведут, когда их знакомят с людьми. Генри говорит, это оттого, что они конфузятся, не спорю, только новых людей такие их манеры неизменно конфузят. Я думала, Родни опешит, но не тут-то было.

— Да будет вам, — сказал он. — Не так уж я и хорош!

Тогда я впервые поняла, что мне куда приятнее видеться с Родни наедине, а это не так-то легко устроить: ведь если часто с кем-то видишься, время от времени неизбежно оказываешься в обществе других людей. Но как бы там ни было, вечер прошел без сучка без задоринки. Родни объявил, что, хотя в своем доме он окружит себя лишь подлинными произведениями искусства, его жильцам безусловно захочется, чтобы их квартиры обставляли художники-декораторы — и кому же это поручить, как не девушкам в цвету? Маршия и Джеки, естественно, ухватились за эту идею. И эта троица тут же образовала альянс, и пресмешной альянс, надо сказать. У Родни оказались какие-то знакомые американцы, не считая тех, которые будут снимать у него меблированные комнаты, когда он купит дом, конечно, — так что остаток вечера прошел в деловых переговорах. Генри потом сказал, что Родни больше всего подкупил его своим чутким отношением к девушкам в цвету. Кто знает, что на самом деле крылось за этой чуткостью, и все же…

Правда, как ни наслаждалась я обществом Родни, я изнемогала от его домогательств, угнетала меня и мысль, что я не устою перед его напором и приму то решение, которое он вымогал. Насколько было б лучше, если б жизнь протекала без причин и следствий и одно не следовало бы с такой неуклонностью за другим, а все существовало бы само по себе. Впрочем, я понимала, что Родни смотрит на вещи иначе, вдобавок тут произошел один случай, который заставил меня окончательно это осознать.

Я упоминала мельком о нашей прислуге Генриэтте Водуайе, да и теперь не собираюсь о ней распространяться: ничего нет скучней разговоров об иностранной прислуге. В таких разговорах проходят три из четырех званых обедов. Генриэтта — девушка ничем не примечательная, но безусловно смазливая. Живем в нашем доме только мы четверо. У нас с Генри — общая спальня, и у Генриэтты с Родни — по спальне. Так вот Генриэтта и Родни тоже стали проводить ночи в одной спальне, и удивляться тут, конечно, нечему. Удивляться-то я и не удивлялась, но огорчилась ужасно: на душе у меня кошки скребли. Помочь горю можно было одним из двух способов — выставить Родни или выставить Генриэтту. Надо было набраться духу выставить Родни, пока он не огорчил меня еще сильнее, но он уже огорчил меня так сильно, что с духом я так и не собралась и рассчитала Генриэтту. Она наговорила мне гадостей, но на их швейцарский манер, по-хитрому, так что не придерешься, и приступилась с теми же разговорами к Генри, что было куда опаснее.

К счастью, у Генри среди прочих есть одно замечательное достоинство — он не слушает наушников, и он, как говорится, «окоротил ее». Правда, Генри было всполошился: как же я буду впредь обходиться без прислуги — ведь обычно у нас живут одна, а то и две иностранки. Но я ему внушила, что раз нам все равно приходится приглашать им в помощь миссис Голфин, надо звать ее чаще, она будет только рада, и вдобавок, чем больше я буду занята по дому, тем меньше буду хандрить, а то в последнее время хандра меня совсем одолела. Тут Генри понял, что нам придется обойтись без Генриэтты, и мы расстались с ней. Я же ясно поняла: если раньше Родни верил, что как я ни уклоняйся, а отклонить его не в моих силах, теперь у него появились сомнения на этот счет.

Я б, пожалуй, все-таки собралась с силами и отклонила его, не заведи тут Генри разговор о том, где нам отдыхать; разговором этим он неизменно приводит меня в ярость. Каждый год, с тех пор как мы поженились, Генри подступается к этому разговору таким манером:

— Не знаю, почему бы нам не поехать в Венецию, Мадрид или Рим. Мы можем себе это позволить, мы заслужили отдых.

Для начала скажу, что отдых не заслуживаешь, а просто едешь отдохнуть, и все дела, потом напомню, что денег у нас куры не клюют, так что мы запросто можем позволить себе поехать в Венецию или, скажем, в Рим. Я жду не дождусь, когда Генри скажет:

— Не знаю, почему бы нам в этом году не отдохнуть в Лиме, а на обратном пути, пожалуй, имеет смысл завернуть в Гонолулу или на Мадагаскар. Мы можем себе это позволить.

Но раз уж у Генри нет привычки говорить просто — а на нет и суда нет, — тогда я предпочла бы, чтобы он сказал:

— Куда поедем в этом году, Джун, в Италию, Испанию или Северную Африку? Тебе выбирать.

Не успели мы расстаться с Генриэттой, как Генри опять вылез со своим неизменным:

— Не знаю, почему бы нам в этом году не поехать во Флоренцию, мы можем себе это позволить.

А я возьми да и скажи:

— Зато я знаю почему: потому что какого черта мне туда ехать?

Тут он расстроился, а так как я и без того чувствовала себя перед ним виноватой, я извинилась, сказала, что у меня опять хандра и что я, пожалуй, не прочь поехать во Флоренцию.

Генри сразу взбодрился.

— Вот и отлично, — сказал он. — Очень рад, а то я никак не мог решиться сказать тебе одну вещь. Видишь ли, мне неожиданно придется поехать по делам в Нью-Йорк. Всего на полмесяца, но вылетать надо на следующей неделе.

Нельзя сказать, чтобы мне хотелось сломя голову нестись в Нью-Йорк по издательским делам, но тут все сошлось одно к одному, так что я взбесилась и решила с ходу: я хочу того же, что и Родни, даже если мне и придется покориться ему в плане физическом. Впрочем, на поверку вышло, что покорность эта далась мне не так уж тяжело. То есть ничего такого «особенного» меня не ожидало, зря я беспокоилась. Что же касается всего прочего, то ничего лучше и желать было нельзя.

Так что, когда Генри отбыл в Нью-Йорк, мне пришлось, как говорится, сделать ставку на новый курс. Правда, перед отъездом Генри решил на субботу и воскресенье отвезти меня подышать воздухом в Суссекс и ублажал меня там как только мог. Наверное, меня должны были бы мучить угрызения совести, потому что Генри ублажал меня изо всех сил. Но я думала лишь о том, как бы все эти причины и следствия, которые вытекают друг из друга, не испортили мне жизнь, вместо того чтобы ее скрасить. В конце, концов я поставила на новый курс, чтобы сделать свою жизнь менее скучной, а если в результате мне только и предстоит, что принимать решения и стоять перед выбором, скучнее вообще ничего не придумаешь. Как бы там ни было, одно решение я приняла — пусть я не могу не думать о Родни, говорить о нем с Генри я не стану. В конце концов, после того как Генри так меня ублажал, было бы черной неблагодарностью разговаривать с ним о Родни.

Однако вышло так, что Генри сам завел разговор о Родни. Оказывается, если поначалу леди Энн не потеряла лица, чудо это длилось недолго. Как-то в гостях, хлебнув джину еще больше обычного, леди Энн забылась и потеряла лицо прямо на глазах у Генри. Никто и представить себе не может, сказала она, во что ей обошелся Родни (ну зачем ханжит, подумала я, ведь сама же следом сообщила во сколько), и никогда в жизни она не получала так мало взамен. По-моему, трудно выразиться неудачнее, учитывая ее биографию. Генри огорчился; хоть Родни ему и нравился, леди Энн была его старым-престарым другом, но я сказала, хоть леди Энн и старая, спору нет, это еще не дает оснований верить именно ей (в конце концов, в таком возрасте не мудрено и выжить из ума), потом напомнила Генри, что «и в аду нет фурии злобнее»[59]. Мне ничего не стоило утихомирить Генри — он настроился ублажать меня и был готов отмести все, что могло ему помешать. Но я поняла, что отныне отношения Родни и Генри изменятся точно так же, как они уже изменились между нами тремя.

И мы остались с Родни на целые десять дней вдвоем. Родни не мешкая предложил мне уехать в Париж и попал в точку. Точнее попадания и быть не может. Прежде всего потому, что адюльтер в Париже — это уже само по себе нелепо.

— При твоей неуверенности, при твоей страсти смотреть на свои поступки со стороны, — сказал Родни, — такой вариант должен тебя устроить как нельзя лучше.

Следует заметить, что Родни, хоть мы с ним и ровесники, отлично меня понимает: мои поступки и впрямь меньше беспокоят меня, если я их вижу в нелепом свете. Но меня совсем не устраивало, как Родни толковал мое поведение: например, когда я его спросила, почему, мол, я такая, он ответил:

— А потому, радость моя, что ты продукт своей среды — и тебе никуда от этого не деться.

Но в общем-то, Родни к этому времени почти перестал подавлять меня своим «аристократизмом». Однако наши отношения не зашли еще так далеко, чтобы я могла поделиться с Родни своей теорией на его счет.

А по моей теории, как вы уже, наверное, догадались, выходило, что Родни ни больше ни меньше чем авантюрист, чтобы не сказать мошенник. Я, конечно, догадывалась, что дела у него идут из рук вон плохо, — и по обрывкам доносившихся до меня телефонных разговоров, и по лавине счетов, обрушившихся на него. Родни поступил молодцом, оплатив нашу поездку в Париж. Хотя надо сказать, что он уже несколько недель не платил за квартиру, и нельзя не сказать, что на поездку в Париж он смотрел как на своего рода капиталовложение. И все равно, по-моему, он большой молодец, что оплатил нашу поездку, при том, что сам сидел по уши в долгах. Хочу добавить, что поездка чуть не до последнего дня удалась на славу — все, о чем только можно мечтать, что только можно пожелать, было к моим услугам. К тому же, хотя Родни скорее всего об этом не догадывался, мне было бы гораздо труднее изменить Генри в его доме (потому что, как ни крути, — это дом Генри, хоть он и принадлежит мне).

Лишь накануне отъезда, когда мы сидели в кафе, выходящем окнами на змеящуюся лестницу Фонтенбло, и потягивали аперитив, Родни приступил к следующей стадии своих домогательств. Разумеется, я была к этому готова — вот он, тот самый выбор, перед которым меня поставят, вот оно — то самое решение, от которого мне никак не уклониться, а значит, и все прочее тому подобное, чего я надеялась избежать, хотя в глубине души и понимала, что надежды эти несбыточные. Как и следовало ожидать, Родни попросил меня бросить Генри. Сперва он сказал, что мы оба этого хотим. Потом — что он слишком любит меня, чтобы позволить и дальше вести эту убогую, противоестественную жизнь с Генри, — ведь от такой жизни я что ни год становлюсь все злее и выкрутасничаю все больше. Потом — что я, как и он, рождена жить взахлеб, использовать все и вся, а использовав, отшвыривать и переходить к другим. Словом, совсем заврался, но откуда Родни было знать, что больше всего меня в нем привлекала как раз его жуликоватость. Я легко представила, как мы колесим на мои деньги по свету, перебираясь из гостиницы в гостиницу, представила я, и какой крах нас ожидает, когда мы промотаем мое состояние, которого, я уверена, Родни хватит на один зуб. Но именно его лживость, ненадежность, а может, и крывшаяся под ними порочность притягивали меня сильнее всего.

Родни тем не менее этого не понял, а может, был слишком поглощен своими целями и вообще ничего не замечал. Иначе как объяснить, почему он внезапно переменил пластинку, повел себя, как испорченный мальчишка, который хнычет, что он больше так не будет. Да, он на краю пропасти, говорил Родни, и я могу подумать, что он охотится за моими деньгами: он ведь догадывается — для меня его дела давно не секрет. Пришлось признать, что так оно и есть.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Значит, худшее тебе известно. — И все равно я должна поверить: если я буду с ним, все пойдет иначе. У него есть талант, и при моей поддержке талант его развернется в полной мере. Понимаю ли я, вопрошал Родни, какой жизнью он жил? Вот тут-то он и рассказал мне о своем прошлом — об отце, ограниченном, не больно преуспевающем подрядчике из шотландского городишки; жалостно описал, как опостылел ему этот душный мирок, какую тяжелую, пусть и не вполне честную борьбу он вел, чтобы выбиться из этого затхлого окружения, какие препятствия ему пришлось преодолевать. Лишь я, канючил он, могу вернуть его на путь истинный.

Материнское начало во мне, как видно, не слишком развито, потому что его рассказ меня ничуть не тронул; я чувствовала только одно — меня надули. Не будь я уверена, чего бы там Родни ни плел, что жизнь с ним будет скорее такой, как я ее себе представляла, чем такой, как сулил Родни, я бы тут же ему отказала. А так я ответила, что мне надо еще подумать. Я хочу пожить в Лондоне как минимум две недели одна, после чего дам ему ответ. Родни не возражал: ему так и так нужно было остаться во Франции по делам, и я уехала в Лондон без него.

Вернувшись из Америки, Генри, по-моему, очень обрадовался, обнаружив, что Родни у нас не живет. А немного погодя обрадовался и того больше. Я-то, во всяком случае, обрадовалась — ведь окажись Родни у нас, Генри его непременно бы поколотил, тем самым подкрепив конкретным примером воззрения Родни если не на цивилизованность, то на необходимость жестокости в жизни. Не исключено, что Родни, как более молодой, одержал бы верх, и то-то бы я обозлилась — из-за Генри, конечно. Но так же вероятно, что верх одержал бы Генри, — и то-то бы я расстроилась: не так я представляла Родни, и мне совсем не хотелось, чтобы он упал в моих глазах.

Однако чаша терпения Генри переполнилась (как говорили некогда, а когда, точно не скажу), когда, наведавшись вскоре после возвращения из Америки к матери, он узнал, что Родни занял у нее денег. Я было взбодрилась: уж если Родни удалось выманить деньги у матери Генри, за его судьбу можно не беспокоиться (и если я решусь соединить с ним свою судьбу, я хоть и буду вечно ходить по краю пропасти, но свалиться в нее не свалюсь). Но Генри, естественно, видел все в ином свете, да и я, надо сказать, изменила свое мнение, когда узнала, что речь идет всего-навсего о пятидесяти фунтах, — такая ерунда от пропасти, разумеется, спасти не может.

Не успела мать Генри оглоушить его новоиспеченную дружбу ударом справа, как девушки в цвету возьми да и добей ее ударом слева. Оказывается, они в поте лица ремонтировали и обставляли квартиры для американских друзей Родни — одну для миссис Милтон Брадерс, другую для семьи Роберта Мастерсона, американцы же, решив попутешествовать по Европе, прежде чем обосноваться в Англии, чеки для уплаты девушкам в цвету передали Родни. Речь шла о немалых суммах: Родни наказал девушкам в цвету не мелочиться. Когда же миссис Брадерс и семья мистера Мастерсона в полном составе прибыли, наконец, в Лондон, обнаружилось, что деньги, причитающиеся за отделку квартир, плюс свои комиссионные Родни давным-давно получил.

— Хорошо же мы выглядим, — сказала Джеки.

— Ужас, просто ужас, — подхватила Маршия.

— Ничего не скажешь, выглядим настоящими идиотками, — заключила Джеки, и с этим я от души согласилась. Генри сказал: он, мол, надеется, что по возвращении Родни непременно все объяснит. Но я знала, что это пустые надежды, и Генри знал это не хуже меня.

— В том-то и загвоздка, — сказала Джеки. — По-видимому, Родни не стоит возвращаться: миссис Брадерс так разбушевалась, что если она и дальше не уймется, надо со дня на день ждать ордера на арест.

После ухода девушек в цвету я совсем пала духом, да и Генри тоже, но по разным причинам. Мне оставалось только молить бога, чтобы миссис Брадерс хватил удар в ванне прежде, чем она успеет выхлопотать ордер на арест Родни. Генри же сказал:

— Надеюсь, Родни и близко не подойдет к нашему дому, иначе не известно, на что меня вынудит долг.

На следующий день, часов в одиннадцать, зазвонил телефон, и конечно же, звонил Родни. Я передала, что сказал Генри, и мы решили: Родни придет, когда не будет риска столкнуться с Генри. Он явился прямо перед ленчем.

Я ожидала, что он будет выглядеть загнанно, наподобие Хамфри Богарта в его коронных ролях жертв общества и обстоятельств, выглядел он и впрямь загнанно, но отнюдь не как киногерой. Куда менее интересно, на мой вкус. Пока я разглядывала его, меня вдруг осенило, и улизнув под каким-то предлогом наверх, в спальню, я припрятала шкатулку с драгоценностями. Уж очень мне не хотелось хлопотать об ордере на арест Родни. Потом у нас состоялся долгий разговор, но одним разговором дело не ограничилось. Насчет последнего скажу только: в моей жизни время и место играют заметную роль, поэтому для меня все кончилось «не взрывом, а взвизгом»[60]. В разговоре же я объявила Родни, что, как мне ни жаль, по зрелом размышлении я вынуждена ему отказать. По-моему, очень глупо говорить: «Вы не представляете, чего это мне стоило», потому что всегда можно сказать, чего именно, И я вам скажу, чего это мне стоило: отказа от возможности начать новую, совсем иную жизнь с человеком очень для меня привлекательным. Когда жизнь моя будет слишком уж унылой, а этого не избежать, я неизменно буду жалеть о своем решении. Но в конце концов все решения тем кончаются. Ответить Родни иначе я не могла. К тому же свет не сошелся на нем клином. И все равно жизнь — сплошное надувательство.

Родни плохо принял мой отказ. Снова взялся за свое, стал предрекать, что я в самом скором времени превращусь в злобную стервозу, и пусть я не надеюсь на свой острый язык — мои разговоры будут только нагонять тоску. Его понесло.

— Не исключено, — сказал он, — что ты свихнешься. С людьми, которым кажется, будто они могут играть чужими жизнями, такое не редкость.

Совсем зарвался, решила я, поглядел бы лучше на себя. Надо сказать, что и дерзости Родни, и его напор пришлись весьма кстати, когда он только приступался ко мне со своими домогательствами, теперь же, когда он от домогательств перешел к вымогательствам, его приемы потеряли прелесть новизны. Поэтому я перевела разговор и сказала Родни, что его с минуты на минуту ждет ордер на арест. Для него это не новость, сказал Родни, он сегодня же ночью уедет за границу, деньгами он запасся, только самой малости не хватает. Я сказала: надо посмотреть, сколько у меня есть в наличности, ведь чек я ему выдать никак не могу. Родни попытался меня уговорить, но не тут-то было, я уперлась — вся его жизнь, возражала я, свидетельство тому, как мало он смыслит в денежных делах.

Пока я искала деньги, Родни поднялся в уборную, вскоре в моей спальне раздались шаги, и я обрадовалась (прежде всего за самого Родни), что догадалась припрятать шкатулку с драгоценностями. А чтобы удрать за границу, ему вполне хватит имеющейся у меня наличности; я ведь приготовилась загодя на тот случай, если он объявится, хоть ему этого и не сказала. И так, несколько загнанный, но по-прежнему очень красивый, он исчез из моей жизни навсегда.

Без Родни все как-то потускнело, хоть имя его постоянно всплывало в разговорах — мать Генри нет-нет да и вспоминала о нем, и девушки в цвету, и американцы, да и мистер Бродрик поносил Родни на чем свет стоит: издательство ведь выплатило Родни большой аванс, а взамен получило всего одну первую главу, какая б она там ни была блистательная. Но пересуды не заменяли мне Родни, никак не заменяли.

А всего месяц спустя газетная хроника сообщила, что Родни арестован в Риме за кражу денег в доме маркизы Гирлайндини, у которой он гостил. Упоминалось там и об иске миссис Брадерс.

Конечно, мне было жаль, что вместе с Родни из моей жизни ушел риск, жаль было и того, что я не стою больше перед выбором, так ужасавшим меня прежде; вот мне и вздумалось поболтать с моей старой приятельницей Мэри Мьюди, которая поставляет светские сплетни для одной воскресной газеты. И, как и следовало ожидать, в ближайшее же воскресенье в этой газете на видном месте красовалась статейка моей приятельницы о Родни. Немало места в ней отводилось именитым лицам, у которых Родни довелось обедать, уделялось должное внимание и леди Энн Дентон. Родни, писала Мэри, был славным представителем «той когорты наделенных талантом и обаянием молодых людей, которым так много дала дружба с леди Энн»; далее она писала, что леди Энн, не жалея сил, осуществляла связь между своим поколением и молодежью, затем следовал абзац о том, что уже в своей первой книге Родни проявил себя блистательным, талантливым писателем, попутно сообщалось, что лишь немногие, знавшие его в этом качестве, догадывались о его двойной жизни. С каким нетерпением, говорилось далее, знатоки, ценители всего свежего и оригинального в современной литературе ожидали появления его новой книги и как издевательски теперь звучит ее название «Честь и просвещенность». Первая глава этой книги, писала Мэри, оказалась столь блистательной, что одно почтенное издательство решилось на шаг, какого не припомнят за всю его историю, и, презрев свою обычную осмотрительность, оказало молодому автору серьезную поддержку. Сознавая, как важно обеспечить писателю соответствующую обстановку для работы, Генри Грифон, предприимчивый младший компаньон издательства, не остановился перед тем, чтобы поселить их блестящего протеже у себя в доме. Тут текст прерывал подзаголовок: «Скорее друг, чем жилец», непосредственно за ним шел абзац обо мне. «Не могу поверить, что Родни вел двойную жизнь, — сказала Джун Грифон, брюнетка с миндалевидными глазами, известная лондонская львица, жена издателя Грифона. — Для меня он был скорее друг, чем жилец. Умный и острый на язык, Родни вдобавок умел мгновенно устанавливать близкие отношения с людьми». Следом лапочка Мэри упомянула первую книгу Родни «Рогачи» — «исследование супружеской неверности на исторических примерах, труд равно ученый и остроумный». Далее излагалась беседа с родителями Родни. «У Родни душа не лежала к строительному делу, — рассказал отец Родни, принимавший нас в „зале“ своего неприхотливого домика, столь типичного для Шотландии. — Он метил выше, хотел получить от жизни больше…» Статейка заканчивалась на высокоморальной ноте: «Мечты Родни Кнура сбылись, он получил даже больше, чем рассчитывал, когда итальянский суд в прошлый понедельник приговорил его к…» Не бог весть какая статейка, но нельзя не признать, что Мэри отлично распорядилась тем, что я ей рассказала.

Родни, наверное, будет неприятно прочесть про своих родителей, и поделом ему — нечего было мне дерзить. Да и Генри придется не по вкусу пассаж «Скорее друг, чем жилец», но раз уж я осталась с ним, пусть и он терпит, так я считаю. Во всяком случае — вот чем я живу, после того как мне пришлось сделать этот чудовищный выбор.

Генри, как и следовало ожидать, наткнулся на статейку Мэри и вышел из себя.

— Я уверен, что ее можно привлечь к суду, — сказал он.

А я как можно небрежней говорю ему:

— По-моему, ничего из этого не выйдет, голубчик, потому что эти сведения Мэри получила от меня.

Генри смерил меня взглядом и говорит:

— По-моему, тебе надо быть осмотрительнее. Такого рода проказы чаще всего служат сигналом опасности. Не мне бы тебе это говорить, но, если ты сойдешь с ума, пеняй только на себя. — Весь затрясся и вылетел из комнаты, а я подумала, что для него, должно быть, наши с Родни отношения давно не секрет.

Так что, как видите, и Генри и Родни забираются в дебри психологии, пытаясь меня понять. Впрочем, я уже не раз говорила, что, на мой взгляд, куда мудрее смотреть на вещи проще. Я уже упоминала вам о моей старой няньке, помните, так вот она обо мне говорила: «Наша мисс Джун все хочет один пирог два раза съесть». А про кого нынче можно сказать, что он этого не хочет? Только, по-моему, я хочу этого сильнее всех, а значит, так тому и быть.

Перевод Л. Беспаловой

Голубая кровь

Эйлин Картер потуже завязала пояс бежевого егерского халата на своей массивной талии, потому что штаны мужской фланелевой пижамы в розовую и белую полоску то и дело соскальзывали на слабой резинке и стали бы мешать сложной процедуре подготовки ко сну. Как ни привычна была эта процедура, Эйлин сосредоточенно ушла в нее, по-детски сморщив от напряжения квадратное лицо — лицо розовощекого бульдога. Сначала она налила в кастрюльку молоко, согрела его на спиртовке в углу спальни, добавила три десертные ложки виски, отнесла чашку с молоком и два печенья «Мари» на ночной столик, где уже лежали очки, коробочка со снотворным и «Пелена неведения» (в переводе миссис Андерхилл). Потом опустилась возле кровати на колени и прочла «Отче наш». Устроившись в постели, она сдвинула грелку к ногам, открыла книгу и принялась читать, не спеша отхлебывая молоко и грызя печенье. «Они осуждают людей за малейшие слабости и думают, что способны исцелить их души; и когда они рассказывают о людских слабостях Господу, им кажется, что они делают это для Господа. И они говорят, что их побуждает к этому милосердие, побуждает любовь к Богу, которой полны их сердца. И истинно они лгут, ибо и сердца их, и ум пылают сатанинской злобой», — читала она. Но отрывок этот не нашел у нее сегодня отклика. Конечно, в былое время и она часто — увы, слишком часто — порицала заблуждения ближних, и она упивалась собственной праведностью, людям одиноким свойственно впадать в этот грех, считала она, но сейчас ей не хотелось скорбеть о своих несовершенствах, ей хотелось погрузиться в размышления о достоинствах любимого существа, хотелось любоваться его добродетелями. И это тоже грех, в который свойственно впадать одиноким людям. Чтобы отвлечься, она перелистала несколько страниц, но навязчивые мысли упорно возвращались. Дьявол порой вынуждает свои жертвы бороться с собой к вящей своей славе, и побеждают те, кто уклоняется от борьбы, она это знала и потому отложила сейчас книгу, сняла халат и, запив последним глотком молока зеленую таблетку, стала ждать сна. Сон пришел быстро, но на самой грани яви и сна она увидела милое улыбающееся лицо Эстер и с нежностью улыбнулась ей в ответ.

На другом конце деревни, за прудом, закусочной и полукругом новых муниципальных домов, в большой спальне над лавкой Эстер Баррингтон лежала без сна возле своего мужа Джима. Она привыкла просыпаться среди ночи то от тревожных снов, то просто так и потом маяться до утра в тоскливой, безнадежной бессоннице. Сегодня Эстер снова убеждала себя, что ее разбудил крик совы, сова садится на телефонный провод во дворе за уборной и наблюдает за спящими курами. Винила галчат, которые вдруг завозились в гнезде под крышей. Ей хотелось разбудить крепко спящего Джима и сказать ему, что это он не дает ей спать, сам спит как убитый, но без конца ворочается и что-то бормочет во сне. Наконец отчаяние ее достигло предела, и она подумала, что сейчас вскочит с постели и бросится в комнату свекрови, пусть старуха знает, что это она во всем виновата, впала в маразм и стонет всю ночь напролет. «Кто вы мне в конце концов? — крикнет ей Эстер. — Вы защищали нас с Джимом тогда, это верно, так что же, теперь нам, по-вашему, ухаживать за вами всю жизнь? Уезжайте!» Но куда же старуха уедет, ведь ей семьдесят лет, она почти парализована! И истерический порыв Эстер, готовой во всем винить других, иссяк, ибо бессонница настолько глубоко коренилась в ней самой, что ни о ком, кроме себя, она не могла думать. Она видела, сознавала, ощущала лишь одно — свою бессонницу.

Она с отчаянием попыталась найти в этой пустоте какую-нибудь мысль или хотя бы воспоминание. Раньше, когда работа и бесплодные усилия еще не подточили ее, она умела усилием воли сосредоточивать мысли и воображение — удивительное свойство, ведь она всего лишь получила воспитание, какое полагалось барышне. Сейчас в памяти возникали лишь отдельные картинки, они вспыхивали перед глазами, будто чья-то неумелая рука рывком совала их в волшебный фонарь, несколько мгновений дрожали и дергались, а потом гасли, точно вдруг отключалось электричество. А мысли — мысли все вели в тупик.

Она слушала, как за стеной стонет свекровь, и говорила себе, что ее стоны ничего не значат, они как плач ребенка; потом задумалась, а так ли в самом деле мало значит плач ребенка, так ли пусты его страхи. Но кто в этом разберется? В памяти замелькали сцены из ее собственного детства в доме отца-священника, когда она забивалась со своим горем за шкаф в детской или убегала от взрослых с их расспросами и участием в сад за мальвы, где всегда была тень и пахло прелой листвой, — эти сцены промелькнули и исчезли. А потом, точно с экрана их деревенского кинотеатрика, — навязшие в зубах банальности: «У тебя-то детей нет… Не удалась твоя жизнь… Наверно, я сама во всем виновата, сама, сама… Господи, как все опостылело!» Она словно услышала голос соседки, Лотти Вашингтон, уныло тянущей: «Как грустно, как грустно вокруг, и счастья в жизни не-е-ет, как хочется плакать, мой друг, всю ночь напролет при лу-не-е-е…» Итак, вот чем все кончилось: вместо мыслей — слова пошлейшей модной песенки. И тогда Эстер занялась арифметикой. Ведь если уж на то пошло, главная причина ее огорчений — их неудачи в делах. Она сложила, на сколько всего они заказали конфет и печенья, подсчитала убытки от продажи яиц, прикинула, сколько можно будет выручить на домашнем варенье, но что толку считать, все равно вся их жизнь зависит от счетов и записей, которые хранятся внизу, в лавке, в пахнущей опилками и мылом темноте. Ей вспомнились расходы прежних лет, и огромные убытки, из-за которых им пришлось расстаться с фермой, слились в ее сознании с теми мелкими долгами, которые тянут их сейчас на дно. Она представила себе, как их лавку заливает вода, а они с Джимом барахтаются, изредка выныривая и хватая ртом воздух, и возмутилась: надо же, чтобы в такое идиотское положение попала женщина, которая когда-то опозорила свою семью, полюбила человека не своего круга, отбила его у жены и вышла за него замуж. Эстер чуть не расхохоталась, сообразив, что низвела самое важное событие своей жизни до уровня бульварного романа. Смех сорвался в рыдание, но и рыдание она сдержала. Нет, она не имеет права будить Джима, ему и без того предстоит тяжелый день.

Часы на церкви пробили четыре. «Я прекрасно отдохнула», — стала внушать себе Эстер. «Не спать вредно, только если ты сама позволяешь себе так думать». Но она-то знала, какой разбитой будет чувствовать себя через полтора часа, когда зазвонит будильник. И словно в утешение пришла мысль, которой она все чаще поддерживала свою решимость идти до конца: «Не всякая девушка моего круга решится на такой поступок. Для этого нужно было большое мужество». Мысль эта отдавала снобизмом, Эстер это было неприятно, и все-таки она отодвинулась от Джима, и гордость, которая ее наполнила, принесла ей утешение.

Полли Вашингтон уже успела пролезть сквозь живую изгородь и теперь беседовала с курами. С тех пор как мисс Кливер приметила ее в воскресной школе и стала опекать, научила декламировать стихи и самой придумывать танцы, Полли сделалась совсем как барышня и больше не хотела играть с деревенскими детьми. Она с утра до вечера рвала цветы, подбирала букетики и вела беседы с домашней живностью. Сначала Лотти и Редж Вашингтон были довольны и по воскресеньям заставляли дочку танцевать перед гостями в нарядном платьице из оранжевого шелка. Но скоро им надоели ее фокусы. Лотти не могла целый день возиться с девчонкой, и даже старая миссис Вашингтон шлепала внучку и дразнила сопливой барыней. Полли теперь почти все время проводила у Баррингтонов, вертелась возле Эстер и что-нибудь ей рассказывала, дарила понарошку подарки старой миссис Баррингтон, выжившая из ума старуха не понимала, что девочка просто играет, и благодарила ее: «Спасибо, милок, спасибо», — а Полли довольно хихикала.

— Доброе утро, миссис Пеструшка, — пропела Полли тоненьким приторно-сладким голоском «воспитанной барышни», каким ее научила говорить мисс Кливер, когда она кого-нибудь представляла.

Прежде чем выйти кормить кур во двор, где октябрьский ветер столбом кружил пыль, Эстер подала завтрак Джиму и отправила его к Кларксонам развезти молоко. Джим сегодня должен работать в саду у майора Драйвера, поэтому до того, как открывать лавку, ей надо успеть не только переделать обычные дела по дому — убрать постели, посадить свекровь на судно, — но и приготовить Джиму бутерброды с собой. Холодный ветер задувал в рукава платья, вился вокруг ног, напоминая, что близко зима, которой она так страшилась. Сколько же Джим будет упрямиться, когда наконец поймет, что куры, которых они держат в память о ферме и связанных с ней надеждах, для них лишь еще одна обуза?

— Доброе утро, миссис Баррингтон, — пропела Полли тоненьким елейным голоском. Мисс Кливер объяснила ей, что она должна быть очень добра и внимательна к миссис Баррингтон, такой прелестной и такой несчастной.

Заметив девочку, Эстер вздрогнула и от досады нахмурилась. Семь часов утра, а Полли тут как тут, возись с ней! Возмутительные люди, не смотрят за своими детьми ни днем, ни ночью. Наверное, даже завтраком ребенка не накормили. «У меня своих детей нет, вот они и спекулируют на моем несчастье», — с горечью подумала она.

— Доброе утро, Полли, — ответила Эстер. — Видишь, сколько дел оно нам каждый раз приносит. — Ее миловидное остренькое личико стало жестким, на нежной коже обозначились морщины.

— У моей мамы никаких дел нет, — возразила Полли, — она слушает радио.

Ничего не ответив девочке, Эстер с силой дернула просевшую дверь и вошла в курятник; в нос ударил резкий запах, под ноги с кудахтаньем бросились куры. Полли радостно вертелась возле Эстер, пугая и без того переполошенных птиц, мешала ей сыпать зерно.

— Ой, миссис Баррингтон, какой сегодня сон приснился Пеструшке… — затараторила было она и умолкла, покраснев и сморщившись от творческой натуги, ибо как ни носилась с девочкой мисс Кливер, фантазия у нее была на редкость скудная. — Ей приснилось… ей приснилось… что она снесла большое-пребольшое шоколадное яйцо! — победно объявила она. — Смотрите, миссис Баррингтон, смотрите, вон та обжора с желтым пятном на ноге. Как мы ее назовем — Желтолапка?

— Не знаю, Полли, мне сегодня не до куриных имен.

— «Сегодня мне хочется пе-е-еть, так хочется петь этот блю-ю-юз…» — мурлыкала у себя во дворе за живой изгородью Лотти Вашингтон. Эстер покосилась в ее сторону, разглядела сигарету в ярких полных губах, руки, с ленивой грацией закрепляющие прищепками белье.

— Не надо приходить ко мне так рано, Полли, — сказала Эстер громко и строго.

— Полли! А ну домой! — визгливо закричала Лотти.

— Простите, миссис Вашингтон, я не могу заниматься вашей Полли круглые сутки, — сказала Эстер.

Лотти промолчала, но когда красная от стыда девочка пробралась сквозь живую изгородь, она схватила ее за руку, дернула и с размаху влепила затрещину.

— Не смей ходить, куда не звали! — приказала Лотти и толкнула ревущую дочь к кухонному крыльцу. Эстер рассыпала курам остатки зерна, закрыла курятник и пошла в дом. Ей стало совсем муторно.

Когда Джим развез молоко и вернулся, она уже стояла за прилавком и обслуживала старую миссис Сампер, вернее, слушала ее болтовню.

— Лежит, голубушка, будто спит, тихо, как есть малый ребенок. Доктор говорит, он в жизни не видел, чтобы больной помирал так тихо, особенно раковый.

Кивая старухе, Эстер вдруг посмотрела на вошедшего в лавку мужа как бы со стороны. Смуглый красивый мужчина, мужественный, но мягкого характера; спокойное мужественное лицо с глубокими складками, в которых залегло терпение. Говорят, она тоже до сих пор хороша. А морщинки — что ж, от морщинок, говорят, ее лицо лишь стало интереснее. Интереснее так интереснее, пусть будут морщины, лишь бы за ними не вставали заботы и непосильный труд. Но вот мягкость и терпение — как они ее возмущают! «Ну почему он такой покорный, почему смирился, не протестует? — думала она. — Ведь я обманула его надежды, он должен бы меня ненавидеть. Что это за любовь, если она способна только на мягкость?» Эстер показала Джиму на бутерброды, но он лишь улыбнулся и пошел наверх.

Когда он к ним снова спустился, миссис Сампер уже кончила свой рассказ.

— Ладно, что же делать, — говорила она, — на нет и суда нет, куплю в субботу в Личфильде, придется зайти к Райнеру. — Она с осуждением шмыгнула носом и заковыляла к двери.

— Мать просит завтракать, — сказал Джим.

— Господи, Джим, она же завтракала! — вскричала Эстер. — Я кормила ее полчаса назад.

— А-а, стало быть, она забыла, бедняга.

— Странно. Я дала ей две сардины, так она непременно захотела обмакнуть их в чай. — И Эстер невольно рассмеялась.

В темных кротких глазах Джима мелькнула боль.

— Тебе и без нее забот хватает, — сказал он, — придется ее сдать.

«Придется ее сдать»! Они были женаты пятнадцать лет, но при всем своем трезвом уме и независимости Джим до сих пор говорит иногда как темный суеверный крестьянин, это ее ужасно раздражало. Она все еще слишком им восхищалась, и когда вспоминала, что он робеет перед властями, такими, как, например, врачи, ее охватывала ярость. Как смиренно, без слова жалобы перенес он в позапрошлом году два воспаления легких подряд, и это после неудачи с фермой.

— Глупости, Джим, мы же давно все решили, — возразила она и начала деловито переставлять на полках консервные банки.

Пришли за ежедневной порцией лакричного ассорти дети Максвеллов — стайка шумливых голодных воробьев. Когда за детьми закрылась дверь, она сказала:

— Ты опоздаешь к майору Драйверу, Джим. Когда будешь перекусывать, выпей чаю, пусть они тебе дадут. Сегодня ветрено.

Уж очень она заботится о его здоровье. Эстер смутилась, вспомнив, как в свое время злые языки утверждали, будто она вышла замуж за Джима только потому, что он такой могучий и сильный, и вот оказалось, что она сильнее его, все держится на ее мужестве. Но Джим ответил на ее заботу заботой:

— Ты не спишь, это очень плохо, — сказал он, — посоветуйся с доктором. Теперь есть много всяких лекарств от бессонницы.

— А ты-то откуда знаешь, как я сплю! — шутливо возмутилась она. — Храпишь всю ночь, хоть из пушек пали. — Ее наполнила нежность к Джиму, и она рассердилась на себя. Нежность, нежность, разве она избавит от обыденности, которая разъедает их жизнь? — Сегодня, слава богу, короткий день, — бодро сказала она, — пойду пить чай к Эйлин Картер.

— А, это хорошо, сходи. — И он улыбнулся, блеснув великолепными белыми зубами, которыми она до сих пор любовалась. Но Эстер знала, как не по душе Джиму ее дружба с Эйлин, их светские беседы о книгах и цветах и о религии, в которых он не мог участвовать.

Пришла мисс Медоуз купить пять ярдов резинки, но Джим ее словно не заметил. Он подошел к Эстер и прошептал:

— Серьезно, давай отправим мать, ведь доктор советует. Так будет лучше.

Но Эстер лишь покачала головой. Пусть она не дала ему детей, но увезти из дому его мать она не позволит. Она повернулась к мисс Медоуз, но Джим успел дотронуться до ее руки и шепнуть: «Спасибо, родная». Как давно он не говорил ей этих слов, как давно не сжимал ее руки и как живо его прикосновение напомнило ей дни их тайной любви, их редкие встречи на людях, в магазине или на рынке, когда скандал еще не разразился и нужно было все скрывать и они могли только изредка украдкой коснуться друг друга, взяться за руки. Нежность, которая нахлынула на нее сейчас, была так мало отравлена раздражением, что мисс Медоуз сказала, принимая свой пакетик с резинкой:

— А вам, миссис Баррингтон, и холод нипочем. Да и то сказать — вы всегда на ногах.

Наверное, нудные, отупляющие заботы дня скоро погасили бы эту вновь пробудившуюся незамутненную нежность к Джиму, но вдруг случайный покупатель всколыхнул в памяти Эстер прошлое. Все годы, что они прожили на своей ферме в Йоркширском захолустье, она холодела при совершенно неправдоподобном предположении, что случай может занести к ним каких-нибудь знакомых из Суссекса, и тогда снова оживет весь ужас скандала, и самое страшное — рухнет стена, которую она возвела вокруг раненой гордости Джима. Впрочем, в последние годы, после того как отец ее умер, а мать переехала к сестре в Кению, суссекские лица отдалились, стали расплываться, и страх, что они вторгнутся в их жизнь, перестал ее преследовать. Зато здесь, в их лавке, как ни далека была эта мидлендская деревушка от прихода ее отца на юге, такая встреча была куда вероятней, и как раз нынешним утром она произошла.

Лицо мужчины, который вошел в лавку, показалось Эстер знакомым; когда он спросил сигареты, она его узнала. Это был Чарльз Стэнтон, сквозь его черты все еще проступал четырнадцатилетний подросток, который когда-то во все глаза глядел на нее, завороженный таинственными перешептываниями взрослых. Наверное, детская память оказалась не такой прочной, потому что он не узнал ее. Когда он вышел, Эстер осторожно выглянула в окно из-за стоящих пирамидой коробок с пшеничными хлопьями и банок какао. Да, так и есть, в «форде» сидела миссис Стэнтон, грузная, вульгарная, крикливо одетая, она почти не изменилась с тех времен, когда все отвернулись от Эстер после скандала и эта женщина, движимая любопытством еще более жгучим, чем у ее сына, пригрела ее. Вспомнив, как была к ней добра миссис Стэнтон, Эстер метнулась было к двери окликнуть путешественников, но ее тут же пронзило воспоминание о том, что в те дни было трудно вынести даже доброту, и она вернулась. Она с облегчением услышала шум отъезжающей машины, и все-таки эта встреча, произошедшая из-за того, что миссис Стэнтон любила путешествовать со своим сыном и что Чарльзу во время их поездки вдруг вздумалось остановиться здесь за сигаретами, сорвала защитную пелену, которую усталость протянула между Эстер и «самыми страшными днями в ее жизни».

После того как жена Джима устроила ей сцену, Эстер, будь на то ее воля, да и, кстати, воля ее матери, и часа бы не осталась в родительском доме. Но ее отец восстал. «Если у тебя есть ко мне хоть капля уважения, Эстер, ты останешься и выдержишь все до конца. Я постараюсь тебе помочь, постараюсь даже простить тебя, но при условии, что ты не сбежишь. Я все могу простить — иначе какой бы я был священник, — но трусости я не прощу никогда». Конечно, дело тут было не в ней, а в той беспощадной войне, которую отец вел со своим приходом. «Я научу этих людей христианскому милосердию, пусть даже мне придется бичевать их стыдом». Конечно, отцу не удалось научить своих прихожан христианскому милосердию, и когда Эстер через две недели сбежала, положив тем самым конец его борьбе, он был доволен.

А почему в самом деле приход должен был ее простить? Она предала свой класс, свою религию, свой пол. Ведь люди-то не разделяли страсти, которая поддерживала ее и вела. Если бы не эта страсть, она была бы с ними заодно. И только миссис Стэнтон… «Помните, Эстер, мы всегда рады вас видеть, всегда. Увы, на других мы вряд ли сможем повлиять. Вы ведь знаете, как здесь относятся к нам с Генри. Считают неотесанными толстосумами. Глупцы, не видят, что избранного общества давно не существует». И это ее сентиментальное любопытство: «Как к лицу ей любовь, верно, Генри? Милочка, вы так похорошели». И мистер Стэнтон, чуть более фамильярный, чем следовало… Эстер ненавидела себя за то, что нуждается в их поддержке, ненавидела за то, что их поддержка ей противна, но ее просто тошнило от приторной сентиментальности, которой они облепляли ее страсть, — «Всегда слушайтесь своего сердца, милочка, всегда». Ей хотелось оттолкнуть миссис Стэнтон, как Марианна оттолкнула миссис Дженнингс[61], но ведь Марианна не совершила прелюбодеяния со своим Уиллоуби.

Мало-помалу будничные заботы заглушили воспоминания — нужно было считать деньги, слушать болтовню покупателей, делать заказы, отвечать на телефонные звонки. Когда в час дня Эстер закрыла лавку, в душе у нее была лишь огромная, всепоглощающая нежность к Джиму.

Близилось время чая, и Эйлин Картер начала волноваться, как школьница. Она всегда тщательно анализировала свои мысли, но была не склонна углубляться в движения собственной души — эдак недолго и в сантиментах погрязнуть. Но на такую бурную радость, как сейчас, нельзя было не обратить внимания, и она сердито приказала себе не валять дурака. Да, Эстер Баррингтон — славная, мужественная женщина, счастье для них обеих, что они преодолели робость и подружились, ведь от одиночества в этом мире никому не легче, и как хорошо, что ее достаток и уют позволяют ей хоть немного скрасить тяжкую жизнь такого порядочного человека. А остальное — и правда сантименты.

Когда она проходила через кухню по дороге в сад, старуха Мэдж расплылась в улыбке. «Я, миссис Эйлин, оладьи жарю, миссис Баррингтон любимые. Сердце радуется глядеть, как она их ест, верно, мисс Эйлин?» Эйлин и всегда-то говорила резко, а сейчас она просто рявкнула: «Жарите и жарьте, только мне голову не морочьте такой чепухой, у меня и без того дел невпроворот». Именно невпроворот, подумала она, нужно пересадить двадцать цветочных кустов, она и так уже опоздала на неделю.

Поэтому, когда без четверти четыре в сад вошла Эстер, глазам ее предстал необъятных размеров зад, туго обтянутый коричневой в белую полоску юбкой.

— Силы небесные! — вскричала Эстер. — Эйлин, неужто вы сажаете здесь еще какие-то цветы?

Широкие плечи Эйлин быстро развернулись навстречу гостье, ее обычно розовое лицо пылало сизым апоплексическим румянцем.

— Да нет, я просто флоксы пересаживаю, будь они трижды неладны, — огрызнулась она, — сам черт с этой прорвой корней не справится. И наверняка весь мой труд будет псу под хвост — по-моему, они заражены нематодой. — От смущения Эйлин пересыпала свою речь «грубыми выражениями», какие она употребляла лишь во время своих общественно-благотворительных миссий, чтобы ее подопечные не считали ее старой ханжой.

— Да ведь нематоду легко определить.

— Ничего подобного, — с жаром возразила Эйлин, — листья совсем поникли, черт их побери, но может быть, это они от засухи.

— Вы не хотите посоветоваться с Джимом? Пусть он посмотрит, — предложила Эстер. В ее нынешнем душевном состоянии ей нужно было как можно скорее произнести имя мужа.

Эйлин Картер с досадой провела рукой по неухоженным черным с проседью коротким волосам.

— Мне казалось, Эстер, я и сама неплохо разбираюсь в растениях, — сказала она.

— Вы их великолепно знаете, — согласилась ее приятельница. — Но ведь Джим, бедняжка, — профессиональный садовник.

— В жизни не встречала профессионального садовника, от которого был бы хоть какой-нибудь прок, — фыркнула Эйлин.

В голубых глазках Эстер сверкнул гнев, нежное увядающее личико нахмурилось, но она тут же решила, что бедняжка Эйлин, видно, опять не в духе.

— Да, плохих садовников хоть отбавляй, — согласилась она. — И какой чудовищный вкус — сажают одни бегонии и кальцеолярии. — Теперь она говорила, с изысканной небрежностью растягивая слова, эта светская манера вернулась к ней лишь недавно, после того как она подружилась с Эйлин.

Они стали болтать о цветах, и постепенно Эйлин избавилась от своего смущения и резкости, а Эстер еще прочнее утвердилась в своей светской небрежности.

— Ну что, как там мамаша? — спросила Эйлин, когда они уже сидели за столом и пили чай с домашним айвовым джемом и оладьями. — Все чудит? — «Мамашами» она обычно называла матерей семейств, которым наносила благотворительные визиты, и сейчас недаром назвала так старую миссис Баррингтон — это словечко выразило ее отношение к Джиму.

— Ах, не спрашивайте, — вздохнула Эстер. — Память у бедняжки с каждым днем слабеет. Пусть она простая и необразованная, но какой это был чудесный человек, Эйлин, какая добрая душа. И вот сейчас бедняжка впала в детство, сердце разрывается глядеть на нее. Я сегодня дала ей на завтрак сардины, так представляете, она стала макать их в чай.

Эйлин откинула назад бульдожью голову и зашлась хриплым хохотом. Эстер тоже чуть не рассмеялась, но вспомнила Джима.

— Тут нет ничего смешного, Эйлин, — сказала она. В руке у нее был зажат свернутый в комочек носовой платок, и сейчас, рассердившись на себя за то, что предала Джима, она впилась в него ногтями — ну зачем, зачем она рассказала приятельнице о жалких выходках впавшей в детство свекрови?

Эйлин ничуть не смутилась.

— Нет, дружочек, это очень смешно, — возразила она. — Болезни, смерть, даже грех — во всем есть смешное, и господу угодно, чтобы мы над этим смеялись. Лишь бы только наш смех не был жестоким. — Эйлин закурила небольшую манильскую сигару — единственная эксцентричность, которую она себе позволяла. — Вспомните Джейн, она это хорошо понимала. Слезы, которые миссис Масгрейв проливает над своим незадачливым сыном, заслуживают смеха, но нельзя простить Эмму, когда она так злобно насмехается над мисс Бейтс. Все очень просто — вернее, как и все в жизни, очень сложно. — Когда она говорила о своих убеждениях, в ее грубом голосе появлялась какая-то нелепая бесцеремонность и категоричность.

Эстер взяла последний кусочек булки с изюмом доесть джем.

— Джейн Остин была очень умна, — сказала она, — но даже когда я особенно ею восхищаюсь, я порой задаю себе вопрос, а знала ли она сама, что это значит, когда над тобой смеются?

— Что? — вскричала Эйлин. — Это она-то не знала, никому не нужная старая дева? — И смутившись, что так явно выдала себя, добавила: — Ваша беда в том, дружок, что вы не Элиза, а Джейн Беннет. Вы не видите в людях дурного. И позволяете им брать над собой верх.

— Ах, я уже свое отбунтовала, с меня довольно. Не хочу больше ни с кем воевать, оставьте только меня в покое и не мешайте трудиться, видит бог, у меня дел довольно. — Она поглядела на яркий огонь в камине, на мехи, вышитые салфеточки, гравюры с изображением Личфильдского собора. — Чего бы я хотела больше всего на свете, — сказала она, потягиваясь всем своим худеньким телом, и это было так непривычно при ее всегдашней строгой сдержанности, — так это немного уюта, немного комфорта, как у вас здесь. Вернее, я бы хотела всего этого для Джима, — горячо добавила она.

В грубом мясистом лице Эйлин погасла всякая жизнь, оно превратилось в плотную тупую массу.

— Я как-то плохо представляю себе милейшего Джима в Трокингсе, — отозвалась она с коротким и не слишком добродушным смешком.

Эстер сидела, все так же привольно раскинувшись.

— В самом деле? — Казалось, мысли ее витают где-то далеко. — Вы, верно, совсем не знаете Джима, да, Эйлин?

— Его не так-то просто узнать, — сухо сказала Эйлин.

— Да ведь это-то и привлекает в людях, — заметила Эстер и, точно вдруг вернувшись в гостиную, светски защебетала: — Ах, Эйлин, какое счастье, что я могу иногда приходить к вам и отдыхать здесь душой, если бы вы только знали. Какая вы славная.

Эйлин быстро опустила свою массивную голову, смутившись как девочка.

— Приходите чаще, как было бы чудесно, — сказала она.

— Ах, друг мой, если бы я могла… — Эстер засмеялась. — Но я не могу. Кто напоит чаем Джима?

Эйлин вскочила и так и осталась стоять возле своего стула, некрасиво расставив ноги.

— Не сотвори себе кумира, — проговорила она и, отойдя к окну, потрогала пальцем высохшую гортензию на столике. — В дождь здесь ужасно, — сказала она, думая о чем-то своем. Подошла к стулу Эстер сзади, положила свою широкую, с короткими пальцами руку ей на плечо и легонько сжала. Этот ласковый жест был привычен ее подруге. — Вы цены себе не знаете, — сказала Эйлин и погладила светлые с проседью волосы Эстер. Жест был так непривычен, что Эстер вскочила, оттолкнув руку Эйлин, подошла к зеркалу и стала поправлять волосы. Эйлин опустилась на диван и застыла приземистой раскорякой, ноги торчат в стороны, массивный бесформенный бюст выпячен.

Эстер гляделась в зеркало.

— Наверное, я утратила дар дружбы, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы не представляете себе, каково это — чувствовать себя преступником в обществе порядочных людей. А мы с Джимом были преступники. Мы преступили все законы этого общества. Я молю бога о прощении и надеюсь, он меня простит. Но люди, особенно здесь, в провинции, не простят никогда.

Эйлин захохотала.

— Вы рассуждаете, как героиня Шейлы Кей-Смит или еще кого-нибудь в том же роде, я в юности много таких романов прочла. Кого интересует эта суссекская история пятнадцатилетней давности? Милочка моя, времена переменились.

— Я понимаю, — Эстер по-прежнему не глядела на приятельницу, — но провинциальная мораль все та же. Может быть, общество стало терпимее к супружеским изменам, но оно не прощает тем, кто посмел переступить их священный классовый барьер.

— Вы живете в прошлом, — провозгласила Эйлин. Ее обычно тусклые глаза блеснули. — Но даже если вы и правы, не так уж ваша чужеродность бросается в глаза, поверьте. За эти годы вы приобрели хорошую защитную окраску.

Эстер резко повернулась к ней, ее кроткие голубые глаза расширились от ужаса.

— Ой, кажется, я не то сказала, простите! — пробасила Эйлин. — Успокойтесь, голубушка, пусть вас это не волнует. Как говорили наши маменьки: «Голубая кровь всегда чувствуется». Только вот много ли от нее проку…

Перевод Ю. Жуковой

После театра*

Всю обратную дорогу в такси и в лифте к себе на седьмой этаж миссис Либиг не умолкала ни на минуту. Возвращаясь к пьесе, она предлагала Морису свои соображения в форме вопросов, на которые не ждала ответа. На окна машины набегали огни Риджент-стрит и Оксфорд-стрит, зажигали темно-голубой стеклярус на диадемке, облегающей аккуратно завитую темно-голубую голову, отражались в зеркальце пудреницы, с которой она почему-то именно в такси не расставалась. «Так он — проходимец, отец девочки? — спрашивала она. — Как же мать не заставила его работать? Наверное, — продолжала она, — старик воспользовался им, чтобы сбагрить с рук свою любовницу. Однако! — восклицала она. — Разве на такие пьесы водят своих бабушек мальчики твоего возраста? А ловко закручено! Конечно, никаких зверей там на чердаке не было. Ловко закручено».

Но чаще у нее на языке была домашняя тема. «Отцу нужно хорошенько отдохнуть, — говорила она. — Будем, надеяться, что твоя мать проследит за этим. Дела — делами, а отдыхать тоже надо. Ясно, твоей матери захочется побыть со своими, это естественно. Кстати, в Кёльне у Энгельманов прелестный дом. Был, во всяком случае. С тех пор все могло случиться. И хоть они родня, об отце она должна подумать. Какой это отдых для Нормана — все время говорить по-немецки? Даже с его способностями к языкам».

— Давай, — предложила она, — погадаем, что они сейчас делают! — Но задача была не из легких, и она без передышки зачастила дальше: — Зачем-то пустили к себе этих Паркинсонов. Я поражаюсь твоей матери. Впрочем, денежная сторона их не волнует, а сдавать квартиру на время — одна морока.

Трудно решить, чего было больше в ее тоне — уважительности или сарказма.

Морис молчал, он вообще притих в своем углу и только раз-другой шевельнулся поднести миссис Либиг огня, когда она совала ему в руки зажигалку. Вместе с родителями она не упускала случая поучить его, как вести себя с дамами. Обычно он держался с естественным изяществом, но после спектакля весь словно одеревенел, зато тем изящнее смотрелся на этом живом манекене костюм. Напряженность сквозила и во взгляде его телячьи-кротких с поволокой глаз. И не то чтобы он не мог стряхнуть цепкое наваждение пьесы: было страшно после сценической определенности опять почувствовать под ногами зыбкую почву. Он изо всех сил старался, чтобы пьеса по-прежнему звучала в нем, чтобы ее настроение скрасило его будни. Наученное опытом предчувствие подсказывало, что усилия эти напрасны, и в то же время покалывал страх: вдруг на этот раз выйдет?

В таком состоянии он бывал после каждого спектакля — будь то. Шекспир или оперетта. Причем к юношеской зараженности игрой примешивалась вполне старательная серьезность, требовавшая глубоко переживать «хорошие» пьесы.

И сегодня, после «Дикой утки», его природный хороший вкус давал ему силу внутренне противостоять бабкиной трескотне. Сегодня в ее скрипучем контральто особенно резал слух простонародный еврейский акцент, и он не стал укорять себя за бесчувственный снобизм, а заодно и матери простил, ибо младшая миссис Либиг не уставала говорить, что-де «бабушке не повезло с голосом».

В прихожей, шаря выключатель, миссис Либиг привычно толкнула тугим от корсета бедром гигантскую японскую вазу, но разговора не оборвала. «Вот оно что, — сказала она. — Значит, малышка наложила на себя руки. Чего не сделаешь, когда отец обманщик и бездельник. Хотя, — продолжала она, подставив яркому электричеству густо нарумяненные скулы, — не думаю, чтобы такая кроха могла застрелиться. Скорее уж мать — от такого-то мужа».

Морис снял с нее темное муаровое манто, аккуратно сложил его, пригладив беличий воротник, и сказал:

— Грегерс Верле был фанатиком. Он держался ложного убеждения, что истину нужно непременно выявить, и изгнал поэзию из жизни Хедвиг, обрек девочку на смерть. — Его голос дал петуха, и стала особенно заметна легкая шепелявость. Даже миссис Либиг поразилась горячности внука и вскинула голову от телефонного блокнота, где горничная оставила какую-то запись. «Да, это ужасно, — сказала она. — Растоптать юные мечты!» Но она не дала себе расчувствоваться, а может, вспомнила свое благополучное и скучное детство, потому что продолжала так: «Какое это воспитание — забивать ребенку голову всяким вздором? Нет! — решительно выдохнула она. — Если бы не ты, сама я на такие пьесы не ходок. Но хорошо, что посмотрела. Играли замечательно».

От дивана, обитого коричневым бархатом, и мягких кресел исходила духота, и в этот теплый весенний вечер не располагало присесть на них. Миссис Либиг мимоходом тронула нарциссы в массивной и пузатой керамической вазе. Пройдя к окну, она наглухо задернула длинные бархатные гардины, прекратив вечерний сквознячок. «Действуй, Морис, — сказала она, — распоряжайся». И постучала по ручке коктейльной тележки салатного цвета. «Отец разрешил тебе два стакана пива либо немного виски».

Морис налил себе светлого пива и поднял глаза на бабку, но та предупредила его вопрос: «Нет-нет, я свою отходную выпью после ванны», — и со столика с закусками взяла большой гренок с креветками в желе. «Действуй, действуй», — поощряла она его.

Морис окинул взглядом это желатиновое изобилие. Перед театром родители тоже готовили к возвращению всякую снедь, но мать недаром была немкой: вся стряпня была домашней. Вспомнив материн осуждающий голос («Бедная бабушка, что бы она делала без кулинарного отдела у Селфриджа?»), он ограничился сырной палочкой.

Миссис Либиг просеменила из комнаты и вернулась с резиновой ванночкой для льда. Захватив щипцами один кубик льда, она опустила его Морису в пиво и чмокнула внука в лоб. Приятно, когда в доме есть мужчина, — есть о ком позаботиться. «Вот так будет хорошо, — сказала она. — Без нас звонил дядя Виктор. Опять что-нибудь нужно. Денег на какое-нибудь баловство или на эту его Сильвию. Что одно и то же, впрочем. Ничего, подождет до завтра».

При имени дяди Виктора Морис раздул крупные ноздри, отчего его тонкое лицо обрело надменное, как у верблюда, выражение. Миссис Либиг залилась краской от нарумяненных щек до корней волос.

— Нечего, нечего заноситься, когда говорят о дяде Викторе, дружок! Ему не повезло, в отличие от твоего отца, и голова у него не та. Но деловые способности не самое главное в жизни. Я-то знаю. У меня этих способностей хоть отбавляй. И денег нажила, а разве это главное? — Каменная неподвижность внука бесила ее, и она уже не могла остановиться. — А кому твой отец всем обязан? Да без моего согласия, дорогой, они и сейчас шагу не ступят. Пока что я директор. Твоя мать не забыла об этом?

Выпад против матери Морис спокойно парировал:

— Мы часто видимся с тетей Паулой.

Результат оправдал его ожидания. Большие темные глаза миссис Либиг гневно сузились.

— Видимся с тетей Паулой! Скажите пожалуйста!

Я тоже вижусь. Она толковый закупщик, и цену себе знает. А только чужая она нам. Ну, ушел от нее Виктор — что дальше? Она сама — как к нему относилась?

Я поражаюсь твоему отцу. Он знает жизнь. Он отлично знает, что Паула вышла замуж за Виктора в расчете, что тот добьется успеха. А когда у него ничего не вышло, она живенько сама устроилась. И хорошо, умница. Только зачем все время показывать ему, что ты умнее? Это не любовь.

— Папа много лет помогал дяде Виктору, — холодно заметил Морис. Он взял померанцевую лопаточку и принялся чистить ногти.

— Конечно, — кричала миссис Либиг, — ногти у тебя чище, чем у дяди! Верно, отец помогал Виктору. И я помогала. А как иначе? Мы одна семья. Роза тоже посылает ему из Нью-Йорка. Вот так свои поступают, мой дорогой. У меня еле язык повернулся сказать Розе, что твой отец не видится с Виктором. Она говорит, как же это можно, ведь они братья. А теперь и тебе нельзя видеть Виктора. «Мы, — говорит твоя мать, — не хотим, чтобы Морис знался с Виктором». Все не по ней. Теперь, видишь ли, Либиги плохи, потому что не набрались культуры. «Норман равнодушен к музыке. Я хочу, чтобы Мориса что-нибудь интересовало помимо денег». Прекрасно. Так вот дядя Виктор — он кое-чем интересуется, помимо денег, и он — Либиг. Он способный художник. Его мультипликации приносили хорошие деньги, а потом киношники отвернулись от него — и он остался без денег. Твоя мать, конечно, любит художников, только ей не нравится, когда у них нет работы.

Морис встал и взял со стола книгу.

— Я перестану тебя слушать, если ты будешь в таком тоне говорить о маме.

— Что значит перестану слушать? — взвилась миссис Либиг. — Подрасти сначала! Что мне нужно, то и будешь слушать. Кембридж, адвокатура — сыну Гертруды Либиг, видишь ли, не к лицу заниматься тряпками. А придумать платье и продать его — тут, знаешь, нужно побольше искусства, чем молоть языком в суде. Ты хоть иногда слушай, что тебе говорят умные люди, а не всякие там дикие утки. С родным дядей, видите ли, нельзя знаться! Пора бы тебе своей головой думать.

Она задыхалась от возмущения, сквозь густой слой косметики выступили бисеринки пота. Она положила руку на грудь.

— Ну не дура ли — так расстроиться из-за глупого мальчишки? И вообще не твое это дело, — выкрикнула она, — разбирать дядю! Мал еще, тебе только семнадцать исполнилось. — Она подобрала свое полноватое тельце, вытянувшись во весь свой маленький рост. — Я пошла принять ванну, — объявила она и удалилась, привычно покачиваясь на очень высоких каблуках.

Морис свободно раскинулся на полосатой кушетке в стиле эпохи Регентства и постарался успокоиться. Потому что все они — и мать, и отец, и бабка — приучили его любить их и без зазрения совести тянули каждый на свою сторону. «Прекрасно», если воспользоваться бабкиным словом, эмоционально они им завладели, но умом он оставался им чужд, даже презирал их — нет, не презирал, потому что это предполагает некую взаимосвязь. Он следил за тем, чтобы слова точно выражали его мысли — «эмоционально», «взаимосвязь», — ибо слово формирует мышление. Он еще мог простить, что они вымещали на нем свое одиночество, уязвленное честолюбие и разгулявшиеся нервы; и не мог простить, точнее — не мог принять, поскольку простить значило, что ему от них что-то нужно, а он ничего от них не хотел, — он не мог принять мысли, что причастен к их пустой, пресной жизни. Он не делал исключения даже для матери, с ее духовными запросами; человеку принципиальному легче договориться даже с его пошловатой нахрапистой бабкой.

Он осторожно подтянул стрелки на брюках шоколадного цвета, закинул ногу за ногу и углубился в речи Берка. Он упивался умной страстностью и волнующей грацией слов, смиряя нетерпение, это безумное желание убыстрить годы и скорее зажить настоящей жизнью, с чувством высокой ответственности и по-взрослому рассчитывая свои силы. Придет же конец посредственности, переведутся торгаши и ремесленники, все эти Либиги, — он и его поколение об этом позаботятся. Но чего-то хотелось уже сейчас, чего-нибудь настоящего — в жизни, а не на сцене.

Выйдя из ванной комнаты, миссис Либиг сунула голову в дверь гостиной. За отворотами ее шитого золотом халата обвисала вялая грудь; лицо под кремом казалось мертвой маской без выражения; голубые волосы лезли сквозь серебряную сетку. «Как читается, Морис? — улыбнулась она. Долго раздражаться она не умела. — Надо будет вызвать мастера — телевизор совсем никуда работает. Такие деньги выбросить! Приготовь мне стаканчик на сон грядущий, — распорядилась она. — Я буду через минуту. — И уточнила — С айсбергом». Это выражение она переняла в Нью-Йорке, когда гостила у своей дочери Розы, и дома любила им щегольнуть.

Вернувшись, она взяла свой стакан неразведенного виски и приготовилась к заветному получасовому разговору перед сном. У нее было убеждение, что дневные дела не оставляют ей времени как следует выговориться, хотя не закрывала рта даже в пору своей самой активной деятельности, под именем «мадам Клары» заправляя дамским магазином.

Сегодня она положила избегать семейных тем.

— Не представляю, куда деваться будущей зимой, — сказала она. — «Палас» закрывается. А другого такого отеля на Мадейре нет. Там помнят, как я еще с твоим дедушкой приезжала. Портье всегда тобой интересуется: как наш господин книгочей?

Морис не отвечал, и она попробовала подойти с другой стороны.

— Все так же мальчишки ныряют, — сказала она. — За крабами, за губками.

Слетев с ее уст, эти слова не пробудили в нем никаких экзотических воспоминаний.

— Интересно, будет в этом году сеньора Палоес в Биаррице? Она всегда играет по крупной. Бразильцы, скажу тебе, все страшные богачи.

Ей уже самой настолько приелись эти ежегодные отлучки — в феврале Мадейра, в июне Биарриц, — что сказать ей по существу было нечего.

— Так, — переключилась она, — с кем же ты завтра встречаешься? С дочкой Кларксонов или с Бетти Льюис?

— С ребятами из школы, — обходя ловушку, ответил Морис, но бабка не дала себя сбить.

— Скажи, ведь тебе нравятся блондинки, а? Она миленькая — та, в партере.

И хотя его покоробило, что бабка перехватила его взгляды в театре, пай-мальчиком он быть не захотел и ответил:

— Да, ты тоже находишь?

— Вот это самое я твержу твоей матери, — сказала миссис Либиг. — Дайте Морису самому разобраться с девушками. Не тащите домой Кларксонов после театра, не затевайте танцульки ради дочки Адели Зигель. Когда он у меня, он будет ходить со своей старой бабкой. А с девушками пускай сам разбирается.

Открыто выступать с ней заодно против матери Морису не хотелось, и он только улыбнулся в ответ.

— А завтра вечером, — продолжала миссис Либиг, — на моей улице праздник. Музыкальное ревю «Игра в пижамах»! Роза видела в Нью-Йорке, говорит — что-то выдающееся. Не на твой вкус, конечно. Так, для детей. Для старухи, впавшей в детство.

В восторге от своей немудрящей шутки она зашлась пронзительным смехом, на который ответно грянул телефон.

— Батюшки! — всполошилась миссис Либиг. — Это кто же так поздно? Возьми трубку, Морис. Это Виктор? Что у него? Я сейчас подойти не могу. Нашел время!

Она еще что-то говорила, и Морис заткнул пальцем свободное ухо, чтобы слышать далекий голос.

— Тебя срочно вызывают, — сказал он. — Сильвии очень плохо. Дяди Виктора дома нет. Не знают, где он.

— Куда я поеду в таком виде? — возмутилась миссис Либиг. — А что хоть с ней? Болит что-нибудь?

— Дело очень срочное, — настаивал Морис, словно далекий собеседник мог слышать легкомысленные речи миссис Либиг. — С ней несчастье.

— Господи боже! — вскрикнула миссис Либиг. — Ах, какая идиотка! Бедный Виктор. А от меня-то что требуется?

— Миссис Либиг приедет позже. А я выезжаю сию минуту, — сказал Морис в трубку. — Я племянник миссис Либиг.

Миссис Либиг поднялась с кресла, плотно запахиваясь в зеленый с золотом халат, и зашаркала шлепанцами.

— Никуда ты не поедешь, — сказала она. — И потом, какой ты ей племянник? Ты в глаза не видел эту девицу.

— Кому-то надо ехать, — сказал Морис. — Женщина не стала говорить по телефону, но дала понять, что это не была случайность. По-моему, она хотела сказать, что Сильвия пыталась покончить с собой.

В его глазах появилось выражение, жизнь.

— Кроме нас, эта женщина никого не нашла, — пояснил он, считая вопрос решенным.

Но бабка была иного мнения.

— Господи боже! — сокрушалась она. — И охота Виктору связываться с малолетними идиотками. Не надо мне было принимать ее, — укорила она себя, словно встреча с любовницей сына внушила той несбыточные надежды и довела до мыслей о самоубийстве.

Но Морис словно не слышал ее.

— Тебе нужно скорее одеться и ехать за мною туда, — сказал он и направился к двери. Миссис Либиг бросилась следом, запахивая халат, и свободной рукой схватила его за локоть.

— Просто не представляю, — начала она. — Норман мне не простит. Тебе придется объясняться с матерью, не забывай этого. Тебе даже с Виктором запрещают видеться, а ты бежишь к его девчонке. Не представляю…

Морис вышел из комнаты. За его спиной она выкрикнула в темноту прихожей:

— Они не женаты, если хочешь знать!

Она прекрасно знала, что он это знает, просто хотела его остеречь. Но в ответ щелкнула закрывшаяся дверь.

Пока такси увозило его от дома по пустынной Бейкер-стрит, он твердо знал одно: что однообразие жизни нарушено; потом они застряли у светофора перед Эджуэр-роуд, и он забеспокоился: что-то ждет его в конце пути? Заклинающий голос в телефоне втянул его в какую-то драму; и хотя он плохо представлял свою роль, доверить ее бабке тогда он тоже не мог. Зато сейчас предчувствие вынуждало думать, как лучше выкрутиться: если на сцену выходят Либиги, даже такие их приблудные родичи, как Сильвия, то почти наверняка все кончится жалкой мелодрамой. Машина тронулась, и снова заговорило чувство долга; пусть не было ничего славного, возвышенного в свалившейся на него обязанности — это была обязанность, и ее надо исполнить, потому что как раз от обязанностей его поколение всячески оберегали, и вместе со своими ближайшими друзьями Морис не мог мириться с таким положением. А главное, с приливом гордости подумал он, многие ли из его друзей бывали замешаны в историях с любовницами, покушавшимися на самоубийство?

Но гордость — чувство переменчивое, и когда на Уэстбурн-гроув шофер резко затормозил перед пьяным, Мориса буквально передернуло от отвращения к собственному ребячеству. Он покраснел от стыда, словно кто-нибудь из друзей — Джервас или Селвин Эдкок — подслушал его мысли. Вся компания, разумеется, держалась того мнения, что грех нынче такая же скука и преснятина, как и добродетель. «Все та же Британия, только нечесаная и на фальшивом золоте», — так высказывался в прошлом семестре Джервас. Когда такси добралось до Брэнксом-террас, 42, Морис уже почти убедил себя, каким идиотством было его доброхотное рыцарство.

Разглядев замызганный, столетней постройки дом с облупившейся штукатуркой и почерневшим от сажи диким виноградом, Морис содрогнулся перед ликом столь чуждого мира. Его потянуло в свою спальню в бабкиной квартире, к центральному отоплению и книгам, к современному торшеру и напиткам со льдом. Не на всякие подмостки хочется и выходить. Он был готов пойти на попятный и велеть шоферу отвезти его домой, но распахнулась парадная дверь, и на порог ступила худая темноволосая женщина в джинсах.

— Мистер Либиг! — воззвала она деланным, с нотками раздражения голосом. — Мистер Либиг? Это здесь.

Морис вышел из машины и расплатился.

— Фрида Черрил, — назвала себя женщина. — Это я вам звонила.

Худое, лимонно-желтое лицо казалось до такой степени изможденным, столько усталости было в ее голосе, что Морис решил пока воздержаться от расспросов. Она ввела его в тесную, плохо освещенную прихожую и из воротника белой в синюю полоску рубашки потянула к нему длинную, желтую и нечистую шею. В ее больших темных глазах было мало выражения — хотя бы грусти. Она зашептала, дыша несвежим, чем-то ароматизированным запахом.

— Я вам сначала обрисую картину, — сказала она и указала пальцем на дверь сбоку. — Она там.

Морис понемногу приходил в себя.

— Врач уже у нее? — спросил он.

— Нет, к сожалению, — раздражаясь, ответила мисс Черрил. — Он обедал в Патни. Сейчас едет сюда.

— Неужели никого не нашлось поближе? — воскликнул Морис.

— Я знаю только доктора Уотерса, — ответила мисс Черрил. — А у нее, кажется, своего врача вовсе нет. — Вялый голос осуждающе скрипнул. — Мне ничего не оставалось, как вызвать своего. Он прекрасно справляется с моей анемией и вообще вникает.

— Я, собственно, не знаю, что случилось, — холодно обронил Морис, остужая раздражительную собеседницу.

— Не могла же я обо всем объявить по телефону! — Мисс Черрил по-настоящему рассердилась. — Ей совсем ни к чему посвящать в свои дела мистера Морелло и прочих.

— Где мой дядя? — спросил Морис.

— Э-э, — пренебрежительно протянула мисс Черрил, — кто ж это знает? Сейчас ей лучше. Я ее заставляла ходить по комнате, мне казалось, ей нельзя давать уснуть, она была совсем осоловелая, но доктор Уотерс успокоил, что доза была неопасная, тем более это аспирин…

— Выходит, она действительно покушалась на самоубийство.

— А я вам о чем толкую? — вспыхнула мисс Черрил.

— Я не сразу понял.

— Вы же видите — телефон в прихожей. Она попросила не посвящать в ее дела всю квартиру. Комната Морелло совсем рядом. — Она указала в глубь коридора. — Я их вообще не знаю, — сказала она, в раздражении повышая голос. — Слышу, она плачет. Моя комната рядом. Этому не было видно конца — ну, я и вошла.

— И совершенно правильно сделали, — сказал Морис. — Спасибо.

— Ее счастье, что я осталась мыть голову, — ответила мисс Черрил. — По средам я обычно ухожу в гости. Вот так живешь, ничего не знаешь, и вдруг случается такое.

Очень неприятно было услышать собственную мысль из чужих уст, и Морис поспешил сказать:

— Я, пожалуй, зайду к ней.

— Конечно, — сказала мисс Черрил. — Сейчас главное быть с ней построже. Я ей сказала, что это дело подсудное, что тут уже торчала бы полиция, не переговори я с доктором Уотерсом. Сам-то он, я думаю, не будет с ней миндальничать. Так ее и надо как следует припугнуть.

Вместе с бременем ответственности мисс Черрил освобождалась теперь и от сочувствия и даже от приятного возбуждения, вызванного необыкновенным происшествием, — она-таки устала, и голова осталась немытой, а завтра идти в гости.

— В общем, — подытожила она, — я спокойна, что с ней будет человек, которого она хоть знает. Она еще не совсем в себе, плачет. Ее страшно рвало.

— Боюсь, она меня не знает, — сказал Морис. — Мы незнакомы.

Мисс Черрил смерила его неприязненным взглядом.

— Ничего страшного, — решила она. — Лучше бы кого постарше. Но с ней надо только посидеть рядом. Все равно близких у нее никого нет.

Она отворила дверь и заглянула к Сильвии в комнату.

— Все в порядке, — сказала она, — можете войти, — и, убрав в голосе сварливость, добавила — не очень рвотой пахнет? Я опрыскала комнату одеколоном.

Шептала она оживленно и громко. Морис молчал: даже от слабого запаха рвоты его желудок начинал бунтовать.

Комната была большая и пустая, если не считать двуспальной кровати в углу и дряхлого, засаленного в изголовье кресла. Единственный туалетный столик подозрительно походил на перевернутый ящик; на нем тесно стояли лосьоны, кремы, пудра; сверху свисала замысловатая самоделка, к ней из розетки в центре высокого потолка тянулись электропровода. Выкрашенные кремовой краской стены замусолились; одну было начали оклеивать дешевыми «модернистскими» обоями; на старенькой вешалке для полотенец болтались черная юбка, белая шелковая блузка, чулки и комбинация. Прямо на полу, на циновках, кучками лежали книги и журналы; на пятачке шаткого полированного ночного столика жались раскрытая пишущая машинка, портативный проигрыватель и стопка пластинок. На стенах вразброс прикноплены рисунки Виктора, словно на выставке школьных талантов. В постели лежала Сильвия. Рядом с подсиненной белизной ее лица простыни казались серыми, наволочка лоснилась под копной запущенных светлых волос.

Но в этом мертвенно-бледном и неопрятном существе Морис вдруг разглядел юную и прелестную девушку, тем более что она была гораздо моложе, чем он ожидал, может быть, одних лет с ним, и он потерял дар речи, чувствуя головокружение и дрожь в ногах: так обычно проявляла себя чувственность в его зажатом теле. Из-под набрякших, покрасневших век, словно с прищуром, смотрели ее грешные глаза; полнощекое, хоть и без кровинки, лицо с высокими скулами, пухлые губы обиженно надуты, как на головках Греза. Она казалась ожившей гравюрой восемнадцатого века, изображающей юное падшее создание на смертном одре: вроде бы назидательный сюжет, но и распутнику есть что посмотреть.

Мориса смущал по-женски оценивающий взгляд мисс Черрил. Он лихорадочно искал, что сказать, как подтвердить свои полномочия. Но пока он искал нужные слова, всхлипывание на постели сменилось прерывистым дыханием и Сильвия зашлась громким истерическим плачем — так неукротимо ревут с перепугу избалованные дети, а Морис не умел обращаться с детьми.

Мисс Черрил бросила на него мимолетный взгляд, подошла к постели и резко встряхнула Сильвию.

— Прекрати крик! — сказала она. — Не выставляй себя дурой перед врачом, он скоро придет.

Эти уговоры кончились тем, что Сильвия пихнула ее в плоскую грудь.

— Катитесь отсюда! — крикнула Сильвия. — Катитесь! Обойдусь без вас и вашего доктора!

Если на нее у Мориса управы не было, то, во всяком случае, с мисс Черрил можно было как-то разобраться:

— Я думаю, вам лучше оставить нас, — сказал он.

— С большим удовольствием, — сказала та. — Впредь буду умнее.

Морис открыл перед ней дверь.

— Спасибо за все, что вы сделали, — сказал он, но мисс Черрил вышла, не удостоив его даже взглядом.

С минуту он молча смотрел на Сильвию. Удивительная вещь: ее плач был приятен ему. Впрочем, он уже был знаком с капризами мужской природы. Сейчас он поспешил унять это волнующее чувство, удвоив внимательность.

— Я бы очень хотел вам помочь, если это возможно.

Прозвучало глупо, холодно, но Сильвия точно ждала этих слов.

— Катись отсюда! — взвизгнула она. — Оставь меня в покое!

Вполне резонная просьба, и Морис было двинулся к двери, как вдруг Сильвия, перегнувшись через край постели, схватила туфлю и запустила ему в голову. Рука у нее была нетвердая, и, конечно, она промазала. Однако сама эта акция произвела неожиданное действие на Мориса: он решительным шагом подошел к постели и влепил Сильвии пощечину. Потом неловко и жадно поцеловал ее в губы. Тяжелый дух, которого не могли перебить даже пары одеколона в комнате, разом отрезвил его. Вся линия его поведения предстала ему настолько причудливой, что он опустился на край постели и уставился куда-то поверх головы Сильвии.

— Ты похож на рыбу, — сказала она. Она уже не плакала, и Морис отметил, что в нормальном состоянии голос у нее сипловатый.

— Прости, — сказал он. — Я пришел тебе помочь.

— Уже помог, — сказала она.

Удивительная ее непосредственность и при этом какая-то туповатость напомнили ему многое из его театральных впечатлений. Если его здесь ждала не трагедия, и даже не мелодрама, к которой он готовился, то по меньшей мере английская комедия лучшей выделки. От внешнего вида комнаты он постарался отвлечься. В конце концов, декорации далеко не самое главное на сцене. Он тоже будет немногословен, в меру развязен, артистичен, современен.

— Зачем ты это сделала? — спросил он.

И напрасно спросил: она опять так разревелась, что он собственного голоса не слышал.

— Сейчас опять придет мисс Черрил! — крикнул он.

— Прилипала чертова, — заливалась Сильвия. — Ненавижу.

— Она была к тебе очень внимательна, насколько я понимаю.

— Внимательна, как же! Просто любит совать нос в чужие дела.

— Ну ладно, — кричал Морис, — не будем о ней. Ты можешь рассказать, что случилось?

— С какой стати? — удивилась Сильвия. — Чужому человеку.

Усмотрев противоречие, Морис сказал:

— Если тебе ни к чему наша помощь, зачем же ты тогда просила мисс Черрил звонить моей бабушке?

Сильвия снова заплакала.

— Ты не веришь, что это серьезно. Думаешь, я струсила. Вы так и скажете Виктору, да? Обозвать истеричкой легко. Ты тоже думаешь, что я истеричка? — кричала она сквозь слезы.

Насколько он вообще мог думать в ее присутствии, он так и думал, но с истеричками ему еще не приходилось иметь дела, и поэтому полной уверенности у него не было; как бы то ни было, если она впрямь истеричка, самое важное сейчас ее успокоить, раз ни встряска, ни пощечины — радикальные средства, по его представлениям, — не помогли.

— Нет, я думаю, что ты очень несчастна, — сказал он, — и, если могу быть полезен, я бы очень хотел тебе помочь.

Может, это и не самое достойное назначение в жизни, которого искало его поколение, однако это был искренний порыв, и он возымел действие.

Сильвия притихла.

— У меня такие неприятности, — сказала она, — кошмар. Я полюбила безнадежного обманщика. Страшнее этого ничего нет, — сказала она с убежденностью человека, познавшего последние, конечные истины. — Он говорит, у него никого нет, — пояснила она, — только меня не проведешь. Я даже знаю, как ее зовут: Хильда. Ужас, правда?

И она снова разрыдалась.

Морис не мог вполне разделить ее чувства, но отмалчиваться не стал:

— Имя, конечно, не слишком симпатичное.

Сильвия замолотила кулачками по его ноге.

— Дурак, идиот! — кричала она. — Виктор меня бросил! Понимаешь? Бросил. Я уже в четверг обо всем догадалась и сказала: «Виктор, если ты меня больше не любишь, лучше скажи сразу. Я стерплю». А он только улыбался, чтобы совсем разозлить. «Ты хочешь, чтобы я закатила сцену, — сказала я, — чтобы у тебя было оправдание. Так вот, никаких сцен не будет. Я не боюсь правды». И если я так рано озлобилась и ожесточилась, — бросила она в лицо Морису, — то кто в этом виноват? Что хорошего видела в жизни Сильвия Райт?

Если у нее и был заготовлен ответ на этот принципиальный вопрос, то в эту минуту уши Мориса были заняты другим: на улице заскрипели тормоза, послышались голоса, в дверь позвонили. Среди незнакомых Морис различил и бабкин голос. Он пошел к двери, жалея, что не поцеловал Сильвию еще раз, пока бабка не появилась на сцене.

— Ты даже не желаешь меня выслушать, а спрашиваешь, как все случилось. Смотреть на тебя противно, — сказала Сильвия.

Действительно, посторонний шум отвлек его внимание, но и без того было трудно следить за потоком ее слов.

— Ты думаешь, раз я сидела в тюрьме…

— Я впервые об этом слышу, — перебил ее Морис. — Просто я не хочу держать бабушку на улице.

Когда он вышел в прихожую, по лестнице медленно, бочком спускалась старушка в халате…

— Все куда-то спешат, — брюзжала она. — А я быстрее не могу.

— Мне кажется, это мне звонят, — сказал Морис.

— Понятно, что не мне, — ответила старуха и так же боком поползла по лестнице вверх.

Но прежде чем Морис подошел к входной двери, в конце коридора отворилась дверь и высунул голову молодой полноватый брюнет, тоже в халате.

— Если это звонят вам, — сказал он, — то сделайте милость, откройте побыстрее. — И не дав Морису времени ответить, добавил — Если вы здесь по поводу миссис Либиг, то имейте в виду, что я в курсе дела.

И дверь за брюнетом закрылась.

Когда Морис отпер входную дверь, его глазам предстал чисто выбритый пожилой господин в смокинге. Он курил трубку и внешностью напомнил Морису морского офицера. Миссис Либиг не было видно.

— Либиг? — буркнул господин. Чувствовалось, что ему неприятно произносить это имя.

— Вы доктор Уотерс? — спросил Морис. Медлительность доктора его уже порядком раздражила, и поэтому его фамилию он выговорил с такой же неприязнью.

— Да-да, это я, — нетерпеливо подтвердил доктор Уотерс, — и мне нужно поскорее видеть вашу больную.

— Я ее племянник, — представился Морис. — По-моему, все обошлось.

— Об этом мне судить, старина. Из разговора с мисс Черрил я этого никак не могу заключить. Она с ней?

— Нет, — сказал Морис, — она ушла к себе.

В ответ доктор Уотерс по-мальчишески озорно улыбнулся.

— Постараемся пережить эту потерю, — сказал он. — Показывайте дорогу, старина.

Морис показал ему дверь в комнату Сильвии.

— Если не возражаете, я поищу свою бабушку. Я слышал ее голос.

— Какая-то старушка там воюет с таксистом, — сообщил доктор Уотерс и постучал в указанную дверь. Сильно подозревая, что доктор пьян, Морис вышел на темную улицу.

И точно, миссис Либиг объяснялась с таксистом. В спешке она надела ярко-синие свободные брюки, шубу, из ярко-розового шелкового шарфа соорудила на голове подобие тюрбана. В таком виде она когда-то храбро пересиживала воздушные налеты, но Морис этого помнить не мог, и сейчас ее внешность вызвала в нем только острое чувство неловкости.

Завидев внука, она хрипло крикнула:

— Все в порядке, дорогой: он подождет.

На крыльцо она взошла, задыхаясь и ворча.

— Они что, думают, мы — нищие? Я ему говорю: «Вам хорошо заплатят». Нет, позвоните и вызовите другое такси. А с какой стати? Я заплачу за простой. Деньги у меня есть. «Хорошо, я позвоню, — говорю, — а если другого такси не будет? Я старая женщина, мне что же, по-вашему, торчать в этой дыре всю ночь?»

— Сильвии было очень плохо, — оборвал ее Морис. — Сейчас у нее доктор. Она пыталась отравиться, но ее только вырвало.

— Хорошенькое дело, — сказала миссис Либиг. — Виктору с самого начала не надо было с ней связываться.

— Вот уж о ком нечего беспокоиться, — не выдержал Морис. — Он ушел к другой женщине. — И не дав бабке поднять голос в защиту сына, выпалил — Еще хорошо, что на его совести не будет убийства.

— Убийства? — переспросила миссис Либиг. — Не говори глупостей. Сам не знаешь, что несешь. Это же надо — мешать в такие дела мальчишку! А близкие-то ее где? Куда мать смотрит? Господи, в какое пакостное время мы живем!

От бабкиных слов с него слетело все напускное геройство. Он понял, как мало от него было толку, — даже не поинтересовался родителями Сильвии.

— Она совсем молоденькая, — нерешительно объявил он. Он не нашелся сказать ничего другого о своем впечатлении от Сильвии.

— Молоденькая, — пренебрежительно отозвалась миссис Либиг. — В том-то и беда. Только одно умеете — делать глупости. Где она?

Морис шагнул к двери, но она отодвинула его и решительно ступила в комнату.

Высоко на подушках, еле живым укором людскому бессердечию, лежала Сильвия. Мориса поразило, что она так сдала за время его недолгой отлучки.

— Ну, так, — сказал доктор Уотерс, — ей уже лучше. Верно, дорогая? Хорошо, что это был аспирин, а то бы не выжила. Я сделал укол, чтобы поддержать организм.

Не питая доверия к терапевтам, Морис снисходительно выслушал мнение этого знахаря, зато миссис Либиг с готовностью подхватила:

— А я что говорила?

Доктор Уотерс принял суровый вид.

— Впрочем, еще надо кое в чем разобраться. Больную надо как следует осмотреть. Сделайте одолжение, — распорядился он, — подождите за дверью.

— Конечно, конечно, — воскликнула миссис Либиг, — тебе здесь не место, Морис, пока доктор ее осматривает. Совсем не место.

Морис повернулся к двери.

— Я тебя позову, — сказала миссис Либиг, — когда доктор кончит.

Но доктор Уотерс и на нее замахал рукой.

— Вы тоже будьте любезны выйти. Я должен поговорить с пациенткой наедине.

Миссис Либиг побагровела.

— Не смейте мне указывать! — прикрикнула она на него. — Я не намерена оставлять вас наедине с девушкой.

Теперь опасно налился кровью доктор Уотерс.

— Хотел бы довести до вашего сведения, сударыня, — сказал он, — что вообще-то мой долг сообщить в полицию, а это чревато неприятностями для виновников ее теперешнего состояния.

От потрясения миссис Либиг не могла вымолвить слова. Морис бросил взгляд на Сильвию, надеясь, что она как-нибудь заступится, но Сильвия обреталась недосягаемо далеко.

— И хватит! — отрезал доктор Уотерс. — Оба за дверь!

В коридоре миссис Либиг устроила Морису хорошую выволочку.

— Какой же из тебя джентльмен? — спросила она — Господи боже, что сказал бы твой отец! До чего я дожила — оскорбляют при внуке! Откуда ты знаешь, что он доктор? — продолжала она. — И чем он там сейчас занимается? Среди этих докторов такие проходимцы попадаются — что ты! И Виктор хорош! Старуха мать изволь валандаться с его шлюхами.

Ее уже было не остановить.

Морис молчал, он и слушал-то вполуха, потому что мысли его были заняты Сильвией — все-таки странно, что она так сразу скисла, и она никак не шла у него из головы.

Прошло минут десять, если не больше, когда доктор Уотерс вышел из комнаты. Миссис Либиг уже настроилась уезжать.

— Пусть сама разгребает свою грязь. Пусть сама расплачивается за эти номера. Господи, не удивительно, что Виктор ушел от нее, и дурак будет, если вернется.

Доктор Уотерс решительно взял слово.

— Думаю, теперь все обойдется, — сказал он. — Извините, если я был резковат, но в таких делах распоряжаться должен кто-то один. Я бы хотел, — продолжал он, — чтобы кто-нибудь из вас остался с ней. Она еще в истерическом состоянии, чему, впрочем, я нисколько не удивляюсь. И бог ведает, что может произойти, если вдруг заявится этот ее супруг. Я могу рассчитывать, что кто-нибудь из вас останется?

По выражению лица миссис Либиг было видно, что на нее рассчитывать не приходится, и доктор Уотерс остановил свой выбор на Морисе, за неимением кого-нибудь постарше. Он взял его под локоть и отвел в сторонку.

— Если этот тип вернется и будет ее мучить, — сказал он, — то передайте, что утром я загляну и скажу ему пару очень неприятных слов. И еще, — хмыкнул он, — если ему нужна хорошая порка, то он получит ее совсем не оттуда, откуда ждет. Грязная скотина! А ее не волнуйте, — добавил он. — Бедняжка.

Выходя, он кивнул миссис Либиг.

— Спокойной ночи, сударыня, — сказал он. Но та оставила без внимания его прощальный привет.

Вернувшись в комнату, Морис только-только успел полюбоваться на бледную улыбку Сильвии, как враскорячку прихромала та старуха. Подобно доктору Уотерсу, она взглянула на миссис Либиг, как на пустое место, из чего Морис мог заключить, что, видимо, не подобающие возрасту брюки окончательно скомпрометировали бабку в глазах окружающих.

— Мистер Морелло просит вас выйти к нему, — прошамкала старуха.

— Я скоро вернусь, — преисполненный чувства ответственности, бросил он миссис Либиг и вышел, не дав ей времени возразить.

У мистера Морелло полномочия Мориса также не вызывали сомнений, он даже соответствующим образом подготовился к встрече: сменил халат на темный, чуточку слишком строгий костюм и подсел к шведскому бюро, смотревшемуся странно в этой не то спальне, не то гостиной. Что здесь живет домовладелец, свидетельствовали лишь уютный диван-кровать и нелакированные «модернистские» шкаф и комод — за исключением этой роскоши, вся остальная обстановка была такой же, как в сдаваемых меблирашках. Даже на неопытный взгляд Мориса, мистер Морелло чувствовал себя неуверенно в роли хозяина. Его пухловатое личико лоснилось после массажа, отливавший синевой подбородок был тщательно припудрен, а на шее вовсю свирепствовал фурункул, к которому непроизвольно тянулись его пальцы.

— Простите, но дальше так продолжаться не может, — сказал он… Для человека тучной комплекции у него был удивительно тонкий голос; выговор выдавал в нем бирмингемца.

Морис огляделся и сел на диван.

— Прошу вас, садитесь, — засуетился Морелло, мучительно переживая свою хозяйскую недогадливость. — Простите мой вид, — добавил он и, поскольку Морис безмолвствовал, пояснил, — я о фурункуле. Тут одна надежда — когда сам прорвется. — И видимо, уже раскаиваясь в том, что выставил себя кругом виноватым, откинулся на спинку стула-вертушки и скрестил на животе руки. — Я знаю, времена сейчас трудные, — молвил он с отеческой внушительностью. — Художникам приходится очень даже несладко. — В его голосе звучала непреложность законодателя. — Мы все, бывает, впадаем в отчаяние. Какая-нибудь чепуха обязательно портит нам жизнь. Хотя бы этот мой фурункул. — Он недоуменно, хмыкнул. Но было ясно, что фурункул портит ему жизнь основательно. Он до такой степени предстал вдруг Морису жалкой пародией на его классного наставника, что естественно было бы услышать в заключение: «Но я же не отчаиваюсь и не собираюсь из-за этого расставаться с жизнью!»

Однако мистер Морелло выпятил толстую нижнюю губу, стал похож на морского слона и сказал другое:

— Этот дом в значительной степени дает мне средства к существованию, и я не желаю, чтобы у него была дурная репутация. Из-за подобных историй я могу потерять жильцов. Хороших жильцов, которые аккуратно платят, — со значением пояснил он. — Я, разумеется, все понимаю и всячески сочувствую, но если такое повторится, им придется съехать. Будьте любезны передать это миссис Либиг, когда она достаточно оправится, чтобы осознать положение вещей. — Он выдержал паузу, словно расценивая положение вещей с точки зрения высшей мудрости, и заключил — Ее не мешает немного припугнуть.

Его покровительственный тон раздражал Мориса; ему было не по себе оттого, что об этом положении вещей он не может судить столь же авторитетно. Надо было как-то себя проявить, и он сказал:

— По-моему, мисс Черрил было совершенно не обязательно посвящать весь дом в личную жизнь моей тети.

Заговорив только из чувства неприязни к мистеру Морелло, он ожидал резкого отпора, но домовладелец надулся, совсем как обиженный карапуз.

— Пожалуйста, не ссорьте меня с мисс Черрил, — взмолился он. — Она хорошая жилица, аккуратно платит. Как бы то ни было, — улыбнулся он, — мне было приятно познакомиться с родственником миссис Либиг. Безумно жаль, что ей так не повезло. Танцовщицы сейчас могут очень неплохо заработать. Если они — хорошие танцовщицы.

Он явно гордился тем, что знает жизнь и ее требования.

— Но что поделать — от несчастного случая никто не застрахован.

Не понимая, о чем идет речь, Морис, естественно, промолчал в ответ.

— Ничего! — воспрянул духом мистер Морелло. — С вашей помощью она оправится, я в этом уверен.

Он встал и открыл перед Морисом дверь — ему очень хотелось исправить свой промах, допущенный в начале встречи.

— У меня отлегло от сердца после нашей маленькой беседы, — сказал он. — И ради бога, простите, что я принимаю вас в таком виде.

Опять его пальцы метнулись к фурункулу.

— Если понадобится горячая вода или еще что, Марта, я уверен, с радостью вам поможет.

В прихожей Морис увидел миссис Либиг.

— Слава богу! — воскликнула та. — Ты что, думаешь, мне некуда девать деньги? Сколько я могу держать такси?

Словно подтверждая обоснованность ее тревоги, над дверью громко заверещал звонок. Морис открыл дверь — и конечно, это был таксист.

— Хорошо, хорошо, — закричала на него миссис Либиг, — уже еду. Вы свое получите, не беспокойтесь.

Щуплый, с лицом землистого цвета, пожилой таксист затравленно сказал:

— Уж очень вы долго.

— Долго! — возмутилась миссис Либиг. — Тут больной человек. Ясно, это не минутное дело. Ты готов, Морис?

— Я должен остаться. Доктор велел, чтобы я остался.

Он старался говорить как можно спокойнее, хотя в душе у него было полное смятение, словно все его будущее счастье зависело от того, чтобы сейчас настоять на своем.

— Остаться? Это еще зачем? У нее уже все прошло. Остаться! Не можешь ты оставаться с этой девицей в ее спальне, ты как-никак мужчина. И потом, какой из тебя, мальчишки, помощник?

— Доктор… — завел свое Морис. Но бабка даже не стала его слушать.

— Да что мы знаем об этом докторе?! Заладил — доктор, доктор! Молод еще знать такие вещи, — загадочно заключила она.

У него напряженно застыло лицо.

— Кто-то из нас должен остаться, — сказал он, — иначе на нашей совести может быть смерть.

Поняла ли она по его надтреснутому голосу, что творится в его душе, или испугалась, что впрямь придется остаться самой, только миссис Либиг выдавила короткий смешок.

— Прекрасно! — объявила она. — Я умываю руки. Задурил себе голову бог знает чем. Только с матерью будешь сам объясняться! Я вижу, тебе нравится действовать людям на нервы.

К его немалому удивлению, она вернулась в комнату Сильвии, подошла к постели и поцеловала девушку в обе щеки.

— Морис останется с тобой, посмотрит, чтобы ты хорошо себя вела, — сказала она. — И ни о чем не волнуйся. Дурочка, ты ведь девочка хорошая. И Виктору еще улыбнется счастье. Не вини себя ни в чем. Даст Паула ему развод — куда ей деваться? Все образуется, вот увидишь. Знаю, знаю! — бросила она в сторону Мориса. — Вам, умникам, не по вкусу счастливые концы. Вам подавай смерть, самоубийство, диких уток. Но Сильвия поумнее вас. Все у нее будет в порядке.

И она еще раз поцеловала ее.

И снова Морис поразился: Сильвия глядела на миссис Либиг по-детски широко раскрытыми глазами.

— Спасибо вам за все, — еле слышно шепнула она. — Без вас я потеряла бы всякую надежду.

— Теперь спать, — распорядилась миссис Либиг. — Ты ей не мешай, Морис.

Оставшись наконец наедине с Сильвией, Морис окончательно потерялся. Он отстоял свое право остаться на сцене, но он понятия не имел, какую пьесу они играют. Уже второй год после своего шестнадцатилетия он воспитывал в себе чувство уверенности, усваивал властные манеры, примерялся к героической роли, которую вместе с приятелями-выпускниками намерен был играть в жизни. Об этом было много говорено, много старания было положено, чтобы развить в себе качества вождей, ибо их поколению определена ведущая роль — вывести народ из пустыни телевизионного мира, из гибельной трясины баров с кофейными автоматами. В их духовный обиход входили высокие цели и внутренняя дисциплина, умение обласкать — и одернуть, чтение Карлейля и Берка. И вот грянул час, когда ему надлежит властно вмешаться в ход событий, пусть и не очень важных, но события развиваются своим ходом, а он чувствует себя ночным путником у реки, не знает, где кончается берег и начинается вода. Вместо героя-вождя он ощущал себя ничтожеством, l’homme moyen sensuel[62], то есть героем такой литературы, которую он и его друзья откровенно презирали. И он не видел, как выбраться из этого положения.

Покуда его молчание устраивало Сильвию, утонувшую в подушках. Закрытые глаза придавали ее лицу до странного спокойное, безжизненное выражение; она выглядела старше и еще сиротливее. Но вот она выпятила нижнюю губу, нахмурила лоб, и Морис увидел перед собой угрюмо надувшегося ребенка, и он поспешил прогнать это новое неприятное впечатление, потому что до сих пор ничего не узнал о ней ни из того, что видел, ни из того, что слышал. Вот лоб разгладился, губа вернулась на место, открылись глаза и из них полыхнула трагедия.

— Чем же я прогневила господа! — выдохнула она.

Его ошеломила безнадежная и темная глубина вопроса и уж совсем растревожило то, что столь мелодраматические реплики срываются с таких прельстительных губ.

Сильвия почувствовала его волнение и обреченно уронила руку на стеганое одеяло.

— Господи! Все время искать выхода, все время искать виноватого, даже боженьку во всем винить! Ты когда-нибудь бываешь сам себе противен до черта?

На этот вопрос ему уже было легче ответить, хотя формулировка была по-прежнему не в его вкусе.

— Довольно часто, — сказал он. — Наверное, люди с умом и сердцем время от времени должны что-нибудь такое переживать.

Сильвия с минуту обдумывала его слова.

— Ты так хорошо все понимаешь, а сам такой молодой, — только и сказала она.

Лучшей похвалы себе Морис не придумал бы и сам, но как раз сейчас он мало что понимал, и он украдкой взглянул на нее — не шутит ли? — нет, наивный восторг в глазах.

— Тебе сколько лет? — спросила она.

— Скоро восемнадцать.

— Восемнадцать, — улыбнулась она. — Тогда я совсем старуха. Мне двадцать три.

— Не так уж много, — сказал Морис, скрывая легкое разочарование.

— Тебе нет восемнадцати, а ты столько знаешь. Хорошо бы ты меня чему-нибудь научил.

Ее восторженный и как бы издалека звучащий голос очень подошел бы для роли Мари Роз.

Морису хотелось прекратить эти разговоры о его возрасте, да и похвала, как ни приятно ее выслушать, с точки зрения его высокой цели в жизни была вещь предосудительная.

— Боюсь, у нас не получится разговора, пока ты не объяснишь мне, почему… — он чуть помолчал и решил не играть в прятки, — почему ты хотела лишить себя жизни. Из слов мисс Черрил мне показалось… — И он снова замолчал — язык не поворачивался заговорить о беременности и тем паче об извращениях дяди Виктора, на что намекал доктор Уотерс.

У Сильвии сузились зрачки, и на Мориса глянули две крохотные незабудки.

— А что такое сказала мисс Черрил? — В ее голосе сквозь хрипотцу прорезалась металлическая нотка.

— Что ты ждешь ребенка…

Конечно, надо было как-то иначе повести разговор, но поздно сожалеть: Сильвия уже сорвалась.

— Трепачка чертова! Да уж конечно у меня шансов побольше, чем у нее. Кто с такой свяжется? А кто вообще ей дал право распускать язык про мои дела? Сейчас я с ней потолкую.

И она стала неловко выбираться из постели. Морис удержал ее за руку.

— Ни-ни, — сказал он, — лежи спокойно. Может, я ее неправильно понял.

И почему-то она его охотно послушалась.

— Если бы и было так, то уж я-то знаю, куда обратиться. Не то что эта стерва. — И улыбаясь своим мыслям, она снова откинулась на подушки.

Однако затянувшееся молчание Мориса забеспокоило ее.

— Ты что, — спросила она с вызовом, — считаешь, что я жалкая тварь, да?

— Я вообще ничего не считаю. Просто стараюсь понять, — ответил он.

Слова сказались сами собой, и он устыдился не только их бездушия, но их лживости: он действительно находил всю сцену жалкой.

— Конечно, для тебя это жалкая картина, жалкая и отвратительная. Все правильно. Откуда тебе знать, сколько в жизни мерзостей…

— По-моему, я знаю, — сказал Морис. — Доктор Уотерс мне кое-что рассказал.

— Ну, а этот что рассказал? — хихикнула Сильвия.

Ответить было очень непросто: во-первых, Морис не был до конца уверен, что правильно истолковал слова доктора Уотерса, а во-вторых, он боялся попасть впросак со своим истолкованием. Он знал, что сексуальные отклонения бывают всякие, но применительно к Сильвии и Виктору все это казалось абсурдом. Ему не хотелось выглядеть дураком.

— Выкладывай, — требовала Сильвия. — Что он тебе сказал?

Не выдержав напора, Морис брякнул:

— Он сказал, что Виктор заставлял тебя бить его и поэтому ты…

К его ужасу, Сильвия расхохоталась.

— Доктор Уотерс болван, — объявила она. — Доктор Уотерс стал приставать, паршивец, и Сильвия послала его подальше.

Возможно, она чуть переиграла, и Морис вдруг все понял. Перед ним встала четкая картина и все загадки отпали.

— Все это неправда, — сказал он. — Ты нам всем говорила неправду — доктору Уотерсу, Морелло, моей бабушке и мне тоже. Ты просто сочиняешь про себя истории.

Сильвия резко приподнялась в постели и влепила ему пощечину.

— Убирайся отсюда, — сказала она. — Живо!

Морис встал — пожалуй, действительно надо было уходить. Но он не сделал и шага, как она разразилась рыданиями.

— Все верно, — всхлипывала она. — Господи, конечно, все это так. А что мне остается, если я такая несчастная? Иначе как бы я вынесла всю эту грязь и мерзость? Я такая несчастная, — повторила она, — мне все так надоело. Разве это жизнь? Тебе хорошо…

— Нет, — сказал Морис, — мне тоже плохо.

И выложил, как ему бывает и тоскливо, и страшно.

Некоторое время она слушала его внимательно, как ребенок, но потом собственное молчание стало ее тяготить. Раз-другой она порывалась перебить его, но Морис решил довести до конца свою горестную исповедь. Наконец ее прорвало:

— Ну, уж если и тебе так живется, то на что рассчитывать таким, как я? Ты не представляешь, что это такое — ходить дома по струнке или жить в таком кошмаре, как сейчас.

И она в свою очередь поведала ему свою жизнь, причем ее рассказ был много живее. Большая семья, одуряющее сидение в родительском газетном киоске в Лутоне, бегство в Лондон, участие в массовках, парфюмерный отдел в универмаге «Вулворт», старшая официантка в ночном клубе, Виктор. У Мориса голова пошла кругом — настолько ее история была в духе газетных репортажей, и при этом такая личная. Он прервал ее только раз:

— А тюрьма?

— Такая жизнь хуже тюрьмы! — отозвалась она.

— Но хоть сейчас-то ты говоришь правду? — спросил он. — Прости, я не должен был так говорить. Но уж очень все как-то запутанно.

— Да нет, ты правильно спросил, — ответила она. — С какой стати ты должен мне верить, если я уже столько наврала? Но что я сейчас рассказала — это правда, а что раньше — вранье. Про тюрьму я сказала, чтобы было интереснее. Про Виктора я тоже наврала. Он мне не изменял. Сегодня вечером он не вернулся потому, что все совершенно безнадежно. Он видит, что не может мне помочь, и он прав, никто мне не поможет. Ни на что я не гожусь.

Самое время, чувствовал Морис, открыть ей глаза на то, какой может быть жизнь, какой она будет, когда его поколение заявит о себе, но вместо этого вдруг сам заявил о себе очень неожиданным образом. Он встал и поцеловал ее. Она так послушно лежала в его объятиях, что он перестал робеть и жадно и неумело целовал ее в губы, в щеки, в уши, в шею. Она затихла, мурлыча, как пригревшийся котенок.

— Как хорошо — сказала она сипло. — Мы молодые, и все правильно, да?

Все так же неумело он стал поглаживать ее плечи и едва не усыпил ее. И тут она отстранила его — мягко, но отстранила.

— Не надо, — сказала она, — ни к чему это. Мы с Виктором принадлежим друг другу. Ужасно, но это так.

Морис впервые различил в ее голосе легкий американский акцент.

— Мы с Виктором пропащие люди, — сказала она. — А ты нет. Слушай, — продолжала она, — ты мне нравишься. Ты все так понимаешь, и ты мне помог. Мне нужен друг, с которым можно поговорить. Хочешь быть моим другом?

Так грустно ему еще никогда не было, но он превозмог себя и ответил согласием.

— А сейчас я хочу спать, — сказала она. — Тебе лучше уйти: если Виктор вернется, ему будет неприятно тебя застать, а у меня уже нет сил ни на какие скандалы.

— Доктор велел… — начал Морис.

— Очень тебя прошу: не порть ничего.

— Хорошо, — сказал Морис, — но ты больше не будешь делать глупостей?

— Клянусь, — сказала она. — А ты еще приходи. Мне нравится тебя слушать.

Морис направился к двери.

— Разумеется, я зайду завтра, проведаю тебя.

Поколебавшись, она лениво улыбнулась в ответ.

— О’кей, — сказала она, — только раньше пяти не приходи. Я хочу всласть выспаться.

И она свернулась калачиком в несвежих простынях и одеялах.

Такси не попалось до самой Мраморной арки, и Морис решил и дальше идти пешком — благо, было о чем подумать.

Спал он тоже долго и крепко. Когда он проснулся, миссис Либиг кончала второй завтрак. Ей все-таки не давало покоя, что он оказался втянутым в ночные треволнения.

— Не представляю, что сказать Норману, — сказала она. — Ему бы должно понравиться, что ты так старался для приятельницы его брата. Но один бог ведает, что скажет твоя мать. Их мыслей не угадаешь. Лучше ничего им не говорить. Вот! — решила она. — Ничего им не говори. Слышишь? Ничего не говори. А вообще ты был молодец, Морис.

Он поел с аппетитом, и она еще больше успокоилась.

— Виктор попал в скверную историю, — сказала она. — Что ж, такую он себе устроил жизнь. Паула обязана дать ему развод. Я с ней поговорю. У нее хорошая работа — чего ради она за него держится?

Однако на вопрос Мориса, договорилась ли она с тетей Паулой о встрече, бабка ответила уклончиво:

— Успеется. Чепуха все это, в конце концов. Выбрось ее из головы, слышишь? Рано тебе об этом думать. Хватит с тебя диких уток. Недоставало еще Сильвии с Виктором. Все это сплошная чепуха. Они сами захотели такой жизни.

И на этом она закрыла тему. Сейчас ее больше волновало, чтобы он вовремя вернулся и забрал ее на «Игру в пижамах».

Задолго до пяти Морис был на Уэстбурн-гроув и оставшееся время, как на иголках, просидел в кафе. Когда часы на ближайшей церкви пробили пять, он бегом припустил к дому Сильвии, обмирая от страха, что ее рассердит его неточность. Когда Сильвия открыла дверь, его страхи словно бы подтвердились, потому что взгляд у нее был хмурый. При дневном свете ее внешность огорчала. Против ожидания, она оказалась ниже ростом, и поэтому ее полнота была, пожалуй, чрезмерной. Из тесного белого свитера вызывающе выпирала грудь, под юбкой в обтяжку колесом круглились бедра. По контрасту с густо накрашенными яркими губами щеки казались воскового цвета. Пряди светлых волос свешивались на лоб. И однако весь ее вид только распалил его желание.

— А, привет, — не очень приветливо сказала она. — Я почти готова. Ты посиди, пока я кончу мазаться. Виктор ждет нас в клубе.

В спальне она поставила на проигрыватель пластинку Элвиса Пресли, села перед зеркалом и занялась бровями. Из попытки завязать разговор ничего не вышло — и она не слушала, и его не было слышно за оглушительным громыханием «Голубых замшевых туфель». Он опустился на кровать и уныло уставился перед собой. Когда она кончила и посмотрела в его сторону, он улыбнулся ей. Она тоже улыбнулась и остановила пластинку. «Пресли в кресле», — сказала она, но развить эту тему как-то не представлялось возможным.

— Это маленькая забегаловка, — отозвалась она о клубе, — мы туда всегда ходим. Молодец, что зашел, — добавила она уже в дверях.

В помещение клуба вели три пролета простой деревянной лестницы, и внутри было темно. Здесь из радиолы лился голос Дикки Вэлентайна. За стойкой сидело трое, и Виктора среди них не было.

— Привет, Сильвия, — сказал бармен, а худая брюнетка завизжала:

— Сильвия пришла!

— Привет, — сказала Сильвия. — А где Виктор?

— Пошел сделать пи-пи, — сказала брюнетка. — Через минуту будет.

— Это Морис, — сказала Сильвия. — Морис, познакомься: Джой, Дейви. К собственной бочке затычка, — добавила она и невесело рассмеялась.

— Что пьем? — спросил Дейви.

— Джин, — сказала Сильвия, — а тебе, Морис?

Безотчетный страх овладел им. Нужно уходить, пока не вернулся Виктор.

— Боюсь, мне пора идти, — сказал он. — Мне нужно поспеть в театр.

— Боже мой! — воскликнула Сильвия. — Ты что, ходишь в театр? Потрясающе!

— Я не была в театре вечность, — сообщила Джой. — Мы ходим только в кино.

— Нет, правда, мне пора, — сказал Морис.

— Как говорится, поддал на ходу, — сказал Дейви.

Когда Морис, спотыкаясь в темноте, выбрался на верхнюю площадку, рядом с ним возникла Сильвия.

— Я вела себя, как последняя сволочь, — сказала она, — и ничего не могу с собой поделать. — Он опять уловил в ее голосе американский акцент. — Только мне все равно нужна твоя дружба. Даже не представляешь, как нужна. Я так больше не могу, даже ради Виктора. Можно, я тебе позвоню и попрошу помочь, когда очень прижмет?

Морис так боялся свалиться с лестницы, что с трудом выдавил:

— Конечно.

— Это может случиться скорее, чем ты думаешь. Может, даже сегодня вечером, — сказала Сильвия и поцеловала его в губы. Она вернулась в клубную комнату, а Морис неуверенно запрыгал по лестнице вниз.

Всю обратную дорогу миссис Либиг мурлыкала в такси «Убежище Фернандо» из «Игры в пижамах».

— Хороший спектакль, — сказала она. — Будет что вспомнить.

Усталость, однако, взяла свое, и отходный стаканчик она приняла уже в постели. Морис сел в кресло и стал читать рыцарственное обращение Берка к европейским армиям в защиту прекрасной и несчастной королевы Франции. Но он чувствовал, что ему трудно сострадать Марии-Антуанетте, и раз-другой дернулся из кресла — не телефон ли?

Перевод В. Харитонова

Классом выше*

— Идите к столу, — крикнула миссис Корф.

Вот уже более пятнадцати лет именно такими словами она ежедневно звала мужа и дочь ужинать в половине седьмого. Правда, мистера Корфа года четыре назад разбил паралич, и с тех пор эта фраза в какой-то мере утратила смысл, но без нее дом уже не будет прежним; и хотя миссис Корф несколько расплывчато представляла себе, что такое «дом», все ее слова и поступки диктовались решимостью сохранить его «прежним».

Дочь не спешила явиться, но не это смущало миссис Корф, ибо так бывало и прежде. Опоздание означало лишь, что сегодня Элси опять вернулась домой в плохом настроении. Правда, были времена — например, до войны, — когда никаких настроений у Элси не было и в помине. Но теперь мать уже привыкла и понимала без слов: чем дольше Элси не выходит к столу после того, как ее позвали, тем, стало быть, хуже у нее настроение. Сегодня миссис Корф успела поднять мужа с кресла и, подобно кукловоду передвигая его ватные ноги, дотащить до заставленного стола, а дочь еще только сошла с лестницы, с утонченной брезгливостью близоруко щурясь на желе и слойки с вареньем, — значит, у Элси выдался скверный вечер. Впрочем, это не слишком огорчило миссис Корф, наоборот, дало ей повод бодро заметить:

— Семеро одного не ждут.

Ответ Элси носил эстетический характер. Сначала она методично, одну за другой, убрала со стола банки с вареньем на донышке и бутылки с остатками соусов, без которых миссис Корф не мыслила себе сервировку ужина. Затем, подойдя к зеркалу, художественно задрапировала плечи лимонно-желтым крепдешиновым шарфиком, который всегда надевала по вечерам; и, наконец, утвердила превосходство своего вкуса, свободно разметав буковые листья в вазе на камине. Этот осенний букет был единственной реформой в традиционном убранстве гостиной, которую Элси удалось провести. Каждое утро мать брала реванш, снова втискивая буковые ветки поглубже в вазу.

После вареных яиц в подставках, изображающих котят и петушков, была подана «хрюшка», традиционное местное блюдо, к которому миссис Корф особенно пристрастилась с тех пор, как ввели карточки. По идее «хрюшка» представляла собой пирог на нутряном сале с начинкой из ломтиков свинины илл бекона, теперь же это блюдо превратилось в удобный способ пустить в дело всякие неаппетитные обрезки. Миссис Корф, однако, блюла верность веселому делу традиции, втыкая в рулет две изюмины — свиные глазки и веточку петрушки — свиной хвостик.

Элси, во многом похожая на мать, разделяла и ее любовь к местной экзотике, но желудок ее давно уже взбунтовался против таких причуд гурманства, как «хрюшка», да еще после тяжелого дня в школе. Она выбрала себе три головки брюссельской капусты и, точно разделив каждую на четыре части, тщательно прожевывала их передними зубами. Миссис Корф ела в свое удовольствие, то и дело отрезая себе еще кусок «хрюшки». Под чавканье матери бледное лицо Элси приняло выражение напряженного раздумья о высоких материях.

Ни страдальческий вид дочери, ни собственная увлеченность едой не мешали миссис Корф непрерывно говорить. Намаявшись за день с домашними делами и с больным, она ждала прихода дочери с жадным нетерпением. Уж кажется, за долгие годы праведной жизни, и верности долгу, и изнурительного труда усталая, старая женщина заслужила право посудачить вечерком, немного развеяться и забыть тщету обыденного жизненного круговорота, позволив себе удовольствие перемыть косточки деревенским знакомым, пройтись насчет соседок, менее ее достойных уважения и не таких рачительных хозяек, как она. На ее взгляд, если Элси и можно было в чем-то упрекнуть, так только в том, что она отказывалась успокоить издерганные нервы небольшой дозой злословия. Да все эти настроения у нее бы как рукой сняло, размышляла миссис Корф, согласись она чуточку посплетничать, отвести душу, справедливо осудив кого-нибудь из ближних.

— Картер опять отказался поставлять продукты в «Лавры», — начала она. — Мадам просто вне себя. Оно, конечно, приятно, когда всякие важные шишки из Лондона приезжают к тебе на уик-энд; а вот поди попробуй накорми их, ежели в кладовой у тебя пусто. М-да! — У миссис Корф даже дыхание сперло от злорадства. — Мадам целый день висела на телефоне, обзванивала другие магазины. Уж телефоном-то она попользовалась, пока его еще не отключили. Да только зря трудилась — все без толку. Кто попал в черный список у одного лавочника, тому и к другим соваться бесполезно. Ее городские гости получат по кружке молока и по тарелке овсянки, если им повезет. — Помолчав, миссис Корф добавила: — А может, и того не достанется. Зато у нее есть меховая шуба; как говорится, на пузе шелк, а в пузе щелк.

Элси изо всех сил старалась не завидовать ондатровой шубе миссис Харди. Она попыталась как можно живее представить себе всю вульгарность гостиной в «Лаврах», где ей случалось бывать на заседаниях комитета Красного Креста, все эти безвкусные, кричащие краски. Но ничто не помогало — ей хотелось меховую шубу.

Миссис Корф попробовала избрать другой путь. Если тема возмездия безбожникам не встретила поддержки, наверняка сработают невзгоды, возвратившие отступников в лоно церкви.

— У Фитчетов был день чудес, — возвестила она с ехидной торжественностью. — В восемь часов утра выяснилось, что «наша дорогая» Бесс правильно угадала все матчи в тотализаторе. Она уже вообразила, что десять тысяч у нее в кармане. Десять тысяч фунтов — самый крупный выигрыш. Но с утренней почтой ей ничего не прислали, так что теперь уже речь могла идти только о шиллингах. И все же старик чуть не съел живьем мисс Реннет, когда она сказала, что это безнравственно. В Писании, видишь ли, про тотализатор ничего плохого не сказано. Да только после дневной почты все переменилось. Тотализатор стал делом мерзостным и богопротивным. Миссис Фитчет прочитала дочке нотацию, так что в воскресенье желтая шляпка этой девицы снова появится в церкви. Да, не таким хамелеонам, как эти Фитчеты, одолеть козни дьявола!

Элси вспомнила, как сама она только сегодня утром на уроке в четвертом классе бичевала азартные игры. Современные дети ничем не интересуются, кроме телевизора, футбольного тотализатора и «Космических роботов». Но в то же время в глубине ее сознания неотступно стояла картина: она, Элси, садится в гондолу, и высокий смуглый незнакомец наклоняется, чтобы поправить на ней соболью накидку. «Как прекрасен сегодня собор святого Марка», — говорит она, проявляя свой изысканный вкус, а он отвечает: «Наш собор святого Марка».

Разумеется, футбольный тотализатор наносит большой ущерб нравственности английского народа, но…

Теперь миссис Корф пустила в ход свой последний козырь — в духе макабра. Она уже почти доела желе, скоро надо укладывать мужа спать, и, если она еще надеется выжать что-нибудь приятное из сегодняшнего вечера, нельзя терять ни минуты.

— Говорят, — сказала она, — бедняжка Мэри не протянет до утра. Несчастная старуха все время бредит и, что бы ни съела, сразу выдает обратно…

Но тут терпению Элси, с трудом выносившей всю эту прозу жизни, пришел конец. Она наклонилась через стол и, отчеканивая слова, спросила:

— Ну а ты, папочка, ты что делал сегодня?

От гнева у миссис Корф даже задергалась морщинистая щека. Какой эгоизм, и еще вдобавок бестактность! Ведь мистер Корф был когда-то таким замечательным человеком, великим тружеником, таким рачительным хозяином и мог при случае произнести блестящую проповедь, даром что без образования. Надо же додуматься — спросить, что он делал сегодня. А что он может делать после того, как на него обрушилась эта кара? И что может сделать она, кроме как содержать его в чистоте и опрятности, как он того наверняка пожелал бы сам, чтоб не стыдно было перед соседями?

Мистер Корф ответил:

— Я, детка, сидел у окна во двор и наблюдал за курами. Поистине чудо, как эта горбатенькая исхитряется добывать крошки. Почему именно ей было суждено быть горбатой, спрашивал я себя. Пути господни неисповедимы: столько кур, и среди них одна-единственная почему-то с горбом, но и она добывает себе пропитание. Тут есть над чем призадуматься, о чем потолковать…

— Конечно, — перебила миссис Корф, — только в другой раз.

Стыд и срам, что ее супруг, всегда так ясно мысливший, так строго обо всем судивший, несет теперь бог знает что! Элси тоже ощутила потребность защитить отца от того убожества, в какое повергла его телесная немощь; поэтому она заставила себя отвечать на расспросы матери о том, что было сегодня в школе.

— Видать, сегодня у тебя были уроки в четвертом классе, дочка, на тебе лица нет, — сказала миссис Корф.

Она жадно ловила каждое слово подробного рассказа дочери о подвигах этого класса, славившегося своим ужасным поведением. Прискорбные события — эти свидетельства слабости человеческой натуры, — происходившие в соседнем городке, доставляли ей почти такое же удовольствие, как предосудительные поступки в самой деревне.

— А, братья Мэрдайк, я так и думала, что без них не обошлось. Эта парочка — сущие исчадья ада, они наверняка плохо кончат, — с жаром откликнулась она, когда Элси упомянула двух отъявленных хулиганов из четвертого класса. — И даю голову на отсечение, мамаша отправила их в школу на пустой желудок. — Миссис Корф упивалась мыслью о том, какие неумехи все эти фабричные. И тут же, словно бы после этого выпада горечь ее улеглась, она добавила: — Захвати им завтра яблок, Элси. Они все же презанятная парочка.

— А у мисс Тисдейл грипп, так что и ее класс оказался на мне, — продолжала Элси.

— Почему же не пригласили временную замену? — кипятилась мать.

— Временного преподавателя надо предупреждать заранее. Зачем ты говоришь о том, чего не понимаешь? — раздраженно ответила Элси.

Хорошо, что комнату вдруг заполнили звуки деревенской улицы, предотвратив назревавшую семейную ссору. Пронзительный свист, громкие крики, скрежет велосипедов на поворотах, сопровождаемый взрывами гогота.

— Хм, — произнесла миссис Корф, — а вот и наш четвертый класс.

Так они прозвали местных парней, которые вечерами раскатывали на велосипедах по деревне, заезжая за своими девушками.

Когда через полчаса Элси вышла опустить в почтовый ящик письмо к старой приятельнице по учительскому колледжу, кучка таких парней подпирала ближайшую изгородь. Вот как, подумала она, Билл Дэйли и Джим Соукер тоже здесь, и не стыдно им лоботрясничать. В их-то возрасте. Джим был даже на год старше ее, ему уже исполнилось двадцать шесть. Она прошла было мимо, как обычно, стесняясь и изображая величественное равнодушие, и тут вдруг острая до боли тоска по тем дням детства, когда она еще не училась в колледже, не считала себя лучше других и могла общаться с деревенским «четвертым классом», пронзила броню ее одиночества. Она помедлила у почтового ящика и оглянулась на них. Один из ребят помоложе присвистнул по-разбойничьи, но Билл Дэйли остановил его.

— Хелло, Элси, — сказал он, как обычно на американский лад. — Может, прошвырнемся?

Элси тут же нашлась с ответом.

— А учительница знает, что ты прогуливаешь, Билл Дэйли? — сказала она; но странно получились у нее эти слова — сквозь привычный для нее тон «училки» пробилось долго подавляемое вульгарное, нагловатое хихиканье. Она даже улыбнулась, и помахала им, и пошла прочь, чуть ли не виляя бедрами. Ее подмывало обернуться, но тут вновь раздался разбойничий свист и напомнил ей об ее утонченном вкусе, о том, что все эти люди ей неровня.

Когда Элси вернулась домой, миссис Корф была в пальто — в своем поношенном черном пальто.

— С кем ты там разговаривала? — спросила она.

— Да с нашим четвертым классом, — ответила Элси. — Там был Билл Дэйли. Как ему не стыдно лоботрясничать, ведь взрослый парень.

— К счастью, есть еще на свете люди классом выше, — сказала мать и добавила — Что-то папа мне сегодня не нравится. «Хрюшка» не пошла ему впрок. Я иду к Мэри. Обещала посидеть с бедняжкой. Может, тогда ей не будет мерещиться всякая нечисть.

Похоже, что прогулка размягчила душу Элси. Она тронула мать за руку.

— Слишком уж ты обо всех печешься, — сказала она.

Миссис Корф ворчливо возразила:

— Если бедные не будут помогать друг другу, откуда им тогда ждать помощи? Вот только папу оставлять страшно.

Сквозь голос матери, выражавший унылое приятие той жизни, какою они жили, снова прорвался с улицы разбойничий посвист и гогот, только теперь к нему примешивалось еще визгливое хихиканье деревенских девчонок. А Элси рассмеялась жестко, с надрывом.

— Успокойся, мама! — закричала она. — Я подежурю возле папы. Не воображай, что ты у нас одна классом выше всех.

Перевод С. Белокриницкой

За десять минут до полуночи

Лорд Омут приступил к работе, когда на его массивный письменный стол ложились бледные отсветы зимнего дня; когда он кончал писать, в комнате уже сгустилась сумеречная печаль, вытеснив невыносимую тоску дневного света. Перед ним стояла старинная бронзовая лампа под запыленным темно-зеленым абажуром. Он раздраженно щелкнул выключателем. Это был крупный, грузный мужчина — такой крупный и грузный, что вместительное кожаное кресло казалось для него тесно. Квадратная голова сидела на толстой шее, над крахмальным воротничком выпирали тугие складки. Щеки, которым явно полагалось быть апоплексически малиновыми, покрывала бледность от жизни в четырех стенах, однако дряблую землистую кожу испещрили еле заметные сине-лиловые прожилки — память былого нездорового румянца. Седые усы были аккуратно подстрижены, зато белоснежная бахрома вокруг глянцевой плеши отросла, пожалуй, чересчур. Из мясистого, осповатого носа тоже торчали волосы. Каре-зеленые глаза были полны тоскливой тревогой, но когда он писал, злобно и даже весело поблескивали. Он писал и при этом вполголоса проговаривал то, что выводил на бумаге. И чувства, отражавшиеся на его лице, вряд ли подобали такому солидному пожилому человеку. Впрочем, серый твидовый костюм на нем был приличный и опрятный, коричневые уличные башмаки начищены до блеска. В уголках его глаз время от времени собиралась влага, и он вытирал их большим шелковым платком в пестрых «огурцах».

Меморандум

ПРАВЛЕНИЮ ФИРМЫ «ГЕНРИ БИГГС И СЫН», — начертал он вверху двойного листа. Потом хихикнул и добавил: —ОТ ПРЕЗИДЕНТА ФИРМЫ. — И вывел огромными буквами сбоку, снизу вверх: — ЗА ДЕСЯТЬ МИНУТ ДО ПОЛУНОЧИ.

Ниже излагаются, — писал он дальше, — непременные условия, на которых я только и согласен оставаться у вас президентом. N. B. Когда я говорю: только, это, надеюсь, понятно и последнему дураку (если в составе Правления таковые имеются, в чем не приходится сомневаться), и мне не будут докучать разными встречными предложениями и прочей дурацкой писаниной, которую я ни при каких условиях даже и читать не стану (то есть все пойдет прямым ходом в мусорную корзину, а заодно и остальная дребедень — пусть не донимают меня попусту, дураки безмозглые).

1. Мне должно принадлежать единоличное руководство фирмой «Генри Биггс», каковую я собственноручно создал на пустом месте, когда еще не считалось обязательным, чтобы повсюду лезли самозваные эксперты и совали нос в чужие дела.

2. Говоря о руководстве фирмой, я включаю сюда также все и всяческие филиалы и «подконтрольные», или «присоединенные», компании, независимо от их местонахождения. (Подконтрольные, это и дураку ясно, означает: подчиненные, а присоединенные потому к нам и присоединились, что раскумекали, насколько доходнее им будет во всем слушаться меня.)

3. Фирма вернет себе первоначальное наименование и будет впредь называться «Генри Биггс», а не «Генри Биггс и сын». Оттого что добавили еще и «сына», в дело только стали встревать всякие бумагомараки и чинуши, у которых на уме свой интерес, а вовсе не интересы фирмы. Я даже думаю, что вся так называемая «реорганизация» последних лет для того ими и затеяна, а отнюдь не в интересах моего сына Уолтера, как они утверждали. Да Сын, он только в Отце и существует. Таков непреложный нравственный закон, и совершенно ни при чем тут производительность труда, конъюнктура, претензии зарубежного потребителя, трудовые соглашения и весь этот гнусный набор слов.

4. Те, кому мои условия не по вкусу, пусть убираются. Я не стану руководить организацией, в которой паразиты и бездельники и все кому не лень подрывают у меня за спиной авторитет руководства. Мне недосуг сводить с этой мелюзгой счеты, да и будь время, нашел бы без них, куда его употребить.

5. В любом случае должны незамедлительно оставить фирму следующие джентльмены: Паулет, Резерфорд, Гринейкр, Бартоны Т.-Ч. и Р.-Л., Тимперли и Гарстэнг. Они-то знают, я сделал все возможное, чтобы с ними сработаться, и только их собственная твердолобость этому помешала.

6. Необходимо единство.

7. Уровень ежегодных дивидендов определяю я сам. Я, понятно, буду консультироваться с отделом учета, но они там должны усвоить раз и навсегда, что им принадлежит только совещательный голос, а не исполнительная власть.

8. Структура заработной платы будет определяться мной, и только мной. Прошу учесть, что я всегда был о профсоюзах самого высокого мнения, и мы с ними прекрасно сотрудничали, когда они помнили, что являются британской организацией. Но я не намерен иметь дело с иностранцами и с их жалкими переимщиками. (Не называй имен, не понесешь урон.)

9. Пока я возглавлял фирму, мы всегда прекрасно ладили с зарубежными клиентами как внутри империи, так и за ее пределами. Наши клиенты нас уважали, потому что знали: мы с ними не шутим и с собой шутить не позволим. Такую практику следует возобновить. (Они с удовольствием плясали под нашу дудку, покуда мы не завели моду справляться, не предпочтительнее ли им другие песни.) Отныне они услышат от нас только «Правь, Британия!» и не посмеют сказать слова против. А если кому непонятно, что это значит, можно пояснить в двух словах так: заграничные отделения и отдел заграничных заказов — это ветви, отходящие, как им и подобает, от родительского древа, то есть от меня.

10. С сего дня лозунг фирмы: действие, и еще раз действие. Приказ по фронту: изготовиться к бою! «Генри Биггс» — живой организм, а организмам вредно бездействовать. (Малоподвижная жизнь приводит к запорам, как верно замечено исстари.) Всякие волынки, проволочки, толчение воды в ступе и кивание на соседа прекращаются раз и навсегда.

Управляющие кадрами пусть заботятся о том, что входит в их прямые обязанности: о работе столовых, о санитарных нормах и тому подобном. Отдел сбыта должен заниматься размещением заказов. На совете директоров будет определяться общая программа действий. Все прочее — на усмотрение главы фирмы.

Таковы непременные условия, на которых я только и согласен оставаться вашим президентом. Жду немедленного подтверждения. Обратите внимание, что написано в начале этого Меморандума: «За десять минут до полуночи». Это значит, что время истекает. (Каждый дурак помнит, до чего довела дело старая баба Асквит со своей гибельной политикой «Поживем — увидим».)

Старик не торопясь перечитал готовый «Меморандум», довольно ухмыльнулся и поставил аккуратную, с росчерком, подпись: «Омут». Потом тряхнул индийским чеканным колокольчиком. Дверь открылась, и вошла женщина лет тридцати пяти со скорбной улыбкой на лице.

— Будьте добры позаботиться, чтобы это письмо ушло немедленно, мисс Эмхерст, — сказал лорд Омут. Он перегнул листы, вложил их в продолговатый конверт, надписал адрес: «Совету директоров фирмы „Генри Биггс“» — и протянул женщине.

— Непременно, лорд Омут, — ответила та. Старый джентльмен вдруг как-то сник, изнемог, растерялся.

— А теперь я… мне… по-моему, мне пора завтракать, — промямлил он.

Сестра Карвер процокала высокими каблуками по площадке верхнего этажа. Дубовая обшивка стен, широкая лестница и деревянные перила всегда приводили ей на ум военный корабль былых времен. Внизу в просторном холле она застала в сборе все семейство — с коктейлями в руке они дожидались приглашения к ужину.

Перед кирпичным камином, где полыхали дрова, стоял, расставив ноги, и грел зад Уолтер Биггс. Его жена Диана примостилась тут же на длинной низкой ковровой кушетке. На стук каблуков сестры Карвер оба подняли головы.

Багровое, в бороздах лицо Уолтера выразило досаду. Он выбил трубку о кирпичную стенку камина и нетерпеливо спросил:

— Да, сестра, в чем дело?

Диана повернула лебединую шею и осуждающе посмотрела на мужа. Она встала с кушетки, широкий лимонный шарф, соскользнув с плеч, повис у нее на сгибах локтей.

Старая леди Омут тоже обратила внимание на резкость сына. Сидя на диване, она быстро обернулась, расплескала коктейль на подол жемчужно-серого вечернего платья и, обтирая его шелковым платочком, громко спросила:

— Ну, как он нынче, Карви?

Голос у нее был сиплый, гортанный, выговор не столько простонародный, сколько просто неинтеллигентный.

— По-моему, леди Омут, — ответила сестра Карвер, — его можно будет сегодня уложить сразу после ужина. Днем он был немного возбужден, но потом за своим писанием угомонился. Я ему еще перед сном дам успокоительное.

— Тогда я не пойду наверх пожелать ему спокойной ночи, — решила старая дама. — А то еще опять разволнуется.

Ее младший сын Роланд на мгновение скривил губы. Он редко бывал в родительском доме и многое здесь находил потешным. Однако он поспешил провести ладонью по лицу и светлым седеющим волосам, чтобы скрыть от матери промелькнувшую усмешку.

— Вот сегодняшнее сочинение лорда Омута. — Сестра Карвер подняла над головой продолговатый конверт.

— Да, да, — раздраженно отозвался Уолтер. — Я думаю, вы сами найдете, как им распорядиться.

Приятная, скорбная, несколько томная улыбка сестры Карвер едва не стала ледяной, однако, как всегда, благополучно оттаяла.

— Доктор Мэрдок просил, мистер Биггс, чтобы мы сохраняли все написанное лордом Омутом, — объяснила она. — Хочет показать новому специалисту, которого собирается привезти в будущем месяце.

— Да, Уолтер, я забыла тебе сказать. Мы теперь все, что Генри пишет, собираем, — объявила леди Омут, будто речь шла о новом правиле хранения ученических тетрадей.

Ее грузное тело и одутловатое старое серое лицо изображали довольство, рука оглаживала серый шелк платья, но глаза просительно взглянули на сестру Карвер, ища поддержки.

— Господи, это еще зачем? — изумился Уолтер, собрав в складки багровый, с залысинами, лоб и вздернув брови к самым корням редеющие рыжих жестких волос. — Мэрдок пользует старика уже тысячу лет. Все про него знает. И совершенно незачем сейчас что-то затевать, отец ему не подопытный кролик.

Диана опять поправила на спине лимонный шарф. Их дочь Пейшенс на мгновение оторвалась от «Анны Карениной» и смерила отца взглядом, как будто он на нее чихнул. Ее брат Джефф не прервал чтения газеты, однако тоже нахмурил брови.

— Доктор Мэрдок все делает только как для вашего отца лучше, верно, Карви? — сказала леди Омут.

Но сестра Карвер не успела ответить, потому что в это время Роланд Биггс презрительно заметил брату:

— До чего же ты, Уолтер, любишь бросаться такими словами, как «подопытный кролик». В медицине ты ничего не смыслишь, как и вообще в естественных науках. В глубине души ты просто перепуганный суеверный дикарь, но этот звон радует твое сердце.

Уолтер засмеялся, и вышло, будто его брат просто школьничает.

— Ну, ясно, биохимик знает природу душевных заболеваний как свои пять пальцев, да? — сказал он и, видя, что брат не отвечает, уже без смеха, настойчивее, с вызовом повторил: — Ведь так прикажешь тебя понимать?

Роланд собрался было ответить ему в тон, но передумал и вяло возразил:

— Да нет, Уолтер, я только хотел сказать, что современный толковый бизнесмен ни в одной области не смыслит ровным счетом ничего.

— Ну нет, Роланд, — вмешалась его невестка. — Что за глупости. Среди бизнесменов сколько угодно людей образованных, даже если Уолтер и не из их числа.

— Господи! — ужаснулась леди Омут. — Я бы вот так-то разговаривала с Генри… — И поспешила обратиться к сестре Карвер: — Вы ведь вместе с нами встречаете Новый год, Карви?

Сестра Карвер позволила себе маленькое удовольствие улыбнуться от души.

— Если вы не сочтете, что мое место — с финнами и сицилийцами. А вы как полагаете, мистер Биггс? — спросила она Уолтера. Он посмотрел на нее затравленно, но потом тоже улыбнулся: пикироваться с нею было ему привычно и необидно.

— Мисс Карвер, вы получаете увольнение от встречи Нового года на кухне, — провозгласил Роланд. Этим он хотел подчеркнуть, что брат строит из себя главного в материнском доме — или его еще можно было называть отцовским?

Диана издала свой убийственный серебристый смешок.

— Какая прелесть! Вы удивительно действуете на Уолтера, Карви.

Джефф отложил газету и обратил свое недовольство против матери.

— Почему прелесть — нападать на папу? — спросил он. На очки ему нависла черная прядь, но залысины на висках обещали плешь, как у отца. — Ну, хорошо, — поспешил он добавить, чтобы сестра не успела сделать ему замечание, — если это нельзя, тогда почему прелесть — не встречать Новый год на кухне? Уж кажется, не глупее…

— Не могу понять, — Пейшенс, наконец, оторвалась от Левина на покосе и оповестила об этом присутствующих, — не могу понять, почему вообще должен быть Новый год на кухне? Разве нельзя, чтобы они встречали с нами?

— Что ты, милочка, — поторопилась с ответом ее бабка, — у них ведь свои обычаи, иностранные.

— Разве финские новогодние обычаи так уж сходны с сицилийскими? — не уступала Пейшенс.

— Ты слышала, что тебе бабушка сказала, — строго заметил Уолтер. — Она лучше в этом разбирается.

— По-моему, лучше нас никто не может разбираться в иностранной прислуге.

— Как это верно. И как прискорбно, — улыбнулась Диана дочери. — У вас только финны и сицилийцы, дорогая свекровушка. — Леди Омут всякий раз спешила улыбнуться, когда Диана ее так величала. — А у нас были и португальцы, и немцы, норвежцы, швейцарцы, бельгийцы и даже — забыть ли нам ее? — одна лапландка.

— Лапландка была премиленькая, — сказал Уолтер.

Возник Джероламо и объявил, что ужинать подано. Все поднялись. Диана и леди Омут двинулись первыми, вспоминая забавные случаи с иностранной прислугой.

Сестра Карвер осталась посредине просторного пустого холла. Она постояла минуту, улыбаясь своей приятно-скорбной улыбкой, потом фыркнула, положила «Меморандум» лорда Омута на продолговатый тюдоровский стол и ушла наверх, цокая каблучками по широкой дубовой лестнице.

После ужина сели посмотреть телевизор. Пейшенс опять погрузилась в «Анну Каренину».

— Она много смотрит телевизор дома, — извинилась Диана перед свекровью.

— Ты так говоришь, мама, будто мне не семнадцать лет почти, а всего десять, — сказала Пейшенс.

— Мой-то телевизор похуже вашего принимает, — заметила леди Омут. У нее были довольно странные методы миротворчества.

— Я думаю, мама, дело не в качестве приема, — высказался Уолтер. — Скорее в программах. Они рассчитаны на массового зрителя, и общее кратное получается очень низкое. Как правило, я хочу сказать, — рассудительно добавил он. Крайние взгляды были ему от природы несвойственны.

— Вот как! — с воодушевлением отозвался Роланд. — Я вижу, у нас появился новый класс. Раньше были обладатели телевизоров и те, кто выше этого. А теперь есть обладатели телевизоров, и они же выше этого. Превосходно, Уолтер, превосходно. — Пейшенс с интересом посмотрела на него из своего угла. — По-видимому, — заключил Роланд, подражая рассудительному тону брата, — просто надо знать, что смотреть.

Пейшенс снова опустила глаза в книгу.

— У нас в прошлом семестре Фишер, новый историк, разбил класс на группы и устраивал диспуты, — заговорил Джефф. — Я выступал, доказывал, что это из-за телевидения теперь такая скучная, неинтересная жизнь. Ну, то есть оно всех уравнивает, и никому неохота ни о чем побеспокоиться — привыкли сидеть, глазеть в телевизор.

— Теперь в школах обо всем диспуты, споры, — сказала Диана свекрови. Пейшенс подняла было голову в надежде, что мать иронизирует, и сразу же разочарованно опять погрузилась в чтение.

Но тут неожиданно обиделась леди Омут. Ее жирные, дряблые щеки зарделись. Она встала и выключила телевизор.

Минуту все смущенно молчали, потом Роланд обратился к Джеффу:

— Так ты, значит, находишь, что жизнь теперь скучная и неинтересная? А ты хоть имеешь представление о прогрессе в мире? — Он набросился на Уолтера: — В наши дни преступление не давать детям естественно-научного образования! Судить за это надо.

Джефф покраснел как рак и сердито посмотрел на дядю.

— А я вовсе не считаю, что научный прогресс… — ринулся было он в бой.

Но Уолтер положил этому диспуту конец.

— Не сыграть ли нам в бридж, мама? — предложил он. — Джефф у нас картежник еще похлестче, чем оратор.

Вчетвером уселись играть, а Роланд стал праздно расхаживать по комнате. Он остановился перед племянницей.

— Может, перестанешь упиваться этим чувствительным непотребством и пораскинешь собственным умом? — Она недоуменно посмотрела на него. — Пошли, правда, хоть в шахматы сыграем, — попросил он, как мальчик, которого обидели. Она, рассмеявшись, согласилась.

Карты вскоре прискучили леди Омут, и она, как ни поджимал губы Уолтер, как ни хмурился Джефф, понемножку, вразброс, начала разговаривать на посторонние темы. Диана ей вежливо отвечала, стараясь в то же время не раздражать еще больше мужчин.

— В общем-то, хороший был год, тысяча девятьсот пятьдесят пятый, верно, Уолтер? — сказала старуха. — Ну, то есть сравнительно, по нашим временам. — Немного спустя она добавила: — Конечно, у нас теперь приличное правительство, а это совсем другое дело. — И заключила, ко всеобщему ужасу, так: — Жаль, нельзя рассказать Генри, что у нас, наконец, имеется нормальное консервативное большинство. Ну, да ведь он и не знал, слава тебе господи, когда были эти чудовищные социалисты. — И она вздохнула.

Нужна была любая реплика, чтобы только разрядить неловкую тишину. Уолтер ворчливо сказал:

— Не могу понять, на кой черт Мэрдоку эта возня с папиными бумагами?

Но леди Омут сразу встрепенулась.

— Генри в последнее время стал очень беспокойный. Бывают дни, Карви с ним едва справляется. По-моему, слава богу, что доктор Мэрдок следит за его состоянием. Ты же не хочешь, Уолтер, чтобы вашего отца опять увезли?

Уолтер что-то буркнул в ответ, но потом еще раз или два возвращался к этой теме.

— Не трогал бы Мэрдок старика. Чего ему надо? — ворчал он. Интерес доктора к его отцу казался ему не столько профессиональным, сколько неприличным, даже наглым.

— Я читала, в России положение вроде получше, — снова заговорила леди Омут. — У них все время так: то лучше, то хуже.

— А я газеты больше не читаю, — тоном легкого упрека отозвалась Диана. — Вечно эти сенсации.

Леди Омут высокомерно улыбнулась невестке.

— Ну, нет. Надо идти в ногу с временем, я так считаю. Столько лет прожить в самой гуще событий, как я с Генри… При Геддесах дела пошли веселее, — добавила она; никто не отозвался. — Правда, эти требования о повышении заработной платы внушают тревогу, — сообщила она им, — но в целом все, по-моему, довольны.

Наконец, убедившись, что политика оставляет их совершенно равнодушными, она спросила:

— Диана, а когда вы едете в Швейцарию?

— В конце той недели, — ответила ей невестка. — У нас будет как раз полмесяца до начала занятий у Джеффа. Но вот погода не радует, развезло.

— Когда-то самое модное место было Сент-Мориц, — предалась воспоминаниям леди Омут. — Но я вас, дети, так ни разу туда и не свозила. Генри был против того, чтобы зимой ездить за границу, хотя, когда в двадцать восьмом у меня воспаление легких разыгралось, он ничего для меня не жалел. Сам отвез в Монте-Карло и на следующий же день уехал обратно. «Голубой экспресс» тогда ходил.

— А на будущий год — никакой Швейцарии, — объявила Диана, покосившись на Пейшенс. — Разве что Джефф поедет со знакомыми. А мы с Пейшенс на зимний сезон остаемся в городе. Пора ей появиться в лондонском свете.

— Будущую зиму, — из угла отозвалась Пейшенс, — я буду занята подготовкой к вступительным экзаменам в Оксфорд.

— Шахматы — игра, которая требует сосредоточенности, — шутливо-строго заметил ей дядя. — Гуманитарии на это неспособны.

— Ради бога! — воскликнула Диана. — Не называй ее такими пышными именами. Она и без того у нас синий чулок. У обоих детей совершенно нет чувства юмора.

Джефф проворчал:

— Уж если бабушка может следить за игрой, кажется, и тебе бы не грех, мама.

— Джефф! — строго произнес Уолтер.

Когда подошла его очередь быть «болваном», он встал и принялся бесцельно слоняться по комнате. В конце концов в руках у него оказался «Меморандум» лорда Омута.

— Мама, ты не возражаешь, если я это вскрою? — спросил он и, не дожидаясь ответа, надорвал конверт. Вскоре он уже вполголоса вычитывал себе под нос отрывки из отцовского послания, и теперь за игрой не следил никто.

Роланд, разумеется, время от времени виделся с отцом. Но старик, как правило, его не узнавал, а если, случалось, и узнавал, то упрямо отмалчивался. Какую-то ясность мысли он сохранял только в своих писаниях, так говорили Роланду. Диана же вообще никогда не поднималась к свекру под тем уклончивым прозрачным предлогом, что это его-де только бы расстроило. В действительности ей было неприятно, что такой близкий родственник — и не осознает ее существования. А для молодежи дед был просто заманчивой тайной. Не выказала интереса одна леди Омут. Она общалась с мужем ежедневно и, как и он, жила больше в прошлом, а жизнь тогда состояла не из одних роз. Но втайне «Меморандумом» были заинтригованы все.

— Старик опять пошел на ухудшение, — досадливо заметил Уолтер. — Последний раз, когда он меня узнал, я, по-моему, все-таки втолковал ему, что фирма давно вошла в состав треста.

Он гордился, что один из всех умеет достучаться до отцовского сознаний.

— Тимперли умер в прошлом месяце, — сказал он чуть погодя. — Жаль старика. Незаменимый был когда-то работник. — Самое удивительное, — сказал он затем, — что, при всей фантастичности этой писанины, старик действительно управлял фирмой именно на таких, как он пишет, диктаторских началах. Конечно, в его время это было еще возможно, но все-таки я уже застал дела в ужасном состоянии. Люди просто не желали этого терпеть. Отлично помню, как во время кризиса тридцать первого года мы потеряли трех или четырех крупных клиентов в Южной Америке исключительно из-за его упрямства. Трудовые соглашения! — горько засмеялся он. — Посмотрел бы я на кое-кого из рабочих, если бы они это прочитали.

И он зачем-то стал читать «Меморандум» вслух с самого начала.

— Право, дорогой, едва ли сейчас уместно… — попыталась было возразить Диана.

Но Роланд сердито накинулся на нее:

— По-моему, я не меньше Уолтера имею право знать, что думает отец. Благословение досталось Иакову, а не Исаву.

— Но я не тебя имела в виду! — тоже повышенным тоном возразила ему Диана.

Леди Омут положила конец спору.

— Я считаю, вовсе незачем ни от кого скрывать, что Генри написал, — сказала она спокойно. — Дети уже большие, — она оглянулась на Пейшенс и Джеффа, — поймут, ведь дедушка не в себе был, когда это писал. Он болен рассудком. Но мы его болезни не стыдимся. Она не позор, а несчастье. — И старая женщина улыбнулась Диане в знак того, что прощает ей промах, совершенный, конечно, не со зла, а лишь по неведению.

Слова леди Омут явно смутили обоих ее сыновей. Уолтер готов уже был на этом прекратить чтение. Но мать сказала:

— Продолжай, Уолтер, мы ждем, — и он вынужден был дочитать до конца.

Леди Омут слушала, сидя неподвижно, сложив руки на коленях, как привыкла сидеть, когда по радио передавали лекцию.

Кончив читать, Уолтер сказал:

— Ну, не знаю. По-моему, никто не представляет себе масштабов и проблем современного бизнеса. В его время можно было пробиться дубиной. А теперь это как работа с чувствительным прибором: чуть сбой в одном отделе — и последствия сказываются на работе всего треста. А ведь от нее зависит спасение нации, — добавил он, и получилось это у него не гордо, а брюзгливо и жалобно, как и все остальное.

Роланд улыбнулся, он не мог себе представить, чтобы от брата зависело что-то важное.

— Что меня огорчает, — сказал он, и в голосе его звучала неподдельная грусть, — так это беспокойство и страх, которые ощущаются у него в каждой строке. И по-моему, дело тут не только в его теперешней болезни. Мне кажется, он всегда их испытывал, при всем своем мужестве, индивидуализме и властности. Это можно понять, — продолжал он. — На что они опирались? Собственно, ни на что. Одна только железная воля, а под нею — бездонный провал. Интересно, как бы он существовал в таком мире, как наш, где, можно сказать, известны ответы на, все вопросы, практические и теоретические. Все равно бы, наверно, не справился, не хватило бы терпения дождаться результатов, а это самое важное.

Диана протянула мужу свой стакан и поправила на плечах лимонный шарф, готовясь переменить тему разговора, но опоздала — раздался взволнованный, громкий голос Джеффа:

— А по-моему, это ужасно здорово, что дедушка пишет! Вот именно, нам нужно действие. У нас в школе многие так считают, правда. И вот это, что надо больше жизни, а не тощищи этой, и занудства, и только бы сидеть и ничего не делать. Слышать не могу. Я думаю, дедушка вовсе даже и не сумасшедший.

Немедленно вскочила Пейшенс.

— Ты так думаешь? А я — нет. Я считаю, это безобразие, так писать — распоряжаться людьми, требовать всю власть себе, и будто так и надо. Я всю жизнь буду бороться против притеснения.

— Почему же людьми не распоряжаться? — крикнул Джефф. — Когда они сами ничего не делают и другим мешают. Как же можно руководить, если не приказывать? Вся суть в том, что фирма — английская. Так дедушка говорит.

— Ну и что? — Глаза у Пейшенс округлились от негодования. — Это-то и позор! Ты прости, бабушка, но мне просто стыдно.

— Надеюсь, — строго сказал Уолтер. — Что за базар вы тут устроили. Вам следует обоим извиниться перед бабушкой.

— Зато, по крайней мере, младшее поколение немного оживилось, — возразил Роланд.

Диана пришла в ужас.

— Если для этого потребовалось выступление человека, который не в своем… — Она не договорила и тронула свекровь за рукав: — Простите.

— Ничего, — ответила леди Омут. — Наверно, все-таки не надо было читать вслух письма бедного Генри. Хотя не знаю. Он всегда любил, когда затевались споры. — Она взяла колоду карт и стала тасовать. — У вашего дедушки был боевой нрав, — она обратилась к внукам. — И работал он, себя не щадя. Любил все делать сам. И к людям даже очень хорошо относился, если они, конечно, его слушались. Но я думаю, Роланд прав. Генри и вправду всегда был такой беспокойный, так все переживал. Обязательно ему нужно было всякую минуту знать, что все идет, как ему надо, — даже когда дела обстояли прекрасно. Чтобы он себе передышку дал — такого не случалось. Я, бывало, летом жила с вами, — она обратилась теперь к сыновьям, — в Энгмеринге или в Бадли-Солтертоне, но он разве когда на день приедет, а так нет. Одно лето, ты тогда, Роланд, еще, выходит, учился в Сент-Стивенсе, там был один мальчик, тот самый Кейпел, кажется, помнишь? Его родители звали нас в Торпнесс, но мы так и не поехали… — Она заметила, что отвлеклась, и замолчала. — Ваш отец звонил мне тогда по телефону каждый вечер. Беспокоился, хорошо ли я за вами смотрю. Никому ни в чем не мог довериться. И когда вы выросли, то же самое, не то чтобы он вас не любил, любил, только робел он, не мог поверить, что вы самостоятельные. Ну, правда, дальше-то все хуже становилось. Как это я не замечала? Один раз, помню, вытащила я его на отдых. Поехали мы в Ле-Тукэ, сняли номер в отеле «Вестминстер». Хороший отель, хотя кое-кто мне потом говорил, что надо было остановиться в «Эрмитаже». Но Генри пробыл там только три дня. Он тогда как раз затеял сразу много судебных процессов. Верил, что правда на его стороне. Так оно по большей части и было. Но не всегда. Бывало, он так рассвирепеет, я прямо узнать его не могла. Или в мрачность впадал. У него и лицо менялось. Как во сне бывает: только что один был человек — и вдруг уже кто-то другой. Через это я в первый раз и поняла, как он серьезно болен. Помню, Новый год встречали, тысяча девятьсот тридцать пятый. — Она замолчала, но потом стала рассказывать дальше. — Может, не ко времени сейчас об этом, да я считаю: предрассудки. Выслали Генри незадолго до полуночи в сад, — знаете? — самый черный мужчина из присутствующих должен принести что-нибудь зеленое. Хотя он уже тогда сильно поседел. Вот он входит обратно, а я смотрю и сначала даже не узнала его. Словно его там за дверью кем-то подменили. Ну, а уж вскоре и произошла та страшная история в конторе. — Она положила карты на столик. — Да, невеселый у нас все-таки получился разговор в праздничный вечер.

— Что верно, то верно, — подхватил Роланд; он терпеть не мог излияний. — Кстати сказать, сейчас в самом деле осталось десять минут до полуночи. Где мисс Карвер?

Сестра Карвер уже спускалась по лестнице.

— Спит крепким сном! — объявила она. — И я решила, что, перед тем как сама лягу спать, могу присоединиться к общему веселью. — Она обвела взглядом хмурые лица. — Ну, Джефф, — оживленно воскликнула она. — Даже не знаю, можно ли мне еще вас так называть. Совсем взрослый мужчина. И самый черный из присутствующих. Придется вам выйти за двери и пригласить к нам сюда счастливый Новый год.

Джефф вскочил.

— Отлично! — выкрикнул он. — Я приглашу тысяча девятьсот пятьдесят шестой год. Вот увидите. Это будет год действия, год дерзаний!

Уолтер хотел было его остановить, но леди Омут сказала:

— Что за глупости, Уолтер, разумеется, пусть идет.

Джефф вышел, и за спиной у него воцарилась тишина.

— Вылитый лорд Омут, верно? — бодро сказала сестра Карвер. — Может быть, ему и правда суждено стать великим человеком.

Диана содрогнулась. Пейшенс подошла сзади к матери, обняла ее и поцеловала в щеку.

Сестра Карвер, похолодев, оглядела их вытянутые лица.

— Мне шампанского только самую капельку, — как можно жизнерадостнее произнесла она, обращаясь к Уолтеру.

Перевод И. Бернштейн

Примечания

1

На традиционных лодочных гонках между Оксфордским и Кембриджским университетами гребцы Кембриджа прикалывают голубые розетки, гребцы Оксфорда — синие.

2

Женская Добровольная Служба — общественная организация, которая во время второй мировой войны участвовала в ПВО, а также помогает пострадавшим от стихийных бедствий и пр.

3

Моррелл Оттолайн — хозяйка литературного салона, где в годы после первой мировой войны бывали Лоренс, Хаксли и другие известные английские писатели.

4

Лейвери Джон (1856–1941) — английский художник, с 1930 г. — президент Королевской академии портретной живописи.

5

Брук Руперт (1887–1915) — английский поэт, умер в рядах английской армии.

Флеккер Джеймс Элрой (1884–1951) — поэт, эссеист и драматург.

6

Фербенк Роналд (1886–1925) — романист, новатор в области английской прозы.

Литтон Стрэчи (1880–1932) — автор ряда книг о выдающихся деятелях викторианской эпохи.

7

Пикок Томас Лав (1785–1866) — английский романист и поэт, друг и душеприказчик Шелли, автор воспоминаний о Шелли, изданных в 1909 г.

8

Уолстонкрафт Мэри — жена Шелли, писательница, автор романа «Франкенштейн».

Вордсворт Дороти — сестра и друг поэта Уильяма Вордсворта, автор широко известных дневников.

9

Клермонт Клер — сводная сестра Мэри Шелли, имела от Байрона внебрачную дочь Аллегру.

10

Хогг Томас Джефферсон (1792–1862) — друг и биограф Шелли.

11

Хант Ли (1784–1859) — поэт, эссеист, издатель ряда журналов.

12

В Древнем Риме — празднества в честь бога Сатурна, во время которых рабы считались свободными и им прислуживали господа.

13

Возьмите, поднимите, несите, ведите меня! (греч.) — Из трагедии Еврипида «Гекуба».

14

Под хмельком (искаж. нем. beschwipst).

15

Трезвая, прагматическая политика (нем.).

16

Сэмюел Кольридж, «Сказание о старом мореходе». Пер. В. Левика.

17

Здесь: не на живот, а на смерть (фр.).

18

Из оды Вордсворта «Приметы бессмертия».

19

Смайлз Сэмюел (1812–1904) — английский писатель, автор, в частности, таких нравоучительных сочинений, как «Долг», «Бережливость» и т. д.

20

Университетский клуб.

21

Пляска смерти (нем.).

22

История искусств (нем.).

23

Берк Уильям — убийца, казненный в 1829 г. в Эдинбурге. Трупы своих жертв он продавал Эдинбургскому институту анатомии.

Гэйр Уильям — его сообщник.

24

Духовный гимн на слова английского поэта Роберта Бриджеса (1844–1930).

25

«Маленькие женщины» (1871) — нравоучительная повесть для девочек, написанная Луизой Олкотт (1832–1888).

26

Несбит Эдит (1858–1924) — романистка, автор многочисленных книг для детей.

27

Pour les hommes — для мужчин (фр.).

28

Секта мормонов.

29

Возле Мраморной арки, в Хайд-парке, находится Уголок ораторов — место, отведенное для публичных выступлений.

30

Род легкой музыки, исполняемой ансамблями, состоящими как из обычных, так и импровизированных инструментов; скифлом называется также и сам ансамбль.

31

Бёме Якоб (1575–1624) — немецкий философ, мистик.

32

Блейк Уильям (1757–1827) — английский поэт и художник. Некоторые книги Блейка проникнуты мистицизмом.

33

Улица Арчуэй-роуд проходит через Хайгет, район в северной части Лондона; Аспасия — гетера, жена Перикла, стоявшая в центре интеллектуальной жизни Афин.

34

Регентство — период в британской истории (1811–1820), когда регентом был принц Уэльский, впоследствии король Георг IV.

35

Св. Хуан де ла Крус (Х. Йепес-и-Альварес; 1542–1591) — богослов и поэт-мистик; вместе со св. Тересой основал монашеский орден «босых кармелитов».

36

Брайтонский павильон — бывший королевский дворец в Брайтоне, построенный в индийском стиле и декорированный в китайском.

37

Хил Амброз — конструктор мебели начала XX в.

38

Закон о защите Королевства принят в ноябре 1914 г. По этому закону, в частности, были национализированы пути сообщения и отрасли промышленности, прямо или косвенно работавшие на оборону.

39

Из сатиры английского поэта Джона Драйдена (1631–1700) «Авессалом и Ахитофел».

40

Прюденшл — страховая компания.

41

Питер Джонс — большой универмаг.

42

Квакеров.

43

Джуниор Карлтон — один из политических клубов в Вест-Энде.

44

Пейн Томас (1737–1809) — английский просветитель радикального направления, автор книги «Права человека», написанной в защиту французской революции.

45

Харди Джеймс Кейр (1856–1915) — основатель и лидер Независимой рабочей партии Великобритании, официальный лидер лейбористской партии с момента ее основания.

46

Романы Джейн Остин (1811) и Нормана Мейлера (1948).

47

Комптон-Бернетт Айви (1892–1969) — английская романистка.

48

Элдон Джон Скотт (1751–1838) и Сидмут Генри Аддингтон (1757–1844) — английские политические деятели, последовательные противники реформ и гражданских свобод.

49

Уинчестер, Регби и Чартер-хаус входят в число девяти самых крупных привилегированных школ Англии.

50

«Любовные элегии».

51

Нарес Оуэн (1888–1943) — популярный актер театра и кино.

52

Пьеса Д. Осборна (1957).

53

Графство в Шотландии.

54

Один из самых дорогих универмагов Лондона.

55

Хэмптон-корт и Хатфилд-хаус — бывшие резиденции английских королей. Уилтон — город, известный своими памятниками старины.

56

Конгрив Уильям (1670–1729) и Ванбру Джон (1664–1726) — английские драматурги. В их пьесах изображаются весьма вольные нравы.

57

Девушки в цвету (фр.).

58

Героини романа М. Пруста «Под сенью девушек в цвету».

59

Ставшая пословицей фраза из пьесы У. Конгрива «Невеста в трауре»: «И в аду нет фурии злобнее отвергнутой женщины».

60

Т.-С. Эллиот, «Полые люди». Пер. И. Кашкина.

61

Здесь и дальше речь идет о персонажах романов Джейн Остин.

62

Чувственная посредственность (фр.).

Content

Энгус Уилсон

Предисловие Как смех и жалость сочетать?

РАССКАЗЫ

О пользе свежего воздуха*

Сатурналии

Realpolitik*

Бестактный гость

Мамочкино чувство юмора

Шалая публика*

Сестра-патронесса

Не от хорошей жизни

Totentanz

Живая связь

Что едят бегемоты*

То ли карта набекрень?*

Рождество на голой равнине

Скорее друг, чем жилец*

Голубая кровь

После театра*

Классом выше*

За десять минут до полуночи

Примечания