Александр Голиков

Самородок

П Р О Л О Г

Космос безграничен…

Обыватель, весьма далёкий от астрономии, а уж тем более от астронавигации, просто не в состоянии представить себе, что это такое на практике — тысячи световых лет с точки зрения их преодоления. Для него подобное чистейшей воды абстракция, ничего более. Непостижимые, за гранью земного и привычного расстояния, заполненные фактически пустотой. Но вот ведь парадокс: даже за эти колоссальные объёмы те немногие расы и цивилизации, что взялись их покорять и осваивать, вели между собой настоящую грызню, словно бродячие псы из-за случайно брошенной кости. А ведь та же аксиома гласит: можно десятки лет бороздить эти самые бездны, преодолевая их кто проводной биолоцией, кто джамп-прыжками, а кто используя и векторные проколы, но так ни разу никого и не встретить на своём пути. По одной простой и весьма банальной причине — места во Вселенной хватит всем и надолго. И ещё останется внукам и правнукам.

Только аксиома аксиомой, да вот на практике как раз выходило почему-то всё наоборот.

Всевозможные исследовательские, разведывательные, военные, грузовые, торговые и прочие спейсеры, рейдеры, крейсеры и модули различных типов, размеров, форм и модификаций в космосе отчего-то чуть ли не лбами сталкивались… Случайность? Парадокс? Нелепица?.. Возможно. Но, скорее, неосознанная закономерность; неисповедимы пути тех, кто не совсем до конца уверен, куда и зачем, собственно, идти. Но если столкнулись лоб в лоб… Тут уж альтруистское начало уходило на второй план (если не на третий), там у каждого имелась на сей счёт своя директива и логика. И, как правило, диктуемая собственными интересами, да плюс с военной точки зрения, да плюс подкреплённая внушительными эскадрами, штурм-дивизионами, силами быстрого реагирования и прочим, столь же внушительным и обязательным…

Вот почему, когда земной подпространственник «Финист», тип — лёгкий крейсер, оснащённый бортовыми эм-пушками залпового огня, десантными спускаемыми модулями, многоцелевыми истребителями класса «Алард», основная функция — боевая разведка и защита объектов приоритета «Two», к тому же способен решать оперативные и боевые задачи до полутора сотен парсек от орбитальной базы, вынырнул непосредственно в системе Датая, капитан «Финиста» Антон Гребнев не очень-то и удивился, когда после рекогносцировки, выброса десанта на планету и общей проверки всех систем, Марк Поли, главный оператор Центра наблюдения и слежения, не доложил ему по видеокому, что с другой стороны эклиптики кто-то здорово «гнёт» пространство. Другими словами, это означало, что в систему Датая, в которой сейчас уже находился земной разведкрейсер, рвётся кто-то ещё, причём, не чета «Финисту», а куда массивней и громадней землянина. Как выразился Поли, «ну о-о-очень большой дядя, чтоб его!». Время выхода чужого подпространственника в системе оценивалось часа через три-четыре. И перспективы с его появлением тут, у Датая, вырисовывались совсем не радужные.

— И кто же это? Есть предположения? — спросил Антон, у которого от нехороших предчувствий похолодело внутри.

Марк предчувствия не развеял.

— Векторные проколы пространства используют прежде всего алгойцы, что не удивительно, это ведь их изобретение. Суганцы с краогами тоже их практикуют, но к нам наверняка лезут именно алгойцы.

— Уверен?

— Да! И судя по массе носителя, к нам идёт корабль-матка, а только алгойцы таскаются так далеко в космос, используя мегатонники. Ну, пожалуй, ещё мы… Видели бы вы, как корежит метрику, приборы аж зашкаливает и масс-детекторы воют!

Гребнев задумался: было о чём. А холодок в груди не пропадал.

Миссия, с которой их направили к Датаю, неприметной планетке в Аргунском секторе, реально оказывалась под угрозой срыва, если не сказать больше. Воинственные алгойцы, ведущие свою родословную от рептилий (сейчас, правда, мало чем на них похожие), к землянам, да и не только к ним, относились как к расам второго сорта, считая себя на порядок выше остальных. Но единственный аргумент их превосходства, который ещё можно было как-то принять во внимание, заключался в том, что космос осваивать они начали чуть раньше других, где-то лет на сто. Ну и что? Земляне, да те же краоги с суганцами ни в мощи, ни в потенциале, ни в ресурсах, да и в решительности и смелости им нисколько не уступали, а, то и превосходили. А вот, поди ж ты!..

Но было и ещё кое-что, касающееся непосредственно землян. Алгойцы почему-то невзлюбили именно людей, вид хомо сапиенс, единственных из млекопитающих, что осваивали сейчас галактические просторы и которые чувствовали себя на них весьма и весьма уверенно. Почему-то именно землян алгойцы считали недоразвитыми выскочками, какой-то забавной игрой природы, её казусом, нонсенсом — надо же, в ходе эволюции усиленно развивать тело и конечности, а попутно, в качестве довеска, заполучить и разум! Бред!.. И отношение у них к землянам было соответствующим: от брезгливо-снисходительного до откровенно враждебного. ВКС, Высший Координационный Совет Земли, такой порядок вещей, конечно же, не устраивал, но вот что до простого гражданина, то там было всё просто и внятно: уродами и недоносками он-то как раз считал всех остальных, на него, любимого, не похожего. Но это по-большому и в масштабе глобальном. А частность была такова: сейчас, за сто пятьдесят парсек от базы и почти за две тысячи от Земли, элементарно мог произойти вооружённый конфликт, который потом бы неминуемо привёл к самым непредсказуемым последствиям. К полномасштабной войне, например, для начала которой алгойцы давно ищут более-менее приемлемый повод. А чем Датай не повод? Если там, к тому же, находится тот древний артефакт, информацию о котором они и прибыли сюда проверить? А если артефакт этот к тому же ещё и в рабочем состоянии, исправно функционирует?.. М-да. Не одинокий разведспейсер надо было гнать сюда, а такую же «матку», да не одну, если на этом Датае может быть то, что… Что может быть.

— Что будем делать? — спросил Марк, вполне понимавший капитана.

Тот передёрнул плечами и отогнал мрачные мысли. Чёрт, только алгойцев тут сейчас и не хватало! Но как они узнали?!..

— Что там у Кнутса?

Пару часов назад батальон десантников-бейберов под командованием Арно Кнутса высадился на Датай, к окраине большого города, единственного, обнаруженного с орбиты. Информация поступала согласно графику и незамедлительно обрабатывалась Центром наблюдения.

— Кое-что есть, я как раз собирался доложить, но тут этот алгоец… Короче, потомки тех, кто когда-то построили город, к сожалению, полностью деградировали. Но у аборигенов всё же удалось выяснить, что в центре города имеется некий загадочный объект, называемый ими приблизительно как «трезубец». Забавно? Это, пожалуй, самое главное. Ребята как раз выдвигаются к центру, дать картинку?

— Позже, когда действительно найдут что-то стоящее. Пусть не отвлекаются, сейчас каждая минута на счету и многое решает. Кнутсу передай об алгойцах, пусть наращивают темп. И срочно поднимай резерв и к ним, и два звена «Алардов» к ним же для прикрытия с воздуха, пусть кружат над городом. Чувствую, скоро там будет жарко… Эх, времени бы побольше, хотя бы пару суток, хотя бы сутки! А тут, похоже, и двух часов в запасе нет… Трезубец, говоришь? Возможно, зуниты не врали и тут, на Датае, и в самом деле находится тот самый канал внепространственной транспортировки, как думаешь?

— Согласен. Но вам не кажется, капитан, что зуниты продали эту информацию не только нам, но и алгойцам? Иначе с какой стати они так шустро сюда бы примчались?

— Кажется, — хмуро подтвердил Антон. Зуниты не мелочились и делали деньги на чём угодно — от слива стратегически важной информации до продажи собственных детей, за что презирались всеми без исключения. Эдакие аферисты и Остапы Бендеры галактического масштаба. Но при определённых обстоятельствах с ними можно было иметь дело. Но сейчас капитан «Финиста» очень пожалел, что кто-то из Службы Контроля Безопасности Земли связался с таким вот сволочным и насквозь продажным источником информации, в результате чего их разведспейсер и оказался тут, у Датая, буквально завис между жизнью и смертью. Но проверить информацию необходимо, узнать, существует ли он, этот датайский артефакт, и если да, то немедленно сообщить об этом на Землю. Или наоборот, что нет тут ни черта, и также сообщить.

Но алгойский корабль-матка… Это очень и очень серьезно, он путал все планы. Разве алгойцы позволят за здорово живёшь завладеть подобным сокровищем? Нет, конечно. Сжуёт их алгойская «матка» и вряд ли подавится!

Хотя посмотрим. «Финист» при благоприятных обстоятельствах и костью в горле может застрять.

— Но ведь мы-то здесь первые оказались, если на то пошло, и артефакт по праву наш, — неизвестно к кому апеллируя, пробормотал Антон. Лезть в драку, из которой выйти победителем шансов практически никаких, видит бог, не хотелось. А хотелось, наоборот, сохранив и экипаж, и бейберов, и пилотов пяти звеньев, и сам «Финист», договориться как-нибудь по-мирному.

— Ха! Когда это алгойцев интересовали чьи-то там права! Особенно — наши! — Марк тоже понимал, что мирно вряд ли получится, да ещё с такой дурой, что лезет сейчас из-за «барьера». — Сколько мы продержимся? Час, полтора?

Но Гребнев уже взял себя в руки, минутное замешательство и растерянность улетучились, как и не было их. А на смену им пришла злость — та, что перед боем. Сражаться? Что ж, будем сражаться, мы это умеем!

Он вызвал дежурную вахту, вгляделся в спокойно-сосредоточенное лицо вахтенного офицера.

— Да, капитан?

— Всем постам — боевая тревога, приоритет «экстра»! Операторам эм-пушек — отслеживать и уничтожать цели на подходе… Операторам отражателей и силовых экранов — полный максимум! Особенно быть внимательным пситехникам, защита от б-излучения должна быть абсолютной. Для пси-блокировки выделить весь имеющийся резерв энергоресурсов… Оставшимся трём звеньям «Алардов» быть в полной боевой в стартовых каналах, задача: не допустить прорыва вражеских истребителей на дистанцию атаки, для этого навязать и принять ближний бой, — тут Гребнев помедлил и посмотрел в глаза дежурному офицеру. — После огневого контакта, после боя оставшиеся машины либо возвращаются на «Финист», либо… уходят на Датай в распоряжение полковника Кнутса. Далее. Навесить над планетой маяки-опознаватели с информацией во всех диапазонах и по всем каналам о том, что планета Датай находится в сфере земной юрисдикции и является соответственно её законной территорией. Дальше! Срочную трэкограмму на Землю по тому же приоритету «экстра» с раскадровкой и расшифровкой последних событий…э-э-э… за пять часов. Пока всё. Выполнять!

Гребнев отключился от вахты и зло произнёс:

— Проклятые зуниты, без их наводки явно не обошлось, обвели вокруг пальца, как мальчишек. А тут теперь расхлёбывай!

— Мне никогда не нравились эти ублюдки, — сквозь зубы процедил Марк и исчез с экрана видеокома, начиная действовать по команде «боевая тревога».

А Гребнев некоторое время посидел, глядя в никуда и о чём-то напряжённо размышляя. О чём думал капитан, от которого уже мало что зависело, никто так никогда и не узнает. Потом встал, подошёл к вещевой нише, секунду помедлил, открыл дверцу и стал облачаться в отутюженный парадный капитанский мундир со всеми положенными регалиями и имеющимися наградами. Стал переодеваться, может быть, в последний раз. Хотя лично для себя в этом и не сомневался…

…Чужой подпространственник вынырнул из-за «барьера» ровно через полтора часа, примерно в 160 миллионах километров от Датая, буквально через минуту весь окутался коконом активного защитного поля, замерцав на экранах слежения, как яркая ёлочная игрушка, и понёсся к планете, над которой по стационарной орбите двигался сейчас земной разведывательный крейсер. Окружён он был всего лишь двенадцатью оставшимися патрульными штурм-истребителями. Остальные два звена, восемь машин, барражировали в данный момент над городом датайцев, прикрывая с воздуха десантников от возможной массированной атаки сверху, если «Финист» не справится там, в космосе, на орбите Датая. Пилоты, как никто другой, понимали, что это может означать.

А дальше события развивались стремительно.

Это действительно оказался корабль-матка алгойцев, причём класса «Нейгой». Размеры его впечатляли: пятнадцать километров длиной и порядка четырёх шириной («Финист» по сравнению с ним был в шесть с половиной раз меньше), с километровым конусом векторного прокола пространства на носу, отчего «матка» приобретала сходство с земной рыбой-молотом. Мощный, прекрасно вооружённый, несущий в своём необъятном чреве эскадрильи штурмовиков и истребителей-перехватчиков, имеющий навигационные, мобильно-заправочные, штабные, десантные, киберавтоматические и прочие комплексы, оснащённый всевозможными модулями поддержки, обслуживания, генераторными зонами и чёрт те чем ещё, — это была грозная, смертоносная сила, созданная с одной целью — не созидать, а уничтожать. Расстояние до Датая «матка» преодолела за каких-то полчаса, не отвечая ни на один запрос, и зависла над планетой, как хищная птица, вернее, скорее уж как акула, и тут же десантировала вниз подразделения быстрого боевого реагирования (бэбээр, аналог земных бейберов) — зеленокожих широкоплечих бестий с узкими рельефными лицами, с шишковатыми выростами на черепах и костистым гребнем вдоль спины. На «Финисте» отследили больше десятка блестящих каплевидных ботов, мелькнувших быстрыми искрами из-под брюха «матки» и без следа канувших в атмосферу Датая (словно икру отметала). Больше десятка ботов — это практически целая дивизия против всего-навсего батальона земных десантников, тут силы были явно не равными. И, похоже, это только начало. Не оставалось никаких сомнений: алгойцы прекрасно знали, для чего они сюда прибыли. Да и на «Финисте» уже было известно из донесений Кнутса, что в городе действительно находится древний артефакт датайцев, так называемая приёмная камера внепространственного переброса материи со стволом нуль-тэ, расположенная на большой глубине в самом центре города. Батальон Кнутса как раз просачивался внутрь, мимоходом поражаясь обширной разветвленной инфраструктуре вокруг. А наверху, у входа в это гигантское подземелье, два взвода охранения уже вступили в бой с первыми прорвавшимися подразделениями алгойских десантников. И капитан «Финиста» с тяжёлым сердцем отдал своим бейберам на планете и пилотам прикрывающих их с воздуха «Алардам» единственно возможный в данных обстоятельствах приказ: оборонять подступы к камере до… До последнего. И хотя Земля, благодаря своевременному сообщению Гребнева, уже знала о сложившейся здесь чрезвычайной ситуации и принимала экстренные меры, чтобы хоть как-то выправить положение (спешно готовились к прыжку и «матки» землян, и п-звездолёты сопровождения), но силы у Датая оказались неравными. «Финист», ушедший в разведрейс, был практически обречён. Тягаться с алгойцем, который уже выстреливал в пространство, словно очередями, десятки и десятки истребителей, тут же выстраивающихся в атакующие клинья-звенья, он был просто не в состоянии. За две тысячи парсек от дома, в глубинах космоса, на окраине богом забытого сектора люди готовились принять последний свой бой, подороже продать свою жизнь и… И умереть. Третьего судьба им не дала. Земля прийти на помощь своему гибнущему разведчику просто не успевала…

Первая звёздная баталия человечества, которую, вообще-то, прогнозировали и ожидали, началась, как ни странно и как это обычно бывает, всё-таки неожиданно. И пусть первыми начали алгойцы, но какое это теперь уже имело значение?

Особенно для приговорённого «Финиста» и его экипажа…

Флот Земли опоздал на каких-то семь часов.

Но первым в системе Датая появился земной спейс-крейсер огневой поддержки «Лонг», перепрыгнувший сюда из созвездия Скорпиона, где у одной неприметной планетки, что с недавних пор находилась под юрисдикцией Земли, он обеспечивал прикрытие строящегося орбитального комплекса.

Выполняя приказ метрополии мчаться к Датаю что есть духу, но соблюдая при этом максимум осторожности и скрытности, земной п-звездолёт был вынужден материализоваться из подпространства чуть ли не у самой звезды, практически в её хроносфере, — биолоцманы «Лонга» идеально справились с подобной задачей. Это был высший пилотаж, как говорили в древности, да обстановка и обстоятельства обязывали — флот Земли элементарно не успевал, опаздывая часов на шесть-семь. Вот поэтому-то с патрулирования ближайшего к Датаю сектора и был в срочном порядке снят «Лонг», чтобы обеспечить своим кораблям-маткам при выходе из-за «барьера» хотя бы минимум безопасности, ибо материализация из подпространства оставалась пока что самым опасным и где-то непредсказуемым, — пока генераторы защитных полей активировали С-экраны на случай внезапного нападения, или столкновения с чем-либо, надежда была лишь на толщину собственной брони и заградительный огонь бортовых орудийных комплексов. К тому же «Лонг» оказался ещё и ближайшей к датайской находке самостоятельной боевой единицей, чтобы пока, до подхода основных сил, в одиночку попробовать потягаться с алгойским мегатонником. Также в задачу «Лонга» вменялось помочь и «Финисту», если тот ещё был цел. А потом за дело должны были приняться подошедшие земные «матки» и эскорт сопровождения, что совершали сейчас последние джамп-прыжки, «сверля» пространство в экстренном режиме. При этом «слышно» их было за десятки парсек, да только командующий флотом плевать на то хотел. Он вёл с собой с и л у. Силу, противостоять которой вряд ли бы кто осмелился, разве что те же алгойцы из-за своих непомерных амбиций, чудовищной спеси и патологического пренебрежения к другим расам.

Проявившись в обычном трёхмерном пространстве и просканировав его, «Лонг» тут же обнаружил место недавней схватки. Небольшой ограниченный сектор чуть в стороне от четвёртой планеты. Там радужными бликами лучилось многоцветное облако, испещрённое тёмными зигзагами и пятнами, словно нерадивый, неумелый художник вылил туда все краски, что у него были, смешав их при этом в какую-то немыслимую сюр-композицию. Только вот смертью веяло от той композиции: целым обнаружить «Финист» не вышло — опоздали с помощью. Да и никто бы не успел. Хоть и огромны скорости, но расстояния ещё больше.

— Жёсткое излучение… Обширные энергоаномалии… Остаточное антипротонное излучение… Неорганические составляющие, — перечислял последствия комбинированных ударов Рудольф Шайк, напряжённо вглядываясь в показания приборов. — Проклятье! Похоже, работа истребителей, причём, не ниже класса «Игла», их на алгойской «матке» хоть пруд пруди.

— Вижу! — процедил сквозь зубы Рон Клодди, капитан «Лонга», и глянул на своего старпома. — Мне непонятно другое: почему они задействовали лишь истребители? Почему не расстреляли из главных калибров? Ведь разведспейсер против «матки» — что щука против кита.

— Хм, а кто им тут мешал расстреливать его в своё удовольствие, как на тренажёре? Да на сверхмалых дистанциях? Лишняя тренировочка пилотам огневой поддержки. Деваться ведь нашим было некуда, на планету не высадишься, а на разгон и уход в прыжок… Сам понимаешь.

— Где эта тварь?

Старпом понял, кого он имеет в виду, они оба располагали достаточной информацией с Земли, чтобы разобраться в обстановке уже здесь, на месте, в самой системе, и перспективы радости не прибавляли. «Матка» она и есть «матка». Практически «непотопляемая», как авианосцы в седой древности. Ввязываться с ней в бой, один на один — шансов уцелеть мало. Очень мало. Но они всё же есть. Например, надо попытаться из щуки превратиться в острозубую касатку, чтобы отвлечь этого кита на себя, чтобы кит этот не дёрнулся атаковать земные «матки», которые очень скоро начнут проявляться из-за «барьера». Такова была задача «Лонга». Но и им противостоял не просто «кит», а самый настоящий кашалот.

— Алгоец сейчас в тени планеты, поэтому визуально не виден, даже в инфра, да и аппаратура слежения на пределе, всё-таки поболе астрономической единицы. А вот нас не засекли случайно?

— Звёздочка тут мощная и на фоне её возмущений и корпускулярных потоков мы как песчинка среди волн, попробуй отыщи! Молодцы лоцманы, подогнали в самый раз, защита на пределе, шаг вправо, шаг влево — и привет! Даже мне страшно. Да и не ждали нас так быстро, думали, наверное, с самой Земли будут помощь слать, а мы-то с другого боку… Но вот остальных, будь уверен, ещё как чувствуют, флот наш сейчас на полгалактики фонит, шутка ли, такая армада прёт!

— Так они что же, в одиночку собрались тут сражаться? Даже подкреплений не вызовут? — недоумевал Руди.

— Ну и грош им цена, если не вызовут! Я лично уверен, что они давно это сделали, слишком ценна находка, чтобы вот так запросто её отдать… Ладно, это всё лирика.

Капитан наклонился к стебельку микрофона интрэка и начал отдавать приказы, по привычке делая это зычным голосом, хотя объективно этого и не требовалось — у командиров подразделений с боевой рубкой имелась прямая двусторонняя связь, даже шепни — услышат:

— Внимание всем постам! Боевая тревога! — тут же по всему кораблю раздались тревожные трели сирены, откликнувшиеся на кодовое слово из уст капитана. — Операторам отражателей! Чтоб ни одна сволочь прицельно не ударила!.. Биоэнергетикам и пси-техникам! Обеспечить максимальный уровень защиты от вражеских пси-генераторов, свести б-излучение к минимуму… Операторам навигационного комплекса! Рассчитать курс сближения с «маткой» алгойцев до радиуса поражения бортовыми системами огня, подчёркиваю — до радиуса сближения… Канонирам стоять по местам! Как будет рассчитан курс, быть готовыми отражать возможные атаки их истребителей, сшибать их к чёртовоё матери и не церемониться! С нашим спейсером они не церемонились… Энергетикам! Приоритет — маршевым двигателям, бортовым дегейтерам и генераторам защитных экранов. Чтоб никаких заначек, всё в дело! А то знаю я вас. Мы атакуем их «матку», а не какой-нибудь крейсер, у них там километры огневой мощи и масса истребителей… Остальным — действовать согласно императива «боевая тревога». Всё, с богом!

И уже Руди, чуть повернув голову:

— Сколько у нас тислия? В случае чего хватит подальше прыгнуть?

— Куда это вы собрались, кэп? — обнажил в улыбке все тридцать два зуба старший помощник. Он обладал завидным качеством: при неизбежной заварушке не выпадал в осадок, как некоторые, а, наоборот, внутренне собирался, как лев перед прыжком, но, в отличие от царя зверей, имел ещё и чувство юмора. — Поверьте, застряли мы тут надолго!

— Шайк! Я задал вопрос!

— Виноват, — улыбка сама собой угасла. Рудольф знал, когда пошутить можно, а когда язык лучше прикусить. Опять же, для характера ничего, кроме плюса. — На пару-тройку прыжков наскребём, я думаю, достаточно сожгли, когда сюда гнали. Точнее могу справиться у Главного энергетика.

— Сделай одолжение… Хотя ты, безусловно, прав, застряли мы тут надолго, и по-любому необходим будет танкер.

Все названия и наименования, как-то: «танкер», «канониры», «барьер», «энергетика» и прочее, произносились, как правило, по старинке, зачастую ничего общего с предметом не имеющие. Танкер, к примеру, фактически являлся звездолётом складского назначения, в трюмах которого на мини-антигравах покоился тислий, металл новейшей энергоёмкой группы, чей молекулярный распад в пространственных преобразователях и позволял бросать корабль в джамп-прыжке через несусветные расстояния. Через подпространство, разумеется, где его «вели» уже биолоцманы (как правило, экстрасенсы), чувствуя «дорогу» как никто. Кстати, только у землян (как млекопитающихся) были обнаружены такие вот способности. Ох, многие расы отдали бы многое, лишь бы заполучить таких вот лоцманов к себе, но… Но тогда необходимо и соответствующее техническое обеспечение, и соответствующая аппаратура, и соответствующие технологии, а это уже государственная тайна со всеми отсюда вытекающими. Так что паритет землян в этой области пока что никем не оспаривался. А вот без тислия, энергия распада которого была просто чудовищна, — плутон и уран, к примеру, по сравнению с ним были просто сырыми дровами, — подпространство свой начальный «барьер» не открывало. Только энергия его распада делало это возможным. Так что ничего удивительного, что тислий сразу же стал наиважнейшим сырьём стратегического назначения и охотников до него хватало. Базовый принцип тут был прост: нашёл месторождение — охраняй как зеницу ока, пока не выработаешь полностью, до последнего грамма, ибо тислий на кислородных планетах встречался ох как редко. Да он вообще встречался редко. Исключением, пожалуй, был Мизай, где он буквально пропитал почву. Но эта планета — отдельный разговор, она скорее исключение, но никак не правило.

— Где же наши? Что там, Центр наблюдения?

Капитану тут же доложили по интрэку.

— Регистрируем четыре большие цели и с дюжину поменьше, идут со стороны эклиптики, ориентировочное время выхода — 2–3 часа.

— Ну, вот и наши, — промолвил Шайк, мельком глянув на приборы.

— Уверен? — хмыкнул Рон. — Четыре наших и эскорт сопровождения против одного алгойца? Раздавим же, как асфальтовый каток колобка… Непонятно, где же их подкрепления, чего они мешкают, чего ждут? Пока не увязнем? Глупо… Центру наблюдения! Выслеживать весь периметр и сферу системы, чтобы даже вшивая баржа не выскочила незамеченной, ясно?

— Есть выслеживать!

— Где расчёты, навигационная?

— Ещё девять минут сэр!

— Долго копаетесь… Девять минут! Я в своё время это на глазок делал, а вы с биокомпами по столько возитесь, — пробурчал Рон, но видно было, что он доволен: сложить все помехи вместе, то и девять минут очень даже неплохо.

— Рон, ты знаешь, кто тут… был? — вдруг спросил старпом, хмуро-печально рассматривая радужное облако, в которое превратилось то, что недавно было «Финистом». Превратилось после полуторачасового тяжёлого боя, уничтожив полтора десятка маневренных, быстрых, обладающих мощным наступательным вооружением алгойских истребителей. Но именно их огневая мощь вкупе с прицельными ударами «матки» и пробила энергозащиту земного разведспейсера, после чего положение «Финиста» стало вовсе безнадёжным.

— Нет, к сожалению… А может, и к счастью, — капитан тоже смотрел на цветное облако. Оптика, работающая на пределе, давала лишь общую картину, детали разглядеть не представлялось возможным, даже оптические стабилизаторы не помогали. — Во вводной о них почти ничего… Тут есть, кстати, одна немаловажная деталь, о которой ты не знал: на планете сейчас должен находиться десант с того разведчика, охраняют там древний артефакт, из-за которого, собственно, и весь сыр-бор.

— Что значит — охраняют?! — изумился Шайк. Это была сверхсекретная информация, которой старпом не располагал до этой минуты. — Так чего ж мы, как на якоре?! Их же там в капусту!

Капитан только вздохнул и ничего не ответил (хотя сердце и сжалось), вопрос, по сути, был риторическим.

— Дивизион-эскадрильям «Форсей» и «Белуга» — боевая тревога! — отдал очередной приказ Рон. — Вэн, тебя так же касается, — а это уже командиру отдельного штурм-корпуса бейберов. И Шайк невольно представил (хотя и думал о другом), что сейчас творится на нижних палубах «Лонга»: штурмовики «Конвей» из эскадрильи «Форсей» и истребительный полк «Белуга» на стапелях в стартовых каналах, а кругом техники обслуги и кибер-автоматы диагностики и дозаправки, последние приготовления и наладка всех систем, оружейные контейнеры и барабанные оружейные консоли загоняются с тихими щелчками в пазы, пилоты в рубках управления подсоединяются к боевым и навигационным системам, и вокруг слаженная суматоха — лишь военные знают, что это такое. Со стороны — полная неразбериха, руготня, беготня, шум, гам, а на самом деле каждый знает, что ему делать и где находиться. Дальше операторы эм-пушек и расчёты тяжёлых дегейтеров в своих автономных ячейках по всему периметру корабля в сенсорных шлемах кибер-наводки осматривают и контролируют каждый свой сектор; свободные от вахт проверяют каждую мелочь, закрепляют незакреплённое, убирают всё колюще-режущее, хрупкое и бьющееся куда подальше; на камбузах относительная тишина, а в медотсеках сосредоточенное ожидание и проверка медкомплексов; энергетики активируют тислий и все силовые установки, а штурм-корпус бригадного генерала Вэна Доу человеческой рекой вливается в автономные десантные когг-боты, чеканя шаг и бряцая оружием (ну хотелось Шайку так думать — именно чеканя и именно бряцая, хотя как раз за последнее Вэн собственноручно открутил бы голову любому бейберу).

«Лонг» готовился к смертельной схватке.

— Есть ситуации, Руди, когда секунды или минуты уже фактически ничего не решают. У нас, к сожалению, именно такая.

Старпом промолчал. Он смотрел на экраны, словно пытался заглянуть туда, под облачный покров планеты, туда, где бились сейчас десантники с погибшего разведчика. И он знал, что если те ещё живы, то биться они будут не на жизнь, а на смерть, и даже единственный уцелевший будет сражаться до последнего. Человек, как воин и боец, по-другому просто не умеет.

— Мы им поможем. Если осталось, кому, — капитан словно прочитал мысли Руди. — А нет, так выбьем оттуда алгойцев к дьяволу! Вэн знает и об артефакте, и о своей миссии… Ну, а мы… Мы тем временем поможем нашим без проблем выйти из-за «барьера». Для этого, собственно, сюда и прибыли.

Шайк только кивнул в ответ. Да, конечно. Огневой контакт, отвлечь противника на себя, закрыть, так сказать, амбразуру. И в их распоряжении для этих целей находился мощнейший спейс-крейсер с чудовищной энерговооружённостью, самодостаточный и чрезвычайно надёжный, со стороны похожий на трёхгранный семикилометровый наконечник копья, хищный, стремительный, где-то даже изящный и красивый, как может быть красивым любое совершенное оружие. Шедевр инженерно-технической мысли и нанотехнологий по военным программам. Беспощадная машина уничтожения, и, что самое важное, в умелых и опытных руках.

Шайк оглядел рубку управления. Они с капитаном сидели в автономных кокон-креслах на небольшом возвышении. Управление могучим звездолётом осуществлялось посредством биодатчиков и мнемосенсоров через инки, индивидуальные квазиорганические высокоорганизованные систем-компьютеры, или, как их называли в обиходе, биокомпы. На 95 % делалось это мысленно, но под контролем блока смысл-ограничителя, это когда смысловой мусор и словесная неразбериха в голове автоматически отсеивалась, оставляя лишь исполнительные команды и приказы того или иного свойства. Удобно, быстро и очень эффективно. Мозг человека был как бы впаян в биокомп самого «Лонга», и симбиоз этот полностью себя оправдывал, давая ожидаемые, запланированные результаты. Одно настораживало и тревожило, заставляло всегда быть начеку: другие расы давно уже использовали свой мозг с максимальной отдачей. Те же алгойцы с краогами (а кто первый, поди теперь узнай) выдумали в своё время дьявольскую штуку, так называемое б-излучение, или «блэк», «чёрное» — психотронные генераторы «тоски» и «ужаса». И пока люди не создали против него соответствующих пси-гасителей и пси-завес, многие в локальных стычках (большинство из которых и выеденного яйца не стоили) просто сошли с ума. Теперь-то люди говорили на равных. Но кто поручится, что чужие ещё чего-нибудь не выдумают?

Чуть дальше и ниже, в таких же креслах расположилась дежурная вахта — десять операторов, обеспечивающих работу вспомогательных служб и систем, все, как один, в биоконтактных ребристых шлемах и функциональных комбинезонах «Муравей». Семь километров «Лонга» всё же требовали пригляда, правда, ненавязчивого, скорее дублирующего, даже страховочного, ибо главный Инк спейс-крейсера мог и сам прекрасно обойтись собственными силами и возможностями. Но так уж устроен человек, он в любых условиях привык доверять и рассчитывать только на самого себя, такова уж его природа. Сам ход эволюции приучил хомо сапиенса к подобного рода вещам. Особенно тогда, когда рядом враг, беспощадный, жестокий и безжалостный.

Сама рубка была сравнительно небольшой, никаких излишеств, максимум функциональности и операбельности, всё подчинено единственной цели: выполнить задачу, для которой и был предназначен спейс-крейсер огневой поддержки. По периметру рубки шла вогнутая объёмная лента плазменного экрана, разбитая по секторам объёма: сверху, снизу, спереди, сзади, слева, справа. При необходимости, после мыслекоманды, сегменты экрана могли быстро сослаиваться и вычленять что-нибудь одно, необходимое в данный момент. Сейчас большая часть экрана проецировала Датай, мохнатый светлый шар, в данный момент яблоко раздора между двумя могучими галактическими цивилизациями, где уже пошёл кровавый отсчёт первым жертвам как с одной, так и с другой стороны. Сколько их ещё будет…

— Что ты обо всём этом думаешь, кэп? Это конфликт или… — Шайк не договорил. Слово «война» ему произносить не хотелось.

— Что я думаю, уже не имеет никакого значения, — капитан слушал что-то в клипсу пси-связи (биоконтактные шлемы они ещё не одели, оперативна обстановка пока этого не требовала), выслушал, кивнул и посмотрел на своего старшего помощника. — Эскадрильи готовы, все триста машин… Что-то ты стал непонятлив, Руди. У нас сверхмощный ударный крейсер, под завязку набитый штурм-дивизионами и оружием как космического, так и планетарного назначения. И у нас недвусмысленный приказ обеспечить беспрепятственный выход основных сил в систему, а так же десантировать корпус Вэна Доу на планету, обеспечив и ему надёжное прикрытие, чем мы сейчас и займёмся. Так что забудь выражение «локальный конфликт», начинаются полномасштабные боевые действия, или, если угодно, война. И я этому даже где-то рад! Мне давно, ох, как давно хотелось как следует врезать по этим наглым зелёным рожам. И клянусь чем угодно — я им врежу!..

И «Лонг» врезал…

…Когда навигаторы обсчитали самый оптимальный курс на сближение с противником и передали все данные биолоцманам, земной спейс-крейсер «сжал» пространство в мини-прыжке (та ещё операция!) и вынырнул, как чёрт из омута, прямо над Датаем и в тысячи километрах от корабля-матки алгойцев. С ходу уничтожив звено патрульных истребителей противника, некстати оказавшихся возле материализовавшегося из ниоткуда «Лонга» (четыре машины класса «Игла» в земной классификации), он тут же по крутой дуге, идя практически в стратосфере, отстрелил десантные спускаемые модули с корпусом Доу и отстартовал обе эскадрильи, оставив последнюю, третью, пока в резерве. «Аларды» и «Конвеи» тут же рассредоточились, часть пошла вниз, на Датай, прикрывать модули десантуры, а остальные, выстраиваясь в атакующие цепи, хищно нацелились на алгойскую «матку».

И закружилось, и понеслось…

Осталось неясным, почему алгойцы вели себя столь беспечно, на грани расхлябанности, даже защитный активный экран у них работал процентов на 30 от своей мощности. Берегли энергию? Добереглись. Но скорее всего другое. Готовясь встретить подходивший флот землян и ожидая свой собственный, они элементарно пропустили одиночный ударный спейс-крейсер, который просто-напросто не заметили — местная звезда и правда оказалась очень мощной в смысле всевозможных излучений и корпускулярных потоков различной интенсивности. «Лонг» на фоне звезды потерялся полностью (капитан всё рассчитал верно). Да и вообще, одиночную цель, выходящую из-за «барьера», засечь довольно проблематично. Да плюс, что немаловажно, биолоцманы на крейсере оказались мастерами своего дела, настоящими виртуозами и асами пространственной проводки. Ведь джамп-прыжок в пределах любой звёздной системы считался практически невыполним из-за очень малых расстояний, но земляне вопреки всему его совершили. А ведь рисковали многим. Могли, например, запросто вылететь за пределы пояса Оорта или вообще куда подальше и проскочить точку сближения, однако не проскочили и не вылетели, наоборот, они подогнали звездолёт вплотную к цели, что, в свою очередь, явилось полной неожиданностью для врага. Остальное стало делом космической техники, биокомпьютеров и бортовых систем наведения как истребителей и штурмовиков, так и самого «Лонга».

Первые же импульсные залы «Алардов» и «Конвеев» по кораблю алгойцев, которые спешно генерировали своё защитное кокон-поле (но явно не успевали), буквально потрясли гигантскую «матку», ибо пилоты земных машин хорошо знали её уязвимые точки, жизненно-важные узлы и центры, расположение орудийных портов и башен, а так же выходные старт-каналы для вражеских истребителей. В своё время земная Служба Контроля Безопасности только одним ей ведомым способом сумела раздобыть эти бесценные сведения. И земляне стреляли соответственно. Прицельно. Быстро. Безжалостно.

Алгоец успел всё же выпустить одну эскадрилью, с десяток одиночек и послать сигнал о помощи, хотя с самого Алгоя сюда и так шёл флот, аналогичный земному, просто для него расстояние было на порядок дальше. Но это всё, что он успел. «Лонг» находился рядом, прорвавшиеся машины противника расстреливал, как в тире, а примерно через полчаса, когда земные истребители и штурмовики вконец измотали противника в ближнем бою, нанеся тому невосполнимый урон — на нижних палубах и верхних ярусах, к примеру, были уничтожены до 90 % орудийных стволов и излучателей, а в стартовых каналах большинство истребителей и рейдеров, — тогда «Лонг» подкрался поближе и врезал всей мощью своих бортовых орудий, одновременно выпуская активно-проникающие ракеты с нейтронными боеголовками. Многочисленные вспышки по корпусу «матки», будто раскалённые язвы, явственно показывали, что её и без того слабая защита окончательно пробита и внутри огромного звездолёта сейчас творится кромешный ад…

А когда через два часа из-за «барьера» стали проявляться земные корабли, тут же рассредоточиваясь и занимая выгодные позиции, с алгойской «маткой» было уже фактически покончено. О чём капитан «Лонга» скромно и доложил по трэк-связи командующему прибывшего флота. Тот поздравил с блестящей победой и поинтересовался, нужна ли помощь. Помощь «Лонгу» была не нужна, сбили с десяток его истребителей и имелось несколько внешних повреждений, на боеспособность корабля никак не влияющих. Потом они скоординировали дальнейшие действия, после чего всё внимание обратили на Датай, где ударный корпус Вэна Доу как раз ввязался в ожесточённый бой с заградительными отрядами алгойцев, захвативших к тому времени всю окружающую датайский артефакт инфраструктуру. Уцелевшие бейберы с «Финиста» под командованием истекающего кровью полковника Кнутса яростно сражались на подступах к самой камере, но у них заканчивались боеприпасы и почти все были ранены. Сообщение о том, что подоспели свои, добавило и сил, и решимости, и отваги — надежда для человека всегда умирала последней.

А ещё через шесть часов, используя примерно тот же манёвр, что и «Лонг» недавно, в систему с разных сторон ввалился флот алгойцев, и всё началось по новой.

Датайский артефакт, так называемый нуль-тэ, или трансмиттер, не давал покоя ни тем, ни другим. А ведь были ещё и краоги, и джаоды, и суганцы!.. Невозделанное поле для политиков и военных тех рас, что вышли в космос и считали себя в нём хозяевами. Земляне с алгойцами были лишь одними из многих…

Война постепенно набирала обороты, и чем она закончится, сейчас не смог бы предсказать даже самый толковый футураналитик. Война — это вообще грязная, отвратительная и малопредсказуемая вещь. Как говорили в своё время по аналогичному поводу умные люди — чем тоньше лёд, тем больше желающих проверить, выдержит ли он. К сожалению, высказывание это нисколько не утратило ни своего значения, ни своей актуальности. Потому что было правдиво и истинно в глубинном своём смысле…

ГЛАВА 1

ЧТО?…ИЛИ КТО?

Язык не поворачивался назвать космодромом эту рыжую полуторакилометровую проплешину, с высоты птичьего полёта казавшуюся просто тёмной кляксой, что растеклась возле изломанной линии близкого города. А что можно было сделать за три неполных месяца по земному календарю, а по мизайскому — и того меньше? Понатыкали приёмные мачты с гравиуловителями, склепали несколько хозблоков с башней наведения и диспетчерской, подвели необходимые коммуникации, а для защиты периметра (так, на всякий случай) врыли стационарные однопотоковые электромагнитные излучатели. Вот, собственно, и всё. И новоиспечённый космодром тут же вступил в строй, без всяких там разрезаний ленточек и хлеба-соли — незачем, да и не для кого. С орбиты один за другим повалили грузовые модули и кибер-челноки, забитые оборудованием для шахт, домен и посёлка землян, тоже пока временного. И космодром, ставший не последним винтиком в механизме по добыче и отправке тислия на Землю, заработал практически круглосуточно, как какой-нибудь конвейер на кибер-заводе, только поворачивайся. По ходу дела потом на Мизае хотели заложить и постоянный, приоритетного класса, а временный посёлок со временем превратить в самый настоящий город, но не успели. Да много чего не успели. Потому что ахнуло, да так, что мало не показалось — пятьдесят восемь трупов в криогенке немые тому свидетели.

Сейчас здесь полным ходом шла эвакуация, хотя на эвакуацию вся эта неразбериха и суматоха походила мало. «Бегство, обыкновенное бегство, вот как это называется, — думал Ким, хмуро посматривая в сторону ближайшей приёмной мачты, возле которой зеркально-гладким конусом застыл посадочный модуль, праправнук шаттлов. — Именно бегство, и не надо себя обманывать. Просто не по зубам оказался нам Мизай, вот и драпаем, только пятки сверкают!»

Ким с неприязнью оглядел угловатые линии на горизонте — город мизайцев. Тот, казалось, застыл в ожидании, то ли торжествуя, то ли злорадствуя. И наверняка затаясь, наверняка снова к чему-то готовясь.

Что же всё-таки произошло, отчего до этого тихая, спокойная планета вдруг взяла, да и огрызнулась, да так, что срочно потребовалось вмешательство Службы Контроля Безопасности? Он, Ким Баев, старший Инспектор этой Службы, имел на сей счёт своё мнение, а именно: у него, опытного и битого волка, пока что нет никакого мнения, никаких предположений, никакой правдоподобной версии, что здесь и почему произошло. Так, одни догадки, проку от которых, как от любых фантазий, ноль целых, пять с половиной десятых.

Мимо бесформенной тенью промелькнула грузовая платформа, доверху нагруженная коробками, тюками и ящиками. На самом верху сидел молоденький парнишка из техобслуги — волосы всклокочены, а взгляд какой-то рыскающий. Малый явно был не в своей тарелке.

Будешь тут, когда не знаешь, с какого боку подступиться.

Сначала думали, что без алгойских технологий тут не обошлось, особенно в свете последних событий у Датая, где сейчас две галактические расы, земляне и алгойцы, выясняли свои отношения с помощью наступательного вооружения и тактики мобильных спецгрупп и подразделений. Другими словами, развязали между собой полномасштабную кровопролитную войну, чтобы победитель в конце заполучил этот чёртов датайский артефакт, который, между прочим, ещё и изучить, и понять будет нужно. Но… Но это не алгойцы. Ибо в противном случае сейчас творилось бы у Мизая то же самое, что и у Датая, — шли бы ожесточённые бои, как в космосе, так и на планете. Только не из-за артефакта, а из-за тислия, которого тут, на Мизае, как грязи. (Баев, конечно, утрировал. Но тислия действительно хватало. Мизай как кислородная планета была сказочно им богата. Поэтому и подумали сразу на алгойцев, но в данном случае незаслуженно. Хоть одна гора с плеч!). Но, так или иначе, возникал закономерный вопрос: а кто тогда виноват в том, что произошло с землянами? Кто виноват в том, что погибли люди? Кто?.. Или что?..

И теперешнее мельтешение только распаляло злость и обиду. Ей богу, как муравьи под дождём, когда небеса вдруг разверзлись и хлынуло, — кругом суета, спешка и, как следствие, ругань, неразбериха и бестолковщина. Отцы-командиры, знамо дело, заняты более важными делами, торчат на орбите и решают, как быть да что делать, а тут, понятно, сразу всё наперекосяк и самотёком, каждая служба сматывается не как надо, а как умеет. Эвакуация, говорите? Да нет, как раз бегство, самое натуральное бегство, где-то даже с элементами паники. Как же так, люди?!

Ким и сам не знал, на кого сейчас злится, но был твёрдо уверен: на что-то опять не обратили должного внимания, причём уже тут, на Мизае. И в результате получили по полной!.. Самое же обидное во всём этом — ну никак люди не научатся извлекать уроки из тех ситуаций, в какие вляпываются по собственной же неосмотрительности, неосторожности или, что обиднее всего, собственной глупости. Уж он-то, оперативник со стажем, навидался всякого и давным-давно сделал для себя один неутешительный вывод: из десяти случаев всевозможных катастроф и всяческих авралов, наподобие сегодняшнего, в семи-восьми повинен, как правило, именно человеческий фактор. И здесь, на Мизае, наверняка где-то недосмотрели, чего-то не учли, если алгойцы или кто-нибудь столь же могущественный тут нипричём. Но тогда, опять же, кто?..

Ещё одна платформа скользнула мимо, обдав попутно горячим воздухом. Ким невольно присмотрелся. Ага, вот он, родной. На этой лежали длинные и шестиугольные в сечении бруски тислия. На глаз их было штук пятьдесят. Очевидно, с последней плавки. Даже с виду казались они массивными и непреподъёмными, отсвечивая «зайчиками» во все стороны, ибо имели гладкую, почти зеркальную поверхность. Тислий являлся важнейшим стратегическим сырьём для нужд звездного флота Земли. Без него, этого металла новой энергетической группы, распад которого в пространственных преобразователях и позволял уходить в подпространство, за «барьер», нечего было и думать покорять космос. Сейчас эти бруски перекинут на «Ронар», корабль-матку землян, что кружила над Мизаем по стационарной орбите, а с неё уже дальше на Землю, её орбитальные комплексы, где тислий доведут потом технологически до полной готовности.

Груз сопровождали два бойца из бригады Злотникова, оба в «хамелеонах», с виду весьма решительные молодые люди. Хорошо, хоть кто-то в этом бедламе сохраняет хладнокровие, спокойствие и выдержку, не бежит, сломя голову, закидывая в посадочный модуль свои шмотки, а попутно казенное имущество. У Злотникова железная дисциплина, а сам командир для личного состава вместо строгой мамочки и сурового папочки, одно слово — бригадный полковник, чёрный пояс по комбою, красный берет всё такое. Он и его люди отвечали здесь за безопасность, и Злотников был одним из первых, кого Баев опросил по существу дела, но ничего путного от того не услышал («Да чёрт её знает, инспектор, три месяца, как на отдыхе, и на тебе!..). Полковник, или, как уважительно за глаза называли его «дядя Ваня», рвался в бой, считая себя виновным в сложившейся ситуации. Что ж, понять его можно. Пусть хоть напоследок попробует исправить то, что проморгал, понадеявшись на врождённую апатичность мизайцев. С виду ходячие куклы, равнодушные ко всему, а что у них там, внутри? Истинно ли, что им на всё и всех наплевать? Если нет, то суматоха на космодроме тогда не выглядела бы сейчас как бегство, а была бы именно «передислокацией в связи с обострившейся обстановкой в прилегающих к шахтам районах», как доходчиво обосновал свой приказ Кушевич, командир «Ронара», а теперь, ввиду сложившихся обстоятельств и согласно императива «Внезапная угроза», ещё и Главный Координатор. Вообще-то ему не позавидуешь. Погибли люди, идёт срочная эвакуация, вмешалась Служба Контроля Безопасности, добыча тислия прекращена, шахты и домны стоят, а ведь тислий ох как нужен будет во время войны. А кто виноват?..

И ещё одна вещь очень смущала Кима. Если в сложившейся ситуации всё же повинны местные аборигены, мизайцы, то откуда, спрашивается, у их патриархального общества, застрявшего в своём, мизайского разлива, средневековье, продвинутые технологии молекулярного биораспада, причём вызываемого не как-то, а дистанционно? Откуда?

Что ж, будем разбираться и устранять причину, подумал Баев. Времени бы вот только хватило. Уж слишком рьяно бросились выполнять приказ Кушевича об эвакуации. Ну, это-то как раз и понятно: гражданских тут большинство, а они не военные с их регламентированностью, дисциплиной и порядком. Эх, земляне, вечно начинаем тушить, когда уже догорает.

Честно стараясь выкинуть тревожные мысли из головы (получилось так себе, в висках рефреном стучало одно и то же: кто? Каким образом?), он легко, с места, запрыгнул в стоящий рядом атомарник с антигравитационной подвеской, которым разжился на стоянке у хозблока, задействовал автопилот и направился в сторону видневшегося невдалеке города.

Информация, которой он располагал о Мизае, мало что давала. В Секторе оперативных разработок и кризисных ситуаций, где Баев работал уже пятнадцатый год, о Мизае имелись лишь общие сведения: дата открытия, период обращения, масса, спутники, оценка цивилизации (класс 4-С, т. е. средневековье, не стоящее особого внимания), расстояние до Земли, индекс полезности (из-за тислия самый высокий) и прочие маловразумительные сведения, никак не отвечающие на вопрос, что тут могло произойти. На этот же вопрос и командование «Ронара» не знает ответа, знай твердит одно: всё было нормально, никого и пальцем не тронули, соблюдали договор, как вдруг… Бац!.. И пятьдесят восемь трупов.

Но в том-то и дело, что на пустом месте такие вещи не происходят, наверняка что-то проглядели. Как обычно. Раз низшая раса, то достойна она лишь поверхностного внимания. Потому что некогда с ней возиться, потому что главное — тислий. Вот и вляпались. В связи с этим были у него кое-какие вопросы к отцам-командирам. Но потом, решил Баев, после дела. Сначала разведка «боем», пощупать тут всё собственными руками, посмотреть на всё собственными глазами, а потом уж задавать вопросы. Если они к тому времени останутся. Баев не был уверенным в своих силах эгоистом и служакой. Просто он так работал. Всегда.

Пока атомарник летел к темным строениям, вросшим в горизонт, Ким ещё раз проверил свой «Отшельник», многофункциональный комбинезон высшей защиты со встроенным биобикулярным мозгом, имеющий двустороннюю мыслесвязь. Проверять проверял, но и по сторонам не забывал поглядывать.

Ландшафт Мизая не отличался ни оригинальностью, ни разнообразием, обычная полустепь с впадинами овражков, чахлыми кустиками, худосочной травой и искривлёнными деревцами с жалостливо растопыренными ветками. Дороги, конечно, никакой, да она землянам и не требовалась; автопилот гнал над землёй, высчитывая оптимальную траекторию. Навстречу в основном попадались всё те же грузовые платформы-антигравы, люди на них выглядели озабоченными и подавленными, у Баева даже кольнуло где-то в области сердца — ни одного улыбающегося лица, верного признака того, что всё в полном порядке, что всё идёт, как надо, он так и не заметил. А чему радоваться-то? Дали коленом под зад, предварительно огрев по башке, — и привет! Осознание этого факта накладывало на всех свой неизгладимый отпечаток. Даже на Баева, у которого эмоциональный контроль был, что называется, в крови.

Ким оглянулся, но скорее по привычке, чем по необходимости. Никого. Мимолетно отметив очередной модуль, уходящий на орбиту к «мамочке», повернулся и стал пристально вглядываться в надвигающийся и расползающийся в стороны город аборигенов. Шахты и поселение землян остались справа и впереди, но сейчас Баева интересовал именно город, здесь кое-какие ответы должны быть, а иначе всё напрасно: и потерянное время, и столько усилий, а главное, столько жертв.

С первого поверхностного взгляда город ничем особенным не запомнился. Да и со второго, более пристального и внимательного, тоже. Общее впечатление — серое уныние, безысходность и никчёмность. Те, кто его населял, влачили здесь жалкое существование, жили одним днём — прошёл, и ладно. Угловатые домишки не вызывали ничего, кроме ассоциации с трущобами, с грязными тёмными улицами, заваленными отбросами и горами мусора, где деваться некуда от въедливых запахов и туч насекомых. Это был город без будущего, живший только своим мрачным сиюминутным настоящим, без ясно-светлого неба над головой и любвеобильного солнца, без веры и надежды на то, что это светлое и радостное вообще когда-нибудь наступит. Существа, живущие в таком месте, не могли вызывать ничего, кроме жалости и желания хоть как-то и чем-то им помочь.

Но с желанием этим, благодаря самим же мизайцам, уже распрощались. Потому что где-то в этом городе находился молот, незримо вдаривший по землянам всей мощью тупорыло-плоской хари, поднялся в чьих-то невидимых руках и невидимо вдарил, оставив после себя пятьдесят восемь изуродованных трупов, а остальных заставив убраться куда подальше из-под безжалостно плющащего незримого удара. Это было необъяснимо и страшно.

Но о страхе Ким не думал, его как раз ставила в тупик именно необъяснимость всего происходящего. Не может того быть, чтоб, задействовав некий механизм, вызывающий у человека внутренний молекулярный «взрыв», биораспад, механизм этот потом бы бесследно исчез, растворился в воздухе. Нет. Что-то непременно должно остаться, по-другому просто не может быть — следы какие-то, остаточное излучение, фон, да мало ли сопутствующих факторов! Если только… Если только тут не вмешались третьи силы, в данном случае чужие, инопланетяне. Но алгойцы, как выяснилось, всё же нипричём, краогами так же не пахнет, джаоды с суганцами заняты какими-то своими делами, а кто ещё может вставить землянам палки в колёса? Так что во вмешательство инопланетного разума Баев не верил — у него просто не было таких данных, а, следовательно, и оснований. Но и в способность аборигенов сотворить с людьми такое также верилось с трудом. Замкнутый круг какой-то! Получалось, что земляне, недавно открывшие эту планету, неожиданно застряли, влипнув чёрт её знает во что! Прямо колдовство, мистика какая-то, да ещё с привлечением современных нанотехнологий и последних достижений в области биоэнергетики.

Было во всём этом что-то неправильное, наличествовал какой-то совсем уж посторонний фактор. Или существовала ещё одна причина, которую он пока что не видит? Его вообще не покидало ощущение того, что разгадка лежит где-то на поверхности, просто за таинственностью, необъяснимостью и необычностью всего происходящего она скрыта, как дымовой завесой. И оставалось лишь одно — завесу эту разогнать, для чего досконально осмотреть город, это неулыбчивое и унылое поселение местных жителей.

Ким отключил автопилот, поднялся метров на пятнадцать, задействовал режим невидимости и словно вклинился в спёртый воздух, навечно застрявший тут между невзрачными серыми домами, заполнившими всё видимое пространство. Сама улица, вымощена булыжником, представляла собой просто грязный проход, сделанный, скорее, по необходимости, нежели в силу эстетических соображений. Баев, поморщившись от всепроникающей вони и смрада, хотел было дать команду своему «Отшельнику» активировать внешние фильтры, но передумал: каждая деталь здесь могла что-то значить, а следовательно, каким-нибудь образом навести на цель. Знать бы ещё, что она собой представляет, эта цель, и в каком таком углу находится… Тогда останется лишь аккуратно подобраться, по возможности идентифицировать и уничтожить. Уж это-то Баев делать умел. Недаром у себя в Секторе слыл он лучшим специалистом по разрешению именно кризисных ситуаций.

Ким поднял голову и посмотрел в белесое небо, подмигнул кому-то там невидимому, вывел «Отшельника» мыслекомандой из пассивного в активный режим и двинул машину вперёд, надеясь на мощные сканеры того же «Отшельника», свою интуицию и элементарное везение, чтобы решить эту головоломку.

ГЛАВА 2

НА ОРБИТЕ. ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ И ДОГАДКИ

Над Мизаем парил «Ронар», корабль-матка землян, или просто «мамочка», как ласково называл его экипаж, подпространственник-мегатонник класса «Шихан». Хотя «парил» скорее всё же подходило птицам, в частности, орлам или беркутам, отчасти стервятникам, — это когда расправлены огромные неподвижные крылья, а взгляд пронзительных янтарных глаз устремлён только вниз, на поиски добычи, беззащитной перед кинжальными когтями и железно-острым клювом. «Ронар» же на птицу совсем не был похож, но всё равно как бы парил — гигантский (двенадцать километров в поперечнике) вытянутый эллипсоид с ячеистой сферой в центре, с полукилометровыми трёхгранными отростками пространственных преобразователей, выходящих, как чудовищные штыки, из внешних квазиорганических мембран, чья структура состояла лишь из одной растянутой молекулы, отчего на внешней оболочке «матки» невозможна была никакая цепная реакция. «Ронар» плыл-парил над укрытым облаками шаром планеты, окружённый многочисленными киберавтоматами обслуги и (но это уже следуя параграфам Инструкции, писанными, как известно, кровью) патрульными звеньями «Алардов», многоцелевыми истребителями-перехатчиками.

В целом «Ронар» представлял собой мощный, хорошо отлаженный и хорошо смазанный механизм, основной функцией которого на сегодня являлась выработка, доставка на борт, а затем последующая отправка на Землю тислия, принципиально нового энергоносителя. Механизм этот в виде всевозможных служб, секторов, отделов и подразделений до недавнего времени функционировал вполне исправно и приемлемо, многочисленные колёсики, винтики и шестерёнки крутились как должно, нигде не скрипело и не скрежетало, когда по недосмотру что-то там недовернули или не смазали, как совершенно неожиданно он остановился и замер. Но не по вине человека — ударили извне, со всей могучей силой тяжёлого молота. Вдарили-то всего два раза, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы механизм сразу остановился. По инерции что-то в нём ещё звякало, тренькало и позванивало, но главное было достигнуто — механизм стали спешно разбирать и по частям, оставляя целые куски, доставлять на орбиту, покидая негостеприимную планету.

«Бред какой-то!» — думал Павел Кушевич, капитан «Ронара», а теперь, в силу сложившихся обстоятельств и согласно параграфам всё той же Инструкции ещё и Главный Координатор всех служб и вверенных ему многочисленных подразделений. Он стоял у визуального панорам-окна и нервно постукивал пальцами по его гладкой поверхности. Со стороны могло показаться, что Кушевич, этот убелённый сединами, с морщинистым лицом человек просто насвистывает про себя немудреный мотивчик, отбивая под него такт согнутыми фалангами пальцев. О-о! Многое бы он отдал, чтоб так оно и было. Но только сейчас, к сожалению, не до легкомысленных мотивчиков. А ведь совсем недавно, каких-то полсуток назад, Кушевич был просто капитаном «Ронара» и в мыслях не держал стать Главным Координатором, он даже успевал выкраивать время на чтение и любимый джаз, благо обстановка позволяла: аборигены, то бишь мизайцы, под ногами не путались, туч на горизонте в виде космических катаклизмов или, что гораздо хуже, флота алгойцев или тех же краогов, не наблюдалось, что, вообще-то, было странно — и как это они умудрились проморгать такую находку землян, как Мизай! Датай алгойцы вот не проморгали и теперь там ад войны, которую земляне, видит бог, ни сном, ни духом… А здесь на тебе! Ударило оттуда, откуда и не ждали вовсе — с самого Мизая. Что, почему, как?.. Вопросы, на которые ответов пока что не имелось.

А ведь как всё начиналось!.. Сказка, а не начало.

Человечество, вырвавшись, наконец, в космос, а потом и в Дальний Космос, в своей звёздной экспансии рьяно принялось осваивать и, как следствие, тут же перекраивать на свой вкус и лад близлежащие пространства, а потом и что подальше. И вот что удивительно! Человек умудрился при всём при этом не подавиться громаднейшим кусищем запретного ранее пирога. Более того! Не притупить остроты восприятия и новизны ощущений от стремительно ворвавшегося в обиход и сознание, но, главное, в экономику, нового фактора и принципиально новой константы в виде этой самой звёздной экспансии, которая со временем и возможностями достигла широты и размаха разрастающегося и расползающегося во все стороны гигантского человеческого муравейника. Людей ждали новые миры, планеты и открытия. Умопомрачительные технические возможности и новейшие технологии после очередной промышленной революции и скачка научной мысли, когда открыли эффект Кауффа-Берри, дающего возможность заглянуть в подпространство, на его основе создали пространственный преобразователь, где роль основного энергоносителя как раз и играл тислий, путём проб и ошибок внедрили проводную биолоцию, — всё это вместе взятое и позволило человечеству вплотную заняться звёздной экспансией и ощутить себя при этом неотъемлемой частью такого непостижимого, загадочного и таинственного образования, коим и являлся Космос.

А недавно наткнулись на Мизай, планету в Загайском секторе, которую населяли гуманоиды со странными межличностными отношениями. На пришельцев-землян они практически не обратили внимания. При первой же детальной разведке и анализе проб тут же выяснилось, что Мизай прямо-таки сказочно богат залежами руды, содержащий тислий, который был необходим метрополии как воздух, с её-то не по дням, а часам растущими энергозапросами. Над тем, как быть, особо голову не ломали, экономика постоянно нуждалась в подпитках и вливаниях, и тислий в этом отношении становился чуть ли не единственной панацеей, единственным своеобразном донором, а мизайских запасов, по самым скромным подсчётам, хватило б Земле на долгие годы. Тут Мизай воистину становился бесценным самородком среди остальных планет-песчинок. С местными аборигенами заключили символический договор, по которому земляне отделывались смехотворными подачками (по этой части опыт у людей с некоторых пор имелся весьма богатый; рас, покоряющих вселенную, можно было по пальцам пересчитать, а вот тех, кто о ней не имел практически никакого представления, насчитывались сотни). Таким образом оборудовали и задействовали с десяток шахт (пока), несколько металлургических домен закрытого типа, ввели в строй временный космодром, быстренько обустроили колонию-поселение, срочно подогнали корабль-матку с командой из военных и гражданских специалистов и… И понеслось!

Руда добывалась, тислий выделяли и в виде тяжеленных брусков доставляли на орбиту, откуда уже с «Ронара» с периодичностью раз в два дня на Землю уходил грузовой подпространственник, ведомый опытными биолоцманами через своеобразные п-рукава, что пронизывали, как оказалось, всю вселенную, словно червоточины спелое, но подгнившее яблоко. Конвейер работал бесперебойно, всё шло, как по маслу, мизайцы под ногами не путались, им было вообще начхать, чем там занимаются люди (это где-то даже задевало и как минимум вызывало недоумение), они вели какую-то свою, несуразную жизнь, что вполне устраивало и землян. В данном случае полная апатия одних и деловая хватка и целеустремлённость других нашли тут полное взаимопонимание (если можно так выразиться), что на иных мирах было редкостью, прямо скажем, особенно на тех, что уже являлись сателлитами Земли. Но Мизай сразу стал рассматриваться как мощнейший сырьевой придаток метрополии с далеко идущими планами по его освоению и развитию, особенного его инфраструктуры (были проекты заложить орбитальный комплекс по переработке тислия, а на самом Мизае в качестве рабочей силы привлечь местное население и в конечном итоге ассимилировать его в свете своей звёздной экспансии). «Ронар» исправно отстреливал через п-рукав сверхвлажный груз, командование пребывало в приподнятом, благодушном настроении, вахты неслись спустя рукава, на Мизае дежурные смены работали согласно графику, научный сектор занимался текучкой и старыми проектами, офицеры позёвывали, а личный состав дурел от однообразия и осточертевших рутинных обязанностей, как в одночасье, вдруг…

Кушевич поморщился. Ох уж, это «вдруг»! Но в данном случае именно что вдруг, ни с того ни с сего. И в результате он, Павел Юрьевич Кушевич, как старший офицер и капитан «Ронара», становится Главным координатором всех служб и отдаёт первый приказ. Приказ об эвакуации, причём, немедленной, без всяких двусмысленностей повелевавший немедленно уходить. А там отсидеться на орбите или где подальше, выяснить, что произошло, а уж потом… Что будет потом, Кушевич знал не понаслышке — земляне могли и умели ответить ударом на удар. И «Ронар», как самостоятельная боевая единица ВКС, располагал для этого всем необходимым…

Капитан «Ронара», он же Главный координатор, хмуро смотрел в панорам-окно. Внешняя видео-сеть проецировала объёмный вид космоса прямо сюда, на одну из внутренних секций его отсека, распахивая всю глубину и бесконечность просеребрёного звёздами пространства. Но тут же образ величавой вселенной с мириадами звёзд принизил до уровня обжитого и порядком поднадоевшего уже дома выскочивший невесть откуда матовый шар кибер-автомата, выполняющего профилактический осмотр квазиорганики, что покрывала корабль-матку надёжной, непробиваемой бронёй.

— Бред какой-то! — уже вслух произнёс Кушевич и вернулся к рабочему модулю, уселся в кресло с комп-системным обеспечением и мыслекомандой вырастил из модуля стебелёк микрофона. Надо было переговорить с Лаони, Координатором гражданских служб и шефом научного сектора. Что он, в самом деле, обо всём этом думает? Ничего вразумительного он пока что от него не услышал, кроме того, что они работают над данной проблемой. Хотелось бы узнать, каковы успехи, услышать, что они там надумали, какие могут дать рекомендации? Ведь внешней агрессией не пахло, значит (и ежу понятно), всё дело в каком-то неучтённом факторе, связанном с этой чёртовоё планетой.

Но связаться с Лаони не успел. Пропел сигнал вызова, и в центре капитанского отсека появилась голограмма начальника медицинской службы Вильгельма Праттера, как всегда озабоченного, как всегда без каких-либо эмоций на сухом аскетичном лице с хищным носом и глубоко посаженными глазами. Помнится, когда они только-только знакомились, Кушевич тогда невольно поежился — начмед благодаря своей внешности всё же больше походил на беспристрастного и бесчеловечного инквизитора времён средневекового мракобесия, нежели на представителя одной из самых гуманнейших и благородных профессий, что существуют на этом свете. Своё мнение Кушевич переменил в корне, когда случайно увидел, к а к тот переживал из-за своего бессилия помочь умирающим разведчикам после той памятной заварухи возле Саатарра, когда джаоды показали зубы. Врач просто молча плакал у себя в отсеке, безвольно уронив руки.

— У меня неважные новости, — едва кивнув в знак приветствия, начал доклад Праттер. — Обследование показало, что люди подверглись воздействию мощнейшего инфразвука или какого-то иного излучения, схожего по параметрам с тем, что выдают психотронные излучатели… Да, да, Павел Юрьевич, именно то самое «блэк-излучение», что так любят алгойцы, краоги и прочая братия. Но вот сама конфигурация поля, его природа весьма и весьма специфична. Начнём с того, что оно на два-три порядка выше и мощнее, чем поле их пси-генераторов, по крайней мере, на порядок уж точно! Но, как известно, ни алгойцев, ни краогов тут нет… Вообще, если откровенно, Павел, тут полно неясностей. Одни внутренние повреждения чего стоят, они просто ставят в тупик. Уж слишком они обширны и необратимы для «чёрного излучения», да оно и не даст подобного эффекта.

— Насколько обширны? — машинально переспросил Кушевич, не забывающий о доскональности даже в самых незначительных вопросах. Сейчас была важна каждая деталь, мелочь и подробность.

— Там внутри у всех одна каша, вот насколько! — едва сдержался медик, но остался на самой грани, чуть помедлил и продолжил, нахмурив и без того нависшие над глазами брови. — Подробности? Извольте! Просто мешанина из печени, кишок, почек и прочего, а у многих ещё и мозги всмятку, — он как-то грустно, по-стариковски вздохнул. Ему было значительно труднее, чем капитану, который не видел всего этого кошмара собственными глазами. — Первым, очевидно, вышибалось сердце, потом мозг, а затем по внутренностям проходил каток излучения. Меня немного утешает, что происходило всё очень быстро, и люди не мучились, — он махнул рукой. — Да какое утешение, о чём я?.. Страшно, Павел, а последствия ужасны. Ни одного выжившего, да и какая броня от этого? Излучение такой мощности и интенсивности всепроникающе, тем и смертельно опасно. Такое ощущение, что имел место молекулярный резонанс, будто граната у каждого внутри разорвалась. Я бы посоветовал подключить пси-техников, всё-таки версия о «блэк-излучении» и психотронных генераторах, на мой взгляд, самая вероятная, потому что пси-энергия, био-излучение невероятной мощи — вот что приходит на ум в первую очередь. Но тогда где-то должна быть и промышленная установка, то есть источник, сам генератор, а это уже продвинутые технологии и, как минимум, развитое производство, научный потенциал и соответствующая инфраструктура, а ты посмотри на этих мизайцев, разве они нечто подобное могли создать? С их-то средневековьем и кустарным производством? Конечно, нет. Чертовщина какая-то! Но тогда кто же всё это с нами сотворил, спрашивается? Какой такой враг, да и где он?.. Ищите установку, Павел, тогда и получим ответ. Хотя, что я тут раскомандовался? У меня в криогенке пятьдесят восемь мёртвых изуродованных тел, мне что, подготавливать место для следующих? И вообще, что мы будем делать в ближайшее время?

— Эвакуация идёт, Вильгельм, — только и мог ответить Кушевич, оглушённый информацией и выводами медика. Особенно его сразило «мозги всмятку». Но Праттер был профессионалом, и его вывод о том, что тут задействовано излучение, связанное с пси-энергией, оспаривать смысла не было.

Кушевич, естественно, видел погибших. Сообщение о нападении — странное и необъяснимое оно было, поблизости никого и ничего — застало капитана здесь же, в отсеке, где он как раз знакомился с секретным предписанием с Земли, что касалось непосредственно миссии «Ронара». Земля требовала увеличить поставки тислия, и Кушевич прекрасно понимал почему. Человечество ввязалось в галактическую войну с алгойцами за обладание древним артефактом, как-то связанным с внепространственной переброской материи, а для ведения войны требовались и достаточные ресурсы, и соответственно подготовленные Вооружённые силы, но, главное, энергетическое обеспечение, а тут Мизай, целая планета-кладовая тислия. Так что неудивительно, что поставки «болванок» из этого металла приказывалось увеличить чуть ли не втрое. В связи с чем Кушевича ставили в известность и о том, что к Мизаю выдвигаются ещё два корабля-матки, причём класса «Минотавр». В их лице Земля слала необходимые подкрепления, если, не дай бог, о Мизае и тислии пронюхают алгойцы. А класс «Минотавр» — это серьёзно, это корабль-матка, предназначенный исключительно для отражения внешней агрессии, ведения полномасштабных боевых действий против любого противника и для охраны стратегически важных объектов, каковым, без сомнения, на данный момент и являлся «Мизай». Обычно одного такого двадцатикилометрового монстра за глаза хватало, чтобы быть спокойным чуть ли не за целый сектор.

Кушевич как раз переваривал информацию, думая, что предпринять в первую очередь, чтобы выполнить поставленную задачу, когда сигнал общей тревоги буквально выдернул его из кресла и заставил присутствовать при выгрузке модуля с первыми погибшими, теми, кто работал на самой ближней к городу шахте или находился поблизости от неё — двадцать семь человек, в основном операторы подземных горнопроходческих комплексов и водители грузовых атомарников. Он тогда пережил гамму чувств, от растерянности до бессильной ярости. За что? Почему? Кто, наконец?! А потом ударили снова, и пришёл следующий транспорт с очередным страшным грузом, и завертелось: трэкограмма на Землю о случившемся, его приказ о вынужденной эвакуации, а потом ожидание, сомнения, страх, наконец. За людей, их безопасность. За дело, что оказалось под угрозой. И незнание того, что ожидает в дальнейшем. И ощущение неприподъёмного груза ответственности, что мгновенно легло на его плечи.

— Эвакуация эвакуацией, а если достанут «Ронар», и стандартная защита тут не справится? Что тогда? — спросил Праттер, и Кушевич скривился, как от зубной боли. Он только об этом и думал. А если на самом деле достанут, кто бы они ни были, и пси-завеса, рассчитанная гасить «б-излучение», здесь не сработает? Что тогда? Думать даже не хотелось о последствиях. Кто же всё это сделал, дьявол его раздери! Может, этот безопасник разберётся, что тут творится и кто в том виноват. Шахты-то стоят, а Земля требует тислий, но пока не до тислия. Прямо замкнутый круг какой-то! Правда говорят, пришла беда — отворяй ворота.

— Как я понял, надёжной защиты у нас на Мизае нет и не предвидится? — хмуро поинтересовался Кушевич.

— Нет, к сожалению. Насколько я знаю, мы только-только приступаем к решению подобных задач. А вообще запроси Землю, это не моя область, я простой врач, хирург звёздного флота и знаю немного об этих разработках. Секретность, сам понимаешь… Да, вот ещё что! У меня тут был этот безопасник, Баев, кажется, результаты вскрытия и мои заключения о природе внутренней деструкции ему тоже известны, я был обязан доложить, а выводы он делать умеет не хуже нас с тобой… Если не лучше. Так что имей в виду… Ладно, удачи, Павел Юрьевич. Вернее, удачи нам всем, и прежде всего этому Баеву. Чувствуется, серьёзный и толковый специалист…

И голограмма Праттера, свернувшись в блестящую точку, пропала.

Кушевич некоторое время смотрел на пустое место, потом вытянул из полупустой пачки сигарету и сунул в рот, пододвинул пепельницу, полную разнокалиберных окурков.

Да уж, Служба Контроля, что б её, эти шутить не умеют, у них всё серьёзно, пустяками они не занимаются. И ведь как же быстро там среагировали на его донесение! Хотя оно и понятно. Земля в состоянии войны с Алгоем, а тут тислий и реальная угроза срыва его поставок. Вот и приняли меры, прислали толкового безопасника.

Кушевича опять охватило то странное чувство неуютности и неуверенности, когда он появился в его отсеке — уверенный в себе, много чего повидавший зрелый мужик, крепко сбитый, широкоплечий, с сильными руками, со скуластым загорелым лицом и чуть раскосыми неестественно зелёными глазами. И спецкомбез этот на нём, будто вторая кожа, под цвет его изумрудных глаз, с металлически поблёскивающими вставками по всей длине и наверняка с массой полезных приспособлений и наверняка напичканный всевозможными средствами защиты и огневой поддержки, одно название чего стоит: биомеханический боевой комплект марки «Отшельник». У десантников были примерно такие же, отчего тех и прозвали «бейберами». Безопасник пробыл у него недолго, только представился, предъявил полномочия (самые высокие), задал несколько вопросов, хмыкнул, выслушав маловразумительные ответы, сверкнул напоследок своими необыкновенными изумрудными глазами (спецлинзы, несомненно. Ну не может у человека быть такой цвет глаз, природа не всесильна) и убыл на Мизай, как он выразился, «разгребать». Что именно, Кушевич понял прекрасно, но хоть и недолюбливал, как многие военные, Службу Контроля Безопасности, считая её эдаким анахронизмом и пережитком прошлого (это мы, военные, начинаем и выигрываем войны, так что как-нибудь обойдёмся без вашего «ненавязчивого» пригляда и «отеческой» заботы и опёки), в душе был даже очень рад, что Служба вмешалась и прибыла в лице Баева именно «разгребать». Ибо опять же там, в душе, отслоилось и выпало в осадок весьма нехорошее ощущение того, что ему, как Главному координатору, в одиночку с возникшими проблемами тут не справиться. И дело не в компетенции и профессионализме. Просто ни с чем подобным землянам ещё не приходилось сталкиваться. На войне оно всё понятно и привычно: бластеры-мазеры, скайгеры-файдеры и прочее бряцанье оружием, всё на виду, и всё на волоске. А тут же нечто другое, непонятное, необъяснимое и оттого опаснее вдвойне, если не втройне. А у Службы, какой-никакой, и опыт, и возможности, и спецразработки. И соответствующие кадры. А мы поможем, чем сможем.

Кушевич тяжко вздохнул, прикурил, сделал пару глубоких затяжек и затушил сигарету о край пепельницы. Эх, придавить бы вот так же и мрачные, тревожные мысли, что никак не давали покоя своим грузом забот и неопределённости. Потом вызвал всё же по внутренней связи Лаони, человека неординарного и далеко не глупого. Необходимо было что-то решать, делать, наконец, ибо время неумолимо уходило, в данном случае именно, что в песок.

ГЛАВА 3

СТРАННОСТИ В ГОРОДЕ

Нет, всё-таки беспечность — неотъемлемая черта человеческой натуры, в этом отношении осторожность и осмотрительность ей вчистую проигрывают. Пофигизма в нас куда как больше. Ким в очередной раз в этом убедился: только-только сунулся в город, как тут же обнаружились некие странности. И возник вполне закономерный вопрос: а куда, собственно, смотрит Центр наблюдения там, на «Ронаре», и лично его Координатор Станислав Грумский? Где спутники слежения, где оперативная съёмка, сбор текущей информации и её немедленный анализ? Где работа на опережение, наконец? Раз поступил приказ об эвакуации, то и всё, лапки кверху, уже ничего и не надо? Не до жиру, быть бы живу, так, что ли?

Беев объяснял подобные просчёты лишь одним: человеческой беспечностью, безалаберностью и откровенным головотяпством — авось и так сойдёт. Да нет, уважаемые, не сойдёт, уж за этим он непременно проследит. Слишком многое поставлено на карту, начиная с безопасности самой Земли и заканчивая его профессиональной репутацией.

Он, конечно, подключился к оперативному банку данных «Ронара», чтобы иметь более полную информацию о Мизае и его обитателях (для этой операции отыскал ближайший информблок и ввёл в приёмное гнездо считывающую нить «Отшельника». Секунда, и всё готово), а потом на борту посадочного модуля быстро ознакомился с поступившей информацией, которую для него любезно отсортировал «Отшельник», вычленив самое важное. Но данных для анализа оказалось катастрофически мало. За три месяца, что «Ронар» находился здесь, научный сектор звездолёта прибавил к тем общим сведениям, что у Баева о Мизае уже были, лишь какие-то разрозненные детали и детальки, никак в общую картину пока не складывающиеся: упоминание о каком-то местном культе, подмеченная цикличность в развитии цивилизации, какие-то предания, легенды, мифы и прочие вымыслы. Всё это ни на шаг не приближало к цели. Наоборот, распыляло силы в пустоту.

И вот, как награда, то, что он обнаружил, едва сунувшись в город мизайцев.

Он пребывал в недоумении (а попросту злился, стиснув зубы) — почему эти странности, видимые тут, на месте, невооружённым глазом, оказались незамеченными с орбиты Центром наблюдения «матки» с её-то поистине фантастическими возможностями? Где их спутники слежения?! Где аппаратура наблюдения?

Он поднялся ещё выше, чтобы оглядеть сразу несколько близлежащих кварталов, и окончательно удостоверился в том, что всё же не ошибся.

На улицах было пусто.

Не малолюдно, как это обычно бывает в ненастную и дождливую погоду (сейчас тепло, солнышко вовсю светит, ни дождя, ни ветра) или поздним вечером, когда народ сидит по домам, уткнувшись в экраны ГТВ (не было тут никакого ги-ти-ви), а именно пусто. Ни души. Это была одна странность, подмеченная Кимом.

На другую, анализируя данные своих сканеров, указал «Отшельник»: «Наблюдаю повышенный пси-фон, и он возрастает в геометрической прогрессии». «Центр у фона имеется?» — по мыслесвязи же спросил Баев, он тоже умел вычленять самое главное. «Пик возбудимости приходится на точку в двух километрах отсюда, направление — юго-восток». «Ага», — удовлетворённо хмыкнул Баев. Что-то вырисовывалось. Он тронул штурвальчик и велел «Отшельнику» уже вслух:

— Что ж, веди. Глянем, что там такое.

Атомарник тут же снизился по плавной дуге и пошёл над улицами, постепенно наращивая скорость. На местные достопримечательности Баев почти не обращал внимания, его сейчас интересовало только одно: куда это, интересно, подевались все жители, оставив свой городишко на произвол судьбы?

Вынырнув из очередного узкого переулка (чуть борт не исцарапал) и обогнув высокую каменную стену, выложенную из округлых глыб, Ким, как по заказу, сейчас же наткнулся на исчезнувших жителей и от неожиданности резко затормозил, оставшись пока что у выхода на широкую улицу, даже скорее большую площадь, в конце которой уродливым пальцем тыкалась в небо угрюмая башня, сложенная, как и все постройки вокруг, из чёрно-округлых каменных глыб. «Это здесь?» — мысленно поинтересовался Баев у своего поводыря в лице «Отшельника», но ответа не дождался: риторические вопросы инк «Отшельника» игнорировал, как и любая машина.

Ким окинул площадь цепким, внимательным взглядом. Дома вокруг жались друг к дружке, практически не оставляя проходов, окна подслеповато выглядывали из полутёмных ниш. А в целом ничего особенного, если не считать той башни в самом конце площади, и тут было почище, чем на окраине, но всё равно мрачно и неуютно, какая-то безысходность сквозила в каждой детали, атмосфера подавленности угнетала и раздражала, Ким буквально чувствовал её физически. Потом он перевёл взгляд на стоящих внизу мизайцев и непроизвольно сглотнул. М-да. Впечатляло аж до нервной дрожи.

Несуразное, нелепое и отталкивающее было это зрелище. Словно колонны демонстрантов, будто очередь куда-то и зачем-то. Только молчащая очередь. И плотная, яблоку негде упасть, настолько стиснуто они стояли. И ни галдежа, ни приглушённых разговоров, ни шороха одежды, ни ропота, как это обычно бывает при таком-то скоплении народа — ничего, ни звука не раздавалось из этой плотной, спаянной воедино массы. Тишина была абсолютной. Выглядело всё это дико, неестественно и где-то даже страшно, потому что мизайцы, все, как один, стояли безвольными куклами, застывшими истуканами, одушевлёнными манекенами, безмолвными статуями, живыми мертвецами, — называй как хочешь, но суть от этого не менялась. В них напрочь отсутствовала та божественная искра, что делало живое существо именно живым и полным эмоций. Там, внизу, творилось сейчас что-то странное и непонятное и требовало хоть какого-то объяснения, поэтому Баев сфокусировал контактные спецлинзы на ближайших в этой ненормальной толпе. Линзы, на время ставшие биноклем вкупе с тепловизором и рентгеном, услужливо приблизили крайних мизайцев. Баева мало интересовало, во что те обуты-одеты, его интересовало в первую очередь выражение их лиц, их глаза (всё-таки зеркало души). Он подозревал, что тут возможны сюрпризы. И не ошибся.

Тупой, ничего не выражающий взгляд говорил сам за себя. Глаза, и без того от природы большие и круглые, без ресниц, сейчас вообще в пол-лица, треугольные рты приоткрыты, слюни на подбородках. И полная отрешённость, какая-то заторможенность и, как следствие, полна апатия, безвольность и полное равнодушие ко всему на свете.

Несомненно, здесь имел место транс, Баев определил это сразу. Но что или кто его вызвал? Тот таинственный механизм, что сразил и людей? Тогда почему мизайцы всё ещё живы? Другая природа, другой метаболизм? Всё возможно. И ничего непонятно.

Тепловизор мало что дал, а вот рентгенозрение выявило ещё одну довольно любопытную и немаловажную деталь: у всех мизайцев сердца бились как одно, синхронно, в унисон. Зрелище было потрясающее и отталкивающе одновременно: черепа, рёбра грудных клеток, кости и прочий ливер как на ладони и никакой тебе эстетики, только тысячи пульсирующих в одном заданном ритме плотных комочков. Тьфу!..

Баев без капли сожаления скомандовал вернуться в обычный визуальный режим, ненадолго задержав внимание на самом крайнем из мизайцев, охватив его фигуру одним цельным прищуром: вытянутое унылое лицо с сухой, как пожелтевший пергамент, морщинистой кожей, вместо носа бугорок с двумя дырками, руки длинные и тонкие в кости, практически лысый череп, оттопыренные уши и треугольный рот, придававший и без того унылой физиономии совсем уж скорбный вид. Завершали эту безрадостную и печальную картину глаза, вытаращенные то ли от удивления, то ли от ужаса, но совершенно бессмысленные. Одето это чудо было во что-то типа балахона.

Да, это, без сомнения, транс. Даже больше — психологический шок, вызванный… Чем? И ничего хорошего из-за недавних событий он землянам не сулил. Вот это было самое неприятное. Напрашивался вопрос: толпа, застывшая в трансе, и гибель землян — это взаимосвязанные события или между ними ничего общего? Баев в силу собственного опыта и интуиции склонялся к первому варианту. Что-то здесь происходит, в буквальном смысле у него под ногами, а он ничего не предпринимает, пытаясь связать воедино разрозненные факты, сидит, как зритель в театре абсурда, как простой наблюдатель, к тому же посторонний.

И снова окатила злость, и тому была веска причина. Факты должны анализироваться не здесь, на месте, когда лимит времени фактически исчерпан и на всё про всё уже минуты, да и заниматься этим должен не он, оперативник и старший инспектор, а те, кому это по статусу положено, например, Центр наблюдения во главе с тем же Грумским. У них что, вся машинерия скопом ослепла и сошли с орбит все спутники слежения? Проморгать такое сборище, к тому же замеревшее в трансе, — это ж умудриться надо! Как, оказывается, влияет трёхмесячная расслабленность, спокойствие и ничегонеделанье на организацию элементарного порядка на борту и действенную работу всех служб и подразделений. Ну, командиры, вернусь — устрою такую головомойку, держись!..

«Пси-поле возрастает. О его критической величине судить не могу, поскольку не располагаю данными о его возможной природе и возможном потенциале, — вмешался, как всегда вовремя, «Отшельник» и тут же выдал очередную порцию информации. — Высший пик активности регистрирую под самой башней, на глубине пятнадцати метров. Полагаю, эпицентр пси-анамалии именно там».

— Понятно… — пробормотал Ким и уставился на башню, «чёртовым» пальцем подпиравшую небо. Вот, значит, где притаился дирижёр местного сумасшедшего оркестра. Под этой башней. В воображении Кима тут же нарисовалась сама собой реалистичная картинка: маленький, тщедушный и злобный карлик с изборождёнными морщинами лицом, ядовито улыбаясь, давит и давит на кнопки психотронного генератора, и от его действий гибнут люди, а мизайцы пребывают в ступоре. Баев невольно сжал кулаки. Пятнадцать метров, говоришь? Ерунда!.. Только вот как под башню проникнуть?

Он оценивающе оглядел толпу. Мизайцы стояли плотно, плечом к плечу, запрудив всё пространство вокруг башни, и расходиться явно не собирались. Баев изумлённо покачал головой, — это ж какую силу надо иметь, чтобы собрать их тут всех вместе и удерживать столько, сколько потребуется! Кто на такое способен? Какая тварь, монстр, чудовище, нелюдь (в сознании вновь нарисовался образ тщедушного карлика, мерзкого, противного, с глазами на выкате, с реденькими волосиками на черепе, со слюнявым ртом и гнусавым голосом)? Что ж ты, зараза, таился столько времени? Почему только сейчас, когда началась война с алгойцами, ты дал о себе знать? Нет ли тут связи, а?

Ким даже похолодел от такой мысли. Какой-нибудь дистанционно управляемый пси-генератор? Но — за тысячи парсек? Бред! Фантастика! Не может такого быть. А что может? Уродливый карлик со слюнявым ртом? А если он даже и существует (Баев безуспешно пытался изгнать из головы въедливое наваждение), то откуда взялся и почему стал действовать именно сейчас? Когда нужен тислий и когда началась война?

Вопросы плодились и множились, а ответов на них как не было, так и нет. Кроме, пожалуй, одного — под башней на глубине пятнадцати метров находится нечто, повлиявшее на миссию землян самым пагубным образом. За одно это оно должно ответить.

Ким задумчиво поглядел на мизайцев — транс пока не проходил. Их тело, их физическая оболочка, материальная сущность, так сказать, присутствовала, а вот душа, мысль, сам дух витали неведомо где…

«А почему, собственно, неведомо?!» — ожгла Баева неожиданная догадка. Как раз и собираются с этим самым духом, чтобы нанести по нам очередной смертоносный удар. Под руководством монстра, что засел сейчас под башней. Теперь многое встало на место. И выводы из этих умозаключений выбора не оставляли — уничтожение, полная ликвидация той дряни, что находится в данный момент под башней. Но хватит ли времени? И сил? О возможной гибели на задании он никогда не задумывался, не до такой мелочи. А вот о собственных возможностях стоило подумать, ибо не знал точно (лишь догадывался), что ему предстоит и кто противостоит.

«Энергетическая составляющая пси-поля возрастает, становится амплитудным, возможен пси-резонанс». «Как ты его измеряешь, хотел бы я знать, — подумал Ким, рыская глазами по толпе. — Я вот, например, ни черта не вижу… Е-ё!.. Теперь вижу!»

В толпе началось шевеление, издалека вроде бы и незаметное, но безопасник обладал не только обычным зрением. То тут, то там отдельные фигуры принимались вдруг раскачиваться, закатив глаза так, что исчезали зрачки, являя свету бельма в сине-красных прожилках. Зрелище то ещё. Баев представил сразу всех в подобном состоянии и содрогнулся.

Итак, принимаем за рабочую гипотезу следующее: карлик-мутант прибавляет обороты пси-генератору, готовясь к очередному и, очевидно, последнему удару по землянам здесь, на планете, и «Ронару» в космосе, а он, Ким Баев, старший инспектор СКБ, проникает под башню и уничтожает и генератор, и его оператора. Так? Так!

Ким чувствовал, что он на правильном пути (хотя других версий всё равно не было), интуиция его никогда не подводила. Вот это было главное, а всё остальное не имело значения. Кроме одного: что сейчас делают на «Ронаре», они в курсе, что здесь творится?

«Связь с орбитой!» — велел он «Отшельнику», и тот мгновенно вырастил из жёсткой стойки воротника гибкий усик микрофона трэк-связи, а из левой манжеты выдавил тонкую нить световода и подключился к волновой антенне атомарника. Чуть-чуть возни с настройкой, и Баев в виде голограммы возник прямо в капитанском отсеке.

— Не помешал? — вежливо поинтересовался он в усик микрофона и посмотрел вниз, на толпу — не изменилось ли там чего, пока настраивал аппаратуру? Не изменилось. Разве что колыхание стало заметно и отсюда, из кабины, и приняло более-менее упорядочный характер — невидимый дирижёр и кукловод в одном лице принялся, несомненно, поэнергичней дёргать за ниточки. Похоже, что его рабочая версия всё больше и больше приобретает статус основной. Баев поискал ракурс, под каким передаст на «Ронар» картинку медитирующей толпы.

Кушевич хмуро глянул на оперативника. Он сидел за рабочим модулем, нервно сцепив пальцы, и был мрачным и насупившимся. Рядом, но чуть сбоку, расположился Лаони, Координатор гражданских служб и руководитель научного сектора — грузный, потный, уставший и какой-то нахохлившийся, с мешками под глазами. Выглядел Лаони неважно, да и капитан не блистал офицерской выправкой и орлиным взором, но отчего-то Баев им не посочувствовал.

— Есть новости? — Кушевич скосил глаза, пытаясь разглядеть, что там, за спиной Баева. Тот, ничего не объясняя, показал толпу мизайцев во всей красе и под тем ракурсом, что выбрал минуту назад. Показал как положено, с увеличением, замедленно и с выборочными стоп-кадрами. Получилось гротескно, живописно и выпукло, словно иллюстрации к Апокалипсису, впечатлило даже Кима. Напоследок не удержался и всё же прокомментировал:

— Параллельно то же самое видит и Грумский на своём оперативном мониторе. Мне кажется, ему будет интересно узнать, чем тут занимаются аборигены, пока их не контролируют с орбиты. Особенно среди бела дня.

Однако подначка не прошла.

— Грумский мне уже доложил. Только что. Спутник как раз вошёл в устойчивую зону приёма. Информация отслеживается и обрабатывается.

— Ага, — удовлетворённо произнёс Баев, как будто ничего другого и не рассчитывал услышать. — А мне вы, значит, решили обо всём доложить попозже, после очередного вашего совещания, — и тут он не сдержался, много чего накопилось. — Послушайте, э-э, Главный координатор! А вам не кажется, что вся оперативная информация, подчёркиваю — вся, должна поступать в первую очередь ко мне, вот через этот инк, — ткнул он себе в правую подмышку, где под сверхпрочной тканью комбинезона находился желеобразный биобикулярный мозг «Отшельника», соединённый с телом человека тонкими, с волос, нейроэлектронными нитями. — А что выходит? Я тут один распутываю эту дьявольскую головоломку, этот чёртов клубок, пытаясь концы отыскать, а вы даже не удосужились поставить меня в известность относительно того, что творится в городе! И это после всего, что случилось каких-то двенадцать часов назад! Как сие понимать?

«Амплитуда возрастает, приобретает скачкообразный характер», — доложил «Отшельник», продолжая в активном режиме сканировать окружающее пространство всеми доступными ему средствами. До претензий Баева к руководству проекта «Отшельнику» не было ровным счётом никакого дела. Он работал и был, что называется на страже.

— Мы как раз хотели с вами связаться. Да и спутники ушли на орбиты совсем недавно и пока что не успели развернуть сеть, для этого нужно время.

— Какого чёрта вы их вообще поснимали?!

— Так ведь обстановка позволяла… Да! Позволяла! — Кушевич понимал, что со спутниками (да и не только с ними) он напортачил, но оправдываться никакого желания и сил не было, да вот обстоятельства вынуждали. — Ведь что было до тревоги? Три месяца нормально работали, тишь и гладь, вот и оставили над Мизаем необходимый минимум — пару спутников слежения и трэк-связи и мобильные комплексы на самой поверхности… Кто же знал?! Что так вот? Без всякого намёка даже?.. Естественно, мы решили, что раз планета биологически неактивна, если аборигены пассивны, не враждебны и не мешают выполнению основной задачи, то и оставили необходимый минимум, чего ради тратить столько усилий и средств? — Кушевич гнул своё, но Баев слушал вполуха — оправдания, как и все оправдания, всегда высказывались после и поэтому не вызывали ничего, кроме глухого раздражения. Ким одним глазом поглядывал на толпу; колыхание уже приобрело определённый ритм, синхронность, как по команде, и он догадывался, откуда команды эти подаются. Несомненно, из-под башни. С глубины пятнадцати метров. Направленным пси-вектором, напрямую в мозги бедным мизайцам. Ох, не нравилось ему всё это!

— Мой начмед уверен, что смерть наступила в результате излучения, схожего по параметрам с «чёрным», — продолжал меж тем Кушевич. — А это значит, что где-то в городе должна быть и психотронная установка. Но б-излучение и мизайцы? Как-то не вяжется…

Кушевич посмотрел на толпу. Сейчас аборигены у него не вызывали ничего, кроме ненависти и желания поскорее расправиться с ни в чём не повинными, в общем-то, мизайцами.

Выводы Праттера Баеву были известны и сейчас, в свете последних данных и имея результаты наблюдения, он был с ними согласен. Именно «чёрное излучение» и погубило людей. Но вот его параметры заставляли о многом задуматься. Тут одна мысль пришла ему в голову.

— Я надеюсь, есть запись того, что происходило в городе непосредственно перед нападением? — если её сравнить с тем, что он сейчас тут видит, то можно делать окончательные вводы. Баев смотрел вниз, на мизайцев, и потому не видел, что Кушевич развёл руками.

— К сожалению… Спутник тогда вышел из зоны приёма, стечение обстоятельств, чёрт бы их побрал!

Лаони хмыкнул, но ничего не сказал, всё и так было понятно. Баев мрачно посмотрел на обоих, потом сухо произнёс:

— Обстоятельства, говорите? А по-моему, элементарное разгильдяйство… Ладно, об этом потом поговорим, а сейчас посмотрите, что происходит в других районах города.

Кушевич тут же связался с Грумским. Поговорили.

— Здесь фактически все. Дать общий план местности?

— Не надо, верю… Спектральный анализ башни?

— Минутку… Хм, обыкновенный булыжник, ничего аномального, никаких отклонений.

Баев прикрыл на секунду глаза, о чём-то размышляя, потом сказал:

— Знаете, мой «Отшельник» тут, на месте, буквально за пять минут разобрался, что всё дело в пси-энергии, и теперь осталось только выяснить, что она из себя представляет и откуда берётся. Сдаётся мне, что дело не в одних мизайцах, они сами невольные жертвы. Вообще, всё далеко не так просто. Что или кто нагнетает эту пси-энергию, кто поверг мизайцев в ступор, а? Лично у меня пока нет однозначного ответа, — Ким дёрнул подбородком в сторону Лаони, который никак не участвовал в разговоре, лишь заинтересованно посматривал да хмыкал. И то и другое делал, насупившись. — Вы исследовали Мизай по стандартной программе, отметили что-нибудь необычное? Как-то связанное с этой пси-аномалией?

Лаони пошевелился в кресле и сдержанно высказался:

— С человеческой точки зрения тут много чего необычного, как-никак иная раса, хотя разумная жизнь здесь тоже произошла от приматов, земной аналог — гиббоны. Но выделить что-то совсем уж необычное, неадекватное? — он развёл руками, как и Кушевич совсем недавно. — За всё время наблюдений ничего такого, что заслуживало бы самого пристального внимания, разве что некая цикличность развития их общества. Но с научной точки зрения эти наблюдения стоят немного, ибо нет доказательной базы, для неё нужно всего ничего — время. А что за три месяца успеешь? Так, лишь поверхностно, одни верхушки. Да и на «Ронаре» у нас всего лишь научный сектор, а не полнокровный отдел с многопрофильными специалистами, которые смогли бы…

— Ближе к делу!

— Я и говорю, такое ощущение, что мизайцы переживали спады и взлёты, их общество то замирало на определённом этапе развития, даже уходило назад, а потом вдруг рывком возвращалось к отправной точке, переходит её, нормально развивается, а затем всё повторяется сначала. В связи с этим наблюдается заторможенность объективного восприятия ими окружающей действительности, отсюда и их апатия, производственные отношения находятся в зачаточном состоянии, общество менового типа, сама цивилизация определена как низшая…

— В информблоках вашего «Ронара» всё это есть, незачем повторяться. А что там с культами?

Баев расспрашивал с единственной целью — он хотел выяснить хоть что-то, имеющее отношение к психотронной установке — как она сюда попала, откуда вообще взялась? Домыслы, что нечто подобное создали сами мизайцы, он окончательно отмёл, как не имеющие никаких оснований.

— Ну, во-первых, не культы, а культ, — Лаони начал развивать следующую тему, насупившись ещё больше и ещё больше став похожим на недовольного бегемота. — Во-вторых, хочу напомнить, что все данные, которыми мы сейчас располагаем, имеем благодаря поверхностному ментоскопированию. Отсюда же и информация об этом культе, который называется не то Возрождение, не то Возвышение, как точно, непонятно, и что из себя представляет конкретно, хм, к сожалению, тоже, — и Лаони с вызовом посмотрел на инспектора. Баев прекрасно понял этот взгляд: что вы, мол, от нас хотите? Средневековое общество, цивилизация низшего типа, угрозы не представляет (вернее, не представляла), так чего ради изучать её досконально, время тратить, если основная задача выполняется, тислий исправно поступает на Землю, а сами мизайцы под ногами не путаются? Была бы насущная необходимость, засучили бы рукава, наизнанку бы вывернули, а так… Баев читал мысли Лаони как открытую книгу, и было ему от них отчего-то и горько, и обидно. Не за мизайцев, а за общее отношение. К другому миру, к другой расе, к иной цивилизации. И пусть человечество за десятилетия звёздной экспансии насмотрелось уже на всякое и всяких, но Ким всё равно не мог привыкнуть к такому вот отношению развитых и сильных к отсталым, неразвитым и слабым. Коробило Баева такое вот отношение — спесивое равнодушие сильного и могучего к никчёмной жизни и прозябанию низших рас, которым до него, давно вышедшему на галактические просторы, ещё столетия пути.

«А сам-то?» — мелькнула неприятная мысль. Ты же пришёл сюда с единственной целью — устранить нежданную помеху, неожиданно возникшую неизвестно откуда, чтобы можно было и дальше вгрызаться в недра, не оглядываясь по сторонам в ожидании смертельного удара из-за угла. Но нет, тут же осадил себя Баев, я подхожу к проблеме прежде всего как профессионал, я отвечаю в первую очередь за безопасность и спокойствие людей, за их надёжный тыл, и поэтому мне вовсе не безразлична судьба и будущее мира, в котором эти люди будут жить и работать.

— Но если будет отдан приказ о применении глубокого зондирования, — неожиданно продолжил Лаони и глаза его ожили и загорелись, — то мы, конечно, выясним всю подноготную! Но это, гм, в крайнем случае, вы же понимаете?

Баев понимал, профессия обязывала. Глубокое зондирование? Ишь ты! Действительно крайний случай, его даже передёрнуло. Последствия вмешательства в психику чужого разума на уровне подкорки непредсказуемы, результаты тоже сомнительны, как и сами средства.

— Отставить, — Ким с неприязнью посмотрел на обоих. Тоже мне, начальнички! Работать надо было, выяснять, сопоставлять, анализировать. Короче, делом заниматься, а не рассуждать потом о зондировании. Дознаватели, мать вашу! Ладно, не до них пока, сейчас важнее другое. Сейчас главное башня и та сволочь, что под ней засела. — Как идёт эвакуация?

Главный координатор с досадой ответил:

— Вы не хуже меня знаете сроки при чрезвычайных обстоятельствах.

Лаони же недоумевал: отчего капитан позволяет безопаснику тут так командовать, они же оба военные, у них субординация, звания и всё такое, а Кушевич по званию наверняка повыше, чем какой-то там инспектор. Или здесь особый случай? Выходило, что особый.

— Срочно передайте: пусть всё бросают и немедленно, вы слышите, немедленно покидают планету, все без исключения. Если я верно понимаю и оцениваю ситуацию, то времени у нас практически не остаётся. Догадываетесь, о чём я?

Повисло молчание. Потом до Лаони дошло. Он в растерянности указал на толпу:

— Вы думаете, это делают они? Все вместе?.. Но как, Иисусе?!.. Зачем?!

Баев возился с левой манжетой и поэтому ответил не сразу.

— Данные, которыми я располагаю, как раз и подводят к такому выводу, — и он коротко рассказал о башне и обрисовал ситуацию, что в связи с ней возникла. — Так что, в конечном итоге, у нас нет ничего, кроме этой толпы в ступоре и какого-то монстра, что командует из-под этой чёртовой башни! — закончил он. — И если те нападения на нас как-то связаны с медитацией толпы, а я уверен, что связаны, то будьте уверены — у нас на глазах готовится очередное. Знаете, чем оно грозит? Вот-вот, новыми жертвами, если не катастрофой. А на Мизае ещё полно людей, так что командуйте «форверст!». Оборудование — по боку, не до него, главное люди!

— А вы? — невольно вырвалось у Лаони.

— На мне последняя модификация защитного комплекта, штука надёжная, с самостоятельной программой, поэтому шансы более чем… И потом, это моя работа.

— Сравнять проклятый городишко с землёй, всего и делов-то, — пробурчал Кушевич, в котором вдруг проснулась и заговорила уязвлённая гордость боевого офицера, неожиданно загнанного на орбиту какими-то там мизайцами, при иных обстоятельствах справиться с которыми — раз плюнуть.

— А вот об этом забудьте, господин Главный координатор! — жёстко отреагировал Баев, продолжая возиться с манжетой. — Никакого кровопускания, смешения с землёй, полного зондирования и прочих кладбищенских штучек. Понятно? У меня всё же нет твёрдой уверенности, что мы вышли на того, кто сотворил с нами весь тот кошмар. Нет, понимаете? Но с последним я попробую разобраться… А вдруг мы стали свидетелями необычного и странного культа, и всего-то? И город совсем ни причём? Может такое быть? Может. И потом, мы всё же гуманисты, и забывать о том не рекомендуется ни при каких обстоятельствах. Да, Павел Юрьевич? — Баев закончил, наконец, возню с манжетой и пристально посмотрел на хмурящегося капитана своими пронзительными изумрудно-зелёными глазами.

«Гуманисты? — и Кушевич припомнил праттеровское «мозги всмятку» и погибших людей, чья вина заключалась лишь в том, что они честно выполняли свой долг. — Да, гуманисты, мы всегда гуманны, и это когда-нибудь нам здорово аукнется и нас погубит. Те же алгойцы, к примеру, с превеликим удовольствием закопают нас вместе с нашим гуманизмом и даже цветочков на могилку не положат».

Баев, пока смотрел, даже ни разу не моргнул, и это поразило капитана почему-то куда больше, чем весь разговор и манера безопасника держаться на дистанции «начальник-подчинённый». Манера эта задевало самолюбие, всё же командовал здесь он, Павел Кушевич, капитан 1-го ранга с соответствующим допуском. Но, как выходило, на Мизае уже вовсю распоряжался старший инспектор тоже с соответствующими допусками, которых у него было поболе. А может, оно и к лучшему? Может, здесь сейчас как раз и нужен именно такой вот человек — практически без эмоций и нервов, решительный, с холодной, ясной головой, скрупулёзно просчитывающий каждый свой шаг и анализирующий все нюансы и мелочи?..

Но всё же не удержался и задал мучивший его вопрос:

— А если мизайцы в этот самый момент, пока мы тут рассуждаем о гуманизм, что-то проделывают со своей психикой, что-то такое, что нам и неведомо, и уже вовсю идёт обратный отсчёт перед решающей атакой, и люди просто не успеют эвакуироваться? Как тогда быть с гуманизмом? И со всем остальным?

— Да поймите же, мы — люди, и этим всё сказано! Человеколюбие и гуманизм — наше составляющее, основное наше качество. Да, мы уже давно не подставляем другую щёку, но мы только защищаемся, нападать первыми по-прежнему никогда не станем, и как раз в этом наша сила и преимущество… А что касается мизайцев… Мне кажется, их самих кто-то злой и чуждый этому миру элементарно дёргает за ниточки, заставляет плясать под свою дудку с помощью пси-генератора. И вот с ним-то я как раз и разберусь, будьте уверены! — Баев сверкнул глазами, и Кушевич опустил голову, уставившись в стол, — смотреть в неестественную зелень вместо нормальных человеческих глаз было по-прежнему неприятно и жутко.

— А стоит ли вам так рисковать? — Кушевич потянулся за сигаретами. Рассуждения Баева о человеколюбии его не особо впечатлили. — Всё-таки ударить с орбиты точечным ударом — и ни башни, ни генератора! Вы уверены, что защита вашего комплекта справится? Один на один с пси-генератором и его оператором — это ведь не в звездолёте, где собственные мощные рассеиватели и пси-завеса. Там, в поле, так сказать, шансы-то минимальны.

— А вы уверены, что установка одна? — в свою очередь спросил Баев. — А если их несколько? И где гарантия, что они тут же не подключатся? Нет, никаких точечных ударов! Полезу один, и тихо, а вы тем временем занимайтесь эвакуацией… А что касается защиты… Раз я до сих пор не в ступоре, как мизайцы, значит, «Отшельник» справляется. Надеюсь, не подведёт и дальше. На том и решим!

А Лаони вдруг поймал себя на мысли, что, задумавшись о своём, потерял нить разговора. А думал он тоже о насущном — что, действительно, делать в столь непростой ситуации? Как лучше поступить? Вмешаться и ударить с орбиты, вмять эту чёртову башню со всеми потрохами в землю, как предлагает Кушевич? Или оставить всё, как есть, и пусть Баев сам решает эту проблему как ему видней? Но в том-то и дело, что проблема эта не такая уж и ординарная. Тут Лаони, как руководитель научного сектора и координатор гражданских служб, опять возвращался к застарелому спору между военными и учёными-исследователями о целесообразности этого самого вмешательства-невмешательства в историю, религию и культуру инопланетных рас, что отстояли на ступеньках эволюции гораздо ниже самих землян как представителей развитой галактической цивилизации. Проблема-то куда шире и серьёзней, чем кажется на первый взгляд. Это сейчас её особо не разглядишь за каждодневной рутиной и деловой текучкой, когда примерно раз в месяц, а то и чаще, открывается очередная планета, и человек знакомится с очередной цивилизацией, как правило, низшей и отсталой, устанавливает контакт и делает из неё своих сателлитов (раньше говорили вассалов), столбит, что называется, участок и идёт дальше, оставляя на орбите, как метку, собрата «Ронара». Причём, главной была и будет категория полезности для собственных нужд вновь открытого мира, а потом уж всё остальное. Но что будет дальше, лет эдак через 300–400? Когда звёздная экспансия человечества непременно со временем приобретёт отрицательную сторону своей составляющей, когда ассимиляция этих пока что низших рас и цивилизаций достигнет пика? Не многие об этом задумывались. А надо бы! Или что делать с тем же Мизаем, где земляне столкнулись неизвестно с чем: то ли с оружием необычного типа, то ли с непостижимым, загадочным явлением природы, а то и вообще ни с тем, ни с другим? Что прикажете делать в ситуации, когда Земля нуждается в тислии, но пока нет возможности его добывать? Как поступить? Вмешаться и устранить причину, о которой только и знаем, что тут нечто, связанное с пси-энергией, а дальше одни догадки? Или уйти, так ничего и не выяснив? Да, но выяснение причин как раз и подразумевает то самое вмешательство и разбирательство, вот ведь парадокс! Лаони вздохнул. Дилемма. Хотя, о чём он? Дело в свои руки уже взяли военные и сама Служба Контроля Безопасности, чей представитель сейчас так лихо распоряжается там, внизу, а ему остаётся лишь подчиняться и молча взирать на всё со стороны.

Тут всех насторожил мелодичный сигнал «Внимание!» Кушевич скосил глаза: в левом верхнем углу его рабочего модуля красная светящаяся строка, бегущая, казалось, сама по себе, невольно приковывала взгляд. В это же время и Ким принял сообщение, только по мыслесвязи, от «Отшельника»: «Пси-сфера приобретает энергетическую составляющую. Возможность пси-резонанса вероятна на 97 %, составляющая её энергия может выйти на волновой уровень». Ким снова посмотрел на мизайцев, поморщившись оттого, что сообщение «Отшельника» прозвучало раздражающе казённо. Его всем устраивал этот супер-защитник и всезнающий помощник, но вот излишняя научная терминология… Простоты в общении тому явно не хватало, надо будет подсказать разработчикам. Если жив останусь, мелькнула неприятная мысль.

«В селениях мизайцев возле третьей и пятой шахты наблюдаю странное скопление аборигенов. Нахожусь рядом. Злотников», — прочёл меж тем Кушевич, и у него противно засосало под ложечкой. Ну вот, дождались. Неужели началось?

Лаони заметил, как переменился в лице капитан и вопросительно изогнул брови: что там, мол, ещё стряслось? Кушевич озвучил сообщение Злотникова, обращаясь непосредственно к Баеву, который, выслушав, ситуацию оценил верно:

— Это наверняка последствия того, что происходит здесь. Но на всякий случай проверьте селения мизайцев на предмет возможных пси-аномалий… Мне-то с трудом верится, что и там сидит по монстру да каждый с пси-генератором, но бережёного бог бережёт. Связь со мной по трэку через «Отшельника», я ввёл необходимый императив, — постучал он по манжете, с которой недавно возился. — А я тем временем наведаюсь в башню, пора расставить все точки над «и». Не нравится мне, что там под ней притаилось, ох, как не нравится…

И Баев отключился, игнорируя режим он-лайн. По своим соображениям: просто он терпеть не мог, когда дышат в ухо и заглядывают через плечо. Пусть и виртуально.

— Проверить пси-аномалии? — Кушевич посмотрел на Лаони. — А у нас есть чем?

— Сейчас узнаем, — пробормотал тот и с озабоченным видом потянулся к трэк-браслету.

ГЛАВА 4

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Отключившись, Ким по многолетней и давно неосознанной привычке внутренне собрался, выкинув всё лишнее из головы, оценивающе оглядел торчащую башню в окружении плотной толпы, которая уже ритмично раскачивалась, практически вся, как тростник под порывами ветра, и покачал головой. Картина просто завораживала, но вот в отличие от земной экстрасенсорики, медитации, транса и тому подобного ей не хватало лишь звукового сопровождения, например, горлового низкого пения или плывущего над толпой протяжного, однообразного и завораживающего речитатива под аккомпанемент вроде тамтама, уводящего и влекущего куда-то далеко-далеко, в полные чудес и необъяснимых загадок неведомые пространства. Где можно ни о чём не думать, а просто жить, постепенно растворяясь в окружающем тебя покое и гармонии, погружаясь в эти зовущие тебя дали весь, без остатка, оставляя на поверхности только сиюминутное, насущное и тленное. Ох, если б такое было возможно!..

Ким с трудом очнулся и огромным усилием воли сбросил с себя невесть откуда взявшееся истомное оцепенение, заторможенность и полную расслабленность, потом ошалело проморгался и уставился на башню, веря и не веря собственным ощущениям. Покой и гармония, гармония и покой, и всё так живо, реально, ярко и почему-то страшно… Ведь покой, как известно, нам только снится.

И эта последняя мысль заставила вновь обратиться к «Отшельнику»: «На меня что, тоже действует это поле?» «Мои поглотители гасят до 80-ти % чужеродной пси-энергии, оставшиеся двадцать оказывают второстепенное воздействие», — «Отшельник» понял, о чём речь. А вот до Баева не сразу дошло, что тот имел в виду, а когда дошло, то он просто оторопел. Получалось, если б не «Отшельник», то сидел бы он в своём атомарнике бездумной куклой, вылупив глаза и пуская слюни, как дебил, или как те же мизайцы внизу. Да что там! Если б не «Отшельник», то он вообще подвёргся бы стопроцентному облучению, как те рабочие с шахт, что от него и погибли. И он наверняка тоже бы погиб. От внутреннего молекулярного биораспада. Другими словами, лопнул бы изнутри, как перезревший тукс с Нагойи. Переспевшим фруктом чувствовать себя не хотелось.

Да уж, «Отшельник». Одна из экспериментальных моделей, которая и разрабатывалась (как водится, после множества проб и ошибок) именно против «чёрного излучения».

А блэк-излучение…

Дьявольское изобретение чужих, не оставляющее практически никаких шансов. Воздействуя на сознание, оно подавляло волю, ломало и корёжило психику. Психотронные генераторы делали человека буквально неуправляемым и ни на что не годным, оставляя ему одни инстинкты самосохранения — прятаться, убегать, хорониться от невидимой и оттого смертельной опасности (хорошо хоть, что излучение это прямо пропорционально зависело от расстояния: чем дальше, тем слабее). Ким и надел «Отшельник» специально, по рекомендации Бодрова, шефа Отдела секретных разработок, — думали, на Мизае не обошлось без вмешательства тех же алгойцев. Но их здесь не оказалось. Тогда что же тут? Ведь по многим признакам и параметрам возле шахт применялось б-излучение, но оно при всей своей опасности и губительной составляющей к смерти не вело. И мизайцы вон — живы-здоровы, только в трансе. А люди вот погибли. Почему? Почему это случилось, чёрт возьми?! Что же там, под башней? Новое оружие? Биоэнергетический, а не психотронный генератор? Но откуда он здесь тогда взялся?!

«Усиль защиту до максимума!» — велел он «Отшельнику» и тут же получил неприятный ответ: «На пределе».

На пределе?.. Ну и ладно. Что же теперь, возвращаться?

Он снова, в который раз, оглядел запруженную мизайцами площадь.

Так… Напрямую, через толпу, ему не пробиться, дохлый номер, стоят плотно, и будет он среди них натуральным слоном в посудной лавке, или тяжёлым шаром боулинга в кегельбане, где роль кеглей выполнят, естественно, мизайцы. Подземные входы-выходы? Сейчас глянем. Через секунды выяснилось, что пустоты вокруг имелись, но где выходы на поверхность, было неясным даже для «Отшельника». Осталась последняя возможность проникнуть внутрь — сама башня, похожая отсюда, с противоположной стороны, на чёрный указательный палец, предостерегающе уставившийся в нависшее над ним бескрайне небо.

Чувствуя внутри себя какую-то необычную лёгкость, несомненно, результат воздействия чужеродного пси-поля, Баев поднял атомарник ещё выше и оказался визуально на уровне горизонтального среза башни. Пригляделся, оценивая перспективы, добавил машине энергии и рванул вперёд, за секунды покрыв сотни метров до верхушки.

Лёгкость, сходная с эйфорией, не покидала, и Баев не знал, хорошо это или никуда не годится, но, всецело настроенный на выполнение миссии, о себе и своём состоянии думал в последнюю очередь, надеясь прежде всего на «Отшельник». Главное сейчас то, что находится там, внизу. Опять, как непрошенный гость, в подсознание проник образ гадкого, мерзкого карлика; тот злобно оскалился, ощерив редкие гнилые зубы, мол, так просто не возьмёшь. Что ж, посмотрим!..

Ким огляделся. Он завис примерно на уровне десятого этажа (если по земным меркам) и первое, что увидел, — ровная площадка с округлым, словно оплывшим, конусообразным возвышением в центре. Вход? Просканировал. Он самый.

Площадка наверху позволяла посадить тяжёлую машину, что Баев и сделал. «Отшельник», как спагеттину, втянул в рукав нить световода, и Ким пружинисто выпрыгнул из кабины. «Эй, на орбите! Что нового?» — бросил он в усик микрофона. Ответ пришёл незамедлительно: «Пси-аномалии больше нигде не обнаружены, зато рядом с вами фон просто чудовищен, будто с десяток пси-генераторов работают в авральном режиме. Вам там очень опасно, риск огромен. Ещё раз предлагаю точечный удар или хотя бы направленный импульс с дегейтера. Выжжем там всё к чёртовой бабушке!». «Опять за своё? Нет, ни в коем случае! Тем более, я уже иду вниз». «Видим», — донёсся до Баева сожалеющий вздох Кушевича, и Ким недовольно поморщился. Значит, всё-таки задействовали Центр наблюдения по максимуму, но тут уж он ничего поделать не мог. Да и аппаратура «Отшельника» исправно передавала картинку, работая в автоматическом режиме (согласно всё той же Инструкции).

Обойдя выступ, он с другой стороны наткнулся на маленькую неприметную дверцу. Для ребёнка, что ли? Или для того самого уродца-карлика, чей образ постоянно лез в голову? Подёргал. И та легко открылась наружу. Как всё, оказывается, просто — заходи, землянин, мышеловка давно приготовлена и ждёт не дождётся свою маленькую наивную мышку. Только вот мышка вооружена до зубов и имеет соответствующую спецподготовку и соответствующую экипировку, так что ещё неизвестно, кто кого. Только вот что в мышеловке вместо сыра, интересно? Пси-генератор с монстром-оператором? Или что похуже?

Баев вдруг почувствовал непреодолимое желание увидеть, наконец, этого таинственного оператора (карлик в подсознании тут же захихикал и довольно потёр ручки — милости просим!), да и саму установку, если она есть, чтобы покончить со всем раз и навсегда. И он шагнул в полумрак, согнувшись чуть ли не в три погибели, настраивая по ходу спецлинзы на усиленный приём, а обычный визуальный заменяя на ноктовизор, ночное зрение. И тут же пришла уверенность в своих силах, а вместе с ней и ощущение правоты в целом, когда истинный хозяин приходит на подвластную ему территорию и наводит на ней элементарный порядок.

Спускаясь по винтовой лестнице (как в маяке, пришло сравнение из далёкого прошлого), Баев прикинул возможные варианты своих действий, хотя, по-большому, варианты эти сводились лишь к одному — найти и уничтожить, раздавить, как отвратительного, мерзкого паука, что раскинул свою невидимую психотронную сеть вокруг, замерев в её середине. Режим невидимости он отменил, тот был нужен там, наверху, когда у всех на виду, а здесь вполне сойдёт и голографический призрак, динамическая и очень правдоподобная голограмма, так называемое «динго», чтобы внешне быть похожим на местных — лишние сюрпризы ему ни к чему. По его команде «Отшельник» тут же соорудил вокруг него соответствующую голограмму псевдомизайца, ничем не отличающуюся от настоящего аборигена, и Баев осторожно двинулся дальше, спускаясь всё ниже и ниже. Света тут, конечно, никакого, но вполне справлялось и ночное зрение, хоть картинка и желала лучшего.

Пройдя очередной поворот, уже под основанием башни, ткнулся в ещё одну дверь. И тут подал голос «Отшельник»: «Твоё пси-поле обнаружено, вернее, так называемая аура, блокировка которой мне практически неподвластна. Ощущаю целенаправленный вектор пси-энергетического воздействия, пытаюсь локализовать и рассеять, но он имеет непостоянные, внеуровневые составляющие. Риск максимален от допустимого». И Баев тут же прочувствовал, что это означает. Прочувствовал на собственной шкуре.

В висках ломануло так (скорее даже резануло!), что землянин на некоторое время просто-напросто отключился, перестав вообще адекватно воспринимать окружающее, и рука, поднявшаяся было толкнуть дверь, так и застыла в воздухе. Мгновенная вспышка боли раскалённой иглой пронзила мозг, и тут же следом куда-то в холодную пустоту ухнуло враз отяжелевшее сердце, судорожным спазмом успев напоследок всколыхнуть закипевшую кровь, которая обжигающей волной прошла по неподатливому телу. Глаза ослепли от этой алой вспышки внутренней боли, что, как неудержимое цунами, захлестнула крошащееся на кусочки сознание, ставшее вдруг податливым, рыхлым и совсем беспомощным. Киму показалось, что его не церемонясь швырнули в огненную бездну, в которой не было ничего, кроме обжигающей боли и чего-то ещё, непостижимого, величественного и нетленного.

Длилось это состояние секунду-другую, но за эти мгновения он успел и умереть, и воскреснуть, но главное, сумел всем естеством своим, всеми клеточками сознания соприкоснуться с чем-то настолько далёким в своей первозданной мощи и неудержимой силе, что всё его существование как человека по сравнению с этим первозданным, безграничным и величественным показалось ему вдруг таким мелочно-ничтожным, незначительным, что он готов был расплакаться от жалости к самому себе. Сила, несокрушимая и всеобъемлющая, что находилась где-то совсем рядом, влекла, звала, манила, рвала и засасывала. И это было прекрасно. Чудесно. Незабываемо. Но и страшно одновременно. Потому что открылась на миг Киму вся чудовищная грандиозность, непредсказуемость и необъятность самой Вселенной…

А потом всё кончилось. Рука бессильно упала, ноги подкосились, и он, врезавшись плечом в стену, безвольно сполз на пол. Мешком с костями. С осоловевшим взглядом, с бухающим в запредельном режиме сердцем и мокрым от пота с головы до пят.

Боже, что это было?!..

Где-то в сознании жило, пульсировало и дрожало невероятное видение, которое он просто не понимал, а мог только чувствовать и ощущать. Показалось ему, что он прикоснулся к оголённому, дрожащему от скрытой внутренней энергии проводу, к вибрирующей, стонущей от напряжения струне, готовой вот-вот разорваться в неистовом выплеске резонанса. Ощущение небывалой Силы жило в нём, хотя сама она, вклинившись, вонзившись в него и буквально разорвав в клочья, почему-то в последний момент отступила, пощадила, вернувшись в свои запредельные, невероятные дали, и оставив после себя незабываемое ощущение всепоглощающей, невероятной и безудержной мощи, и что-то ещё, такое же запредельное и неподвластное. Ощущение это осталось в нём и никуда не ушло, проникнув в каждую клеточку сознания, наполняя его сейчас, как пустой, ждущей живительной влаги сосуд. Но соприкоснулся он не только сознанием, всей кожей, а ещё и душой, и прикосновение это оголило и собственные нервы. Чуждые запредельные образы и понятия вдруг переплелись в нём с собственными чувствами, видениями, с его внутренним «я», создавая из всего этого какое-то совсем уж невообразимое полотно, выкрашенное в яркие, сочные, ослепительные и головокружительные краски, ни понять, ни оценить которые он пока что был просто не в состоянии. Как и само видение, оставшееся ощущением неудержимого, всепоглощающего могущества.

Да что же это?.. Контакт?.. Но с кем?!.. С чем?!..

Полной ясности не внёс и «Отшельник»: «Пси-защита пробита, сила удара не корректируется, локализация выборочная, слишком велик потенциал чужеродной пси-энергии, допустимые пределы и нормы не определяются, возможно, на данном этапе их и не существует. Отсутствуют данные о природе самого поля, это не в моей компетенции. Векторные отражатели задействованы на 100 %, но их эффективность неудовлетворительна. Предлагаю немедленно покинуть зону воздействия. Последствия следующего пси-контакта и соприкосновения с иноземной биоэнергетикой считаю непредсказуемыми и необратимыми с вероятностью 99 %».

Информацию «Отшельника» Баев просто принял к сведению, ни на что другое он сейчас просто не был способен, анализировать и вникать в смысл сказанного было выше его сил и понимания. Хотя в памяти и застряло «иноземная биоэнергетика» и «необратимые последствия». Смерть «Отшельник» также называл по-машинному казённо и неудобоваримо — «необратимые последствия».

— Где объект? — хрипло выдавил Ким и шумно выдохнул. Голос совсем не слушался и вышло не только хрипло, но и надрывно. В голове полный хаос, перед глазами тьма, полная радужного мельтешения.

Вот, значит, как погибли люди — пси-импульс с выплеском пси-энергии, чужой и оттого непонятной, но чудовищно-мощной и всепроникающей, до которой «чёрному излучению» так же далеко, как тем же мизайцам до покорения космоса, и тут же пси-резонанс с последующим мгновенным биомолекулярным распадом внутренних органов и с полным разрушением мозга, вернее, составляющих его нейронов, и всё это за секунды. Кто или что на такое способен — вот единственный вопрос, на который Баев прямо-таки жаждал сейчас получить ответ, пусть даже и ценой собственной жизни.

Что пересилило, элементарное любопытство или неистребимое чувство долга, он не знал, когда заставлял себя подняться. Как ни странно, но попытка удалась, и хотя его шатало, как пьяного, но он упорно стоял, держась за стену, как тот стойкий оловянный солдатик. Мысли метались, натыкались друг на друга, но ясной и целостной оставалась одна: если б не «Отшельник»… Не его встроенная контурная защита… Не пси-гасители… Ведь в стандартном «Крокене» горнорабочих с минимальным джентльменским набором от перепадов давления, силы тяжести, температуры и прочего его бы этот пси-удар запросто смял, как кувалда пустую консервную банку. Что, собственно, с теми же горнорабочими и произошло. Но ужасаться, как водится, уже поздно. Если б, да кабы… Что он там сказал Кушевичу? Это его работа? Ну вот и доводи её до конца!

— Где объект? — уже много чётче и осмысленней повторил Баев.

«Объект в шестнадцати метрах, он интенсивно излучает, но классификации поддаются лишь альфа и бета-ритмы. Параллельно регистрирую волну, не поддающуюся вообще никакой классификации. Целенаправленный вектор убийственного пси-воздействия более не имеет места. Очевидно, подействовали отражатели и пси-гасители». Но Баев был другого мнения: «Он просто решил, что мне конец, а отражатели тут ни при чём». И невесело ухмыльнулся. Но про себя. На лице же звериным оскалом застыло выражение злой решимости, от человеческих эмоций практически ничего.

Шестнадцать метров. Наверняка за этой дверью. Сидит там, сволочь, тварь, и плюётся смертоносным излучением. Гадина, которую давить надо, пока не поздно, пока не ударила опять по людям, по «Ронару». Или поздно? Что там наверху, пока он в себя приходит?

— «Ронар», что у вас?

Ответа не было. «В чём дело?» — это уже «Отшельнику». «Пространство экранировано, видеосигнал с ги-ти-ви так же не проходит. Пытаюсь связаться, но пока безуспешно».

А вот это плохо. С корабля-матки запросто могли, запаниковав и решив, что с ним тут покончено, шандарахнуть по городу из дегейтера и выжечь тут всё к той же чёртовой бабушке. После трёхмесячного ничегонеделанья. Если «Ронар» решится на пульсацию, «Отшельник», конечно, защитит, прикроет, а вот мизайцы обречены. И таинственный оператор тоже. А если нет? Если у него там адекватная нападению защита, и он незамедлительно ударит в ответ? Судя по всему, установку он имеет колоссальной мощности да плюс мизайцы, которых он явно использует для поддержания той же мощности… Ч-чёрт! Всё это, вместе взятое, оптимизма никак не добавляло. Наоборот, заставляло собраться и приступить к решительным действиям.

Кима этот монстр нащупал и вдарил по полной, но потом почему-то оставил в покое, может, и в самом деле решил, что он мёртв. Это хорошо, это очень хорошо, это вселяло надежду, тогда у него есть замечательный козырь — внезапность! С ним, с таким козырем, надо попробовать уничтожить оператора и захватить пси-генератор, который весьма бы пригодился землянам в дальнейшем, особенно с учётом того, что идёт война. Но как это лучше сделать? Проклятье, связи нет! Ахиллесова пята всех планетарных систем коммуникаций: то погода вмешается, то спутник не на месте, то простое экранирование — и всё, тишина в эфире. Оставалось лишь надеяться на благоразумность Кушевича и собственную расторопность. Больше, конечно, на последнее.

Что же там, за дверью? Тварь с пси- установкой или какой-нибудь автомат с заданной программой? От такой мысли Баев даже опешил, что в его теперешнем состоянии было не просто. Но, как следует подумав и кое-что сопоставив, эту версию он исключил — только не автомат, не бездумный и бездушный механизм. Всё его естество, весь человеческий опыт подсказывал — нет, там живое, мыслящее создание, и главный аргумент в пользу последнего — те образы и видения, что он воспринимал совсем недавно и которые, как заноза, саднящая и не дающая покоя, прочно засели в подсознании. Они могли принадлежать только разумному, полному эмоций существу, и никому более.

По телу прошла покалывающая, полная теплоты волна, приятно-истомная и расслабляющая, от которой даже потянуло в сон — это «Отшельник» начал восстанавливающую терапию. Сразу полегчало, и в голове прояснилось настолько, что Баев мог связно мыслить и оценивать окружающее адекватно, а не инстинктивно, на одних рефлексах и эмоциях. Он тут же попробовал разобраться в своих чувствах.

Его очень смущало то, что он ощутил и запомнил, когда соприкоснулся с сознанием монстра (и отчего до сих пор стыла кровь в жилах). Баев был уверен, что его могли раздавить, как ничтожное насекомое, но почему-то не раздавили. Та Сила… Было в ней наравне с опаляющей мощью и что-то неправильное. Ощутив в полной мере её колоссальные возможности и запредельность, он одновременно прочувствовал и какую-то её беззащитность, обнажённость, что ли, но вот какую и перед чем или кем, уловить никак не мог. Это и раздражало, и удивляло, и вселяло растерянность. Разве такое может быть беззащитным?.. Вот это непонимание вкупе с непотопляемым чувством долга и заставило действовать вопреки всему.

Ким просканировал дверь, но получить всеобъемлющую картину того, что находится дальше, мешала темнота вокруг (фактически полная) и неорганическая структура окружающего материала. Видеть нормально сквозь толстенные стены люди пока так и не научились, даже с помощью таких помощников, как «Отшельник». Получалось — чуть дальше собственного носа. Видно было так себе. Вдобавок ко всему беспокоила тупая, ноющая головная боль, несмотря на все усилия «Отшельника». Баев понимал, в чём дело: он находился в чужеродном пси-поле, мощном, постоянном, невидимом, а защита от него тут, в самом эпицентре, желала всё-таки лучшего. Но Баев, как всякий хороший оперативник, сейчас был всецело заряжен на выполнение поставленной задачи — обезвредить, уничтожить, и поэтому на подобные мелочи просто не обращал внимания. Потом, когда будет время и возможность, а пока…

А пока Кима куда больше волновало другое: а что произойдёт, когда он окажется с тварью лицом к лицу? Мгновенный и быстрый, как выпад шпагой, пси-удар и смерть, или игра в кошки-мышки, с попутной балансировкой на грани небытия и яви с необычными, умопомрачительными видениями? Он вновь содрогнулся, припомнив недавние ощущения. Было в них что-то жуткое, нереальное, объёмно-неправдоподобное, и в то же время пленяющее, завораживающее, таинственное и загадочное, как сама Вселенная. Будто каким-то образом ты сумел попасть в чужие, сюрреалистические сны и понятия не имеешь, как теперь выбраться из них на свет божий.

Но хоть как-то успокаивало и вселяло хоть какую-то уверенность то, что у него всё же отменная реакция, прекрасная подготовка, надёжна экипировка и, главное, то, что перед неведомой тварью предстанет не он, землянин, человек, а голографическое изображение обыкновенного мизайца. Пока та будет разбираться (а если не будет?..), кто это тут пожаловал в гости, Баев, возможно, и отыграет секунду-другую, а большего ему и не надо. Даже одной хватит, чтобы резануть спиром. Но шестнадцать метров для спира много. Спир (а по технической документации «спираль плазменная индивидуальная ручная», или СПР-6) удерживалась в специальной магнитной мини-камере, выполненной в виде массивного чёрного перстня, что украшал сейчас указательный палец его правой руки. Он имел дистанцию поражения около семи метров, ибо являлся незаменимым оружием ближнего боя десантников-бейберов. Убойная сила этой плазменной спирали поражала воображение, она резала и кромсала буквально всё, поэтому файдер, аналог бластера, но на порядок мощнее, он оставил в магнитном захвате на бедре. Баев понимал, что у него будет лишь одна попытка, и спир в её осуществлении казался ему надёжней.

«Что со связью?» Баев ещё на что-то надеялся, хотя весь опыт оперативной работы и подсказывал, что связи уже не будет. «Анализ показал, что чужеродная пси-волна глушит трэковые сигналы на базовом уровне». «А разве такое возможно?» — Баев даже подумал, что ослышался: трэк-связь, или транс-экстра связь, способная пробиться через сотни парсек, была до недавнего времени (а точнее, до этого момента) исключительно надёжна именно как связь. С этим сбоем здесь таилась очередная загадка. «Нет объективных данных, я анализирую возможные варианты, этот наиболее вероятен, потому что трэк-сигнал, как и пси-импульс, основан на волновой подаче энергии, и в данном случае произошло закономерное наложение двух волновых пакетов. Просто пси-импульс оказался на порядок мощнее и заэкранировал трэк-сигнал. Подобная деструкция затрагивает и субмолекулярные связи в органических объектах, поэтому настоятельно рекомендую покинуть опасную зону, иначе возможны необратимые последствия».

Деструкция молекулярных связей в живых организмах? А почему тогда погибли одни земляне, а мизайцы живы до сих пор? Мы чем-то от них отличаемся? Выходит, отличаемся. Или пси-генератор имеет блок опознания «свой-чужой»? Чем ближе к цели, тем любопытнее… Что там «Отшельник» хотел? Покинуть опасное место? Это в двух-то шагах от разгадок?

— Как бы не так… — пробормотал Ким и оттолкнулся от стены, постоял немного, собираясь с силами и духом, потом провернул кольцо спира вокруг пальца, активируя выходной фокус-наводку. На конусообразном возвышении перстня тут же появилась хищная красная точка, похожая на тлеющий уголёк — кончик «дремлющей» плазменной спирали. И, как в омут с головой, когда терять уже нечего, бросил себя к двери. Та, даже не скрипнув, распахнулась настежь, будто только и ждала, когда её поддадут как следует термоботинком. Тут же прыжок через порог и сразу быстрый кувырок в сторону от возможного встречного удара, пси-выпада — и всё пружинисто, собранно, акцентировано, целеустремлённо и хищно, как леопард в прыжке на ночной охоте. Где?..

Баев увидел перед собой коридорчик под нависшими сводами, что короткой слепой кишкой упирался в ещё одну дверь… Там!..

И в два прыжка, ни о чём не думая (лишь на мгновение мелькнул перед глазами образ всё того же злобного карлика, ухмыляющегося слюнявым беззубым ртом), он достиг той, заветной двери, вышиб её ногой и кувыркнулся через голову внутрь, ощутимо приложившись плечом о каменный пол, но сразу вскочил, словно пружиной подброшенный — страшный, полный внутренней энергии, со сверкающими изумрудами вместо глаз, и…

— О, Боже!..

В самый последний момент он дёрнул рукой и сумел-таки изменить траекторию смертоносной спирали, что неудержимо рванула к маленькому существу, которое сидело здесь на ворохе испревшей гнилой соломы. Плазменная спираль, убийственная в своём быстротечном движении, разминулась с головой существа буквально в сантиметрах и, как нож в масло, как раскаленная игла в воск, вонзилась в нависшую, словно обрыв, боковую стену, застряла там на секунду, с шипением плавя камень, и по мыслекоманде Баева с тихим зловещим шелестом убралась обратно в перстень, сверкнув напоследок слепящее-малиновым высверком, особенно ярким и зловещим в полной темноте. В гробовой тишине раздался шёпот потрясённого до глубины души землянина, не верящего глазам своим:

— Не может быть…

Вместо пси-генератора, вместо злобного, уродливого карлика, им управляющего, вместо монстра, чудовища, твари, что должна была здесь находиться, он увидел совсем маленькую испуганную девчушку, которая, не шевелясь, не дыша и не моргая, заворожено, во все глаза, смотрела прямо на Кима, застывшего как статуя.

Он едва не убил ребёнка.

ГЛАВА 5

ПРОЩАЙ, МИЗАЙ

Мелодичный и протяжный звук общего сигнала «Внимание!» заполнил зону пространственного преобразователя, в обиходе космолётчиков именуемой просто «тройкой» (потому что была третьей из десяти, что окружали «Ронар» по периметру). И тут же комп зоны, наделённый приятным женским голосом, возвестил о том, что до отправки грузового подпространственника осталось три минуты, и попросил обслуживающий персонал покинуть стартовый канал.

Ким отрешённо смотрел вниз. Отсюда, из операторской, двухсотметровая тупорылая сигара грузовика выглядела довольно внушительно, но всё равно терялась в огромной полусфере самого преобразователя, как карандаш в футбольном мяче. Хотя что эти жалкие сотни метров по сравнению с многокилометровой тушей самого корабля-матки? Вот отчего подобные левиафаны называли «мегатонники» и строили только на орбитальных верфях, которые охранялись, в свою очередь, спейс-крейсерами огневой поддержки (один такой, «Лонг», и был две недели назад срочно снят с подобного патрулирования, чтобы в джамп-прыжке, больше напоминающем марш-бросок, достичь Датая и ввязаться там в бой с алгойской «маткой»).

— А следующими отправимся мы, — промолвил Ким и, погружённый в свои мысли, покинул операторскую биолоцманов.

Два оператора, оба в силовых контактных шлемах, недовольно покосились вслед оперативнику, и в их взглядах так и читалось «ходят тут всякие». Они тоже недолюбливали Службу Контроля Безопасности, ибо были молоды и в силу своего юношеского максимализма не видели в её существовании особого смысла. Ну да, были определённые трудности с отправкой тислия на Землю, что-то не заладилось там, на Мизае, но сейчас-то всё в порядке, вот уже и первый транспорт пошёл, так какого рожна топтаться за спиной, отвлекать от работы? Биолоция — вещь серьёзная, тут нужна собранность и полная сосредоточенность, это не слепого через улицу перевести, а многотонную махину через п-рукав сопроводить и доставить по назначению. Ребята переглянулись, один из них хмыкнул, другой пожал плечами, и оба вновь занялись настройкой биоритмов, через минуту благополучно позабыв о молчаливом и серьёзном посетителе. Откуда им было знать, что только благодаря Баеву имеют они сейчас возможность обязанности свои выполнять.

А тот и сам не знал, чего его вдруг понесло в зону отправки грузовых подпространственников. Подспудное желание удостовериться, что всё опять становится привычной рутиной? Наверное. Но было и другое. Хотелось просто отвлечься, побыть одному в относительной тишине и покое. Слишком многое навалилось и буквально придавило тяжёлой ношей мыслей, чувств, ощущений и переживаний. Давно он так не выкладывался. До самого донышка. Без остатка. И это был ещё не конец. Баев, как никто другой, прекрасно понимал, что это — лишь начало

Руководству проекта он устроил форменный разнос (имел такое право, такие полномочия и желание). Досталось и Кушевичу, и Грумскому, и Лаони. Начал с последнего, особо не церемонясь и не выбирая выражений.

— Какого чёрта вы, как Координатор гражданских служб и руководитель научного сектора, даже не соизволили досконально изучить историю мира, в котором начали работать? Обратили внимание на цикличность, отметили какой-то местный культ и… И всё?!.. Почему удовлетворились лишь поверхностными исследованиями и скоропалительными выводами? А где анализ обстановки, разбор причинно-следственных связей, где подъём временного пласта и трезвый взгляд на события? Где были ваши эксперты и ксенобиологи? А если бы вы начали добывать тислий не здесь, а где-нибудь на другом материке, у чёрта на куличках, то так бы ничего и не узнали про девчонку? Так бы и прошляпили этот феномен? Мать вашу, мне вас, что ли, учить?! Почему понадеялись на авось? Или рассчитывали на глубокое зондирование? Так это — варварство, прямо скажу, тем более по отношению к низшим расам!.. А вы, координатор Центра наблюдения? Ё-моё! Ни одной толковой записи, приоритетных зон ответственности — кот наплакал, сплошная формальность и попустительство, а вы ведь глаза и уши корабля! А «Ронар» в итоге оказался и слеп, и глух, в информационном вакууме… А вы, Павел Юрьевич, куда смотрели вы? Проконтролировать работу подчинённых, заставить их выполнять свои должностные обязанности, навести элементарный порядок на вверенном вам звездолёте — это уже ваша прерогатива, именно ваша, как Главного координатора. Да от вас большего-то и не требовалось, в конце концов! А вы и рады — на планете тишина и спокойствие, контролировать особо нечего, да и некого, как хорошо-то! А ведь Земля, смею вам напомнить, находится в состоянии войны с некто алгойцами, и если Мизай в тысячах парсек от театра боевых действий, то это не значит, что можно вот так, спустя рукава. А ведь всем космическим соединениям ещё неделю назад была спущена директива о полной боевой. А вы? Что вы? Спите?.. Слава Всевышнему, скоро тут будут «Минотавры», а то бы я и ломаного гроша не поставил за безопасность этой системы…

И так далее, и в том же духе. Спустил, что называется, пар, досталось всем. Но сейчас он уже жалел, что говорил и резко, и нелицеприятно, в душе остался какой-то неприятный осадок, хотя и по существу, и формально он был абсолютно прав.

Кушевич в своё оправдание ничего не сказал, и так всё было ясно. Выглядел он измученным, подавленным и курил одну сигарету за другой. Лаони с Грумским тоже помалкивали, сидели поникшие и удручённые. Ещё бы! Сесть в такую лужу на глазах у представителя одной из командных силовых структур Земли — умудриться надо! И скорые выводы, которые за этим ляпом непременно последуют, были очевидны. Баев лишь указал на те ошибки, которые они тут наделали все вместе и каждый по отдельности, пока крутились вокруг Мизая, будь он трижды неладен!

Вот эту сторону своей работы Ким и не любил, головомойщик из него выходил так себе, скорее, получался лихой рубака, который за словом в карман не лез. Но все трое этот разнос заслужили. За беспечность, элементарную безалаберность и горделивую спесь по отношению к низшим и слабым, которую он на дух не переносил. Ладно, на Земле, там мы у себя дома, но тут-то Дальний космос, он такого не прощает. И вот, пожалуйста, находка. Да ещё какая!

Баев остановился у гравилифта и вызвал кабину. Пребывал он в каком-то сумрачном состоянии, чувствовал некое раздвоение, какой-то внутренний дискомфорт, это тяготило и напрягало, но… Но было не безнадёжным. Потому что впереди открывались такие бездны, в которых человек мог не только не потеряться и бесследно сгинуть, а, напротив, бездны эти покорить и попробовать заставить их работать на себя. Было у него такое ощущение, основанное на понимание того, что произошло, там, под башней. Ведь по существу же там был контакт! И пусть фактически односторонний, в котором Баев принимал лишь пассивное участие, но контакт был. А вот с чем, вернее, с кем — вопрос из вопросов, он не давал покоя, он просто изводил его, рвал душу своей неопределённостью и загадочностью. Он вспомнил, что стоило ему всё это пережить, и поёжился. Воспоминания были чёткими, ясными, будто произошло всё каких-то пару минут назад…

Когда плазменная спираль убралась обратно в перстень, случилось что-то из ряда вон, словно чужие холодные, остро-ледеящие пальцы проникли в его мозг. Только то были вовсе не пальцы, это чужая пси-аура соприкоснулась с его сознанием, с его внутренним «я», и походя, как свет на кухне, вырубила «Отшельника», тут же прошлось по сознанию, пронесясь там неудержимо, как вихрь, по всем закоулкам и самым глухим тупичкам, восторгаясь, удивляясь и поражаясь одновременно. Это было незабываемо. Восхитительно. И Ким, всё ещё находись под впечатлением того, что не обнаружил здесь ни психотронного генератора, ни монстра, им управляющего, ощутил и прочувствовал и другое — не только в него вошли, как в распахнутую дверь, но и он сам получил, пусть и невольный и минимальный, но доступ к сознанию и частичке души этой девочки. И поразился открывшемуся до остолбенения…

Гравилифт вынес Кима на следующий уровень, как раз над сферой пространственного преобразователя. Он прошёл коротким коридором к боксу, где подготавливали его служебный модуль к джамп-прыжку. Модуль, в котором находился сейчас особо ценный груз. А может, и вовсе бесценный. И чем больше Баев размышлял обо всём этом, тем больше склонялся именно ко второму.

У предстартового бокса стоял Злотников. Богатырь с суровым лицом, высеченным словно из камня, смотрел туда, внутрь. Баев встал рядом. С минуту они молчали, потом Злотников произнёс:

— А ты молодец, инспектор…Я уж думал всё, капец тебе, даже хотел на выручку бежать, но отговорили.

— Да, была пара неприятных минут, — хорошо, что отговорили, мимоходом подумал Баев. Только тебя там и не хватало для полного счастья.

— Пара минут? — хохотнул Злотников и сделал движение плечом, собираясь хлопнуть Кима ручищей по спине в знак полного уважения к заслугам безопасника в этом непростом деле, но вовремя удержался, сообразив, что тому сейчас совсем не до панибратства.

Баев никак на это не отреагировал. Он снял очки со спецсоставом на стёклах (после работы с контактными многоцелевыми линзами своя методика адаптации к обычному человеческому зрению) и, покусывая дужку, задумчиво смотрел внутрь. Там как раз кибер-автомат проводил диагностику систем жизнеобеспечения модульного антиграва. Под силовым колпаком антиграва сидела она… Мизайская девочка. Хотя в отношении того, что это вообще ребёнок, а уж тем более мизайский, возникли у Баева очень большие сомнения. Внешне — да, конечно, ребёнок как ребёнок, девочка и девочка. Маленькая, на вид лет десяти-двенадцати, с бледным личиком в обрамлении длинных спутанных волос, вся какая-то тоненькая, хрупкая, миниатюрная, будто невесомая. Но не эта миниатюрность и хрупкость поражала, а поражали в первую очередь её глаза — огромные и голубые, смотрящие словно в никуда. И в глазах этих плескалась чужая, непознанная и неведомая Вселенная, и в них жила Сила. Ведущая её куда-то своими тайными, скрытыми от чужих глаз дорогами. Баев даже представить боялся, куда эти дороги ведут.

Он вспомнил, как стоял тогда, ошеломлённый и потрясённый, совершенно сбитый с толку всем тем, что открылось его разуму, который, помимо его воли, прикоснулся осознанно к этой самой Вселенной и продолжал вбирать из неё частицу за частицей, открывать грань за гранью. А потом внутри него сам собой зазвучал и её голос, и одновременно с ним смутными, расплывчатыми тенями стали проноситься те образы, видения, чувства и переживания, что она одним ей ведомым способом передавала, буквально вкладывала ему прямо в мозг. Совершенно запредельные, они и будоражили, и леденили душу одновременно, потому что этому миру не принадлежали. С виду абсолютно беззащитное существо, которое, однако, сейчас имело полную и абсолютную власть над этим хрупким, ненадёжным миром, в данный момент свободно, непосредственно, где-то даже наивно, по-детски, говорило с ним, взрослым и уже сложившимся человеком, далёким в силу своей специфической работы от всего этого таинственного, загадочного и где-то, быть может, даже потустороннего, запредельного. Мрачный подвал снова вплыл в память, как старый корабль в родной порт, и снова холодными блуждающими искрами внутри него зазвучали те, чужие мысли и образы. Её мысли и образы. Был тут какой-то парадокс: и то, и другое сливалось как бы в одно, но от этого становились ещё чётче, выпуклей и красочней. Чувство сопричастности — вот как бы он назвал то своё состояние, только не думал, что оно может быть таким сильным и всеобъемлющим. А ведь он познал лишь её крохотную часть, совсем незначительную, с ноготь мизинца. Какая же Вселенная находится под этой хрупкой оболочкой, какие такие Силы скрывает она на самом деле?

«Наконец-то ты пришёл, — это прозвучало как констатация факта. — А то я долго звала, но ничего не происходило, и никто не приходил. Почему так? Почему всегда так? — и внутри Баева, как мгновенный укол, пронзивший тогда сердце, проявилось её ощущения безмерной, безысходной тоски пополам с одиночеством. И тут же он ощутил прикосновение к той неведомой и всепоглощающей Силе, что жила в ней всегда, черпаемой неизвестно как и откуда, и которую Баев тогда прочувствовал чуть ли не физически, всеми кончиками нервов, и ужаснулся приоткрывшейся Мощи. — Я недавно проснулась, как и Большое Зло, оно очень плохое и страшное, и я его боюсь! — и уже с другим эмоциональным оттенком, с отчаяньем и мольбой. — Оно и далеко, и рядом. Забери меня с собой, ты можешь, ты добрый. Забери! — и вдруг, стремительным и неудержимым наплывом очередной взрыв эмоций, и опять мгновенный, как укол в сердце, в которых воедино соединились и ожидание, и надежда, и желание чуда, вера в него и вера в то, что чудо это, наконец, произойдёт. И что-то ещё, неуловимое, неподатливое, основанное на подсознательном страхе перед чем-то куда более могущественным и ужасным в своём истинном проявлении. — Забери!»

И он внял её крику души и понял, что нужно сделать. Однако перед этим едва не лишился чувств и не сошёл с ума. Даже теперь пробирала нервная дрожь от этого ни на что не похожего «разговора»: через невероятные образы, запредельные ощущения и вбирания чужих эмоций. Потрясающе, незабываемо и… И страшно. Потому что чужое…

А потом был подъём наверх с ней на руках, невесомой и лёгкой, как пушинка. И осознание того, что на руках у него находится самое непонятное, странное, загадочное и необычное порождение этой Вселенной. И самое, наверное, драгоценное.

И сейчас, смотря на неё, в освещении корабельной иллюминисценции такой домашней, почти земной (на тех же мизайцев она была ну совсем не похожа), такой беззащитной и отчего-то родной, Баев не переставал думать и задавать себе вопросы: кто же ты, что же ты? Невозможная игра природы, её случайная непросчитанная комбинация, чудо, если по-простому?.. Или блистающий, переливающийся всеми красками самородок в пыли мирозданья, на который мы нечаянно, случайно наткнулись? И о каком таком Большом Зле ты говорила, вернее, проецировала такой образ? Это что — детские страхи и фантазии, навеянные и вызванные… Чем? Каким, в свою очередь, образом? Ким до сих пор ощущал её подсознательный страх, запечатлевшийся у него внутри как тревожный, набатный сигнал «Внимание! Опасно!». И сам невольно, так же подсознательно, в полной мере чувствовал тот ужас, что овладевал её, когда она это Большое Зло представляла… Интересно, что же это может быть? Что за очередная загадка? И не слишком ли много их для такого маленького, хрупкого существа?

— Надо же, однако, какие у неё глаза… И какие странные, — пробормотал Злотников. — А цвет… У мизайцев глаза серые, совсем невыразительные, тусклые какие-то, как стёртые монетки, а тут голубизна в пол-лица… Завораживающие глаза, аж до мурашек по коже. Ты не находишь, инспектор?

От звука его голоса Баев враз очнулся. Что за наваждение?.. Глядя на девочку, он настолько задумался, погрузился в свои мысли, вновь переживая всё, что приключилось с ним на Мизае, что и не заметил, как впал в некий транс, выбыл на какое-то время из реальности. Он с недоумением уставился на дужку очков, где отчётливо проступили отпечатки от его зубов: надо же так задуматься, что едва не перекусил от внутреннего напряжения. Ну и ну… Он сунул очки в карман, избавляясь от невольного дурмана. Но чувство раздвоённости так до конца и не прошло: физически он находился здесь, у бокса, смотрел, дышал, двигался, а вот мыслями пребывал неизвестно где. Вообще-то Баев отчасти понимал, что происходит — он анализировал и оценивал обстановку, что сложилась не без его участия. Делал это как оперативник, со всей присущей ему скрупулёзностью. Но, с другой стороны, происходило с ним и нечто другое, а вот что именно происходило, разобраться никак не мог, будто нечто инородное вторглось в организм и начинает в нём потихоньку осваиваться, распоряжаться и командовать. Это раздражало и вызывало неудобство, ибо внутренний дискомфорт не шёл на убыль, а наоборот, нарастал, мешая сосредоточиться.

Антиграв с девочкой тем временем уже начали загружать в его служебный модуль. И тут случилась одна вещь, произведшая на Кима неизгладимое впечатление. Девочка вдруг повернула голову в их сторону и безошибочно вычислила (а скорее вычленила) Баева за преградой из кварцевого стекла. И у того замирающее-сладко, нежно и певуче сжалось сердце от радостной улыбки, что, как солнце, осветило её лицо. Ким сглотнул и непроизвольно отвёл взгляд, потому что элементарно растерялся и смутился — так ему ещё никто и никогда не улыбался.

— А знаешь, полковник, — обратился он к Злотникову, чтобы скрыть свою растерянность и замешательство. — Она ведь слепая, зрительные нервы у неё полностью атрофированы.

— Не может быть! Как это?! — изумился тот и уставился на девочку, совершенно сбитый с толку.

— «Отшельник», когда прочухался, аккуратно произвёл общее сканирование, и результаты заставляют о многом задуматься. К примеру, её пси-потенциал намного превышает мощь психотронных установок тех же алгойцев, она сама и есть «чёрное излучение», сама генератор, только одушевлённый, живой, понимаешь? Я даже представить боюсь, каков уровень её пси-энергии, хоть с уровнем этим чуток и соприкоснулся. И ещё: она хоть и слепа, но всё же видит, но опять же на ином уровне, весьма отличным от нашего, и она — не мизайка. Те, по-моему, и сами её боятся до судорог, поэтому и поместили туда, в башню. Эта её Сила… Невероятная, запредельная мощь! Господи, порождение какого она мира? Откуда у неё эта Сила? Врождённое это или приобретённое? Вот что я хотел бы узнать в первую очередь. И думаю, у меня получится.

Он опять вспомнил это: «Забери меня отсюда, проснулось Большое Зло, и ты поможешь, я знаю!» Но в чём конкретно должна заключаться его помощь? Спрятать её от этого Зла? Но тогда что Оно? Ещё один неучтённый фактор, о котором понятия не имеем?

Вопросы, вопросы… Но отчего-то крепла уверенность, что рано или поздно на некоторые из них (а может, и на все) он непременно получит ответы. Потому что она ему почему-то доверяет, он для неё добрый, как она его почему-то отметила (Баев мысленно пожал плечами. И с чего это она взяла?). Мы не просим помощи у того, кого не знаем, а она его разум просканировала, в один миг он стал для неё как бы открытой книгой. Это, конечно, поражало, но и приятного было мало — выворачивать наизнанку собственную душу всегда непросто, да тут-то что поделаешь? Его по-большому и не спрашивали. И вообще, большинство наших поступков нам как раз и навязывают, а потом мы принимаем их уже как должное.

Сложив руки на груди, Баев молча, отрешённо наблюдал, как антиграв плавно заплывал в недра модуля вместе с девочкой. Но он с каким-то внутренним трепетом всё ещё чувствовал её незримое прикосновение; так чувствуется прохладный ветерок на разгорячённой коже или живительные капли влаги на растрескавшихся, сухих губах. Он ощущал это прикосновение всей кожей, всем естеством своим, но, главное, донельзя обострившимся внутренним зрением, которое, он был уверен, и обострила эта девочка каким-то неведомым ему способом. Прикосновения её были ласковыми, осторожными, трепетными, несмелыми и где-то даже беззащитными. Последнее он прочувствовал особо остро, и сердце в который раз непроизвольно сжалось.

И тогда произошла ещё одна вещь, которую он ну никак от себя не ожидал, но о которой впоследствии ни секунды не жалел: повинуясь какому-то внутреннему, необъяснимому и сиюминутному порыву, он мысленно в ответ послал ей улыбку, такую же ласковую и добрую, и тут же, рядом с улыбкой, опять же мысленно, взял и «пририсовал» смешную рожицу, какую рисуют практически все дети: кружочек, две точки, а снизу полумесяц-улыбку. И сразу услышал в голове перезвон серебряных колокольчиков — её радостный неудержимый смех. О, Боже…

Вот ведь парадокс: он же шёл туда с единственной целью — уничтожить это существо, и убил бы, не раздумывая, окажись там вместо неё какое-нибудь чудовище, не имеющее с нами ничего общего, развалил бы спиром на части, на кровавые куски, и думать бы ни о чём сейчас не думал. А тут… Посылает мысленные приветы и рисует смешные рожицы. Или она затронула в нём какую-то струну, пока что неведомую и ему самому?

И всё слыша этот постепенно затухающий серебряный перезвон, от которого так сладко и нежно замирало сердце, а на душе, вопреки всему, становилось чище и светлее, Ким в который раз спросил себя: а правильно ли он поступил, забрав её отсюда? Совсем, между прочим, не праздный вопрос.

Да, изучить, понять и принять сей феномен жизненно необходимо, на Земле будет и надлежащий контроль, и соответствующая обстановка. Хотя бы потому изучить, что у врагов имеются генераторы пси-излучений, и не сегодня-завтра защита против них может и не сработать — есть у продвинутых технологий такая тенденция — постоянно совершенствоваться. А в этой девочке, возможно, спрятан ключ к пониманию проблемы биоэнергетики вообще и пси-энергии в частности, уж не говоря о тех процессах, что в связи с этим напрямую затрагивают и сам разум. Чем-то же она должна подпитывать свой организм, когда большую часть времени была фактически недееспособна, подчиняясь какому-то своему циклу и неведомому пока метаболизму. Наверняка черпала силу и энергию из некого источника, о котором мы, земляне, не имеем ни малейшего представления. Тоже загадка. Пребывала на каком-то своём уровне и вдруг очнулась уже в реальности, будоража окружающее пространство зовом-кличем, пси-импульсом, попутно ввергая мизайцев в транс и неосознанно уничтожая людей, которые просто оказались рядом, не в том месте и не в то время.

Теперь-то по-любому её жизнь изменится. И быть может, то Большое Зло оставит её наконец в покое? Знать бы ещё, что имеется в виду, что это за зверь такой и в какой норе он прячется. Было у Баева на этот счёт одно предположение, правда, ничем пока что не подкреплённое: каким-то образом тут всё же не обошлось без алгойцев, уж очень подозрительны совпадения — с ними началась война, идёт сражение за Датай и древний артефакт, а тут — Мизай, тислий и эта девочка, чуть не лишившая землян возможности добывать столь необходимое для ведения этой войны стратегическое сырьё. Оперативное чутьё подсказывало Баеву: все эти события как-то связаны, одного ряда, хоть и казались на первый поверхностный взгляд совершенно разобщёнными. И прежде всего из-за огромных расстояний, не дающие их хоть как-то сблизить между собой. Тысячи светолет — не шутка.

Но хватит ломать голову, он своё дело сделал, шахты заработали, тислий выдают на гора, что и требовалось. А его мозгам нужен отдых, до сих пор какое-то раздвоение и полуоцепенение, словно в полусне, полубреду. Однако неудовлетворённость внутри осталась и напоминала о себе неясным тревожным беспокойством — так ноет зуб, то отпуская, то вновь донимая тупой болью. Правильно ли он поступил или нет, Ким так и не разобрался. Вопросов стало даже больше. А не привезёт ли он на Землю вместе с ней и то самое Большое Зло, от которого она с его помощью пытается укрыться? Не тянет ли он за собой некоего Троянского коня, веря в её непогрешимость, беззащитность и уникальность? Что ждать дальше? И не перешёл ли он тут некий Рубикон, когда до оставленного берега уже не доплыть, а противоположный вот он, рядом?

Чёткого ответа у него пока что не было.

Но как только Баев вспоминал о серебряных колокольчиках, что так озорно и весело переливались у него в голове, и о той улыбке, что грела его душу, сомнения и тревога уходили сами собой на второй, а то и третий план. Нет!.. Земля есть Земля, любви, заботы, нежности там куда как больше, чем в той мрачной унылой башне. Ради одного этого стоило её забрать отсюда. И пусть все катятся к чёрту, если он не прав!

Но кто же ты всё-таки?.. Изгой своего неведомого народа, так не похожая на его детей, его боль, проклятие и позор, отверженная всеми за свою непохожесть и необычность, граничащие с теми запредельными, неподвластными ни Богу, ни Солнцу, ни Свету силами, о которых даже мы ничтожно мало знаем? Или ты всё-таки семя высокоразвитой цивилизации, невесть каким ветром занесённое на эту серую, неухоженную и неплодородную почву?..

— Надо же, слепая… Никогда бы не подумал. Такое ощущение, словно она тебя видит насквозь, не хуже рентгена. Как ты думаешь, кто она и откуда? — Злотников будто прочёл его мысли. Да Баев, в силу последних событий, этому бы нисколько и не удивился. Он совсем по-другому стал ощущать себя, своё внутреннее «я», когда соприкоснулся с её сознанием и разумом там, под башней. Что-то она в нём разбудила, некую внутреннюю силу, что до поры до времени дремала в нём и вот дождалась своего часа. Какая-то незримая, но крепкая нить связала их и рваться пока что не собиралась. И вот ведь какое дело: никакой тревоги по этому поводу Ким не испытывал. Скорее, даже наоборот.

Он впервые за весь разговор пристально, в упор посмотрел на полковника, и того пробрала вдруг невольная дрожь. Аж до кончиков пальцев. Потому что он увидел точно такие же глаза, как и у той девчушки — полные голубизны и загадочности.

— Я не знаю, кто она и откуда, но то немногое, что мне в ней открылось, даёт право утверждать одну вещь — это самородок, единственный в своём роде, а оттого бесценный и уникальный, обладающий чудовищным, колоссальным пси-потенциалом. И пусть она и пытается его контролировать, но пока что это просто ребёнок, научившийся зажигать спички, но разбрасывающий их потом куда ни попадя…

Баев продолжал смотреть на полковника, и его глаза всё больше становились прозрачными и льдистыми, как у человека, смертельно уставшего копаться в себе. Затем он отвернулся, бросил взгляд на модуль и тихо спросил, скорее себя, чем Злотникова:

— Только почему она мне всё же доверилась, когда я ворвался к ней лишь с одним — убивать, убивать и убивать? Почему? Что во мне есть такого, чего я не знал, а она разглядела в одно мгновение? Что?..

Злотников не нашёлся, что ответить, и просто пожал плечами.

ГЛАВА 6

УДАР В СПИНУ

Алгойский воитель, подпространственник нового поколения, финишировал в векторном стволе прокола и тут же задействовал генераторы защитного поля, или А-экран, постепенно окутываясь мерцающей дымкой. Сориентировавшись на месте и погасив остаточные колебания метрики от прокола пространства (воитель являлся машиной нового поколения и допускал лишь незначительные колебания окружающего пространства, поэтому засечь его было чрезвычайно трудно. Что, собственно, от него и требовалось), он незамедлительно вошёл в режим полной дезориентации, придав себе при помощи специфических оптических голографикаторов вид блуждающего астероида, коих в системе Датая хватало. Со стороны он стал похож на каменную глыбу около трёх километров длиной и с полкилометра шириной. Эдакий гигантский тупорылый огурец, блуждающий в космосе.

Для военного звездолёта, коим и являлся воитель, размеры средние, если учесть, что тот же алгойский флагман, к примеру, зависший сейчас над Датаем, был в пять раз больше, а его земной аналог и того крупнее (серия «Минотавр», ничего удивительного). Но, как известно, всё же не размеры были доминирующими при ведении боевых действий, значение имело в первую очередь то, что ты несёшь под тиквиловой бронёй в своих арсеналах. У воителя с этим как раз было всё в порядке.

Вынырнул алгоец примерно в двухстах световых часах от Датая, планеты, где находился древний артефакт, который земляне называли нуль-тэ, а алгойцы транс-генератором. Именно из-за него между ними и разразилась война. Четвёртую неделю на самом Датае, где под большим городом на почти трёхкилометровой глубине и находился тот злополучный артефакт, вовсю шли боевые действия, десантные части перемалывали друг друга, не считаясь с потерями, а полем боя и непосредственно передовой являлась вся подземная инфраструктура, раскинувшаяся под городом на многие квадратные километры вокруг камеры с артефактом. В космосе сражались тоже — крейсера, линкоры, миноносцы, «матки» и эскадрильи истребителей и штурмовиков постоянно отвечали ударом на удар и так же не считались с потерями, ибо на карту было поставлено многое, если не всё. Но ни та, ни другая сторона захватить, но, главное, удержать в своих руках драгоценную находку никак не могла. По объективным причинам — мешал противник. Ситуация, как и следовало ожидать, неминуемо зашла в тупик, потому что обе расы обладали и достаточными ресурсами, и мощностями, и потенциалом, чтобы войну эту вести столько, сколько потребуется. Хотя земляне, вообще-то, были и не против переговоров, чтобы конфликт разрешить малой кровью, но алгойцы, прирождённые воины, даже политику рассматривали с военной точки зрения и ни о каких миротворческих планах даже не помышляли, для них действенным оставалось лишь одно — сила и мощь. Эхо войны катилось по галактике, и пока две могущественные расы обескровливали друг друга, намертво сцепившись между собой в смертельной схватке, остальные, и прежде всего джаоды, краоги и суганцы, чего-то выжидали, вынашивая какие-то свои планы. Совсем не надо быть провидцем, чтобы сделать очевидный вывод — наверняка скоро в системе появятся и их армады. И уж чем тогда всё завершится, ведает один лишь Сущий.

Но капитана воителя будущее развитие событий волновало мало. У него была своя конкретная цель и задача.

Расчётный сектор выхода приходился на пустынный район: несколько крупных астероидов, десяток средних, сотни мелких. Точка выхода практически совпала с расчётной. А задача у воителя как раз и была войти в систему Датая незамеченным и оставаться таковым как можно дольше, даже для своих (а уж для хомо особенно). И то, что операция, готовившаяся в глубочайшей тайне, началась столь успешно, не могло приносить ничего, кроме удовлетворения. Двести световых часов — пустяк, неделя полёта по земному исчислению, и за это время надо успеть подготовиться со всей основательностью: структурировать и декодировать (а проще говоря, «разогреть») ва-гуала, который девочка с Мизая и называла Большим Злом, довести его до нужной кондиции, разбудить в нём ту Силу, что пока что в ва-гуале ещё дремала, ну а уж потом…

Капитан усмехнулся, но про себя (проявление эмоций считалось у представителей его расы признаком слабости). А вот потом, земляне, через каких-то двести ваших часов, мы и посмотрим, кто из нас всё-таки сильней и могущественней…

По виому показывали какую-то бредятину, и Ким, чертыхнувшись, выключил экран. Дьявол! Неужели он настолько отвык от всего земного, что даже лёгкая комедия о похождениях двух молодых оболтусов-оранжерейщиках на космической станции не вызывала ничего, кроме скуки и раздражения? Причём раздражения основательного, от которого и настроение может запросто испортиться?

Хотя он понимал, что комедия, конечно же, тут ни при чём, а виноват так называемый синдром Внеземелья, когда привыкаешь совсем к д р у г о м у, когда шкала ценностей в корне меняется, сдвигается в сторону запредельного, непознанного, необычного и частенько необъяснимого, на что так богат непостижимый Космос. Понимать-то понимал, да ничего с собой поделать не мог: космос давно уже всецело завладел душой, растворился в крови, безжалостно выдавив из него всё наносное, легкомысленное, надуманное и мелочное. Тесно как-то становилось на Земле после таких вот просторов и расстояний! Он рассеянно посмотрел в панорам-окно, уже слегка подрумяненное заходящим солнцем.

А всё-таки вот этого никакой космос из души не вытравит — ощущение сопричастности с родной природой и тот же душевный подъём при виде такой вот красоты: садящийся прямо в берёзовый лес багровый диск солнца; пруд, подёрнутый серебристой дымкой тумана, тишина и покой, завладевшие, казалось, всем миром. Разве можно всё-таки променять вот эти берёзы, постепенно растворяющиеся в полусумраке летнего вечера, на что-то иное, часто враждебное, полностью чуждое этой красоте, порой беззащитной в своей первозданности? Земля — наша колыбель, и поэтому ничего, кроме нежности и любви, она не заслуживает.

Баев поднялся из кресла и хотел было пройти на кухню, чтобы налить кофе, но не попал сразу в тапок и остановился, пытаясь впечатать ногу в упрямую домашнюю обувь. Тут-то его и застал видеовызов.

Сразу ожил терминал, или «связной», как по укоренившейся среди безопасников привычке, называл его Ким. Он оглянулся. Чёрт, кто это там?.. Хотя догадывался, кто. Наверняка Андрюха Вольнов, стажёр их отдела и в некотором роде его подопечный — рыжий, вихрастый, с вечно смеющимися глазами, неунывающий, молодой и потому нахальный. И хоть Баев и ждал звонка из Института биотехнологий, где в данный момент находилась о н а, но кофе тоже хотелось. Настроился он на кофе, вот какое дело. И поэтому сначала приготовил всё необходимое, заварил и лишь потом вернулся в комнату.

Вызов оказался не из института. С плоского экрана терминала на него смотрел какой-то малосимпатичный тип, совершенно незнакомый. Малосимпатичным его делал взгляд — цепкий, жёсткий и холодный, даже с налётом некой угрюмости. Ким ещё подумал, что мужик чем-то серьёзно озабочен, так, например, смотрит какой-нибудь авторитетный начальник на нерадивого подчиненного; суровое, застывшее лицо привлекательности незнакомцу так же не добавляло. И цвет волос какой-то неестественный, словно голову ему слегка мукой присыпали, к тому же далеко не высшего сорта. Баев не сразу сообразил, что ещё показалось ему странным в этом лице, и, уже усаживаясь перед видеотерминалом и пригубив кофе, вдруг понял — отсутствие эмоций. Застывшая маска, а не лицо, плюс этот неприятный взгляд: тягучий, равнодушный и где-то даже бесчеловечный. М-да… Какой, однако, сумрачный тип. И кто же это, интересно, такой?

— Ким Баев?

И голос-то под стать — глуховатый и безликий, как у андроида. Последнее сравнение его весьма насторожило. Кофе он отставил в сторону и весь подобрался. По привычке, что уже в крови. По наитию, что из той же крови ничем и не вытравишь.

Баев был неплохим физиономистом, профессия обязывала, — как никак старший инспектор Службы Контроля Безопасности Земли, одной из самой значимой силовой структуры планеты, к тому же прирождённый оперативник, и поэтому он сразу напрягся, безошибочно почуяв в непрошенном визитёре необычного человека. Весьма необычного. Он уловил запах тревоги и опасности, что от того исходил, но в чём это выражалось конкретно, словами бы не объяснил. Не то, чтобы их не было, но были они какие-то обтекаемые, расплывчатые, общие. Просто после Мизая и той памятной встречи Баев уже многое чувствовал инстинктивно, подкожно, или, если угодно, подсознательно. Открылось у него после Мизая внутреннее зрение, вернее, оно просто обострилось донельзя, до предела, стал он вдруг видеть многое из того, что ранее скрывалось за сущностью вещей, их некоторой завуалированностью. Проще говоря, он стал тем, кого раньше называли интрасенсами. Только с приставкой супер. Хотя и «стал» — тоже не совсем верно. Он ещё учился и многое постигал, возможно даже, некие эзотерические знания, в большинстве случаев методом «тыка» пробуя на зуб свои новые возможности, и не всегда разбираясь в той гамме чувств и ощущений, что с некоторых пор переполняли его, как перебродившее вино малоёмкий сосуд. Чтобы освоиться со своим новым вторым «я», ему элементарно нужно было время. Но что-то Киму подсказывало, что времени-то как раз отпущено самый минимум.

— Чем могу?.. — напряжённо ответил он.

Незнакомец слегка прищурился и непонятно было, что он этим выказывал: так и оценивают, и выражают нетерпение. И опять же мелькнуло это только в глазах; лицо как было бесстрастным, таковым и осталось.

— Можете, господин Баев. Пять дней назад с Мизая сюда, на Землю, вами была доставлена некая особа, внешне похожая на ребёнка…

— Минутку! — Ким поднял руку, прерывая незнакомца. У него нехорошо засосало под ложечкой — это что ещё за новости?! Информация, которую только что сообщил малосимпатичный тип, являлась не просто секретной, а совершенно секретной. О событиях на Мизае и его роли в них знали буквально единицы, а значит, была утечка информации уже здесь, на Земле, и Баев даже представить боялся, на каком уровне. Правда, оставался ещё «Ронар», там о его миссии знали четверо, но… «Ронар» сейчас кружил над Мизаем, а тип этот — вот он, на экране, и делится с ним, безопасником, сверхсекретной информацией. И что всё это означает?.. Баев покосился на контрольный блок — идёт ли запись? Сильвестр, комп, обслуживающий его жилой модуль, разговор записывал. На миг возникло дурацкое желание комп подстраховать, но Сильвестр, натасканный в своё время самим Кимом, навыки оперативной работы имел и наверняка уже вычислял, откуда этот человек звонил. — Минутку! Откуда у вас подобная информация? И вообще, кто вы такой?

Не то я спрашиваю, запоздало мелькнула здравая мысль, не то. Хотя это можно было объяснить — Ким был элементарно растерян. Во-первых, тем, что о Ней неведомо каким образом узнали малосимпатичные личности, а значит, всё-таки Большое Зло не такой уж и призрак, фантом, замешанный на детских впечатлениях и страхах, а во-вторых, тем, что нагло звонили прямо к нему домой. К нему! Безопаснику, оперативнику, ведущему специалисту Сектора оперативных разработок и кризисных ситуаций. Это поражало даже больше, чем первое, звонок такого рода ставил в тупик. Звонок от совершенно постороннего. И требовал немедленного объяснения или хотя бы правдоподобной версии. Однако ни того, ни другого не имелось, и это настораживало и раздражало ещё больше.

Незнакомец покачал головой, то ли недоумевающе, то ли осуждающе.

— Моё имя вам ничего не скажет, — совсем как в пошлых боевиках, произнёс он. — Так вот, господин Баев, у вас есть 24 часа, чтобы от этого чудовища избавиться. Уничтожить. Ликвидировать. Утилизировать.

За 17 лет оперативной работы Баев побывал во многих опасных ситуациях и всякого рода переделках, многое повидал и прочувствовал. Были и открытые схватки, когда надеешься только на быструю реакцию, опыт и собственные силы; были и тяжёлые, опаснейшие рейды на биологически активные планеты, когда требовалось срочная помощь таких спецов, как он; разок, после катастрофы фрегата Погранслужбы, даже дрейфовал в открытом космосе, уповая лишь на автономность скафандра и аварийный сигнал трэк-маячка (никогда не забудет он ощущения полного одиночества и своей ничтожности среди серебристо-бриллиантовой россыпи далёких звёзд, совершенно равнодушных ко всему живому). Была и каждодневная рутина, текучка, когда подсознательно ждёшь, что вот-вот прозвучит сигнал тревоги и ты помчишься в очередной раз спасать, биться, карать или просто разбираться в очередной чрезвычайной ситуации, причём, разбираться быстро и оперативно. Но всегда Баев контролировал свои чувства и эмоции — только трезвый расчёт, холодная ясная голова, богатый опыт и скрупулёзный анализ обстановки и фактов. Но сейчас…

Но сейчас не сдержался. После этого последнего «утилизировать» в глазах у него просто потемнело, ибо о Ней говорилось как о ненужной вещи, мусоре, отбросах. Утилизовать? Кого? Её?..

Бешенство охватило Кима, у него аж свело челюсти и пересохло в горле, а пальцы с такой силой сжали подлокотники, что раздался отчётливый хруст пластика. Будь у него такая возможность, он бы просто выдернул этого типа сюда и забил бы последние слова тому в глотку, настолько был сейчас зол и настолько в данную минуту себя не контролировал.

Но случилось и другое: наряду с бешенством пришла вдруг и иная волна чувств, доселе неведомых. Бешенство, гнев и ненависть выдавили их откуда-то из глубин его нарождающегося второго «я», и Ким неожиданно отчётливо понял, до какой же степени он был раньше и глух, и слеп. Новые, неизведанные ранее ощущения вдруг затопили его сознание, и оно приняло их неожиданно легко. Экстрасенсорные возможности, что неожиданно разбудила в нём мизайская девочка чуть ранее (а точнее, пять суток назад), сейчас вдруг заиграли всеми гранями, всеми разнообразнейшими красками, и Баев едва не задохнулся от охватившего его чувства собственной мощи и потенциала. Бешенство и гнев, пусть во многом и негативные эмоции, послужили своего рода катализатором, толчком к пробуждению этого потенциала и мощи, ранее ощущаемые лишь где-то на втором плане, на другом уровне, как бы за кадром. А вместе с ними пришло и ощущение внутреннего подъёма, гармонии и раскрепощённости, и ещё целая гамма чувств, в которых ему пока что было не по силам разобраться, но также связанных с ощущением внутреннего полёта и свободы. Он будто переполнен был чем-то возвышенным, рвущимся куда-то в ослепительную, недостижимую даль. Тут же негативные эмоции схлынули, как талая вода, оставив после себя чистоту восприятия окружающего мира, ничем не замутнённого. Восприятие это было с точки зрения как бы вновь открывшихся чувств, ощущений и возможностей восхитительно и необыкновенно в самой своей первозданной сущности, вернее, данности, но о которой человек совершенно позабыл, потерявшись мимоходом по дороге прогресса и эволюции. И сейчас он, в лице Кима, открывал их заново, и поражался этому новому до самых потаённых глубин души, до самых отдалённых уголков разума.

Баев холодно посмотрел в глаза незнакомца своими, полными пронзительной ясности, а потом осторожно, мягко объял окружающее пространство и буквально задохнулся от своего нового экстрасенсорного восприятия этого пространства, совершенно иного, необычного чувства, что сейчас всецело завладело им.

Неожиданно в глазах опять потемнело, сердце бешено заколотилось, а мозг поплыл от обрушившейся на него информации о мире вокруг. Но не от той информации, которую обычный человек привык воспринимать всеми своими несовершенными шестью чувствами, а другой, совсем неподвластной этим чувствам. На порядок выше. На порядок чётче, организованней и куда более ёмкой.

Он, например, стал видеть (но не глазами), как искрится, струясь, электрический ток по проводам внутренней проводки, при этом подрагивая и одновременно размываясь; отчётливо различал (будто смотрел в какой-то чудесный ноктовизор) внутренний светящийся контур домашнего инка с пульсирующей позитронной точкой его мозга и лазерный считывающий луч того же Сильвестра; несущийся сверху, со спутников, единый канал питания, ещё какие-то энергопотоки — дом на глазах ожил и зажил своей неведомой, непонятной внутренней жизнью, далёкой от человеческого восприятия. Ещё он увидел (Баев даже не смог бы объяснить, чем именно увидел, ибо глаза тут были ни при чём) электромагнитное излучение, ультрафиолет, всю спектральную радугу светового потока и чёрт те что ещё. Слух тоже не остался равнодушным к произошедшей метаморфозе — он стал слышать: шелест листвы, шорох опадающих листьев, стоны заблудившегося в лесу ветерка и ворчание космического излучения, на свою погибель несущегося к планетам… А ко всему прочему, ощутил, как работают собственные внутренние органы, как струится кровь по артериям и венам и машинально, даже не задумываясь, унял не на шутку разошедшееся сердце, нисколько не удивляясь тому, что запросто может это сделать. А потом его сознание, наделённое невесть откуда взявшейся силой и мощью, раздвинуло границы вокруг и ментально «выглянуло» наружу, в мир за стенами, в пространство, но тут же вернулось обратно, к совсем уж очумевшему и плывущему, как после нокаута, Киму; вернулось, перегруженное свалившейся на него информацией об этом самом мире, в котором зрение, слух, обоняние и прочее играли лишь одни второстепенные роли. По крайней мере, уже для него. Он прозрел, как в переносном, так и прямом смысле…

Оглушённый, потрясённый и чуть растерянный, Баев тупо приходил в себя, продолжая, однако, всё ещё смотреть на экран. Но главное он сумел вычислить — где этот тип находится. Каким образом он это сделал, Ким не имел понятия.

— Итак, 24 часа, господин Баев, — повторил меж тем незнакомец. Метаморфоза, произошедшая с Кимом, осталась для него незамеченной. Ничего удивительного — длилась она буквально секунды, произошла внутри и внешне затронула лишь глаза: в них после всего произошедшего явственно обозначился стальной блеск, да зрачки расширились почти вдвое. — И не вздумайте хитрить, а уж тем более не выполнить наших требований. Уничтожьте её сами, иначе…

Экран видеотерминала угас, незнакомец связь оборвал. Всё, что хотел, он сказал, остальное его не интересовало.

А Ким начал тут же действовать. Так, как умел и как подсказывали сложившаяся обстановка и обстоятельства.

Но с одним существенным дополнением: теперь он был несравненно сильнее, нежели раньше.

Алгойский воитель (носивший название своей родной планеты — «Ал-гоой», ибо был единственным в своём роде), незамеченным миновав внешние планеты, среди которых оказались и два газовых гиганта, неумолимо приближался к Датаю, четвёртой планете системы. В данный момент — театру боевых действий. 60 световых часов разделяли сейчас цель и воитель.

Капитан воителя, сидя в кокон-кресле с полным киб-обеспечением, бесстрастно рассматривал пейзаж космоса, что сейчас проецировал панорамный визион Центрального командного поста алгойского подпространственника. Пока всё шло нормально. Земные спутники-шпионы, следящие за «тылом» и отмечающие самые малейшие аномалии в общей картине контролируемой ими территории, обнаружить их воитель не сумели, что не могло не радовать. Этому, кстати, способствовала технология маскировки, доведённая на «Ал-гоое» до совершенства — внешне их корабль астероид и астероид, коих в этой системе множества. Да плюс и то, что на борту большинство энергетических установок полностью обесточено, пространственный преобразователь находился в режиме «пассив», а маршевый двигатель работал процентов на двадцати от своей мощности, поддерживая лишь необходимую скорость, соизмеримую со скоростью блуждающего булыжника-астероида именно такой массы и размера. Словом, «Ал-гоой» подкрадывался к Датаю тихо, осторожно и незаметно, как кошка к ничего не подозревающей мышке. А когти… Что ж, они с самого начала были наготове. Остро наточенные и даже зазубренные. Чтобы намертво вцепиться и потом не отпустить ни при каких обстоятельствах.

Капитан, которого звали Нон Саал, перевёл взгляд на верхний левый сегмент экрана, куда сейчас проецировалось то, что находилось на средней палубе, в самом сердце корабля. Что ж, сердце есть сердце. Защищённое рёбрами шпангоутов, всевозможными перекрытиями палубных надстроек, вакуумно-непроницаемыми переборками (и прочее, прочее) — там находился глянцево поблёскивающий золотистый шар со множеством вяло шевелящихся осклизлых отростков — на сегодняшний день самое дорогое, что у них было: вера в победу, надежда раз и навсегда покорить, уничтожить или просто побороть неверных. Раз и навсегда! С помощью вот этого шарика, на первый взгляд совсем уж невзрачного и размерами не впечатляющего. Но тем не менее… Он олицетворял для них всё.

Охватывая шар со всех сторон, вокруг сомкнулись стационарные пси-генераторы последней разработки, заключая его своим мощным пси-полем в невидимые и оттого самые надёжные объятия. Шар, казалось, дремал, впрочем, готовый проснуться в любой момент.

Эту штуку Нон Саал боялся и… тихо ненавидел. А ненавидел потому, что боялся. Он просто не представлял, что от неё ждать. Сейчас или потом — роли не играло. Ибо он единственный на корабле имел представление, что это на самом деле такое, и что от неё ждать, когда… Когда пробьёт час «икс».

А для всех остальных это было просто новейшее психотронное оружие, якобы разработанное совсем недавно. Некий секретный экспериментальный образец, с согласия Клана Вседержащих и верхушки Военно-Космических Сил доставляемый в глубокой тайне и с величайшей осторожностью сюда, на периметр Датая, где их армады не так давно вошли во враждебное противостояние с другой расой. Но это была только половина правды.

Да, этот шар действительно являлся оружием, пси-генератором небывалой мощи и потенциала, единственным и неповторимым в своём роде, да вот только… Только алгойцы оружие это не разрабатывали и вообще не имели к нему абсолютно никакого отношения.

Примерно четыре декады назад, когда о Датае и находящемся там артефакте ещё ничего и не знали, патрульный гелион «Эн-коон», приписанный к самому дальнему, пограничному сектору, контролируемому их расой, совершенно случайно наткнулся на странный корабль необычной формы, дрейфующий в открытом космосе вдали от оживлённых трасс и обжитых планет. На запросы тот не отвечал, был захвачен гравилучом с последующим абордажем, но сопротивления не оказал и вскорости был доставлен на пограничную базу как трофей, однако после предварительного изучения срочно переправлен в метрополию, на Ал-гоой. Потому что на борту этого корабля были обнаружены необычные формы жизни, эти самые шары, правда, большинство мёртвые. Двух живых, функционирующих, с огромным интересом стали изучать на Ал-гоое, ибо ещё раньше, на базе, вдруг выяснилось, что шары эти, названные ва-гуалами, имеют такой чудовищный пси-потенциал, обладают такой мощнейшей пси-энергетикой, что алгойские психотронные генераторы (да и не только алгойские) по сравнению с ними не более чем детские страшилки детсадовского уровня. В ходе последующего изучения и экспериментов один ва-гуал погиб по невыясненной причине и при невыясненных обстоятельствах, уничтожив предсмертным пси-импульсом весь многочисленный персонал института, где он изучался, и всех жителей мегаполиса, где институт тот находился. Оставшегося ва-гуала немедленно переправили в пустынный район и стали изучать куда осторожней и вскоре добились положительных результатов. У алгойцев вдруг, неожиданно, появилось мощнейшее тактическое пси-оружие, о котором они и мечтать не могли, эдакая одушевлённая пси-мегабомба. А тут и события у Датая подоспели — чем не испытательный полигон? Однако выяснить, откуда эти шароиды (так дословно переводилось алгойское «ва-гуал») появились, что из себя представляли конкретно и разумны ли они вообще, не удалось. Да и времени уже не было — началась война с землянами, этими теплокровными выскочками и уродами, от исхода которой напрямую зависел весь дальнейший ход эволюции алгойцев. Поэтому Клан Вседержащих и принял такое решение: на практике боевых действий проверить, что же это им досталось, как трофей.

Знание этих фактов (пусть далеко и не всех) оптимизма капитану нисколько не прибавляло, наоборот, заставляло и тревожиться, и где-то даже и сомневаться: а верно ли то, что они сейчас делают? Не выйдет ли из под контроля (а и полный ли он?) та Сила, что пока дремала сейчас в этом шарике диаметром три айги (два метра)? И что, в конце концов, вообще получится из всей этой затеи?

Он опять перевёл взгляд на общий план. Хотя, поздно уже что-либо менять: дан приказ и его необходимо выполнить. Идёт война. Кровопролитная, жестокая, и он не кто-нибудь, а капитан боевого ударного рейдера, от действий которого сейчас зависит, возможно, весь исход датайской кампании. И не только.

Отметив время (59 часов до подлёта к цели), капитан отдал несколько распоряжений («Полная тишина на борту, обесточить всё, за исключением оптических голографикаторов, противометеоритной защиты и камеры с ва-гуалом, отключить все сканеры и навигацию, идти по визингу, маршевым двигателям «стоп!», дойдём по инерции. Да поможет нам Ал-гоой!»), потом выбрался из кресла и направился к скоростному лифту. Наступал самый ответственный момент всей операции, и присутствие капитана при окончательной структуризации шароида до уровня функциональной стабильности было не только необходимым, но и жизненно важным, потому что именно у него имелась та программа-ключ, своеобразный декодер-дешифратор, плод усилий алгойских учёных, которая и заставит работать ва-гуала в том режиме, что будет необходим для выполнения всей миссии в целом. Вернее, не работать, а воевать.

Через каких-то 59 часов…

ГЛАВА 7

ИГРА НА ОПЕРЕЖЕНИЕ

Во все времена оперативная работа подразумевала три вещи: сбор информации, её анализ (эти две составляющих были, пожалуй, самыми трудоёмкими) и игра на опережение, то есть непосредственно сами оперативные действия. Остальное, как-то: умение, оперативная хватка, выучка, характер, работоспособность, личные качества оперативника как работника — это уже зависело от конкретной личности. Так было и так будет.

Но вот что прикажете делать, когда оставалось одно — играть на опережение? Когда у тебя 24 часа и ни о каком сборе информации и её анализе и речи не идёт? Просто элементарно нет времени?

Баев был оперативником до мозга костей, но сейчас попал в настоящий цейтнот и чувствовал себя соответственно. Паршиво он себя чувствовал, потому что прекрасно понимал, что угроза для неё более чем реальна. Но, дьявол всё раздери, как о ней узнали? И что это за силы такие ему противостоят уже тут, на Земле? Кто решил уничтожить сокровище, что он вывез с Мизая? Кто?.. Да, каким-то образом (хотелось бы знать, каким?) он сумел вычислить мерзавца, но, как оперативник с богатым опытом и чутьём на ситуацию, не сомневался, что скорее всего в той точке уже никого не окажется — знают, сволочи, с кем имеют дело. Служба, конечно, туда нагрянет, всё проверит, и он там обязательно побывает (может, что-то и «унюхает» своим новым восприятием окружающего), но… Но пока это даже не ниточка, потянув за которую, можно размотать и весь клубок. Так, всего лишь запах следа.

Баев напрямую связался со своим шефом, Ираклием Гонгвадзе, человеком серьёзным, вдумчивым и рассудительным. Тот, выслушав своего подчинённого и мгновенно вычленив суть, задал единственно верный вопрос:

— Что будешь делать?

Ким помедлил с ответом, собираясь с мыслями и всё ещё невольно продолжая вслушиваться в себя, мимоходом отмечая второстепенные детали, мешающие восприятию окружающего, раздражающие, как соринка, попавшая в глаз, как надоедливая муха, что зудит и зудит возле уха. Например, его очень донимало то, что он «слышит» доносящийся издалека разнообразный и разносторонний пси-шум большого города и ареала в целом, который мешал сосредоточиться, собраться, чтобы принять нужное решение, выбрать стратегию и подумать о тактике. Шум отвлекал, обескураживал и действовал на нервы. Но тут, неожиданно для себя, он вдруг заставил раздражающие факторы как бы обтекать сознание стороной и запросто сделал из них неразборчивый, несущественный фон: так, находясь у моря, мы почти не обращаем внимания на шум прибоя, вроде бы есть, а как бы и нет — привычный, почти незапоминающийся фон. Он учился!

— Надо бы эту сволочь непременно отыскать, чувствую, здесь подключились некие силы, о которых мы не имеем пока что никакого понятия. И это больше, чем настораживает!.. Короче, сейчас буду. А там решим.

Гонгвадзе призадумался, — на одну проблему стало больше. И как же всё это не вовремя!

В Управление Баев прилетел минут через двадцать, предварительно повозившись с записью разговора, минимум времени затратив на сборы и отдав необходимые распоряжения Сильвестру, посадил свой скаттер на крышу Западного крыла, целиком отданное для нужд их Сектора, затем на лифте спустился на третий этаж и вышел в кольцевой коридор.

Несмотря на вечер, народу тут хватало, хотя это как раз было понятно — Земля находилась в состоянии войны, и Служба Контроля Безопасности, оправдывая название, исправно выполняла возложенные на неё функции, не считаясь ни со временем, ни с затратами, уж слишком ответственные задачи стояли перед ней. Баев слегка поморщился: не любил он суету и мельтешение перед глазами, за годы работы привык к самостоятельности, предпочитая по возможности работать один. Неудивительно, что у себя в отделе из-за такой вот привычки и прослыл он волком-одиночкой, которому многое по плечу, но который в первую очередь надеялся на собственные силы и богатый опыт. Многие думали, что Баев и жил-то в лесу, один, ибо как раз и привык к такому вот подходу к делу и образу жизни, менять который, кстати, нисколько не собирался. Потому что работа инспектора-безопасника как раз подразумевало именно это — целиком, полностью отдаваться делу, иногда жертвуя личным в угоду общему.

На ходу кивнув знакомым, так же спешащим по своим делам, свернул в боковой коридор, в конце которого и находился кабинет шефа, но вдруг неожиданно столкнулся с Еленой Шевченко, выходящей от аналитиков, где она работала ведущим специалистом. Молодая женщина прижимала к груди объёмистую папку с распечаткой документов и выглядела подавленной, утомлённой и какой-то потерянной, но, увидев Кима, сразу преобразилась — глаза, бывшие усталыми, потухшими, вдруг ожили, заблестели, на нежных щеках проступил румянец, а губ коснулась лёгкая, чуть печальная улыбка, и вообще, она как будто засветилась изнутри, расцвела, и Баева словно ошпарило, когда он отчётливо увидел этот свет — золотистый, мягкий, нежный, зовущий, и, споткнувшись на полушаге, остановился, поражённый увиденным, а заглянув в её светло-карие глаза под длинными ресницами, чуть не утонул, не захлебнулся в этом светло-коричневом омуте, на дне которого мерцали невесомые искорки. О, Боже!..

— Здравствуй, Ким… Давно не виделись… Что с тобой? Что-нибудь случилось? — неосознанное беспокойство овладело ей — женское сердце всегда шло на шаг впереди разума. Внутренний свет, исходящий от женщины, как от разгорающейся звезды, слегка потускнел, в золоте спектра проявились червоточины, что говорило о тревоге. Баев, как заворожённый, вбирал и вбирал это волшебное свечение своим новым зрением, заполняя себя им до краёв. С ума сойти!..

Он стоял молча, не дыша, будто громом поражённый, и не видел вокруг ничего, кроме этого сияния, а потом, не думая, не рассуждая, помимо своей воли заглянул чуть глубже и…

— Да что с тобой?! — Елена не на шутку испугалась, вглядываясь в это лицо, такое милое, родное, не раз и не два снившееся по ночам. Сердце учащённо забилось, как всегда, стоило ему лишь вот так оказаться рядом, только руку протяни… И тут же будто мороз по коже — Лене вдруг показалось, что ей, особо не напрягаясь, заглянули прямо в душу, высветили там всё до самого донышка, как мощным прожектором, и… И тут же исчезли.

Кое-как взяв себя в руки, Ким вымученно улыбнулся. Он совершенно не представлял, что ему сейчас делать и как себя вести (что с ним бывало крайне редко). А всё спасибо его новым приобретённым способностям, благодаря которым он буквально прозрел как в прямом, так и переносном смысле. Он отчётливо понял, а до этого зримо увидел — эта женщина по-настоящему его любила, той любовью, что даётся раз в жизни и навсегда, любила безнадёжно и давно, но всё ещё надеясь на взаимность… Боже! Неужели он был таким слепцом?! С каменным сердцем и ороговевшей душой?.. Ничего вокруг не видящий? Какой же он идиот!.. Кретин!..Болван!.. Действительно — слепец!

Ким настолько растерялся, осмысливая вновь открывшееся, что просто стоял дубина дубиной, совершенно оглушённый, потерявший дар речи, хлопая глазами и тупо приходя в себя. Надо что-то сказать… А что?.. О, чёрт!

— Здравствуй, Лена… Гм, хорошо выглядишь, — Баев выругался про себя. Чего он несёт, трижды идиот?!

— Спасибо, — женщина растерянно-удивлённо посмотрела на Кима, машинально тронув причёску — каштановых волн, свободно ниспадающих на плечи. — С тобой всё в порядке? Ты сегодня какой-то не такой… Осунулся весь…

— Да, да, в порядке… Гм, извини, я очень спешу, но после обязательно поговорим, ладно? Обязательно! — он несмело прикоснулся к её плечу и, проклиная себя на чём свет, чуть ли не бегом ретировался, переведя дух лишь возле дверей в кабинет Гонгвадзе. Чувствовал он себя сейчас настолько не в своей тарелке, что даже думать об этом не хотелось. Другой бы на его месте радовался, такая женщина его полюбила, всё при ней, и голова умная, — а вот поди ж ты, растерялся, как мальчишка, и дёру дал, как тот же мальчишка. Ничего, кроме раздражения на себя, он сейчас не испытывал. И тогда, как о спасательном круге, заставил думать себя о деле. И не просто, а о деле!

Но некая часть его сознания, некая частичка его «я» так и не успокоилась, продолжала звенеть, как натянутая струна, и… удивляться. Тому, что пережил сейчас за какую-то минуту, когда практически сразу, в одно мгновение, разобрался в чувствах женщины, которая ему так же была вовсе не безразлична. Но вот именно поэтому он и поспешил уйти (вернее, скорее убежать), ибо просто не готов был к тому, чтобы видеть и чувствовать её обнажённую и оттого совершенно беззащитную душу. И тем более открывать свою. Пока, по крайней мере. Да ещё в этом коридоре!

С одной стороны, эти его новые способности и необычные возможности пугали и где-то даже отталкивали, хотелось просто оставаться в родной, привычной, такой уютной человеческой шкуре со всеми её слабостями и недостатками, но вот с другой… С другой Баев жаждал обладать, более того, управлять этой Силой, что всё-таки пока ещё дремала в нём, лишь изредка, в минуты душевного подъёма и обострения чувств, поднимая голову и открывая глаза, чтобы оглядеть ими этот во многом несовершенный, полный противоречий, изменчивый мир. И уже начинала подумывать, чтобы мир этот попробовать если не усовершенствовать, то хотя бы понять.

Усилием воли загнав все чувства и переживания куда-то внутрь себя, в самые дальние уголки (но всё же осталось что-то тревожно-сладкое на душе, будто прикоснулся на секунду к запретному плоду), Баев толкнул дверь в кабинет шефа, отметив мимоходом, что там, в кабинете, сейчас находятся двое, и их биоэнергетика положительна (отметил уже совершенно машинально, чуть ли не подсознательно), и вошёл внутрь.

А Елена недоумённо, но с какой-то потаённой надеждой проводила Кима взглядом, вздохнула и, о чём-то глубоко задумавшись, машинально направилась в сторону лифта. Спроси её сейчас кто-нибудь, а куда это она идёт, и та затруднилась бы с ответом…

У Гонгвадзе сидел Бодров, зам по «тылу», как за глаза называли его безопасники, руководитель ОСР, Отдела секретных разработок. Во многом благодаря именно специалистам этого отдела Баев и выкрутился там, на Мизае, когда пси-защита «Отшельника» фактически спасла ему жизнь. Расположившись в кресле сбоку от рабочего модуля шефа, Бодров с невозмутимым видом курил свою знаменитую трубку-носогрейку, доставшуюся ему ещё от деда. За его спиной объёмный видеопласт воспроизводил неукротимый пейзаж Меркурия — огнедышащие горы заслоняли горизонт, реки лавы текли чуть ли не под ноги, всесокрушающая неуправляемая сила и мощь так и подчёркивались каждой деталью. Баев поморщился: не любил он огонь в своей первозданной неистовой стихии, его сейчас куда более (по его настроению) устроила бы стихия воды — эдакий девятый вал, рушащийся прямо на тебя, и чтобы солёные брызги в лицо, да чтоб захлёбывающийся вой ветра, и беспросветное угольно-чёрное небо, и…

Ким вдруг уловил еле слышный щелчок, и картинка видеопласта тут же переменилась: появилась, как по заказу, бескрайняя водная гладь, ровная, как стол, завораживающая своей безграничностью, неподвижная и бесконечная, ослепительный шар солнца в зените на острой, как лезвие бритвы, бездонной синеве неба, и блики света на изумрудно-гладкой поверхности, но ни намёка на тот самый девятый вал и ураганный ветер. Нет, всё-таки живая волна куда лучше мёртвого штиля. Безжизненно как-то, тихо и безнадёжно… Но, стоп!

Баев уставился на изображение, пораженный неожиданно пришедшей мыслью: похоже, видеопласт сменил картинку, повинуясь его неосознанному пси-импульсу, или, если угодно, его силе воли. Очень похоже на телекинез, но верилось в это с трудом. Но факт-то на лицо — подумал о воде, и пожалуйста, вот тебе вода, любуйся на здоровье!.. Было о чём задуматься в очередной раз. Кем же он становится? Благодаря кому — понимал, а вот кем?..

Стиснув зубы, он прошёл к рабочему модулю и устроился в свободном кресле напротив Гонгвадзе, который с недоумением уставился на невесть откуда взявшуюся застывшую гладь океана.

— Сбой, что ли? — растерянно пробормотал он и повернулся к Баеву. — Ну, что у тебя? Какие идеи? Но сначала хотелось бы услышать подробности. Матвей Игнатьевич тоже, — кивок в сторону Бодрова, — не прочь послушать. Итак? Что там с этим звонком? И, кстати, откуда ты узнал, из какого места тот человек говорил? Вот об этом как раз и поподробнее, пожалуйста!

— Опергруппа, надеюсь, уже там? — Баеву пока не хотелось делиться своими проблемами, догадками и ощущениями в целом, он хотел, по возможности, сам разобраться, что и как. Уж слишком всё необычно, заоблачно, завораживающе. Он невольно покосился на картину океана, что проецировал сейчас видеопласт — вдруг действительно сбой в настройке, и вот-вот опять возникнет пейзаж Меркурия с огнедышащими вулканами и озёрами жидкого металла? Но нет, океан оставался на месте, передаваемый видеорецепторами через орбитальный спутник. Значит, в смене картинки всё же виноват он? Да ещё каким-то образом воздействовал и на спутники? Ну и ну!

Возможности такие и ужасали, и подавляли, и… пьянили! Больше именно пьянили, чем тревожили, потому что так уж устроен человек: пока неведомое, доселе неиспытанное и неизведанное не потрогает он собственными руками и не попробует на зуб — не успокоится! Такова уж его природа, ничего тут не поделаешь (глаза страшатся, а руки… Руки-то делают), и этим человек выгодно отличается от всех прочих во вселенной. Только Баев обладал ещё одним весьма ценным качеством — самоконтролем. Ум его оставался цепким, холодным и расчетливым почти в любых обстоятельствах. И сейчас, как и пару минут назад там, в коридоре, когда столкнулся с Еленой и увидел её чувства к нему благодаря своим новоприобретённым возможностям, он опять загнал будоражившие его эмоции куда поглубже. По крайней мере, попытался. Выводы он сделал, а вот анализ потом. Но если честно, перед самим собой, анализировать-то особо и не хотелось, по-большому это не имело уже особого смысла. Причину своих новых способностей он прекрасно осознавал, последствия предвидел, какие меры предпринять, догадывался — просто никаких отвлекающих мыслей и необдуманных поступков, таких, например, как сканирование внутренним зрением окружающих и окружающее. Он понимал, как никто другой, что это только распылит впустую нарождающуюся в нём Силу. Эффект-то будет, да только сходный с поговоркой «из пушки по воробьям»… А с другой стороны, что делать, если подобное выходит само собой, на пике чувственной волны, спонтанно и оттого непроизвольно? Очевидно — научиться себя контролировать и просто сдерживать. Или сдерживаться: контроль и ещё раз контроль! Но уж его-то Баеву как раз и не занимать. Другое дело, что тут совсем иной уровень восприятия мира, с которым человек ещё не сталкивался и о котором не знает практически ничего. Вывод напрашивался сам собой: надо уровень этот постигать, осваивать и постепенно, осторожно, шаг за шагом, подчинять себе. А для этого прежде всего нужна здоровая психика и огромная сила воли. Баев надеялся, что всё это у него имеется и что всё у него получится.

Мысли эти пронеслись в голове с пугающей быстротой, моментально оформились в своеобразную целостную блок-программу, следовать которой он теперь станет неукоснительно. Постарается уж точно!

Баев, пока не зная об этом, но стал постепенно выходить уже на иной уровень мышления, недоступный обычному человеку, его мозг начинал всё уверенней и уверенней задействовать свои дремлющие до поры до времени колоссальные резервы и ресурсы, о которых позаботилась в своё время мать-природа, создавая вид хомо сапиенс, и которые человек, к сожалению, так и не смог разбудить на протяжении всей своей эволюции. Баев только-только начинал ресурсами этими пользоваться, невольно замирая каждый раз от ощущения Силы внутри, её скрытой мощи и неизвестного пока потенциала. И он прекрасно при этом сознавал, кто помог ему Силу эту разбудить, и какая ответственность в связи с этим на него ложится. Вот только бы не согнуться, не сломаться под такой ношей… А ещё Елена… Думал он о ней после произошедшего в коридоре постоянно.

Ким по натуре и складу характера был однолюб, была и у него когда-то единственная, ненаглядная и неповторимая. Но Бог детей не дал и… не сложилось. Баев, как настоящий, истинный мужчина, винил во всём только себя и, как водится, расплачивался за всё тоже сам, хотя и понимал, что всё — в прошлом. Но сердцу-то и душе не прикажешь. Любовь не выбирают, как товар в магазине, она сама нас находит в потоке времени и посреди суеты, а потом, лишь по одной ей ведомой причине, делает нас либо на всю жизнь счастливыми, либо мучениками и заложниками своего имени…

А в кабинете начальника Сектора оперативных разработок и кризисных ситуаций меж тем решались несколько иные задачи, но так же касающиеся Баева непосредственно.

— Опергруппа-то на месте, благодаря твоей наводки, — Гонгвадзе имел с ней прямую связь через инк Сектора, на который вообще стекалась вся информация, имеющая хоть какое-то отношение к их работе. Инк (Ираклий звал его Консул, и тот название полностью оправдывал) эту информацию обрабатывал, сортировал и тут же подавал в зависимости от значимости либо визуально, красной бегущей строкой высвечивая её прямо на поверхности рабочего модуля, либо через блок мысли-связи, либо по трэку, если случай экстренный. Последний такой случай имел место четыре недели назад, когда был уничтожен земной разведывательный спейс-крейсер «Финист» и началась война с алгойцами.

— Кто во главе группы?

— Бессонов.

Ага, он и не сомневался. Ромка Бессонов, или Бес, как не без основания прозвали его оперативники. Друг, надёжный товарищ и профессионал, каких поискать. Что ж, лучшей кандидатуры и не придумаешь. Опытный, умелый и целеустремлённый, если уж вцепится, ни за что не отпустит, привык, как и Баев, работу доводить до конца, до её логического завершения. Особенно эти качества проявились у него там, на Пустоши, странной планете из разряда осваиваемых, враждебной к людям и полной тайн и загадок. Только вот в их случае логическое завершение, то есть захват объекта, вряд ли возможно. Бес, конечно, сделает всё как надо, вычистит и вылижет точку, откуда звонили, но… Но надежды на то, что там это не предвидят, мало. Хотя, поживём — увидим.

— Итак, мы слушаем, — напомнил Гонгвадзе, и Ким очнулся, в очередной раз возвращаясь к реальности и заставляя себя мыслить, чувствовать и жить привычными категориями, хотя двойственность мышления и восприятия окружающего не исчезли, просто ушли куда-то на второй план. И что-то он там «слышал» в пси-диапазоне, что-то до боли знакомое, зовущее, трогающее и сердце, и душу. Незримая пси-ниточка тут же побежала от Баева к источнику зова через пространство и расстояния, не имеющие для него с некоторых пор практически никакого значения. Сейчас он делал два дела одновременно.

— Так, понятно, что ничего не понятно, сплошной туман, — Гонгвадзе, выслушав сообщения Баева о звонке и его более чем скупые и невнятные комментарии по этому поводу, опустил голову с буйной шевелюрой (за шестьдесят уже, а ни одного седого волоса), о чём-то поразмышлял, постукивая пальцами по поверхности модуля, потом поднялся и заходил по кабинету, заложив руки за спину. Выглядел он подавленным и мрачным, что с ним случалось нечасто. Жизнерадостный по натуре (как-никак, грузинские корни), в молодости балагур и весельчак, он и в зрелые годы не растерял лёгкости и искренности в характере, но вот последние три недели ходил мрачнее тучи. И сейчас случившееся с Баевым его совсем не радовало. Он догадывался, что тот что-то скрывает, и это задевало его как руководителя. Не доверяет? Чего-то боится (это Баев-то?!)? Нет, скорее, другое. Баева он знал давно и считал лучшим из всех, с кем довелось работать, разве что Бессонов и Сычёв нисколько не уступали ему в подходе к делу. И если Баев сейчас что-то не договаривает, замалчивает, значит, на то есть веские причины, и это заставляло, по меньшей мере, насторожиться. В чём же дело всё-таки? Возможно, в этой девчонке, что свалилась им, как снег на голову? С ней пока ничего не ясно и отдачи никакой. Хотя… Пять дней только прошло, посмотрим. Тот же Баев в успехе уверен. Но всё одно — тяжко на душе.

Война с алгойцами, уже с полгода как прогнозируемая (выкладки аналитического отдела, данные Внешней разведки, отчёты Погранслужбы и Далькосмоса), всё же в какой-то степени застала врасплох, и Гонгвадзе, как начальник Сектора оперативных разработок, но, главное, именно кризисных ситуаций, в немалой степени винил в этом и себя. А ещё та история с зунитами, с их информацией о Датае, грузом лежала на сердце. Ведь можно же было сработать и оперативнее, и качественнее, просчитать все варианты, ведь знали, с кем имеют дело! Но вот ведь — не доработали, не просчитали и в результате гибель «Финиста», а в конечном итоге — война с алгойцами. Один камешек стронул другой, тот следующий, и посыпалось, загрохотало. Потом был Мизай и этот ребёнок, девчушка, которую Баев доставил на Землю для всестороннего изучения. Хотелось верить, что только для изучения, но Ираклий-то видел, как Баев к ней привязался, какие чувства к ней испытывал. Он менялся буквально на глазах, как бы уходил в себя, занимался, фактически, только ей и собой. И что тут было больше — жажды исследователя, дорвавшегося, наконец, до непонятного феномена, или вдруг проснувшиеся отцовские чувства к существу, о природе которого ничего не знаем, оставалось лишь догадываться. И вот, как итог, недавний разговор Баева о ней же с незнакомцем. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что она есть суть загадок и тайн, а, возможно, проблем, и будущих, если уже не сегодняшних, очень крупных неприятностей… События наслаивались одно на другое, и, как подозревал Гонгвадзе, был у них какой-то общий знаменатель, да вот всё предвидеть и проанализировать он, как руководитель и ответственное лицо, не успевал, элементарно не хватало времени. Да и оперативных данных тоже. Но если время потом ещё как-то можно будет и наверстать, то со вторым возникла неожиданная загвоздка, проблема, что напрямую сказывалась на работе его Сектора. А он не привык тащиться в хвосте событий, опережать их — его непосредственная задача и обязанность, а иначе грош цена ему как спецу да и руководителю… Было отчего как следует призадуматься.

— Я у себя дома проанализировал запись, сделал раскадровку и у меня сложилось впечатление, что звонивший находился под чьим-то давлением, возможно, даже был зомбирован, — Баев прервал невесёлые размышления шефа, который продолжал расхаживать по кабинету. — Но это для нас ещё хуже. Придётся искать главного, а поиск дело никак не ускорит.

— Зомби, говоришь? — Гонгвадзе вернулся за модуль, пробежал глазами какое-то сообщение. — Да хрен с ним, отыщем, никуда не денется. Ты лучше объясни, как узнал, где тот тип находился?

Ким усмехнулся про себя. Другой бы уже забыл о такой детали или не придал бы ей такого уж значения, но только не Гонгвадзе. Он всегда славился и оперативной хваткой, и умением эту хватку демонстрировать. Ну что ж, с начальством, как со священником, адвокатом и врачом, только правду или, на худой конец, полуправду, что Баев сейчас и предпочёл. Он буквально в двух словах поведал, что, по его мнению, помогло ему разобраться с незнакомцем. Сам он догадывался о механизме «поиска», но очень смутно представлял пока его возможности на практике, хотя надеялся, что со временем разберётся, потому что, в конечном итоге, познавать-то придётся самого себя…

(А пси-ниточка от него тем временем всё тянулась, незримая, тянулась, и достигла, наконец, источника пси-зова. Исходил он от девочки с Мизая, от неё. И Ким в очередной раз испытал внутреннее, ни с чем не сравнимое волнение, которое всколыхнуло душу, откликнувшись и в сердце. Но пси-зов отчего-то был слабым, как полувздох, и Ким прочувствовал: та пребывала в прострации, с широко раскрытыми, ничего не видящими глазами. Не видящими на этом низшим, земном и приземлённом, уровне восприятия).

— Почувствовал, говоришь? — вдруг подал голос Бодров и заинтересованно посмотрел на Баева, даже трубку отложил. У него вертелся на языке вопрос (Как же это ты сумел человека того почувствовать? За четыреста с гаком километров?), но он всё же удержался. Раз Баев не сообщает подробностей, значит, на то имеются веские причинны, придёт время — проинформирует, хотя у Бодрова имелось нехорошее предчувствие, что со временем этим у них того, не очень. Но поскольку в целом был человеком сдержанным, а по натуре спокойным, то оставил свои вопросы и сомнения при себе. А Гонгвадзе вообще объяснение Баева относительно того, как тот «запеленговал» абонента, никак не прокомментировал, погружённый в своё.

— Ладно, раз так, — вздохнул Бодров и потянулся было за трубкой, но раздумал вновь пустить её в дело, вдруг наткнувшись на какую-то мысль, которую тут же и озвучил. — Ираклий, а что ты думаешь о резидентуре наших недругов? Не вмешались ли тут некие третьи силы? Откуда вообще узнали про девочку, кто бы это ни был? Такая секретность — и на тебе! И что, интересно, всем от неё надо, а?

Именно это и не давало покоя Баеву: чего-чего, а секретить человек научился, как никто! И вдруг такой прокол, больше смахивающий на провал. Что-то тут явно не так, что-то не стыковалось, а что именно, Ким никак не мог понять. Это и раздражало, и отвлекало от более насущных проблем. Например, с чего это вдруг девочка вошла в транс? В чём причина? И не начинается ли, не дай Бог, повторение Мизая? Ужасные последствия её исключительной Силы он уже видел, и здесь, на Земле, ничего подобного никто не допустит (а каким образом? Просто убьют её? Так именно этого и добиваются неизвестные, чёрт побери!). Пока что он поддерживал с ней пси-связь, чувствовал её, но не более. Сможет ли он остановить её в случае необходимости? Баев не знал. Связь была не толще лезвия. Так, пси-ниточка тоньше волоса, готовая порваться в любой момент.

— Резидентура! — фыркнул Гонгвадзе и покачал головой. — Надо же! Ты, Матвей, весьма далёк от этих игр, ты всё же у нас больше учёный и исследователь… Какая, к чёрту, резидентура и шпионы-инопланетяне, если, согласно Уставу ВКС, все культурные, силовые, научные и прочие представительства нашей планеты находятся на Селенджере, в 150 парсеках от Земли? Не смеши меня! У нас даже туристы, и те не бывают, потому что Земля и Солнечная — это табу! И не мне тебе объяснять, почему.

— Но тогда откуда про неё узнали? Или у нас на Земле имеется какое-то мифическое Сопротивление, со своими возможностями и средствами? — не унимался Бодров, гнул своё.

— Вот именно, что мифическое! Не смешите меня, и так грустно. Нечего тут искать какую-то пятую колонну, она просто не существует, это я тебе с полной ответственностью заявляю именно как начальник Сектора оперативных разработок, а потом уж кризисных ситуаций.

— То, что координаты Солнечной для остальных тайна, — это я знаю и понимаю, но мне не даёт покоя мысль, что кто-то вмешался как раз на Земле, кто-то, на кого раньше, может быть, и внимания особого не обращали или просто в расчёт не принимали. А инопланетные резиденты — это, конечно, перебор.

И тут Баева после его слов не то, чтобы осенило. Он вдруг вдумался в проблему, отстранился от всего мелочного, огляделся как бы с высоты, сконцентрировался, сопоставил то и это и неожиданно вычленил из потока всего суть происходящего, вычленил уже иным мышлением, пока что больше интуитивным, но иным. И суть эту высказал, оставив частности на потом.

— Это наверняка «Икары».

Оба уставились на Баева в некотором замешательстве.

— Кто? — не сразу понял Бодров.

— Поясни и обоснуй, — Гонгвадзе, наоборот, сразу «въехал» в тему и подключился напрямую к своему Консулу. По его глазам, вмиг ожившим, было видно, что он в целом понял, что хотел сказать Баев, куда именно клонит.

А тот, в свою очередь, тоже сообразил, что зацепился за что-то действительно важное, на что указал, сам того не ведая, только что Бодров — «… не обращали внимания или просто не принимали в расчёт». Вот они, ключевые слова, позволившие Киму, как компьютеру, мгновенно вычислить, о ком и о чём, собственно, речь. Конечно, это должны были быть «Икары», движение, у которого и свой центр имелся, и ресурсы, и цели, и, что самое важное, люди. Последнее и послужило отправной точкой. Кадры решают всё, сказал кто-то из предков гениальную фразу. И это правильно.

Двести лет назад, или около того, они именовали себя и проще и доходчивей — «зелёные», чуть позже к ним примкнули антиглобалисты, «тихие» экстремисты, просто те, кому делать нечего, дай только поорать — и в итоге получился натуральный винегрет. Их представителей, сторонников и последователей (а так же и их преследователей) можно было встретить практически во всех цивилизованных странах мира. Но то было когда-то. До звёздной экспансии человечества. И ратовали «зелёные» тогда за целостность природы и её сохранность, боролись за чистоту рек, лесов, морей и океанов, что ничего, кроме уважения и восхищения у населения «дозвёздной» Земли, конечно же, не вызывало. Но потом, когда человечество шагнуло в Космос и стало открывать, разрабатывать и покорять одну планету за другой, «зелёные» как-то поутихли и ушли в тень: Землю, её природу, животный и растительный мир человек-вульгарис оставил, наконец, в покое, да плюс появилась у всего сообщества после общего реформирования такая его структура, как ВКС, Высший Координационный Совет, который и поставил главной своей целью именно сохранность и неприкосновенность самой Земли и всё, что на ней находится от кого бы то ни было, в том числе и от самого хомо сапиенса (а особенно от него, родимого). Так что…

Так что «зелёные» и иже с ними со временем преобразовались в «Икаров» и ратовали теперь уже исключительно за бережное, рачительное и чуть ли не нежное обращение со вновь открытыми мирами, в том числе и с такими, что классифицировались соответствующими службами как «биологически активные», «социально неустойчивые» и просто «неблагоприятные». Дальше — больше. «Икаров» очень скоро потянуло и на защиту аборигенов, подавляющая часть которых благополучно приняла юрисдикцию Земли, став её сателлитами, при этом не видя для себя в том ничего позорного, предосудительного или негативного (правда, толком не разобравшись, кто такой «сателлит» и что такое «юрисдикция», «метрополия», но то уже мелочи). Но в конечном итоге своим сателлитам земляне не несли ничего, кроме мира и благополучия в дальнейшем, в отличие от тех же алгойцев, к примеру, или краогов, которые смотрели на своих подданных не иначе, как на рабов и бессловесную скотину. Но «Икарам», этим новоявленным борцам за всех, кто слабее и беззащитней человека, на такие нюансы было, в общем-то, наплевать. Главное — сам процесс. Конечно, в их деятельности присутствовало и зерно истины, в чём-то они, несомненно, были правы, но в целом всё же довольствовались шумихой и неконструктивной болтовней, частенько путались под ногами и иногда вставляли палки в колёса экспансионной машине развитого сообщества, преследуя свои цели. Почему-то везде они усматривали ущемление и попрание прав и свобод коренных обитателей тех планет, что попали под влияние Земли. ВКС смотрел на их деятельность сквозь пальцы, для силовых структур Земли (кроме Погранслужбы, пожалуй, те являлись для них непроходящей головной болью) особого интереса организация эта не представляли. «Икары» действительно всерьёз не воспринимались и особого внимания на них не обращали. Они просто были. Как надоевшая мозоль на пятке вспомогательной ноги жителя Гарукана — вроде не беспокоит, когда не болит, а так чёрт с ней.

Всё это Баев и изложил в двух-трёх словах, особо не вдаваясь в подробности, а в конце подытожил:

— Только они здесь, на Земле, имеют некую возможность и силы потребовать от нас то, что я сегодня вечером услышал. Получается, для них девочка с Мизая — опасный мусор, или даже некая инфекция, или вирус, чёрт его знает, что у них там на уме с их-то гипертрофированной манией справедливости. И «Икары» — движение лигитивное, что важно, сторонников у них хватает и наше внимание к ним — чисто символическое. В конце концов, если отбросить всю эту словесную мишуру и прибавить взамен хоть чуть-чуть компетентности и знание предмета, то цели их вполне благородны и высоки. Но, чёрт побери, не в данном случае!

Бодров задумался, а Гонгвадзе, слушая Баева, успевал ещё и за Консулом, который по его приказу сейчас делал запросы, анализировал и выдавал информацию, следуя новой вводной.

— Но как они узнали о девочке, да ещё вдобавок нашли и тебя, пронюхали о твоей миссии на Мизае? — Бодров попал в самую больную точку. — Если это «Икары», конечно.

— А вот это прежде всего задача оперативного аналитика и, думаю, собственной Службы безопасности. Хотя, повторюсь, у «Икаров» достаточно сторонников, прежде всего из-за тех целей, что они якобы преследуют… Но меня удивляет и настораживает другое, — тут Баев нахмурился. — Раньше «Икары» больше сотрясали воздух и путались под ногами, а тут — прямые угрозы, да ещё в ультимативной форме!..

И замолчал, потому что вдруг подумал: а что, если у «Икаров» нашёлся такой же человек, как и он, именно с такой же биоэнергетикой и внутренней составляющей, и который точно так же чувствует её? Ощущает её пси-поле, пси-зов, её скрытую внутреннюю мощь и неизведанный потенциал? При этом локализуя и просчитывая всё, что с ней связано? Ведь Большое Зло до сих пор остаётся загадкой и что конкретно имеется в виду, мы пока что не знаем. А что, если «двойник» этот сумел как-то разгадать загадку, связанную с девочкой, разгадал, в отличие от Баева, её сущность, и пришёл к однозначному выводу: немедленное уничтожение?..

Баеву эта мысль и такая постановка вопроса совершенно не понравились. Надо действовать, причём так, чтобы опередить тех, других. Кто ему противостоит, он был практически уверен — «Икары». Что, как, почему — потом, сейчас главное упредить возможный удар, а для этого необходимо о враге узнать как можно больше, выяснить слабые и сильные стороны вероятного противника. Мысль о том, что они могут быть и правы, что мизайская девчушка действительно смертельна опасна для Земли, Ким отверг сразу — девочка на их стороне, она сама игрушка в руках природы, опасная, конечно, но тут уж ничего не поделаешь. Поэтому её и доставили на Землю, чтобы попробовать всё выяснить. Хотя бы попробовать. Уничтожить-то проще всего, а вот имеем ли мы на это право? Трогать такой уникум?

— Ираклий Георгиевич!.. Мне необходима подробная справка о деятельности этого движения примерно за год, плюс исчерпывающая информация о личностях их руководства, желательно с подробными психологическими характеристиками.

Гонгвадзе кивнул, указывая на свой рабочий модуль, мол, уже делается, и продолжил вслушиваться в сообщения инка Сектора, оставив Бодрова и Баева пока как бы наедине.

Дело вроде бы сдвинулось, проблема из гипотетической стала в одночасье реальной, приобрела зримые очертания и обрисовала формы, если… Если, конечно, он не ошибся. Но весь опыт, оперативное чутьё и, главное, интуиция подсказывали, что нет, ошибки быть не должно — он правильно вычислил вероятного противника и теперь дело за малым — наладить оперативно-следственную работу и навалиться всей мощью. Баева вдруг охватило нетерпение, как ту гончую, взявшую след (ощущение, знакомое всем толковым оперативникам). Захотелось что-то делать, причём немедленно… Он посмотрел на Бодрова. Тот о чём-то глубоко задумался, машинально постукивая черенком дедовской трубки по собственной ладони (именно из-за неё, кстати, Бодрова и прозвали Дедом. Ну плюс, конечно, опыт и мудрые, толковые советы). Шеф же целиком сосредоточился на донесениях Консула. Что-то тот раскопал, раз Гонгвадзе так внимателен. Но инк многоканален, и Гонгвадзе вполне могло заинтересовать из повседневной текучки всё, что угодно, и только шефу решать, что стоит внимания, а что коту под хвост.

Баев сосредоточился и внутренним зрением, с некоторых пор совершенно новым и потрясающим чувством, мгновенно собравшись и сконцентрировшись, разглядел всю начинку оперативно-рабочего модуля шефа: нити световодов, пульсирующий позитронный шарик-мозг Консула, считывающие и приёмно-передающие пучки ослепительных лазеров, энергетические потоки, что-то ещё, маловразумительное, ускользающее и плывущее, словом, проделал то же, что недавно и с Сильвестром, и собственным домом, только теперь сделал это намеренно, будто хотел проверить, не исчезли ли его новоприобретённые возможности так же внезапно, в никуда, как и проявились неожиданно, из ниоткуда. Да нет, конечно, ничего подобного; не исчезли, не рассосались. Более того, он незаметно, подспудно научился ими потихоньку управлять по своей воли и желанию, и при этом вычленять то, что требовалось в данную минуту, а остальное заставляя обтекать сознание на уровне обычного незапоминающегося фона. Привыкнуть ко всему этому казалось даже важнее, чем осознавать то, что он имеет и умеет, и чем обладает.

Не без сожаления Баев вернулся в обычное состояние, «выключил» внутреннее зрение, убрал его куда-то внутрь себя до поры до времени (осталось ощущение лёгкого внутреннего зуда, в целом приятного, нежели наоборот) и связался по трэку с Вольновым, который в Институте биотехнологий сейчас нёс вахту, наблюдя за девочкой и вообще контролируя там ситуацию.

— Андрей? Ты почему не доложил, что она вошла в транс? Что за самодеятельность и пренебрежение инструкциями?

Глаза у Вольного сделались чуть ли не с блюдце.

— Да она только что!.. Откуда вы…

— Неважно. Что там сейчас? Докладывай! Сжато-подробно! — добавил он любимую фразу, когда выслушивал подчинённых.

Вольнов сглотнул и, не мешкая, спроецировал через трэк картинку, что, в свою очередь, передавали камеры внешнего наблюдения. Расположены они были по периметру и над помещением, где сейчас находилось сокровище с Мизая.

Баев не без трепета вгляделся в миниатюрное изображение над левым запястьем, которое охватывал трзк-браслет связи. Вольнов без напоминания сделал увеличение, и Ким, как зачарованный, смотрел и смотрел на это лицо, в некотором смысле уже родное и близкое. Потом подкрутил варньер настройки, укрупнил и внимательно вгляделся в её черты.

И опять в первую очередь поражали её глаза: огромные, в поллица, широко распахнутые и голубые-голубые, как чистое, ничем не замутнённое небо. При этом смотрела она, казалось, прямо в душу. Уж в его-то точно. Длинные, тёмные прямые волосы обрамляли бледное личико, сейчас застывшее неподвижной, невозмутимой маской. Но вот ведь какое дело: неживым оно из-за этого никоим образом не казалось, чувствовалась в ней какая-то внутренняя сила, пространство, глубина… Ох, многое бы он отдал, чтобы узнать и понять, что за бездна кроется под этой хрупкой оболочкой, что она на самом деле из себя представляет, что это за феномен, и откуда, в конце концов, он взялся? Информации от Лаони, который там, на Мизае, пытался хоть что-то выяснить, пока не было. И скорее всего, результат будет нулевой. Имелось у Баева такое предчувствие, основанное на той же интуиции. То, что к Мизаю никакого отношения она не имеет, лично для него уже ясно. Боже, кто же ты тогда?.. Или… что? Тот же вопрос, что Баев задавал себе там, на планете, опять повис в воздухе.

Он осторожно «потянул» за тоненькую ниточку, что сейчас связывала их вместе именно на уровне подсознания, и тут же неожиданно получил от неё отклик-ответ, но не совсем такой, какой, в общем-то, ожидал. Сначала будто освежающий прохладный ветерок осязаемо прошёлся по сознанию — тихо, ласково и ненавязчиво, но его вполне хватило, чтобы Баев тут же поплыл. А потом, не церемонясь, Кима окунули во мрак, совершенно беспросветный, мрачный, тягучий и где-то даже жуткий. Что-то ледяное, стылое и опасное прежде всего своей непредсказуемостью вдруг вечным холодом проникло в душу. Длилось подобное состояние секунду-другую, а затем…

А затем он одномоментно прозрел и увидел… Хотя нет, зрением эти ощущения можно было назвать с очень большой натяжкой, ибо состояние его на этот момент было в высшей степени необычным — с человеческой точки зрения.

Он вдруг увидел некую экспозицию, одновременно и с разных сторон, что, однако, его совершенно не смущало, не вводило в заблуждение и никаких неудобств не вызывало, а уж тем более какого-то головокружения или раздвоения. А присмотревшись повнимательнее и хоть как-то соеринтировавшись на месте, Баев ахнул и содрогнулся. Но, опять же, содрогнулся лишь на уровне эмоций, мозг же работал чётко, как отлаженный часовой механизм, оценивая, анализируя и запоминая картину того, что сейчас открылось во всей своей красе изумлённому Киму. Эмоции в данный момент уже ничего не значили, остались только рассудительность и живой интерес стороннего наблюдателя к тому, что тут открылось. Хотя нет, ещё где-то внутри него пребывало некое чужеродное вкрапление-эмоция, неотделимая от него самого, некий крохотный осколочек, застрявший возле сердца — тот самый пси-отклик девочки. И тут он понял каким-то внутренним озарением, схожим со вспышкой молнии, что это не что иное, как её страх, даже больше — её неосознанный ужас. И именно он вёл их сейчас куда-то через невообразимые бездны расстояний. Хотя куда именно она их ведёт, вернее, уже привела, он понял буквально через мгновение, ошарашено рассматривая открывшуюся взорам композицию.

Как не парадоксально и не невероятно для Баева, но он каким-то непостижимым образом очутился вдруг в самом сердце системы Датая, где сейчас два флота — земной и алгойский — пребывали в состоянии хрупкого равновесия, ведя боевые действия в основном на самой планете. Очутился он тут, конечно, не физически, а ментально, мысленно (хотя второе было тоже не совсем верно), но при этом и в таком состоянии не утратив своей сущности и чувственной составляющей, пусть эмоции для него сейчас толком ничего и не значили.

Он мимоходом бросил взгляд на корабли-матки, крейсера и линкоры огневой поддержки противоборствующих сторон, мечущиеся огоньки истребителей, потом панорамно, всеобъемлюще осмотрел то же самое ещё откуда-то сбоку, уже под иным углом, даже не сразу сообразив, что смотрит происходящее непосредственно из боевой рубки корабля-матки, даже не разобрав, чьего именно, затем резкий рывок, смещение кадров (мелькнул и пропал ослепительный косматый шар местный звезды), и вот он уже глядит под другим ракурсом, но, тем не менее, продолжая удерживать боковым зрением и обе враждующие армады, и оглядывая их из боевой рубки, словно вдруг заимел глаза повсюду. Но основное восприятие всё же сосредоточилось на ином — пустынном районе, находящемся на периферии относительно звезды, как бы «позади» неё.

Сначала он не понял, почему именно сюда ментально направилась девочка, прихватив заодно и его пси-сущность, остальными именуемое сознанием (и как, чёрт побери, она только ухитрилась сориентироваться в пространстве, отыскав одним её ведомым способом систему Датая?!). Но потом Баев кое-что увидел и ему стало уже ни до чего.

Девочка сфокусировала (через своё, естественно, восприятие) его внимание на одном из блуждающих астероидов, которых тут, на периферии, хватало. И сердце у Кима сжалось в тревожном спазме. Потому что то был не астероид, каким и казался на первый взгляд; динамическая голографическая маскировка «под камень» исчезла, растворилась без следа, открыв то, что маскировала, скрывала от чужих глаз и сенсоров до поры до времени. А скрывался там корабль. И не просто, а алгойский боевой рейдер-подпрстранственник — хищный, целеустремлённый, стремительный, похожий на гигантскую остроконечную пулю, выпущенную из своей системы сюда, к Датаю. Корабль этот приближался, заходя землянам в тыл. Баев видел его сейчас без всякой маскировки, хотя и догадывался, что на самом-то деле маскировка у алгойца никуда не делась, просто девочка каким-то образом сумела его вычислить и для Баева «раздеть».

А дальше началось совсем уж запредельное, за гранью реального и разумного.

По центру подпространственника угадывалось какое-то светящееся, слабо пульсирующее пятнышко. Ким хотел было присмотреться к нему получше, но девочка его опередила — пятнышко судорожно, рывками приблизилось (мелькнули палубные надстройки) и превратилось в нечто, смахивающее на шар с множеством шевелящихся, как водоросли в глубине и противных на вид осклизлых отростков. Шар находился в плотном окружении стационарных пси-генераторов, и Баев сразу прочувствовал, какая невероятная мощь и скрытая смертельная угроза всему живому заключены в нём до поры до времени. И ещё он почувствовал, как кто-то совершенно чуждый по духу и очень злобный, буквально пропитанный ненавистью ко всему иному, вдруг глянул на него исподлобья, заглянув при этом чуть ли не в саму душу и оставив в ней раскалённое клеймо, будто чёрную, жгучую отметину. Сердце тут же ухнуло куда-то в бездонную пропасть, и Баев крепко зажмурился, лишь бы не встречаться взглядом с этим порождением ада, поднявшимся из неведомых глубин Бездны. Всё естество его сжалось в комок, ему до одури захотелось немедленно отсюда исчезнуть, сгинуть без следа, затеряться в глубинах космоса, но только чтобы оказаться как можно дальше от этого полного злобы и ненависти Нечто. Мысли метались и не находили опоры, потому что здравый смысл спасовал первым, уступив место всему иррациональному, что тут же приходит ему на смену. Проще говоря, Баев испугался до смерти. И ужаснулся. Ужаснулся, едва-едва задев краешком сознания то, что наполняло шар, как перезрелый плод переполняет его собственное семя, готовое в любую секунду вырваться на волю оглушительным и ослепляющим взрывом.

«Большое Зло!» — вдруг неожиданно пришло откуда-то извне, и Ким не сразу понял, что это пси-эмоция, пси-отклик девочки, которая, как он догадался, и привела его сюда специально, чтобы он сам смог увидеть и прочувствовать всё то, что постоянно видела и чувствовала она, находясь за тысячи светолет от Датая и корабля алгойцев, что нёс на своём борту что-то невообразимое и невероятно чужое. И ещё он ощутил её внутреннюю нервную дрожь, острую тревогу и леденящими пальцами сдавливающий горло ужас. Она тоже боялась, да ещё как! Потому что доподлинно знала, что это такое на самом деле и что оно может, если ему начнут вдруг противостоять и оказывать хоть какое-то сопротивление именно на уровне пси-возможностей и внутренней сущности, именуемой сознанием.

Баев не без труда и не без содрогания заставил себя вновь посмотреть на этот чудовищный в своей ипостаси шар, стараясь всё же взгляд не отвести. Лучше бы он этого не делал! От шара вдруг отделилась блестящая, слепящая глаз точка, вытянулась в пульсирующую от внутреннего напряжения нить и, раскачиваясь из стороны в сторону, как кобра перед смертельным броском, нацелилась в их сторону. Это было страшно, более того — жутко до умопомрачения. И опять обожгло душу, и что-то тяжёлое, глубоко враждебное и грозное впилось в сознание, ледяными спазмами перехватило горло и ухватило сердце стылыми пальцами. Словно холодным остриём рапиры ударили, прицельно и безжалостно. Ким задохнулся в немом крике и… провалился во мрак, чтобы через мгновение прийти в себя уже в кабинете Гонгвадзе — мокрым с головы до пят, с бешено молотящим сердцем и ватными ногами, будто он сейчас только что бегом преодолел то расстояние, что отделяло его от системы Датая. Преодолел именно физически, а не ментально…

Остановившемся взглядом он всё ещё смотрел, как оказалось, в глаза девочки, чей образ продолжал, как ни в чём не бывало, проецироваться перед ним. Жуткий шар, поднявшийся, казалось, из глубин Ада, а с ним и алгойский рейдер, и система Датая — всё исчезло, как по взмаху волшебной палочки. Остались только её глаза, чья голубизна стала ещё чётче и выразительней. Воистину — бескрайной, от края и до края всего видимого…

Он перевёл дух и вытер взмокший лоб. Боже, что это было? Вот это всё? Где-то внутри продолжало жить ощущение враждебного, полного ненависти взгляда, будто клеймо выжгли на сердце. И что самое страшное и одновременно впечатляющее — столь глубокие, сверхсильные негативные эмоции человеку бы при всём желании никогда и нипочём не выразить. Не тот эмоциональный уровень, не та подоплёка и внутреннее составляющее. Та планка была во стократ выше.

— Что-то случилось? В институте? — от Бодрова не ускользнула метаморфоза, произошедшая с Баевым. А тот заторможено посмотрел на зама. Шеф же продолжал уделять внимание своему Консулу. «Сколько же я отсутствовал, мысленно находясь там, у Датая? — невольно подумал Ким. — Секунду, другую?» Но не это сейчас являлось главным.

— В институте?.. Нет… Надеюсь, что нет, — и снова посмотрел на девочку. А та будто спала с открытыми глазами — полная отрешённость и неподвижность. И он опять осторожно потянул за ту самую пси-ниточку, что продолжала их незримо связывать (он надеялся, что продолжала). И опять пришёл отклик, правда, уже практически не ощутимый, — будто ласково провели ладошкой по волосам, а после нехотя руку отстранили. Сколько же сил, нервов она сейчас потратила, какого напряжения всё это ей стоило!..

— Андрей! — Баев переключил внимание на другое: ему хотелось выяснить, зарегистрированы ли физические параметры этого перемещения в ментальных «сферах». — Что там с показаниями приборов? Было ли что-нибудь аномальное?

Лицо девочки тут же исчезло, и появился Вольнов, озабоченный и собранный.

— Пульс страшно частит и идёт непрерывное излучение с коры головного мозга, но медкомплекс выделяет только альфа и бэта-ритмы, всё остальное излучение констатирует, но не идентифицирует (как на Мизае, подумал тут же Баев). Неизвестное излучение стало интенсивнее, и намного… Правда, сейчас опять потихоньку пошло на убыль. И сидит совершенно неподвижно, как статуя, жутко даже на неё смотреть… Ну, не жутко, — отчего-то смутился Андрей, растерянно посмотрев на Баева, — а как-то странно и непривычно всё это… Гм… Чего делать-то?

— Понятно… Глаз с неё не спускай, я скоро буду… Да! Скоро прибудет спецподразделение для охраны, окажешь содействие. А там и я подъеду.

Баев отключился и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями и приводя чувства в норму. С первым вышло так себе, а со вторым справиться удалось без особого напряжения — кое-чему он уже научился.

Итак, что мы имеем? Алгойский боевой рейдер с какой-то тварью на борту, наделённой ужасающими по силе пси- возможностями… Девочку с Мизая, обладающую тем же или примерно тем же самым, тут не совсем ясно… Их «вояж» к Датаю, совершенно фантастический с точки зрения здравого смысла и законов природы… Его личные приобретённые с её помощью возможности, его в сотни раз возросший пси-потенциал… Явления эти одного порядка, или… Или просто совпадения? В совпадения Баев не верил, годы работы в Службе отучили верить. Тогда что?.. Кто-то всесильный (Бог? Дьявол? Иной?) тоже играет на опережение?

Он посмотрел на Гонгвадзе.

А Бодров, в свою очередь, наблюдал за Баевым, и в глазах его был живейший интерес. Как всякий учёный-практик с большим опытом, он не признавал неопределённости, а в случае с Баевым этой неопределённости хватало. Бодров прекрасно видел, что с ним сейчас что-то произошло (застывший, в никуда, взгляд, плотно сжатые губы и заострившиеся скулы) и желал бы на некоторые свои вопросы получить ответы, и желательно исчерпывающие. Потому что в данном случае не до этических норм и постулатов «не навреди», ибо с Баевым что-то не так, а некоторые вещи с человеческой точки зрения необычны вовсе.

— Ираклий Георгиевич… — начал было Ким и замолчал. Чёрт! А ведь придется каким-то образом обосновать то, что он сейчас узнал благодаря девочке. А на обоснование уйдёт время и начнётся элементарное словоблудие, которое он терпеть не мог. Разглагольствовать о том, что лично для него и так понятно, не хотелось уже изначально. Вообще-то, это недостаток всех цельных натур и самодостаточных личностей. Иногда для окружающих это сплошные плюсы, а иногда и один большущий минус.

Гонгвадзе прервал связь с инком Сектора и устало потёр виски. Выглядел он сосредоточенно-задумчивым.

— Есть кое-какие новости, но о них потом… Что ты хотел?.. Кстати, вот то, что ты просил.

И передал Баеву м-диск. Тот с недоумением уставился на него, будто впервые видел. Шеф пояснил:

— Справка о деятельности «Икаров» и личностные характеристики их лидеров. Забыл, что ли? — удивился Гонгвадзе.

Да, конечно, это важно. Но не сейчас.

— Ираклий Георгиевич, — начал он по-новой, и в голосе его чувствовалось явное волнение, — что сейчас происходит у Датая? Какая там обстановка?

— У Датая? — недоумённо переспросил Гонгвадзе и нахмурился. — А что у Датая? Воюем с переменным успехом… Или тебя интересуют последние сводки?

— Самые последние, — уточнил Баев и тут же припомнил тот ментальный «прыжок» через космос, панорамный вид системы и ложный астероид, и своё впечатление от того, что увидел у него внутри. Какое же с некоторых пор странное это чувство — быть просто самим собой, быть обыкновенным человеком. Чувство, с некоторых пор ему уже недоступное, потому что его сила и невероятные способности сконцентрировались именно в пси-сфере, пси-диапазоне, его возможности и умения реализовывались и раскрывались с каждой минутой, становясь всё шире и для него доступней. Но где-то глубоко-глубоко внутри осталась щемящая жалость — к тому, потерянному навсегда.

— Да что случилось-то, Ким? — не выдержал и Бодров, продолжающий присматриваться к Баеву. — На тебе минуту назад просто лица не было!.. Это когда он запрашивал Институт биотехнологий и вывел изображение девчушки, — пояснил он шефу. Тот вздёрнул подбородок. Инициативы Баева ему не нравились, было во всём этом что-то странное и необычное, даже неправильное. И вообще…

— В чём дело, Ким? — Гонгвадзе в упор смотрел на оперативника, и во взгляде его читалась тревога. Он слишком хорошо знал Баева, чтобы сразу понять — тот спрашивает не просто так и интересуется Датаем не из праздного любопытства. Особенно в свете последних событий, что в самой системе и на планете происходят. И особенно если учесть, что Баев к Датаю не имеет прямого отношения: не его профиль и круг обязанностей.

— А дело в том, что в данный момент к Датаю, заходя к нам в тыл, приближается алгойский боевой подпространственник с чем-то таким на борту, что у меня до сих пор мурашки по коже, — Ким махнул рукой на объяснения, хотя и понимал, что их не избежать, и их непременно потребуют. Но сейчас важнее предупредить своих и прежде всего опередить врага, а там уж… — И лично мне кажется… Нет, я уверен! На его борту находится не что иное, как психотронный генератор колоссальной мощности, причём, в отличие от прежних моделей, этот — органического происхождения. Живой, полный энергии и пока нереализованных возможностей. Этакая одушевлённая пси-мегабомба. Понимаете, о чём речь? И с чем нам предстоит столкнуться в ближайшее время?

Баев, говоря, головы не поднимал, вертя м-диск в пальцах. Слова ложились тяжёлыми брусками, нехотя, но и неотвратимо, по сути — готовый приговор. Не хотелось ему сейчас встречаться глазами ни с Бодровым, ни тем более с шефом, а особенно с шефом, чувствовал Ким за собой некую вину за прежнюю недосказанность, полунамёки и откровенную подтасовку фактов. Делал он это, конечно, не от хорошей жизни и не специально, просто потому, что был не вполне уверен, что поймут его как надо. Хотя, понять-то, может, и поймут, Служба обязывает, но вот что именно?

Пауза затягивалась, и Баев поднял, наконец, голову, прямо глянув в глаза Гонгвадзе. И нашёл в них понимание и… сочувствие.

— Девочка, да? Это она тебе подсказала? Направила? Или ещё как-то сообщила?

Кии просто кивнул. Объяснять, что да как, по-прежнему не хотелось, обнажать душу оно ведь всегда не просто. Цейтнот времени и отсутствие желания сделали своё дело. Тем более Гонгвадзе уловил суть — она действительно и направила, и подсказала.

— Да, она, и сделала это очень своеобразно, поверьте уж на слово. Она это умеет и может, — всё же подтвердил Баев вслух.

— Кстати, а как ты её назвал-то? — будничным тоном поинтересовался вдруг Бодров, раскурив, наконец, свою трубку и на миг окутавшись пахучим сизым дымом. — А то всё она, да она… Сплошные местоимения третьего лица.

Но за будничностью тона начальника ОСР элементарно читалось скрытое напряжение. Баев отметил это мимолётно, походя, он уже незаметно для себя начал привыкать вбирать окружающий его пси-фон и на уровне эмоциональной составляющей различать его многочисленные оттенки, особенно от тех, кто находился рядом, в непосредственной близости. Но вот «копать» глубже, выуживать у них что-то непосредственно из души, он себе не позволял, прекрасно понимая, что не имеет такого права. По крайней мере, без уважительной на то причины (особенно после случившегося с Еленой… Тут же пришла волна запоздалого стыда пополам с чем-то обжигающе-волнительным).

— Её имя Энн, — ответил Баев после секундного замешательства и тут же поразился, — это имя ему только что пришло в голову. Энн? Что ещё за Энн? И почему Энн? А потом вдруг из глубин памяти неожиданно пришло — не Энн, а Энея, богиня здравомыслия и здоровья, покровительница всего живого, даже больше — всего Сущего…

Чёрт возьми, откуда он это выискал, из каких анналов? Мифами и легендами никогда особо не увлекался, имел, так сказать, общие сведения, а тут сразу — Энея!.. Хотя ничего против, конечно, не имел, что ж, Энея так Энея, на том и решим. Тем более имя ему понравилось, было в нём что-то зовущее, нежное и пленительное одновременно. Как лепестки разгорающегося костра посреди наступившей ночи, как распускающийся бутон розы… Как последний, прощальный поцелуй уходящей любимой женщины… Энея…

— Пусть будет Энн, — согласился с ним и Гонгвадзе, пожимая плечами. Он был практиком и прагматиком (должность обязывала), и символика его интересовала постольку поскольку. Он хмуро посмотрел на Баева и сухо продолжил. — Ты понимаешь, Ким, что только что дал информацию важнейшего стратегического значения, от которой, возможно, зависит весь исход Датайской кампании? Но я не могу как начальник вверенного мне Сектора опираться в своём рапорте руководству, — кивок в сторону потолка, — на столь необычный и практически неизученный источник информации, каким на данный момент является твоя…мм… Энн. Это нонсенс. Верно?

Баев вздохнул и нехотя кивнул, соглашаясь. Да, всё так, именно так, леший побери! Они ей, естественно, не верят (он надеялся, что пока не верят) в силу специфики своей работы. Не могут понять, кто она и что она. Да и он сам как на перепутье, весь во власти сомнений и догадок. И потом… Как им объяснить, что чувствует он в моменты общения с Энеей? Как описать те образы и эмоции, что она проецирует ему прямо в мозг и душу? Какие слова, в свою очередь, тут подобрать, если их своеобразный «разговор» даже и сравнить-то не с чем? В своём рапорте после возвращения с Мизая он ничего об этом не зафиксировал. Потому что его ощущения и эмоции во время контакта с девочкой к документам, что называется, не пришьёшь, к тому же это было его личным делом и никакой особой оперативной составляющей ощущения эти не имели. Во всяком случае, он так думал. И как, оказывается, всё это сейчас выходит боком! А ведь на самом деле, как объяснить, каким образом у него появилась информация об алгойском подпрстранственнике, заходящим сейчас нашим в тыл? И уж совсем ни в какие ворота не полезет его рассказ о том, что и он там побывал, пусть и ментально, и собственными глазами (хотя, ими ли?) видел того алгойца с его кошмарным содержимым на борту. Он бы на месте Гонгвадзе вряд ли поверил, засомневался бы уж точно: что тут за околесицу несёт наш лучший оперативник? Какие ещё к чёрту мысленные прыжки за сотни светолет? Ах, с помощью той самой девочки? Ну- ну… М-да.

— Просто поверьте, что так оно и есть, и у Датая сейчас назревает большая беда… Если не катастрофа, — повторил Баев, и от своего собственного последнего вывода непроизвольно сжал кулаки. Мимолётное ментальное соприкосновение с живым воплощением ужаса и кошмара, причём невероятно далёким от земных аналогов, заставляло опасность не преуменьшать, а настраиваться на самый что ни есть пессимистический лад.

Гонгвадзе почесал в затылке и переглянулся с Бодровым. Тот пыхнул трубкой, потом вынул её изо рта и, почему-то обращаясь к шефу, произнёс:

— Да верим мы, Ким, верим. Ясно, что такими вещами не шутят… Только, опять же, как ты узнал? Снова почувствовал? Теперь уже за тысячи парсек? Извини, но как-то не верится. Что с тобой происходит? Ты можешь объяснить?

Хм… Баев и сам был не прочь узнать подробности. За каких-то пятеро суток он фактически стал другим человеком, с иным внутренним составляющим плюс с иными, нечеловеческими способностями и возможностями. И каким образом, спрашивается? Благодаря кому, он уже давно понял, но вот как, чёрт возьми? Да за столь короткое время! Скрытые внутренние резервы, сильная доминантная биоэнергетика, мощная пси-составляющая, здоровая нервная система, физическое состояние, наконец? Да таких, как он, миллионы! Или там, на Мизае, он, как говорится, оказался в нужном месте в нужное время? Плюс при этом имея такой внутренний багаж и неадекватные личностные характеристики? Скорее всего, именно так. Сложились все факторы вместе, связалось всё воедино, подобралось всё одно к одному, — и вот, пожалуйста, получите клубок, который разматывать пальцы устанут. Но говорить об этом Бодрову с Гонгвадзе не имело смысла. Просто потому, что нет доказательств перестройки его организма. Прежде всего с медицинской точки зрения. А лезть к врачам со всем этим джентльменским набором ох как не хотелось, а хотелось, наоборот, отложить медобследование (которое необходимо, конечно) на неопределённое время и продолжать думать о себе как о нормальном обычном человеке со всеми своими слабостями и недостатками. Поэтому Баев поднялся, сунул м-диск во внутренний карман просторной штормовки и произнёс, обращаясь к обоим сразу:

— Мне пока, к сожалению, нечего добавить к уже сказанному. А по большому счёту я и сам не разобрался в том, что произошло там, на Мизае. И что происходит со мной уже здесь, на Земле. Это если по большому… Погодите, Ираклий Георгиевич, — остановил Баев Гонгвадзе, который собрался было что-то сказать. — Обследование, тесты и всё такое прочее — потом, я, как работник Службы, прекрасно понимаю всю необходимость подобных мероприятий… Но мне, — он помялся, подыскивая нужные слова, — но мне незачем да и некогда лезть пока в руки наших эскулапов. Есть дела поважней… Датай и Энея, например.

И Большое Зло в придачу, мысленно добавил Ким. Вот, значит, что имелось в виду: некий организм, наделённый ужасающе разрушительными пси-возможностями, и который алгойцы в данный момент тащат к нашим в тыл.

— Ладно, так и решим пока, — Гонгвадзе прихлопнул ладонью по столу. Словно проблем не осталось. И добавил. — Если б я тебя не знал, не верил и не доверял — чёрта лысого отпустил бы сейчас с миром, как миленький отправился бы в отдел Ливаненко на полное медицинское освидетельствование. Но имей в виду, как разберёшься с «Икарами», сразу к нему. А вот экипировочку оденешь, того же «Отшельника» со всеми его встроенными прибамбасами… Это, между прочим, приказ, и нечего тут улыбаться!

— Вообще-то я и сам хотел попросить о том же, — «Отшельник», несмотря на то, что являлся экспериментальной моделью, исследуемым образцом, на самом деле оказался очень нужной и полезной вещью. И где-то подспудно Баев подозревал, что он ещё ох как пригодится. — И вот ещё что: надо бы, Ираклий Георгиевич, в институт направить команду Тори Доррисон. Сами понимаете, шутки кончились.

— Ладно, сделаем, сейчас же и дам соответствующую вводную, — кивнул Гонгвадзе, становясь вновь деловито-сосредоточенным. — Иди, работай… А о Датае и корабле противника я доложу, и меры примем. Грош цена мне как руководителю, если я буду сомневаться в своих оперативниках и инспекторах. К тому же самых лучших… Опять лыбишься? С глаз долой!

Что Баев и сделал, аккуратно прикрыв за собой дверь…

Некоторое время они посидели молча, потом Бодров задумчиво произнёс:

— Да, что-то у него там произошло, на этом Мизае, что-то такое, о чём он пока не говорит. Жаль, не слишком-то много данных удалось скачать с его «Отшельника», обнаружилось множество лакун, не поддающихся восстановлению, что само по себе уже странно… И сейчас… Видел бы ты выражение его лица, а особенно выражение глаз, когда он смотрел на девчонку!

— Я видел, — так же тихо и задумчиво ответил Гонгвадзе, и Бодров удивился; ему казалось, что шеф был занят исключительно своим Консулом и внимания на них не обращал. — Эта девчонка, хм, Энн… Как ты думаешь, что она такое?

Бодров покачал головой. В глазах его застыло странное выражение — лёгкая грустинка наравне с жалящей тоской.

— Кто она? Хотел бы я знать! Пока что она загадка, некий феномен, самородок… Возможно даже, некая вещь в себе… И иногда мне очень хочется оказаться на месте Кима, хочется аж до зуда в печёнке! И в то же время мне этого совсем не хочется. Потому что, если откровенно, страшно. Не за себя, это понятно. За последствия.

Гонгвадзе понял. И ещё кое-что ему было понятно: каким-то образом эта девочка через его инспектора помогает им, землянам. Вот это и было главное. А всё остальное, весь дальнейший ход событий уже зависел от самого человека, его действий и поступков. В данном случае от самого Баева. Но тут уж ему никто не в силах был помочь, только он был заряжен на контакт, и только он был в состоянии разобраться, что и как делать дальше. Если б не одно «но»…

При этом он не имел права на ошибку. Потому что ошибка в таком деле исключалась изначально… Вот такие дела.

Баев, покинув кабинет шефа, спустился тремя этажами ниже, где находилась вотчина Бодрова. А спускаясь, невольно поймал себя на мысли, что чуть ли не по сторонам оглядывается, чтобы, не дай Бог, опять с Еленой не столкнуться. И обозлился на себя: да какого чёрта, в самом деле! Чего он испугался, что так себя накручивает? В самом деле, как юнец нецелованный!.. Но припомнив внутреннее нежно-золотистое сияние, исходящее от женщины там, в коридоре, вдруг понял, что элементарно боится. Боится ответственности и того, что может не оправдать надежд другого человека, в данном случае надежд любящей женщины. Любить всегда не просто, но быть любимым, оказывается, тоже не легче.

Ладно, решил Баев, с Еленой он непременно встретится и расставит все точки над «и». Потому что, как видно, это всё-таки судьба. Его и её… И сразу стало легче на душе, словно камень с неё свалился. Но где-то там, на дне её, всё же осталось ощущение неуютности, какой-то незавершённости — выбор-то в конечном итоге оказался всё-таки не за ним, по-большому выбрали-то его. А он что? Проспал? Или так занят был, что некогда было разобраться в чувствах женщины? Балда!..

Закончив с экипировкой (зам Бодрова по хозяйственной части Лунёв сделал всё быстро и аккуратно и напоследок, как всегда, пожелал удачи), Ким поднялся к себе, уселся за рабочий стол и задумчиво огляделся. Вроде всё как обычно: привычная обстановка, настраивающая на рабочий лад, соответствующее настроение, есть на что надеяться, но… Что-то в душе так и не рассосалось до конца, осталось в ней то самое ощущение неуютности, неопределённости. Баев понимал, в чём тут дело — последствия их ментального путешествия на пару с девочкой и встреча с чудовищем (другого слова и не подберёшь). И откуда только эта штука взялась у алгойцев? Неужели новые технологии? Или, чёрт возьми, появился у них вдруг неожиданный союзник, о котором мы ни сном, ни духом? Ведь краоги, суганцы, джаоды и кое-кто ещё пока что соблюдают нейтралитет, чего-то выжидая. Хотя большого ума не надо, чтобы понять, чего именно — ждут, когда мы окончательно измотаем друг друга там, у Датая, а потом наверняка ввяжутся, и вот тогда мало не покажется, и получим мы вместо одной проблемы целую кучу. И предвидеть подобное развитие событий нужно уже сегодня, чтобы завтра быть во всеоружии, оказаться подготовленными, а не ждать у моря погоды. Как это частенько бывало в веках минувших. И Баев очень надеялся, что Высший Координационный Совет Земли прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что может произойти в дальнейшем, если не учитывать эти и многие другие факторы. В противном случае наступит самая настоящая катастрофа…

Баев настроил эф-трэкс на свои параметры (для этого подсоединил биодатчик машины к своему «Отшельнику», с которым опять, как на Мизае, стал одним целым), вставил мини-диск в дисковод и начал основательно изучать информацию, что подготовил и собрал для него шеф, вернее, его Консул. Сосредоточился, выкинув всё лишнее из головы. И алгойцев, и мизайскую девчушку (тут что-то мимолётно кольнуло в сердце), и Елену, и Датай… Короче, всё. Он начал работать, как привык делать это на протяжении всей своей деятельности в СКБ, целиком сосредоточившись на проблеме. Потому что сейчас его интересовали в первую очередь «Икары». Что-то тут должно быть, некая ниточка, интуиция его ещё никогда не подводила. Вот только что это за ниточка? И куда она приведёт? И не оборвётся ли в самый неподходящий момент?

Через некоторое время он кое-что выяснил. Не без помощи эф-трекса, машины нового поколения, в некотором смысле правнука компьютеров и ноутбуков, прежде всего с точки зрения анализа и оценки имеющейся на данный момент информации. Работал Ким с эф-трексом (аббревиатура расшифровывалась как «фоновая транковая связь) в режиме реального времени, естественно, и плюс в позиции «один на один», к тому же задействовав и своего «Отшельника», потому что биоконтактным шлемом оператора, штукой, вообще-то, громоздкой и лично для него неудобной, Баев старался лишний раз не пользоваться. «Отшельник» в плане контакта был на порядок практичней, использовал только мыслесвязь и мгновенно вычленял суть, как бы вживаясь в проблему, что было очень важно для дела и к тому же весьма эффективно. И совместными усилиями им удалось кое-что выяснить. Вырисовывалась довольно интересная и пёстрая картина.

Баев как раз думал об этом «кое-что», когда дверь открылась и появился Ромка Бессонов. Он молча прошёл, молча протянул руку для рукопожатия и отстранённо уставился в окно, за которым летний вечер уже сгустил краски до тягучей, вязкой синевы, попутно нанеся на небо блестящие мерцающие точечки звёзд.

— Проблемы? — поинтересовался Баев, прекрасно зная, что задумчиво-рассеянный Роман — это верный признак затруднительного положения, в котором тот оказался.

— Ну, это как посмотреть, — философски заметил Бессонов, уселся в соседнее кресло и закинул ногу на ногу. — На той точке, что ты, моншер, указал, мы обнаружили тело. И первая странность: мужик этот был здоровенный, под два метра, косая сажень в плечах, а медэксперт установил причину смерти от остановки сердца, то есть имел место обширный инфаркт с попутным кровоизлиянием в мозг. Нонсенс, одним словом.

Тут Баев насторожился. Симптомы были знакомы.

— Потом… Помещение изолировано от внешнего мира всеми доступными способами, ни просветить, ни прослушать, ни запеленговать, и «домовой» пуст, стёрт до заводской ин-платы. Поэтому странность номер два: как же ты, моншер, умудрился его вычислить, а? Унюхал, что ли?

И посмотрел на Баева серыми глазами, в которых так и читалось жгучее любопытство. Ещё там элементарно читалось недоверие и некая толика растерянности. Баев буквально за полсекунды прощупал друга в пси-диапазоне и лишний раз убедился, что верно говорят о глазах как о зеркале души.

— Ну, а третья странность? — невозмутимо спросил Ким и невольно улыбнулся — Ромкино выражение «унюхал, что ли?» в целом соответствовало действительности.

Бессонов вздохнул и посмотрел в окно. Что он там разглядывает? Баев терпеливо ждал, пока Ромка не налюбуется видами угасающего вечера. Вываливать на него собственные проблемы, а с ними домыслы, догадки и будоражащие его чувства пока что не хотелось. Даже перед Бесом. Но, очевидно, придётся. Просто потому, что больше не перед кем (начальство — это другое). И потом… У Романа не голова, а настоящий Дом Советов. Баев невольно подумал, а что было бы, если б на Мизай отправился именно Бессонов? Что и как бы всё сложилось, встреть Энею не он, Баев, а Роман? К каким результатам и последствиям такая рокировка привела бы? Хотя вопрос из разряда чисто риторических и отвечать на него равносильно гаданию на кофейной гуще, а уж этим Баев терпеть не мог заниматься. И другим не советовал.

Бессонов опять вздохнул, отвёл взгляд от окна, но тут же полез в карман такого же «Отшельника» за сигаретами. Ромка слыл идеальным работником, ведущим специалистом, цепким, умным, настоящим профессионалом, но от этой дурной привычки избавиться всё никак не мог, как ни пытался. Шутил, что его сила воли на сигареты почему-то не распространяется.

— Странность не странность, — ответил наконец он, выпустив к потолку струйку дыма и заинтересованно наблюдая, как её неторопливо втягивает в себя решётка воздухоочистителя, — а что-то из разряда аномального, пожалуй.

— Да в чём дело-то? — не выдержал Баев, видя, что Бессонов опять замолчал, докуривая свою сигарету с глубокомысленным видом.

— Понимаешь, биотехнологические цепочки на одной из стен, вернее, их остатки.

И снова умолк, глядя на Баева. Сейчас в глазах его было непонятное выражение, не то удивление, не то растерянность.

— Ну что, что? — не выдержал Баев, готовый сейчас Беса схватить за грудки. И мысль эта что-то там инициировала, и… Он тут же загнал свой неосознанный порыв куда подальше, потому что Баеву показалось на миг, что его друга как следует встряхнуло. Тот, правда, ничего не заметил, хотя внутренне и передёрнулся, не ведая причины.

— Да как тебе сказать, просто… Странно всё это, Ким. Остаточный аналоговый сигнал указывает на тебя и эту твою девчонку.

— Её зовут Энн, — машинально поправил Баев и призадумался. Цепочки, сигнал, остановки сердца… Надо лететь и разбираться самому.

— Где это место?

— А ты что, действительно не знаешь? — удивился Роман и уставился на Баева в полном недоумении…

…Там действительно было пусто. Труп уже забрали, имевшуюся технику вывезли для более тщательного и детального осмотра специалистами Службы, и комната казалась стерильной, как операционный стол перед… Ну, перед этим самым. А в остальном…

Баев обошёл всю её по периметру. Со стороны могло показаться, будто он к чему-то прислушивается или принюхивается, хотя это было и недалеко от истины. Он на самом деле что-то чувствовал, какой-то недавний след, что-то знакомое и в то же время отталкивающее, неприятное. Неприятное на подсознательном уровне. Он обернулся к Бессонову.

— Где?

Тот указал в направлении чуть правее от Баева. Ким приложил руку к стене и тут же и почувствовал, а потом и увидел, тем же обострённым внутренним зрением. Два луча. И ещё один, третий, сотканный как бы воедино из первых двух и сфокусированный на него и на неё, Энею. Жуткое это было ощущение — раздвоённость заведомо целого и одновременно гармония всего во всём.

Первый и второй лучи (во внутреннем видении зеленовато-голубые) шли от него и к нему, и он определил, не без труда, куда именно — Датай, где сейчас находился тот злосчастный артефакт древней цивилизации, и куда подкрадывался алгойский рейдер с пси-мегабомбой на борту. Третий луч уходил чуть в сторону и незримо касался Энеи. Баев перестал дышать и весь погрузился в себя.

Луч этот обволок её, словно кокон, и стал медленно наливаться зелёным. Ощущение такое, будто он насыщался, становясь буквально на глазах изумрудным, ярким. И внутри Баева тысячи невидимых струн зазвенели в унисон с этим тревожно-пульсирующим светом. Энея же пребывала, похоже, в ступоре. Или просто ничего не чувствовала, что совсем уж маловероятно. Скорее, что во сто крат хуже, отдавала по крохам свою фантастическую энергию. По крайней мере, внешне она на происходящее никак не реагировала. И это обстоятельство ничего благоприятного не сулило.

Баев попытался разорвать этот кокон, хоть как-то его нейтрализовать и… ничего не вышло. Луч и не думал исчезать, свернуться, например в точку, и пропасть. Наоборот, в нём всё прибавлялось и прибавлялось изумруда. Ким попробовал ещё раз. Потом ещё… Бестолку! С таким же успехом можно было пытаться воду рубить топором.

— Ромка, помоги! — позвал он напарника, сам, правда, толком не представляя, что сейчас делать и во что он ввязался, пытаясь помочь Энее. А то, что помощь ей необходима, Баев не сомневался ни на йоту.

— Что делать-то? — Бессонов видел, что с другом что-то происходит и, не раздумывая, кинулся на помощь.

— Чёрт!.. Попробуй взять меня за руку, что ли? — в Баеве сейчас говорила одна интуиция, разум же застрял где-то на полдороге.

Бес схватил обеими руками запястье Кима и закрыл глаза. Машинально. И неосознанно концентрируясь. А тот снова рванул туда, к Энее, но уже не один, с Ромкой. Ни о чём не думая (и зря!), вобрал его пси-энергию, как губка ненароком пролившуюся воду (мимолётная искра удивления — как это?), а потом всё завертелось, как в калейдоскопе: образ в образ, картинка из картинки, мешанина из пси-импульсов и полная самоотдача на уровне подсознания. И ощущение вновь проснувшейся внутри Силы. На мгновение, как ему показалось, его поглотила Бездна — влекущая, зовущая, всасывающая, как развёрстая ненасытная воронка на самом краю (сердце при этом скачущее ухнуло куда-то в пятки). Но Бездна — ничего, если знать, как вернуться обратно. По этому же лучу, например. А потом приоткрылось не то видение, не то образ, не то картина из запредельного и оттого далёкого и почти невозможного: алгойский воитель, на борту которого чудовище с оловянно-безжизненным взглядом; Датай, под поверхностью которого (на трёхкилометровой глубине) притаилось ещё что-то, куда масштабней и чудовищней; флот землян, рассредоточившийся в системе, но уже беззащитный и пока ничего не подозревающий; два луча, один от алгойца и другой от Энеи, вобравшие в себя их сущность, и ещё один, от него самого, бьющий куда-то в пустоту, как одинокий прожектор в ночное, затянутое тучами нависшее небо. А потом вдруг что-то сверкнуло, на мгновение нечто проникло в мозг, и… всё закончилось. Тьма, парализующая и волю, и чувства, и мысли, и эмоции, погрузила Кима в себя всего, без остатка. Он упал, как подкошенный, как сшибленный ударом податливый лёгкий манекен. Рядом рухнул и Бессонов, который так и не разжал своих рук, вцепившись в запястья Баева мёртвой хваткой…

Когда Баев пришёл в себя, даже не сразу понял, что это с ним, где он находится и почему лежит на стылом бетонном полу. Обрывки видений кружились, как снежинки в потоке воздуха, и так же таяли, оставляя после себя лишь ощущение безысходности и жалящей, невыразимой словами тоски.

Он с трудом повернул отяжелевшую голову и увидел лежащего рядом Ромку, клещами вцепившегося в его руку. Что с ними произошло конкретно, Ким помнил смутно.

— Бес… А, Бес! — позвал он Бессонова и попробовал расцепить его пальцы. Куда там! Лишь с третьей попытки Баеву удалось освободиться от мёртвой хватки.

— Хорош дурака валять, — уже понимая, что произошло нечто из ряда вон, напрягся Ким. Ромка безмолвствовал. Он наклонился над другом. — Ты чего, а?

Тот молчал, застывшим взглядом смотря в пространство. И Баев одномоментно вспомнил. Всё. До капельки. И взвыл, как смертельно раненный волк.

Гонгвадзе в упор смотрел на Кима. Смотрел молча, сосредоточенно. И мысли под стать — чужие, нехорошие. Они находились одни в его кабинете, и Баев этому был даже отчасти рад. Потом шеф тяжело вздохнул и так же тяжело бросил:

— Что скажешь? Почему?

Вот это «почему?» Киму и самому не давало покоя, он себе просто места не находил, пытаясь ответить на это самое «почему?» А ведь ещё оставались «как?» и «за что?». Баев вспомнил мертвые невидящие глаза Ромки и от бессилия и отчаянья сжал кулаки. Ничего уже не вернуть, ушёл Ромка, ушёл навсегда, туда, откуда не возвращаются. И виноват в этом он, Ким Баев… Ну, может быть, ещё отчасти и обстоятельства. Но от этого никому не легче.

Он припомнил всё, что случилось, и содрогнулся. И зачем он заставил Романа во всё это ввязаться? Никогда он не простит себе его смерти. Тот буквально отдал всю энергию и умер от разрыва сердца, не выдержал внутреннего напряжения и колоссальной нагрузки. Не готов ещё человек к подобному эксперименту и такому вот контакту… Чёрт возьми, да с кем же, наконец?!

А он, Баев, оказался, значит, двужильным. Да и опыт кое-какой уже имелся, и «Отшельник» был при деле, хотя… Ромка тоже был соответственно экипирован, но, оказывается, причина не в снаряжении. А в пси и био-составляющих организма в целом. Этого-то как раз Ким и не учёл, да и двигали им тогда сплошь эмоции и подсознательные порывы. Потому что думал лишь о том, как помочь своей Энее и как рассеять эти чёртовы энергетические сгустки-лучи, а о себе и Бессонове не думал. Некогда было и не до того. Вот и приехали… Осознание всех этих обстоятельств и фактов разрывало душу и ледяной тоской сжимало сердце.

— Ну? Чего молчишь? — Гонгвадзе оставил кресло и неторопливо прошёлся по кабинету. Выглядел он бледным и осунувшимся, глаза потухли, ушли из них и блеск, и пронзительность. Ким невольно отметил, что давно уже не видел начальника Сектора улыбающимся, полного жизни и сыпавшего шутками с неповторимым грузинским акцентом, где «вах» и «батоно» звучали через каждое слово.

— Ты понимаешь, что при невыясненных обстоятельствах погиб инспектор Службы? — остановился Гонгвадзе рядом с застывшим, как монумент, Баевым. — И рядом с ним в это время находился ты! А ни толковых объяснений, ни вразумительных ответов я так пока и не услышал. Очень надеюсь, что пока!.. Чего вас туда вообще понесло?!

Что Баев мог ответить? Сейчас, задней мыслью, даже и не подумал бы тащить с собой Ромку, но тогда… Ничего такого и в мыслях не было, всё вышло спонтанно, импульсивно и оттого, как и следовало, бестолково, безнадёжно и непоправимо.

— Искали причину, Ираклий Георгиевич, — разлепил плотно сжатые губы Ким и посмотрел в глаза Гонгвадзе. Во взгляде не было ничего, кроме боли. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Гонгвадзе, пробормотав что-то по-грузински, отошёл и замер у панорамного окна, что проецировало сейчас лунный пейзаж.

— Сделаешь подробный отчёт, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Всё, что случилось, и желательно поподробнее о причинах, приведших к трагедии… И не забудь о Мизае. В том рапорте, что у меня сейчас, этих самых подробностей вообще кот наплакал. А вопросов о девчонке хватает… И не только у меня.

Баев поднялся и, механически переставляя ноги, пошёл к выходу, взялся за дверную ручку и всё же не удержался, потому что это было важно. Важнее, чем собственная, да и не только, судьба:

— Что с моей информацией об алгойском рейдере?

— Ты не хуже меня знаешь, каким образом подобные вещи доводятся до руководства. А тем более, здесь есть нюансы.

— Знаю.

— Знаешь? — Гонгвадзе развернулся и уставился на оперативника. — Тогда чего спрашиваешь? Чтобы лишний раз понервировать старика? Которому и так, ох как достаётся?

Ким молча вышел. На душе просто кошки скребли.

Да, конечно, он знал. Из их Сектора за подписью шефа ушёл рапорт руководству — мол, так и так, оперативная информация такая-то, нужно срочно принимать меры. Наверху, конечно же, рассмотрят, но и начнут анализировать, сопоставлять и, как следствие, задавать множество вопросов (небезосновательных, если уж на то пошло)… Но такой подход его сейчас никоим образом не устраивал. Потому что не было времени подробно отвечать на эти вопросы, большинство из которых затронут лишь общее. А время-то уходило, с каждой убегающей в никуда минутой приближая беду. Если не катастрофу.

Задумавшись, он спустился к себе. Надо было решать. И решаться.

Нон Саал, капитан алгойского воителя, напряжённо ждал. Но чего именно, сам себе, наверное, вразумительно не ответил бы. С тех пор, как блок с декодером-дешифратором занял положенное ему место в командном модуле пси-генераторов, про себя именуемым Салом просто и недвусмысленно «оживителем», капитан элементарно не находил себе места, подсознательно чего-то ожидая. Больше негативного, нежели наоборот. Какого-то сбоя, например, чего-то внештатного или вообще непредвиденного (а в таком деле последнее-то как раз и самое вероятное). Слишком опасная и малоизученная вещь оказалась у них в руках, уж это-то он понимал и прекрасно отдавал себе отчёт, что по самый гребень влезли они в какую-то тайну, в какое-то порождение вселенной, в котором так до конца и не разобрались, и от которого за парсек веет той же непредсказуемостью и неопределённостью. А может, и вовсе не существует того, кто бы с этим справился? В их галактике, по крайней мере? Что мы вообще знаем о её порождениях и тщательно скрываемых тайнах? Её древних артефактах, реликтах, что вдруг, неожиданно, всплывают из небытия и начинают действовать вопреки всякой логики и подстраиваясь под то, своё давным-давно забытое прошлое?.. И очень хотелось надеться и верить, что приобрели они всё же могучего союзника, а не беспощадного и всесильного врага. Верить хотя бы на данном этапе. Хотя бы на слово. А иначе рискуют они оказаться на краю такой пропасти, что и костей-то не соберёшь. И пропасть эта могла запросто, одномоментно превратиться в Бездну, которой заглотить его корабль, а попутно и всё, что под коготь подвернётся, не составило бы никакого труда. А об аппетитах Бездны и гадать нечего, она всеядна и ненасытна, никогда не подавится, в сытой отрыжке рождая катаклизмы, катастрофы, прах и в конечном итоге всеобъемлющий хаос, растопыренной пятернёй тянущийся к сердцу Вселенной…

Отогнав мрачные мысли, Нон Саал не без внутреннего трепета внимательно посмотрел на ва-гуала.

После активации декодера-дешефратора визуально ничего вроде бы не изменилось, шарик на экране казался воплощением самого спокойствия, однако операторы пси-модулей докладывали, что с ним что-то происходит, и это «что-то» медленно, но стабильно наращивает амплитуду. Возможно, так он и просыпался, если идущий в нём процесс характеризовать этим банальным и мало что разъясняющим словечком. А возможно, у него пищеварение такое (должен же он чем-то питаться?). А может, он вообще так о чём-то размышляет. Но Нон Саалу отчего-то хотелось проявления именно зримых внешних эффектов, световых или звуковых — неважно. Да он и сам чувствовал, — что-то происходит, но на таком уровне, преодолеть который могли одни лишь многочисленные датчики, всевозможные приборы и сенсоры. Но почему-то хотелось увидеть и собственными глазами, чтобы уж если не успокоиться, то хотя бы и не тревожиться. По поводу и без. Ему казалось — заметь он какие-либо изменения невооружённым глазом, то сразу бы понял, чего ждать и к чему готовиться. Хотелось так думать. Просто успокоиться на мгновение.

Но ва-гуал по-прежнему оставался холодно-равнодушным золотистым шаром в обрамлении слегка шевелящихся осклизлых щупалец. То ли чего-то ждущий, то ли к чему-то готовящийся.

Капитан слегка приоткрыл верхние конусообразные резцы, — в целом это выражало нетерпение и некоторую озабоченность: он, Коготь Правой руки, а выполняет тут роль мальчика на побегушках, — подойти, подать, включить и посмотреть, что из этого получится, а дальше… А дальше от тебя уже практически ничего не зависит, сиди и жди результатов. Хорошо хоть, рядом находишься, присутствуешь, так сказать, при процессе… И на том спасибо.

Нон Саал склинил резцы в подобие усмешки. А что, собственно? Чего он переживает? Ему доверили ответственейшую миссию, намекнули, что сам Вседержатель в курсе всего, так что будь на высоте!.. А сомнения… Они сейчас просто неуместны. Да и были неуместны изначально.

Но на душе, вопреки всему, хаары скребли. Из-за этого безобидного на первый взгляд шарика. И как же он сейчас ненавидел этих землян!.. Всё из-за них! Если б не они…

Воитель шёл к Датаю, поминутно сокращая расстояние до сферы взаимодействия. Оставались какие-то часы до кульминационного момента всей операции. Капитан очень надеялся, что ва-гуал справится, что программа, посредством декодера-дешифратора вложенная в него, ва-гуалом принята к исполнению, а не к сведению. Собственно, и их пси-генераторы направленного действия работали по такому же принципу. Но там-то тупые машины, а тут?.. Что возможно тут?.. Что ждать от него в ответ?..

— Господин! — доложил в клипсу связи дежурный офицер командного отсека. — Сканеры отметили на уровне базовых составляющих некое внешнее воздействие.

— Земляне? — встрепенулся Нон.

— Неясно… Сигнал прерывистый, слабый, идёт вообще откуда-то из запределья и дешифровке не поддаётся.

— Сейчас буду. Продолжайте отслеживать.

Вот нечто подобного он и ожидал. Только причём тут внешнее воздействие, хуун возьми?

А в командном деловая суматоха: нижние чины сама собранность и деловитость, верхние операторы непроницаемы и сосредоточенны, а ближайшие помощники — сама услужливость и подобострастность.

Саал расположился в своём ком-кресле и бросил короткий выразительный взгляд на панорамный экран. Как и следовало, ничего там не изменилось; та же бриллиантовая россыпь созвездий, равнодушных ко всему живому, и вечный покой. Всё, как обычно… Идиллия, Сущий забери его и его душу!.. Потом перевёл взгляд ни нижний левый сегмент экрана — ва-гуал в своей камере продолжал как ни в чём не бывало спокойно шевелить отростками, отсюда похожими на бахрому, окутавшую золотистый шар. Он пригляделся. Показалось, или их стало больше?.. Или меньше?.. А кто-то их вообще считал? Наверняка никто и не додумался!.. Хотя, что это меняет? Сто их, или двести — нам-то какая разница? Что мы в этом понимаем?

— Как там? — поворот головы в сторону старшего помощника.

— Сигнал, господин. В сторону, куда-то вглубь, — это «вглубь» он выделил голосом и прозвучало оно поэтому как полномасштабное «ВГЛУБЬ».

— И что это означает?

— Непонятно… Идёт к нам откуда-то из периферии, а дальше след теряется, растворяется. По крайней мере, волновые датчики слежения бессильны. Плюс нечто похожее от ва-гуала и самой планеты. Но есть любопытная подробность: где-то в той стороне как раз и находится метрополия землян.

— Метрополия? Но причём тут тогда местная планета? — Нон Саал задумался. А на планете-то некий артефакт. Это мы думаем, что там трансмиттер, а на самом деле?.. Вот ведь, Всесущий, куда же мы лезем? Что всё это означает? И ещё одно: они-то сигналы отследили, значит, и другие это непременно сделают. Те же земляне, например. И, как следствие, наткнутся на их рейдер, и тогда никакая маскировка и предосторожность уже не помогут. И вся операция под угрозой.

— Это всё?

— Пока да. Мы отслеживаем, что возможно.

Ему не понравилось это «пока», но, глянув на застывшего старшего помощника, понял — всё это бестолку. Тот и сам ничего толком не знал и ещё мало что понимал (ведь всей информацией владел только он, капитан). Махнув — идите, мол! — опять задумался.

Что за сигналы? И куда, интересно? Это «куда?» его больше всего и тревожило. На эту ненавистную Землю? Или к суганцам на их Гор-ку-аху? Или к джаодам? Те ведь тоже где-то в том районе обитают. Хотя, какая теперь разница? Главное, началось. А предупреждён — значит, когти уже не спрячешь. Надо выходить из пассивного режима в активный. Пора.

Нон Саал хотел было подняться и отдать приказ о переходе корабля в следующую фазу операции с последующей сменой диспозиции, но не успел…

Что-то заставило его упасть обратно в кресло. Что-то настолько чужеродное и леденящее мозг, что он… Он просто перестал ощущать себя как личность, в неуловимое мгновение превратившись в безропотную, послушную марионетку, натурального зомби. Ледяное, чужое и, что самое ужасное, абсолютно равнодушное, заглянуло в его сознание, прошлось по всей его составляющей и ментально велело:

— Сиди… Жди…

И он остался в кресле. Сидеть и ждать. За секунду у него отняли и практически разрушили всё, чем жил, дышал, на что надеялся и во что верил. Забрали всё, что наполняло его разум, что растворилось в сознании — жизнь, свет, тьму, зло, добро, всеславие и всесущее. Его опустошили и досуха выжали, как тряпку, оставив только естественное и необходимое — дышать, моргать, сглатывать и пускать слюни, как недавно рождённый…

Ва-гуал, не меняя положения и внешне оставаясь там, где и был (лишь золотистое сияние стало чуточку ярче и интенсивнее) объял всё вокруг, впитал всё необходимое (экипаж мгновенно перестал быть одним целым, командой, распался на зомбированных, управляемых особей), потом ослепительно вспыхнул расплавленным золотом, в миг разметал окружающие его пси-генераторы, превратив их одномоментно в мешанину из пластика, металла и керамзита, тут же занял всё освободившееся пространство своим трепещущим телом (при необходимости мог бы занять и весь корабль), вновь запульсировал, обвил щупальцами-рецепторами потолок, стены, пол и снова замер, будто к чему-то принюхиваясь, как гончая, взявшая свежий, будоражащий и кровь, и нутро, и естество, недавний след. Ва-гуал окончательно «проснулся». И тут же показал зубы.

Прирождённый хищник, вставший благодаря алгойцам вновь на тропу войны, некогда им позабытую, он изготовился, потому что изголодался. Для него не существовало понятия «свой». Как, собственно, и «чужой». Он просто существовал и был сам по себе, уничтожая или растворяя всё, отличное от него. Такова была его сущность, природа, и, по-большому, цель. Таковым оно было, это Большое Зло. И оно, ещё толком не пробуждённое, уже жадно, плотоядно оглядывалось.

Алгойцы, не ведая того, открыли свой собственный ящик Пандоры и, ничего не подозревая, заглянули внутрь. Заглянули…

… в Бездну!

ГЛАВА 8

ПРОБУЖДЕНИЕ

А возле кабинета стояла Елена. Всё с той же папкой в руках, всё так же прижимая её к груди, словно защищаясь от чего-то. И взгляд какой-то отрешённый, будто внутрь себя. И бледная, какая-то потерянная. Будто заблудившийся ребёнок в огромном мегаполисе. Баев как-то сразу это определил — и её потерянность, и скованность, и некоторую отчуждённость. Словно шла куда-то да и потерялась, заблудилась в лабиринтах улиц. Потерялась, как маленькая девочка в тёмном, дремучем лесу. Но, как ни блуждала она где-то там, внутри своей души, но, увидев Баева, сразу пришла в себя: взгляд и прояснился, и потеплел.

— Здравствуй ещё раз, Ким, — еле слышно произнесла женщина, смотря на него с грустью. А потом невольно зарделась вся, вдруг пошла пятнами, ибо показалось ей, что всю её пронзили острым, навылет, взглядом. Пронзили как остро заточенным клинком. В самое сердце. Она тихо охнула и покачнулась, но Ким уже был рядом и поддержал. Он так сейчас хотел тепла и участия, что готов был отдать за это всё на свете. И поэтому совершенно не думал, что творит своими способностями.

— Здравствуй, Леночка, — всю ласку, нежность, все нерастраченные чувства свои, всё, что в нём ещё оставалось от старого, полузабытого, вложил он сейчас в это «Леночка». — Пойдём, присядешь, родная.

И сам себе удивился: как просто и естественно у него это вышло — родная… А как же иначе? Конечно, родная!.. Увидеть, а потом и понять, и принять — это дорогого стоит. И он не собирался этим разбрасываться. Совершенно!

И чуть ли не на руках внёс женщину в кабинет.

Усадив гостью в своё кресло, сам пристроился в соседнем, в котором Ромка недавно сидел и курил, рассеянно поглядывая на чёрное небо за окном. Сердце сжалось… Он так отчётливо вдруг прочувствовал его остаточную ауру, что аж задохнулся от вошедшего в него, как зазубренный осколок, ощущения и переживания другого человека. Которого нет уже. Это было странно. Чересчур. И уже на пределе его сил.

— А Ромка где? — Елена пришла в себя, но не совсем: в голове по-прежнему туман, на сердце давила что-то тяжёлое, неприятное. С ужасом она осознала — это предчувствие беды. Близкой и… грядущей.

— Погиб… Час назад, — зачем-то добавил Ким. Совершенно безысходно, безнадёжно и тяжело упало это его «погиб», одним словом было соединено всё живое и нетленное с мёртвым, неизбежным.

— Что?.. — Елена выпрямилась и неверяще уставилась на Кима. Сердце в очередной раз сжалось, уже спазмом тоски.

Баев не отвёл взгляда, погружаясь без остатка в эти светло-карие омуты, в которых плескалось сейчас неподдельное горе, горечь утраты и осознанность непоправимого. Она умела переживать и сопереживать, дано ей было это удивительнейшее свойство человеческой души и сердца. Помимо своей воли, желая и в то же время не желая, но Баев в каком-то полусне, заторможено, всё рассматривал и рассматривал внутренний свет, исходящий от сидящей рядом женщины. Сейчас он потускнел, проявились в нём тёмные пятнышки и крапинки червоточин, она переживала боль утраты и жила в этот миг на какой-то только ей доступной эмоциональной волне, которая с головой захлестнула женщину и где не было места никому.

Баев сжал зубы и отвернулся, заставляя себя убраться прочь от этого видения. Он, не колеблясь, с остервенением загнал своё проснувшееся не вовремя второе естество, ту Силу, что жила в нём с некоторых пор, в такой тупик подсознания, выбраться из которого той было бы в ближайшее время ох как не просто. Пропади оно всё пропадом!.. Ему сделалось противно, он ненавидел себя. Словно подсматривал сейчас в замочную скважину, с вожделением, ненасытно следя за тем, что не только руками, но и взглядом-то было нельзя трогать.

— Как погиб?.. Я же его совсем недавно видела, он… — и запнулась, до конца осознав это безнадёжное «погиб час назад». Вдруг, сразу, одномоментно поняла — Ромки Бессонова больше нет. И закрыла ладонями лицо.

Некоторое время они сидели в тишине. Баев сжимал побелевшими от напряжения пальцами подлокотники кресла, а Елена, прикрывшись ладонями, пыталась сдержать рыдания, что рвались из неё судорожными вздохами-всхлипами. Им обоим было тяжко и больно, но Баеву вдвойне, — что ни говори, а в гибели Романа был повинен и он, от этого факта не отмахнёшься. Эх, вернуть бы всё назад, не дать случившемуся произойти, сделать бы всё по-другому, по-умному — многое бы он за это отдал, не торгуясь! Но в том-то и дело, что цена-то уже заплачена и по-другому никак уже не получится. Не изменить обстоятельства, а по-большому, и судьбу, не изменить, как ни пытайся. Второй попытки просто не будет, жизнь шансами и возможностями не разбрасывается, в таких случаях она немилосердна, бьёт наотмашь, бьёт до смерти, наповал.

Баев тяжело вздохнул и опустил голову. Ничего ему сейчас не хотелось, голова казалась пустой, а тело ватным, рыхлым и чужим. Переступил он некую грань человеческих возможностей, за которой ждали пустота, беспомощность и тоска. И даже новые его способности не помогли бы здесь ничем.

И тут случилось то, что… случилось.

Елена, чьи глаза были полны слёз, вдруг взяла Кима за руку и сжала крепко-крепко своими горячими пальцами. Не уходи, даже не думай! — пронеслось у того в голове, и Баев внутренне содрогнулся, возвращаясь, будто из плена. Он посмотрел на Елену, прямо в эти заполненные слезами глаза, и хотел лишь одного — никогда, ни при каких обстоятельствах не потерять эту женщину. А та совершенно явственно прочувствовала это его сокровенное желание и прижала его ладонь к своим губам и стала неистово целовать. И слёзы хлынули неудержимо, через край. Это были и слёзы утраты, и слёзы облегчения одновременно — она чисто женским чутьём прочувствовала его состояние и его желание остаться с ней, найденной и обретённой им в этой круговерти из дней, событий и обстоятельств, подчас жестоких и безжалостных.

— Я с тобой, любимый… милый… единственный, — шептала она сквозь слёзы. Ким нежно притянул женщину к себе, обнял, будто закрыл собой разом от всех бед на свете. Прикрыл навсегда, на всю жизнь. И она опять это прочувствовала. Потому что её сердце и душа так же навсегда принадлежали этому человеку.

— Что ты, родная? — выдохнул он, погружаясь лицом в её волосы, в эти восхитительные каштановые волны. Он счастлив был утонуть, захлебнуться в этих волнах, чтобы никогда уже не всплыть на поверхность. — Что ты?.. Не плачь…

Рядом была ОНА. Единственная, неповторимая. Он отчётливо это понял, понял в такой ослепляющей вспышке озарения, что всё остальное вмиг померкло и стало второстепенным, а то и просто ненужным.

— Любимая… — только и вымолвил он и впился в эти зовущие, ласковые и ждущие губы, тут же потеряв и голову, и разум, и чувство реальности, всё, чем до этого жил и был наполнен. Всё это он сейчас отдал, не задумываясь. Отдал за эти губы.

И она ответила… Неистово, всем ждущим естеством своим, всем своим мудрым женским вторым «я», всей женской составляющей, имя которой — любовь; тем, чем женщина отвечает любимому мужчине, когда тот рядом и жаждет, и ждёт только её одну, неповторимую и единственную. Ту, которая уже навсегда!..

Он легко поднял её и отнёс в соседнюю комнатку, где были лишь холодильник, небольшой столик и диван-кровать. Тут коротали они с Ромкой ночи, когда выпадало дежурство по Сектору. Он бережно, как бесценный груз, положил женщину на этот диван, встретился с её глазами, в которых не было ничего, кроме призыва и ожидания. Боже, неужели это с ним? Вот это?!.. И ни о чём не думая, стал нежно и в то же время страстно, на одном дыхании, целовать её всю, куда только доставали губы, срывая всё, что мешало этим губам. Она отвечала взаимностью, — жарко, пылко, она растворялась в его безудержных поцелуях, как пересохшая почва под струями долгожданного ливня. Кусала от наслаждения губы, когда он целовал её всю и крепко обнимала в ответ. Она жила сейчас только им, забыла, кто она, где она и желала лишь одного — чтобы это не кончалось. Желала отчаянно, неистово. За эти мгновения она готова была отдать всё на свете. И отдала. Так же неистово и не раздумывая ни секунды. И он взял её, с нерастраченным жаром, сумасшедшей страстью, всю, без остатка. И упал в Пропасть, растворился в светло-ореховом омуте счастливых глаз, исчезнув в них и рождаясь уже внутри неё, уже не принадлежа ни себе, ни этой Вселенной. Целовал, нежил, сжимал в объятиях, делал всё, что она желала и не мог остановиться. Любил её как одержимый, как в последний раз, будто никогда и не обладал до этого женщиной. И она испытывала те же чувства и ту же страсть, пылко отвечая на ласки и вся горя желанием и торопясь, торопясь в полной мере насладиться этими безумными и счастливыми мгновениями, что наконец-то подарила ей судьба… Только женщина, до предела истосковавшаяся по ласке любимого, могла бы её понять и полностью разделить её чувства. Одиночеством собственной души и не растраченной страстью…

После, лежа уже совершенно обессиленный и бессмысленно таращась в потолок, вдруг понял, до какой же степени он сейчас счастлив. Всё отошло на задний план: и служебные обязанности, и Энея, и «Икары», и Датай, чёрт бы его побрал, и… Короче, всё. Осталась одна Елена, любимая и желанная. Он нежно перебирал в своих пальцах её волосы и наслаждался прикосновениями к этому восхитительному шёлку.

А женщина лежала не шевелясь, замирая и вся погружаясь в эти прикосновения, ласковые, дурманящие и опять зовущие куда-то далеко-далеко, за грань обыденных чувств и эмоций. Ей казалось — куда уж дальше?! Но, оказывается, были там, за этой чертой, ещё более глубокие и непостижимые чувства. Она будто пережила ощущение безудержного падения или полёта. Туда, в синь и бескрайность, где ни начала, ни конца, а лишь воронка тех же чувств и эмоций, что засасывает тебя всю, без остатка. Она выдохнула застрявший в лёгких воздух (забыла даже дышать от охватившего её счастья), открыла затуманенные глаза и, чуть повернув голову, поцеловала его пальцы.

— Мы же никогда не расстанемся? Нет для этого причины? Правда? — задала она извечно женский вопрос и посмотрела сияющими глазами. Как же она его любила! Только сейчас она осознала в полной мере — как!..

Ким встретил этот взгляд и с наслаждением в него погрузился, вновь испытывая волнительное, ни с чем не сравнимое ощущение замирания где-то там, внутри себя. И улыбнулся. Улыбка вдруг сделала его так похожим на обыкновенного, со всеми своими недостатками и слабостями человека, что Елена в очередной раз задохнулась от счастья, оттого, что он рядом, что они наконец-то вместе, что нашли друг друга в круговерти дней и суеты, что никогда больше не потеряются. Никогда. По крайней мере, себе она такую клятву дала. И нисколько об этом не жалела.

Но мгновения счастья, как известно, лишь мгновения. А потом наступает повседневность и та же круговерть, что и зовётся жизнью…

Завибрировал манжет трэка на левом запястье. Баев по привычке активировал связь, хотя, если честно, не желал сейчас никого ни слышать, а тем более видеть. Он чувствовал своими вновь обретёнными способностями и благодаря той Силе, что дремала там, в подсознании, что творилось в душе Елены и что она сейчас переживала. Она просто любила, ничего не требуя взамен. Кроме понимания. Открылась вся, идя ему навстречу, как путник, прошедший множество дорог и нашедший наконец ту, единственную, что и выведет его к свету, солнцу и безоблачному небу над головой… Разве можно было обмануть её ожидания? После такого вот откровения? Когда всё отдано ему, одному ему, до самого донышка, до самого, самого?.. Да никогда!

— Да?

Вольнов, проявившийся в объёмном кубе трэк-видео, тут же сбивчиво начал докладывать:

— Аппаратура в шоке, да и девчонка, похоже, также. У неё какой-то сбой или что похуже…

— Когда началось? — Баев напрягся и рывком сел. Елена непроизвольно сжала его руку, как бы говоря: я с тобой, я рядом. И он был благодарен за этот жест.

— Минуты три назад, — Вольнов выглядел бледным, уставшим. Сколько он там уже? Надо, конечно, сменить, негоже парня держать столько времени в напряжении. — И показатели зашкаливают, шеф…

Дьявол! Почему же он-то ничего не прочувствовал?.. Хотя ему сейчас было совсем не до этого. Хм, да он и в данный момент ничего не ощущает, а ведь должен, судя по всему. Энея ведь для него стала не просто объектом изучения и пристального внимания, он определённо носит, держит в себе частичку её «я», и от этого никуда не денешься, это факт.

— Сейчас буду, — и Баев отключился, машинально, а не по необходимости, вызывая, пробуждая к жизни ту самую частицу Энеи, ту Силу, что недавно загнал в тупики своего же подсознания. Она тут же ответила. Баев сразу это почувствовал. Словно плечи распрямились, будто внутренне поднялся на следующую, до этого недосягаемую ступень.

Затем наклонился и нежно поцеловал в губы самую прекрасную женщину на свете.

— Извини, но мне надо… — слов других не нашлось, кроме этих, банальных и истёртых до дыр. И погладил обнажённое плечо, а потом в каком-то порыве заключил в объятия. Она прильнула в ответ, будто срослась с ним, всецело подчинившись его ошеломляющему натиску.

— Я понимаю, — щекоча горячим дыханием, шепнула она ему на ухо. Потом попыталась чуть отстраниться. — Пусти, раздавишь, вон какие мускулы, как медведь, ломаешь, — она прыснула коротким смешком и попыталась освободиться. Хотя так, для вида. Ей было до одурения приятно находиться в его объятиях, ощущать это сильное тело, с некоторых пор безраздельно принадлежащее только ей. Она наслаждалась каждым мгновением нахождения рядом с ним, самым дорогим и любимым человеком в этой жизни. Любовь и обладание преобразили эту женщину: глаза её светились неподдельным, искренним счастьем, что всецело, без остатка овладело ею. Скажи ей кто сейчас — отдай жизнь за этого человека и тогда никакие беды и потрясения его уже не коснутся, — отдала бы не задумываясь. Жизнь прекрасна по своей сути, и прекрасна вдвойне, если есть за кого её отдать.

Ким, проклиная в душе все неподвластные им обстоятельства, осторожно и бережно разжал объятия любимой, не забыв напоследок перецеловать пальцы Елены, один за другим, заглядывая при этом в её лучистые неземные глаза и, помедлив, рывком поднялся, как в атаку. И стал с некоторой растерянностью и удивлением собирать разбросанную вокруг одежду (неужели они так спешили?!). Собственной наготы он не стеснялся. А Елена… Не сводила с него глаз, впитывая каждое движение этого тела (совсем ни грамма жира, одни мускулы и сухожилия), запоминая и любуясь — чуточку неуклюжий, чуточку неповоротливый и слегка рассеянный, но ЕЁ!.. Милый, родной… И вдруг опять заплакала, слёзы рождались сами собой, горячие, неиссякаемые, то ли слёзы радости и счастья, то ли предвестники разлуки, поди разберись. Но всем женским естеством своим и чутьём, которые никогда женщину не обманут и не подведут, она вдруг отчётливо поняла в эти мгновения, что безжалостная судьба отнимает у неё человека, которого она только что обрела, но которого уже неотвратимо теряет. Это ощущение было настолько жутким и безысходным по своей сути, что она готова была взвыть в голос; оно тут же опустошило душу, высушило её горячими потоками слёз, не оставив там ничего, кроме всеобъемлющей тоски. Она не знала и совершенно не представляла, что же ей делать. И оставила себя на откуп тому же женскому — слезам, граничащим с отчаяньем.

Ким замер, безошибочно прочувствовав её состояние, потом медленно к ней обернулся.

— Лен, ты что?..

Никогда не забудет он этого — заплаканная любимая, с мольбой, невысказанной тоской и болью смотрящая огромными, в пол-лица, глазами.

— Лен?..

Ким присел рядышком, затем указательным пальцем снял капельки слезинок и, дурачась, слизнул.

— Знаешь, как вкусно? И всё! Слёз нет.

Лена через силу улыбнулась.

— Дурак…

И привлекла к себе, обнимая и пряча лицо у него на груди и слыша, как отчётливо, чуть ли не в набат, грохочет его сердце. А он гладил и гладил её по волосам, как того же ребёнка, заблудившегося и потерявшегося в огромном чужом городе.

— Мой, мой… Никому и никогда… — шептала она неразборчиво, на одном судорожном дыхании в его сильное, будто налитое плечо. И целовала это плечо уже бессознательно, на одном порыве. Но он понял, расслышал и сжал ещё крепче.

— Мой! — отчетливо вынесла она утверждающий вердикт и отняла лицо, смотря прямо в глаза. — Мой?..

Что он мог ответить на извечно женское? Только правду!

— Твой! — и такая твердь была в его голосе, такая честность и откровенность, что она подставила сухие зовущие губы и закрыла глаза. Тоска и предчувствия на некоторое время растаяли, когда он поцеловал их. Она вдруг, в одночасье, стала единственной и родной, и ни капельки он об этом не пожалел, наоборот, обрёл, наконец, и душевный покой, и подъём, и счастье, которых ему так не доставало ранее.

Он с сожалением отстранился.

— Лен, мне пора… Надо…

Та выпрямилась, всё ещё ощущая незабываемый вкус поцелуя. Но почему?!.. Что я тебе, Вселенная, сделала? Чем не угодила?.. За что?

— Ким… — она сглотнула образовавшийся вдруг в горле непроходимый ком. — Кимушка… Только возвращайся… У меня какие-то предчувствия дурацкие.

— На то они и дурацкие, потому как предчувствия, — улыбнулся Баев. В просьбе её не было, вообще-то, ничего удивительного, но с другой стороны… Кто знает женское сердце? Кто измерил его потенциал и составляющее? Где граница того, что разделяет его правду от надуманного, интуитивного? Милый, только вернись, говорила она ему сейчас. Так говорили древнерусским воинам, идущим на смертельную битву, их суженые. Только вернитесь, заклинали много позже тех же воинов во Вторую мировую их жёны. Только вернитесь, шептали они ночами в мокрую от слёз подушку, до крови кусая обветренные губы… Вам, единственным, этот выстраданный крик-отчаянье и этот выплаканный клич женской души… Только вернись, любимый!.. Говорили эти глаза, руки и сердце, эти зовущие губы, всё её женское естество, пытаясь инстинктивно, неосознанно прикрыть, защитить, сберечь и уберечь от грядущего, уже тяжело, неотвратимо ломящегося в двери… Только вернись… Только вернись… Только… Вернись…

Ким всё понял. И сглотнул такой же тяжёлый ком в горле.

— Вернусь… Непременно вернусь, — поцеловал крепко и ушёл…

А она долго потом плакала. И что стоили ей эти слёзы, не знал никто. Боль раздирала её. Изнутри. Какими-то предчувствиями. И пусть Кимушка назвал их дурацкими, но она-то знала — это что-то другое. Всё внутри горело. И свербило, и раздирало, и драло. Теми же предчувствиями… Боже, зачем познать вот такое счастье, чтобы потом от него ничего в итоге не осталось? Зачем любить, чтобы в итоге одни страдания и разбитые судьбы? Зачем, Боже?.. Для чего кто-то выдумал такую вот муку — прожить счастливой пару мгновений и уйти потом от них навсегда, потерять в круговерти той же жизни? Есть ответ?.. Нет!..

Некоторое время она лежала тихо, сама не своя, а потом вдруг резко села, будто кем-то подстёгнутая, и стала одеваться, тыкаясь в вещи, как слепая. С совершенно бессмысленным взглядом. Вся отрешённая, погруженная в себя. Женщина, решившаяся на что-то…

… Баев даже не помнил, как дошёл до верхней площадки дежурных скаттеров, как уселся в первый попавшийся, задал программу и взмыл в ночное звёздное небо. И отключился напрочь. От всего. Видит Бог, ему нужна была передышка. Хоть на чуть-чуть. Хоть на время полёта до института…

И интуитивно призвал на помощь своё второе «я», которое тут же начало распоряжаться, без всяких ограничений и шлагбаумов, что так любит то, первое. Совершенно механически запустил автопилот и так же механически огляделся. Естественно, своим вышедшим из небытия вторым «я». И увидел…

Хотя слово это нисколько не отображало сути процесса, мы давно привыкли именовать им то, что якобы видит глаз. У Баева наличествовало иное. Самое подходящее сравнение, пожалуй, это сравнение с проявлением фотоснимка в ванночке с проявителем — две секунды и получите то, что было запечатлено ранее на фотоплёнке и только ждало, чтобы народиться на свет белый, выйти из небытия. Воистину, таинство процесса, механизм, во всех тонкостях которого ещё разбираться и разбираться. Нечто похожее происходило и с Баевым, который давно махнул рукой на объяснения: видит Бог, тонкости процесса на молекулярном уровне с попутным привлечением пси-энергетики ему сейчас явно не по зубам. Видит, и ладно, а как, дело вторичное. И он видел, но как-то периферийно: трепещущие адские протуберанцы Солнца, достающие своим корпускулярным излучением до самых до окраин; атмосферные завихрения Юпитера и озёра жидких металлов Меркурия, и венерианские газовые выбросы, и стылые красные пески Марса — всё это пронеслось в сознании мгновенно, оставив после себя ощущение полёта. Он весь как бы встрепенулся и… И остыл. Он задохнулся. Не физически, ментально. Но тем же внутренним «я» осознал и ещё кое-что — его ждали. Образ Энеи возник перед глазами. Ей было страшно, одиноко, и она нуждалась в помощи. И опять призывала эту помощь, как тогда, на Мизае. Ким представил последствия, ужаснулся и рванул скаттер на полную…

Ва-гуал ждал. Он мог это делать бесконечно долго, понятия времени для него практически не существовало. И попутно он оживал, вернее, уже ожил… Чёрт! Да нет в языке человеческом понятия того, чем он занимался. Старое, старое зло… Возможно, даже абсолютное. Нечто… Порождение некоей материи. Хотя все названия эти — так, обрисовка общего. Он был сам по себе. И тем страшен. Был той самой вещью, что в себе. Всё живое для него было несущественным, одномоментным — прах под ногами идущего, иллюзия бытия, а он — вершитель судеб, понятия не имеющий о критериях и истинах. Плоть, жаждущая крови. В этом смысле он был почти всемогущ и универсален. Порождение неведомо какого мира, он питался и жил за счёт пси-составляющей самой Вселенной, обгладывая её по кусочкам, как стервятник. Ничего иное его не интересовало. И он знал, что его ждёт дальше. Очередная метаморфоза. Его разбудили, и сейчас он был на переходном этапе. Наделённый одними инстинктами, рефлексами и… волчьей пастью.

Воитель шёл прежним курсом. Ва-гуал оплёл своими рецепторами практически весь корабль, попутно дав вводную экипажу и их главному — ускориться. И воитель рванул к Датаю. Все работали как одержимые, в том числе и бывший капитан. Ибо распоряжался сейчас здесь совсем другой. Другое. Существо, выбравшееся из преисподней. Ящик Пандоры алгойского разлива был раскрыт настежь. Его земной аналог оставался пока закрытым, но Баев, не ведая о том, уже подбирал к нему ключи.

Единственное, что ва-гуала беспокоило и досаждало (если понятия такие к нему были применимы) — некое целенаправленное внешнее воздействие. О нём знали. Его чувствовали. Кто-то. Где-то.

Он встрепенулся, из золотистого стал огненно-рыжим, с пульсирующими нитями-рецепторами. Он прислушивался. И уловил, сейчас более «осмысленно», чем ранее, чью-то пси-составляющую, чем-то схожую с его собственной. Чьё-то пси-волнение, некую пси-ауру. Будто за углом дышат, но показываться не спешат. Или не могут, а, скорее, боятся. Сгусток квазиорганики, что заменял ему сердце, забился учащённей. Ва-гуал чувствовал сопротивление, словно дыхнули на него остро-леденящим и тут же отскочили. И он изготовился. Убивать и вбирать. Алгойцы, что экспериментировали над его составляющей, добились, в общем, своего: шифрованную программу он принял и стал, не задумываясь, действовать согласно установке, действовать против землян и всех, кто им помогает. Тупо, по-хозяйски и особо не интересуясь результатом. Как не задумывается остро заточенный топор в руках палача, чья именно голова сейчас с плеч долой.

Институт Биотехнологий находился в другой части города, на берегу большого лесного озера, лежащего в обрамлении вековых сосен и застывших печальных ив. И летом и зимой здесь была благодать, здесь всегда остро пахло мшистой хвоей, воздух был свеж и насыщен ароматами леса. Сейчас, уже фактически ночью, в той стороне угадывалось обширное тёмное пространство, насыщенное влагой и свежестью. Совсем как у моря, мелькнуло у Баева, и очень напоминает Балтику. Фонари лениво отсвечивали в водах озера. Им совершенно не было никакого дела до людской суеты.

В вестибюле сидел дежурный, равнодушно поглядывая на мониторы и жуя при этом бутерброд. На безопасника глянул вопросительно, скорее по привычке, нежели по необходимости: чего, мол, надо в столь неурочный час? Баев поморщился. Охрана тут желала лучшего. И где же люди Тори?

Но через секунду мнение в корне изменил.

— Вы к кому? — раздалось за спиной. Баев резко обернулся. Судя по экипировке, десантник. Чёрт! Откуда он взялся? Из-за колонн, что ли? И спокойный, уверенный. Такой, если что, и пристрелит, не поморщится. Берет с эмблемой БР одет вроде так себе, на одно ухо, но эта небрежность как раз и показывала, что интересуются им профессионалы. Да и взгляд пронизывающий, насквозь. И рука вроде так же небрежно легла на цевье короткоствольного АМГ.

— В третий сектор, у нас тут объект, — Баеву самому не понравилось это казённое «объект», да делать нечего, режим безопасности есть режим безопасности. Он предъявил соответствующий допуск. В развёрнутом, как полагается, виде. Десантник козырнул и чуток расслабился. Но видно это было только по взгляду, глаза будто слегка потускнели. В остальном ничего не изменилось. Та же напряжённая поза. И рука с автомата не ушла. Он что-то пробормотал в усик ПУ, потом утвердительно кивнул:

— Можете проходить!

— Благодарю.

Но лично Баева эти меры предосторожности не впечатлили, а уж тем более не обманули. При желании он мог бы без труда обездвижить обоих. Или просто вырубить. Ментально, конечно. Направленным пси-импульсом. Походя, даже и не напрягаясь и особо не задумываясь. Сила, что в него влилась на Мизае, его второе «я», сделала бы это мгновенно. Уровень его пси-составлящей рос неуклонно. В человеческом понимании он становился монстром. Более того — он им уже стал! И он это чувствовал. Причём уровень этот повышался и качественно, и по экспоненте. Повышался пусть и не зримо, но для него неотвратимо. Хотел он того, или нет, но он перерождался, становился другим. Сильнее во много раз — да! Но человечнее ли? И тут же себя одёрнул — разве его отношение к Елене не лишнее доказательство того, что душа осталась прежней?

Он прошёл к лифту, чтобы спуститься на нулевой этаж, где в защищённом боксе его ждала Энея. Его Энея. Он вдруг отчётливо это понял — именно его!.. И опять себя поправил: Елена тоже его, без неё, без её любви, он только человек наполовину. Но в том-то и дело, что другая половина его сущности уже принадлежит Энее. Но как их сравнивать? Два этих женских начала, одно земное, а одно порождение неизвестно какого мира? И оба вошли в него. Одно, правда, и не спрашивая, а просто спасаясь, попутно перевернув сознание и наделив его сверхчеловеческой неестественной мощью. А другое, робко постучавшись и надеясь лишь на взаимность, но отдав потом себя полностью, без остатка, растворившись в нём отголосками неземного счастья и безудержной страсти. И он очень надеялся, что эти ощущения останутся с ним навсегда, до самого конца, каким бы тот конец ни был.

Походя, а не вынужденно, он объял окружающее, подсознательно выискивая нечто враждебное, не вписывающееся в общую картину, выходящее из общеобусловленных границ, то, что не вписывается в фон, привычный и оттого предсказуемый.

Направляясь сюда, в институт, Баев инстинктивно ожидал увидеть здесь последствия ментального удара девочки. Увидеть мёртвый ландшафт, мёртвый персонал. Он готовил себя к катастрофе, на которую ему намекали несколько часов назад те, из видеокома. И чтобы хоть как-то этому воспрепятствовать, посылал постоянно (а иногда даже и не задумываясь) пси-волны, в которых доминирующим импульсом было одно: я иду на помощь, вместе мы обязательно справимся… Обратный импульс не заставлял ждать — я тебе верю, и я жду. Но, чёрт, был этот импульс и слабым, и еле уловимым! Но обнадёживало всё же следующее: он содержал одну тривиальную эмоцию — я тебя жду! И поэтому сейчас Ким выискивал хоть что-то, выделяющееся на этом общем пси-фоне, для него ставшем с некоторых пор отправной ступенькой туда, в нечто заоблачное. Хоть что-то, что выделялось бы, как бельмо на глазу. Нечто, заставившее Энею сжаться в комочек, что должно было её напугать до судорог и заставить закрыться так, чтобы даже пси-запаха не исходило! Сердцем Баев понимал, что произошло, но вот разум за сердцем следовать отказывался. Да и как, в конечном итоге, во всё это поверить? Что он вместе с ней находился там, у Датая? Видел вот это всё?.. Её и своими глазами (хотя глазами ли?)? Бред!.. А не бред ли, что всё с ним сейчас творится? Его эти возможности? От которых даже кровь стынет в жилах! Всё это казалось ему из разряда несбыточного, из нечто, схожего со сказкой, где роль обыкновенной волшебницы играла маленькая девочка, невесть как в эту сказку попавшая… А с другой стороны… Сказка — ложь… Да в ней… И потом, не появятся ли из той же сказки и мифические чудовища, что там издревле живут?

Однако в пси-фоне было тихо, если можно так выразиться. Аура людей, что здесь сейчас находились, ничем особым не выделялась, ничего тревожащего и ничего такого сверхъестественного, выходящего за рамки обыденного. И хотя Баев не до конца понимал, что уж такого он хочет здесь увидеть и прочувствовать, и как это необычное интерпретировать благодаря своему новоприобретённому навыку и пси-зрению, но всё равно всматривался, как волк на ночной охоте. И продолжал этот фон исследовать. Да и «Отшельник», которому он задал соответствующую программу, помалкивал. Значит, всё в норме.

Внизу его встретили ещё трое. И если на двоих он почти не обратил внимания (такие же десантники, серыми тенями застывшие у стен, что и тот, наверху), то третий… Вернее, третья. Эту женщину он хорошо знал. Тори Дорриссон, командир второй отдельной группы быстрого реагирования, БР. Высокая, поджарая, с короткой стрижкой, с чёрными выразительными глазами и собранная, как пантера перед прыжком. Короче, полное олицетворение всех женских инстинктов с точки зрения кошачьих.

— Чего это тебя на ночь глядя принесло? — они пожали друг другу руки. Ну и хватка, в который раз уважительно констатировал Баев. Тори небрежным кивком головы отпустила своих напарников. Десантники словно в воздухе растворились. Были — и нет.

— Дела, — неопределённо ответил Ким, всматриваясь в лицо женщины и машинально сканируя её пси-составляющее. Несмотря на блок-контроль, на ту установку, что должна была действовать, он совершенно автоматически продолжал это делать… И увидел. Чёрт, лучше бы он этого не знал!.. Золотистое сияние с преобладанием багровых вкрапин и кое-где выпуклые чёрные овалы. Усталость, общее недомогание и что-то, камнем лежащее на сердце. И тут Баева словно ушатом ледяной воды обдало, когда он понял, что там лежало… Боль. Чудовищная боль утраты, которую ни вытравить, ни погасить, ни задавить. Тори с Романом знали друг друга. Да что там знали!.. Они встречались, и не только по работе. Любили друг друга. Замкнутая и вечно погружённая в себя Тори и весельчак и балагур Ромка Бессонов… Было во всём этом нечто мелодраматическое. Но увидев однажды, ненароком, как Ромка смотрит на Тори (нежно, трепетно и любяще), дал себе зарок — никаких шуточек и двусмысленностей. Не тот случай. Но, чёрт, откуда она узнала? Но выкинул вертящийся на языке вопрос. Не его дело лезть сейчас с расспросами к женщине в душу, а тем более бередить свою. Ведь группу силовой поддержки он задействовал до, а не после нелепой гибели Бессонова. А Тори профессионал. Внешне она оставалась спокойной, собранной и сосредоточенной. Потому что была при деле. Но вот что творилось у ней внутри, на сердце, Баев видел прекрасно и выключил своё новое зрение к чёртовой матери, как ГТВ из розетки. Сейчас оно было тут лишним и совсем не к месту.

— Дела-а? — подняла брови командир спецгруппы, хмыкнула и тут же поинтересовалась. — А от кого мы охраняем тот бокс, можно поподробней? От вас никакой толковой вводной, одни туманные намёки. Так, знаешь, дела не делаются, мне ведь людям надо конкретные задачи ставить, правильно? Или СКБ разучилось работать?

Как всегда не в бровь, а в глаз. Тори этим качеством отличалась. Дайте мне конкретную задачу, укажите цель, а остальное моё дело, частенько говорила она. И терпеть не могла всякого рода двусмысленностей и недосказанностей. Что ж, оно и понятно — боевой офицер, чистой воды практик, поэтому и в суждениях была резка и за словом в карман никогда не лезла. И, к слову, и по морде могла заехать, если человек того заслуживал, но и грудью защитить, если того требовала ситуация или обстановка. Не женщина — огонь! Десантники из её подразделения, здоровенные лбы, видавшие виды, души в ней не чаяли, готовы были за ней хоть в огонь, хоть в воду, ибо верили ей безоговорочно. И уважали соответственно. Баев не раз и не два работал с ней в связке и лучшего напарника и командира не представлял. Кроме, может быть, Бессонова. Эх, Роман, Роман…

Надо было как-то выкручиваться перед боевым товарищем. Но рассказывать всё смысла не было никакого, а врать Баев терпеть не мог. Поэтому выбрал, как ему казалось, золотую середину.

— Возможен теракт со стороны «Икаров», их цель — тот объект в боксе, который вас и направили охранять. Это, к сожалению, всё, что знаю сам.

— «Икары»? Теракт? — удивилась Тори. — Они что, совсем там сдурели, с ума посходили? Мало их Погранслужба гоняет, теперь и вы подключились?

Она, как всегда, зрила в корень. Чего-чего, а уж проницательности ей было не занимать.

— Подключились, — подтвердил Баев, но в подробности, разумеется, вдаваться не стал. Ибо всё же твёрдой уверенности в причастность тех же «Икаров» у него не было. А интуицию, как известно, к делу не подошьёшь. А если и сделаешь подобное, то лишь белыми нитками.

И тут мягко, ненавязчиво толкнули в самое сердце. Он ощутил внутри себя тёплую, захлестнувшую его волну. Энея…

«Я чувствую тебя, ты рядом, — неожиданно раздалось одновременно с этой пришедшей из ниоткуда волной. Но не слова то были, а образы, которые, однако, были куда красноречивей слов. — Большое Зло окончательно проснулось, и оно ищет меня. Я боюсь! Спаси…»

Последнее было настолько проникновенным и ёмким, что Ким буквально задохнулся от охватившей его целиком щемящей жалости. В глазах потемнело, в голове помутилось, и совсем не стало хватать воздуха, настолько сильным оказался этот призыв-мольба. Он покачнулся и едва не осел на пол, если б его вовремя не поддержала Тори.

— Что с тобой? — она мёртво вцепилась в руку.

— Мне… надо… — он хотел добавить «идти», но язык отчего-то не слушался. И тут для него с пронзительной ясностью вдруг открылось — если сейчас он уйдёт туда, к Энее, то это будет уже непоправимо, это будет навсегда…

— Что надо? — нетерпеливо повторила Тори, продолжая удерживать его.

— Надо… — прошептал Ким, не без труда освобождаясь от этой хватки, и на негнущихся ногах двинулся в сторону бокса, где его ждали и где на него очень надеялись. Как на последнее, что осталось в этой жизни…

Ва-гуал заполнил собой большую часть корабля, бахромой свисал с потолков, оплетал трепещущими нитями переборки, золотистыми коврами устилал пол и стены. Это, в принципе, было не так уж и нужно, но диктовалось оперативной необходимостью. И хотя он не имел понятия, что это такое — оперативная необходимость, но действовал соответственно. Он функционировал.

Датай был уже рядом. Экипаж слаженно, как то и было необходимо ва-гуалу, делал свою работу. Экипаж тоже функционировал. Не думая и не вдаваясь в подробности. Просто функционировал. Не более. Самая мизерная часть сознания ва-гуала отвечала за его стабильность и боеспособность. Но даже и эта мизерная часть делала лишь одно — отдавала приказы. Ва-гуал изготовился. Он был как сама неизбежность, как рок. Самым главным для него была миссия. Причём, с большой буквы. И начать он решил с земного флота, потому что этого требовала вложенная в него программа. Но алгойцы тоже далеко не уйдут. С ними он разберётся чуть позже, вот и вся разница. Открывший Бездну да будет поглощён оной.

ГЛАВА 9

СХВАТКА. У БАРЬЕРА

День не заладился с утра. Пусть на «Валдае» утро и являлось понятием относительным, а сам день — понятием условным, но так уж устроен быт и распорядок в глубоком космосе, где всё по расписанию, от вахты и до вахты, от смены и до смены, и от приёма пищи до приёма пищи, если твой корабль принадлежит Министерству обороны и состоит в реестре Военно-космических сил Земли. «Валдай» принадлежал и состоял — земной линейный крейсер, один из многих, что находились сейчас в системе Датая. Кроме них тут были ещё линкоры и «матки». Более лёгкие и оттого менее вооружённые суда в системе использовали редко. Потому что противостояла землянам не менее грозная сила — алгойский боевой флот, состоящий в основном из мегатонников и тех же «маток». Почти месяц продолжалась эта тягомотина, именуемая штабистами позиционной войной, то бишь борьбой за позицию как в космосе, так и на самой планете. Среди же личного состава распространение получило куда более доходчивое и образное — «мясорубка». И сразу понятно, о чём речь, без всяких там округлых формулировочек.

Так вот, день у Андре не заладился с самого утра. Хотя «не заладился» — это ещё мягко сказано. На самом деле он начался с трагедии, для него во многом личной: он потерял напарника. Того сбили, когда Город уже чертил на мониторах руины своих пригородов, когда до безопасного «ствола» оставалось пара минут, и они вот-вот должны были уходить в стратосферу, а дальше к «матке», когда уже казалось, что очередной рейд по сопровождению медбота прошёл успешно («штатно», как любили выражаться те же штабные). Не тут-то было… «Гарпун», ракета из алгойского ПЗРК, выпущенная откуда-то сбоку, влепила Вадиму, его ведущему, прямо под бронекожух, в самое уязвимое место. И тут же вспышка на месте идущего впереди «Конвея», и отсчёт пошёл уже даже не на секунды, а на их составляющие. Он делает резкий противоракетный маневр с одновременным экстренным выбросом металлизированного облака, чтобы прикрыть и себя, и неуклюжий бот, приказ его пилотам уходить в стратосферу, они свечой взмывают в небо и через три буквально минуты уже в открытом космосе, в «своём» коридоре, свободном от алгойских боевых спутников. С одной стороны повезло, с другой же…

На постоянные запросы Вадим не отвечал (в данный момент тот валялся без сознания среди руин, и рядом лежал его киб-шлем, расколотый пополам, как спелый орех). Алгойский «гарпун» штука препакостная, самонаводящаяся активно-проникающая ракета, и как правило, шансов она не оставляла, била наотмашь, наповал. Теперь о судьбе Вадима оставалось лишь гадать. Да и собственная ещё под вопросом. Но высланное навстречу звено «Алардов» благополучно сопроводило ослабленную боевую единицу до места назначения и тут, уже на подлёте к «матке», случилось и второе ЧП — вдруг, ни с того, ни с сего, у него полетел блок опознания «свой-чужой», и его тут же взяли на «мушку» никогда не дремавшие зенитные сторожевые комплексы самой «матки». Отчаянно заверещал датчик обнаружения, предупреждая о возможных последствиях. Но «Аларды» были рядом, с «маткой» разобрались, долетели. Истребители-перехватчики отвалили в стороны, в собственный сектор патрулирования, откуда и были только что сняты, а он вогнал свой многострадальный штурмовик в шлюз-камеру, погасил двигатели, отключил автоматику с электроникой, снял киб-шлем, вытер взмокший лоб и только после этого позволил себе от души выругаться.

«Матки» ему никогда особо не нравились. Слишком много всего на один квадратный метр. И людей, вечно при делах и вечно спешащих куда-то, и различных комплексов, и всевозможной техники. И то, что сейчас он тут застрял посреди всего этого (и, видит бог, застрял надолго), оптимизма ему нисколько не прибавляло. Чёрт!.. Пока блок заменят, потом, как водится, полная диагностика всех систем — короче, сутки как минимум будешь ходить из угла в угол как неприкаянный. Можно, конечно, вместе с техниками заниматься своей машиной, но те не очень-то любили, когда путаются у них под ногами совершенно несведущие в их деле пилоты. Было дело — и взашей выгоняли!.. Андре вздохнул и полез из кабины. Будь оно всё трижды проклято!

Доложившись своему начальству в лице майора Лепски и обрисовав тому ситуацию, он, как и положено, тут же вызвал ремонтников и, когда те прибыли, в двух словах поведал им о своей проблеме, на что старший хмыкнул: «Не бзди! Видел бы ты, на чём иногда прилетают наши пилоты… А у тебя так, семечки. Погуляй где-нибудь и подходи ближе к вечеру, думаю, успеем к тому времени с твоим корытом разобраться». На «корыто» Андре нисколько не обиделся — профессиональный жаргон, где машину обзывают как угодно, но только не по реестру ВКС. Это чтоб не сглазить пилота. Летай ты хоть на «жестянках», да хоть трижды на «корытах» и прочих штуковинах, но лишь бы целым вернулся. А там твоему «коню» уже и надлежащий присмотр, и соответствующая конюшня с причитающимся кормом в виде активированного топлива и барабанной оружейной консоли, где роль сладких леденцов выполняли АПР, то бишь активно-проникающие ракеты. Война всё это выдумала, чёрт бы её!.. Покрутившись для приличия некоторое время рядом и поймав пару косых взглядов, он чертыхнулся про себя и решил двинуться на следующий уровень, подальше от суматохи и запаха крови (крови на сегодня ему уже, видит бог, достаточно). Тут, на первом уровне, была разгрузочная площадка — носилки-антигравы с ранеными, обожжёнными и искалеченными, тут же и приёмный бокс, шлюз-камеры, ремонтный ангар и прочее. Люди тут занимались делом, а вот он-то как раз был и не у дел, так что отправился с глаз долой, куда подальше. А куда, по-большому и всё равно. По барабану.

«Барабан» нашёлся вскоре. Что-то типа столовой и бара по совместительству. Как раз за поворотом, между первой и второй секциями. Бар — это хорошо, это вовремя, видит тот же бог, ему нужно время прийти в себя и просто посидеть, ни о чём не думая. Особенно о Вадиме.

Заказав у миловидной официантки какие-то салатики и что покрепче, удовлетворённо покосился на бутылочку «Ронтана», первосортного коньяка, что подала официантка вместе с салатиками. Надо же! «Ронтан» и в офицерской столовке-то не сразу отыщется, а тут быстро и без вопросов. Но это там, у них на «Валдае», здесь же другое, здесь «матка». 16 километров огневой мощи на любой вкус. Практически целый город, укрытый мономолекулярной бронёй, на которой невозможна никакая цепная реакция. Плюс зенитные сторожевые комплексы по всему периметру. И эскадрильи истребителей-перехватчиков, что постоянно патрулировали внешние сектора. И дальнобойные эм-дегейторы, и… Да мало ли! Одно слово — корабль-матка. И «потопить» такую штуку — дело заведомо тухлое.

В помещении народу было не густо. Несколько офицеров за дальним столиком и трое сержантов за соседним, торопливо заглатывающих поздний завтрак. Сержанты были сама деловитость и собранность, офицеры же выглядели подавленными и усталыми. Сразу понятно, кто с вахты, а кто на вахту. Ни там, ни тут спиртным и не пахло. Но Андре было на это плевать, он махнул рукой на местные порядки и под неодобрительный взгляд какого-то майора (судя по петлицам, местный «пушкарь», как называли у них на «Валдае» операторов зенитных комплексов) свернул у бутылки пробку и не спеша нацедил с полстакана янтарной жидкости и, чуть помедлив (чужая земля тебе пухом, Вадим), опрокинул содержимое в рот. Огненная жидкость прошла пищевод, соскользнула в желудок и там уже взорвалась зажигательной бомбой. Он закусил долькой лимончика, скривился, прожёвывая кисло-сладкое и положил кожуру на краешек блюдечка с ещё целыми дольками. На душе было муторно и погано. Делал он сейчас всё как-то автоматически, так, как вроде бы и надо. Он поминал друга. Машинально налил вторую и так же молча выпил, произнеся про себя «За тебя, Вадим, ты был отличным парнем». Жидкость вновь обожгла, и он вновь притушил очаг пожара лимоном. Жуя и кривясь, обвёл взглядом помещение.

«Пушкарь», мать его, продолжал сверлить его взглядом. Во взгляде без труда читалось и порицание, и неприкрытое отвращение. И что-то ещё, более негативное, от которого до ненависти лишь шаг. Внутри Андре закипело бешенство и злым составляющим переполнило всего, перехлестнуло за края того, что называлось рассудком и рассудительностью. Да что за блядсво? Какой-то майоришко осуждает его, Андре Лонтари, француза по происхождению и пилота по призванию? И за что осуждает? За то, что он тут друга поминает? Очень хорошего человека и надёжного боевого товарища? За это, что ли?! В глазах его тут же помутнело, словно шторка упала. И дальше покатилось всё по наклонной, словно колесо с горки.

Себя он сейчас фактически не контролировал. Хотелось думать, что виной тому было энное количество коньяка, некоторое количество алкоголя, принятого на грудь. Но, к сожалению, это было не так. Далеко не так. Но знал о том один лишь ва-гуал. Тот, наконец, окончательно собрался и запустил слабенькую пси-волну в сторону слабонервных, ни на что не годных людишек. Волна несла с собой и некие пси-импульсы, некие позывы: к разрушению, к самоустранению, к панике и братоубийству. И они тут же приняли облик действительности, вдвойне страшной оттого, что действительность эта была ужасающа. Но для ва-гуала это ничего не значило. Он просто настраивался. Перебирал пальцами струны, правил инструмент, чтобы через некоторое время зазвучать в полную силу, чтобы его потом услышали не только тут, но и за пределами. Для него это было естественно, для других, живущих и существующих — страшно и неизбежно в своём предназначении. И делал он всё спонтанно, особо и не раздумывая — так скрипач, настроив скрипку, подносит её к подбородку и начинает выводить мелодию, подсказанную композитором и дирижёром. Только ва-гуал выступал во всех этих ипостасях одновременно. Он ни о чём не думал. Он действовал.

Этого пси-импульса пока что хватит людишкам за глаза. Да и тем, другим, тоже. А вот потом он начнёт солировать. Можете не сомневаться. В полный голос, во всю мощь лёгких, надрывая связки и горло. И впитает в себя всё пси и био-составляющее окружающих. Впитает с превеликим удовольствием. Чтобы в итоге стать сильнее, проникновенней и безжалостней. Хотя как раз жалости-то у него никогда и не было, как, впрочем, и многих других эмоций и пси-сущностей во всех своих ипостасях и проявлениях. Он их просто поглощал, разинув свою ненасытную пасть. Совсем как синий кит поглощает планктон, совершенно при этом не задумываясь, что он делает. Он был словно гигантский электромагнит, втягивающий невесомые и ненужные уже металлические опилки и стружки. Это был чудовищный пылесос, высасывающий пыль из самых-самых закоулков и тёмных углов. Но пылесос избирательный, берущий только то, что ему необходимо — пси и био-составляющее окружающей среды, а проще, органический шлак. Таким образом он насыщался. Так он жрал. Всё остальное ва-гуала интересовало постольку-поскольку. Включая и собственную жизнь.

Ничего этого Андре, конечно же, знать не мог. Опрокинув с грохотом некстати подвернувшийся стол, но успев подхватить тупорылый столовский ножик, он ринулся туда, где, по его мнению, сосредоточились на данный момент все несчастья и беды этого мира. Майор, не мешкая, бросился навстречу, схватив такой же ножик. И самое парадоксальное и несусветное во всём этом — никто разнимать их не стал и, что печальнее всего, и не собирался. Более того, к драке вдруг подключились и сержанты, до этого мирно поглощающие гречневую кашу. А потом и официантки. И повара. С грохотом разлетались столы и утварь, люди с остервенением дубасили друг друга, и плевать им было на благоразумие и человеческое достоинство. В них сейчас говорили одни звериные инстинкты, и поэтому здесь били и лежачих, и женщин. Хотя и те не стушевались, пускали в ход и ногти, и зубы, и что под руку подвернётся. В мгновение ока столовая превратилась в ад кромешный, где за глаза хватало и смачных ударов, и женского визга, и крови… Здесь шла борьба не на жизнь, а на смерть. Именно в том значении, которое оно и подразумевает…

В это же время командир патрульного звена «Алардов» капитан Пит Роумэн только хотел доложить, что их сектор безопасен, как нечто закралось в мозг и заставило его действовать вопреки всем правилам, инструкциям и, главное, здравому смыслу. Совершенно не думая, что делает, он развернул машину и по широкой дуге начал атакующий манёвр на собственную «матку», приказав своим ведомым присоединяться. И в ответ получил по селектору воодушевлённое и энергичное — есть, кэп! В голове Роумэна натянутой струной звенело одно — ВПЕРЁД! Внутрь него забрался бесстрашный и неукротимый воин-викинг, умеющий делать лишь одно — безжалостно рубить ненавистных врагов. Всё остальное не имело абсолютно никакого значения. Перед глазами было стылое море, которое они, наконец, переплыли на своём драккаре, и чужая земля, где ждут почести и слава. Глаза его горели, руки дрожали от предвкушения битвы и крови, он готов был убивать, и не было милосердия в его сердце к поверженным и беззащитным. Он шёл в БОЙ! Руки на гашетках, ступни на педалях управления, а послушная его воле машина только и ждёт, чтобы ввинтиться в смертоносный манёвр и сеять смерть и разрушение всем без разбора. «Алард» заложил петлю и ринулся с верхней её точки в атаку на «Энгон», земную «матку» класса «Минотавр», к которой и был приписан и которую до этой секунды исправно охранял. Но Роумэну на «Минотавр» было плевать. Он шёл в бой и вёл в бой своих товарищей, с которыми выпита не одна пинта ядрёного эля. Товарищей опытных и верных, и он готов был в любую секунду прикрыть их щитом и рассечь любого врага, поимевшего наглость броситься на них. «Плечом к плечу, плечом к плечу! Погибнем вместе мы в бою!» орал он в пси-клипсу, даже не задумываясь, что сейчас несёт в эфир. Ведущие вторили ему срывающимися от упоения и напряжения голосами. От упоения предстоящей битвы. Да! Его товарищи были настоящими викингами, всё остальное было постольку-поскольку. Они вместе! Они навсегда! И они мчались на врага, этих ненавистных ублюдков-алгойцев, что посмели поднять руку на них, землян! И хорошо, что у тебя в одной руке не славный топор, а в другой бронзовый щит, а именно сверх и сверх мощный истребитель-перехватчик с соответствующим вооружением и напичканный соответствующей электроникой, до последнего не позволяющей тебя обнаружить на подлёте к цели… Беда только в том, что свои-то как раз тебя-то первыми и обнаружат, ты у них на радарах, как под микроскопом. Потому что свой. И именно это и предусматривалось.

Пит, или некто, сидящий в нём и прикидывающийся древним викингом (отсвечивающий на солнце острозаточенный топор, глотка, орущая воинственные кличи), повёл машину вниз, навстречу смерти. О своей метаморфозе он не задумывался. Не до того. Он привёл и без того не дремлющие системы «Аларда» к полной активации и вывел сенсоры наведения на перчатки. Теперь любое шевеление пальца — и ракеты пойдут туда, куда прикажет прицельная рамка наведения перед глазами, зелёным рамочным контуром пометившая плексиглас киб-шлема. И он дал своему «Аларду» максимальное ускорение, почти 2 жэ. В пилотское кресло вдавило так, что аж слёзы из глаз. Плевать! Он идёт в БОЙ! И рядом его товарищи, с которыми и хлеб пополам, и кровь одна на всех.

А на «матке» даже не удивились его более чем прозрачному манёвру. «Привет, Пит! Как делишки?» — чей-то ненормально-весёлый голос врезался в сознание осколком реальности, до которой ему сейчас было ох как далеко. «Отлично!» — прокричал он в ответ. Вместе с ним то же самое проорал и викинг, которым он себя в данный момент ощущал. И выдал перчатками полную активацию АПР. «Алард» даже подпрыгнул, бедный, в мгновение ока освобождённый от всего смертоносного, что нёс над и под собой. Активно-проникающие ракеты ушли в цель, в свою собственную «матку», что сейчас заполнила собой все внешние мониторы, и с такого предельно малого расстояния идти им совсем ничего. Но результата он не увидит. Как бы ни хотел.

Вдруг какой-то голос, даже не голос, а некий отголосок, трезвой мыслью прошелестел в голове и как-то достучался до того викинга, каким он стал: «Боже, Пит, что ты делаешь? Что ты делаешь?» Этот трезвый шёпот, правда, тут же стих, как шорох в лесу, где и так полно звуков, и Пит проорал вдогонку: «И хо-хо, и бутылку рому!» Ему было очень весело и азартно. Он шёл убивать ненавистных алгойцев. В руках у него верный топор, а рядом боевые товарищи. И они идут на смерть. Неужели это не стоит того, что называется жизнью?! Пит искренне считал, что стоит.

Но тут трезвый шепоток вернулся и стал твердить какую-то несуразицу. Что? Как?.. Пит против воли прислушался. «Что ты делаешь? Отставить!.. Капитан Роумэн, отставить!.. Отставить, твою мать!» Пит удивлённо прислушивался, продолжая гнать свой «Алард» к «Энгою». Чего? Кто это?.. И до самого последнего момента задавался этими вопросами, пока его истребитель не размазало по обшивке «Минотавра», как каплю влаги по раскалённой сковороде…

А трезвый голос принадлежал Муххамеду Ненди, индусу по происхождению, оператору дальнобойных плазменных дегейтеров 4-го оборонительного сектора. Он никак не мог понять, что происходит вокруг. На его глазах оба его помощника вдруг ни с того, ни с сего сцепились и покатились по полу, выкрикивая что-то нечленораздельное и при этом от души дубася друг друга. Дубася самозабвенно, до одури. Он хотел было вмешаться и разнять идиотов, сошедших с ума, но тут заверещал датчик обнаружения цели. Как всегда, по динамику общей тревоги. Оказывается, их атаковали. Но дерущимся и катающимся по полу на тревогу было плевать, они были заняты исключительно собой. Ругнувшись про себя, Ненди бросился обратно к пульту и оторопел вторично — их, оказывается, атаковали собственные «Аларды». Ё-ё-ё! Было отчего схватиться за голову. Да что тут творится?! Какого дьявола?

Он растерянно и непонимающе оглянулся на катавшихся по полу — один как раз отвечал за вооружение, другой за целеуказатели. Можно, конечно, обойтись и своими силами, его задача поважнее, но лучше всё же в тройке. Но, похоже, не судьба. Ещё его очень смущали доносившиеся сюда крики из коридора. На «Энгоне» происходило нечто странное, и Муххамед сделал простой и логически верный вывод — тут явно не обошлось без алгойцев и их пси-генераторов б-излучения. Каким-то образом они сумели пробить защиту, и люди начинают сходить с ума. Каждый по-своему. Его напарники вон драку затеяли… Да, а почему тогда он в норме? И ничего такого не ощущает? Но вопросы эти он оставил на потом, ибо сигнал тревоги звучал не переставая и требовал адекватных и быстрых действий. Муххамед вернулся к приборам и похолодел. Священный Будда! Тройка «Алардов» уже выпустила по ним все имеющиеся АПР. Триста активно-проникающих мчались к цели. А целью являлось не что иное, как «Энгон». Бред!

Чуток времени у него ещё было, и Ненди схватил трясущимися руками лангету связи и буквально проорал в микрофон: «Пит, что ты делаешь?! Прекрати немедленно!» Хотя уже поздно. Ракеты-то выпущены, и «Аларды» неслись следом, будто решили таранить «матку». «Отставить! Капитан Роумэн! Отставить!» Но его, похоже, не слышали. Или не хотели слышать, что гораздо хуже. Что же делать, священный Будда?

Он не знал, да и знать не мог, что на всём корабле он остался пусть и не единственной, но всё же боеспособной единицей (капитан «Энгона» тоже, кстати, с ума не сошёл и сейчас пытался хоть как-то воздействовать на ситуацию). АПР шли к цели и до детонации оставались мгновения. Не думая (думал-то о совершенно другом — что за хренотень тут творится?), Ненди дал импульс на деактивацию своих боеголовок. Они тут же исчезли с радаров. Деактивировались. Слава богу, конструкторы и разработчики в своё время предусмотрели именно такую ситуацию, чтобы возможно было уничтожить именно свои ракеты — мало ли ошибок, да тот же пресловутый человеческий фактор? Одним рабочим импульсом, чтобы не подключать всю мощь дальнобойной артиллерии. Но что делать дальше? «Аларды» всё ближе и ближе, и плевать командиру на все предупреждения (Роумэна он знал хорошо, это был тот ещё упрямец, причём, упрямец смелый, где-то даже бесшабашный, и такой не отвернёт до самого конца). Сжечь их? Он мог сделать это запросто, батарея давно и хищно отслеживала звено Роумэна и только ждала соответствующей команды. Удара на поражения. Но Муххамед даже и представить не мог, чтобы уничтожить своих. Он на что-то ещё надеялся. Ждал благополучной развязки, хотел верить, что Пит опомнится и всё же отвернёт, уйдёт в самый последний момент в сторону. Но он не отвернул.

Разогнанные до четырёх max, «Аларды» металлическими стрелами вонзились в броню «Энгона» и огненными вспышками подтвердили — это всё, конец. Пит Роумэн последний раз взмахнул острозаточенным топором и упал замертво в объятия Валькирий, упал с улыбкой на устах. Он отомстил алгойцам, он пошёл на таран, как делали это русские в ту, вторую мировую. И с последней отлетевшей в Вечность искрой сознания понял — как это нормально и правильно, умирать, чтобы жили другие поколения.

Потрясённый Ненди невидяще смотрел в экран, не замечая, как слёзы оставляют горячие следы на смуглых щеках. И пусть он нисколько не виновен в их смерти, но всё равно боль рвала сердце. Потому что погибли свои — глупо, бессмысленно и неотвратимо. И с этим предстояло как-то жить…

Капитан «Энгона» голову тоже не потерял, хотя в неё и лезло постоянно и навязчиво нечто чужеродное, липкой паутиной оплетающее мозг; чей-то потусторонний шёпот твердил и твердил, не переставая: «Возьми управление на себя и двинься навстречу ближайшему судну поддержки, размажь его по броне, смешай с дерьмом! Потому что это враг! Если не успеешь ты, то непременно успеет он!» И капитан видел на экранах, как «Руанда», ближайший линкор огневой поддержки, действительно начал разворот и манёвр сближения. Вопреки логике и всякому здравому смыслу.

Капитану казалось, что сейчас он находится между сном и явью. И чем дальше, тем больше ему хотелось, чтобы это всё именно сном и было. Пусть кошмарным, до мурашек по коже, но только не явью. Ибо та была чудовищна своей иррациональностью. То, что творилось вокруг, привычной реальностью быть никак не могло, с её-то каждодневными обязанностями и регламентированностью. Здесь было что-то другое. Беспредельное и жуткое в своей необъяснимости.

В голову лезло это идиотское «Возьми управление, возьми немедленно!», лезло нагло и с полным правом на жизнь. Но он и думать не мог, чтобы голосу этому поддаться, сопротивлялся, как мог. Знал ли ва-гуал, что некоторые люди обладают своеобразным иммунитетом против его чар? Где не последнюю роль играли сила воли, внутренний стержень, сама составляющая человеческой личности, так называемая сила духа? Нет, конечно. Ему вообще было на то плевать. Его интересовала всегда масса. Он питался общим, и такие нюансы его не интересовали. Поэтому в целом он всегда выигрывал. И это целое в полном объёме себя сейчас и проявляло — оно крушило всё, что под руку подвернётся.

Внизу, в операторской, творилось нечто невообразимое: люди сцепились друг с другом и в своём неистовстве на людей походили мало, за ниточки их дёргали сейчас одни инстинкты, где как раз инстинкт самосохранения пребывал едва ли не на последнем месте. Это было страшно и необъяснимо. Дико это было и неестественно. Вакханалия низменности и сон разума. Разума, что до этой минуты был вполне нормален и работоспособен и поэтому относительно предсказуем. Капитан ничего не понимал и некоторое время просто растерянно оглядывал помещение со своего мостика, умом понимая, что произошло нечто из ряда вон, какой-то сбой, что всё это — явная провокация, устроенная каким-то образом алгойцами, хотя сердцем и чувствовал, что тут возможно и другое. Более масштабное в своей агонии. А то, что началась агония, было ясно. Ибо все признаки налицо, да и как всё это воспринимать по-другому? Люди просто переставали быть людьми.

Как можно быстрее он связался с биолоцманами, нутром чуя, что те не должны были поддаться общему безумию. Всё-таки экстрасенсы. Они могли, как никто, подавлять негативные эмоции и управлять остальными, могли видеть подоплёку и скрытые сущности, могли если и не объяснить, то, по крайней мере, дать оценку. Опередил он их буквально на секунду. Те тоже хотели связи.

— Сергей, что у вас?

— Что-то несусветное творится, кэп, — тут же отозвался ведущий биолоцман, экстрасенс в третьем поколении. Общая вакханалия их, биолоцманов, не коснулась, тут капитан оказался прав. Только отчего-то дико трещала голова, но симптомы, слава богу, известны. — Врубай пси-защиту на полную, иначе пропадём! К нам уже ломятся!..

— Держитесь! — только и ответил.

Блэк-излучение. Как он и думал. И без колебаний потянулся к соответствующему тумблеру на вспомогательном пульте. А тут и старпом подоспел. Только не за помощью или советом. Безумный взгляд, весь в крови, своей или чужой, не разберёшь, потянулся к нему, вытянул руки, как зомби из фильма ужасов, в глазах застыло лишь одно — убивать! Напиться чужой крови. До краёв! Не раздумывая ни секунды, капитан выхватил штатный парализатор и коротким импульсом уложил сошедшего с ума человека на палубу и отрешенно смотрел некоторое время на неподвижное тело. Бред, мать твою! Потом перевёл взгляд ниже, на операторскую, ставшую к тому времени местом настоящего побоища. Крови там — до ужаса. Но сейчас ему было не до посыпания головы пеплом. Экипаж сошёл с ума, это уже ясно. Но он, как капитан, отвечал за безопасность вверенного ему сектора и боеспособность самой «матки». Почему он не поддался всеобщему безумию, не кинулся в общую свалку и никого не рвал зубами, волновало его в эту минуту мало. Нет, значит, нет. Разбор полётов будет потом, если он вообще состоится. А сейчас надо действовать, чтобы безопасность эту обеспечить. И он начал действовать. Как подсказывали Устав и честь командира, боеспособного офицера, оставшегося, фактически, один на один с коварным и безжалостным врагом…

А тем временем «Руанда», линкор сопровождения и огневой поддержки, завершил манёвр сближения и тут же задействовал всё смертоносное, что у него имелось. На «Руанде» всеобщее безумие приняло иную форму — экипаж, наоборот, действовал чётко, слаженно и оперативно. Никакого побоища и мордобития, полное подчинение и осознание того, что перед ними стояло. Сейчас они были воинами, единым строем, плечом к плечу, вставшими на пути врага. Перед ними была цель — алгойская «матка» во всей своей красе и неповторимости (то, что это земной «Энгон», у экипажа линкора даже и в мыслях не было, несмотря на многие противоречия. Сейчас это был прежде всего враг!). Коротко отдавались соответствующие команды, по экранам ползли данные телеметрии, туша линкора окуталась защитным полем. Он готовился к бою, готовился уничтожить цель. И судно подобного класса обладало для этого всем необходимым. «Руанда» хищно нацелилась на «Энгон». Однако и тот ответил взаимностью, ибо автоматика и компьютеры всё же ва-гуалу были неподвластны, хотя в данном конкретном случае и зря. Оба земных подпространственника неумолимо сближались, как два могучих хищника перед неминуемой схваткой, и кто из них одержит верх, а кто испустит дух — дело лишь в возможностях каждого. И отчасти во времени.

Кульминация всего, а с ней и финал, приближались. Так же неумолимо и неизбежно. И отсрочить его никому не было под силу. Разве что Энее, найденной Баевым где-то на задворках Вселенной. Но она смертельно боялась того, что ей и самой было непонятно и до ужаса отвратительно. Всей её загадочной сущности. Она с детской непосредственностью пока что ещё пряталась где-то там, натянув спасительное одеяло отчуждённости до самых глаз, не забыв, правда, при этом и их крепко-накрепко зажмурить.

Что и сказать, вино было превосходным. Давно Нун Гаан не испытывал столько положительных эмоций сразу: тут и расслабленность, и умиротворение, и леность, и что-то ещё, совсем уж позабытое. Редко ему, как главкому, выпадали такие вот минуты — посидеть за одним столом с самыми надёжными и преданными командирами, что не на словах, как многие, а на деле, доказали, что они по праву носят уважительное звание эрконов (дословно, с алгойского — реальный командир). И он, как Верхний адмирал, был горд за них — это были его ученики, а в будущем, возможно, и преемники. Если, конечно, война с этими треклятыми землянами пойдёт не так, как планировалось Вседержателями. А предпосылки, видит Священный Ал-Гоой, к тому имелись. Это был, пожалуй, единственный чёрный мазок на общем светлом фоне его в целом благодушного настроения.

Они, сочетая полезное с приятным, сейчас отдыхали. Иногда говорили о политике, о войне, но больше касались тем, которые считались нейтральными, — всё же в данный момент они не на совещании в штабе группировки, не на командном мостике своих воителей, а в гостях у командующего, который позвал их отобедать и просто составить ему компанию. Да и дел важных не было. Так, делишки, которые могут пока что и обождать. Позиционная война сама по себе вещь затяжная, это надолго, но особого беспокойства она пока что не вызывала. Два враждебных флота застыли друг перед другом, отдувались, в основном, истребители и штурм-крейсы, а основные операции велись там, на планете, и вот там действительно было жарко. По-большому, там был ад. Мясорубка.

Принесли десерт, а с ним и курительные трубки. Расслабленность достигла апогея, заторможенность и какая-то апатия постепенно брали своё. Хотелось пребывать в таком вот благодушном состоянии вечно, и плевать на эту войну и всё, что с ней связано. Но, как это обычно бывает, идиллию прервали в самый неподходящий момент. На пороге, словно из воздуха, материализовался адъютант, возникнув среди их славного застолья, как незваный хруум на обыкновенной пирушке, слюнявясь на выпивку и соответствующую закуску. Он истуканом застыл рядом со столом, вылупив глаза, явно при этом не понимая, что сейчас делает. А нарушал он покой, расслабленность и хорошее настроение всех присутствующих. Но в первую очередь самого адмирала, конечно.

— Ну? — раздражённо поинтересовался последний, только-только поднявший бокал во здравие боевых товарищей и попутно за успешный исход всей кампании. Как все алгойцы, землян он ненавидел, но сейчас не смог сказать бы точно, кого в эту секунду он ненавидел больше — этих теплокровных выскочек или собственного адъютанта. Ну, болван, если что-то несущественное, вышвырну в открытый космос, решил адмирал и отпил из фужера, потому что уже было наполнено и тост произнесён.

Командир Центральной группировки Когтя, Со Саал, расположившийся по правую руку от главкома, позволил себе воспользоваться моментом и откинулся на мягкую спинку кресла, вложив спинной гребень в специальные пазы. Сидеть в постоянно напряжённой позе доставало. Но то требовали приличия и негласный этикет, уж от этого никуда не денешься, и пусть у них с адмиралом доверительные и почти дружеские отношения, но всё же… У алгойцев очень развита субординация, в этом отношении их раса была консервативней некуда. Мало кто это понимал, ещё меньше догадывался.

Хал Раал, сидевший слева от хозяина, как раз понимал. Цивилизация, основанная на консерватизме и закостеневших со временем устоях, малоподвижна, порочна и в конечном итоге обречена на деградацию. Он только-только начал поднимать эту щекотливую тему (ненавязчиво и, Всесущий упаси, без эмоций и нервов), как появился этот придурок в лице адъютанта. И он снова ушёл в тень. Отвечающий за общую безопасность флота, он и был как тень. Незаметным, безликим, но вездесущим и всезнающим. И многое бы отдал, чтобы в такой вот ипостаси пребывать и дальше. Да только неисповедимы пути Вещего Ал-Гооя…

— Ну? — более внушительно повторил адмирал и стрельнул взглядом в подчинённого, который отчего-то переминался, словно не знал, с чего начать.

— Мой адмирал! — начал он наконец, но тут же поперхнулся следующей фразой. — Э-э… Люди…Земляне…

— Да что там стряслось?! — зазвенел металлом голос главкома. — Что люди? Что Земляне? Перешли в наступление? Захватили артефакт?

— Никак нет! — щёлкнул каблуками адъютант. Окрик начальства привёл беднягу в чувство, вернул трезвость мысли и соответствующую реакцию. — На данный момент они истребляют друг друга!

Более нелепого и несуразного ответа с точки зрения логичности и закономерности всего происходящего ранее отыскать было сложно. Даже невозможно.

— Что? — не понял Нун Гаан и в свою очередь вытаращился на адъютанта.

— Как? — встрепенулся и Раал, возвращаясь в реальность.

Командир же Центральной группировки просто застыл с открытым ртом, куда так и не донёс бокал с вином. Ему показалось, что он просто ослышался.

Все трое неверяще, изумлённо смотрели на вновь застывшего адъютанта, в чьи непосредственные обязанности как раз и входило сообщать все новости. К счастью, не всегда плохие. Иногда даже очень и очень хорошие…

Нар Ваал, эркон Второго отдельного ударного звена, как раз заканчивал патрулирование вверенного ему сектора, как вдруг почувствовал нечто странное. Самодисциплина и выяснение причин малейшего сбоя в своём организме являлось для эрконов даже не руководством, а законом. Но на анализ и осмысление своего состояния времени уже не осталось. Как только он ощутил это странное (будто окатили ледяной струёй из шланга, до мурашек по гребню), тут же, одномоментно, перестал он быть самим собой. Что-то холодное, далёкое и совершенно чуждое его сознанию, которое он сумел прочувствовать едва ли не последней искрой того же сознания, стылыми пальцами переключила его мозг, словно тумблером щёлкнули. Так, например, мы утром отходим ото сна: нехотя, вяло и тупо приходя в себя, кое-как ориентируясь в уже наступившем сегодня. Только с Ваалом случилась обратная метаморфоза — он возвратился, наоборот, из сознательного в бесчувственное. И дороги назад не было. Дверь обратно захлопнулась так же стремительно и неотвратимо, как и открылась секундами ранее.

Это ва-гуал отвёл, наконец, тяжёлый свинцовый взгляд от землян и искоса глянул в сторону флота алгойцев. Его теперешнего десерта. И не было от этого пронизывающего взгляда спасения, он охватывал всё и всех, стремительным, безжалостным цунами поглощал и всасывал в себя.

Эркон Второго отдельного выжал из своего истребителя всё, на что тот был способен, и повёл звено в сторону местной звезды. Подумаешь, около двух астрономических единиц! Топлива хватит за глаза. А дальше… Дальше бой. Со звездой, что космато-огненным чудовищем поднималась из глубин космоса им навстречу, раззявив свою пасть в щупальцах протуберанцев. Уничтожить! — резало в мозгу, и кромсало этот мозг холодными, остро-заточенными лезвиями. Естественно, он и знать не знал, что это не его, что это чужое распоряжалось им сейчас по полной. Но значение подобное уже не имело. Перед ним поставлена цель — и это было превыше всего. По-другому эрконы не воевали, в этом отношении они были подобны машинам. Машинам смерти.

Некоторое время им вдогонку неслись вызовы по трэк-связи, но и те затерялись, затухли потом где-то на безжизненных просторах. Больше никто их не видел. Стало просто не до того, не до отдельно взятого ударного звена, канувшего в неизвестность. Ва-гуал с основательностью и методичностью мясника при разделке туш взялся теперь и за алгойцев. Он пил пси и био-сущность, эту «кровь», и чем дальше, тем больше этим упивался. Он вошёл во вкус. Ему это очень нравилось.

Земляне были первыми, но алгойцы дали ва-гуалу то, что до этого ему определённо не хватало — ощущение безнаказанности. Когда можно впиться зубами в живую плоть и быть при этом уверенным — не уйдёт, никуда не денется. И не девались, не уходили. В массе. Отдельно взятое его не волновало и уж тем более не тревожило. Да, что-то там, на периферии, оставляло некий осадок неудовлетворённости, но то было далеко и пока что практически нереально. Что-то, где-то… Несущественно. Здесь и сейчас было главнее, было основной задачей. И он развернулся, объял пространство невидимыми сгустками энергии и приготовился солировать. Во весь голос, используя весь объём лёгких и памяти. Как делали до него то же самое те, кто и породили его…

«Соаан», алгойская «матка» класса «Цехаад», как раз выпускала очередную смену истребителей-перехватчиков, когда те вдруг, не завершив манёвр расхождения, неожиданно очень чётко перестроились и атаковали по немыслимой траектории собственную «матку», её открытые на данный момент шлюз-камеры и огневые точки верхнего периметра. Боеголовки вошли туда, как раскаленная спица в масло, и в доли секунды превратили там всё в ад кромешный. При этом первая тройка не вписалась в вираж и огненными болидами размазалась по броне, но остальные восемнадцать с манёвром справились и из пике вышли, чтобы тут же начать новый заход — неотвратимо и бессмысленно. Их уничтожили волновым импульсом, и сделала это в основном автоматика, недремлющая и неподвластная тем катаклизмам, от которых биомасса подчас совершенно не застрахована. Рождённый импульс, вернее, его остаточная энергия, задела идущий к Датаю «Ал-гоой», где в данный момент и пребывал ва-гуал. Тот вздрогнул от неожиданно пришедшей энергии, впитал всё, как губка, и принялся по-новой, более размашисто и целенаправленно. И буквально вслед за этим два алгойских крейсера и их же линкор огневой поддержки ввязались между собой в бой, довольно скоротечный. Вело их в атаку элементарное чувство долга, они видели перед собой врага — землян, и вопросов не возникало. Капитан линкора, например, был в полной уверенности, что его атакуют эти хомо. И хотя никакой оперативной информации и соответствующей вводной не поступало и вообще ничто не указывало, что земляне решатся на нечто подобное, он дал приказ «Огонь на поражение! Да прибудет с нами Ал-гоой!» Экипаж действовал предельно собранно и грамотно, действовал, сообразуясь с приказом, то есть бить на поражение. И они били: прицельно, выборочно и упиваясь собственной мощью. Били по своим.

Ва-гуал насыщался.

Его «воитель» шёл к Датаю по касательной, и уже никто не мог ему помешать стать тут полновластным хозяином. В него вложили программу, в которой доминирующим было одно — убивать! Он и раньше-то не был идеален, но эта программа не оставляла ему вообще никакого выбора. Да и был ли он у него изначально? Пришедшего неведомо откуда и с какой целью? У Большого Зла, как назвала его маленькая девочка тоже откуда-то с периферии? Но только сейчас он был не просто Большим Злом. Он стал абсолютным его воплощением.

Со всеми отсюда вытекающими.

ГЛАВА 10

СХВАТКА. ЛОВЦЫ ДУШ

Елена вышла из кабинета Баева, растерянно оглядываясь по сторонам. Она не понимала — что, как, откуда? Полная дезориентация. В поступках, движениях, взгляде. Маленькая девочка, заблудившаяся бог знает где. «Да что со мной?» — удивлённо подумала женщина. Полное ощущение движения под водой, только вместо воды — воздух, ноги ватные, да и само тело казалось чужим, словно из пластилина вылепленным. Ничего не хотелось, особенно двигаться, но она нашла в себе силы сделать шаг в сторону лифта, потом другой, затем следующий. Будто против течения гребёшь, или, скорее, ощущение того, что её словно кто-то невидимый за ниточки дёргал. Кто-то… Далёкий… Чужой…

Какая-то чертовщина с ней творилась, себе она сейчас отчего-то уже не принадлежала, не контролировала свои поступки. Шла куда-то, полностью выключенная из процесса. Даже из жизни. А разве так бывает?.. Она затуманенно огляделась, не вполне понимая, где сейчас находится? Вроде недавно была с Кимом и вот, пожалуйста… А кстати, где Ким? Мысль о любимом вернула на время трезвость рассудка и хоть какую-то собранность. Оглянулась.

Дверь в его кабинет была настежь, и пространство за ней манило чёрным прямоугольным проёмом. Она смутно помнила, как совсем недавно там, в кабинете, что-то накрыло её сознание ватным одеялом, наброшенным на неё неизвестно как и откуда, сквозь которое ни звуки, ни свет не могли прорваться. Пелена отчуждения, заторможенности, апатии накрыла с головой и бороться с этим туманом отчего-то не хватало сил да и желания тоже. Лена медленно помассировала виски, машинально убирая мешающие пряди. Ей было очень неуютно, казалось, будто кто-то вторгся ей прямо в мозг, да так и остался в нём занозой, неким чужеродным вкраплением, холодным и почти равнодушным. Как плесень, что своими ненасытными липкими спорами лезет куда ни попадя, заражая окружающее, готовя плацдармы.

Она вновь посмотрела в сторону тёмного сгустка-проёма. Сейчас, уже практически ночью, в коридоре было лишь дежурное освещение, и темнота из кабинета манила, звала и… пугала. Что-то ей там надо сделать, и причём немедленно. Что-то важное. Только вот что?!

Она неуверенно двинулась обратно и была сейчас похожа на куклу-марионетку, чью силу и поступь, особо и не напрягаясь, чтобы за ниточки эти дёргать, всецело контролировал заштатный кукловод где-то там, в стороне. Какая-то сила влекла её назад, туда, в зовущий и ждущий тёмный проём. И она двинулась навстречу этому тёмному, хотя идти туда ей совсем не хотелось. Но внутренний голос твердил «Надо!». Был он каким-то тягучим, вязким, и совсем не похож на тот, рассудительный и доверчивый, каким он был ещё утром. «Зачем?» — недоумённо вопрошало то, что ещё было целостным в её сознании. «Ты мне поможешь. И себе… И Киму…» «И Киму?» — зачарованно, эхом повторила Елена, уже входя в кабинет, входя против своей воли, но родное имя подстегнуло, добавило в кровь адреналина и столь необходимой сейчас жизненной энергии. Невидимое и всесильное влекло её к рабочему модулю Баева, к его компьютеру, туда, где находилось нечто, очень нужное этому невидимому и неведомому. Елена ощущала себя марионеткой, но ощущала так, между прочим, и ничего с этим поделать не могла. Беспомощная, почти невесомая, шла, куда велели. Правда, всё же не до конца потеряв своё «я». Пусть и где-то на задворках сознания, но оно осталось и напоминало о себе лёгким растерянным шёпотом, недоумённым вздохом — что я делаю? Зачем я здесь? Что происходит?

Но несмотря на трезвый отголосок где-то у неё внутри, она всё же подошла к модулю и, чуть помедлив, села в кресло Баева. Ощутимо повеяло родным, близким. Настолько ощутимо, что её пробрала дрожь. Но сейчас это было не главным. К сожалению.

Она осторожно и отстранённо включила терминал, словно к мине прикасалась (Что ты задумала? Зачем?!). Делала всё заторможенно, безвольно, будто под присмотром (хотя так оно и было). Свет здесь, в кабинете, не горел. Освещена была лишь та комната, где они с Кимом… Некоторое время Елена смотрела туда, видела краешек дивана, часть стула, даже разглядела рельефный узор линолеума, отпечатавшийся на сетчатке не хуже негатива, а потом на мгновение прикрыла глаза, тряхнула головой, словно отгоняя неуходящее, навязчивое видение, и потянулась к замерцавшему эф-трэксу, оставленному Баевым до лучших времён.

Вопрос теперь был лишь в том, наступят ли они?..

Ирма считала, что в голову ей пришла неплохая идея. Даже отличная идея. Да что там — просто гениальная! Всё проделать чужими руками, да ещё руками любимой женщины. Пусть идея эта и возникла спонтанно, как и многое до этого, но зато после совсем уж непродолжительного «мозгового штурма». С некоторых пор подобное состояние заменяло ей обычное человеческое мышление, но ей было плевать, ибо решать проблемы быстро, эффективно и оперативно, минимум времени затрачивая на всяческие «размышлизмы», а с ними попутно и на неизбежное сомнение как в поступках, так и в мыслях, — это того стоило, и было ей даже очень по душе. «По нутру», — как любил выражаться её ближайший соратник, а по совместительству и любовник, Ник Велес, больше известный в их кругу как Лоцман. Кстати, а вот и он, лёгок на помине. Она машинально кивнула на безрадостное и неразборчивое «Привет!», подняла голову и с лёгким прищуром, вяло посмотрела на свою пассию:

— Чего хмурый и скучный? Опять с Чаком поцапались?

— И это тоже, — Ник на ходу прикурил и уселся в кресло у распахнутого окна, снаружи забранного решёткой. Курил он только какую-то гадость без фильтра, и Ирма в который раз брезгливо поморщилась, и тут же что-то тёмное, клокочущее стало подниматься из глубин её сознания. Она знала что — это зарождался гнев, могущий потом запросто перейти в бешенство. А причина банальна и проста — нежелание Ника прислушиваться к её мнению, ибо спорить с ним относительно того, что он курит в её присутствии, бесполезно, привычка в данном случае была именно что вторая натура.

— А что ещё? — сухо поинтересовалась Ирма.

Велес на вопрос не обратил внимания, он задумчиво смотрел в окно, безвольно уронив руку с дымящейся сигаретой. Вонючий дым кучерявился кверху, наполняя помещение тошнотворными запахами насквозь прокуренной мужской курилки. И Ирма не выдержала, чёрное и клокочущее плескалось уже у самого горла:

— Сколько раз можно говорить, чтобы ты не курил при мне эту дрянь! — прошипела она сквозь зубы, зло сверкнула глазами и стала похожа на взъерошенную кошку, которой невзначай наступили на хвост. Сравнение было тем более справедливым, что волосы у неё на голове представляли собой дреды-сосульки, чёрные, блестящие, в полном беспорядке падающие на худые костлявые плечи. И вообще вся она была какая-то насквозь костлявая, с узкими бёдрами, маленькой невзрачной грудью и тощими икрами. Этакий гаврош в женском воплощении, или, как говорили раньше, кожа да кости. Единственное, что отмечал и на чём зачарованно задерживался взгляд — это её глаза. Огромные, в пол-лица, с тёмно-карими, почти антрацитовыми зрачками, очень контрастирующими с бледной, совсем прозрачной кожей. Глазищи эти, казалось, смотрели тебе прямо в душу и готовы были вывернуть её наизнанку, они зачаровывали и ослепляли, пронзали насквозь, и мало кто мог выдержать удар этой рапиры. Люди непроизвольно опускали веки, нервничали, дёргались, смотрели куда угодно, только не на эту ведьму. Ибо интуитивно чувствовали — если не отвести взгляда, то всё, считай, ты пропал, утонул безвозвратно в этом бездонном чёрном омуте, беззастенчиво и безжалостно высасывающем из тебя остатки воли и здравомыслия, и, кто знает, возможно, и жизни. А если и раньше-то эти глаза пугали своей ненасытностью, то буквально за последние дни они стали ещё выразительней, пронзительней и проникновенней. Да она вся за очень короткое время разительно переменилась, будто нечто чуждое поселилось у неё там, внутри, на равных правах разделяя это тощее, костлявое тело с недавней хозяйкой. Даже Велес, иногда обладающий этим самым телом как мужчина, почувствовал, что внутренне она ему уже не принадлежала, отдалилась, была где-то далеко-далеко, на самой грани реальности. И если раньше их связывали хоть какие-то чувства, то в ближайшем будущем, как он подозревал, ничего, кроме элементарной похоти, уже не останется. Да и хрен с ней, флегматично подумал Ник, кому она, как женщина, нужна с такой фигурой. Тоже мне, королева… Он и связался-то с ней так просто, скоротать пару-тройку вечеров, потому что частенько задерживались они тут, в офисе, допоздна, а семьи ни у него, ни у неё не было, их организация, «Икары», времени на подобное не отпускала. Но в душе всё равно оставался какой-то осадок, печалью и недоумением цепляясь за сердце, — творилось с Ирмой что-то непонятное, что-то необычное, даже загадочное. Одни её последние распоряжения и поступки чего стоили!

Ник поднял руку, глубоко затянулся и посмотрел на недовольное и взъерошенное существо, что ещё неделю назад звалось какой-никакой, а женщиной. Сейчас же перед ним было нечто отчуждённое и непредсказуемое, по инерции относящееся к нему, Лоцману, как к напарнику и некогда дорогому человеку, возможно, даже любимому мужчине. И отчуждение это уже отчётливо проглядывалось, виделось невооружённым глазом. Ну и хрен с ней, вновь решил Велес, всё когда-то кончается и проходит, чего-чего, а уж горевать-то он точно не будет.

— Сейчас докурю и выброшу, успокойся, — ответил он и вновь отвернулся к окну, за которым хозяйничала ночь. Нечто подобное с некоторых пор творилось и у него внутри, поселив там, в душе, неуютные и холодные сгустки темноты, но в чём причина такого его состояния, не знал. Просто в какой-то момент он вдруг почувствовал, что в душе у него это присутствует, и чем дальше, тем больше. Но, что особенно тревожило, отторжения почему-то не происходило, и что это было конкретно, разумению не поддавалось тоже. Просто он потихоньку становился другим, более безэмоциональным, что ли. То, что в процесс каким-то образом замешана Ирма, в голову ему не приходило.

— Сделай одолжение! — фыркнула та и вдруг пружинисто, одним рывком сорвалась с кресла и резко дёрнулась к терминалу, но на полпути неожиданно остановилась и замерла посреди комнаты, втянув голову в угловатые плечи. Ник тоже дёрнулся — показалось ему на миг, что Ирма запросто сейчас вырвет сигарету у него из пальцев да ещё и пощёчину отвесит. Но лишь показалось. Та неподвижно и напряжённо стояла с закрытыми глазами, словно к чему-то прислушиваясь, к чему-то, что другие бы никогда и не услышали. Так продолжалось с минуту, и Велес не знал, что и думать. Странности плодились и множились, и было тягостное предчувствие, что добром всё это не кончится. Потом её отпустило, она вся будто обмякла, сдулась, как воздушный шарик и, сутулясь, шаткой походкой добрела до кресла, из которого только что выскочила, как ужаленная.

— Чёрт, ну никак не привыкну к этому состоянию, вот ведь блядство… — проговорила Ирма чуть слышно.

Она словно вернулась из заоблачных далей, настолько у неё был затуманенный взгляд — усевшись, отрешённо уставилась в пространство, в точку, что видела лишь она одна.

Велес сделал вид, что не расслышал, что вообще не придал значения только что виденному, очередной её метаморфозе, а за неделю их было уже предостаточно. Он неторопливо затушил сигарету («Кэмел» без фильтра) в стоящей на подоконнике пепельнице. Окурков, что до этого там уже надавил, сейчас не было. Узнаю руку, подумал Ник, растирая между пальцев случайно попавший туда пепел. Ирма всегда отличалась чуть ли не маниакальным стремлением к чистоте и порядку, что в доме своём, что тут, в офисе: всё-то у неё стерильно, образцово, аккуратно и буквально по полочкам. Не комната, а операционная, а Ирма тут за ведущего хирурга. Раньше он как-то не обращал на это внимания, но сейчас даже тошно стало.

— Ну так что стряслось-то? — овладев собой, как ни в чём не бывало вновь спросила Ирма, скрестив по-наполеоновски руки на груди. Любимая поза. И посмотрела в упор своими чёрными ружейными дулами. Перекрестье прицела упёрлось точно в лоб, и Нику показалось на миг, на одну невероятно длинную секунду, что его только что просветили со всеми его потрохами не хуже рентгена. Просветили насквозь, до самого донышка. Ощущение было очень неприятным. Он знал, конечно, что Ирма была сильным экстрасенсом и биоэнергетиком, но сейчас он вдруг понял, что она стала куда сильнее, чем прежде. Будто старую батарейку выкинули и заменили новой, полной энергии до краёв.

— А?.. Ну да… — проговорил Велес, возвращаясь к обыденному и рутинному, но мысли отчего-то путались, и показалось ему, что в помещении вроде бы заметно похолодало, хотя из открытого окна и веяло теплом летней ночи. В природе было то равновесие, то пограничное состояние, когда до утра с его проникающей свежестью ещё далеко, а жаркий день уже постепенно остывал.

— Что «ну да»? — раздражённо переспросила Ирма, поедая его глазами. Дула убрались куда-то, теперь это были чёрные прожекторы, беззастенчиво шарящие по его лицу. Ощущение неуютности вернулось с удвоенной, а то и утроенной силой. И он не выдержал, много чего накопилось.

— Да хватит уже меня рассматривать, как под микроскопом! Можешь пугать своими бельмами кого угодно, только не меня! Мне — по фигу, и ты это знаешь! — но, глянув в ответ, да с вызовом, тут же остыл. Ирма смотрела на него пренебрежительно и снисходительно одновременно, и с лёгонькой улыбочкой вдобавок — мол, как же, «не действует!» Если надо будет, ещё как подействует, дорогой! И вот тут он испугался, аж до мурашек. Не её конкретно (ещё чего!), а то, что она с некоторых пор может. Сейчас, например, он даже не представлял, на что это создание способно. А Ирма подтверждала: да, могу, и способна! Особенно в свете того, что она провернула с Пашей Датковским, больше известным среди «Икаров» как Мельник, не в последнюю очередь прозванного так благодаря цвету своих волос какого-то неопределённого, именно что мучнистого оттенка. Ник, помнится, всё понять не мог — то ли это седина такая, то ли краска неудачная. Выяснить же причину так и не удосужился, Мельника он не любил и особо не жаловал — вечно хмурый, угрюмый какой-то, будто все ему должны и обязаны. И фанатик к тому же. А к ним Велес относился всегда однозначно — с опаской и недоверием. Да и много чего не доверил бы. И хоть в «Икарах», собственно, всё и зиждилось и держалось на Идее, но не до такой же степени. Короче, Паша был тот ещё фрукт, пусть и исполнительный, и с потрохами преданный той же Идее и лично Ирме, вдохновителю и руководителю, так сказать. И на фоне всего творившегося с этим руководителем и вдохновителем особенно впечатлила перемена с Мельником: совсем недавно вышел тот от Ирмы вообще никакой, шёл, выпучив глаза и натыкаясь на мебель, как лунатик. Ника особенно поразил его взгляд: ничего более бессмысленного он в жизни не видел. Но ещё более Велеса сразило дальнейшее — Паша вдруг встряхнулся, подобрался, как перед прыжком, и из тупой, ничего не соображающей минуту назад скотины, вдруг сразу заделался очень деятельным и бодрым человеком, небрежно отодвинул стол, в который только что упёрся, и мимо обалдевшего Велеса чёткой походкой да на негнущихся ногах вышел вон, словно обрёл цель на всю оставшуюся жизнь. И Велес нисколько не сомневался в том, кто ему её только что указал… Ох, Ирма, Ирма… Что же с тобой происходит, дрянь ты такая? И что за игры ты затеяла за их спинами?

— Я и говорю, — после короткой паузы продолжил Велес, не поднимая головы и рассматривая дорогую зажигалку, кстати, подарок сидящей напротив ведьмы. Или стервы? Один хрен, сейчас, по-большому, для него это без ощутимой разницы. Да и была ли она, эта разница? — Чак, придурок, достал уже просто своей подозрительностью, всё ему второй фронт мерещится… Ты вообще-то ничего не хочешь мне сказать? По этому поводу? Да и не только?

А ничего вещичка, оценил вдруг Ник зажигалку, вкус у Ирмы всё же есть. Раньше вот как-то не присматривался, не сподобился, прикурил, и ладно, а сейчас вдруг оценил… Однако, чего уж себе-то врать? Он крутил и разглядывал дорогую безделушку, чтобы только невзначай не поймать антрацитовый блеск этих глазищ, разящих без разговоров и наповал. По фигу, говоришь, её буравчики? Оно и видно!

Ирма молчала. Ждала продолжения. Она прекрасно видела, как Ника жгли и мучили сомнения, а с ними и вопросы. Видела всё это новым зрением, внутренним оком, чьё восприятие донельзя обострилось совсем недавно. Ирма даже помнила, когда и как это случилось. В ту самую минуту, когда ОНА прибыла на Землю под видом ребёнка. Какой механизм и что конкретно за Силы поспособствовали пробуждению Ирмы как мощнейшего сенса и биоэнергетика, самой Ирме знать совершенно не хотелось. Ей было достаточно того, что это была сила дьявола, а, значит, источник распространения этой Силы, её носитель необходимо уничтожить любой ценой, извести под корень. Угроза для их планеты, для Земли, как она считала, была более чем реальна, а если не «Икары», то кто? Но как докажешь эту угрозу, если она её только чувствует, а в материальном мире ничего не меняется? Значит, будет действовать она, Ирма Миллер, получившая вдруг такие необычные и избирательные навыки, обострившие и без того её неслабые природные способности. Теперь всё это послужит делу. Вот это и было главное, остальное — приложится, а мешающее — побоку, в канаву. Главное — не дать возможности дьявольскому отродью завладеть душами и мыслями людей, ведь человек, по сути, такой доверчивый и слабый… Вот и Ник отчего-то сомневается, мнётся, всё чего-то взвешивает про себя. А может, он вообще не верит, что она справится? Такая мысль не приходила ей в голову, и от такого понимания опять зашевелилось, завозилось и подняло морду с безумными глазами нечто тёмное и глухо рыкающее, поселившееся с некоторых пор у неё внутри. Это чёрное вдруг перебралось повыше, повело острой мордой из стороны в сторону, оскалило пасть с внушительными клыками и жгуче уставилось на Велеса.

— И что ты хочешь услышать конкретно, Лоцман? — Ирма пока сдерживала зверя, что в виде гнева и нарождающегося бешенства уже вовсю старался порушить хрупкую преграду из здравомыслия и остатков воли, которую наспех соорудило её первое «я», оставшееся на этой незримой границе единственным часовым. И этот часовой не случайно назвал Велеса не по имени, а именно прозвищем, как бы говоря: ещё шаг и стреляю, больше предупреждений не будет.

Ник предупреждению внял, да и невозможно было не заметить, что Ирма пребывала на самой грани. Ишь ты, Лоцман… Давненько она его так не называла.

— Ирма, дорогая, — начал Велес как бы непринуждённо и осторожно, убирая зажигалку обратно в карман. И, как нарочно, тут же отчаянно захотелось курить. — Дело ведь даже не в том, что я хочу услышать подробности относительно того, что ты себе позволяешь с тем же Пашей, например… Кстати, то же интересует и Чака как шефа нашей Службы безопасности. Не очень-то приятно, когда на тебя натыкаются, как на телеграфный столб… Мне куда важнее понять, что с тобой происходит, ты же не можешь утверждать, что ничего с тобой не случилось? Верно? Ирма, да что за дела, чёрт возьми?!

Велес продолжал смотреть куда-то в сторону и поэтому не видел, как та пожала плечами, словно говоря «мне-то что?». Зверь внутри поутих, и часовой расслабился, ружьё опустил. Однако ответа ждали, и пришлось ответить:

— Верно. Происходит. И знаешь что? Мне это нравится и доставляет массу удовольствия! Во-первых, я стала мыслить по-другому. Быстрее, оперативней и куда масштабней, не то, что раньше. Я сейчас компьютер самой последней модели, дорогой! Во-вторых, я и вижу-то по-иному. И мир, и вас, людей, и действую соответственно, — Велес невольно поёжился, он понял буквально, и Ирма не стала его разубеждать. — Но успокойся, всё это служит делу, и ничему более. А вот то, что со мной случилось, касается лишь меня одной, заруби себе это на носу и передай тому же Чаку, если он меня в чём-то подозревает. Повторю: дело никоим образом не пострадает, оно, наоборот, только выиграет благодаря моим новообретённым способностям. Откуда они взялись, вам знать необязательно, достаточно того, что они у меня проявились в полной мере, и проявились тогда, когда это надо, о причинах же умолчим. Пока. Это не главное. Просто верь мне, Лоцман, я знаю, что я делаю и как это делать. Вот главное! А не поиск причин и всяческие сомнения «почему да отчего?». Надеюсь, понял… И вижу, что понял.

Она исподлобья смотрела на него и действительно видела, видела своим недремлющим внутренним оком, с некоторых пор неотьемлющей её частью, как Велес будто расправляет плечи (до крыльев, однако, было ещё далеко); его аура светлела и наливалась золотистым, насыщенным цветом; червоточины и тёмные вкрапления в биослепке его сознания неудержимо таяли и испарялись, не в последнюю очередь благодаря усилиям самой Ирмы — она просто выжигала их своим всемогущим оком, как калёным железом, проходясь им по его ауре, как дворник метлой по захламлённому тротуару. Это было нетрудно — восстановить общую целостность и гармоничность картины, что она тут видела посредством внутреннего зрения, и это ей тоже нравилось: исподволь, играючи даже, но подчинять себе людей, их души, делать их более податливыми и сговорчивыми, больше тебя понимающими и всецело подчинявшихся твоей воле. Как Паша-Мельник, или как любимая женщина Баева, который лезет не в своё дело и который может и способен, она это чувствовала, помешать ей уничтожить то дьявольское отродье, что он и завёз к ним на планету…

— Да, конечно, я понял, — кивнул Велес и впервые без опаски, открыто взглянул на Ирму. И никакая она, оказывается, не сука, просто он слишком многого от неё требует, а она вон как за дело переживает! На душе заметно просветлело и стало опять на многое плевать: будь, что будет. Сейчас он словно подпитался от невидимого аккумулятора, который, вообще-то, был к его услугам. Пока.

— Ну вот и правильно! — зверь угомонился и неспешно убрался восвояси, напоследок искоса глянув в сторону Лоцмана. И часовой окончательно стушевался. Ирма вздохнула и устало прикрыла веки, пряча под ними бездонно-чёрные провалы зрачков. Ей пока что тяжело давалось применение своих новых способностей и навыков, особенно если дело касалось пси-сущности, пси-матрицы конкретной личности (расстояние, как правило, роли не играло, главное для неё было как следует настроиться). Но она училась, училась форсированно и спешно, понимая, что времени практически нет, и делала значительные успехи на этом пути. Она прогрессировала, не размениваясь по мелочам. И это ей тоже нравилось. Быть сильнее с каждым вздохом и ощущать при этом наполняющую тебя Силу — как это дурманяще-сладко! И ни с чем не сравнимо. Разве что с понятием власти, в полном смысле этого слова уже доступной, и не просто, а всеобъемлюще.

— А что касается Мельника…

Она запнулась, подбирая слова и одновременно припоминая. Паша, Паша, добровольный и добросовестный помощник, не вполне адекватно оценивающий реальное положение дел. Использовать его втёмную, в качестве разменной монеты, казалось ей единственно возможным и верным решением. А что? Никто о нём толком и не знал ничего, по их картотеке он вообще не проходил, к тому же фанатичный, преданный и оттого легко внушаемый, подчинить его своей воле, сделать из него натурального зомби, вложить ту программу, что ей требовалась, с последующим физическим устранением носителя (соответствующую вводную она, нисколько не колеблясь, сделала на уровне его же подсознания) — особого труда и не составило, а заодно и добавило ей так не хватающей на сегодня практики. Не Велеса же было использовать, в самом деле? Он гораздо сильнее и умнее, чего уж там, да и жалко было, как ни крути, а всё-таки её мужчина, где она ещё такого красавца найдёт? И высокий, и красивый, с орлиным взором и шкиперской бородкой, отчего к нему и прилипло это солидное «Лоцман». Если б, зараза, ещё курить бросил…

А мысль насчёт Мельника вдруг пришла ей как-то сразу, целиком сформировавшаяся, будто подсказал кто: необходимо Службу припугнуть, ультиматумом пригрозить да и вообще посмотреть, как там прореагируют на её заявление через Пашу-посредника, которое тот и озвучил перед Баевым, это чудовище сюда и доставивший. Чудовище. Именно чудовище, нелюдь, отродье дьявола. Даже сейчас Ирма чувствовала её дыхание, ощущала каждой клеточкой эти незримые прикосновения, словно зловонно дышали за спиной и через плечо заглядывали прямо в душу. Этот пси-запах и такой же пси-взгляд сводили с ума, внутренне доводили до истерики и пробуждали в ней зверя, который уже стал реагировать на всех без разбора, а не только на это иноземное порождение тьмы. К сожалению, она не знала точно, где это создание в данный момент находится, куда, в какой такой бункер его определили, и зачем определили, кстати? Экспериментировать, ставить опыты и ввергнуть их в окончательный и беспросветный хаос? Неужели в Службе не понимают, что за Силы могут вырваться на свободу? Вот почему ей необходима была информация, и её добывали: для этого Ирма и заставила Елену влезть в служебный комп Баева. Было даже интересно, получится ли и сможет ли Ирма на таком расстоянии управлять чужой волей качественно, подчинить сознание человека непосредственно себе, замкнуть его на свой пси-контур? И вроде бы сработало, Елену она чувствовала и управляла ей на уровне подсознания даже сейчас, время от времени посылая той эмоциональные импульсы о чувстве долга, помощи и необходимости сделать то-то и то-то. И та делала, сомневаясь, правда, но делала. Окончательный ответ Ирма рассчитывала получить в самое ближайшее время. На компьютерный терминал их штаб-квартиры. А потом останется лишь нанести удар. Что это будет за удар и как это будет выглядеть на практике, представляла она пока что в общих чертах, но не без оснований надеялась, что прояснить детали поможет ей новое, живое мышление и внутреннее составляющее. Мельник во всей этой истории был всего лишь звеном (как и она, эта Елена). Но через него могли выйти на Ирму, мало ли, а это недопустимо в предстоящей схватке. Вот почему она и дала ему такую установку. Пусть в Службе засуетятся, побегают, ей такое лишь на руку. Так что извини, Паша, ничего личного… А тело уже нашли, наверное. Остановка сердца, что поделаешь? Выбора у неё тут не было. Опознают, конечно, но пока суть да дело, всё уже закончится. Должно закончиться. И в её пользу. Непременно в её… Что делать с женщиной Баева, она решит позже. Но точно знала одно — до утра всё закончится.

То, что Ирма ввязалась в заведомо безумную авантюру со Спецслужбой и играла тут не просто с огнём, а с огненным вихрем, трогало и волновало её мало. У неё имелась Цель, и ничего, кроме этой цели, её мозг, случайно затронутый Энеей, уже не воспринимал. Ирму вдруг пробудили и подхлестнули, в неё тоже вошла Сила, как и в Баева на Мизае, только здесь она приобрела неожиданно свою отрицательную составляющую, попав, к сожалению, на уже заранее удобренную почву, подготовленную всей предыдущей деятельностью этой женщины — ярое неприятие звёздной экспансии человечества. Идея эта, во многом бредовая, лишь с крошечными дольками истины, давно овладела ею целиком и никаких лазеек здравому смыслу не оставила. И наконец-то, как считала Ирма, подтвердились её худшие опасения, экспансия всё же доказала: Космос — вообще не то место, в котором человек может чувствовать себя хозяином и безнаказанно заниматься своими делишками. Ужасного, дьявольского и чудовищного в нём гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. И, как доказательство, то, что занёс на Землю один из проводников этой экспансии, занёс специально, это ясно. С какой целью, уже неважно. Ибо такому на Земле не место изначально. И это тоже ясно…

— Что касаемо Мельника… — повторила она и отчего-то досадно поморщилась, будто вспомнила что-то, к делу совершенно не относящееся. Соринка в глазу, о которой и думать-то уже забыла, как только от неё избавилась. — Не бери в голову, Паша выполняет одно моё поручение деликатного свойства, и вернётся не скоро. И вообще — забудь! На кой ляд он тебе-то сдался?!

Зверь опять зашевелился, угрожающе и глухо рыча… Раздражение и нетерпение вновь охватили Ирму, она чувствовала какую-то несправедливость — самые близкие и надёжные, а палки в колёса вставляют! Да что она должна тут оправдываться?! Это — её дело! А кто не захочет помогать — заставит, теперь она это умеет! С помощью той Силы, неведомо как проникнущей в давно распахнутую для неё дверь, за которой и находилась сама душа.

Она вдруг вспомнила, как это к ней пришло, и что стоило это пережить, а, главное, прочувствовать то нарождающееся внутри ощущение беспредельного и могущественного. И не просто ощутить, как, например, ожог от крапивы (обжигающе-неприятно, но терпимо), а именно прочувствовать до конца, до самых окраин подсознательно-бессознательного. Ведь такие встряски организма так просто уже по определению не проходят, былое-недавнее напоминает о себе постоянно. Единственное, в чём Ирма была тут уверена — всё это пошло ей только на пользу, а никак не во вред. Ощутимую пользу. Ух, какой она казалась безграничной, эта Сила! Завлекающей, влекомой и будоражащей одновременно. Да и как по-другому?! А иначе проще было б, наверное, удавиться где-нибудь в тёмном, неприметном уголке, чтоб никто не видел, и тогда уж точно — трава не расти!

Она терпеть не могла ковыряться в себе, но сейчас открылись кое-какие обстоятельства, и теперь иначе и не получалось, и она даже была такому вот внутреннему лицезрению отчасти рада: понять, а, возможно, и разобраться, что же с ней происходит, но и попутно, лишний раз прочувствовать в себе частицу неведомого, в который раз попытаться доходчиво, на пальцах, самой себе объяснить, что это за Сила? Как, почему? Откуда — она прекрасна знала, и была готова источник этот затоптать, загасить, ибо не видела в нём смысла с точки зрения той же пресловутой Идеи неприятия звёздной экспансии. Но вот что наполняло её конкретно, наполняло почти до краёв, продолжая, однако, прибывать и прибывать, как талая вода поверх мутного, уже растрескавшегося льда меж двух берегов, что звались сознанием и подсознанием? Что вот это? И каков там потенциал? Знать такое Ирме хотелось до одури, до дрожи, потому что ответов-то не было вообще никаких. Одни отголоски, ощущения и переживания, уводящие прочь от реальности и трезвых мыслей с таким же рассудком… А, может, и не надо ей знать? Какой в этом, опять же, смысл? Иногда такое знание не несёт ничего, кроме боли и поверженных основ чего бы то ни было.

Но она не могла не вспоминать и не дивиться тому, что с ней произошло. Что-то проникло тогда в неё, расталкивая, распихивая и просто гоня прочь остальное, что звалось ранее беспокойством, неуверенностью, завистью и прочим комплексом неполноценности, из которого и состояло её «я». Всё наносное и сейчас отмеревшее за ненадобностью, всё, чем она питалась и чем дышала до того момента, когда ощутила это Нечто, исчезло напрочь, ушло безвозвратно. А она, новая, поднялась и потрясённо замерла, внутренне прислушиваясь и цепенея от всего с ней происходящего, что на грани возможного и невозможного, оно и сейчас скорее ближе ко второму, нежели к первому, по глубокому её убеждению. Да что там! Полностью там, за гранью! И вот тут-то смысл имелся — сделать из неё недочеловека, с опустошённой душой и чёрным, как сама тьма, сердцем. Но получится ли — это мы ещё посмотрим. А в себе она была полностью уверена. Как и всякая женщина, помешенная на идефикс.

Ирма как-то сразу поняла, как и когда всё это с ней стряслось. Не в последнюю очередь из-за своего экстрасенсорного восприятия мира. Врождённого, что немаловажно. Энея задела её вскользь, походя, и послужила своего рода катализатором в бурлившем котле Ирминых эмоций. Но этого оказалось достаточно, чтобы Ирма возродилась, как из пепла. С новым восприятием и новыми ощущениями, но, главное, с той Силой, которой девочка невольно её одарила. У Баева, к счастью, всё было по-иному, и теперь он стал достойным защитником и где-то преемником, здесь же всё пошло наперекосяк — Ирма была другой, её внутреннее составляющее не имело ничего общего с внутренним потенциалом Кима. Ирма была одержима идеей полного неприятия звёздной экспансии как таковой и ничего, кроме этого неприятия, на горизонте уже не видела да и не хотела особо разглядывать. Ничего удивительного, что со временем идея эта стала не просто навязчивой, а самой что ни есть шизой, вплетённой в её сознание, как лента в косы. Ирма позволила себе одну неверную, но фатальную установку, зациклилась на ней и полностью ушла в себя. И теперь всё, что вокруг постулата этого она с присущей любой женщине целеустремлённостью наворочала, было для неё и логичным, и единственно верным, и самым важным. Она постепенно становилась сумасшедшей. И вот такая личность, то ли по прихоти судьбы, то ли проведению, но оказалась вдруг рядом с Энеей, вблизи источника. В нужном месте и в нужное время, как говорилось издавна. Там, на разгрузочной площадке ПРС-32 (Пересадочно-разгрузочной станции тридцать второго сектора), где Баев остановился, чтобы проследовать дальше, на Землю. Кто ж знал, что так всё сложится? Ирма и её команда были тут же, переводили дух после акции и ждали «добро» на последующий прыжок к Марсу, где находилась их основная база.

И вот тут, на этой ПРС-32, в неё и вошло и осталось уже навсегда ощущение сопричастности с чем-то глобально-непостижимым и буквально выворачивающим тебя наизнанку своим составляющим. Показалось ей тогда, будто чьи-то остро-леденящие, холодные пальцы проникли в неё и тут же коснулись обнажённого и совершенно беззащитного мозга, перебрали в мгновение ока все его нервные окончания, впитали через них, подобно губке, ставшим тут же податливым и рыхлым сознание, и убрались прочь так же внезапно и скоротечно, как и проявились загадочно и неведомо откуда только что. Ирма же будто оглохла и ослепла, стала подобной человеку, который случайно, невзначай прикоснулся к оголённому высоковольтному проводу, но который не только не расстался с жизнью, но жизнь эта для него совершенно неожиданно взошла вдруг на качественно иной уровень, на котором всё, что ранее было привычным, обыденным, насущным и приземлённым, значения особого теперь уже не имело. Ирма на глазах совершила качественный скачок, на который природе при других-то обстоятельствах потребовалась бы целая эпоха. Она с лёгкостью определила, откуда всё это исходило — от стоящего на соседней платформе спецмодуля СКБ. И буквально задохнулась от ненависти к этой службе и к тому, что эта Служба сюда, на Землю, в очередной раз приволокла, несмотря на всю их борьбу, старания и усилия. По какому-то наитию она решила дальше с группой не лететь, а последовать за модулем с этим. И не прогадала. И если потом Баеву потребовалось время, чтобы привыкнуть и осмыслить, прочувствовать до конца своё новое состояние и оценить сверхъестественные способности, то ей, Ирме Миллер, врождённому и только что спрогрессировавшему экстрасенсу и биоэнергетику, его почему-то не понадобилось вовсе (психика, что ли, другая, а с ней и конституция?). Она стала одномоментно тем, кем являлась на сегодняшний день, здесь и сейчас — во всеоружии, наполненной Силой до краёв и вдобавок полностью осведомлённой. В том числе и о личности самого Баева, и о том, откуда и как тот заполучил это дьявольское отродье. Она просто знала о всей подоплёке, совершенно не интересуясь подробностями, как и почему всё это к ней пришло наряду с основным и главным — с той неведомой Силой. Просто в неё вдруг каким-то образом вошло наравне с Силой и то, что стояло рядом, особо и не прячась. И тогда Ирма поняла: уберечь Землю от ока тьмы — её непосредственная миссия. В том, что это порождение самого дьявола, она не сомневалась ни капли. Потому что такое не дьявольским быть не может по определению. Если не изначально.

И сейчас, глядя на неуверенного и встревоженного Ника Велеса и вполне представляя, что тот обо всём думает, видя его насквозь, ей хотелось и плакать, и смеяться над тем, что Ника волнует, какие, в сущности, мелочи, незначительные пустяки. И она бы скорее всё же посмеялась. Если б не тот зверь, что не давал ей покоя…

Она вдруг подумала, а что будет, если выпустить его на свободу хоть на минутку. И тут же представила, как он выходит из неё, как напрягает и без того упругие мускулы и поводит острой мордой по сторонам. Внутренне всколыхнулась и… И чуть сознание не потеряла. Два звука соединились в один — вопль Велеса, полный ужаса, и утробное, глухое рычание. На излёте сознания Ирма увидела рядом с собой нечто остро-клыкастое и чрезвычайно опасное. Опасное смертельно, как только может быть смертельно-опасным то, что выпускается из тебя наружу, как давний кошмар. Пусть и выпускается-то на минуту. Но той твари, что живёт у вас внутри, на уровне подсознания, иногда уходя, но всегда возвращаясь, той минуты хватит за глаза. Чтобы доказать, наконец, кто тут настоящий хозяин…

И всё же, в отличие от Велеса, сознание Ирма не потеряла, осталась на самой грани, удержалась. И удержала за шкирку тварь, что из неё вырвалась вопреки всем законам, а главное, здравому смыслу. Но несмотря на всё это, тварь её слушалась, не в последнюю очередь благодаря тому, что наполняло Ирму, как перебродившее вино малоёмкий сосуд. Вином в данном случае являлась именно та Сила. Вот только Велесу от этого нисколько не было легче.

Когда возникшее из ниоткуда чудовище косматой глыбой вдруг прыгнуло на него, он только и успел что издать сдавленный вопль да прикрыться рукой, а потом провалился туда, где было тепло, хорошо и уютно, где не надо было ни о чём думать, где не было этого нереально-смертельного, где не было, наконец, Ирмы, с некоторых пор ставшей не пойми кем. Однако пребывал Ник в этом тёплом и уютном недолго. Стресс, отправивший его туда, за грань реальности, почти тут же и вернул обратно; уж слишком напряжены были нервы, чтобы позволить себе в данную минуту такую роскошь, как беспамятство. И первое, что он узрел, вернувшись из уютного и безопасного, была эта ведьма в обличии невзрачной, худой женщины с бледным, осунувшимся лицом. Только внешность-то в данном случае как раз и оказалась обманчива. В глазах её, холодных, равнодушных, стыло выражение презрительной снисходительности к ним, людишкам, что копошатся тут, у её ног. Ещё там проглядывала надменность и скрытая угроза всему, что может ей хоть чем-то помешать. Она сидела в кресле нога на ногу, с гордо поднятой головой, и небрежно оглаживала примостившуюся рядом бестию, наваждение из давних, полузабытых кошмаров — с огромной головой, ершистым панцирем вокруг шеи, вытянутым туловищем, под которыми прятались мощные лапы с остро поблёскивающими когтями. Глаза химеры были тускло-багровыми, в них, казалось, навечно застыли отблески пламени самого Ада. Ник содрогнулся, аж до мурашек, не в силах взгляда отвести от этого монстра, этого кошмара, непонятно как материализовавшегося здесь, в таком же материальном и осязаемом. Что до недавнего времени звалось их миром.

— В общем так, Лоцман, — тяжело и тускло упало её голосом. И даже в таком, в полуобморочном состоянии, но Ник уловил, чего ей стоило сейчас говорить, какое внутреннее напряжение владело ею, выдавливая на поверхность свинцовые бруски слов. — Мне нужно, чтобы ты был в…

Она назвала объёкт, и он тут же намертво застрял в памяти — институт Биотехнологий. Словно калёным железом приложилась, выжигая в мозгу два этих слова — «Институт Биотехнологий». Он отрешённо смотрел в тёмно-багровые глаза чудовища у ног такого же чудовища. Понял он это теперь с ослепительной ясностью, и такое даже принесло некоторое облегчение — наконец-то хоть что-то прояснилось. Но Велес был настолько поражён всем сейчас происходящим и вдруг открывшимся, что вопрос «как такое может быть вообще?!» в голову не приходил. Вернее, что-то такое внутри имелось, себя обозначало, но не более. Во многом его душой сейчас распоряжалась и командовала Ирма. Душеприказчик в её лице не только держал все нити, но и плёл новые, перекраивая его сознание стежками-установками буквально на живую, подгоняя под свои цели и задачи, обозначая приоритетное и ставя необходимое.

Но смотрела Ирма на Велеса через силу, через «не могу» вбивала в него установку, ей самой хоть в обморок падай, так погано ей никогда не было. Она совершенно не ожидала подобного эффекта. Из искры — пламя! Браво, Владимир Ильич, ты зрел в корень. Фантом зверя неожиданно вдруг ожил, обрёл зримые очертания, стал абсолютно материален, жизнеспособен и выхлестал попутно из неё почти всю энергию. Он даже пах чем-то знакомым, то ли тиной, то ли болотом, какой-то затхлостью. Хорошо, не серой. Сейчас большая часть её сил уходила на то, чтобы контролировать это создание, выросшее и обретшее разум и эмоции у неё внутри. Никогда бы она не поверила, что такое может быть, а тем более, что это может иметь с ней общее, некие точки соприкосновения, может вырасти в её внутреннем мире и дальше выйти наружу, как птенец из яйца. Пока не убедилась воочию. Зверь, чудище, монстр, химера, — называй как хочешь, но оно жило, дышало и лежало рядом, наплевав одним своим присутствием на всё, что люди раньше думали о сознании и подсознании. И она где-то боялась своё же собственное наваждение, обрётшее вдруг законченный образ в виде этого монстра, что только и ждал команды разорвать в клочья. Кого угодно, лишь бы показать, кто тут хозяин, и что он, как хозяин, может.

Воистину, сон разума порождает чудовищ. Крылатая эта фраза нашла тут явственное подтверждение. И ещё одно расхожее и во многом успокаивающее, даже спасительное утверждение на все времена — «всё, что ни делается, делается к лучшему!», было сейчас для Ирмы настоящей отдушиной. И зверь — в каждом из нас! — заключила она про себя. Вопрос: какой он из себя?.. Интуитивно она чувствовала в своих поступках и действиях какую-то неправильность, какие-то нестыковки, но, имея подоплёку, определённую цель и добиваясь её всеми доступными способами и средствами, все сомнения, а с ними и неуверенность, отбрасывала прочь, как ненужный сейчас хлам и мусор.

То же и с этим зверем. Она понимала, что всё это последствия применения и проявления той самой Силы, что дало ей то дьявольское отродье. Энея, как назвал её Баев. Надо же, сколько, оказывается, здесь неприкрытой романтики! Ничего, за это он тоже поплатится. Потому что теперь-то Ирма знает, где та самая Энея находится. Институт Биотехнологий. Так гласило сообщение от его женщины, только что пришедшее на их комп. Ну что ж, пусть теперь поединок между ней, Ирмой, и отродьем дьявола и решит окончательно, кто имеет тут право на жизнь, кто способен правильно распоряжаться человеческими душами, а кому такое не позволительно ни при каких обстоятельствах.

Но для начала бросит она в бой Лоцмана, всё-таки бывший пограничник, спецнавыки имеет. А для этого нужно, чтобы зверя он хотя бы не боялся. Дать обоим соответствующую установку, заставить их если и не полюбить друг друга, то хотя бы не ненавидеть. Особенно зверя. Потому что в бой они пойдут вместе, бок о бок, рядом. Ничего, сейчас она соберётся и сделает, она теперь может всё. И всё у них получится. От Лоцмана с таким его напарником потребуется немного. По её мнению, самый минимум: хотя бы с полчаса активных действий — отвлечь, вызвать огонь на себя, раскидать охрану, ну, а потом…

Ну, а потом начнётся самое значительное. Этакий завершающий штрих. Последний этап. Подключится уже она, Ирма Миллер, когда отвлекающий маневр сработает и её ждать не будут. Подключится с помощью той Силы, что вложил в неё сам дьявол в обличии этой девчонки. С его оружием — против него же…

Энея там, в институте, была занята и озабочена совершенно другим, чтобы ждать ещё и удара в спину.

ГЛАВА 11

СХВАТКА. ДА ОСИЛИТ ИДУЩИЙ…

По штатному расписанию экипаж воителя класса «Ти-инг», на борту которого и находился сейчас ва-гуал, состоял из девяти тысяч восьмисот сорока трёх алгойцев. Большая их часть, порядка семи тысяч, отвечали за вооружение: операторы орудийных комплексов, пси-генераторов, дальнобойных эм-лазеров и пилоты истребителей-перехватчиков из десяти эскадрилий. Остальные занимались непосредственно двигателями, отвечали за ресурсы и вспомогательную технику, которой на воителе хватало. Было, разумеется, и руководящее звено — старшие офицеры во главе с капитаном и начальником штаба, а также навигаторы.

Всё это было. Недавно.

Теперь же на воителе осталось от силы сотни две алгойцев. Остальных ва-гуал просто-напросто растворил в себе, нарастил таким образом собственную мышечную массу, справедливо посчитав, что такого количества особей ему тут совершенно не нужно. Он оставил лишь тех, кто отвечал непосредственно за жизнеобеспечение корабля, за его, грубо говоря, «плавучесть» и ориентировку в пространстве. А вот огневая мощь звездолёта и поддержка со стороны истребителей его абсолютно не интересовала — ва-гуал сам являлся оружием, во сто крат сильнее и продуктивней того, чем тут стреляли. Пару секунд он посвятил судьбе капитана и решил оставить того в живых. Пока. На всякий случай, возможно, и пригодится. Нон Саал никак на такое не прореагировал, сидел окаменевший, с остановившимся взглядом, взглядом в никуда, полностью отрешённый. Отросток ва-гуала, что бахромой свисал тут отовсюду, выходил из позвоночника бывшего капитана и дальше терялся в этой золотистой чащобе. Решил ва-гуал судьбу капитана чисто интуитивно, по-большому ему было плевать и на него, и на остальных, что тенями бродили по опустевшему кораблю. Все эти особи нужны были только для одного — чтоб исправно функционировал тот механизм, внутри которого его разбудили и заставили действовать, интуитивно прочувствовав, ради чего он и был когда-то рождён.

А вот интересовало сейчас ва-гуала то, что находилось впереди. Оно не просто ждало, оно и звало, и притягивало. И затягивало… То был театр военных действий. Театр, в котором он был единственным главным режиссёром. Без номинальных помощников — ему они были ни к чему. Без декораторов — декорациями тут стал сам космос. Без музыкантов — музыку боя сочинял он сам. Без костюмеров — это вообще лишнее. И без зрителей, наконец. Их роль играли лишь звёзды и пустота…

Правда, он чувствовал к себе чьё-то внимание. Там, где-то на периферии, где-то далеко-далеко. Кто-то следил за ним внимательно и осторожно. Вернее, подсматривал, легонько, в полглаза. Это раздражало и одновременно вызывало беспокойство. За ним подсматривали как бы в щёлочку, гася при этом сознание, пряча его за семью печатями. Волновало его и тревожило как раз то, что за этими печатями находилось. Сила. Именно та Сила, которой он и сам был наделён сверхмеры.

Через два часа он достигнет пункта назначения и засолирует в полный голос. И не пощадит никого, будьте уверены. Насытится. Станет во сто крат сильнее. И вот тогда…

И тогда разберётся с тем, кто проявляет к нему излишнее внимание, у кого тоже имеется то, что составляло его сущность. Небольшая часть сознания ва-гуала иногда задавалась вопросом, задавалась мимолётно, так, на излёте: кто же это?

Эмоции для него ничего не значили, вернее, основополагающими для него они не являлись. Просто имелось нечто, что могло бы с ним поспорить или даже потягаться. А это было уже опасным. Не совсем, но потенциально. А значит, его необходимо просто уничтожить. Без сомнений и вариантов…

Капало прямо на нервы, с тупым и раздражающим постоянством: кап-кап, пауза, и по новой. В пустое ведро, подставленное то ли специально, то ли заранее. Кап-кап, а иногда и откровенное «бум!», это когда тяжёлая капля вдруг попадалась. Минут через сорок это нытьё Тори не просто надоело, а осточертело вконец. Хватит!

— Махмуд? Шах? — бросила она через плечо.

Напарники словно из воздуха родились; не было их, и вот уже тут, рядом.

— Слышите? — в подробности Тори не вдавалась, а задавать наводящие вопросы на позиции считалось у неё дурным тоном. — Заверните этот грёбаный кран! Ни сосредоточиться толком, ни прислушаться, чтоб его!..

Махмуд с Шахом переглянулись. Что-то мать совсем разнервничалась. Шах чуть пожал плечами, Махмуд же только зыркнул на него карими глазищами — пошли, мол! Бейберы отправились наводить порядок, и никто из них не подозревал, что жить им всем оставалось меньше пяти минут.

Тори закинула автомат за спину, достала сигарету, чиркнула зажигалкой, вдохнула дым и чуть расслабилась, прикрыв глаза. Помнится, они как-то поспорили с Ромкой, кто из них первым бросит курить. Она, конечно, подкалывала, шутила, утверждая, что пачка сигарет для него дороже и собственной жизни, и их отношений, и целого мира впридачу, что за сигарету тот побежит на край света, коли приспичит. Роман не обижался, он вообще не умел обижаться, этот её большой ребёнок, только в серых глазах мелькнёт нечто такое, что хотелось тут же прижать его голову к груди и гладить по волосам, шепча что-то успокаивающее. А потом он, в свою очередь, довёл и её своими убийственными и не слишком-то приятными аргументами. Курить и ты не бросишь, на полном серьёзе заявил, потому что у тебя работа нервная, ты вообще, мать, не женщина, а бой-баба, таких у нас называли раньше на Руси даже не баба, а «бабища» — и коня остановит, и типа в огонь сунется… Но достало её не это, а тут же прозвучавшее из его уст явное противоречие: Ромка стал далее утверждать, что она, как всякая представительница Скандинавии и той же Балтии, совершенно инфантильная и вообще они все по жизни заторможены, словно пыльным мешком из-за угла долбанутые. Вялые какие-то, вечно себе на уме. Да неужели? А как же насчёт бой-бабы? — воскликнула она и повалила его на кровать. Заторможенная? Инфантильная? Сейчас посмотрим!.. И тут же обоих как прорвало, словно накрыло чем-то. Как же они любили тогда друг друга! Исступлённо, будто в последний раз. Не могли оторваться, насытиться, испить самих себя до донышка, которого всё не было и не было, сил, казалось, друг для друга немеренно… Как чувствовали… А теперь вот её викинг ушёл. Навсегда.

Она судорожно вздохнула и вновь нервно затянулась. Сил не было, сейчас она работала и держалась на автопилоте, подчиняясь и руководствуясь исключительно вбитыми в тебя на тренировках императивами командира и бойца, для которого выйти из боя беспричинно не оправдано ничем. Внешне всё вроде бы нормально, держалась как обычно. Но в мыслях своих постоянно была с Романом. Она не знала подробностей случившегося, и тем тяжелее было на сердце, которое камнем давило на грудь, тоской и печалью постоянно напоминая о себе. Просто судьба взяла родного, любимого человека, взамен оставив эту тоску и безысходность. Ну почему взяла не её? Почему тебя, мой викинг? Почему?..

Она вдруг поняла, что плачет. Тихонько глотая слёзы дрожащими губами, вся в себе, всё в душе, как умеют только женщины, когда уже невмоготу им, когда уже сил никаких, а лишь чернота да одна скорбь в той же душе. Если б могла, взвыла бы, наверное, в голос, открыто и не стесняясь, именно как та самая баба, и запричитала бы тоже по-бабьи, лишь бы стало хоть чуть-чуть полегче, лишь бы отпустила та тварь внутри, что звалась сейчас безнадёжностью и отчаяньем, и которая безжалостно, остервенело вцепилась острыми своими когтями ей прямо в душу, и рвала, и рвала её на части вместе с сердцем…

Она повернулась и слепо двинулась в сторону закутка, что присмотрела как позицию с самого начала, чтоб успокоиться и привести себя в порядок, негоже подчинённым видеть своего командира в таком виде — заплаканную и потерянную. Успеет ещё нареветься. Потом, после. А тут она на задании, это сейчас важнее. Но выплеск эмоций всё же помог, в душе хоть немного, но прояснилось, хоть чуть-чуть, но полегчало.

Однако на полпути неожиданно остановилась, как споткнулась. И слёзы тут же высохли, как и не было их. Отчаянье и слабость тоже пропали, растворились в напряжении, что овладело ею тут же, без всякой договорённости. Ей отчего-то не понравился звук, что она вдруг расслышала. Что-то было не так. Вместо недавнего кап-кап проявилось другое: мягкое цок-цок… И сразу за этим резко и резкое — шлёп! А потом ещё раз. Будто мокрой тряпкой по полу да со всего размаха. Мокрый такой, ощутимый и противный шлепок. Что за?.. И где её люди?

Тори перебросила автомат обратно, повернулась и обомлела.

Нечто двигалось на неё. Какой-то зверь, не пойми какой породы и вида. Биоморф, молнией вспыхнуло в голове. Очень похож на тех, с планеты под странным названием Пустошь, где они с Ромкой и познакомились в своё время. Но эта тварь, в отличие от тех, двигалась совершенно бесшумно, и чувствовалось в ней целеустремлённость хищника, преследующего свою законную добычу. Позади биоморфа маячил высокий худой мужчина с бородкой, длинными волосами до плеч и сосредоточенным взглядом. Был он бледен, что твоё полотно, и в руках держал ППУ — универсальный короткоствольный пистолет-пулемёт с глушителем. Держал он оружие небрежно, словно затасканную игрушку, но именно эта характерная особенность и вывела Тори из оцепенения, схожего со ступором — так с оружием обращаются лишь профессионалы, а значит…

Как ни странно, но надвигающегося прямо на неё биоморфа она почти что и проигнорировала, — видали и пострашнее, чего уж там. Правда, глаза у зверя были исключительные — мерцающие красно-багровым, в них не было ничего, что могло бы напомнить о жизни, любви и свете. Будто выжженная мёртвая пустыня под красными отблесками. Мощь и уверенность тоже чувствовались, однако Тори всё своё внимание сосредоточила на другом — на той двуногой твари, что следовала за тварью четвероногой. Потому что та тварь называлась человеком и, значит, была куда опасней и непредсказуемей. Не колеблясь ни секунды, Тори из неудобного положения, вполоборота и почти не целясь, как и положено профессионалу, короткой очередью срезала длинноволосого, который тут же упал, как подрубленный. Ещё бы! У неё в руках ведь тоже не игрушка.

Однако монстр уже рядом: шипастый панцирь вокруг шеи, тяжёлые лапы, вытянутая морда с этими страшными, пустыми глазами. Тори молниеносно опустила оружие и всадила всю обойму в это порождение ада, снова не целясь, ибо объект представлял идеальную мишень. Её модифицированный армейский АГУ стрелял бесшумно, трассерами, и пули с отчётливым чмоканьем входили в тело монстра, и в ответ из него веером разлеталось нечто чёрное, вязкое и мерзкое. Кажется, она что-то кричала. Даже, может быть, и на родном, шведском, давным-давно позабытом, но вдруг неожиданно вынырнувшим из закоулков подсознания. Но больше в её выкриках было, конечно, мата. Русского, непревзойдённого. И тут чудовище её настигло.

Пули, выпущенные с такой убойной дистанции, ложились кучно, и все в цель, но его только приостановили. Тори потянулась за следующим рожком, но биоморф оказался быстрее, сшиб, как кеглю, и тут же придавил к полу тяжёлой лапой и замер, будто к чему-то прислушиваясь. Расстрел в упор, казалось, не произвёл на него никакого впечатления. Она прекрасно видела, как у него топорщатся уши. И дыхание — не зловонное, как ожидалось, а частое и чистое, будто у собаки. Даже язык вывалился, только не розовый, а белый и раздвоённый, как у змеи. Лапа, пригвоздившая её к полу, была тяжеленной, словно из чугуна, грудь сдавило тисками, дышать нечем. Она уже поняла, что Махмуда и Шаха нет в живых, поняла, что означали те мокрые шлепки. С таким звуком входят пули в человеческую плоть. Как же они так глупо попались? Баев же предупреждал. Но предвидеть такое?!.. Именно такое?..

Она попыталась дотянуться до бесполезного уже оружия, сделала это машинально, потому что спир был неактивирован, а пистолет против этого — не более, чем пукалка, который, между прочим, ещё и достать надо. Однако зверь, нависший над ней страшной немилосердной глыбой, неуловимым движением клыкастой пасти руку перекусил у самого плеча и рывком оторвал, как отрывает кусок мяса от тела пойманной добычи любой хищник. Тори закричала, очумев от дикой боли, кровь горячей струёй хлынула из раны, смешиваясь с чернотой, что натекла из биоморфа, но сознание всё же не потеряла благодаря антишоковым стимуляторам и общей биоблокаде, но в глазах всё одно темнело, мозг заволакивало пеленой, она была уже на самой грани. А ощеренная пасть с клыками продолжала нависать прямо над ней. Пасть эта была схожа с зевом пещеры, усаженной наконечниками копий. С широких и острых лезвий стекала кровь. Её кровь…

Ирма, расположившаяся в скаттере на стоянке возле Института Биотехнологий, дёрнулась всем телом и взвыла, когда эта стерва убила Ника. Она была с ними в контакте, видела общее их глазами, как через никудышную видеокамеру, кое-что чувствовала, и тем неожиданней была реальность и насыщенность того, что она пережила. Будто по ней полоснули из автомата, будто её тело разорвали пули. Это мозг так отреагировал, адекватно и соответственно. Но она не думала, не представляла даже, что это будет так… натурально. Однако Ирма, в отличие от мёртвого Ника и раненого зверя, была всё же жива и здорова, и умирать пока не собиралась, и обстановку со своей стороны контролировала. Пусть и с поправкой на только что пережитое.

— Где Баев? — спросила она истекающую кровью женщину. И глазами своего зверя, своей марионетки, ненавидяще посмотрела на Тори. То, что та в мучениях умирает, Ирме было плевать. Она оторвала ей руку, как ребёнок отрывает мухе крылышко. Но этого было мало. Ник стоил дороже.

— Х…д…Б…е…В? — выдавило чудовище гипертрофированной глоткой, с трудом произнося то, что велела ему сейчас хозяйка.

Тори затуманенным сознанием, но поняла. Баев?.. И нашла в себе силы рассмеяться. Тихо, со всхлипом, отпуская смех по крупицам. Но всё же рассмеяться прямо в эту морду. Где ты, мой сероглазый викинг? Я уже иду, я скоро… Только сделаю напоследок кое-что… Кое-что, без чего никак не обойтись, мой милый…

— Пошёл ты…, - отчётливо произнесла она сквозь всхлипы и невыносимую боль в сторону кровавых лезвий, уже толком и не видя их: перед глазами сплошное серое мельтешение в прожилках тёмных пятен. И пыталась здоровой рукой нащупать гранату. Где-то она там, на поясе. Слева, справа? Она не помнила. Спир остался на пальце оторванной руки, как и трэк-браслет. Она искала эту чёртову гранату, сейчас смертоносный цилиндрик являлся для неё важнейшей вещью на свете. Потому что это было оружие, а она — воином, и она не могла, не имела права уйти просто так. Уйти, даже не попытавшись отомстить. За себя, за ребят. Ромка бы тогда её не понял. Она вдруг увидела его — стоящего рядом, буквально в двух шагах. Высокого, красивого, с ясными серыми глазами, которые она так любила целовать… Он ждал и печально улыбался, а в глазах ожидание пополам с тихой грустью…

И она уже почти дотянулась, уже коснулась пальцами гладкой поверхности, осталось только поддеть пальцем скобу, чтобы активировать Смерть, когда Ирма там, снаружи, просто осатанела от ненависти и бешенства, от этого презренного «Пошёл ты!..»

— Сука! — не своим голосом взвыла она и ударила со всей мочи по приборной доске кулаком. Кровь из разбитых пальцев так и брызнула.

И зверь над Тори победоносно рыкнул и почти без замаха, но со всей силы, повторяя движение хозяйки, стремительно и резко вдавил голову женщины в бетонный пол. Тори дёрнулась всем телом, выгнулась и замерла. Зверь не только размозжил ей голову, но и сломал шею.

Некоторое время он продолжал нависать над мёртвой Тори, потом переступил через тело и сделал несколько неуверенных шагов туда, в сторону лифтов. Он был ранен, но сейчас для него это не имело абсолютно никакого значения. Монстр опустил голову и замер. Втянул уцелевшей ноздрёй тяжёлый, пропитанный кровью воздух. Повёл громоздкой головой туда-сюда. Вёл он себя сейчас точь в точь как собака, вдруг неожиданно и совершенно необоснованно потерявшая след.

Только эта собака, к сожалению, потеряла след ненадолго. Потому что вела её та, которая была уже недалеко от цели.

Что-то случилось — пришло откуда-то необъяснимое ощущение беды.

Оцепенение и заторможенность постепенно отпускали, чувство реальности и трезвость мысли приходили им на смену, возвращались обратно из небытия, куда их загнала чья-то злая воля. Разум, до того затуманенный и безвольный, потихоньку просыпался, вновь обретая контроль над одурманенным сознанием. Ватное одеяло, наброшенное на него чьей-то рукой, слетело на пол и растаяло, как нелепый сон, полный бредовых видений.

А через минуту она окончательно пришла в себя, будто из глубокого омута вынырнула, куда, казалось, её утянуло безвозвратно. Состояние было соответствующим: кровь в ушах стучала отбойным молотком, во рту пересохло, и сердце ныло пронзительно и остро. И не хватало воздуха. И холодная испарина, и руки дрожат, словно только что она удерживала что-то тяжёлое и массивное. И это ощущение чёрной беды внутри, и какие-то непонятные и страшные полуразмытые видения, схожие с отголосками ушедшей за горизонт недавней грозы, — видение чьей-то смерти в лапах чудовища. Картинка, как в никудышном проекторе, мелькнула перед глазами ещё раз и окончательно пропала, изгнанная полностью обредшим себя сознанием. Однако образ женского лица (скорее бледное пятно без зримых очертаний) под лапой невиданного зверя в памяти отрывочно сохранился. Что за наваждение?.. И где она? И вообще, что происходит?

Елена непонимающе огляделась.

Она сидела за рабочим модулем Баева перед включённым почему-то компом (взгляд задержался пару секунд на какой-то информации, что услужливо показывал монитор, но смысл послания ускользал, проходил мимо), дверь в коридор настежь и оттуда в кабинет проникал вкрадчиво приглушённый свет. Зато из комнаты отдыха свет лился хозяином — там всё было освещено на славу. Она прекрасно видела краешек стула, часть дивана, и вспомнила жаркие объятия, ласки, страстные поцелуи и всё остальное. На мгновение её охватила нежность, безудержной волной прошла она по сознанию, окатила по пути и сердце. Елена с головой погрузилась в эту набежавшую волну, вновь испытав всё то наслаждение, счастье и любовь, что были у ней там, с Кимом. Но тут же эти чувства сменила тревога и всё то же ощущение непоправимой, необъяснимой беды, что вот-вот обрушится, нежданно и негаданно. И опять это видение, уже, казалось, ушедшее, но частью своей зацепившееся в памяти: размытые контуры женского лица и какого-то кошмарного рыла над ним.

Она перевела взгляд на монитор, машинально и по новой вчиталась в строки сообщения и обмерла. Сердце подпрыгнуло и ухнуло куда-то в бездонную чёрную яму, руки, успокоившиеся было, вновь задрожали.

«Баев и его подопечная находятся сейчас в Институте Биотехнологий. Поспешите. Насколько возможно делать выводы, эксперимент если и не вышел из-под контроля, то очень близок к такому вероятностному развитию событий».

Подписи не было, но слог и стиль её.

Елена являлась ведущим специалистом аналитического отдела и сложить кирпичики и крупицы информации во что-то более цельное труда для неё не составило. И потом она, как сотрудник одного из секретнейших отделов Сектора СКБ, владела информацией. Ключевой. Это было просто необходимо по работе. Подробности и мелочи ей ни к чему, она поняла главное, вычленила основное, как талантливый, прирождённый аналитик, сделала неопровержимый и страшный для себя вывод: Киму грозит опасность.

И, как всегда, когда началась работа, мозг тут же за ненадобностью отбросил в сторону всё, мешающее процессу анализа.

Она быстро выяснила, куда информация ушла. Офис «Икаров»… «Икары»? Эти-то здесь причём? Непонятно. А следом родилась догадка, за последующей цепочкой ассоциаций: Баев, Институт Биотехнологий, некий объект, «Икары». И опасность. Беда. Что-то они задумали, эти «Икары», какую-то акцию. И тут же сложились и остальные кусочки мозаики… Боже! Что она наделала? За что?!

Она откинулась в кресле и чуть не заплакала. Но слёз отчего-то не было, только стон сквозь зубы и прерывистый вздох.

Что-то с ней, Еленой, они сделали. Сволочи! Твари!.. Гипноз? Направленное внушение? Что-то психотронное? Уже не столь важно. Это всё потом, а сейчас…

Она собрала волю в кулак, сосредоточилась, пытаясь успокоиться, что было непросто, — в душе буря чувств и эмоций. Поискала решение и нашла одно, зато самое верное: Гонгвадзе. Больше идти не к кому.

Спешно покидая кабинет, она на пороге всё же приостановилась и оглянулась в сторону потока света, что лился из комнаты отдыха. Этот светлый проём сейчас было и единственное светлое в её душе. Остальное поглотила чернота и непередаваемое чувство предательства. И ещё там была ярость. На тех, кто заставил её подставить под удар самого дорогого и любимого человека.

Часом ранее Ким спустился лифтом вниз. Туда, где в спецбоксе находилась Энея (Тори была тогда ещё жива, а Елену Ирма пока не «нащупала», не взяла под свой контроль). Его распирали странные, ни на что непохожие чувства, и со временем они только усилились. Что-то рвалось из него на свет, просило выхода, но пока не находило. Но искать продолжало. Где-то внутри пульсирующей точкой жило нечто. Что-то новое, пришедшее извне и поселившееся там уже навсегда.

Ему не хотелось с этим разбираться. Да и «Отшельник» по-прежнему молчал, никакой патологии и отклонений он не видел. Хотя, с другой стороны, что ему до психической составляющей человека? У него иные задачи: уберечь и защитить. И потом… С Кимом уже столько всего напроисходило, что одной необычностью больше, одной странностью меньше — это уже и не столь существенно. Лишь бы не во вред. Прежде всего окружающим. О себе он, как обычно, думал в последнюю очередь.

Внизу, непосредственно у входа в бокс, его встретили ещё двое бейберов, такие же высокие и плечистые, точная копия тех, сверху. Предупреждённые Тори, молча посторонились и потом даже не оглянулись, всё их внимание занимала сейчас обстановка впереди: нет ли, и не предвидятся ли там сюрпризы? А этот свой и, чувствуется, той же породы, что и они. Какие вообще тогда вопросы?..

Баев приложил ладонь к идентификатору, одновременно успокаивая не на шутку разошедшееся сердце. Точка внутри продолжала пульсировать, от неё по телу распространялось тепло, ничего отталкивающего или неприятного в том не было. Ким невольно подумал, а что будет, если она вдруг начнёт гнать холод? И вообще, что же это такое? Добрый или худой знак?

Дверь с тихим шелестом ушла в пазы, и Баев вошёл внутрь. Он был уже практически рядом с Энеей и чувствовал её как никогда. Мелькнул почему-то образ уютного домашнего кресла, и кошка, спящая на мягком и привычном. Однако, отчего-то это милое домашнее животное сместил тут же другой образ: стальная клеть, и запертый там тигр, спящий до поры до времени. И Ким передёрнулся, даже споткнулся на полушаге…

Вольнов, суетясь и нервничая, уже рядом, вихры в беспорядке, а вечно смеющиеся глаза и потускнели, и стали намного серьёзней. Баев окинул парня цепким взглядом, ничего не пропустил и нахмурился: тот явно устал и уже на пределе. Устал, понятно, не физически (хотя и это тоже), а в первую очередь морально, изнервнечился весь, бедняга, издёргался. Баев хотел, чтоб Вольнов подменил его тут буквально на пару часов, чтоб последил за приборами, посидел за пультом — делов-то… Но вышло и надолго, и нервно. Одним словом, незапланированно.

— Так, Андрей, собирайся и домой, теперь я сам, ты и так сделал более чем.

— Но как же… — начал Вольнов и тут же осёкся под жёстким, пристальным взглядом. Ему даже показалось, что душу его, особо не церемонясь, в мгновение ока словно встряхнули, и что-то холодное прикоснулось к разуму, обдав попутно чуть ли не стылостью космоса. Очень похоже на то, как делала это Она, когда ему мерещилось, что девчонка будто смотрит на него своими чарующими пронзительно-голубыми глазами. Иллюзия, конечно. Что она могла там видеть, если зрительные нервы полностью атрофированы? Но подобное ощущение имело место. Аж до мурашек по коже, до ледяного озноба. И здесь похоже. Андрей сглотнул и быстро кивнул: мол, всё понял.

— Ну вот и славно, — «отпустил» Ким парня, возвращаясь к нормальному восприятию мира. Вот ведь, как это у него всё теперь естественно и вполне натурально получается, практически без усилий с его стороны, одним желанием и мыслью. Сверхчеловек да и только. Супермен недоделанный… Точка продолжала пульсировать, гнать теплоту, а вместе с ней и подспудное желание быть абсолютно спокойным и в то же время собранным и готовым к любой неожиданности. Это что, некая обострившаяся возможность и функция организма, некая защитная реакция на… На что?

— Давай, иди отдыхай. И… спасибо. Что подежурил тут. Кстати, с тобой всё в порядке? Ничего необычного и странного за собой не замечал случайно? — Баеву вдруг стало страшно при мысли, что Энея могла как-то повлиять на парня, невзначай задеть его своей невероятной Силой, которую лично он уже чувствовал постоянно и ежесекундно. И точка внутри него пульсировала как раз в такт дыхания этой Силы, до него дошло это сейчас с полной ясностью.

— Да вроде нет, — пожал плечами Вольнов. Не рассказывать же о том, в самом деле, что ему тут было как-то… как-то… В общем, неуютно. А временами даже боязно. Что же он тогда за оперативник, если боится обыкновенной слепой девчонки? С виду обыкновенной, тут же поправил себя Андрей. А на самом-то деле… Рассуждать дальше он себе не позволил. И вообще, и короче — хватит с него, пусть решения принимают те, кто поопытней и куда решительней!

Баев невесело чему-то усмехнулся и потрепал молодого человека по вихрам (чьи мысли были для него на данный момент открытой книгой).

— Иди уже… И — счастливо!

Вольнов подхватил сумку, закинул её за плечо и двинулся восвояси. Ким, даже обострёнными донельзя восприятием, так и не прочувствовал, что видит того в последний раз.

Прежде, чем спуститься к девочке, он прошёл в операторскую, глянул на приборы и снова нахмурился. Аппаратура лишь регистрировала, но ничего, естественно, не объясняла. АМД, анализатор мозговой деятельности, аж зашкаливало. Однако, несмотря на это, саму её в пси-диапазоне (пси-движении?) Ким практически не видел, хотя исходящую от Энеи Силу ощущал в полной мере. Она закрылась наглухо, будто в некоем непроницаемом коконе укрылась, выставив наружу, как антенну, лишь крохотную часть сознания. Оттуда к нему, и ещё куда-то далеко-далеко, и тянулась невесомая ниточка, незримый лучик, попутно нащупавший Баева там, наверху, когда он объяснялся с Тори, и который щемящей тоской и жалостью отозвался тогда в сердце. Очередная просьба о помощи, даже не просьба — мольба и констатация того, что Большое Зло проснулось окончательно. Но благодаря ей Баев теперь знал, что это такое на самом деле. И как помочь своим там, у Датая, в общих чертах представлял тоже: необходимо ударить ментально на пару с Энеей. По крайней мере, хоть попытаться. О последствиях неудачи он и думать не хотел. Ведь девочка элементарно боялась, отсюда и все её призывы, и метания, и неуверенность. Но другого выхода не было. В том корабле алгойцев действительно находилось что-то настолько жуткое и чудовищное в своей ипостаси и сущности, не имеющее ничего общего с привычным и общепризнанным, что не остановить его он просто не имел права. Как остановить?.. Силой разума, конечно. Мыслью, что станет разящим острозаточенным копьём или даже осиновым колом, что пронзит сердце твари, этого вампира, сосущего не кровь даже, но саму жизнь, пси-сущность и био-составляющую любого существа, оказавшегося рядом. Есть ли для такого исхода и финала возможность? Он очень надеялся, что да, имеется. Но в первую очередь Ким очень рассчитывал на Энею, обладающую мощнейшим пси-энергетическим потенциалом, и которая доверилась именно ему. Дело оставалось за малым: уговорить, а для этого прежде всего убедить… Но по-большому это бы и не понадобилось. Позже он понял, что она давно (если не изначально) была настроена именно на это — на борьбу. Именно против того, что сейчас там, у Датая. Это было не больше, не меньше, а её предназначение. Только по времени не совсем совпало, расчёты несколько не оправдались: противостоять Абсолютному Злу, звавшемуся ва-гуалом, вызвался, по сути, ребёнок, совершенно не набравшийся ни опыта, ни циклов. Да кто ж знал? Что так?.. И от Кима тут мало что зависело. Разве что лишь одно — доказать свою человечность и добрые намерения именно по отношению к ней, потому что по земным меркам та была всего лишь дитём, пусть и чрезвычайно развитым и необычайно одарённым, но — ребёнком… Но никто в целой вселенной и представить не мог, что внутри этого хрупкого существа содержалось! Киму одному выпало такое знание…

Зверь в каждом из нас! — вдруг раздалось из ниоткуда и в то же время рядом. Баев аж дёрнулся, непроизвольно ощерившись иглами пси-удара, он даже почувствовал их напряжённую встопорщенность и неконтролируемое желание ожесточённо стрелять куда ни попадя. Но своё же собственное желание подавил уже в зародыше, чтоб не поддаться, чтоб не захватило оно его врасплох. И собрался, напружинился, сканируя окружающее пространство всеми доступными способами. А способов этих у него с некоторых пор… Что же это за посыл такой и, главное, откуда? Он напряжённо вслушивался, готовый бог весть к чему. Вслушивался своим новым слухом и оглядывался необычайно-острым пси-зрением, что ему дали совсем недавно. И та точка внутри тоже запульсировала быстрей. Вслушивался и оглядывался, но почти ничего не увидел и тем более не услышал.

Зверь в каждом из нас… Остаточным, затухающим эхом пронеслась в сознании эта загадочная фраза. Но откуда-то же она взялась, нашла его? Или ему всё это мерещится? Баев повёл пси-лучом из стороны в сторону и зацепил-таки что-то самым его краешком, уже практически на излёте, что-то существенно важное, но ускользающее, трепещущееся и лопающееся, как мыльные пузыри. То, что Энея здесь ни при чём, понял сразу, это — не от неё. И тут же пришёл расплывчатый, чужой образ: женщина со странной причёской на голове, сидящая в кресле с высокой спинкой, рядом длинноволосый мужчина с бородкой, а между ними, как межа, как граница, страшный в своём оскале зверь в панцирном ошейнике и мелькнувшими на мгновенье огненными, как выстрел вулкана, глазами. Женщина сидела в кресле королевой, и ей же казалась. Баев попытался хоть как-то всё это дело сфокусировать, но та неожиданно вскочила, потом замерла на месте, как подстреленная, что-то пробормотала, и Кима тут же вышвырнуло из пси-зоны, как ненужный, чуждый этой зоне незапланированный элемент. Вышвырнуло за ненадобностью, ибо там он был лишним, там он — бельмо на глазу. И тут же следом видение потухло, словно лампочку обесточили, нажав на выключатель.

Баев выпрямился и охнул — отчего-то колени оказались полусогнутыми, будто к рывку на стометровку приготовился, да так и застыл в этом положении на неопределённое время. Тело слушалось плохо, с трудом восстанавливая привычную ориентацию и кровообращение. Ну да это, как он подозревал, сейчас мелочи. Главное — другое.

Он посмотрел на Энею. И тут же пришёл ответ. Будто она только и ждала, когда посмотрят и спросят — а ты как? Что с тобой-то происходит?

И она ответила. Точечным обратным пси-импульсом, который мгновенно всколыхнул его сознание. И точка внутри резонировала вместе с этим импульсом. Она помогала усвоить и понять доселе неведомое, теперь ему открылась и такая истина. Пришло даже сравнение с родовой памятью, что просыпается в самые нужные и значимые моменты. Что ж, ничего против он тут не имел и иметь не будет. Если дело обстоит именно так.

«Ты здесь… Я это давно чувствую… пришёл… Помоги! Большое Зло проснулось окончательно и бесповоротно! Надо прятаться, иначе…»

Всё это было образно, конечно, и отрывочно, но основное Баев уловил: над всеми ими будто меч занесён, тяжёлый, обоюдоострый, которым искромсать не то, что человеческие судьбы, а само мирозданье, — не такой уж труд и напряжение. Если только…

Если только они поддадутся. Этому движению меча, рассекающему пока что лишь воздух.

«Надо её успокоить и самому успокоиться, а то чёрт те что лезет в голову, — пронеслось в голове. — Что это за непонятные образы и видения? Откуда? Зачем?»

Но он уже если и не знал точно, то определённо догадывался, что дело всё в донельзя обострённом восприятии окружающего, и все образы, переданные через пси-поле, они тут не просто так, у каждого имелась собственная основа и подоплёка. И, возможно, веские причины проявиться здесь и сейчас. Но всё-таки важнее на данный момент и первостепенней была она, Энея, а не та женщина и тот странный зверь. Сейчас важнее во сто крат её страх и ужас перед куда более страшным и чудовищным.

И Ким, собравшись и мысленно поглаживая пальцами эту загадочную точку внутри, выкинув из головы всё постороннее и мешающее, направился прямиком к ней, даже не взглянув на остальные приборы. Он нуждался в ней, как и она в нём. Вопрос только: кто больше?..

Гонгвадзе за эти дни очень устал, работал, что называется, на износ, был уже на пределе. Он и сам это чувствовал. И дело было даже не в физической усталости (вообще-то не привыкать), хуже было другое: пропала куда-то острота мысли и, как следствие, притупилась и смазалась реакция на происходящее. Он явно запаздывал с принятием решений и не мог дать точный прогноз относительно развития событий и дальнейших своих действий как оперативника. Он элементарно тормозил (тупил, как говорили раньше), что лишний раз говорило о той же усталости. Иногда он просто ощущал полное своё бессилие перед фактами и обстоятельствами, и вот это как раз и выводило из себя, загоняло в ярость, даже в бешенство, и после таких минут всё труднее и труднее было собраться и адекватно оценивать обстановку. Он понимал, что нужен отдых, пусть короткий, но отдых. Потому что если силы и можно ещё поддержать на приемлемом уровне посредством различных стимуляторов или, на худой конец, литрами обжигающего чёрного кофе с коньяком, то что прикажете посоветовать и прописать в такой ситуации мозгу? Только покой и общую расслабленность. Но покой, как известно, лишь снится. Особенно сейчас, когда кризис назрел и должен разрешиться в ближайшие не дни даже — часы! Уж это-то Гонгвадзе понимал прекрасно.

У Датая творилось что-то непонятное. Оттуда поступали отрывочные, противоречивые, а иногда и вовсе сумбурные донесения. В штабе ВКС в связи с этим царила тихая паника, причина которой тоже была ясна: нет достоверной информации, что там с их группировкой происходит на самом деле, ибо трэк-связь работала из рук вон плохо, фактически в одностороннем порядке, и неизвестно ещё, доходят ли распоряжения штаба до командования соединения. И это тоже была проблема, да ещё какая! Усугубляло ситуацию и то, что сообщил Баев об алгойском подпространственнике, потому что по времени всё совпадало… Одно к одному. И ветер, как обычно, в лицо, и на сборы, как всегда, минуты.

«Чёрт бы всё побрал! — в который раз подумал Гонгвадзе, потирая красные от недосыпа глаза. — И Консул, зараза, ничего толкового не советует, одна вводная — послать в систему «матку» с сопровождением из резерва. А то мы и сами не знаем!.. Будто дело в одной «матке»! Их и у алгойцев пруд пруди»… Решение такое лежало на поверхности, и это как раз и раздражало, потому что сейчас как никогда необходимы нестандартные, даже нелогичные ходы, чтобы противника запутать и сбить с толку, как он и сам это проделал с ними недавно. Что же там сейчас, у Датая, происходит? Что конкретно устроили им алгойцы? Какому богу молиться, чтобы с минимальными потерями выйти из катастрофического положения?»

Он как раз размышлял обо всём этом, отрешённо разглядывая водный пейзаж (картинка видеопласта так и не менялась, аппаратура на режим переключения не реагировала, и он махнул рукой — не до таких мелочей), когда в кабинет не вошла — ворвалась Елена. Гонгвадзе от неожиданности даже вздрогнул и уставился на взволнованную женщину, потом машинально глянул на часы: давно за полночь, оказывается. Что за срочность? В чём дело? Что так приспичило?..

— Что случилось? — шеф Сектора по укоренившейся привычке сразу брал быка за рога: слишком много он повидал на своём веку таких вот незапланированных и неожиданных вторжений, чтобы сразу понять, что человек пришёл по очень важному и не терпящему отлагательств делу. Да и внешний вид женщины не оставлял сомнений, что стряслось нечто из ряда вон: глаза лихорадочно блестят, губы трясутся, на щеках нездоровый румянец.

— Ираклий Георгиевич! С Кимом беда! — выпалила Елена, даже не заметив, что в запале назвала Баева по имени. Для неё это было уже естественно, в порядке вещей, но Гонгвадзе удивлённо шевельнул бровью, чтобы, впрочем, тут же забыть об этой её обмолвке — Елена Шевченко являлась ведущим аналитиком его Сектора, и если она примчалась сюда далеко за полночь, чтобы заявить такие вещи, значит, опасность и реальна, и вполне обоснованна. Он секунду подумал, затем перевёл Консула из экстренного в штатный режим, кивнул на кресло и велел:

— Садись и выкладывай, и желательно факты… Давай, время не ждёт!

Елена после своего заявления продолжала стоять посередине кабинета, у стола, нервно кусая губы, ничего толком не соображая. Ей казалось, что самое главное сказано, а остальное уже дело Гонгвадзе. Однако приказ шефа, но, главное, начальственный тон, быстро вернули её в реальность, заставили собраться и отбросить ненужные сейчас эмоции. Она села в кресло, чуть помедлила, сосредотачиваясь, и начала излагать факты. Как учили и как привыкла за годы работы: сжато, сухо и с точными, лаконичными комментариями, нисколько себя не жалея и не оправдывая. Служба не только подгоняла тебя под свои стандарты, но и наделяла тем внутренним железным стержнем, который не позволял человеку сломаться в самой неблагоприятной и тупиковой ситуации, когда кроме отчаянья и бессилия ничего, казалось бы, уже и не осталось.

Гонгвадзе, выслушав своего аналитика, думал недолго.

— Группе Михайлова — тревога категории «Зеро»! — приказал он дежурной группе быстрого реагирования через Консула, возвращая того в экстренный режим. И поднялся сам. Тяжеловесный, мрачный, с холодным взглядом старого вояки, которого опять позвали с оружием в руках защитить этот мир. Взгляд упёрся в Елену, и у той сумасшедше забилось сердце. Она поднялась тоже. С некими предчувствиями, но готовая к отпору.

— Если вы думаете, что я останусь здесь и буду спокойно дожидаться результатов, то глубоко ошибаетесь! — воскликнула женщина с вызовом.

Взгляд Гонгвадзе слегка потеплел, а в уголках губ даже наметилась улыбка.

— Вот этого я как раз и не думал… Идём, девочка, Баев того стоит!.. И ты тоже, — добавил он после паузы.

Вообще-то воздух сам по себе не мог сгуститься до такой степени, да и с какой стати? Здесь и изначально энерго-силового поля не предусматривалось, оно было там, за периметром. За пределами. Подальше от Энеи, и работало поле в автоматическом режиме. Нас пропустит, её же — нет. Пока это была элементарная предосторожность и суровая необходимость: а вдруг? Что-то?.. Как там, на Мизае?..

Перестраховщики, выругался про себя Ким. Он уже и не помнил, что сам настоял на таких вот мерах предосторожности, для него — обыденно-необходимых. Но сейчас всё это казалось несущественным. Какое силовое поле против такой пси-энергии? Что её может остановить-то на самом деле? Только нечто похожее! То, что он ощущает внутри себя. Нечто запредельное и где-то сумасбродное. Нечто нереальное, что и руками-то не пощупать, и на зуб не попробовать. Чувства. Давным-давно утраченные человеком как видом, но возрождающиеся вновь в его душе. Некий рудимент… Инерция мышления требовала оставить такие домыслы, переключиться на нечто более здравомыслящее, поискать причины в ином, однако сила, что вошла в него недавно, требовала другого — разобраться. И он остановился, уже практически спустившись туда, к девочке, что сидела в обширном боксе и выглядела там до такой степени потерянной и одинокой, что у Баева защемило сердце. Дежа-вю сработало по полной. Тут же вспомнилась угрюмая башня и ворох гнилой соломы. И он, стоящий и не верящий. Только воздух под башней был другим, не таким упругим и осязаемым — сейчас, здесь, её будто невидимый кокон накрыл. Или то же силовое поле. Идти с каждым шагом становилось всё труднее, будто мешал кто приблизиться к девочке. И Баев остановился, но лишь затем, чтоб собраться, сосредоточиться. И сориентироваться, понять: что это такое и как, чёрт возьми, реагировать на происходящее? Почему его не пускают? И кто это его не пускает?!..

Он целенаправленно объял пространство пси-сферой с отростками пси-рецепторов, выискивая того, кто бы мог здесь так распоряжаться, и уже в следующую секунду остыл, будто сдулся, — ответ пришёл сам собой, успокаивающий, из тех же пси-пространств, с некоторых пор ставших для него родными: этот барьер, гласил ответ, создала непосредственно сама Энея, заключила себя в нечто, отдалённо напоминающее силовое поле, а разум будто и вовсе отключила. Она так защищалась. На подсознательном уровне. От кого, Баев догадался. Только понять не мог, как из ничего, без помощи энергоустановок, может возникнуть вот такое — неосязаемое, непреодолимое и не пускающее к себе. Не пускающее во всех диапазонах. Включая и физический контакт. Бред!..

Если бы. Вот он стоит — и ни с места. В четырёх-пяти метрах от девчонки, а сделать ничего не может.

— Маленькая моя, — ласково проговорил Баев, тут же мысленно подкрепляя слова образами: крохотное существо, что нежно прижимают и баюкают, — пропусти, ты же сама меня звала, верно?.. Можно к тебе?

Ему казалось, он правильно выбрал интонацию, подобрал соответствующий тон и выражения, только забыл или не учёл, что в мыслеобразах всё это не имеет практически никакого значения. Там основное — эмоции, что сопровождают слова, не обязательно произнесённые вслух, потому они и называются образами. Однако она поняла и приняла. Перед Кимом словно дверцу открыли, и он воспользовался приглашением, вошёл неторопливо и осмотрелся степенно. Своим новым пси-зрением и пси-составляющей, дарованными этой девочкой. А после встретился с тем, что заменяло ей глаза. Здесь и сейчас не только видели его насквозь, но точно так же и чувствовали. И буквально замер, заворожённый. А выпасть из реальности не позволила та точка, что продолжала пульсировать где-то внутри, в области солнечного сплетения, она стала тем внутренним пространством, что с некоторых пор заменило ему душу, она становилась прообразом общей родовой памяти, эквивалентом общей чувственности его, как хомо сапиенса. И тут он окончательно «прозрел», совершил ещё один качественный скачок, по-видимому, последний, и точка, что жила внутри него самостоятельной жизнью, вдруг неожиданно всколыхнулась (Киму даже показалось, что она сколлапсировала), и они воссоединились в бесшумном, но таком всеобъемлющем взрыве, что содрогнулась Вселенная. Потому что в лице Баева обретала вдруг ещё одного Творца её сущности…

…Приходить в себя было непросто, но он собрал всё, что оставалось от силы воли в кулак, и всё же вынырнул из нереального. Думать там, откуда только что выплыл, не хотелось ни о чём, а тем более что-то решать, настраиваться на действие, сообразуясь с обстоятельствами и временем. Почему-то казалось, что последнего осталось очень мало. Там, где он только что побывал, в этом непредсказуемом и где-то неуместном, хотелось по-большому одного: забыться, выкинуть всё из головы, ибо звало, манило обратно умиротворение, успокоение и… истина. Какой бы в конечном итоге она не оказалась. А здесь и сейчас Баев открыл глаза, открыл совсем другим человеком. Если понятие «человек» было ещё к нему применимо.

— Здравствуй! — раздался откуда-то звенящий, бодрый голосок. Ким завертел головой, но никого не увидел. Более того, он вообще ничего не видел: какая-то невесомая мутная дымка вокруг вместо хоть какого-нибудь пейзажа. Проморгался, глаза потёр — не помогло. Дымка осталась на месте, никуда не делась, обволакивала окружающее плотной субстанцией, Баев даже себя не видел. Что за чёрт? Неужели ослеп? Да ещё так странно и необычно — не сплошная чернота, а даже наоборот, что-то мутное, в белесых прожилках. Но страшно отчего-то не было, непоправимость такого вероятного диагноза даже не ощущалась, наоборот, присутствовала некая эйфория, казалось, что сейчас он сделает самое важное и значимое открытие в жизни. Им целиком завладело предвкушение. Хотя и любопытство тоже присутствовало.

— Где я? Ни черта не вижу… — снова потёр глаза, хотя даже рук не чувствовал, лишь оставалось ощущение, что к глазам прикасаются, делаются какие-то движения.

Голосок рассмеялся, и Баев тут же припомнил серебряные колокольчики там, возле модуля на «Ронаре». Энея?!..

— Энея? — повторил вслух.

— Какое странное и необычное имя, но оно мне нравится! — голос не исчезал, как бред или галлюцинация, так же звенел и опять будоражил, откликался где-то внутри предчувствием небывалого, восхитительного, что, возможно, здесь и сейчас произойдёт. Но где же — здесь?..

Ким снова попытался оглядеться, но так ничего и не понял: всё та же мутная дымка, ничего не разглядишь. Если он в институте, внутри периметра, тогда тут произошли значительные изменения.

— Что это за место? — озвучил его мысли собственный голос. В отличие от тела тот не пропал, остался прежним, низким, с лёгкой хрипотцой. Правда, в интонации добавилось чуть-чуть недоумения. Однако чего там точно не было — это страха.

— Ты на Грани, — голосок перестал сыпать серебром, из детско-наивного превратившись на удивление в серьёзный и взрослый. — И прошёл уже большую её часть, став Младшим братом!

— Вот как? — удивляться не хватало сил, те как-то незаметно исчезли. Грань? Младший брат?.. Отчасти Ким догадывался, что это могло означать, но и только: сознание плыло, уходило куда-то, потом возвращалось, опять плыло, пока не решило — хватит! И ушло окончательно, напоследок задержав, зацепив чью-то сильную, на одном «выдохе» эмоцию-импульс: сострадание и неудержимое желание хоть чем-то помочь. Ему протянули руку и последнее, что осталось в памяти, — прикосновение тёплых и вполне осязаемых пальцев к его холодной ладони…

…Второй раз приходить в себя было несравненно легче, потому что ему всё-таки помогли пройти рубеж, ту самую Грань (между чем и чем, однако?), и дали такие знания и возможности, о которых Баев даже и помыслить не мог. Он действительно становился творцом.

Теперь он кое-что видел. Не глазами, своей сущностью, прозябавшей ранее где-то там, на задворках души, он как бы вышел из тени, призванный… Кем? Энеей? С этой мыслью он в очередной раз провалился в небытие, чтобы, однако, тут же вернуться и жить! Отчасти человеком, но, скорее, уже всё-таки Творцом. Мысль такая, а с ней и понимание того, что произошло и происходит, оглушила, подавила и чуть не растворила в себе: боги, оказываются, живут на земле?!..

— Я знала, ты справишься, Средний брат, — донеслось откуда-то из пространств. Голос был везде и нигде, как горное эхо. — Ты познаёшь себя, закладываешь основы свершений. Главное на этом пути — не знание, а вера в законы мироздания и в то, что ты эти законы вершишь. Страшный и тяжёлый груз. Ответственности прежде всего. Подчас такое понимание сминает разум и ломает хребет, как картонный. Твоя плоть обретает силу и мощь первозданной неукротимой стихии, возникшей благодаря тем законам, о которых мы лишь задумываемся. Но у тебя уже своя природа и своё предназначение, у тебя железная воля и закалённый дух, я это сразу поняла. Что ж, попытайся сказать своё слово, потому что ты — единственная надежда, Энея одна не справится. Помоги, не стань новым ва-гуалом, куда более разрушительным и беспощадным. Укроти его!..

И голос пропал, но осталось ощущение его всеприсутствия. Слова запали в душу, потому что были понятны и верны.

— Кто ты? Энея, или…?

Даже представлять не хотелось, что может скрываться за этим «или».

Вместо ответа пришло нечто леденящее, всё в зазубренных осколках, вошло в разум неотвратимо, как судьба. И принесло с собой очередное понимание. Что и как делать. С какими возможностями и с каким, наконец, оружием…

Города строятся, потом перестраиваются, модернизируются транспортные узлы, благоустраиваются микрорайоны, отнимая у природы и без того скудные пространства. Бег времени неумолим, приходят новые технологии, делаются различного рода перепланировки, улучшается и совершенствуется инфраструктура и вообще всё, что связано с таким ёмким и всёохватывающим понятием, как запросы и потребности человека, проще говоря, связанное прежде всего с его обустроенностью, бытом и рабочим местом.

Однако здания Института биотехнологий, как ни странно, мало коснулись эти перемены. Как поставили его в своё время семнадцатиэтажным монументом, облицованным гладким красным гранитом, так и стоит оно на отшибе города, рядом с лесочком и озером с плакучими ивами по берегам. Место было выбрано не случайно — подальше от цивилизации, поближе к природе, потому что проблемы, которыми тут занимались, требовали некоей уединённости и сосредоточенности.

Само здание и прилегающие к нему корпуса и лаборатории, в целом небольшой такой научный комплекс, выглядели компактно и обслуживались соответственно: два спутниковых энергоприёмника на крыше с лихвой обеспечивали потребности института в энергии. Работа тут велась не то, чтобы круглосуточно, но бывало, что кто-то и на ночь оставался, если того требовала ситуация или разрабатываемая кем-то из сотрудников, а то и целой лабораторией, трудная, но очень важная тема. Задачи уж тут больно специфические. Тогда в монолите многоэтажки светился ряд окошек, а иногда и не один. Словом, обычная, деловая обстановка, типичная для всех учреждений подобного рода.

Но сегодня монолит был тёмен, никто из учёных не задержался, не засиделся допоздна, лишь в корпусе по-соседству горело с пару окон, да фонари освещали периметр вокруг института. Дальше и вокруг уже властвовала ночь, собравшаяся побыть тут полновластной хозяйкой до самого утра.

Здание само по себе было внушительным, эдакий параллелепипед, устремлённый в небо, однако у него имелись ещё и подземные уровни со своей разветвлённой инфраструктурой и различного рода коммуникациями, обслуживающимися автоматически и работающими в таком же режиме. Люди появлялись здесь по необходимости или, как говорили раньше, по служебной надобности, днём тут бывало даже многолюдно, но ближе к вечеру, а уж тем более ночью, подземные уровни пустели, оставаясь на попечении лишь дежурного освещения да гулкой тишины. Если, конечно, где-то не было срочной работы, как сейчас и происходило на минус третьем уровне, в боксе «RVR 3/1». Там в этот момент находился Баев. И рядом Энея, эта необычная, странная девочка с Мизая, этот найденный землянами на дорогах мирозданья единственный в своём роде, бесценный, уникальный самородок со своим сложным, непонятным и захватывающим миром внутри хрупкого, почти что невесомого тела…

Рядом с боксом, пролётом ниже, по соседству с помещением энергосиловой установки, вырабатывающей силовой щит для безопасности периметра, шёл сквозной коридор с многочисленными подсобными помещениями. Коридор упирался в массивную дверь, за которой находился аварийный выход на станцию скоростного монорельса. Сделано такое было на всякий случай (предки говорили проще и доходчивей: на случай пожарный), чтобы лабиринт подземных уровней не стал бы, не дай бог, западнёй, ловушкой, произойди что-то непредвиденное.

Хоть тут сейчас было тихо, пустынно и кое-как освещено, но это не означало, что жизнь здесь замирала до утра. Некоторым образом ночью она тут как раз и просыпалась, когда люди покидали нижний уровень, закончив работу.

Откуда-то появлялись крысы. Из каких таких щелей, дыр и закутков, одним им и ведомо. Хозяйственный директор не без оснований полагал, что просачивались они на подведомственную ему территорию исключительно из расположенного буквально в двух шагах тоннеля монорельса, законной крысиной вотчины с незапамятных времён. Там было их царство, отвоёванное у темноты и сырости. А территорию надо расширять, вот и до института добрались. С рассветом они убирались восвояси, но ночью… Хоть несколько, но на нижних уровнях появлялись непременно и неизменно. А когда и больше — есть, где развернуться. Что они тут искали, нюхая кондиционированный воздух? Извечный вопрос.

Ещё тут водились и мыши, но те больше в самих помещениях, нежели в коридорах, воздухозаборниках или в нитях трубопроводов. Были и пауки, дремлющие в многочисленных углах и закутках, и тараканы, извечный спутник человека, как, собственно, и грызуны; мокрицы и прочие членистоногие также имелись, но то уж совсем мелочь…

Но обитал и кое-кто посерьёзней. С точки зрения именно грызунов. Кошки. Облюбовали они подземный уровень исключительно из-за этих вездесущих тварей и охотились на них с маниакальным постоянством и терпением, данному этому виду природой, как неизменный статус кво. Днём те из них, кто понаглее, пошустрее и понахальней, кормились и у людей, благо жалостливых и добрых среди них хватало, а ночью ещё отправлялись и за своей законной, как они по праву считали, добычей. Благо, тут она никогда не переводилась, и к тому же охота на крыс и мышей сотрудниками института всячески приветствовалась. Кто ж ещё поможет с этой напастью, даже в век сумасшедших технологий вполне себе уцелевшей и вполне себе здравствующей?

В непосредственной близости от бокса «RVR 3/1» обитал Демон — здоровенный котяра сиамских кровей и, чёрт его знает, чьих родословных. Днём он гулял сам по себе, где хотел и сколько хотел, иногда захаживая с видом хозяина к тем, которые добрые и жалостливые, позволял себя гладить и снисходительно принимал вкусненькое из женских в основном рук; иногда его можно было видеть на территории, задумчиво следящим за стайками воробьёв или меланхолично сидящим рядом со ступенями у парадного входа, жмурящегося на солнечный свет. Людей он не боялся. Он вообще никого и ничего не боялся. И вид имел соответствующий: уши торчком, словно локаторы, вытянутая морда с длинным носом, сильное тело самца в самом расцвете, мощные, стремительные лапы и удивительные голубые глаза с искоркой безумства и отваги в вертикальных узких зрачках. Именно из-за них он и схлопотал такую необычную кличку и на которую охотно, кстати, откликался. Это был воистину прирождённый охотник, бесстрашный, умный и неутомимый.

Но вот уже пятый день кот не находил себе места. Беспокоился, мяукал без причины, к чему-то постоянно прислушивался, шевелил беспрестанно ушами, нервно дёргал хвостом. Даже охоту забросил, что уж совсем удивительно. А сегодня ближе к ночи вскочил, как ошпаренный, и уставился в темноту, замерев в неудобной, напряжённой позе: передняя лапа поднята, спина дугой, хвост при этом из стороны в сторону. Отсыпался он на толстой трубе водоснабжения, проходящей под потолком, местечко тихое, удобное и стратегически выгодное — видно всё и всех, а его так просто и не заметишь. И сейчас стоял там, наверху, весь в напряжённом внимании. Что-то его сильно взволновало, и это что-то находилось прямо над ним. По крайней мере, Демону так казалось, а кошачье чутьё на такие вещи было исключительным. Он, не раздумывая, спрыгнул вниз, мягко и совершенно бесшумно приземлившись, и стремительным рывком преодолел расстояние до двери в следующий коридор. Промежуточные двери, в отличие от остальных, не запирались, необходимости в том не было, а преодолевать такие мелочи, как незапертые двери, Демон научился давным-давно. Однако дальше его поджидала как раз такая, запертая. Покрутившись вокруг, пару раз недовольно фыркнув, он пошёл другим путём, по воздуховодам, ибо знал свою территорию назубок и мог бы с закрытыми глазами проникнуть во многие места. Что для прирождённого охотника норма вещей. Он и проник, влекомый непонятным, тревожащим и остро беспокоящим его чувством — чувством на неведомую опасность, а, скорее, просто на неведомое, что поселилось здесь, у него под боком, причём совсем недавно, а сейчас вдруг заговорившее в полный голос. Что двигало Демоном на свою погибель? Инстинкт хищника? Или любопытство, что даровано всем без исключения кошкам той же природой? Чужеродный, таинственный, но влекущий за собой зов какого-то неизвестного, невиданного до сих пор существа? Или элементарное чувство собственника, заставляющее любой ценой защитить свою территорию от посягательства кого бы то ни было? Очевидно, всего понемножку, но всё же с преобладанием последнего. Да и зов этот сыграл тоже далеко не маловажную роль. И Демон ринулся навстречу неизвестности, словно в атаку, как, собственно, и поступал всегда…

Андрей Вольнов покидал бокс «RVR 3/1» со смешанными чувствами. В них были и облегчение, и настороженность, и ощущение сопричастности с чем-то поистине великим в своей ипостаси, но до конца так и не раскрытого. Ему хотелось уйти отсюда как можно скорее, оказаться там, где всё привычно, знакомо и не по одному уже кругу пройдено, но в то же время хотелось и оглянуться, подсознательно возвратиться туда, где находилась она, это нечто, это чудо, вывезенное Баевым с Мизая. Но второго, однако, всё же было меньше. Потому что неосознанно, инстинктивно, но он боялся девчонки. Того, что она может. Несколько часов наедине с Энеей вымотали Андрея до изнеможения, больше, конечно, морально, хотя он бы предпочёл изнеможение физическое, в спортзале, на татами, в спарринге, в бассейне, да как и где угодно!. Постоянное напряжение, понимание того, что он рядом с чем-то таким, что и выдумать-то нереально, и ещё это дурацкое ощущение чужого взгляда, невидимого, но вполне осязаемого где-то там, внутри, — всё это гнало его прочь, наружу, на свежий воздух. Он ругал себя последними словами за слабость, бесхребётность и бессилие, но ничего со своими эмоциями поделать не мог. Не хотел Андрей вновь чувствовать этот острый взгляд, нет-нет, да по живому режущий сознание. Пусть уж лучше занимается с ней тот, кто сюда и доставил. Кто сильнее, выдержаннее и наверняка подготовленнее. А он всё же обычный человек, хоть и собирается стать оперативником. Правда, насчёт оперативника у него уже закрались некоторые сомнения: зачем он Службе такой нужен? С трясущимися поджилками и совершенно не в своей тарелке после всего тут пережитого? Такой вот… слабый?

Думая о своём и грустном, Андрей вышел в тамбур бокса и вызвал лифт с верхнего уровня. За спиной остались неуверенность, необычность, неуютность, чужеродность. Всё, хватит на сегодня! Наелся! От пуза, до отвала. И как только Баев с этим справляется? Один на один? Жуть, он бы ни за что не остался с ней наедине да ещё ночью. Хотя, конечно, никому бы в этом не признался, однако себе-то можно, потому что это была самая что ни на есть правда, пусть горькая, с привкусом полыни, но истинная правда. И потихоньку тоска и растерянность охватили молодого человека. Как-то не так всё начиналось… И будь он сейчас повнимательней или обладай опытом оперативной работы, возможно, что-то и прочувствовал бы, сработал бы на опережение. Но и без того несильная интуиция дремала, а опыта, как такового, не было вовсе. Даже непонятно откуда вынырнувшая большущая кошка сиамской расцветки и та его не насторожила своим поведением. А поведение-то у той было весьма странным, если не сказать больше.

Демон постоянно принюхивался, крутил башкой и ровным счётом не обращал на стоящего рядом человека никакого внимания, говоря всем своим видом, что есть дела и поважнее, и позначительнее, чем двуногий рядом. Например, этот чужой, выворачивающий тебя наизнанку запах: отовсюду и, непонятно как, — ниоткуда тоже. Если бы Демон обладал способностью анализировать и рассуждать логически, сравнивать собственные ощущения с теми выкрутасами, что демонстрировало сейчас окружающее пространство, то он бы сделал вывод, что запах этот имеет в основе ментальное составляющее, хотя в достаточном количестве присутствует и в воздухе. Это было до того странно, необычно и так непривычно, что кот будто потерялся, чуя одновременно опасность/присутствие ирреального/несуразность происходящего/закипающую внутри ярость/страх/тревогу и любопытство. И Демон издал звук, напоминающий утробное рычание и протяжное растерянное завыванье одновременно. Этим он выразил своё отношение к происходящему, ибо словами не умел.

Андрей не был кошатником. Да и к собакам относился ровно, по-дружески. Мог, конечно, при случае погладить и тех, и других, потрепать какую-нибудь ласковую псину по загривку, но не более. Не разбирался он в повадках и намерениях братьев этих меньших. Дома у него жила черепаха, но у этого земноводного, как известно, выражение эмоций занимало самое последнее место в жизни. И поэтому он лишь нахмурился при виде мечущегося возле ног животного, не понимая, что того беспокоит. И когда подошёл лифт, то стажёр сделал лишь приглашающий жест в сторону открывшихся створок:

— Ну, пошли, красавец… Наверх хочешь, а кабину вызвать не умеешь? — почему-то ему казалось, что это именно так. Ничего более в голову и не пришло.

Что на самом деле хотел Демон, он и сам, наверное, толком не смог бы объяснить, даже если б и знал, как это делается. То, что рядом и вокруг творится нечто, не поддающееся его кошачьему разумению и пониманию, он чувствовал буквально всем телом, от усов до кончика подрагивающего хвоста. И впервые за свою бурную, насыщенную событиями жизнь не мог толком определиться, что делать, как поступить. Но недалеко, лапу протяни, находился человек, от которого приятно пахло, это был своего рода островок безопасности, какой-никакой надёжности, это был пусть и не друг, но и не враг, и уж точно не чужое. И ещё человек звал покинуть это место, более того, и сам желал того же отчаянно, кот прекрасно разбирался в интонациях голоса, движениях и поступках людей — жизнь научила. И нехотя, то и дело оглядываясь по сторонам, как бы заторможенно, даже отрешённо, весь пребывая там, за той гранью, что у кошек зовётся чутьём на потустороннее, неземное, нереальное, а у человека развитой интуицией, шестым чувством, Демон медленно двинулся следом за Андреем в лифт, в открытый, освещённый изнутри проём, сходный с прямоугольным зевом в ещё одну неизвестность, но не такую тревожащую, пугающую и непредсказуемую, как вокруг и рядом.

Вольнов подождал, пока сиамец не войдёт, наконец, в лифт, и тыкнул пальцем в верхнюю кнопку. Дверки сошлись, как створки раковины, тихо запел электромотор, и кабина медленно, даже торжественно, пошла вверх, унося пассажиров в свой последний путь.

Оказавшись в замкнутом и тесном, по его меркам, пространстве, Демон, как ни странно, немного успокоился. То тревожащее, непонятное и необъяснимое, что угнетало его последнее время, а сегодня особенно, постепенно отдалялось, удалялось, растворялось, но окончательно не исчезло да и не могло исчезнуть. Кот опять издал низкое утробное рычание и посмотрел на человека огромными голубыми глазами. Хвост не находил себе места, уши топорщились. Человек же смотрел в ответ непонимающе и как-то растерянно. Природа в лице данной кошки, своего представителя, задавала сейчас какие-то вопросы, а человек не знал ответа или не понимал вопроса, что вернее. Кабина поднималась всё выше. И тут Демон почуял что-то ещё, настолько чудовищное по своей сути, настолько ужасающее в своей ипостаси и сущности, настолько непонятное, не ведомое ранее, что шерсть его мгновенно встала дыбом, хвост непроизвольно распушился, словно ёлочная лапа, а из глотки вырвалось продолжительное шипение. Спина выгнулась дугой, уши прижались к макушке, желтоватые клыки обнажились под верхней оттопыренной губой. До Вольнова наконец-то дошло, что с животным что-то не так. Однако вывод с его стороны последовал неправильный, хотя в чём-то и закономерный:

— Ты меня, что ли, боишься, киска? Зря! Ничего я тебе не сделаю. Успокойся, сейчас уже приедем. Ну что ты так нервничаешь? Из-за лифта?

Интонации Андрей подобрал успокаивающие, даже заискивающие, подумал было ещё наклониться и кошку погладить, но, посмотрев на это взъерошенное, с сумасшедшими глазами создание — и раздумал. Ещё цапнет когтями, вцепится в руку, не отдерёшь. Лишние проблемы, которых ему лично сегодня уже за глаза хватило. Вон, даже эта кошка понимает, что тут не то место, где можно спокойно поласкаться, потереться о ноги и помурлыкать. И правильно думает, кстати. Он, Андрей Вольнов, пока ещё стажёр Сектора кризисных ситуаций и оперразработок, тоже так думает, тоже не в своей тарелке. Докатился, одним словом.

Демону было всё равно, что там на уме у человека, он в буквальном смысле слова навострил уши и не находил себе места. К ним, по мере продвижения кабины лифта наверх, приближалось с каждым метром нечто настолько жуткое, ужасное и совершенно незнакомое по сути, что кот вжался в угол кабины, вздыбил и без того взъерошенную шерсть и ощерился — последнее, что он мог сделать перед неизбежным столкновением… с чем-то.

А биоморф там, наверху, даже не догадывался, что его сущность, о которой он и сам ничего не знал, чуют, улавливает, отчасти распознают и при этом дико боятся. Выдернутый из мрака подсознания сумасшедшей женщины некими неведомыми силами, о которых и сама Ирма ничего не ведала, кроме того, что они есть, существуют, он бродил сейчас в коридоре перед лифтами и толком не знал, что делать. Раны, оставленные пулями Тори, волновали его постольку-поскольку. Мельком глянув в сторону, где Тори лежала в луже крови с неестественно вывернутой шеей, биоморф снова втянул воздух ноздрёй. Из второй, смятой пулей, постоянно капало что-то чёрное, тягучее, как, впрочем, и из других ран. След за зверем тянулся тёмный, поблёскивающий, словно лакированный. Будто нефть разлили или мазут. И тут его заинтересовал неожиданно заработавший электромотор, сигнализирующий о том, что одна из кабин лифта ушла по чей-то команде вниз, за пассажирами. «Отойди… Спрячься… А потом напади и убей!» — пришла откуда-то целенаправленная команда, руководство к действию. Ирма продолжала сидеть в скаттере, но уже взяла себя в руки и вновь «подключилась» к своему же кошмарному порождению, стала его глазами, ушами, мозгом. Странные то были ощущения. Словно плывёшь под водой и видишь вокруг не чёткие контуры, а лишь их размытые очертания. В следующий раз сделаю его получше, мимолётно подумала женщина. При этом вполне отдавая себе отчёт, что следующего раза может и не быть. Если она тут и сейчас, например, проиграет, не справится. Ну уж нет!.. Злоба и ненависть вновь захлестнули. Покопавшись в служебной нише возле приборной доски, она достала такой же ППУ, как был у Велеса, распахнула дверцу машины и выскочила на улицу, в прохладу, под непроницаемый купол неба с россыпью помигивающих точек. Пора… Звёзды равнодушно смотрели с невообразимой высоты за перипетиями человеческих поступков и сломанных судеб. Им было всё равно. Давно уже всё равно…

А вот Демону всё равно не было. Вжавшись в угол, кот неотрывно смотрел на створки, готовясь к неизбежному. Он был не робкого десятка, никогда ничего не боялся, но сейчас им владело одно желание: как можно скорее покинуть это опасное место, совсем недавно бывшее таким родным, надёжным и звавшееся просто и уютно — «дом», а сейчас похожее на что угодно, только не на своё, родное и домашнее. И когда лифт, наконец, остановился и двери ушли в стороны, открывая пространство за ними, Демон тут же бросился вон из кабины, чтобы, впрочем, мгновенно затормозить с шипением и мявом перед маслянисто поблёскивающей лужей чего-то мерзкого, пахнущего не пойми чем. Все опасности и тревоги мира вернулись обратно с сумасшедшей скоростью и заставили кота прижать уши, вновь зашипеть и распушить хвост. Демон попятился от лужи, но вдруг остановился и уставился в одну точку. Взгляд его сфокусировался на чём-то там впереди, на чём-то, что за поворотом, и хвост при этом ходил ходуном, как взбесившийся маятник, а лапы напряглись, словно перед броском. Он что-то учуял, что-то такое, отчего каждый волосок на его шерсти окончательно встал дыбом. При виде лужиц и пятен вокруг, больше всего похожих на разлитую нефть, сзади удивлённо вскрикнул Андрей.

— Что это за дрянь?! Откуда? И… и… как это, боже?! — Андрей разглядел неподвижную Тори, лежащую сломанной куклой чуть дальше, а рядом с ней и оторванную руку. Всё это выглядело сюрреалистическим кошмаром, бредом умалишённого, не имеющим с действительностью ничего общего.

А потом из загнутой кишки коридора появился, словно вытек из ниоткуда, чудовищный зверь, и время вовсе остановилось, разбившись на фрагменты, каждый из которых нёс что-то своё, драматическое, полное невероятных и не укладывающихся в голове событий. Длилось, правда, всё это недолго. Сторонний наблюдатель, случись он здесь, отметил бы по несуществующему секундомеру: четыре с чем-то секунды. Именно во столько уложилась смерть.

Неся в себе что-то настолько же далёкое, ирреальное, как и чужое, нездешнее, зверь мгновенно приблизился к ним и движением лапы, столь же быстрой, как и молния, задел отпрянувшего в сторону кота, издавшего вой смертельно раненной волчицы. Однако реакция животного ничуть не уступила реакции самого биоморфа, и лапа Демона с растопыренными когтями так же мелькнула в ответном молниеносном движении, расцарапав до черноты плоть ужасного существа. Но это было всё, на что хватило храброго сиамца. Удар биоморфа оказался и страшнее, а, главное, куда смертельней: с перебитым хребтом, распоротым животом, подвывая и рыча от боли и бессильной ярости, Демон отполз куда-то в сторону, волоча за собой кровавую ленту внутренностей и, всхлипывая, как маленький, обиженный ребёнок, вскоре затих в луже собственной крови.

Андрей же глядел расширившимися зрачками на неведомо откуда взявшееся чудовище и никак не мог провернуть перстень спира на пальце, чтобы активировать своё оружие ближнего боя. Глаза его выпучились, как у рыбы, выброшенной на берег, а рот пытался вытолкнуть, исторгнуть из замеревшего естества хоть что-то, хоть какой-то звук. Крик застрял где-то по полпути между лёгкими и глоткой, а пальцы всё дёргали и дёргали не поддающийся отчего-то спир, словно хотели снять его, а не провернуть. И когда, наконец, спир поддался, провернулся, как и положено, и активировал плазменную спираль, заалевшую на конусообразном выступе перстня алой смертоносной точкой, было уже поздно. Биоморф настиг и Вольнова. Страшный удар всё той же смертоносной лапы буквально впечатал того в стену, раздробил о неё затылок и попутным движением распорол ещё и грудную клетку. Кровь, хлынувшая ручьём, залила сползающего по стенке Андрея, который уже ничего не чувствовал, не видел и не слышал. Смерть наступила пусть и не мгновенно, но и не мешкая. Однако мозг его успел всё же отдать последним импульсом последний приказ — ударить в ответ. Человеческие рефлексы, оказывается, самая живучая вещь на свете: мозг приказал, и тело тут же повиновалось. Мёртвый Андрей сделал невозможное — сумел отомстить. И за себя, и за Тори, и даже за бедного, ни в чём не повинного Демона. Из груды бесформенной плоти, залитой кровью и неподвижно осевшей у лифта, вдруг вдарила по биоморфу по касательной слепящая плазменная дуга спира, взрезая того, как гнилой мешок с такими же гнилыми потрохами внутри, и тут же исчезла, убралась обратно в перстень, ставшим сразу бесполезным украшением на пальце. Последний приказ, отданный умирающим мозгом, был выполнен.

Зверя, выполнившего команду невидимой хозяйки и стоящего сейчас боком к Андрею, плазменная спираль разрезала по диагонали. Он буквально развалился на две части — одну бОльшую, другую меньшую, заливая всё вокруг чернотой, — вязкой, тягучей, как смола, и пахнущей тухлым болотом. Издав какой-то нечленораздельный звук, больше похожий на отрыжку, он даже не умер — просто перестал быть. Существовать. Кончился. Как данность, ничего с реалиями данного мира не имеющая и иметь не могущая по определению. Лопнул мыльным пузырём, забрызгав напоследок стены и пол.

Тот же сторонний наблюдатель, оглядев панораму того, во что превратился сейчас коридор перед лифтами, ещё недавно чистый, без всяких излишеств, ошеломлённо покачал бы головой и наверняка бы прошептал: «О, господи…». Пол в маслянисто-чёрных, неряшливых пятнах, рядом с человеческими телами лужи крови, останки того, что недавно казалось воплощением ужаса, сейчас возвышались двумя чёрными глыбами, из-под которых продолжало натекать, как подтекает из неплотно прикрытого кухонного крана. И пахло соответственно: свежей кровью, недавней смертью, непоправимостью случившегося и чем-то ещё, совершенно неподдающимся определению, но бывшим тут однозначно. И ещё одно можно было увидеть в этой кошмарной картине, нарисованной страшными, грубыми и леденящими душу мазками, и сделать неопровержимый вывод: всё здесь кончено. Раз и навсегда.

У Ирмы начались проблемы со зрением, причём, в самый неподходящий момент: в холле института. Мельком глянула на три трупа — слева, возле мраморных колонн, тела бейберов с пулевыми отверстиями над переносицей (умел Велес точно стрелять, ничего не скажешь), справа, за столом, дежурный, осевший в кресле. Можно подумать, спит. Если б не размытое кровавое пятно как раз там, где сердце. Она ещё подумала, что стрелок из Лоцмана куда лучше, чем любовник (бывший, к сожалению), когда началось с глазами. Она даже споткнулась на полушаге от неожиданности. Зрение дало ощутимый сбой, стало вдруг мутно-непрозрачно впереди, там, куда направлялась быстрым шагом, чуть ли не бегом. Она притормозила, потом вовсе остановилась. Картина не менялась: двоилась, мутнела, прояснялась ненадолго, и опять по новой. Что ещё за чёрт? Нервы? Или последствия того, что Сила внутри окончательно просыпается? Или её ментальный контакт со зверем?.. Ирма зажмурилась, прижав ладони к вискам. Пистолет-пулемёт, зажатый в правой руке, даже приятно охладил кожу. Она постояла, пытаясь прийти в норму, чувствуя некий дискомфорт, двоякость ощущений, словно не одна была, а сидело у неё внутри как минимум ещё двое, чужеродных, непонятных, но всё-таки желанных, более того, нужных. Именно сейчас.

Открыла с некоей опаской веки, проморгалась на всякий случай. Зрение один чёрт восстановилось не полностью, будто смотришь сквозь какую-то дымку. Ладно, плевать! Переживёт как-нибудь, не это теперь главное. Главное — там, внизу, на нижних уровнях, куда ушли Велес со зверем, оставляя за собой смерть и небытие. Тому, кто попался им по дороге.

Она даже удивлялась в душе, что всё идёт так гладко, как надо ей, Ирме Миллер. Надо же! Даже толкового охранения не выставили, с пяток бейберов всего во главе с этой шальной бабой, с этой сукой, что завалила её Ника. Правда, двоих десантников она и сама завалила, ещё на подлёте к институту. Почуяла засаду в роще неподалеку от автостоянки и уничтожила направленным пси-импульсом, по мощности сравнимым со взрывом гранаты. Прямо в мозгах. Потренировалась лишний раз. Результат оказался впечатляющим. О людях Ирма и не думала, сейчас то были пешки в её партии. Не думала и о том, что действия её целиком подпадают под статью о терроризме со всеми отсюда вытекающими (статью-то никто не отменял). Ей даже в голову не приходило об этом подумать, наоборот, себя она считала борцом со вселенским злом, дотянувшимся уже и сюда, в святые святых. То, что при этом гибнут невинные люди, интересовало Ирму постольку, поскольку они мешали или помогали в её миссии. Единственного, кого ей было жаль по-настоящему — это Велеса. И то, как ценную боевую единицу скорее, а не как человека со своим внутренним миром и собственным взглядом на жизнь. Но как раз последнее в данном случае было излишним. Как аппендикс. И она, не колеблясь, отросток ампутировала, подчинив Ника себе, сделав из него не рассуждающего, не сомневающегося ни в чём придатка своей сущности, единственно правильной здесь сущности. Сделала ещё там, перед выходом из офиса. Чтобы не задавал лишних вопросов и вообще… Потренировалась в очередной раз.

И теперь, фактически у финиша, что-то мешало правильно, адекватно воспринимать окружающее. Будто наметился сбой в программе, до этого безукоризненно выполнявшейся благодаря программисту в её лице. Однако не на ту напали, решительно и зло рассудила про себя Ирма и двинулась дальше. Цель была уже рядом, и всякие мелочи наподобие ухудшегося зрения остановить её попросту не могли. Тем более с таким помощником и напарником, коим являлся этот зверь. Она полностью подчинила биоморфа ментально и командовала им так же. Напрямую, через мозг. Сила, зародившаяся в ней неведомо как и с каждым вздохом расправлявшая крылья, делать позволяла такое почти что без усилий. Да и не такое тоже.

Через биоморфа, а на самом деле через выраженную таким вот образом собственную овеществлённую сущность, она безжалостно расправилась с Вольновым и собралась было дать команду зверю проверить весь периметр ещё разочек, чтобы уж больше никаких сюрпризов даже в лице бездомных кошек (и откуда они тут?), когда случилось неожиданное. В некотором роде даже катастрофа. А беда-то уж точно.

Краем глаза Ирма через восприятие того же биоморфа успела заметить стремительный блестящий высверк откуда-то снизу и сбоку, как раз с того места, где лежал мёртвый парень, да сделать уже ничего не смогла, даже отреагировать-то не успела: её тут, на лестнице, что вела вниз, туда, вдруг скрутила чудовищная боль в области живота и поясницы, и Ирма умерла вторично. Потеряв сознание, рухнула прямо на ступеньки и скатилась на площадку между пролётами, благо почти уже дошла. Но даже в таком состоянии ППУ не выпустила, держала оружие цепко, намертво, а очнувшись буквально через пару секунд, ошалело помотала головой и с недоумением огляделась. Что это было?.. И тут же вспомнила, что. И поняла почти сразу, что именно. Теперь она потеряла и зверя, прочувствовав через его восприятие убойную силу плазменной спирали. Чёртов мальчишка! Успел-таки выстрелить из спира, гадёныш. Сначала Лоцман, а потом и главное оружие, основной калибр, в некотором роде хороший такой сюрприз для Баева и его девчонки. Как же так?! Ну почему не догадалась добить? Ту суку вон добила, а этого пацана посчитала мёртвым, уже ни на что не годным. И так по-глупому просчитаться… Но какие всё-таки реальные ощущения, боже ж ты мой! Словно сама умираешь с последующим, правда, воскрешением. Смерть опять заглянула к ней в душу, но снова отступила, выворачивая свои костяшки в противоположную сторону. Надолго ли?

Риторические, маловразумительные вопросы Ирму не трогали совершенно. Она с трудом поднялась с холодного бетона и, держась за ушибленный локоть, продолжила путь. Виртуальная смерть ударила по нервам, как настоящая, для организма та ещё встряска, никакого позитива. Хорошо, до цели оставалось немного. Она уже чувствовала Энею, Ирма и раньше-то её чувствовала, но тут, на месте, с каждым шагом всё отчётливее и отчётливее ощущалось присутствие некоего образования, квинтэссенции, далёкой от всего земного, наполнявшей её чужеродной сущностью, но вот, поди ж ты, здесь обосновавшегося. Это неправильно. И этого не должно быть! Дьявольскому не место на Земле, и уж кто-то, а она, Ирма Миллер, об этом позаботится непременно.

Гонгвадзе был не только грамотным руководителем, но и очень хорошим оперативником тоже. Что называется, школа, пройденная не кабинетами, а самой что ни на есть практикой да в полевых условиях. Ему не надо было объяснять, что и как делать в таких случаях. Поэтому, подняв группу Михайлова по тревоге высшей категории, он потом чуть помедлил, посмотрел на Елену, готовую в любую секунду ринуться туда, где её любимый, и защищать Кима от всех бед и напастей мира хоть голыми руками, усмехнулся про себя и вновь опустился в кресло.

— Присядь пока, — ответил начальник Сектора на немой вопрос женщины. Та села. Ноги уже не держали.

А Гонгвадзе через Консула начал собирать кое-какую информацию, воспользовавшись высоким допуском и приоритетом категории «экстра-сверхсрочно». На деле это означало, что все запросы сейчас за его подписью рассматривались соответствующими службами вне очереди и по возможности оперативно, то есть чрезвычайно быстро. Собственно, ему нужно было кое-что уточнить, получить конкретные разъяснения и кое-куда подключиться. Другими словами, подобрать ключи к проблеме и желательно как можно скорее. И у начальника Сектора кризисных ситуаций и оперативных разработок имелись для этого все необходимые полномочия, ресурсы и средства. И информация пришла. Однако далеко не радостная.

Некоторое время Гонгвадзе переваривал, что называется, полученные данные, потом что-то скомандовал Консулу по мыслесвязи и поднялся во второй раз. Теперь окончательно. Выглядел он ещё мрачнее, чем раньше.

— А вот теперь идём. Как ни банально звучит, но дорога каждая минута. Если не секунда…

У Елены в очередной раз ёкнуло сердце. Не надо даже быть аналитиком, чтобы понять, что стряслось нечто из ряда вон. При её непосредственном участии. Будьте же вы прокляты, те, кто всё это подстроил и сотворил!

— Так плохо? — спросила Елена в спину начальника, еле поспевая за Гонгвадзе, стремительно покинувшим кабинет и устремившимся к лифту на посадочную площадку-крышу. Сразу он не ответил, молчал, о чём-то размышляя, и только в лифте произнёс:

— Не хотел говорить, но… Видно, не тот случай.

Внутри у женщины что-то оборвалось.

— Что с Кимом? — хотела спокойно, бесстрастно, но голос предательски дрогнул.

— Не знаю, Лена, ничего толком не знаю. Трэк-браслет молчит, заблокирован или отключен, что, сама понимаешь, в нарушение всех инструкций, а Баев последний, кто их нарушит. Дальше. Группа Тори Доррисон, что мы туда направили, тоже… хм, молчит. Ни у кого из группы браслеты также не отвечают. И ещё одно… Камеры слежения в институте не дают никакой картинки. Словно накрыли там всё каким-то непроницаемым колпаком. Вот и думаем…

Выложив удручающую информацию, Гонгвадзе вздохнул и устало потёр глаза. Но была и ещё одна причина сделать это: смотреть на Елену лишний раз не хватало сил. Женщина ждала хороших известий, надеялась на них, вся так и подалась вперёд, им навстречу, а получила в ответ одну неопределённость, что при нынешних раскладах ещё хуже. Может, зря он взял её с собой? Не женское дело лезть в неизвестность с непредсказуемыми-то последствиями. Хотя, кто им велит лезть-то? На то есть специально натренированные люди, которые, кстати, уже ждут на крыше.

Группа Михайлова находилась в двух тяжёлых бронированных флайтанках высшей защиты, способных выдержать и подрыв термоядерного фугаса в непосредственной близости. Сам командир прохаживался у ближайшей машины и, увидев Гонгвадзе, сделал несколько шагов навстречу.

— Командир группы спецподдержки подполковник Михайлов, — откозырнул он. — Готов немедленно приступить к выполнению задания.

— Брось, Николай, хватит козырять-то. Или это ты при даме?

Михайлов и бровью не повёл.

— Никак нет, Ираклий Георгиевич. Просто тревога категории «зеро». Сами понимаете.

— Понимаю… — вновь потускнел начальник Сектора.

— И я не дама, между прочим, — высказалась и Елена, — а офицер Службы в чине капитана, пусть и работаю в аналитическом отделе. А дамочки сейчас дома, кто с детьми, а кто уже и третий сон смотрит.

Она как-то успела собраться, пока поднимались и выходили на стартовую площадку, чью функцию частенько выполняла здесь крыша здания. А собравшись, решила уж если и не быть полезной этим отчаянным ребятам в танках, то хотя бы не путаться у тех под ногами.

Михайлов с Гонгвадзе, не сговариваясь, глянули на неё одновременно. И оба с одобрением.

— Пошли! — коротко бросил Гонгвадзе. — Время дорого. Вводную, Николай, получишь по дороге.

— Есть!

У флайтанка поднялся люк, выдвинулся трап, и они поднялись на борт многотонной машины. Молчаливые и сосредоточенные. Включая и Елену. Шутки кончились. Да только их изначально не было, к сожалению. Суровая правда жизни, ничего более. Только с неким фантастическим дополнением.

Люк захлопнулся, и машины тут же бесшумно поднялись в воздух, одна чуть впереди, вторая следом, развернулись по вектору на юго-запад и канули в тягучую темноту, словно пара хищных ночных птиц. И тут же окутались полем высшей защиты, став белесыми пятнышками на фоне величественного звёздного неба.

Ирма всё никак не могла разобраться с глазами, зрение ухудшалось, и чем дальше, тем больше. Главное, не могла понять, в чём дело? Окружающее размазывалось в какие-то световые пятна, преобладали в них багрово-чёрные тона, и это просто бесило, напрочь выводило из себя. Она была в ярости, и ещё большей ярости добавил мёртвый Велес, о тело которого она чуть было не споткнулась, ничего толком не видя вокруг. Неимоверным усилием взяв себя в руки, Ирма присела возле Ника, отложила пистолет и провела ладонями по лицу некогда любимого и дорогого человека, сомкнула веки и чуть не заплакала. Волна невообразимых чувств прошла по телу, добавила сердцу совсем уж сумасшедших оборотов, а нервам и без того чудовищную обострённость. Но она только всхлипнула, сдержавшись. Милое некогда лицо пальцы помнили, вот беда. Но ладони одновременно и напомнили, что всё быстротечно и неумолимо. Вот он, некогда человек, равный Вселенной, со своими помыслами и устремлениями, а сейчас… Просто плоть, ничего не значащая для неё, а уж тем более для той, что звалось мирозданьем. Всё течёт, всё изменяется. К сожалению… Эх, упала бы, наверное, как обычная баба на грудь покинувшего её в трудные минуты мужчины, и зарыдала бы в полный голос, запричитала, но Ирма бабой не была никогда. Не для неё подобные страсти и выплёскивание эмоций. Не для того рождена.

Чуть помедлив, приложилась всё же головой к груди бывшего пограничника. А глаз так и не открыла. С сумасшедшей ясностью вдруг поняла, что может видеть и так, напрямую. И это было самое важное, наверное, открытие с тех пор, как она ввязалась во всё это. Глаза оказались и не нужны. Вот почему они стали отказывать ещё там, в коридоре…

Ирма возлежала на груди у мёртвого, а сама поводила туда-сюда пси-рецепторами, что сейчас заменяли ей обычное зрение. Было и восхитительно, и необычно, и… явственно. Она преображалась. На ходу. Или по ходу, что не столь важно. Если б тот сторонний наблюдатель всё ещё находился бы здесь, то он бы непременно отметил и существенные изменения в её облике: волосы Ирмы, что были заплетены в косички-дреды, вдруг распрямились, вспорхнули в разные стороны и стали похожи на что угодно, но только не на волосы молодой женщины. На развевающиеся в разные стороны змеиные головы — может быть. Но не на волосы. И глаза той, что недавно принадлежала к роду людскому, преобразились тоже: зрачков не стало. Как и белков. Вместо этого — олицетворение вулкана, кратер огненный, в котором ничего, кроме мятущегося пламени. Она стала наследием того цепного пса, что сама и породила недавно. Круг вытек из окружности и замкнулся сам на себя. Страшный и одинокий в своей сущности. И зацикленный на одном — бессмысленной борьбе. Если б она это понимала!..

Оставив Ника, Ирма поднялась и целенаправленно двинулась туда, в сторону лифта, где лежал сейчас бездыханным Андрей Вольнов. На Тори Ирма даже не глянула. Шагала женщина не то, чтоб автоматом, но многое говорило: да, тут от человека очень мало. Уж слишком всё механически. Определяюще. Оловянно.

Не дойдя пары шагов до Вольнова, вдруг остановилась и повернула голову на звук. Где-то рядом кто-то всхлипывал. Жалобно, и ещё раз жалобно. Кошка, определила Ирма. Та самая, что вдруг выбежала откуда-то и чуть отвлекла. Это был Демон, умирающий, но и не просящий о помощи. Он просто жаловался. Бог ведает кому. И плакал от боли и бессилия. Не имеющая сейчас даже намёка на жалость, Ирма всё же прекратила его страдания. Одним пси-импульсом. Незначительным, но для Демона милосердным. Кот окончательно затих, уткнувшись оскаленной мордой в лужицу собственной крови. Ирма просто устранила причину того, что мешало осмысливать и адекватно оценивать окружающее. А невесть откуда взявшееся животное только мешало. Ничего личного, как говорится.

Женщина глянула в сторону лифта. Двери оказались открытыми, и она это видела. Пока ещё нормальным, человеческим зрением. Перевела взгляд ниже и… задохнулась. От восприятия чужого, непознанного и просто нечеловеческого. Её будто подпитали извне. Сердце так всколыхнулось, так помчалось невесть куда, что Ирма едва сознание не потеряла. От всесокрушающего удара того, что она тут ненавидела. Изначально. Но было и нечто другое. Пси-удар распался как бы на две составляющие: нечто родное, человеческое, до боли знакомое (наверняка Баев), и рядом совсем иное, то, против чего она и пришла бороться и погибнуть. Или победить. Две ипостаси одного. Две половинки целого. Того, что звалось жизнью…

Ирма, помедлив и прислушиваясь к чему-то, хотела шагнуть в зев лифта, но неожиданно сделала обратное движение, развернувшись на триста восемьдесят. Чёрт! Только этого и не хватало. Хотя и ждала. Но не так быстро и оперативно. Объяв пространство, вычленила в нём две потенциальные точки-опасности. Неумолимо приближающиеся. По её душу. Защищённые всем, чем можно защитить механические аппараты с хрупким биологическим грузом на борту. И тут же в ней взыграло ощущение охотника, преследующего законную добычу. Азарта и уверенности в своих силах добавило и то, что добычей-то тут как раз считали её. Неужели?!.. Ирма вздохнула полной грудью и… окостенела. Сила, что была у неё внутри, та, что при рождении вдруг воспротивилась той, что вливалась в неё постоянно, как из источника, не требующего никакого дополнительного пополнения. И ещё столкнулась с третьей составляющей, с той же силой, но несколько ослабленной. Некоторое время понадобилось, чтоб определить приоритеты. И резонно решила, что то, что внутри, никуда не денется, а вот наружную опасность придётся устранить. И выдохнула. И рванула в сторону от лифта, опять наверх. Но на сей раз перед телом Велеса даже не остановившись. Со стороны — мегера, которая только и видит, что врага перед глазами.

Её звала и жгла ненависть. Та, что всегда и везде будет первой. Если только ту не опередит здесь нечто иное. Любовь, например. Или то же сострадание. Да только не в этом случае, к сожалению…

Флайтанк — особая машина, из названия ясно и так: летающий танк. Хотя от «танка» тут лишь дань предкам, которые называли танком оснащённые практически непробиваемой бронёй и мощным вооружением могучие дизельные машины на гусеничном ходу. Только времена изменились, оснащение тоже, а защита и подавно. Плюс масса дополнительных конфигураций. Например, подавление средств предполагаемого наблюдения. Или сингуляторы силового поля. Или опережающие средства поражения предполагаемых целей. Да мало ли…

Поэтому для пилота первой машины стал полной неожиданностью тот факт, что его защищённую от всех представимых катаклизмов машину вдруг засекли и… атаковали. Несмотря на полную защиту. И кажущуюся неуязвимость. Но вот именно — только кажущуюся. Никто не думал, что пси-атака может быть такой мощной. Которой плевать на все генераторы пси-защиты, что были рассчитаны исключительно на блэк-излучение алгойцев, плевать на то, что генераторы эти работали на полную мощность, согласно программе, которая и подразумевала как раз полную защиту от чего бы то ни было, раз флайтанк ушёл на задание по императиву «зеро». Удар пришёлся по самому, казалось бы, тут защищённому — людям. Вернее, их мозгу. Эдакий удар исподтишка.

Зуммер обнаружения заверещал тогда, когда они подлетали к цели. До Института биотехнологий оставался километр. Пилот только хотел отреагировать, когда следом и ударило — в полную мощь, в самый ответственный момент — перед заходом на объект. И всё понеслось, закувыркалось, завертелось и спрессовалось в секунды, что растянулись, казалось, на саму неопределённость и многомасштабность, вышибая попутно из людей дух.

Пилот отключился и стал марионеткой в чьих-то руках. Руках жестких, с привкусом крови. Его как личности не стало. И эта уже не-личность потянулась к оружию. С выпученными глазами и с пеной у рта. Сумасшедший…

Флайтанк вильнул, потеряв управление. Автопилот был отключен, что в условиях боя, предполагаемого тем же императивом «зеро», было явлением нормальным. Однако пси-удар пришёлся не только по людям. Как мог он воздействовать на узлы и агрегаты самого летающего танка, можно лишь догадываться. Факт остался фактом. Первая машина (фактически без пилота!), вдруг развернулась на месте и на скоротечном вираже поразила из всех бортовых систем вооружения машину вторую, идущую следом. Защитное поле флайтанков рассчитано было прежде всего на внешнюю угрозу, но никак не на поражение от своей же собственной системы огня. Следующий вторым флайтанк вспыхнул, детонировал оглушительным взрывом и распался огненными штрихами, самым впечатляющим из которых стал огнедышащий хвост — всё, что осталось от некогда грозной и такой надёжной с виду машины. Остальные искры оказались поменьше, в том числе и десантный отсек с рубкой управления. В одну секунду двадцать две жизни перестали таковыми быть, оставив ночному небу лишь короткую о себе память, воссоединившись в одно целое с огненным лепестком, расцвётшим вдруг в небесах. В то, во что превратилась вторая машина, расстрелянная в упор первой. Светлая вам память…

Гонгвадзе и Михайлов в той, первой машине, как раз обсуждали диспозицию предстоящей операции, ставили и распределяли акценты акции, когда случилось непоправимое. А Елена лишь вздрогнула, ничего не понимая, но ощутив вдруг всем естеством своим, что случилось нечто из ряда вон. И ещё она ощутила прикосновение того, недавнего… Того стылого и равнодушного, что заставило её предать. И Елена задохнулась от ненависти и бешенства. Её пси-импульс с такой вдруг неимоверной силой отразился в ответ, что Ирма там, на крыльце института, едва не потеряла сознание от ответного удара той, любящей и любимой женщины. Её буквально отшвырнуло к дверям, чуть ли не в коридор, в холл, и упала она возле стола дежурного у проходной, продолжавшего мёртвой глыбой возлежать в своём кресле. Сознание её затуманилось, поплыло, но лишь на секунды. Хотя и их оказалось более, чем достаточно.

— Вон из машины! — прокричал Гонгвадзе и бросился к штурм-люку. Михайлов, в котором инстинкты бойца и командира, вбитые годами тренировок чуть ли не в подкорку, вдруг заговорили в полный голос, мгновенно понял, что стряслось нечто ужасное и непоправимое.

— Немедленно покинуть танк! По расчётам!.. Вперёд!

Это тоже было частью императива. И тоже отрабатывалось. Да только… Только вводная, данная Ирмой прямо в мозг оперативникам, несмотря на блокаду и его пси-защиту, нашла свой отклик и начала действовать. Пилот уже разворачивался в своём кресле в сторону десантного отсека с усмешкой, не предвещающей ничего хорошего, и выцеливал из файдера первых на очереди. Своих же товарищей. В его оправдание, себе он сейчас не принадлежал. И видел вокруг лишь врагов. Зазвучали первые выстрелы, сходные по звуку с уханьем совы. Так стрелял файдер. И целился пилот исключительно в голову. Чтоб уж наверняка. А потом и вовсе началось невообразимое.

Пилот стрелял, как в тире. С той же злорадной и где-то глупой усмешкой, словно не людей расстреливал, а манекены в театре абсурда. Да только манекены эти начинали вдобавок меж собой драться. Под огнём файдера. Заряды, не попавшие в цель, с жутким визгом рикошетили. Пилот стрелял не переставая.

Елена зажмурила глаза и вцепилась пальцами в виски. Ей стало жутко. Страшно. Дико. Пока чья-то рука не выдернула из этого сюрреалистического бреда, и она не ощутила прямо в лицо, наотмашь, тугой всплеск воздуха. Он освежил и хоть чуть-чуть привёл в чувство. Открыв глаза, поняла, что валится с невообразимой высоты (на самом деле всего-то метров восемьсот, флайтанки предпочитали малую высоту при боевом заходе) прямо в ночь, темноту и неопределённость, и завизжала. На пределе сил и возможностей. Как женщина, вдруг понявшая, что потеряла минуту назад всё…

— Ты ранена?! — раздался рядом встревоженный, прерывающийся голос Гонгвадзе, и Елена потянулась к нему навстречу, запоздало сообразив, что и так находится в непосредственной близости от начальника. Более того, тот держал её крепко, прижав к себе, как нечто дорогое, единственное, что сумел спасти от вселенского катаклизма.

— Ранена? — прокричал Гонгвадзе, пытаясь одновременно что-то нащупать у себя на поясе. Получалось плохо. Даже никак — падать они не переставали. Кувыркались, как подстреленные птицы.

— О-о… — простонала Елена. Недавняя картина побоища в отсеке флайтанка вдруг вернула силы и трезвость мысли. А редкие огоньки внизу, приближающиеся с умопомрачительной скоростью навстречу и глядящие прямо в душу, и всепоглощающий мрак по их сторонам заставили окончательно вернуть и самосознание, и присутствие духа. — Что делать, Ираклий Георгиевич?! Мы же… разобьёмся к чёрту!..

— Пояс, Лена! Пояс… — просипел в ответ Гонгвадзе, и женщина вдруг с отчётливой ясностью поняла, что тот на пределе, из последних сил пытается хоть что-то сделать. Пояс?.. Что за пояс?.. Ну конечно! Как же она раньше-то?… А ещё капитаном назвалась, идиотка! Нашлась, чем хвастаться, в гробу таких капитанов!..

Антигравитационный пояс такой же атрибут их повседневной экипировки, как и спир. Только Елена спиром почти не пользовалась, считала эту штуку слишком страшным оружием, подсознательно противилась мысли, что этим можно убивать так просто и… безнаказанно, безжалостно. Поэтому перстень, как правило, валялся у неё в столе, в рабочем модуле. Да и то сказать: какой из неё оперативник? Название одно. Аналитик она и есть аналитик. Зато анти-пояс был при ней всегда. Удобная и нужная вещь. Необременительная, где-то стильная и красивая, лёгкая, незаметная и очень практичная. И подходит почти к любой вещи из гардероба.

Не тратя и лишней секунды, Елена привела в действие антиграв, и они тут же замедлили стремительность падения. Огоньки из далёких капелек давно уже выросли в алчущие огнями фонарные столбы, а тут и вовсе прекратили с бесшабашной скоростью превращаться и дальше в смертельные пики, готовые в любой момент нанизать на себя неотвратимо на них падающих. Фу-у!.. Теперь перевести пояс в горизонтальный полёт, а дальше на снижение, аккуратное такое, чтоб приземлиться плавно и на обе ноги сразу. Однако с последним возникли явные проблемы…

Потому что Гонгвадзе потерял, кажется, сознание. Приземляясь на обе ноги (как учили), Елена вдруг сообразила, что так вот не получится, как учили. Чтобы на обе и сразу, чтоб плавно и рассчётливо. Поломаемся же! — пронеслось в голове, а потом… Удар!.. И кувырок, не разжимая объятий, вместе с Гонгвадзе. Антиграв с задачей всё же справился, земля приняла их пусть и жёстко, но и не смертельно. Живы!.. Пронеслась мысль и затухла, будто опалённая. Земля поиграла с ней, как с ребёнком, и оставила в покое, отпустила за ненадобностью. И лёжа сейчас на её совсем не ласковой поверхности, думать ни о чём не хотелось. Вот же!.. Прибыла! И даже сохранила… Но что дальше?!

Мысль такая и подстегнула, и заставила работать. Пребывая в некоторой прострации, Елена выбралась из-под Гонгвадзе и заглянула тому в лицо. Как он там? На себя было плевать, да и главное ли это? Потом огляделась, чтоб хоть как-то сориентироваться. М-да… Темно и не поймёшь сразу, где и находятся. По щеке текло что-то влажное и мокрое. Она машинально утёрлась и неожиданно для самой себя всхлипнула. Чёрт с ней, с кровью! А потом уселась, оперлась на руки и разревелась, совсем как маленькая девочка, потерянная и одинокая, как никогда. Ну почему?! За что ей это?! И взревела в полный голос, уже не стесняясь и никого не боясь — в ней заговорило в полном объёме то, что дремлет до поры до времени в каждом из нас и которое зовётся просто и лаконично — самобичеванием с отчаяньем вместе…

Когда Ирму отбросило, она сначала и не поняла, что это и отчего? Потом встряхнулась, как кошка, быстренько вскочила и направилась обратно, к выходу. Но замерла на полушаге, ибо поняла, что цель достигнута: все те, кто мешал, устранены. И больше ей тут, у входа, делать нечего. Некоторое время постояла, к чему-то прислушиваясь, а после развернулась и пошла туда, куда и стремилась всё это время — вниз, вниз и только вниз! К той, что сидела там и звала, звала и звала! Как в прорубь бросилась…

А внизу, возле самого лифта, её поджидал Баев. Ох, как… На ловца и зверь….

— Уйди, — глухо промолвила и посмотрела в глаза этого человека. Как на последнее, что смотрят в этой жизни. Холодно и отстранённо. Им она займётся позже.

— Ты проиграешь…

Ким глянул на Тори и Андрея, что распластались тут безвольными куклами в луже крови. И столько было невысказанных чувств в его взгляде, что даже Ирма поняла, что не всё так просто, как ей тут представлялось. А потом Ким тихо повторил, не отрывая взгляда от тел:

— Уйди… Я не хочу тебя убивать… Не хочу, чтобы ты выглядела так же… Хватит уже…

Желваки так и ходили на его лице. Больше ничего не сказал — итак всё было понятно. Более чем.

— Ты уверен? — хрипло рассмеялась та, что ещё недавно звалась Ирмой Миллер и сделала шаг вперёд, поднимая руки с растопыренными пальцами. Это было последнее, что она успела сделать.

— Уверен… — еле слышно ответил Ким, зажмурился и вдарил всей мощью пси-энергии, что была замешана на ненависти и отчаянье. А еще на сожалении. Удар вышел таким, на который он и рассчитывал — безжалостный, разящий и целенаправленный. Та тоже ударила, но его пси-волна оказалась куда сильнее и избранней. Ирму отбросило, как пластмассовый манекен после выпада умелого и уверенного в своих силах бойца, прирождённого охотника. Её буквально размазало по стенке. Некоторое время она дёргалась, пытаясь восстановить функции сломанного позвоночника, а потом затихла и всхлипнула напоследок, как совсем недавно бедный Демон. И молча отошла, так и не поняв, кем она стала и чего могла достичь, если бы…

Баев некоторое время стоял таким же манекеном, слепо глядя в пространство, а после будто очнулся, непонимающе огляделся и, механически переставляя ноги, подошёл к лежащей навзничь Ирме. Её ответный удар тоже был сильным, достаточным, чтоб свалить кого угодно, но только не Кима. Защита его с некоторых пор стала адекватна нападению. Некоторое время Баев смотрел на скомканную, как лист бумаги, фигуру, а потом медленно опустился на колени, закрыл ей глаза и прошептал:

— Ты не знала, что творишь… — и непонятно было, что сейчас больше в его голосе, то ли сожаления, то ли констатации того, что свершившееся уже не исправить никак и никогда. И ещё ощущал он бессилие. Что так вот, непоправимо и где-то по-дурацки, во многом бессмысленно. Как-то походя.

Видит бог, не всё было в его власти.

И сглотнул набежавшие спазмы. Отчаянья уж точно.

Как же он не успел?.. Да и как успеть, если минутами ранее пребывал он в месте, которому даже и названия-то в человеческом языке не имелось, одни мало что значащие понятия и определения? Слишком многое поставлено на карту. Баев понимал, что прошёл недавно нечто, больше подходящее по смыслу с понятием «инициация», и поэтому просто не был в состоянии предотвратить тут недавнюю трагедию. Утешало это мало, но хоть как-то, чуть-чуть успокаивало. Не так рвало душу. Однако, посмотрев на Тори и Андрея, Ким снова почувствовал внутри звенящую пустоту, тоску и безысходность. И на негнущихся ногах, так же оловянно, подошёл к Тори и сделал единственное для неё возможное — закрыл той широко распахнутые, мёртвые глаза. Рука коснулась всё ещё тёплой кожи, и Баев чуть не взвыл, до крови закусив губу. Постоял некоторое время с закрытыми глазами (но всё равно видел окружающее, уже новым, сверхчувствительным зрением, основанном на пси-восприятии), потом двинулся в сторону Андрея и проделал то же самое, прикрыл и его такие же мёртвые, пустые глаза. Постоял, полный внутренней боли, сожаления и… скорби. Думать ни о чём не хотелось. Даже о будущем.

И особенно — о нём…

Гонгвадзе застонал и прерывисто, хрипло задышал, Елена бросилась к нему, мгновенно позабыв и о себе, и о сотрясающих её рыданиях, и о том, что едва не разбились.

— Как вы, Ираклий Георгиевич? — наклонилась она над шефом, с невысказанной надеждой и болью всматриваясь в такое знакомое, но отчего-то вдруг сразу, одномоментно постаревшее лицо. Она чисто женским движением подобрала волосы, рассыпавшиеся по плечам, и всмотрелась ещё раз. Свет от торчащего рядом фонаря был резким, с чуть желтоватым отливом, и поэтому казалось, что кожа лежащего какого-то неестественного, мёртво-жёлтого оттенка. Или не казалось?.. И действительно всё так плохо?

Гонгвадзе пошевелился, глухо простонал и медленно открыл глаза. Было видно, что ему трудно, больно, и что он с трудом приходит в себя. Но вбитый в подкорку, под кожу, подсознание опыт оперативника имел на сей счёт иное мнение.

— Где мы? Что с людьми?.. Что с ним?

Елена моментально поняла, о ком речь.

— Не знаю, Ираклий Георгиевич, ничего не знаю, — она всхлипнула. — Люди в танках с ума посходили, вы меня вытащили, и вот мы тут… Приземлились… Чуть не разбились, правда… Ох… Да что ж такое-то?…

Слов не хватало, не находилось точных, они крошились и комкались, превращаясь в итоге в междометья и ненужные сейчас эмоции, банальные слёзы и всхлипывания. Елена элементарно растерялась, а мысли о Киме вообще вводили в самый настоящий ступор. Где он? Что с ним? Жив ли?!.. Ни о чём другом думать женщина не могла, да и не хотела.

Гонгвадзе опять прикрыл глаза, так было легче, темнота успокаивала, и боль вроде бы чуть-чуть отпускала.

— Лена… Слышишь?

— Я здесь, Ираклий Георгиевич…

— Ранили меня и, по-моему, крепко ранили, так что… Соберись, девочка, негоже расслабляться… Прежде всего связь… Вызывай сюда всех, кого сможешь, оперативников в первую очередь… Хотя я сам! Активируй свой трэк, а то мне и руку не поднять, онемело всё… Готово?

— Сейчас, Ираклий Георгиевич, сейчас… Чёрт!

Она торопилась, спешила и поэтому руки дрожали, не попадали в нужные кнопки и комбинации. Ругая себя последними словами, Елена собралась, натыкала нужный код и поднесла руку с трэк-браслетом чуть ли не ко рту шефа. Но даже в таком состоянии она сделала всё правильно, вышла именно на дежурного по Сектору, а не на кого-нибудь второстепенного, необязательного в такой ситуации человека. Свою подругу, например. Стресс в данном случае заставил как раз собраться и адекватно принимать те решения, что необходимы в первую очередь.

— Кто это? — Гонгвадзе говорил медленно, затуманенно смотря на Елену. Та опять к нему наклонилась, и полностью заслонила льющийся от фонаря свет. Над головой женщины будто нимб образовался, лица совершенно не видно, лишь волосы в обрамлении чего-то радужного, струящегося. Или это у него в глазах всё так расплывается? Вон и картинку с трэк-сигнала еле видит. — Дежурный? Да, я, Гонгвадзе… Срочно поднимай опергруппу и в Институт Биотехнологий… Отставить! Они же там вляпаются по незнанию, прямо в пасть… Так. Поднимай их и направляй сюда, по маяку этого трэка. Дальше! В непосредственной близости от института потерпели катастрофу два флайтанка, медиков давай, спасателей и прочих спецов, сам знаешь. Что? Уже был сигнал и уже отреагировали? Тогда тревогу по Сектору и императив категории «УГРО». Да, первой степени. Угроза жизни более чем… О-о, маймуни бавшвеби!..

Он дёрнулся, глаза закатились, из уголка губ потянулась тонкая струйка крови, и Елена чуть не взвыла.

— Дежурный! Срочно бригаду медиков, Ираклий тяжело ранен! Да откуда я знаю, где мы находимся! Где-то рядом с этим чёртовым институтом! Найдёте по маяку, я его включаю. И, умоляю — быстрее!

Она с тоской и опять чуть не плача огляделась по сторонам — дома вокруг немые, кое-где, правда, свет, но в остальном пустынно, — и вновь всё внимание к Гонгвадзе.

— Ираклий Георгиевич! Вы меня слышите? — не в силах отвести взгляда от этой полоски крови, прошептала Елена, с ужасом осознавая, что вообще осталась сейчас одна в таком, на первом взгляд, многолюдном и всесильном городе. Потом осторожно приобняла голову Гонгвадзе горячими ладонями, осторожно положила к себе на колени, и, беззвучно плача, начала гладить по волосам, шепча, как в тумане:

— Не уходи, хороший мой… Не уходи… Не уходи… Пожалуйста…

Где-то вдалеке послышался вой сирены. И где-то в той же стороне видны были отблески пламени, жадного, беспощадного. Наверное, один из танков рухнул куда-то в пригород. Как ни печально, но Елену это заботило мало, она машинально раскачивалась и всё гладила, гладила лежащего в беспамятстве мужчину по волосам, глотая слёзы и продолжая шептать, как молитву:

— Не уходи, не уходи… Пожалуйста…

Оставалось лишь надеяться, что тот внемлет, прислушается к этой молитве-призыву, найдутся у него силы и причины задержаться на этом свете. Оставалось лишь ждать. И надеяться…

Сколько она так сидела? Минуту? Десять? Полчаса?.. Не имела понятия, время стало совершенно абстрактным символом, да оно и к лучшему, потому что вдруг, неожиданно, в одночасье, — и вокруг уже суетятся люди, и кто-то ненавязчиво, но твёрдо помогает подняться на ноги, делает ей инъекцию, и Елена словно из омута выныривает, из глухой тишины вырывается — возникли из небытия и звуки, и запахи, и образы, и пришло ощущение той самой реальности, которую она потеряла сто лет назад. Сразу и одномоментно изменилось всё. Елена будто очнулась, осмысленно огляделась, пришла в себя, увидела Гонгвадзе, которого загружали на антиграве в медблок стоящего рядом спас-модуля, рванула было к нему, но её зачем-то удержали. Женщина раздражённо скинула руку, гневно обернулась, но узнала держащего и обмякла, сразу став безропотной и послушной.

— Не надо туда, Лена, — попросил Бодров, внимательно смотря на аналитика, машинально удерживая Елену за локоть. — Врачи и без нас справятся… Лучше скажи, что тут произошло?

Что произошло?.. Она едва снова не расплакалась, припомнив недавнее, но быстро взяла себя в руки. А действительно, что произошло? Кто знает? И без прикрас, без всяких личностных оценок рассказала всё, что имело место буквально полчаса назад. Как рассказал бы аналитик, оценивая место недавнего конфликта. С одним единственным, но существенным дополнением от себя.

— Я будто почувствовала эту силу… Это… Это… Страшно! Тебя будто мысленно расстреливают, вгоняя из обоймы патрон за патроном… Не знаю, но такому не место на Земле!

Бодров нахмурился и посмотрел куда-то поверх её головы.

— Начал стрелять, говоришь?

Потом обернулся к трём оперативникам, что с ним прибыли.

— Дима, давай к Институту. Но очень, очень осторожно…

Елена открыла рот, но слова возражений увязли в необоснованности, как нож в тугом комке патоки. Она пока мало что соображала, на первом плане одни эмоции.

— Идём…

И Бодров опять взял под локоть, повёл куда-то. И только тут Елена сообразила, что они рядом с институтом, на обширном пустыре, практически возле корпусов. Радоваться ли такому обстоятельству, или, наоборот, недоумевать — сейчас казалось уже несущественным. Она в очередной раз приготовилась к неизбежному. Со всей определенностью и… надеждой.

Вышли они к молчаливой семнадцатиэтажной глыбе института со стороны хозяйственных построек, освещения тут мало, как будто так и планировалось. Воздух заметно свежел, и Елена как-то мимоходом подумала, а сколько, интересно, времени? Потом ей в голову пришла другая мысль, которую и озвучила:

— Матвей Игнатьевич, а вы-то тут как оказались?

Тот глянул искоса, и она скорее почувствовала, чем осознала взгляд внимательных, ничего не упускающих глаз.

— Когда по Сектору тревога категории «зеро», а следом императив «УГРО», о доме как-то и забываешь, знаешь ли. Или не в курсе?

Да, конечно. Что это она? Растерялась совсем, элементарных вещей уже не помнит.

Они подошли ко входу и остановились. Вернее, замер Бодров, всё не отпуская её локоть. Казалось, к чему-то прислушивается. На самом деле слушал доклад старшего из оперативников в клипс-рацию.

— Ты уверен? — от неожиданно прозвучавшего чуть ли не возле уха голоса Бодрова Елена вздрогнула, настолько он разорвал царившую тут тишину. — Ладно, понял… Двигайся дальше. И умоляю — осторожно!

— Что? — не спросила, выдохнула Елена, когда человек рядом с ней замолчал и молчал долго, непростительно долго, на её взгляд. Такого выдержать она просто не могла. Мысли о Киме вернулись вновь и вернулись с пугающей силой. Словно плотину прорвало. Она сглотнула и повторила вопрос, заранее пугаясь ответа. — Что… там?..

Бодров отпустил её локоть и двинулся вперёд. На мгновение мелькнул алой точкой на пальце активированный перстень спира.

— Пока ничего… Но и хорошего тоже мало… Идём. Скоро тут будет подмога, но ждать не годится…

Елена послушно последовала за ним, мало что соображая. Подмога?.. Очень хорошо. Но что с её Кимом?! Вопрос этот не давал покоя, раскалённой иглой, острой спицей вонзаясь в мозг. И ничего, кроме боли, там пока не оставляя. Будет определённость, и игла отстанет. Или, наоборот, ещё круче вонзится в мозг. В зависимости от результатов.

Они прошли холл, потом миновали лифтовую площадку и стали спускаться куда-то вниз, отмеряя ступеньки, как капли валерьянки. Елена шла на автопилоте, только и видела, что спину Бодрова, всё остальное для неё было размытым и поверхностным. Так, наверное, идут на эшафот, уже ни на что не надеясь. Однако надежда в ней жила, и даже давала ростки и некие просветы. Где-то на заднем плане присутствовала какая-то лёгкость, светлое чувство — не всё ещё потеряно, далеко не всё, твердили они. И она внимала им, и слушала их с открытым сердцем, как приговорённый слушал бы оправдательный приговор. Себе. Но прежде всего — Ему!.. А потом он а увидела это. И сердце в очередной раз сжалось пламенеющим сгустком тоски и боли.

— О, боже… — только и выдохнула она.

Бодров же молча обошёл картину недавнего боя, постоял над Тори и полез в карман за трубкой.

— Твою ни мать… — донеслось до Елены, и она сглотнула тяжёлый ком, застрявший в горле. Ком безысходности и отчаянья. Глаза были сухими, но их жгло, как будто в них залили только что нечто горячее, расплавленное. И вдруг откуда-то из груди её пошла волна рыданий — таких же сухих, навзрыд, и полных той же невысказанной тоски и боли. И тут Елена просто не выдержала, её будто прорвало…

Бодров машинально оглянулся на рыдающую женщину, потом стиснул зубами мундштук трубки и посмотрел на распростёртую Тори. У него тоже было сердце, и оно тоже рвалось из груди, но он не имел права выпускать его на волю. Только не сейчас. Потом он посмотрел ещё на одну фигуру, распростёртую сломанной куклой у самой стенки, и губы его невольно скривились в брезгливой усмешке — вот ты где, тварь, затеявшая всё это. И как тебе нравится? Вот так валяться? С безучастным ко всему взглядом? Сломанной игрушкой мироздания? А после он увидел и Вольнова, и зубы вновь сжались на мундштуке трубки. Негоже, когда умирают молодые и сильные. Ох, негоже… И Бодров сделал то, что казалось ему в такой ситуации самым простым и естественным — он начал не спеша раскуривать трубку, прикрыв повлажневшие глаза. Если бы кое-что было в его власти, то он бы делал это вечно. Лишь бы не встречаться глазами с Еленой, чего-то от него ждущей и на что-то ещё надеющейся.

И тогда над двумя отчаявшимися людьми вдруг словно ветерок прошёлся — освежающий, полный любви и ласки. И показалось им, что их даже поцеловали — Бодрова по-мужски, в щёку, а Елену любя всем сердцем, прямо в губы. Но миг, и всё пропало. Осталось лишь ощущение мимолётности. Того же поцелуя…

Бодров встряхнулся, повернулся к Елене, чтоб кое о чём её спросить, да так и замер с открытым ртом. Та улыбалась. Счастливо и радостно. С мокрыми от слёз глазами…

ГЛАВА 12

СХВАТКА. ДА НЕТ ПРЕДЕЛОВ ИДУЩЕМУ…

Баев очнулся, было какое-то временное отключение организма. Ему такое не нравилось, но вот поделать он ничего не мог. Надо, значит, надо. Организму видней.

Он осмотрелся и поразился.

Content

Александр Голиков
Самородок

П Р О Л О Г

ГЛАВА 1 ЧТО?…ИЛИ КТО?

ГЛАВА 2 НА ОРБИТЕ. ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ И ДОГАДКИ

ГЛАВА 3 СТРАННОСТИ В ГОРОДЕ

ГЛАВА 4 ЛИЦОМ К ЛИЦУ

ГЛАВА 5 ПРОЩАЙ, МИЗАЙ

ГЛАВА 6 УДАР В СПИНУ

ГЛАВА 7 ИГРА НА ОПЕРЕЖЕНИЕ

ГЛАВА 8 ПРОБУЖДЕНИЕ

ГЛАВА 9 СХВАТКА. У БАРЬЕРА

ГЛАВА 10 СХВАТКА. ЛОВЦЫ ДУШ

ГЛАВА 11 СХВАТКА. ДА ОСИЛИТ ИДУЩИЙ…

ГЛАВА 12 СХВАТКА. ДА НЕТ ПРЕДЕЛОВ ИДУЩЕМУ…