Каталин Надь

Заколдованная школа

Непоседа Лайош

Повести

Рисунки Р. Вольского

Заколдованная школа

Сколько у человека бабушек?

— У меня много-много бабушек, — сообщил Дани[1], едва гость переступил порог. И, только почувствовав мамину ладонь на затылке, спохватился: — Ой, здравствуйте! Меня зовут Дани.

— Привет, сынок! Так как же тебя зовут? — отозвался гость и рассеянно потрепал Дани по щеке.

А бабушками не поинтересовался вообще.

Могла бы мама и ему замечание сделать: говорит с человеком, а сам не слушает. Даже имени запомнить не может… Только по щеке потрепал. Словно лошадь. Ехал бы уж к себе домой. А лучше бы и вовсе не приезжал. Из-за него мама не велела Дани в школу являться — пока не уедет, сказала, нельзя.

Легко сказать! А что Дани делать? Можно, конечно, прогуляться на хутора, там занятие всегда найдется. Да ведь нельзя Мишку одну оставить. У нее вчера поднялась немного температура, и папа не взял ее в ясли. Может, зубы режутся. Папа только Бенце повез в детский сад, а сам, как всегда, в больницу свою поехал, на работу. Обычно они уезжают в город втроем. А мама и Дани остаются на хуторе. Мама учительница, учит все четыре класса, а Дани ходит к ним в школу. Ему-то ходить в школу просто! Выбегаешь в длинный коридор: учительская квартира в одном конце, школа — в другом. Пробежишь по коридору прямо в тапочках и — уже в школе! Одним словом, со школой Дани повезло, не надо ботинки надевать, возиться со шнурками. Другие-то все, придя с хуторов, сразу переобуваются, чтобы не носить в школу грязь.

Вот и сейчас их обувь выстроилась рядком в коридоре вдоль стены. Про любую пару спроси — Дани скажет чья. Например, эти красные сапожки — Жанетки Варги. Имя у нее особенное, да и сама она не как все. Уже май на дворе, а она все в сапожках бегает — новенькие, вот и красуется перед ребятами. А мальчики из четвертого класса, те, все четверо, топают по дороге босиком, башмаки в руках несут: из дому их разутыми не выпускают, так они на автобусной остановке разуваются. Водитель автобуса, дядя Шани, на это не сердится. Даже смеется. И рассказывает, что, когда он был мальчонкой, у них на троих братьев имелась одна только пара сапог. Сегодня один надевал их, завтра другой, послезавтра третий. Студеной зимой ведь босиком не побежишь! Так и ходили в школу, раз в три дня. Дядя Шани каждое утро про это рассказывает, когда ребят в школу везет. Они его уже и не слушают, наизусть историю знают.

В общем, четыре самые чистые пары — у четвероклассников. Вот высокие спортивные башмаки, один опять без шнурка — это, конечно, Кочиша-старшего. Кочиш-младший то и дело теряет шнурки, и старший отдает ему свои: брат все-таки, хоть и недотепа. А вот эти, в зеленую полоску, — Миши Йо. Он недавно забор дома красил, а заодно и ботинки покрасил. Полоска по забору, другая — по ботинкам. Так и работалось веселей! Крохотные кеды — Илушкины. Ноги у Илушки как у цыпленка. И сама она малюсенькая, куда меньше Дани. Они каждый день мерятся: кто кого выше? Хотя Илушке уже семь лет, а Дани будет шесть в июле. Ботинки Яни Ружи пока еще ничего, но к вечеру, хоть на спор, каши запросят. Яни — лучший футболист школы, хотя учится только во втором классе. С утра до вечера, каждую свободную минутку, он мяч гоняет — может, и во сне тоже, но тогда уж босиком…

Всего в коридоре — двадцать семь пар башмаков. Учеников в школе — двадцать восемь, один отсутствует. Так и дежурный доложил в классе. Кого ж это нет? Пожалуй, Карчи Гуйаша. Вчера он сказал твердо: если их корова ночью отелится, он останется дома. «Пускай отец хоть шкуру спустит, все равно останусь!» — так и сказал. Интересно, как это — шкуру спустит? Ну, все равно. Ради теленка — стоит! Дани и сам давно бы уже был у Карчи, если б не пришлось стеречь Мишку. А может, зуб уже прорезался? Дани вернулся в комнату посмотреть.

Мишка сидела в манеже и грызла решетку. Все свои резиновые игрушки она уже выбросила из манежа, иначе грызла бы их. Зуба еще совсем не было видно, только слюни текли по подбородку. Дани кое-как утер ей лицо и тут заметил бутылочку с соской. Мама налила в нее чай и велела Дани напоить сестру. Да только Мишка выхватила у Дани бутылочку, держала одной рукой, но крепко-крепко. И стала с наслаждением пить — закинула голову назад и пила причмокивая. Полбутылочки выпила и отдала Дани. Дани подумал-подумал, да и высосал остальное. А что? Ему тоже положено — ведь и у него скоро зубы вырастут. Во всяком случае, два верхних уже выпали. Как раз спереди. Дани глянул на себя в зеркало. Ничего, не так уж и некрасиво. Немножко на моржа похож, а так ничего.

Он собрал разбросанные по полу резиновые игрушки и опять положил их в манеж. Теперь Мишке будет что грызть и бросать; пока со всеми не справится, ее и слышно не будет.

Дани сейчас предстоит важное дело. Скоро он должен дать звонок — в девять часов без десяти минут. Когда маленькая стрелка близко-близко подойдет к девятке, а большая станет точно против десятки — тут и нужно звонить. Дани покосился на часы: маленькая стрелка была уже на месте, но большая — только на шести. Тем не менее Дани взял звонок в руки. Это был красивый и довольно большой колоколец, с Мишкину голову, не меньше. Дядя Яни, сосед с третьего хутора, все уговаривает ему колоколец отдать, он бы его своему барану-вожаку на шею повесил. Но мама говорит, что это историческая ценность, их колокол такой же старый, как сама школа, и она его никому не отдаст. Только Дани дает — звонить. Ради этого он быстренько выучился часы понимать. Первоклашки и то не умеют этого, когда в школу приходят. Но Дани еще в прошлом году научился, очень ему хотелось на урок и на переменку звонить.

Пятясь, чтобы не выпускать из виду часы, Дани вышел в коридор. Сегодня он не хотел ошибиться ни на секунду! До звонка оставалась еще целая минута, но Цезарь уже стоял во дворе перед школьной дверью. Цезарь — самая красивая собака на хуторах. Большущий пес — прямо автомобиль «трабант». Только куда умнее. Он даже время чует. Как только дело идет к звонку, он — у дверей на страже. Ждет ребят. И никогда не залает, пока Дани не прозвонит. Но зато, едва раздастся звонок, лает так, что в классе никто уже не слышит друг друга. И маме ничего не остается, как выпустить учеников во двор. А Цезарю только того и надо: он начинает прыгать, носиться по двору, бороться с ребятами, позволяет таскать, валять себя, вообще, не знает, кажется, что и делать на радостях. А иногда вздумает вдруг толкаться — одного толкнет, другого. Он сильнее всех, это точно. И эта замечательная собака принадлежит Дани. Он получил Цезаря, тогда еще совсем щенка, когда родился. Мельник подарил. Папа рассказывает, как все было, всем и каждому, сам-то Дани, конечно, не помнит. Но очень любит слушать про это.

Обычно Дани тоже играл с ребятами во дворе, но сегодня ему было не до того — он не сводил глаз с часов. Ведь и на следующий урок надо позвонить секунда в секунду. Незнакомец-то все еще в школе. В другое время Дани, бывает, и припозднится чуть-чуть, особенно если какой-нибудь приятель попросит. Подумаешь, минутка-другая! Да он ради своих друзей-приятелей на любой подвиг пошел бы! Только вот им никаких особенных подвигов от него не надо — разве что переменку чуть-чуть удлинить.

Но сегодня, конечно, ничего такого нельзя. Мама пошла поглядеть на Мишку. Гость стоит в коридоре и курит. Уже два окурка бросил. Жалко, мама не видела. Она каждого курильщика просит ни в коем случае не бросать окурки во дворе: а вдруг утка сюда забредет и окурок проглотит! Утки, они прожорливые и очень глупые. Примут окурок за кукурузное зерно!

Дани дал звонок на второй урок, и гость опять пошел в классную комнату. И на третий урок пошел тоже. А потом и обедать остался — мама сама его пригласила. Вот уж странно так странно! В школу ведь то и дело приезжают люди из города, инспекторы и кто только ни приезжает, но их же мама обедать не оставляет!

Мишка

К концу уроков Дани всегда сам накрывает на стол, маме и себе. И зажигает под кастрюлькой газ. Мама готовит обед по утрам, его нужно только разогреть. Сегодня он сделал все как обычно. Но мама посмотрела и сказала, чтобы поставил третий прибор. Дани выбрал самую некрасивую тарелку, без цветочков. А у Дани на тарелке нарисованы голубые розы, это его любимая тарелка. Но все-таки Дани надеется, что когда-нибудь она разобьется. Девочки чего только не обещают ему в обмен на черепки. Они в классики играют, им черепки нужны, ногой подшибать. Вообще-то для этого годится любой черепок, но девочки сейчас моду завели друг перед дружкой хвастать, чей черепок лучше. Тарелка, которую Дани поставил для гостя, им и даром не нужна.

Мама принесла на кухню и Мишку. Это она правильно сделала. А то все только на гостя смотрит, как будто он что-нибудь интересное рассказывает. А он все бубнил одно и то же:

— Это хорошее решение! Для всех… Поверьте, это хорошее решение вопроса.

Дани не понимал, о чем они толкуют. Решение вопроса… Решение ищут, когда задачки по арифметике решают. Может, он — инспектор по арифметике?

Мама сидела задумчивая, с Мишкой на коленях. Вдруг Мишка попросилась на руки к гостю. Ну и ну! Мало ей, бедняге, что зубы режутся, она еще этого странного дядю в няньки себе взяла! Гость сел за стол с Мишкой на руках. Мама отошла к плите за супом. Наступила пауза, совсем коротенькая. Но все-таки Дани опять сказал гостю:

— A у меня очень много бабушек.

Но гость по-прежнему не обращал на него внимания. Впрочем, на Мишку тоже. А вот об этом он еще пожалеет! Мишка мусолила кусок хлеба, больше крошила, чем ела. Вдруг ее взгляд упал на пиджак гостя, и она сразу потянулась к верхнему карману. Сперва просто рассматривала его, царапала пальчиками, так увлеклась, что даже косить начала. Наконец сообразила, на что карман годен. И стала запихивать в него крошки. У папы тоже есть пиджак с верхним карманом. Он там удостоверение носит. Наверное, и у гостя было что-нибудь в этом роде. Во всяком случае, немного погодя все вдруг заметили, что Мишка как-то странно разевает рот. Когда мама вынула у нее изо рта комок бумаги, на нем ничего нельзя было разобрать, бумажка превратилась в кашицу. Но гость совсем не рассердился и опять стал твердить о решении.

Дани унес супницу и поставил на стол тушеную картошку. Мама почти всегда готовила картошку, тушенную со сметаной, наверное, ничего другого стряпать не умеет. По воскресеньям обычно стряпает папа — тут все сразу соображают, что настало воскресенье.

Но сегодня мама и сметану положить забыла. Гость давился сухой картошкой и был очень похож на откармливаемого гуся, когда ему запихивают корм прямо в горло.

— Вы, может, сметаны хотите? — спросил Дани; ему стало жалко гостя.

— Да, да, с удовольствием! Ты очень внимательный мальчуган! — благодарно посмотрел гость на Дани.

Вот и случай рассказать ему… И Дани упрямо повторил:

— А у меня очень много бабушек!

— Ты это в шутку, не так ли? — засмеялся гость. Но, по крайней мере, услышал!

— Нет, не в шутку.

— Вообще-то человеку положены две бабушки, — опять засмеялся гость.

— А у меня их очень-очень много!

— Ну, так не бывает. Давай о чем-нибудь другом поговорим.

— Мама, скажи ему! Ну, хоть ты скажи! — взмолился Дани. Он чуть не плакал.

И что это за гость такой! Толчется здесь с самого утра, того гляди, всю сметану уплетет… И говорит, говорит, другому слова вставить не даст!

Мама все поняла и тотчас стала рассказывать гостю:

— Я, знаете, уже здесь, на хуторах, учительствовала, когда Дани родился. Соседи были так к нам внимательны, всем хотелось посмотреть на него. Приезжали с хуторов в город, в больницу, кто на чем — на мотоцикле, велосипеде, телеге. А водитель нашего автобуса даже остановку объявлял так: «Кто к Дани — выходите!» Наконец в больнице восстали против стольких посетителей, разрешили только близким родственникам нас навещать. И эти чудесные добрые женщины… В общем, каждая, приходя с гостинцами, называлась бабушкой Дани.

— Славные люди. Славная история, — покивал гость.

— Вот то-то! А вы все говорить мне не давали. За целый день ни разу не послушали. Словно ушей у вас нет!

— Даниэл! — прикрикнула мама.

Это у нее только первая ступенька. Когда она еще не очень сердится. А вот когда очень, тогда называет Дани по фамилии — Хегедюш.

Гость не обиделся. Наверно, опять не слушал.

— Так, может, до тех пор вам какая-нибудь бабушка помогать станет? — спросил он маму.

— Как им свой хутор бросить! А некоторые еще и на птицеферме работают. У нас здесь гусей откармливают. Те же, кто не работает… они все такие старенькие, что впору за ними приглядывать, им помогать…

— Я и помогаю! Тете Юли и тете Жофи и вообще кому только нужно, — подскочил на стуле Дани: может, сейчас его все же послушают! — Рассказать, как я помогаю?

— Да я понимаю, — прервал его гость. — Чем можно помогаете. Но и это не решение.

Опять он за свое!

— Да, пожалуй, — вздохнула мама. — Кажется, и я понемногу склоняюсь к тому, что вы правы. Особенно сейчас, когда и дочка вот приболела.

— Дочка… Какая еще дочка? — спросил гость и недоуменно покрутил головой. Опять он стал похож на гуся, хотя картошку уже прикончил.

— А у меня только одна дочь, — засмеялась мама и забрала у него Мишку.

— Но имя… Разве так зовут девочек?

— Ах, вот что вас сбило! Мишка? Мы поначалу все стали называть ее Малышкой. Дани у нас самый старший, за ним идет Бенце. А она младшая — Малышка. Мы ее долго так звали. А теперь она Мишка, сама себя так называет.

— Маленькие дети часто коверкают слова, — солидно покивал головою гость. Все-то он знает!

— Это я научил ее звать себя Мишкой, — насупился Дани.

Гость очень удивился. Мама — не очень, она ведь уже привычная. Да и некогда было удивляться — на кухню влетел Бенце.

— Привет, привет! Что вы едите, а? Что вы едите? — прокричал он, обшаривая глазами стол. И тут же, придвинув к себе блюдо, стал хватать ложкой холодную картошку. Немножко подзаправившись, он влез коленками на стул и только тут заметил Мишку. — У-ух, что я тебе привез! — завопил он во все горло.

Бенце сунул руку в карман штанишек, взял там что-то в кулак и бросил на середину стола. Это был только что вылупившийся цыпленок. Уже дохлый.

Тут как раз вошел папа. Он пожал гостю руку, со всеми поздоровался и поскорей вынес мертвого цыпленка.

Вернувшись, папа объяснил:

— Я тут больного привез из больницы на «неотложке», на хутор отвез. Там Бенце и подарили цыпленка. Только что вылупился. А Бенце не остерегся, вот и задавил.

— У нас тут всегда с кем-нибудь что-нибудь да случается, — вздохнула мама.

Гость наконец встал и откланялся. Но в дверях обернулся и еще раз сказал маме:

— Поверьте, мое предложение и для вашей семьи было бы решением вопроса.

Ночью Дани приснилось, что они — мама, папа, Бенце, Мишка и он сам — превратились в задачку по арифметике, а тот гость смотрит на них и бормочет: «Решение, решение!»

«Здравствуй, маленький слушатель!»

Проснувшись, Дани первым делом бежит на кухню и забирается на подоконник. Не умывшись, не позавтракав — все это успеется! Он берет с собой только короткое кухонное полотенце в красную клетку и подзорную трубу. Подоконник у них замечательный! Такой широкий, что вся семья уместилась бы. Но влезает на него по утрам один только Дани; папа с Бенце и Мишкой уезжают в город, а мама просто не хочет.

Микробус, на котором уезжает папа с малышами, ночует во дворе школы. Этот автобусик — больничный, и водит его папа, кто-нибудь другой и не сумел бы. А папа всюду проедет, куда бы ни вызвали. Сколько машин застревает на Грязной пашне, а папина — никогда! Он и по плотине проехал, когда наводнение было, — по ней тогда никому не разрешили ездить, только ему одному! Папа объезжает на своем микробусе хутора: кто-нибудь заболеет, а папа его в больницу везет. Или там лекарства понадобятся, он и лекарства людям завозит, возвращаясь домой.

Утром, собравшись на работу, он забирает с собой Бенце и Мишку. В городе сдает их — одного в детский сад, другую в ясли. А Дани сидит на подоконнике и машет им вслед, для того и полотенце берет. Мишка этому всякий раз очень радуется, она любой яркой тряпке радуется, особенно если помахать у нее перед носом. Любимая ее игрушка — пугало на огороде. Когда нужно, чтобы в доме было тихо, ее манежик выставляют туда, и Мишка целый день сидит и таращит глаза на пугало. Бенце тоже радуется, когда Дани машет ему полотенцем, он немножко жалеет старшего брата: сидит, бедный, дома, когда другие на машине раскатывают. Из-за этого все жалеют Дани, только не он сам! В прошлом году и он ездил на папином микробусе в город — в детский сад. Но ему очень повезло — он то и дело болел. Суть в том, что Дани медом не корми — разреши дома остаться, в школе. Ему так нравится в школу ходить, он так ее любит, здешнюю школу, как любят другие дети кататься на машине, ходить в кино и на ярмарку, все вместе.

— Мама, сегодня мне в какой класс пойти? — неожиданно спросил он.

— В первый, — ответила мама без колебаний.

— Ты всегда говоришь одно и то же.

— Конечно. Скоро ты будешь учиться в первом классе. Вот туда пока и ходи. Куда ж тебе еще?

— Думаешь, я не понимаю, что ты ребятам в четвертом классе объясняешь?

— Думаю, не понимаешь.

— Н-ну… Не все понимаю, конечно… Мама, а что такое «решение вопроса»?

— О чем ты?

— А вчера тот дядя все повторял без конца: «решение вопроса», «решение вопроса». Почему он так говорил?

Мама стряпала и очень торопилась. То и дело выбегала из кухни. Дани так и не понял, что она ему ответила, но переспрашивать не стал — теперь он занялся подзорной трубой. На дальнем конце проселка вот-вот покажется Эви Куруц. Она живет дальше всех. Иногда муж ее сестры подвозит Эви до перекрестка на велосипеде, пешком-то очень уж далеко. У перекрестка проселка и шоссейной дороги раскинулось несколько хуторов, оттуда в школу ходят трое ребят. Они всегда поджидают друг друга, и Эви тоже. Вместе хоть посмеяться можно, веселей в школу идти.

Вдруг в подзорной трубе все исчезло. Как будто на нее грязно-белую шубу накинули. Это перебегал через дорогу Цезарь, весь свет собою закрыл. Он неспешно трусил к автобусной остановке: на автобусе приезжало в школу семь человек.

Дани передвинулся к левой половинке окна. Теперь он направил подзорную трубу в другую сторону, на Лысый луг. Собственно говоря, смотреть там сейчас особенно не на что, Лысый луг, он лысый и есть, одни только щиты-снегозадержатели вдоль дороги. Сейчас они прислонились друг к дружке — на шалаши похожи, много-много шалашей. Никто в этих шалашах не живет, разве что кроту случится туда свой ход вывести. Правда, в одном из них прошлым летом слепили гнездо дикие пчелы. И правильно — дома свободны, занимай, кто хочет!

Этим щитам только зимой потрудиться приходится, но зато уж тогда работенки у них невпроворот. Минувшей зимой, например, столько снегу намело, что дорогу совсем засыпало, никакие щиты не помогли. И не разобрать было, где дорога, а где канава придорожная. Взрослые шли по колено в снегу, детям вообще было по пояс. Так что не раз кооператив высылал по утрам трактор, чтобы примял снег, иначе бы детям в школу никак не попасть. А со стороны Лысого луга много ребят идет. Их хуторов от школы и не видно. Из-за холма, на который дальний край Лысого луга взбегает. Вот и сейчас, когда Дани навел туда свою трубу, две девочки возникли в ней так, словно спустились на луг с облаков.

Несколько минут спустя уже по всем тропкам-дорожкам шли к школе ребята. Дани сосчитал — их было двадцать один. И вот-вот прикатит автобус, может, всех семерых привезет.

— Мама, кажется, сегодня отсутствующих не будет.

— Очень рада.

— Я тоже. Плохо, когда кто-нибудь не приходит.

— Вижу, они все — твои друзья.

— Ясно, друзья… Знаешь, мама, мне никогда не захочется в старшем классе учиться.

— Вот так новости! Отчего ж так, сынок?

— Оттого, что, когда последний класс кончу, мне уже нельзя будет в нашу школу ходить. И Карчи Гуйаш решил на будущий год в интернат не поступать. А я ему сказал: правильно! Мы уже поклялись друг другу, что каждый год будем проваливаться.

— Даниэл!

— А если все-таки в конце концов не сумеем провалиться, если все же нас пошлют в город, в интернат, то мы убежим и вернемся сюда. Я сказал Гуйашу, что на будущий год ему уже надо начинать.

— Ай-я-яй, Даниэл! Нет, какой же Даниэл — Хегедюш!!

Дани слез с окна. Пока ребята подойдут, он как раз со всем и управится. Вот только надо решить, в какой класс сегодня идти.

Он выскочил в коридор и побежал в школу — посмотреть расписание. Оно было все разноцветное, как радуга. Мама каждый предмет вписывала другим цветом, чтобы ребятам было виднее, понятней. Так и первоклашки не запутаются, даже пока не научились читать.

В четвертом классе день начинался сегодня с красного цвета, значит, первый урок у них — венгерский язык и литература. В третьем классе — зеленый: знакомство с окружающим миром. Во втором — синий: арифметика. В первом классе — почти красный, вернее, розовый: письмо и чтение.

Мама стояла у шкафа и отбирала кассеты для школьного магнитофона.

— Дай помогу! — подбежал к ней Дани.

Он подбегает так к маме каждое утро, но каждое утро получает один и тот же ответ:

— В этом мне помогать не надо, сынок. Вдвоем мы все так перепутаем, что и концов не найдешь.

— А у кого сейчас будет урок с магнитофоном?

— Посмотри в расписании сам — там, где разноцветные полоски поперек. То есть во всех классах, кроме первого. В первом у нас упражнения по чтению и письму.

Дани прошел между рядами парт. Проверил, везде ли на спинках висят наушники. Все было в порядке, как всегда. Уж кого-кого, а магнитофонного учителя ребята слушаются беспрекословно. Как только скажет: «А теперь повесьте наушники на место», выполняют все в точности.

— Я решил: пойду на урок арифметики.

— Ну-ну, — удивилась мама. — Я и не знала, что ты арифметику так любишь.

Дани не стал кривить душой:

— Не арифметику, а того дядю, который по магику арифметике учит. Он всегда говорит мне: «Здравствуй, маленький слушатель!» И я тоже с ним здороваюсь.

Собака в футляре от скрипки

Вдруг из коридора донесся крик перепелки: «Пить-палать!.. Пить-палать!» Под школьной крышей живут, правда, четыре семейства ласточек, но вот перепелок не было ни одной. Дани тотчас сообразил, что это не кто другой, как Карчи Гуйаш. Они с Карчи всегда вызывают друг друга птичьим свистом, это у них тайный сигнал. И чтобы никто не разгадал их тайну, подражают разным птицам, то одной, то другой. Пока все шло хорошо: никто ничего не прознал. Одно только плохо — иногда они и сами друг дружку не угадывают. В прошлый раз, например, Дани кузнечиком стрекотал, даже в горле под конец пересохло. Но Карчи ухом не повел. А потом еще на него же сердился — сверчок, мол, не птица! Да что ж поделаешь, если Дани в тот момент ничего другого в голову не пришло.

В коридоре действительно заливался перепелкой Карчи. Остальные ребята переобувались у стены. Карчи знаком подозвал Дани.

— Ну что, отелилась Пеструха ваша? — сразу поинтересовался Дани.

— A-а, Пеструха?.. Нет еще.

— Тогда почему ты в школу не пришел вчера?

— О том и речь. Понимаешь, надо как-нибудь исхитриться, чтобы отец про это не узнал.

— Наверное, что-то важное стряслось, да? Смертельно важное, да?

— Увидишь сам!

— Я тебя выручу! — горячо воскликнул Дани.

Он уже сообразил, что это будет совсем нетрудно. Мама вчера занята была с тем гостем и не отметила отсутствующих в журнале. А раз так, то Карчи просто не отсутствовал, и дело с концом!

— Гляди! — взволнованно сказал Карчи Гуйаш и открыл футляр для скрипки, в котором обычно носит учебники. На этот раз в нем оказался щенок.

— Чей? — замирая от волнения, выдохнул Дани.

— Твой.

— Откуда?

— Собака дяди Ферко шестерых принесла. А выкормить всех не может. Вот дядя Ферко и сказал мне, чтоб поискал им хозяев, в добрые руки отдал.

— И ты вчера искал добрые руки?

— Ага. Не отдавать же было неизвестно кому. Пришлось таких искать, чтобы любили…

— А то как же!

— Этот вот поскребыш, самый маленький. И он уже довольно голодный. Со вчерашнего дня матери не видел, так что без молока сидит.

— Ух ты, Карчи! Плохо ведь дело: Цезарь-то кормить его не сможет, он самец.

— Что, сам я не вижу? Я про него и не думал. Ты выкормишь щенка, ты! Небось валяются где-нибудь старые соски, которые сестренке твоей уже не нужны?

— Старые соски есть, конечно, есть. Да только я его из старой соски кормить не буду. Через старую соску ему в животик может воздух попасть. У нашей Мишки тоже были от этого колики… Нет, я для него хорошую найду… Я, знаешь…

— Карчи Гуйаш, в чем дело? Мы тебя ждем! — выглянула мама из школы. Голос у нее был строгий. — А ты, Хегедюш? Или сюда, или туда!

— Сюда, — сказал Дани, растерявшись.

И, закрыв незаметно футляр Гуйаша, пошел в школу. «Ничего, — думал он, — там я как-нибудь исхитрюсь, приоткрою футляр. По крайней мере, щенок не задохнется, а дальше видно будет».

Совершенно позабыв о том, что он хотел поздороваться с магнитофонным учителем, Дани быстренько подошел к тому ряду, который был отведен для первого класса, и сел. Первоклашек было всего четверо, так что Дани мог, по крайней мере, устроиться на отдельной парте. И для футляра места хватало. Одного не сообразил Дани: остальные-то классы занимались с помощью магнитофона и наушники уже все надели. А мама смотрит теперь только на первоклашек и все замечает…

— Я поставила на доску три картинки. На них вы видите три разных предмета. Возьмите каждый свой разрезной алфавит и сложите из букв названия этих предметов.

Четыре первоклассника старательно складывали слова. Быстрей всех справилась Илушка. Она подняла руку.

— Прочитай, Илушка, что у тебя получилось, — сказала мама ободряюще и, подойдя, погладила Илушку по голове.

Ох, только б она сейчас не ходила вдоль парт, взмолился про себя Дани. Бедный щенок, он чуть слышно скулил! Приподняв крышку, Дани почесал его за ухом. Может, хоть успокоится!

Илушка прочитала громко и ясно:

— Гриб. Котелок. Колокол.

— Очень хорошо! — похвалила мама. — Кто сложил те же слова, что и Илушка?

Ребята подняли руки, все, кроме Дани. Он слов не складывал, он гладил щенка.

— Про грибы вам нужно кое-что знать, ребята. Это очень важно. Сейчас я прочитаю вам то, что написано про грибы в толковом словаре, — сказала мама. — А вы тем временем повнимательней рассмотрите грибы вот на этом плакате.

Дети повернулись к стене слева. Дани тоже. Мама раскрыла словарь и очень медленно прочитала:

— «Из съедобных грибов приготовляют много вкусных блюд. Однако не всякий гриб съедобен. Бывают грибы ядовитые, опасные для здоровья. Самый опасный гриб — мухомор. У него очень заметная пятнистая шапочка, чаще всего красная».

Первоклашки ахали: как же так, ведь этот гриб на плакате самый красивый! Дани чуть не сказал, что у Бенце в детском саду нарисован на шкафчике точно такой гриб, но вовремя опомнился и промолчал. Ведь он держал сейчас футляр со щенком на коленях, а чтобы сказать на уроке что-нибудь вслух, надо встать.

— А теперь, дети, пусть каждый что-нибудь расскажет о том, что здесь нарисовано. Поучимся строить фразы.

Все тут же подняли руки, но мама еще не кончила:

— Если вы хорошенько подумаете, то из отдельных фраз может получиться настоящий рассказ. Разрешаю вам пошептаться.

Первоклашки весело зашептались. Но Дани было не до того. Щенок тихонько, но непрерывно скулил.

Между тем четверо первоклассников уже подняли руки. Мама взглядом предложила им отвечать по очереди.

— Звонит колокол.

— Мы обедаем.

— У нас на обед грибы.

— Грибы сварены в котелке.

Мама была очень довольна и долго хвалила всех четверых за сообразительность. Потом взглянула на Дани.

— Ну, а ты, Дани? Может, и ты скажешь что-нибудь интересное? — спросила она ласково.

— Скажу… Я называю Бенце «пятнистый гриб», а теперь пусть он будет «мухомор», раз это одно и то же…

Первоклашки захихикали. Остальные ребята, к счастью, ничего не слышали. Потому к счастью, что мама не только не похвалила Данину фразу, а даже нахмурилась и сказала:

— Раз ты мешаешь нам заниматься, Дани, выйди-ка лучше из класса!

— Хорошо, хорошо, я пошел! — подскочил Дани и поспешно зашагал к выходу. Футляр для скрипки и так уже был совсем мокрый.

«Гусеница» из фольги

Бутылочки с сосками стояли в ряд на полке кухонного шкафчика. Мама держит в шкафчике всю посуду, из которой ест Мишка. Здесь, например, и ложка для кормления. На вид она совсем как обычная ложка, только с сильно вывернутой ручкой. Дани даже подумал было, что она погнулась случайно, и хотел ее выправить. Но мама сказала, что все правильно, так удобней кормить Мишку, еда ей прямо в рот попадает. Непонятно, зачем для этого специальная ложка, ведь Мишке все попадает в рот, и не только съедобное. Она же все подряд в рот тянет! По маминым словам, так маленькие дети знакомятся с миром. Удивительное дело! Про Дани, например, рассказывают, что он школьные наглядные пособия в рот тянул. Как-то мама приготовила наглядные пособия с вечера и положила их до утра на стол. Никто и не заметил, как Дани доковылял до стола, увидели только, что он взял в рот кольцо и проглотил. Короче говоря, на другой день мама учить детей не могла. Не потому, конечно, что наглядного пособия не было, а от испуга.

В шкафчике бутылок с сосками было три. Одна для чая, другая для молока, третья про запас. Эта как раз и подойдет для щенка. Интересно, а сколько нужно ему молока? На всякий случай Дани налил полную бутылочку. Потом проверил, достаточно ли велика дырочка в соске, взял щенка на руки и приставил ему соску ко рту. Но щенок ни в какую не желал брать соску. Он вертел головой, чихал, отбивался. Иногда и Мишка так же капризничает. Тогда Дани чуть-чуть сжал соску, чтобы молоко брызнуло щенку на морду. Этот способ он уже испытал не раз на Мишке. И она каждый раз сперва очень удивлялась, но потом тут же начинала сосать. Со щенком получилось точно так же. С самым забавным видом он стал слизывать попавшие ему на нос капли молока, а потом так вцепился в соску, что едва не проглотил ее. До самого горла втянул, чуть не задохнулся. Наконец и он, и Дани приспособились, и все пошло как надо. Щенок жадно пил молоко, громко глотая и зажмурившись от усердия. Дани смотрел на него с блаженным видом. Он был совершенно счастлив и делал такие же глотательные движения, как щенок, хотя он-то не пил молока!

Щенок сосал, сосал и заснул. Такое бывает и с Мишкой. Но сейчас это было особенно кстати — иначе Дани нипочем не вспомнил бы, что пора дать звонок. Ух, что тогда было бы! Мама вошла бы сердитая. А тут — щенок. Да еще Мишкина бутылочка…

Но что же все-таки делать со щенком? Большая стрелка была уже на десяти. Значит, как раз без десяти минут девять! Дани поспешно сунул щенка под куртку и задернул «молнию». Он сам себе напоминал сейчас кенгуру.

Когда переменка почти что кончалась, Дани слукавил: позвонил чуть раньше, чем следовало. Пусть уж поскорее начнется второй урок, пока щенок не проснулся.

Когда все ребята ушли со двора в школу, Дани показал щенка Цезарю. Он положил ему малыша прямо под нос — нюхай, мол, оближи! Познакомьтесь! Конечно, лучше всего держать щенка в собачьей конуре… Но Цезарь повел себя отвратительно. Он даже не взглянул на щенка. Дани этого не ожидал. Однажды Цезарь по собственному почину пустил к себе в конуру утенка. Этого маленького пестренького утенка терпеть не могла курица. Где ни завидит, так и норовит клювом ударить. Бедняжка все время бегал от нее и как-то, спасаясь, забежал впопыхах в конуру. Да там и прижился. Только тогда и осмеливался выйти на воздух, когда Цезарь перед конурой отдыхал. При Цезаре утенок чувствовал себя в полной безопасности, щипал траву, чистил перышки, весело крякал.

И вот поди ж ты, к щенку у Цезаря ни малейшего интереса! Чудеса, да и только!

Итак, во дворе оставить щенка нельзя, в доме держать — тоже. И тут на глаза Дани попал шатер из фольги, теплица. И у него сразу же созрел план.

Позади школы вырос большой сад. Там было много фруктовых деревьев. В саду жили четыре семьи скворцов, два гнезда слепили себе синички, а в дупле старого ореха поселился дятел. Длинный шатер из фольги соорудил за деревьями папа. Такие шатры есть теперь почти на каждом хуторе. Обыкновенно в них выращивают помидоры. У женщин, которые ходят по воду к школьному колодцу, только и разговоров, что о помидорах.

Дани теплица из фольги не нравилась. Она была похожа на громадную гусеницу. Но как же он сейчас ей обрадовался! Внутри этой фольговой «гусеницы» очень тепло, даже слишком. Это нужно, чтобы помидоры вызревали быстрее. В самом конце теплицы громоздились друг на дружку ящики. Рядом высилась горкой мелкая стружка — папа сперва выстилает ею ящики и только потом аккуратными рядами выкладывает помидоры. Так они не портятся при перевозке.

Лучше места для крохотного, дрожащего всем тельцем щенка не придумаешь! Дани отодвинул один ящик, застелил его стружкой, как папа. И опустил туда щенка. Помидор-великан, вот кто он теперь! Только черный. И скулит, тявкает. Хотя сейчас он почти все время спит.

Во дворе приветливо залаял Цезарь. Лай у него бывает очень разный. Иногда грозный — если к дому приближается чужой или, допустим, вор. Правда, воров в школе еще не бывало, но Цезарь вообще всех незнакомых людей отпугивает лаем. На кошек он лает нервно, раздраженно. Когда поиграть хочет, лает словно бы понарошку. А на воробьев — со скукой. И очень весело, когда приходят мама или папа, вообще кто-нибудь из семьи Дани. Цезарь и плакать умеет. Когда собралась родиться Мишка и маму на «скорой помощи» отвезли в больницу, Цезарь плакал по-настоящему. Дани был тогда еще довольно маленький. Он совершенно не помнит, как сам отнесся к сестричке. И о всех своих бабушках слышал только от папы; о том, как они приходили к нему все по очереди, пока мамы не было дома. А вот как Цезарь плакал, как завывал — помнит.

Сейчас Цезарь просто здоровается. Значит, пришел кто-то знакомый.

Дани сломя голову вылетел из теплицы. Пусть уж помидоры стерегут его новую собачку.

Он побежал прямо к колодцу. Скорей всего, кто-нибудь пришел к ним по воду. Школьный колодец славится далеко окрест, у него даже название есть, что среди колодцев редкость. Его Сладким колодцем называют. Потому что вода в нем очень вкусная. Его назвали так давным-давно, когда колодцы на окрестных хуторах годились только, чтобы мыть-стирать да животных поить. А за питьевой водой все шли сюда, к школе. Теперь-то везде новые колодцы вырыли, и вода в них вполне хорошая. Но все равно каждый, кому случается быть неподалеку, непременно к Сладкому колодцу за водой завернет. Все хуторские говорят: такой воды в целом мире нет, ничем так не напьешься. Дани, конечно, предпочитает «пепси-колу», но помалкивает. Потому что очень рад, что люди к ним за водой ходят. Столько интересного у Сладкого колодца услышишь — не меньше, чем в «Новостях» по телику!

О чем беседуют у колодца

— Здравствуйте, тетя Касаш! Помочь вам?

— Здравствуй, Даника, здравствуй! Спасибо, сынок, но я на велосипеде. Так что два бидона с собой прихватила. Я ведь к Гуйашам заезжала.

— Теленок уже народился?

— К полудню должен быть. Так ветеринар сказал. Из-за него-то я и прикатила. Надо было попросить, чтобы моим свиньям прививку сделал.

— Приедет?

— Приедет. После обеда обещал.

— Ух ты! Я тоже прибегу.

— Забегай, Даника. В такое время помощь нужна.

Перед домом остановилась телега. Это, наверно, дядя Пинтер, возчик с птицефермы. Он каждое утро здесь проезжает и всякий раз останавливается, берет воду. Хочется, говорит, птичницам нашим потрафить. Воду он набирает в глиняные кувшины — в них она целый день стоит ледяная.

Тетя Касаш тут же поведала ему про ветеринара. И про теленка рассказала бы, да только это дяде Пинтеру уже было известно. Зато и он сообщил ей новость: вчера приехал из города молодой Сюч, внук тети Юлишки. Он какую-то особенную школу окончил. Как будто останется здесь, летчиком. Один будет всю округу химикатами опрыскивать с самолета. Только бы, шут его подери, не сверзился оттуда ненароком, высоко ведь.

— Ну что это вы, дядя Пинтер! — не удержался Дани, хотя и понимал, что в разговоры взрослых вмешиваться не положено.

Его сразу прямо опалило: ведь дядя Сюч не откажет ему, когда-нибудь возьмет с собой в самолет. А Дани прихватит пригоршню мелких камешков и, когда они полетят над школой, попросит спуститься пониже и бросит камешки в ребят во дворе — то-то они удивятся! Нет, обязательно надо сказать тете Юлишке, чтобы она поговорила со своим сыном о Дани.

— Беда вот только, — продолжал между тем дядя Пинтер, — что совсем она слабая стала, наша Юлиш. Вчера будто бы упала на кухне. И не то чтобы споткнулась, просто от старости… И ведь день-деньской одна в доме…

Этого Дани не понял. Как же так? Конечно, если споткнешься, или зацепишься за что-нибудь, или через канаву прыгнешь, тогда, бывает, и упадешь. Или когда в футбол играешь, поскользнешься… Но, выходит, старый человек и от ничего падает?

— А хуже-то всего, что сама не смогла подняться. Молодые только вечером домой пришли, так и нашли ее на полу, — опять донеслись до него слова дяди Пинтера.

— Дядя Пинтер, я хочу к ней, — затеребил Дани возчика. — Подвезете меня до Грязной пашни?

— Сейчас это ни к чему, сынок. Нет ее дома. Твой отец ее к доктору отвез. Он, понимаешь, за старым Абони и за тетушкой Марикой Тот приезжал. От них и узнал, что надо еще к Сючам заехать. Оно и хорошо: доктор, глядишь, все наладит…

— С Юлишкой Сюч он уж навряд ли наладит, — вздохнула тетя Касаш. — Подлечить, конечно, подлечит и ее, и остальных. Да ведь и после того им все так же придется одним на хуторах оставаться. И опять во всякий день беда может случиться. Вон Ферко Паточ, живет один-одинешенек, а ведь почти что ослеп…

А это как же? Дядя Ферко не сможет и голубями своими полюбоваться?! Дани часто навещает дядю Ферко. Они ничего и не делают, сидят только рядышком и на голубей смотрят. Дани очень любит бывать у дяди Ферко.

— Ну, куманек, поедешь со мной на птицеферму? — с маху обнял его за плечи дядя Пинтер. — Будешь лошадьми править. Считай, что я тебе водительские права выдал!

— Конечно, поеду, дядя Пинтер! — обрадовался Дани.

Он подхватил оба кувшина и поволок их к воротам. Едва дотащил — уж очень они были тяжелые. Но это пустяки, лишь бы скорее ехать! И по дороге говорить о лошадях или о чем угодно, только о другом…

Но вдруг Дани вспомнил про щенка и повернул обратно.

— Нет, дядя Пинтер, я вспомнил: сейчас никак не могу. Дел ужас сколько. Да и звонить на переменку скоро. В десять без десяти минут.

— Ну, до тех пор времечко есть, — поглядела на свои часы тетя Касаш. — Еще и я успею до дому добраться. Ну, бог с тобой!

— Так-так, ты уж гляди не опоздай со звонком, а то как бы ребята тебе щелчков не надавали! — подмигнул весело дядя Пинтер. — А то и пораньше чуть-чуть позвони, потешь их.

— Я и сам иногда так делаю, — засмеялся Дани.

До звонка оставалось двадцать минут. Дани решил, пока время есть, пойти в школу. Почему-то захотелось уйти от колодца подальше. А в школе можно будет магнитофон послушать.

Дани осторожно проскользнул в дверь и на цыпочках пошел на свое место. На этот раз он решил сесть в четвертый класс: у них что-то готовится интересное! Еще утром Дани заметил, что ребята из четвертого класса все что-нибудь да принесли с собой — кто яблоко, кто картофелину, кто кукурузный початок. А вот зачем — спросить не успел. Впрочем, тогда ребята и сами этого знать не могли, мама никогда не раскрывает секретов учителей из магнитофона. Говорит: придет время, услышите. Сейчас время, как видно, пришло — мама уже раздала ребятам то, что они принесли. И на каждой парте стояла «мелочная лавка». Так называлась коробка со всякой всячиной. В ней были лоскутки, трубка для начинки колбас, спички, пуговицы, мел, фасолины, ленты, нитки. А в коробке поменьше — инструменты: иголки, ножницы, нож для резьбы по дереву, наперсток… Правда, он почему-то всегда куда-то закатывался.

Но четвертый класс ничего этого не трогал — ребята сидели тихо и слушали магик. Дани тоже надел поскорее наушники и сразу понял, отчего такая тишина: рассказывали сказку! К сожалению, Дани застал только самый конец: «А вот и сказке конец, кто сказку слушал, тот молодец!» И сразу заиграла музыка; кто-то выводил протяжный мотив на свирели. Но скоро в наушниках опять раздался голос:

«Вот так окончилась эта сказка. Но вы, ребята, слышали, конечно, много сказок и знаете, что конечные фразы в них бывают самые разные. Что вспомните, запишите сейчас в тетради. А в конце урока покажите тетради своей учительнице. Пусть посмотрит, кто из вас припомнил больше. Пока не кончится музыка, работайте!»

Опять заиграла свирель. Трое ребят уже писали, остальные собирались с мыслями, глядя перед собой. Дани пожалел, что не научился еще писать. Ведь он прекрасно помнил, как заканчивает все свои сказки тетушка Жофи: «А кто не верит, пусть пойдет да проверит». Тетя Маришка — по-другому: «Ну вот, послушал ты сказку, а теперь ступай, гуляй без опаски». Вот это бы и записать. И мама… то есть учительница, увидела бы, какой он памятливый — два сказочных окончания вспомнил! Нет, одно он, пожалуй, отдаст старшему Гуйашу. Тетрадка перед ним все еще пустая.

А урок по магнитофону продолжался, учительница говорила: «В народных сказках часто встречаются цифры три, семь. Можешь ли ты привести какой-нибудь пример? Вот сейчас мы закончим, и ты, если вспомнил, скажешь вслух. Только руку поднять не забудь. А до конца урока постарайся сделать из лежащих перед тобою вещей какую-нибудь фигурку — персонаж сказки. Но прежде повесь на место наушники».

Ребята мигом повесили наушники, и сразу потянулись руки:

— Три желания!

— Семиглавый дракон!

— Семь гномов!

— Три дочки короля.

— Три веселые портняжки.

— Но за это Мати трижды поколотит кого надо!

Это сказал Гуйаш и гордо посмотрел на ребят. Все очень удивились: это еще что за сказка? А Дани похолодел — неужели Гуйаш ябедой стал?! Это правда, конечно, что Мати Драч вечно дерется, но все же…

Мама, между тем, горячо хвалила Гуйаша. Оказывается, эта фраза из поэмы Михая Фазекаша «Мати Лудаш», которую в школе еще не проходили. Ее очень любит дедушка Гуйаша, знает всю наизусть и каждый вечер рассказывает внукам.

А ребята уже трудились вовсю. Мама сказала, если куклы получатся хорошо, они устроят кукольный театр для маленьких, разыграют какую-нибудь народную сказку.

Винце Кишьо сделал из кукурузного початка старика с усами, Шани Гажо пыхтел над тыквой-пустышкой. Из лоскутка получился у него платок, кончик стебля торчал, словно нос. Шани старательно пририсовал глаза и рот. Тыква была к тому же рябая — настоящая Баба-Яга! Девочки, все, как одна, желали смастерить фею — хоть из луковицы, хоть из шишки. Из ниток они приклеивали длинные волосы, а Валика Шош украсила свою фею еще и фатой из бумажной салфетки.

Дани был девочками недоволен — разве бывают сказки, где понадобилось бы столько фей? Сам он вырезал из картофелины собаку: собака для многих сказок нужна. А если она получится хорошо, то можно будет и о настоящей собачке завести разговор. Лишь бы маме понравилось!

Подиморы. Хегешдю

Перед ужином мама моет детей. Папа приносит и выносит воду. Раньше и Дани купался с малышами. Они садились в ванночку все трое, и было очень весело. Но теперь в ванночку помещаются только младшие. И не только потому, что Дани вырос. Дело в том, что в ванночке плавает целая игрушечная флотилия.

Все началось с Бенце. Папин знакомый, тоже шофер, подарил ему подводную лодку. Бенце сразу объявил, что ванночка для подводной лодки — самое подходящее место. Но купались-то они вместе с Мишкой. А она глаз не сводила с подводной лодки и все пыталась схватить ее. Ртом, конечно. Поэтому, только лодка под воду, Мишка тоже за ней ныряет. Ну и, конечно, сразу в рев: еще бы, когда и во рту и в носу полно воды! Выход нашла мама. Она высыпала в ванночку резиновые Мишкины игрушки, и Мишка забыла про лодку — свои игрушки топит. Иногда только вспомнит, видно, и хлебнет из ванны воды. Да еще причмокнет от удовольствия.

Вот так и получилось, что Дани от общего купания отстал.

Теперь он во время купания малышей накрывал на стол. Сегодня ему особенно хотелось накрыть покрасивей. Салфетки он свернул в виде шлемов, аккуратно поставил их возле тарелок. А для Мишки достал чашку в горошек. Мама иногда специально ставит ее, чтобы малышка понемногу приучалась пить из чашки. Хорошо бы, она и сегодня ее поучила. Может, тогда не заметит, что в шкафчике только две бутылочки с соской.

Наконец все уселись за стол. Мама похвалила Дани за салфетки. Дани похвалил тюрбаны из полотенец, которые мама накрутила малышам после купания. Теперь они чинно сидели, похожие на турецкого султана и маленького петушка.

И тут папа воскликнул:

— А знаете, что я в теплице нашел?!

Значит, щенок все-таки проснулся. Что скажет мама, узнав про Данину хитрость? По-настоящему мама сердится только за обман, все другие провинности забывает в два счета. Это и школьники знают, поэтому обычно не врут. Только очень редко. Как, например, вчера Гуйаш, а сегодня он, Дани. Ведь прятать, скрывать — почти то же, что врать.

— Смотрите, что я принес! — торжественно провозгласил папа.

Дани зажмурился — ему не хотелось видеть мамино лицо. Он открыл глаза только после радостного вопля Бенце:

— Подиморры!

Бенце такой. Он и собственную фамилию переиначивает, вместо Хегедюш говорит Хегешдю. Нарочно путает буквы, чтоб труднее было выговорить. Но сейчас все это совершенно неважно! Важно то, что папа нашел в «гусенице» спелые помидоры, а не щенка. Дани так обрадовался, что сам не заметил, как схватил Мишкину кружку и залпом выпил все молоко.

Но мама, к сожалению, совсем не рассердилась. Она встала и принесла для Мишки ее бутылочку.

— А где третья бутылочка? — спросила она.

— Найдется, — ответил папа, давая каждому по помидору. — Сейчас будем мыть с Дани посуду, и она непременно найдется.

Мама ушла в комнату укладывать малышей. Это надолго, потому что она обязательно рассказывает Бенце сказку. Мишка тоже слушает, как будто понимает. А может, и правда понимает.

Вот сейчас бы надо сознаться папе про щенка…

Дани начал признание издалека:

— Что нового, папа?

Папа уже мыл посуду. Дани стоял возле него с посудным полотенцем в руках. Он будет вытирать приборы, когда дойдет до них очередь. Тарелки и чашки папа ставил на сушилку.

— Новость неважная: воспитательница в садике жаловалась, что Бенце портит детей. Им так понравились эти «подиморы», «Хегешдю» и тому подобное, что все начали подражать Бенце. Теперь половина сада говорит только так: «хлеб с малсом», «одеб», «помкот». Марика у них теперь Макира, Кати — Таки, Марти — Матри. Словом, зря мама волновалась, у твоего братца это вовсе не дефект речи. Просто он клоун. А в яслях тоже новости: Мишка кусает своих приятелей. Четверых-пятерых ежедневно. Славная мы семейка, не находишь?

— Папа, я спрятал в теплице щенка.

— Знаю. Видел.

— Он скулил?

— Конечно. Он был голоден. Что ж ты не кормишь его, если уж прятать решил?

— С этим, понимаешь, тоже плохо получилось. Его из соски поить надо, и я взял Мишкину бутылочку.

— Мама, конечно, не знает?

— Конечно, не знает.

— Надо сказать ей.

— Мне сказать?

— Не мне же!

— Жалко.

Папа пошел в теплицу и принес бутылочку. Вымыл ее последней. Но поставил не в шкаф, а на подоконник. Дани молча перетирал приборы.

— Папа, старость — это больно? — неожиданно спросил он.

— Что это пришло тебе в голову? — удивился папа.

— Сам не знаю.

— Сегодня я отвез к доктору двух твоих бабушек. Слышал?

— Слышал. Рассказывали у колодца.

— Не бойся, доктор их вылечит, и ногам и голове полегчает.

— Я не про это спросил…

— Тогда спроси как-нибудь иначе, чтобы я понял.

— Вот скажи… Дяде Ферко очень плохо, если он не видит, как его голуби летают?

Папа долго молчал. Потом взял с подоконника бутылочку и протянул ее Дани.

— Бери насовсем. Разговор с мамой на мне. А Мишке вместо этой привезу завтра другую. Ты только про щенка скажи сам.

Интересно. Мама даже не рассердилась, когда Дани сознался ей, что прятал щенка. Щенка принесли из теплицы, теперь он будет жить в старой пляжной сумке. Все долго его разглядывали, гладили. Придумывали кличку, но ни на чем не остановились. Решили, что пока он будет просто Щенок. Папа сказал, что он, и когда вырастет, особенно большим не будет, такая порода. Мама ответила: вот и хорошо, тогда ему и в городской квартире место найдется. Дани так и не понял, к чему это она… Ничего, утром спросит.

Но утром понадобилось собрать птичьи перья для урока арифметики. Мама поручила Дани подобрать во дворе четыре куриных перышка и четыре гусиных. Больше, сказала, не нужно, хотя, если и Дани в первый класс сядет, тогда надо, чтобы перьев было по пять.

Дани мигом подобрал во дворе по пять перьев. Но ему показалось этого мало. Он решил поработать еще и науськал Цезаря на большого красивого петуха. Вот теперь набралось перьев вдоволь, да каких ярких, разноцветных! Цезарь рад бы был хоть и совсем ощипать петуха, но Дани удержал его. Хотя терпеть не мог петуха, да и Цезарь тоже. Петух не раз пинал их обоих своими сильными жилистыми ногами.

Но маме чудесные петушиные перья не понадобились. «Это не учебный материал», — сказала она. Дани сел с первоклашками, прежде раздав каждому по два перышка. Он сразу же надел на голову наушники — ждал, когда заговорит та магнитофонная учительница, чей голос ему так нравился. А голос уже был тут как тут:

«Здравствуй, маленький слушатель! Присмотрись получше к лежащим перед тобой перышкам. Обрати внимание на расцветку. Проведи по перышкам пальцем. Запомни их форму. Конечно, ты уже заметил, чем они друг на друга похожи и чем отличны. Теперь определи, какое перо меньше, какое больше. Сперва попробуй сделать это на глаз. А теперь достань кальку — ты ведь знаешь, у тебя в портфеле есть такая прозрачная бумага в клеточку. Наложи ее прежде всего на гусиное перышко. Сосчитай, сколько оно занимает клеток. А теперь измерим куриное перышко…»

Дани снял наушники. Его совсем не интересовали точные размеры куриных перьев. Наверно, он больше не будет ходить в первый класс. Странно все-таки, что мама не захотела взять петушиные перья, они такие красивые! Ну, ничего, так даже лучше. Дани оставит перышки себе, на них он потом выменяет что угодно.

Он потихоньку пересел во второй класс. Здесь из наушников лилась музыка. Музыка была знакомая, он слышал ее не раз. На уроках с магнитофоном всегда бывает немного музыки. Можно даже подпевать, но, конечно, чуть слышно, себе под нос. А теперь магнитофонная учительница, конечно, предложит что-нибудь угадать. Так и есть:

«Сейчас я исполню мелодию знакомой тебе песенки несколько раз подряд, но на разных инструментах. А ты угадай, какая это песня и на каких инструментах исполнена. Внимание!»

Дани был весь внимание. Песню он узнал сразу — «Три вороны ходят по берегу реки…» Учительница сперва сыграла ее просто на стеклянном стакане, потом бубенчиками, потом на барабане и ксилофоне. Задача оказалась легкой. Но угадывать, что на чем сыграно, интересно. В четверг вечером, когда в школе соберется на репетицию ансамбль цитристов, Дани попробует с ними эту игру: спрячется за дверью и станет наигрывать на чем придется какую-нибудь мелодию. Получится, что он — магнитофонный учитель, а ансамбль — его ученики. Интересно, кто угадает? Наверно, дядя Винце. Он ведь и вправду всезнайка.

Дани повесил наушники на место и вышел во двор. Мама занималась с третьим классом физкультурой. Шла тренировка по прыжкам в высоту. Ребята один за другим сбивали планку. Мани Кара и сбить-то не могла. Разбегалась, а перед планкой замирала как вкопанная. Два раза повторила — все то же. Тогда мама сама показала ребятам, как надо прыгать. Она подняла планку выше — по взрослой норме. Потом отошла подальше, разбежалась, над планкой сильно поджала ноги, только что носа не коснулась, и — перелетела. Дани прямо удивился. Ведь такой прыжок хоть по телику показывай. Какая же мама ловкая и умная! Вот бы ее и вправду показали, а она бы с собой Дани взяла… Дани решил, что отныне не пропустит ни одного урока физкультуры. Все-таки ему хорошо: куда захочет, туда и пойдет!

Меньше семидесяти ударов в минуту

С петушиными перьями Дани просто повезло. Кочиш-младший дал ему за них губную гармонику. Родственники привезли ему с ярмарки новую. А зачем человеку две гармоники? Зато петушиные перья, оказалось, нужны ему позарез. Для чего нужны, Лайчи не сказал, но до завтра он все равно не вытерпит. Он вечно носится с какими-то секретами, но сразу и обижается, если их не пытаются у него выведать. Правда, сперва он хотел дать за петушиные перья фотокарточку, но Дани она была совсем ни к чему. И потом, он слышал, что мама велела второклассникам принести фотографии на урок. У них сегодня — «Знакомство с окружающим миром».

Дани тоже принес на урок три фотографии. На одной снята Мишка, на другой — Бенце, на третьей — он сам. Дани знал это потому, что мама написала их имена на обороте. А если просто так посмотреть, то все они одинаковые — три Мишки, вот и все.

Второй класс принес фотографий видимо-невидимо. Их рассматривали всей школой. Но скоро мама велела ребятам сесть по местам и трем классам — всем, кроме второго, — надеть наушники. Со вторым классом мама занималась сама. Она провела на доске длинную прямую линию, потом разделила ее поперечными черточками на отрезки. Под каждой черточкой написала числа: 0, 10, 20, 30, 40, 50, 60, 70, 80. Войди сейчас кто-нибудь, подумает, что это урок арифметики для первоклашек. Хотя на самом деле это второй класс и не арифметика, а «Окружающий мир». Мама, конечно, вовсе не ошиблась. Сегодня, сказала она, мы с вами поговорим о людях пожилых и старых, а попутно и о молодых тоже. Так что эти цифры на доске обозначали возраст.

— Отберите фотографии, на которых сняты дети до десяти лет. Поставьте их между нулем и десятью, вот на эти рейки, на которые мы ставим буквы, когда складываем слова.

Почти все принесенные фотографии попали на эту сторону доски. Ведь почти все взяли из дому свои собственные карточки. Кроме Эви Котруц, которая все любовалась своим новорожденным братиком. Он родился только неделю назад, на снимке ему один день. Эви даже на минутку не хотелось с ним расставаться. Но все-таки она поставила карточку на рейку, прямо под нулем. Мама тотчас похвалила ее за сообразительность. Действительно, если малышу всего один день, то и до одного-то года ему далеко; значит, Эви правильно выбрала место под нулем. Дани подумал, что на фотокарточке младенец очень напоминает котенка, только спеленатого.

Несколько карточек попало между десятью и двадцатью — это были старшие сестры и братья. Кочиш-младший принес свадебную фотографию своей мамы с фатой на голове. Сейчас он очень пожалел об этом. В самом деле, как тут сообразишь, во сколько лет человек замуж выходит? Да еще Кочиш-старший напророчил ему крупную порку, если дома заметят, что Лайчи вынул фотографию из рамки. Жанетка Варга одну свою бабушку поставила под пятьюдесятью, другую — под шестьюдесятью. Яни Ружа принес фотографию дедушки; он знал, что дедушке семьдесят лет.

— Смотрите, какой красивый фотоальбом у нас получился, — сказала мама. — Вот только последний отрезок остался пустым. Под числом восемьдесят. Знаем мы кого-нибудь, кому уже восемьдесят лет?

— И даже старше! — вскочил с места Дани. — Дяде Ферко восемьдесят четыре года. Он сам сказал.

— И тете Жофи, наверно, не меньше. А может, и тете Юлишке, — гадали девочки.

— Итак, вы знаете людей очень стареньких, хотя у вас и нет их фотографий. Сравните теперь молодых людей со старыми и скажите, чем они друг от друга отличаются. Возьмите, например, дядю Ферко.

Все, как один, подняли руки.

— У старых людей седые волосы. И они с палкой ходят.

— Они плохо слышат.

— И читают с очками.

— У них очень усталое сердце, — негромко сказала Эви Котруц.

Мама опять ее похвалила.

— А теперь, — сказала она, — послушайте магнитофон, вам будет интересно.

Все надели наушники.

«Дети, сейчас вы услышите через усилитель, как бьется сердце восьмилетней девочки: - - - - - - - - - - - . Интересно, не правда ли? И твое сердце бьется приблизительно так же — около ста ударов в минуту. Убедись в этом сам. Приложи правую руку к сердцу и считай удары. Приготовились! Начали!.. Минута прошла. Запиши, сколько ты насчитал.

А теперь послушайте и посчитайте, сколько ударов в минуту делает сердце старого человека. Начали:  -  -  -  -  -  -  -  -  -.»

Дани, не дожидаясь распоряжения учителя, быстро снял наушники. Не хотел он на этот раз удары сердца считать — они были такие редкие!

Минуту спустя остальные ребята тоже сняли наушники. И сразу же подняли руки.

— Я семьдесят насчитал.

— Оказывается, у старых людей сердце бьется гораздо медленнее, чем у нас.

— И едва слышно. Я даже подумал: а вдруг оно остановилось!

— А я слышал, что так говорят про того, кто умер: у него остановилось сердце…

Дани неслышно встал и вышел из класса. По двору он уже бежал, а по шоссе припустил во всю мочь. У перекрестка его нагнал «зетор».

— Что с тобой, Дани? — притормозив, спросил Михай Кара, шофер грузовика. — Или гонится кто?

— Мне к дяде Ферко очень… — Задохнувшись, Дани не договорил.

Но дядя Михай его понял и подвез до тополя. Оттуда до хутора было совсем близко, так что даже собака дяди Ферко выбежала встречать, когда «зетор» остановился.

Дядя Ферко сидел перед домом на солнышке. На плечах у него был теплый платок, какой носят женщины. Голова откинулась к стене, но из-под шляпы глаз не было видно. Дядя Ферко дремал. Дани примостился на скамейке с ним рядом и стал терпеливо ждать, пока дядя Ферко проснется. Он ждал и тем временем оглядывал двор. Но смотреть здесь было не на что. Животных дядя Ферко теперь не держал. С ним оставалась одна собака. Да голуби. Дани встал: он успеет пока взглянуть на голубей.

Картофельный бал

Дани очень любил смотреть на голубей. Но голуби этого не любили. Сразу начинали трепыхаться, урчать, стонать — за гнезда свои боялись. Поэтому Дани не сделал даже попытки их погладить, только пересчитал птенцов, по крайней мере, дяде Ферко расскажет, какие тут новости. Ему-то уже не под силу взбираться на чердак по лестнице — дядя Ферко сам так сказал ему в прошлый раз.

Возле лестницы валялся в пыли старый сапог. Дани огляделся в сумраке чердака, хотел отыскать ему пару. Но на глаза попалась только мышь. И они оба испугались друг друга. От нечего делать Дани вздумал натянуть сапог на ногу, прямо на сандалию. Получалось худо. Застежка сандалии цеплялась, застревала. Дани решил: не надевается, ну и ладно. Пусть сапог лежит, где лежал. Но теперь оказалось, что его и стянуть с ноги невозможно. Ни туда, ни сюда! Дани так и эдак дергал сапог, вертел во все стороны, совсем умаялся. Ох, и жарко на этом чердаке! Прихрамывая, он доковылял до лестницы. Но как спуститься по ней в одном не надетом до конца сапоге! Пришлось соскользнуть на собственном заду.

— Ох, здравствуйте, дядя Ферко! — воскликнул Дани, чуть не налетев на стоявшего под лестницей старика. — А я к вам…

— Вот и хорошо.

— Я поглядел, что голуби делают…

— Ну-ну, и что ж они делают?

— Они… У них птенцы уже есть.

— Красивый у тебя сапог.

— Никак стянуть не могу.

— Ну, это не беда. Дарю его тебе. Насовсем.

— Как бы снять его, дядя Ферко?

— Как снять? А ножом разрезать.

Дядя Ферко тут же вытащил складной нож, открыл его со щелчком. Этим ножом он режет все — и виноградную лозу, и сало. Осторожно приставив нож к голенищу, дядя Ферко мигом раскроил его пополам.

— Жалко сапог! — огорчился Дани.

— Его теперь только мышам и жалеть. Вижу, они в нем жилье себе устроили.

— Одну мышь я видел.

— Их там много, если у тебя к ним интерес… С тех пор как нет в доме кошки…

— А почему нет?

— Сбежала. Кто его знает отчего. Вон и собака все бегает, ищет ее. Ну-ну, глупенькая, вот тебе игрушка…

И дядя Ферко бросил ей раскромсанный сапог. Собака так и набросилась на него — и ну грызть, ну терзать.

— По щенкам своим не скучает? — спросил Дани; ему было жалко собаку.

— Скучает, наверно. Не любит она одна быть. Да и чего ж тут хорошего, уж я-то знаю.

— Дядя Ферко… У меня щенку ее будет хорошо! — выпалил вдруг Дани, хотя собирался сказать совсем другое.

— Знаю. А скажи-ка, есть ты хочешь?

— Очень.

— Вот и ладно. Пообедаем вместе. Фаршированную капусту любишь?

— Еще как!

— У меня ее целая кастрюля. Дочка в субботу состряпала. На неделю мне еды запасла.

Дани изо всех сил затряс головой:

— Нет, нет, дядя Ферко, ни за что! Не стану же я вас обеда лишать!

Дани чувствовал: он должен сразу отказаться, иначе… Ведь он и в самом деле был страшно голоден!

— Да я ни до чего и не дотронулся! — махнул рукой дядя Ферко и, шаркая, поплелся в дом. — Даже не попробовал. Стареет брюхо-то, ни к чему, считай, интереса не проявляет. Я больше вареную картошку ем. Вот и нынче наварил, гляди…

— А я отварную картошку еще больше люблю!

— Ну, за дело, коли так! У меня в утробе как раз к обеду звонят. А у тебя? Еще не бурчит в животе?

Дядя Ферко нарезал к картошке молодого лучку. Запивали картошку молоком.

— Вот это пир так пир! — сказал дядя Ферко. — Не люблю, понимаешь, обедать один, одному все невкусно. Собаку ведь картошкой не приманишь…

— Я и в другой раз приду, дядя Ферко. И будем обедать, как сейчас…

— Опять, что ли, картошки наварим?

— Ну да. А я цитру свою принесу.

— Что ж, это совсем хорошо. Повеселимся. Картофельный бал устроим!

«Картофельный бал, картофельный бал!» — бодро напевал про себя Дани, шагая к дому. И вдруг сочинилась такая присказка:

Картофельный бал, картофельный бал!

Дядя Ферко на лавочке спал.

А Дани громко на цитре играл.

Картофельный бал!

Дани шел пританцовывая и во весь голос распевал свою песенку. Пусть слышат птицы!

Он свободно и сам дошел бы до дома, но мимо ехал на велосипеде дядя Винце и подвез его. Дядя Винце Кишьо, лучше всех игравший на цитре, ехал как раз в школу. Ну да, вспомнил Дани, ведь сегодня четверг. Репетиция. Вот Дани и испытает их: угадают ли, на чем он будет играть за дверью?

— Сегодня вас ждет сюрприз! — таинственно посулил он дяде Винце.

— Догадываюсь. На родительских собраниях всегда жди сюрприза. Об этом мой сынок Винце обязательно позаботится.

— Разве сегодня будет родительское собрание? — удивился Дани.

— А ты не знал? Твоя мама всем передала, чтоб пришли.

— Мне она ничего не передавала.

— Понятно. У вас-то каждый день родительское собрание, верно я говорю?

Да, сегодня уж мама не похвалит Дани. Она совсем не против, когда он убегает на хутора, Дани обязан только предупредить ее. Чтоб знала, где он. А сегодня он не предупредил, это, конечно, правда. Выбежал с середины урока и исчез. Нет, Дани просто повезло, что сегодня в школе соберется много родителей. К тому времени как они разойдутся, он будет уже в постели. Нет, это тоже не годится. А как же тогда сюрприз?

Во дворе школы, приткнувшись друг к другу, стояло много велосипедов. Велосипедная школа. Мама увидела Дани, но ни словом не упрекнула за то, что пропадал невесть где. Приказала только уложить малышей без нее.

— А папы нет дома? — спросил Дани, просто хотел убедиться, что ругать его не будут.

— Дома. Но он тоже пойдет на родительское собрание.

— А я думал, он в ансамбль цитристов вступил!

— Только этого не хватало! Ну, ступай, пригляди за малышами.

Бенце и Мишка были уже в кроватях, но спать не желали оба. Мишка пальцем провертывала дырку в стене. Она занимается этим каждый вечер. Бывает, что совсем уже спит, а все царапает стену. Там довольно большая получилась ямка. Когда-нибудь провертит так всю стену и — обнаружит клад!.. Бенце поспешно сунул под одеяло мамину сумку. Потом увидел, что Дани один, и тоже принялся за работу. Маминой помадой он изукрасил себе всю физиономию красными точками. Вечером родители зайдут, увидят, что у него началась ветрянка, и завтра не придется рано вставать.

— Выдашь? — спросил он Дани.

— Я, кажется, еще никогда никого не выдавал! — рассердился старший брат. — Но ты, знаешь что… присмотри тут за Мишкой, а то у меня дело есть. Можешь и ее разрисовать, если хочешь.

Дани вышел во двор. Было уже темно. Светились только окна школы. Какое длинное сегодня собрание! А как же тогда репетиция?

Сев на землю под одним из освещенных окон, Дани разложил возле себя все необходимое: стакан, школьный колокол, детский ксилофон. Сидел тихо, не шевелясь: уж сюрприз так сюрприз! До него доносилось из класса каждое слово, но он не прислушивался. Скорее бы собрание закончилось, чтобы уж началась репетиция. Только услышав вопрос дяди Винце, Дани навострил уши.

— Выходит, школу закроют? — спросил дядя Винце.

Что это он?.. Шутит, конечно!

Но никто не смеялся.

— Это не так нужно понимать, что закроют, — быстро заговорила мама. — В помещении нашей нынешней школы будет, вероятно, библиотека или клуб… Словом, то, что здесь очень нужно. Но об этом мы еще успеем поговорить с вами. Пока я знаю только то, что относится к школе.

— Но как же дети будут добираться в эту городскую школу?.. Особенно малыши… да в непогодь…

Говорили все разом.

— Как добираться? Пожалуй, им будет легче, чем сейчас. Утром детей соберет прямо на хуторах автобус. А вечером привезет домой. Я только что об этом уже говорила. И потом, в городе есть интернат. Обдумайте хорошенько и это. Дети смогут там жить всю неделю. Им будет там хорошо. А в конце недели их развезут по домам.

— А вот вы сами… вы при клубе останетесь? Или как? — спросила тетя Котруц.

— Нет, нет, — быстро ответила мама. Она и до сих пор говорила быстро, хотя всегда делает замечания Дани: не спеши, не тараторь. — Я теперь тоже стану преподавать в городе. Переедем туда всей семьей, нам дают там квартиру. Ведь это здание понадобится для других целей.

В школе родители зашумели, задвигались. Опять они говорили все вместе. Вот так новость! Дани притянул к себе Цезаря, который давно уже лежал рядом, и крепко обхватил его. Цезарь тут же начал лизать ему руки, даже лицо — думал, это игра.

— Вы нам только вот что скажите, дорогая наша учительница, — опять послышался голос дяди Винце. — Сами-то вы как думаете? Хорошо оно выйдет или нет? Вы сами рады или не рады?

И сразу стало очень тихо. Мама тоже долго молчала, когда заговорила, то голос у нее был какой-то странный.

— Я, дядя Винце… Мне так грустно, что я даже Дани ничего еще не сказала. Боялась перед ним расплакаться… Но в одном я уверена: детям так будет лучше. В городской школе они получат больше знаний, чем здесь. А ведь это и есть самое важное. Для вас и для меня…

Мама говорила долго. Подробно объясняла, отчего и почему так будет все-таки лучше. Но Дани больше не слушал. Он собрал в охапку все приготовленное для «сюрприза» и отнес в дровяной сарай. Да и сам там остался, присел на чурбан. Цезарь неподвижно стоял в дверях сарая. Он не понимал, что случилось. Впрочем, может, и понимал. И очень может быть, тоже плакал. В темноте разве разглядишь…

Подарок ко Дню рождения

В оставшиеся дни у всех на уме был только сантиметр. Ребята словно и не слышали о том, что школу на хуторах закрывают. Хотя родители, конечно, им все рассказали.

Наутро после собрания мама приколола на школьной двери кусочек старого своего сантиметра. Он был не так уж и стар, просто помят и потерт немножко, и потому маме было не жалко отрезать от него кусочек в двадцать делений. И повесить его на дверь. Мама сказала детям, что до конца учебного года остается ровно двадцать дней. И, начиная с этого дня, они ежедневно будут отрезать по одному сантиметру. Как снимут последний, тут и начнутся каникулы.

Все обрадовались, зашумели, стали кричать «ура!». Чуть не перессорились — кто будет отрезать от сантиметра кусочки. Словом, ералаш был такой, что Дани едва расслышал кукование кукушки. Хотя ждал его уже давно.

Карчи Гуйаша он обнаружил возле ореха.

— Слыхал? — с ходу спросил Дани.

— Слыхал.

— Ну и?..

— Меня в интернат отдают. Так и сказали.

— И что дальше?

— Побег! Поможешь?

— Посмотри, какое интересное гнездо у дятла, вот в этом дупле! — перебил друга Дани, выразительно тараща глаза.

— Ты что, спятил? — оторопело спросил Карчи.

— А у вас есть такое дупло? — все так же тараща глаза, спросил Дани. Но не у Карчи спросил, а у Кочиша-старшего, который был уже совсем возле них.

— Ах, вон что! — сообразил наконец Карчи. — Из-за Дюси Кочиша нечего невесть что городить. Он тоже решил бежать. Мы еще по дороге в школу поклялись, что организуем побег.

— А что, и убежим! — горячо вступил в разговор Дюси. — Меня ведь тоже отдают в интернат. Родители вчера же все порешили. Так что надо выработать план побега.

— Надо все-таки подождать, когда в интернате будем, — попробовал успокоить его Карчи Гуйаш. — Не можем мы убежать оттуда, пока нас там нет.

— Но план-то выработать можно! — не сдавался Дюси. — Например, как быть с моим братишкой? Родители и его в интернат отдают. Говорят, так ему лучше, чем кататься взад и вперед.

— Ему первому и устроим побег, — твердо заявил Карчи. — Детей и женщин полагается спасать в первую очередь. А кстати, кого-нибудь из девчонок отдают в интернат?

Дани больше не слушал. Он смотрел на гнездо дятла. В городской школе разве дятла увидишь? И гнездо его — тоже… А эти двое раскричались тут про свой интернат, словно бы немножко и рады…

В оставшиеся дни школа готовилась празднично отметить окончание учебного года. Родители постановили, что на торжественное собрание придут все как один, даже те, чьи дети давно закончили хуторскую четырехклассную школу. Мама каждому из ребят дала какую-нибудь роль. Все репетировали. О городской школе почти не было речи.

Дани каждый день пропадал на хуторах, навещал их один за другим. Только хутор дяди Ферко обходил стороной. Но тут как раз дяде Ферко исполнилось восемьдесят пять лет, и поздравлять его пошла целая делегация от школы — подарки каждый класс наготовил. Дани пошел вместе со всеми. Он же и приветствие выучил наизусть. Мама долго с ним репетировала, и он все знал назубок.

К дяде Ферко и мама пошла со своими учениками. Ребята отдали подарки, спели хором веселую песенку. Дальше следовало приветствие, то есть Дани.

— Дорогой дядя Ферко! Дорогой… дорогой дядя Ферко… мы все… поздравляем…

Больше ничего выговорить Дани не смог.

Ребята все за него огорчились. Мама — нет.

Когда на сантиметре осталось всего пять делений, мама сказала, что завтра Дани, Бенце и Мишка уезжают к бабушке на все лето. Дни стоят жаркие, пожалуй, можно уже и купаться, так что тянуть нечего.

Но отправляла-то она детей раньше обычного. Просто не хотела, чтобы Дани видел прощание со школой.

……………………………………………………

Их привезли домой лишь к концу лета. Все это время мама и папа готовились к переезду в город, устраивались на новом месте.

Был уже поздний вечер, когда вся семья прибыла в город. Новая квартира каждого из детей встретила приятными неожиданностями. У Мишки, например, не стало манежика. В детской комнате все так устроено, что никакой беды с ней случиться не может. Словом, Мишка была очень довольна. Она перетрогала руками все вещи в комнате. Узнала свои старые игрушки, тут же их разбросала и сразу почувствовала себя дома. Села посреди большого ковра и с увлечением рассматривала его рисунок. Чуть позже она уже дергала ворс пальчиками — никак не могла понять, что цветы на ковре сорвать нельзя. Во всяком случае эта игра ей понравилась, и она надолго затихла. Но скоро пришлось бежать за ведром и губкой. Под Мишкой растеклась лужица: полила-таки цветы на ковре!

У Бенце тоже была радость. На хуторе он спал в детской кроватке и очень был этим недоволен: она была точно такая же, как у Мишки. Теперь папа с мамой купили в детскую комнату двухъярусную кровать — чтобы детям оставалось больше места для игр. Бенце, разумеется, получил верхний ярус. Он тотчас туда взобрался и не спустился вниз за весь вечер ни разу. Даже ужинать не пошел. Кровать была крепостью, осажденной врагами. Бенце втянул наверх и лесенку, сделав крепость совсем неприступной. Врагам ее ни за что не взять! И Дани — тоже!

Но Дани и не собирался идти на приступ. Ему тоже было чем заняться: теперь у него была отдельная комната. Правда, совсем малюсенькая, меньше даже, чем теплица-«гусеница», но зато безраздельно его! Мама и папа написали на двери его имя. А в комнате его ждал еще подарок — настоящий письменный стол. Стол для школьника. И чтобы никто не усомнился, на столе лежала бумажка с надписью:

Даниэл Хегедюш, ученик 1-го класса.

Это было написано одними большими буквами, мама знала, что так Дани сумеет прочитать надпись сам.

— Славный уголок, ничего не скажешь! — обрадовался Дани.

Он посидел за столом, попрыгал на кушетке. Шкаф можно было открыть, только закрыв прежде дверь в комнату.

— Сюда никто больше и не поместится, — заметил Дани, и по его голосу было слышно, что он ничуть об этом не жалеет.

— Да? — сказал папа. — Н-ну, тогда уж и не знаю, как быть.

Он стоял на пороге с картонной коробкой в руках. Дани смотрел на него, не понимая, что он хочет с ней делать.

Папа опустил коробку на пол, и тут же содержимое ее выкатилось — это был Данин черный щенок собственной персоной!

— А у него даже имени еще нет, — тихо проговорил Дани.

Стали все вместе придумывать кличку щенку: Черныш, Шалун, Шарик. Щенок ни на одно из них не откликался и старательно покусывал палец Дани на левой ноге. Так и остался щенок Щенком.

Папа сказал: сегодня «отбоя» не будет. Можно играть, знакомиться с новой квартирой сколько угодно. Только Мишку уложили на нижнюю полку двухъярусной кровати. Она долго ворочалась, искала свою дырочку в новой стене.

Мальчики тоже переоделись в пижамы, но спать не хотели. Забравшись на большую родительскую кровать, они рассказывали, как провели лето. Бенце все вспоминал торт, который изготовили к дню рождения Дани, — большущий, прямо с таз величиной! И на нем горело шесть свечек, а вокруг сидели дети — девять гостей!

— Мы и дома отпразднуем твой день рождения, Даника, — ласково сказала мама. — Ну-ка, говори: что бы ты хотел получить в подарок?

— Чтобы мы вернулись домой, на хутор, — не задумавшись ни на миг, без колебаний ответил Дани.

Скоро все улеглись. Но маме с папой, кажется, не спалось. Слышно было, как они разговаривали в темноте.

Дани тоже не мог заснуть, хотя ему позволили — только на этот раз! — взять в постель Щенка. Щенок мирно спал, а Дани смотрел в окно. И читал без конца большие, ярко горевшие буквы лотерейной рекламы на крыше дома напротив: ТОТО-ЛОТО! Дани смотрел на них не моргая, хотя ему было совсем неинтересно и он даже не знал, что это такое.

Ненастоящая школа

Новая школа была великолепна — красная, словно костер. Костер на окраине города! Каждый, кто едет с хуторов по шоссе, видит прежде всего ее.

К торжественной линейке по случаю начала учебного года съехалось много хуторян. Автобус был битком набит школьниками и их родителями. Все выглядели праздничными и немного испуганными. Дядя Шандор, водитель автобуса, успокаивал родителей: он за детьми присмотрит, ни одного не потеряет. Ну, а если уж кто-нибудь все-таки потеряется, он взамен украдет и привезет другого, еще лучше и краше. Ребята пересмеивались. Кое-кто из родителей тоже смеялся, остальные помалкивали.

Некоторые родители ехали без детей. Они отвезли своих в интернат двумя днями раньше, чтобы малыши чуть-чуть пообвыклись. Может, хоть в нынешний торжественный день слез будет меньше, чем позавчера. Правда, и позавчера плакали больше мамы.

На торжественную линейку Дани пошел вместе с папой. Это тоже было непривычно. Мама убежала из дому спозаранку: отдать Мишку в ясли, а Бенце отвести в детский сад. Никого не осталось дома, некому теперь стеречь Щенка! Как он, бедный, скулил, когда запирали дверь. Наверно, страшно ему одному. Да еще в необжитой квартире…

Папа зашел в первый класс вместе с Дани. И хорошо сделал. Все-таки хоть одно знакомое лицо. Потому что ребята в классе все-все чужие и таращатся на Дани, словно в кукольный театр пришли.

— Я лучше туда пойду, где Гуйаш учится, — шепотом сказал Дани отцу.

— Нельзя, Даника! Карчи Гуйаш уже в четвертом классе. Ты ведь знаешь!

— Тогда хоть с младшим Кочишем буду…

— Нельзя. Он во втором классе. В мамином.

— Вот и хорошо. Пошли.

Они уже не шептались: Дани решительно заговорил вслух.

Дети — как в кукольном театре! — затихли и навострили уши.

— Ты уж с нами останься, Даника! Ты ведь в первом классе учиться будешь.

Это сказала учительница — здешняя, новая. Чужая.

— Хватит с меня, я уже много раз в первом классе сидел, — угрюмо пробормотал Дани.

— Значит, ты провалился? Провалился?! — тоненько пропела маленькая девочка с бантом и засмеялась.

— В первом классе никто не проваливается, Марти! — строго одернула девочку учительница. — А тем более такой большой и умный мальчик, как Дани. Ну-ка, подружитесь скорее. Марти! Дани!

— У меня друзей и так много. Больше не надо! — отрезал Дани и повернулся к насмешнице девочке спиной.

Но когда стали строиться, чтобы выйти во двор, ему все же пришлось стать в пару с ней. Торжественное открытие нового учебного года устраивали во дворе школы. Вокруг учеников собралось народу не меньше, чем на ярмарке вокруг жаровни с колбасками.

У каждого класса было свое место, обозначенное на асфальте мелом. Первоклассников усадили впереди на две длинные скамейки. Позади них выстроился второй класс. Илушка, увидев Дани, помахала ему. Кочиш тоже. И мама!.. Правда, мама только улыбнулась ему, глазами. Им-то хорошо, они все вместе…

Посреди двора стоял стол, и за ним сидели взрослые. То один из них, то другой вставал и что-то говорил. Дани был поражен: одного из них он узнал! Тот самый дядя, который приезжал к ним на хутор весной! И все твердил: «Решение вопроса… решение вопроса…» Он, он всему виной! Из-за него все пошло прахом. Хуторскую школу закрыли. Теперь приходится жить здесь, где нет ни колодца, ни гнезда дятла и где ребята слыхом не слыхали про уроки с магнитофоном. И сколько б ни куковал здесь Гуйаш, Дани его не услышит, ведь какую глупость придумали — каждый класс учится отдельно, в разных комнатах!

Дани встал со скамьи, прямо подошел к тому, знакомому, за столом и громко проговорил:

— Ненастоящая это школа!

Все смеялись, хотя что же тут смешного. А их давешний гость снова заговорил в микрофон и опять что-то про «решение вопроса», а взрослые хлопали. Только учительница первого класса не хлопала, она крепко держала Дани за руку, даже когда он опять на скамейку сел, не отпустила. Было немножко больно, Дани захотелось даже укусить ее.

После торжественного открытия школьного года всем разрешили идти по домам. Хуторские ребята спешили, автобус уже отправлялся, и они уезжали на свои хутора. Им хорошо! Карчи Гуйаш и другие интернатские исчезли в соседнем здании. Оно было точно такое же, как школа, только фиолетовое. Интернатовцы там жили. Дани даже не успел спросить Карчи, что у них было вчера на обед. А Дани важно было узнать. Недаром же есть присказка: «В школе как тебя запрут, суп чернильный подадут, в нем галушки из бумажек…» Дани слышал это от тети Жофи. Правда, она училась в школе давно. Теперь, наверно, такого быть не может! Надо у мамы спросить.

Дани ждал маму в классе, так они договорились. Он сел на первую парту и ничего не делал, просто ждал. Остальные дети ушли. И хорошо. Они просто замучили Дани вопросами: почему вместе с ними в садик не ходил, ну и все в том же роде. Какое им дело?! А эта девчонка с бантом решила, что он провалился, на второй год остался. Нет уж, с ней-то он и не подумает разговаривать!

И вдруг она вернулась. Именно она, эта лягушка с бантиком! Подошла к Дани и сказала:

— Кукукк…

Дани молчал. Она повторила:

— Кукукк… Марти.

Дани отвернулся, зажмурился. Он мириться с ней не намерен! Когда он открыл глаза, бантика не было и в помине. И что она пристала: «кукукк» да «кукукк». Думает, Карчи ему заменит? Как же, держи карман шире! Но откуда она знает их тайну, про «кукукк» и все такое? И с какой стати вдруг — «Марти»? Издевается, что ли? С такой станется.

Наконец-то появилась мама! Домой пошли вместе. Мама все теребила Дани, расспрашивала, что да как, но Дани молчал. Ему не хотелось говорить, не хотелось ни домой идти, ни оставаться в школе. Он высвободил ладонь из маминой руки. Но мама так и не спросила, что с ним и почему он такой печальный. Она-то была очень веселая. Увидела какого-то незнакомца, окликнула:

— Привет, Тамаш!

— Привет, Эржи!

— А это мой старший сын. Скоро доверю его твоим заботам, — сказала мама (о чем это она?!) и подтолкнула Дани: — Ну же, Дани, поздоровайся как следует.

Дани здороваться не стал. Незнакомец, совсем молодой, засмеялся.

— Тогда собачка с тобой поздоровается!

Только тут Дани заметил у его ног собачонку. Маленькую, не больше шлепанца. Шерсть у нее была грязновато-белая и вся в завитках — вроде парадной диванной подушки в красивом вязаном чехле из мохера. А этот Тамаш все смотрел то на Дани, то на собачку и приговаривал:

— Ну, Муфти, умница! Поздоровайся же, Муфти!

Смешная собачонка тотчас встала на задние лапы, а передние послушно протянула Дани. Она так молотила ими по воздуху, как будто боксировала.

Дани невольно отпрянул. Такого он еще не видел! Ни Цезарь, ни какая другая собака на хуторах этого не умела… С испугу, с горя — он и сам не знал почему — Дани неожиданно пнул собачонку ногой. Она, заскулив, отскочила и на трех лапах бросилась наутек. Поводок у хозяина, конечно, вырвала, и он змеей извивался следом. Тамаш почему-то смеялся. Мама тоже.

Дома Дани закрылся в своей комнате, даже ужинать не пошел. Только на секунду приоткрыл дверь — выставил в коридор Щенка. Пусть хотя бы Щенка покормят, если уж его оставили умирать с голоду!

Автостоп

Утром он пошел в школу, не приготовив домашнего задания. Хотя оно было совсем легкое: учительница попросила каждого принести в класс свою самую любимую игрушку.

Девочки пришли с куклами, даже наряды кукольные притащили. Они увлеченно одевали своих любимиц в пижамы, джинсы; одну куклу нарядили невестой, другую докторшей, третью запеленали, как младенца. Дани никогда такого не видел. Мишкины игрушки можно было кусать или купать, но только не наряжать.

Одна-единственная девочка принесла не куклу, а шахматы. Данина соседка по парте. Наверно, у папы своего стащила. У Даниного папы тоже есть шахматы. Папа даже показал ему, какая фигура как ходит.

— А ты почему не принес какую-нибудь игру? — спросила соседка с бантом.

— Так.

— Но дома-то они у тебя есть?

— Хватает.

— После покажешь?

— Нет.

— Ты жадный?

Дани покрутил головой. Он не жадный. Но как показать этой, с бантиком, чердак с голубями? И Цезаря, и гнездо дятла, и уроки по магнитофону, и ансамбль цитр… Все его любимые игры остались там, на хуторе.

— Ты не принес игрушек, Дани? — спросила и учительница.

— У нас шахматы будут на двоих, — заявила девочка с бантом. — Это даже хорошо, что он ничего не принес. С кем бы я тогда играла?

— Ты умеешь играть в шахматы? — удивился Дани. Вот уж никогда не подумал бы!

— Умею. А ты?

— И я умею. Немножко.

— Сыграем?

— Можно.

— Выбирай, белые или черные? — великодушно предложила девочка.

Тут Дани пообещал принести завтра в школу цитру. Соседка обрадовалась. Даже позволила Дани выиграть первую партию, и только начали вторую, как учительница вдруг обернулась к ним и сказала:

— Марти Кукукк, не разговаривай!

Девочка с бантом вскочила. Теперь-то Дани понял, что Кукукк ее фамилия и она вовсе не вышучивала их с Карчи. А зовут ее Марти.

— Просто мне Дани сказал, что умеет играть на цитре, — сообщила Марти весело. — И я очень обрадовалась!

Учительница тоже обрадовалась.

— Вот и чудесно, Дани, сегодня же и покажешь нам свое искусство. После обеда в продленной группе будет праздник. Дани сыграет на цитре, а куклы будут танцевать. Кукольный бал!

Кукольный бал…

Картофельный бал, картофельный бал! Дядя Ферко на лавочке спал…

Дани решил, что после обеда ни в какую продленную группу не пойдет. Он лучше убежит. Навестит дядю Ферко.

Он едва дождался конца обеда. Есть не хотелось. Правда, супу немножко съел, но только потому, что им разрешили самим налить себе из большой супницы. Кто сколько хочет. Многие нарочно наливали поменьше, чтобы поскорей съесть и налить еще. Обычно ведь дома детям разливать суп не разрешают. Боятся, что разлить-то разольют, да не туда, куда нужно, а на скатерть. С Кочишем-младшим именно так и получилось. Но его не ругали, посыпали пятна солью. Дани отдал ему свою порцию мяса, но попросил вернуть кость. Кости нужны для Щенка — чтобы зубы окрепли.

После обеда Дани помчался домой. В школьном портфеле оставил только кость и туда же посадил Щенка. Дядя Ферко ему обрадуется. Пусть и собака его порадуется, все-таки Щенок — ее сын.

Он долго стоял на автобусной остановке. Автобус, наверно, уже ушел. И хуторских ребят не было видно… Дани зашагал пешком.

Шел он и шел… Так часто начинаются сказки. Или так: в некотором царстве, в некотором государстве… В некотором царстве, некотором государстве жил-был мальчик. Звали его Дани. И была у Дани собака. Вот отправились они бродить по свету, шли куда глаза глядят — то есть на хутора. Шли и шли, а дороге конца нет. Собаке-то ничего, она сидела в портфеле и грызла кость, а вот хозяин ее шел пешком. Шел и шел. И уже очень устал. Тогда он сказал: «Чур-чур, явись передо мною моя золотая карета!»

Лучше бы, конечно, попытаться остановить машину. Есть такой способ — автостоп. Карчи однажды рассказывал, давно, еще на хуторе, что это плевое дело, он уже много раз так путешествовал. И всегда все шло как надо. Машины останавливались и везли его в город.

Сел Дани на километровый столбик и стал ждать. По дороге бежало много машин. Дани руки не подымал, не махал им — не знал, что так полагается. Он просто сидел и ждал, что какая-нибудь машина остановится. Но машины проскакивали мимо, даже не притормозив. Прошло много времени, и вдруг один микробус остановился. На шоферском месте сидел папа.

— Я убежал из дому, — тотчас сообщил ему Дани.

— И куда же ты путь-дорогу держишь? — поинтересовался папа, освобождая место рядом с собой.

— Мне нужно посмотреть, как там дядя Ферко. Очень нужно.

— Из-за этого убегать не стоило. Я бы сам и отвез тебя.

— Прямо сейчас?

— Нет. Сейчас я за больным еду. Другое направление. Но на днях повезу нашим старичкам лекарства.

— И меня возьмешь?

— Возьму.

— А после, когда уже повидаем дядю Ферко… поедем в школу… то есть мимо школы проедем?

— Можно и проехать.

— Папа! Знаешь, папа… ты самый… самый лучший шахматист на свете. Я уже и Марти Кукукк сказал.

— А кто это?

— Одна девочка. Она умеет играть в шахматы. Веришь? Но я ей сказал: подумаешь! Мой папа еще лучше играет!

— Представляю, как она обрадовалась.

— Она не обрадовалась. Но я, может, и буду с ней дружить.

— Хорошо бы. Ведь на хуторе у тебя было много приятелей.

— А сейчас вот один я.

Папа включил радио. Передавали цыганскую музыку. Но папа слушать все же не стал, выключил.

— Я вот что хочу сказать тебе, сынок. Мама и я очень, знаешь ли, тебя любим.

В машине стало тихо-тихо. Только усердно щелкали «дворники». Их включил Дани, хотя дождя не было. Прошло сколько-то времени, вдруг Дани сказал папе:

— Спасибо.

— Я потому тебе об этом сказал, чтобы ты помнил, когда опять надумаешь пуститься в бега.

— Я бы сейчас домой поехал.

— По-моему, так и следует. Автобус в город пойдет через двадцать минут. Подожди его на остановке. Вот она, я тебя здесь и высажу.

— Какой навес красивый!

— Надеюсь, ты не боишься один?

— Что ты, папа!

— Я вижу, и Щенок с тобой?

— Не беспокойся! Я за ним присмотрю!

Хозяин мохеровой собачонки

Дома оказался один Бенце. Его физиономия опять была вся в красных пятнышках.

— Я только-только закончил, — заявил он деловито. — Вдруг мама все-таки испугается, подумает, что ветрянка. В прошлый раз она и внимания не обратила. Она ведь в последнее время все над Мишкой дрожит. Вот и сейчас ушла с нею к доктору.

В дверях позвонили. Бенце рыбкой метнулся в постель. Дани побежал открывать. На пороге стоял Тамаш, тот самый, который встретился им с мамой на улице. И которому мама тогда так обрадовалась. Но Дани и сейчас радоваться не хотел. Он молча смотрел на Тамаша в щелку едва приоткрытой двери и опять с ним не поздоровался.

— Привет, Дани. Не узнаешь?

— Узнаю. У вас мохеровая собачонка.

— Можно войти?

— Дома никого нет, только мой младший брат.

— Ну что ж, по крайней мере, познакомимся.

— Но у него, может быть, ветрянка.

— Мне не опасно. У меня ветрянка была. Не веришь? Вот, на носу, рябинка осталась. Я, понимаешь, сковырнул одну болячку. Чесаться-то нельзя, но уж очень чесалось. А ребенку такое вытерпеть трудно.

Дани кинулся в детскую. Даже дверь захлопнуть забыл, а хотел ведь! Но надо же было поскорей сказать Бенце, чтобы он, когда мама придет, непременно чесался.

Когда Дани вернулся в прихожую за Щенком, Тамаш преспокойно сидел там на ящике для белья — любимом месте Щенка.

— Нельзя пускать в квартиру чужих, — строго сказал ему Дани.

— А я не чужой.

— Я даже не знаю, как вас зовут. Знаю только, что вашу мохеровую собачку зовут Муфти. Некрасивое имя.

— Мое имя гораздо красивее. Тамаш Кардош. Дядя Тамаш. Подходит?

— Я не буду вас дядей Тамашем называть.

— И напрасно. Ведь я твой учитель.

— Неправда! Таких молодых учителей не бывает.

— И все-таки я учитель.

— Не может быть. И вообще в первом классе учительница — тетя Илонка.

— Ну да. До обеда. А после обеда, в продленной группе, ваш учитель я.

— Странно.

— Ты не был в группе после обеда, вот я и пришел.

— И всегда будете приходить, если я не стану ее посещать?

— Мне бы хотелось, чтобы ты приходил к нам. Говорят, ты умеешь играть на цитре?

— Показать?

— Очень прошу.

Играть на цитре перед ящиком для грязного белья было все же как-то неловко. Дани пригласил дядю Тамаша в свою комнату. Дядя Тамаш даже присвистнул — так ему понравились владения Дани. Особенно стол. На нем еще лежал лист бумаги, удостоверявший, что стол принадлежит Дани. Тамаш удивился: неужто Дани уже и писать умеет?

— Нет, только читать. Если большими буквами.

— Вот и прекрасно! Значит, и писать научишься в два счета.

— А я не хочу учиться писать.

— Да ну? Не может быть! Все ведь умеют писать.

— Некоторые пишут на машинке. И я буду так.

— Ну, знаешь что! Поиграй-ка ты лучше на цитре, — предложил дядя Тамаш.

Дани положил цитру на стол. Помолчал, подумал, что бы сыграть. Заиграл песню «Поселилась ведьма-колдунья…».

— А теперь, — закончив, поглядел он на Тамаша, — закажите какую хотите песню. Вашу любимую. Я сыграю…

К сожалению, Тамаш попросил сыграть «Привязал коня к ивушке плакучей…» — эту песню Дани играть не умел. Она очень трудная, ее только взрослый ансамбль исполняет. Да и то у одного дяди Винце получается без ошибок. Вместо этой песни Дани сыграл «Вот уже и вечер, скоро будет восемь…». Тамашу очень понравилось.

— Эх, Дани, это же замечательно! Отныне это будет моя любимая песня. И вот что! В самое ближайшее время ты выступишь у нас в клубе-подвале.

Что такое клуб-подвал, Дани не знал. Тамаш рассказал ему, что в школе есть подвал. Он был пустой. И они с ребятами привели его в порядок, вычистили, вымыли. Поставили туда старые парты, которые уже вынесли во двор, чтобы выбросить. Родители сложились и подарили клубу проигрыватель. Библиотеку дети создали сами. Каждый принес из дома одну книжку. Покупать за деньги не разрешалось! В прошлом году в школе обучалось двести сорок пять учеников, и ровно столько теперь в библиотеке книг.

— Я тоже принесу, — загорелся Дани.

— Будет двести сорок шесть.

— Я и своим хуторским приятелям скажу. Нам ведь никто про подвал не рассказывал. Потому мы и книг не несли. Вот удивятся ребята! У нас на хуторах всякие подвалы есть, но таких я еще не видел. В нашем школьном подвале всегда стояла вода. Почвенные воды называется. Ребята пугали друг друга: не только, мол, вода подымается из глубин, но и змеи, и крокодилы. Девочек очень интересно пугать. Они и не спускались никогда в подвал, боялись. Я-то не боялся. Но, правда, спустился один только раз. Туда котенок умудрился свалиться…

Тут вернулась мама с Мишкой. Она была веселая: доктор сказал, что Мишка совершенно здорова. На радостях мама опять не заметила, что у нее есть и другие дети, причем у одного из них скорее всего ветрянка. Впрочем, может, и заметила, потому что сказала Бенце:

— А ну-ка живо купаться!

Тамаш поздравил маму с тем, что Дани так хорошо играет на цитре. Мама неожиданно подхватила:

— А видел бы ты, как он в шахматы играет!

Она, кажется, немножко гордилась. Хотя в шахматы играть учила Дани не она, а папа.

— Папа на хутора поехал, за больным, — сообщил он просто так, чтобы упомянуть о папе.

— Ты-то откуда знаешь? — удивилась мама. — Папино расписание и мне неизвестно. А чаще всего и ему самому.

— Я с ним встретился на шоссе.

— На шоссе? Что ты там делал?

— Автобус ждал.

— Даниэл! Расскажи по порядку, что случилось! — строго потребовала мама.

— Он сегодня столько всего мне рассказал. Пусть уж завтра продолжит. Договорились, Дани?

Мама не возражала, она хотела поскорей искупать Мишку. Тамаш стал прощаться, тем более что и так уже собирался домой. Но в дверях они еще поговорили немного с Дани.

— Я и потом буду вам рассказывать? Про другое тоже? — захотел напоследок удостовериться Дани.

— Конечно. Хоть завтра.

— А про что рассказать?

— Про что хочешь. И про подвал очень интересно было.

— Знаете, я про колодец расскажу. Который в нашем школьном дворе. Или лучше про чердак с голубями?

— Обо всем расскажешь. По порядку! — заверил его Тамаш. — Мы ведь теперь каждый день будем с тобой видеться в продленной группе.

— Это, может, еще и не получится, — пробормотал Дани. Обманывать дядю Тамаша он никак не хотел.

Побег

На следующий день Дани и в самом деле надумал пойти в продленную группу, но на переменке Гуйаш сказал, что после обеда надо обязательно поговорить. Договорились встретиться во дворе, куда должны были привезти старую, списанную в утиль машину.

Дани сразу все понял. На этой машине они и убегут! Ведь почти все побеги совершаются на машинах, уж сколько он видел таких побегов по телику! Правда, эта машина не на ходу, как на такой убежишь? Ну, ничего, что-нибудь придумается. Во всяком случае, пойти на продленку Дани, к сожалению, не мог. Хорошо еще, что и не обещал твердо.

Впрочем, дяди Тамаша на продленке сегодня тоже не было. Ведь он-то и привез старый списанный автомобиль в школу, привязав его канатом к исправной машине. Ребята его окружили, вопили «ура!», и Дани тоже, сам не зная почему. Карчи Гуйаш, захлебываясь, рассказывал: этот старый автомобиль дядя Тамаш получил на заводе. Он не то чтобы совсем негодный, а просто не заводится. Завод отдал его школе. Потому что дядя Тамаш там объяснил, что на нем школьники смогут изучать устройство автомобиля, понять, как он работает. Обучать будет дядя Тамаш всех, кто только захочет. И даже, может быть, отремонтирует его вместе со своим другом. По крайней мере, настолько, чтобы можно было по двору ездить. Если это удастся, научит старших и машину водить!

Интернатские ребята охватили машину плотным кольцом. Они все, как один, хотели записаться в кружок автомобилистов. Карчи Гуйаш был среди них, на Дани он даже не взглянул. Хотя Дани честно кричал время от времени: «Куку!» Даже условный их сигнал не произвел на Карчи никакого впечатления. Услышала его не Карчи, а Марти Кукукк. Она высунулась вдруг из окна продленки и спросила Дани:

— Чего тебе?

Карчи отошел от автомобиля только тогда, когда всех позвали на полдник. Каждому дали бутерброд с маслом и сладким темно-красным луком. И по стакану сиропа из шиповника. Гуйаш сперва побежал менять свой сироп на лук и только потом заговорил с Дани.

— Ну что? — спросил он гордо. — Хороша идея?

— Очень! Только когда же…

— Когда? К весне.

— Как! — растерялся Дани. — Отложим побег до весны?

— Побег? Куда? — Карчи никогда еще не задавал вопроса глупее.

— Как это куда? Домой, на хутора. Мы же договорились!

— Ах, вон ты про что!

— Ну да. А ты про что? Ведь только что сказал: хороша идея.

— Я про то сказал, что машину водить научимся. К весне научимся, так дядя Тамаш говорил. Если хочешь, я его попрошу, чтоб и тебя записали.

— Дядя Тамаш, если хочешь знать, мой учитель! С вами он только дополнительно занимается.

— Тогда чего ты от меня-то хочешь?

— Мы же договорились, что устроим вам с Кочишами побег. И я буду помогать вам.

— Ну да, да, — словно бы нехотя подтвердил Гуйаш. Но сразу же оживился: — Ведь мы договорились для начала устроить побег Кочишу-младшему!

— Кочишу так Кочишу. Я всем помогу. А когда приступим?

— Н-ну… — Гуйаш опять явно тянул время. — Я думаю так. Когда немного стемнеет, пусть Кочиш-младший спрячется в машине и ждет тебя.

— А дальше? Дальше-то как?

— «Как, как»!.. До сих пор план был мой, а уж дальше ты как-нибудь сам…

Дани даже ответить ему не мог. Очень разозлился. К тому же рядом с ними вдруг оказался дядя Тамаш.

— Я иду в бассейн. А ты? — спросил он Дани.

— Я тоже, — хмуро ответил Дани. На Гуйаша он больше и смотреть не хотел.

— Вот и отлично. Наконец-то в продленной группе полная явка. За это тебе полагается награда. Будешь хранителем ключа.

— Какого ключа? — удивился Дани.

— От нашего автомобиля. Всего ключей два. Один останется у меня, второй будет у тебя. Так надежнее. Вдруг я свой потеряю, тогда у нас останется твой.

Слышал бы это Карчи Гуйаш! А он еще предлагал попросить дядю Тамаша за Дани… Предатель! Ведь он бежать совсем и не хочет, это же ясно. А почему — сказать не смеет. Трус, вот он кто. И обманщик. Видно же, у них какая-то тайна. Все трое держатся вместе, а его — в сторону.

Ну, ничего. Кочишу-младшему он сегодня все же устроит побег. А потом будет только хранителем ключа. Пусть…

Бассейн Дани видел впервые.

— Фольга? — спросил он дядю Тамаша, когда они уже раздевались, и указал глазами на крышу.

— Фольга. Смотри-ка, чего только ты не знаешь, — удивился учитель.

— Так и у нас было на хуторе.

— У вас был там бассейн?! Дани, неужели?

— Нет, у нас под фольгой помидоры были.

— А у нас — просто вода. Но ты все же не вешай нос.

— Да я не потому… Не могу купальные трусы надеть.

— Помочь тебе?

— Нет, что вы! Я случайно Мишкины вещички захватил.

Дядя Тамаш присвистнул и вышел из мальчиковой раздевалки. Скоро он вернулся и подал Дани купальные трусы. Они были великоваты, наверно, на взрослого. Вообще-то надеть было можно. Дядя Тамаш подпоясал их на Дани шнурком, и они вышли. Ребята, увидев Дани, стали смеяться. Все развеселились, кричали ему: «Эй, голубь в штанах!», «Нет, курица в штанах!».

— Это у вас на хуторе мода такая? — хихикнула девчонка-первоклассница.

Правда, Марти Кукукк сразу стала ее топить, но и остальные девчонки странно косились, хотя насмехаться уже не решались.

Дядя Тамаш никому ничего не сказал и молча вернулся в раздевалку. Когда он вышел, на нем были точно такие же широкие трусы, как на Дани, подпоясанные шнурком. На том все смешки кончились.

Всего лучше были прыжки в воду. Девочки прыгать боялись, одна только Марти Кукукк прыгала и прыгала. Должно быть, раз двадцать прыгнула, отдышаться не могла, а сама все просила дядю Тамаша, чтоб еще прыжок вниз головой показал.

Дядя Тамаш прыгнул, но шлепнулся животом. Сделал еще две попытки — и опять на живот. Никак не удавалось ему войти в воду головой.

— Ничего не поделаешь, ребята! Этот прыжок мне никогда не удавался, — объявил он со смехом.

Когда возвращались в школу, только-только начинало смеркаться. Для Дани это было немножечко рановато. Но, по крайней мере, есть время обдумать, как все-таки быть с Кочишем-младшим. Если бы немного пораньше, Дани мог бы просто отвести Кочиша к себе домой. Никто бы и не заметил, что в доме на одного ребенка больше. У них ведь иногда толчется весь второй класс, вернее, хуторские ребята, которые и сейчас учатся у мамы. Они часто, когда кончаются уроки, провожают ее до дому всей гурьбой.

Но сейчас дело к вечеру, чужих в доме нет. Можно бы, конечно, спрятать Кочиша в шкафу. И запереть на ключ. Дело в том, что Дани заметил: Бенце иногда роется у него в шкафу. Бессовестный! Вот бы напугался! Открывает шкаф, а там кто-то сидит. Может быть, вор.

Да только не захочет Кочиш-младший прятаться в шкафу. Он там и не выдержит долго, да и нельзя. Самое лучшее — сразу посадить его на автобус, и пусть катит домой.

К счастью, Дани знал теперь, где остановка автобуса. Узнал, когда сам надумал бежать.

Дани подлетел к кассе. Тетенька в окошке сказала, что последний автобус на хутора отправляется через полчаса.

Значит, нужно действовать быстро. Организаторы побегов всегда действуют быстро. Но им-то легко. Они не Кочишу-младшему побег устраивают! А Кочиш-младший, он в автомобиль-то забрался, как уговорились, но вот выйти не мог. Захлопнул за собой дверцу, и теперь она не открывается. Как тут побег устроишь! Кочиш, наверно, на кнопку-предохранитель нажал случайно. Дани и кричал ему — правда, шепотом, и руками на кнопку показывал, но Кочиш уже ничего не видел и не слышал: ревел в три ручья.

И тут Дани осенило: ведь он — хранитель ключа! Значит, их спасителем будет дядя Тамаш. Хотя еще неизвестно, обрадуется ли он, если узнает… Но теперь уж все равно! Дани выудил из кармана ключ и мигом освободил злополучного беглеца из плена.

— Бежим! — шепнул он Кочишу, схватив его за руку, и они помчались.

До отправления автобуса оставалось еще десять минут, водитель даже не сел еще в машину. Но и Кочиш-младший тоже не хотел лезть в автобус. У самой двери он вдруг уперся и опять заревел.

— Ну что ты все ревешь?! Лучше бы радовался, что я тебя из машины вызволил. Что бы ты сейчас делал?

— Сидел бы в машине, вот и все, — ответил Кочиш-младший.

— Может, боишься ехать один? — пытался понять его Дани.

— Ничего я не боюсь. Кто на хуторе на чердак ночью лазал? Я, больше никто!

— А чего ж тогда хнычешь?

Дани уже сердился. Автобус вот-вот отправится, и в интернате, наверно, хватились, а тут вопросы — ответы, викторина какая-то!

— Перестань же реветь! Говори прямо, в чем дело?

Вообще-то Кочиш уже не ревел, но тут, словно вспомнив, заревел опять.

— Я не хочу убегать! — захлебываясь слезами, выговорил Кочиш. — Оставь меня в покое! Я никуда не хочу убегать!

Пассажиры уже все смотрели на них. Того и гляди, кто-нибудь милиционера позовет. Решат, что здесь готовится похищение. Дани оттащил Кочиша подальше от автобуса. Оба понуро поплелись к школе.

— Твой брат знает, что ты не хочешь бежать?

— Ясное дело, знает!

— И Гуйаш, конечно, тоже?

— Гуйаш тоже.

— Значит, вы сговорились за моей спиной. Очень красиво!

— Мы не сговаривались. Просто поговорили…

— О чем? Ну, признавайся, живо!

— Мы только говорили… Все ребята говорят… что здесь тоже хорошо…

Дани засвистел. Он только сегодня научился свистеть. У дяди Тамаша.

— Зачем тогда было устраивать этот цирк? — сердито дернул он Кочиша-младшего за руку. — Чего ради ты в автомобиль полез?

— Ради тебя. Ребята сказали, пусть Дани порадуется.

Заколдованная школа

Своим домашним Дани рассказал только о бассейне. Тем более что папа и мама только о бассейне и расспрашивали. А Бенце дулся. Раньше было лучше, раньше он один в детский сад ездил и о бассейне рассказывал он один. А теперь, когда и Дани живет в городе, перехватывает у Бенце самые интересные рассказы!

После ужина Дани попросил у мамы ее пишущую машинку. Мама дала без звука, знала, что Дани будет с ней осторожен.

— И я хочу шипущую шаминку, — раскапризничался Бенце. — Дани всегда дают шипущую шаминку… Я тоже хочу!

— Сперва научись говорить как следует, — сердито сказал Дани и ушел в свою комнату.

Ему предстояло важное дело. Поэтому он прежде всего выдворил Мишку, которая тоже всегда норовила расположиться с игрушками у него. Чтобы она не раскричалась, включил телевизор. Правда, сегодня у телика выходной, но это не беда. Для Мишки — лишь бы экран светился. Она сразу села на ковер и стала махать рукой. Она всегда машет, думает, там куклы играют. А сейчас вот и просто светящемуся пятну рада.

Дани писал на машинке очень долго. Буквы он знал все, но не сразу находил их. И потом, он очень старался. Чтобы не было в его письме ни единой ошибочки.

Наконец письмецо было готово. Дани положил его в карман. Крикнул маме, что сейчас вернется, — ему нужно сказать два слова дяде Тамашу. Дядя Тамаш жил в этом же доме на шестом этаже.

— У нас в гостях вечерняя сказка, — объявил, как по телевизору, дядя Тамаш, открывая Дани дверь.

В самом деле, Дани чуть ли не каждый вечер что-нибудь рассказывает дяде Тамашу. Дядя Тамаш знает уже про хуторскую школу все наизусть. А Дани очень любил ему рассказывать — как будто дома побывал, в той, старой школе, всех вспомнил… Но побывать на хуторах по-настоящему все-таки лучше. Поэтому он и пришел сегодня к дяде Тамашу.

— Сейчас я не буду рассказывать, — качнул он головой, даже не переступив порога. — Я только хотел предупредить, чтобы вы завтра меня в продленке не ждали. Завтра мы с папой едем на хутора. Папа завезет меня к дяде Ферко. А может, и в школу нашу заедем.

— Рад за тебя, Дани. Передай своим друзьям привет от меня.

— Спасибо. До свидания.

— Погоди, Дани! Я хотел тебе сказать: ты молодец, что предупредил меня про завтрашний день.

— И я хочу вам что-то сказать. Я написал вам письмо. Очень важное.

— Ого! Так давай его сюда!

— Я лучше брошу его в почтовый ящик. До завтра читать нельзя.

Дани бросил письмо в ящик и убежал.

Да только не успел он добежать до четвертого этажа, как дядя Тамаш уже достал письмо. И кто бы на его месте вытерпел до утра! Дани написал ему одними большими буквами:

У ВАС ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОЛУЧИТСЯ НЫРОК ГОЛОВОЙ. ВОТ УВИДИТЕ. НАДО ТОЛЬКО ТРЕНИРОВАТЬСЯ.

Письмо, и правда, было важное.

Утром в школе Дани был невнимателен как никогда. Тетя Илонка спросила даже, где бродят его мысли. Дани ей не сказал. Он вообще не рассказывал ей о хуторах. Такое ведь не всякому расскажешь. Тетя Илонка несколько раз в этот день вызывала его читать, Марти Кукукк каждый раз подсказывала, где остановился предыдущий. Марти тоже была не слишком внимательна, но всё, что читали в классе, она знала наизусть. Вообще девочка она довольно толковая. Дани расскажет сегодня дяде Ферко, что Кукукк умеет играть в шахматы. И про дядю Тамаша непременно расскажет… хотя рассказывать про него почему-то труднее.

На хутора отправились в полдень, сразу после уроков. Дани пришлось подождать возле больницы в машине, пока папа ходил за двумя тетечками в зубопротезное отделение: их-то и надо было домой доставить. Дани не был с ними знаком, только здоровался. На хуторах ведь здороваются со всеми, кто ни встретится.

Дани сидел впереди, рядом с папой. Пакет с лекарствами держал на коленях — их нужно развезти по хуторам. За всю дорогу он не произнес ни слова, молча глядел в окно. Вдоль дороги тянулись большие кукурузные поля — красиво! Дани решил попросить на каком-нибудь хуторе два початка. Марти Кукукк не верит, что у кукурузных початков есть усы.

Тетечек с больными зубами отвезли домой. Обе они жили за Лысым холмом. Из окна школы Лысый холм виден как на ладони, была бы подзорная труба. Но сейчас в школе подзорной трубы нет и нет никого, кто бы смотрел в нее…

— Папа, давай лучше не поедем к школе, — сказал вдруг Дани.

— Это почему же? Ты ведь сам хотел, верно?

— А теперь уже не хочу. Поедем лучше куда-нибудь в другое место. Где хоть кто-нибудь живет.

Но папа все-таки подъехал к школе. Из микробуса вышел он один, Дани остался в машине. Он наклонился к пакету, стал перекладывать лекарства с места на место — всё лучше, чем на пустую школу смотреть. Но и так было худо… Скорей бы уж к дяде Ферко ехать!

Дани услышал, как заскрипели ворота. В покинутых сказочных замках всегда скрипят от злого ветра ворота. А в опустевших залах гуляют мыши. Старые сады зарастают сорными травами. Колодец стоит заброшенный, обвалившийся…

Залаяла собака. Это не похоже на сказку о покинутых замках. В них собаки не живут, они тоже убегают неизвестно куда. Но эта… эта прямо обезумела там, за забором, так отчаянно лаяла. И вот она уже вылетела за ворота и мчалась вихрем прямо к машине! Оттолкнула пакет с лекарствами и всей тяжестью обрушилась на Дани, едва не задушила его. И лаяла, лаяла так, будто смеялась… Ни одна другая собака не умеет так лаять!

Цезарь!

Цезарь растянулся на сиденье, передними лапами обхватил Дани. Когда-то они так боролись. Дани обнял Цезаря за шею, и они вместе выкатились из машины. Цезарь тотчас вскочил, метнулся к воротам, потом опять к Дани и снова к воротам. Он звал Дани следовать за собой. А в воротах рядом с папой уже стоял дядя Ферко.

— Как вы здесь очутились, дядя Ферко?! — закричал Дани, забыв даже поздороваться. — Или вы теперь в школу ходите?

Опять, конечно, глупость сморозил. Но что еще могло прийти ему в голову? Дядя Ферко и столько-то не сказал, молча ощупывал, сжимал Дани плечи. Оба они молчали, Цезарь тоже. Он лег у их ног и стерег тишину.

А у ворот между тем собрались тетя Жофи, тетя Юлишка, тетя Маришка Шош… Они и плакали и смеялись…

— Что же это такое? Какая же здесь теперь школа? — запинаясь, спрашивал Дани, переходя от одной «бабушки» к другой, и каждая его обнимала и целовала.

— Выходит, заколдованная школа, — засмеялся дядя Ферко.

И вот они уже сидели на скамьях под ореховым деревом. В школе не осталось ни парт, ни доски. Зато появились столы и стулья. Телевизор и радиоприемник были старые, их Дани узнал. А на одном подоконнике стояла «мелочная лавка» — знакомый короб с лоскутками, нитками и всякой всячиной. Тетя Жофи сразу стала показывать Дани, сколько разных поделок они изготовили.

— А ты все ж скажи нашему Дани, кто тут из вас самый лучший умелец? — лукаво спросил дядя Ферко.

— Да про нас что уж и говорить. Для Дани-то все равно лучше и пригожей дяди Ферко никого нет! — засмеялись «бабушки».

Но тетя Жофи все-таки показала маленькую корзиночку. Аккуратную и ладную, словно гнездышко синички. Конечно, это была работа дяди Ферко — он и раньше любил плести из осоки разные вещи.

— Обе-ед поспел, пожалуйте к столу! — позвала всех тетя Юлишка.

Обедали в кухне за их старым большим столом. Мама все собиралась его выкинуть, он занимал чуть не половину кухни, но папа не соглашался: они с Дани играли на этом столе в пинг-понг. Зато теперь он оказался куда как кстати, за ним свободно уместились все девять человек!

— А кто это сварил такой вкуснющий чечевичный суп? — воскликнул папа и причмокнул языком.

— Нынче стряпала Юлишка. А вообще все мы готовим, по очереди. Одна командует, другие ей помогают, — охотно рассказывала тетя Маришка Шош.

— А кто воду носит? — вступил в разговор и дядя Ферко.

— Это, конечно, работа мужская. Воду приносят Ферко да Янош Абони. Кому, значит, приказ дадим!

Дани и папа просидели со стариками до четырех часов дня, сколько позволило время. У папы ведь и его микробуса были еще дела в больнице. Папа обещал приехать в четверг, привезти все-все, кому что нужно.

— Мне ты одного Дани привези, — сказал дядя Ферко. И протянул Дани корзиночку — синичкино гнездо, наказал маме передать — от него, мол.

По дороге домой папа растолковал наконец Дани, что сталось с «заколдованной школой», как Дани упорно ее называл. И «бабушки», и дядя Ферко весь день толковали ему про то же, но Дани ничего не понял. Оказывается, старую школу отдали хуторским старикам. Каждый из них, кто только хотел, мог проводить здесь весь день. Это особенно важно для тех, кто с утра до вечера остается на своем хуторе один. Им даже не приходится самим сюда добираться: стариков привозил и увозил тот же автобус, который доставлял птичниц на ферму и развозил их по домам. Теперь уже все видят, что это прекрасное решение вопроса.

Наконец и Дани стало ясно, что такое «решение вопроса». А когда тот гость из города твердил: «Решение… решение…», Дани только сердился. Хотя, конечно, может быть, сердился оттого, что был тогда еще маленький.

— А знаешь, мне опять стало жалко дядю Ферко, — помолчав, сказал папа.

— Почему? Скажи, почему? Ты же сам говоришь, что ему там хорошо. Да и он как весело про «заколдованную школу» говорил! Ему там нравится.

— То-то и оно, что нравится. После этого еще тяжелей на свой пустой хутор возвращаться. Он все мучится, что его собака пропала.

— А мне ничего не сказал.

— Само собой. Он не любит жаловаться.

Проехав еще немного, папа остановил машину на краю кукурузного поля и отломил два початка. Ведь Дани хотел отвезти их своей новой приятельнице, так пусть отвезет, покажет.

— Гляди, Дани, что я тебе принес, — сказал он, видя, что Дани даже не заметил брошенных ему на колени початков.

— Знаешь, папа, чего бы хотелось? Мне хотелось бы тоже придумать решение…

— Решение? — рассеянно переспросил папа. — Что, по арифметике задачка не получается?

— Нет, я не про то. С арифметикой у меня все в порядке. Бывает, и Марти помочь успеваю.

— Это хорошо. Молодец.

— Мне же не трудно… А вот тут… тут надо такое решение вопроса… чтоб дядя Ферко никогда не грустил!

Мышонок с клетчатыми ушами

На этот раз Дани решил окончательно: как вырастет — пойдет работать сторожем на автостоянке. Автостоянка была на площади, как раз под Даниными окнами. Красивые автомобили подкатывали к ней один за другим. И становились на места, заранее расчерченные на асфальте. Чтобы не мешали друг другу. Совсем как в большой конюшне на хуторе. Там место для каждой лошади отделяли жердями. И каждая сама заходила в свое стойло. Здесь у машин своих мест нет — становятся, где свободно. Но не куда вздумается, а по указке сторожа. Он следит за порядком. И как только машина остановится, прикрепляет квитанцию на переднее стекло. Вот это нравится Дани больше всего. Собственно, из-за этого он и решил стать сторожем автостоянки.

И уже начал практиковаться. Открыл автостоянку в яслях. Каждое утро он вместе с мамой отвозит Мишку в ясли. В коляску Мишка садится всегда с ревом и ревет до самого угла — хочет идти пешком. Но, как только они сворачивают за угол, Мишка умолкает: видит, что все ее товарищи по несчастью тоже подъезжают на колясках. Детей уносят в комнату, а коляски остаются в коридоре.

Дани теперь каждый день лепит на них «квитанции». Это такие фишки с цифрами, дома у него их пропасть. Вообще-то их полагается приносить на уроки арифметики, и все, конечно, приносят. Но Дани они нужны для автостоянки. А в школе им с Марти вполне хватает ее фишек.

Кукукк про Данину автостоянку знает. Однажды они там встретились. Марти привезла в ясли маленького Кукукка, своего брата. И очень удивилась, увидев, как Дани деловито наклеивает на коляски номерки.

— Это моя работа, — важно сообщил ей Дани.

С тех пор Марти приносит в школу фишки сразу на двоих. И теперь они ходят вместе из яслей в школу. Только по дороге приходится останавливаться перед каждой витриной, подписи читать под выставленными товарами. Правда, читает их одна Марти, Дани просто стоит с ней рядом и скучает. Да и что, в самом деле, читать — и слова-то в этих витринах неинтересные: «Миксер», «Журнальный столик», «Натуральная нутрия»… Но Марти интересно. Что ж, пусть развлекается.

Но что она прочитала однажды в витрине! На большом листе бумаги было написано крупными буквами: «Сегодня нашему универмагу исполнилось два года! Приглашаем всех двухлетних малышей принять участие в нашем празднике!»

Дани обрадовался: ведь Мишке совсем скоро будет два года! А Марти огорчилась, потому что маленькому Кукукку скоро три. Но Дани уговорил ее все-таки привести брата: «Мы скажем, что ему два, только он очень рослый!»

Увы! Маленького Кукукка в праздничный зал не пустили. Дани было очень жалко малыша, но особенно Марти, ведь она надела такое красивое платье! И вдруг Дани осенила отличная мысль, даже, можно сказать, решение вопроса! Они с Марти просто поменялись: ей досталась Мишка, а ему — ее брат. Сияя от радости, Марти поспешила с Мишкой в праздничный зал. А Дани, крепко взяв за руку маленького Кукукка, пошел бродить по универмагу. Встретиться договорились возле входа, после окончания праздника.

Дани был очень доволен таким решением вопроса. Он до смерти любил слоняться между прилавками, рассматривать всякую всячину. И сейчас осмотрел все, даже в отделе шляп побывал. Конечно, без Кукукка-младшего было бы куда лучше. Он без конца хнычет, тянет назад. Наверно, ему вовсе не нравится решение вопроса… Дани подумал — надо угостить его пирожным. Не виноват же бедняга, что ему уже три года, а универмагу — только два. Себе Дани собирался купить пепси-колу. Но глоток колы он даст, конечно, и малышу. И вдруг — малыш исчез. Только что, кажется, был здесь, руку пытался выдернуть, но Дани удержал, не выпустил. А он опять дернул, и, наверно, так было не раз, пока все же не выдернул.

Дани быстро обежал весь универмаг. Несколько раз спрашивал у встречных: «Простите, вы ребенка не видели? Одного?..» Но одиноких детей никто не видел, при всех были взрослые. Дани еще раз поднялся лифтом на четвертый этаж. Он медленно шел среди выставленных товаров, внимательно смотрел по сторонам. Продавцы тоже провожали его внимательными взглядами. Может, боялись, как бы не стянул что-нибудь. Не солоно хлебавши добрел он так до первого этажа. Маленького Кукукка нигде не было.

Дани опять было сунулся к лифту — а вдруг малыш спрятался там, но лифтерша его прогнала. Сказала: «Это тебе не игра!» Игра! Как будто ему сейчас до игры!

Дани спустился к центральному входу. Четыре часа! Вот-вот придут Марти и Мишка. Что дальше?.. Не отдашь же ей временно Мишку, пока… Вообще-то, когда Дани потерял однажды ластик Марти, он, отдал ей свой. На другой день ее ластик нашелся, но меняться не стали. Да, но то ластик! А вот с братом… И вообще Мишка и маленький Кукукк совсем не похожи. Он-то ведь мальчик, а она — девочка.

Марти, увидев Дани, страшно обрадовалась.

— Знаешь, с твоей Мишкой никакого сладу нет. Да я, наверно, и не взяла бы ее, если б знала, что она кусается. И еще она слишком детей любит. Кого ни увидит — сперва укусит, а потом обниматься лезет, шоколадом обмусолит всего. А мамаши, конечно, на меня сердятся — не умеешь, говорят, за сестренкой смотреть!

— Да, после этого и я вот подумал… — с трудом выговорил наконец Дани: он уж извелся весь, не знал, как начать, как про свою беду заговорить.

— О чем подумал? — спросила Марти, поскольку Дани опять замолчал.

— О том, что и мне следовало бы лучше за твоим братом приглядывать.

— Тебе тоже говорили это?

— Нет, я сам. Сам себе.

— Ну, это уж глупости. А где мой брат?

— Потерял.

— Как?!

— Да так… Он сам потерялся.

— Ну и натворил! Да меня дома убьют, если я без него явлюсь!

— Навряд ли убьют. Тогда ведь у твоих родителей ни одного ребенка не останется…

— Нет, нет! Они меня убьют!

— Знаешь что, иди к нам жить.

— Не пойду! Ступай ищи мне брата! Ну, чего стоишь?

— А как же с Мишкой?

— Мне какое дело! Во всяком случае, я тебе ее возвращаю. Вот она, получай! И мышонка с клетчатыми ушами. Это им в подарок давали. На день рождения.

Ушки у мышонка и в самом деле были сделаны из клетчатой материи. Мишке, наверно, это не понравилось, она то и дело бросала игрушку на пол. Мишка бросит, Дани подберет…

— Во что это вы играете? — услышал он над собой чей-то голос.

Это был Кочиш-старший. Он тоже вышел из универмага. И Кочиш-младший оказался рядом. Из кармана у него торчало что-то клетчатое. Ну и Кочиш, выдал своего брата за двухлетнего, а ведь ему как раз стукнуло восемь! Ловко! Теперь понятно, почему Лайчи бежать не хотел, а ведь обещал!..

Дани Кочишу не ответил — Кочиш обманщик! И Марти не ответила и в растерянности кусала ногти.

— А это чей мальчонка? Не ваш случайно? — спросил Кочиш, не обратив ни малейшего внимания на то, что ему не ответили.

— Где?! — в один голос вскрикнули Марти и Дани.

— А вон там! В витрине с обувью.

Универмаг имел четыре витрины — огромные, как ворота, только стеклянные. На одной витрине была выставлена мебель, на другой — хозяйственные товары, на третьей — одежда. А в четвертой витрине была обувь. И маленький Кукукк.

Малыш сосредоточенно сортировал выставленные образцы. Менял их местами. Переставлял картонки с ценами. Даже со стороны было видно, что игра ему очень нравится. Он и не обернулся, когда ребята застучали ему в стекло. Малыш как раз что-то искал в сапоге, глубоко засунув в него руку. Наверно, думал, что сказочный дед Микулаш припрятал там для него подарок.

Ребята кинулись назад в универмаг. И сразу растерялись. Как попасть в витрину? Входа нигде не видно. Наверно, где-то есть потайная дверца, известная только продавцам универмага. И маленькому Кукукку.

— Тетя, простите, пожалуйста, но у вас в витрине маленький ребенок, — чрезвычайно вежливо обратился к одной из продавщиц Дани.

Но она все-таки рассердилась:

— Мы детей в витрине не держим.

— Но ведь он там! Играет туфлями.

— Мальчик, ты, кажется, болен?

— Я знаю этого мальчишку. Он хулиган. Ему бы только на лифте кататься взад-вперед, — издали вмешалась лифтерша, обернувшаяся на шум.

А перед витриной уже толпились прохожие. Смотрели на малыша. Все думали, что это какая-нибудь новая реклама.

— Это мой братик! — без конца объясняла всем Марти, и голос у нее был уже не жалобный, а даже немножко хвастливый.

Наконец маленького Кукукка кое-как извлекли из витрины. Он упрямился, не желал выходить. Кричал, что дома ему никогда не дают поиграть в такие игрушки.

Дани сунул ему мышонка с клетчатыми ушами — только бы замолчал. Но Кукукку мышонок был ни к чему. Он швырнул его на пол. Совсем как Мишка.

— Глупый мышонок! — бубнил он сквозь слезы. И даже ногой на него наступил.

А глупый-то как раз он сам. И Мишка. Два глупых мышонка с клетчатыми ушами.

Голуби в счет не идут

Марти не выдала. И вообще не сердилась на Дани за то, что он потерял ее братика. Вот это девчонка! Из-за нее Дани особенно хотелось выиграть сегодня на соревнованиях. Хотя бы один разочек! Но никак не получалось.

Дядя Тамаш затеял в продленной группе соревнование — «кто всех ловчее». Он придумывал им много разных заданий — и на скорость, и на ловкость, и на сообразительность. Только первые места занимали все время другие ребята.

— А теперь посмотрим, — сказал дядя Тамаш, — кто быстрей окажется во дворе.

— А где во дворе? До какого места бежать? — загалдели ребята.

— Правильно. Нужна точная цель, — согласился дядя Тамаш. — Давайте так. Кто-нибудь станет посредине двора. Ну, скажем, Марти Кукукк. Кто быстрее всех добежит до Марти, тот и победитель.

Ребятам понравилось. Марти пулей вылетела во двор и замерла по стойке «смирно». Она была очень довольна своей ролью. Крикнула только, взглянув на окна: «Давай, Дани!» — и крепко сжала губы. Она ведь сейчас — цель, а цель говорить не может!

Дани обрадовался, что Марти болеет за него. Он уже придумал, как добежать быстрей всех. Вспомнил, как однажды в эту игру играли ребята в хуторской школе. Победил тогда Яни Ружа, а Дани запомнил его уловку. Сейчас нужно только повторить ее — и он наконец-то окажется победителем!

Дядя Тамаш скомандовал:

— Приготовились! Внимание! Марш!

Ребята рванулись к двери. И застряли в ней: все толкались, каждому хотелось вырваться первым, обогнать остальных. А Дани тихо и спокойно шагнул за окно. Именно так победил на хуторе Яни Ружа.

Уже за окном Дани сообразил, что в этой школе продленка помещается на втором этаже.

Летя вниз, он еще видел Марти…

Дани повезло. Как раз накануне прямо под окном продленки сбросили уголь и сено, на растопку. Дани упал на копну сена. Шлепнувшись, он уже не жалел ни о чем, наоборот, был даже горд: во двор он все-таки выбрался первым. Левая нога, правда, болела. Но ради победы стоило!

В больницу его отвез папа. Он как раз дежурил на «скорой помощи». Папа всю дорогу шутил, чтобы Дани не заметил, как он испугался. Дани тоже шутил — видел, что папа сам не свой, так за него боится.

В больнице Дани сделали рентген, долго обследовали. Наконец сказали, что перелома нет, только вывихнута лодыжка. Этого Дани не понял, но виду не показал. Ногу положили в гипс. Сказали, что пока нельзя на нее наступать.

— Папа, я теперь больной? — поинтересовался Дани, когда ему накладывали гипс.

— Никакой ты не больной. Просто с тобой произошел несчастный случай. Скоро я отвезу тебя домой. Мама уже ждет.

— А куда поедешь потом?

— На хутора. Ты ведь знаешь, мы обещали сегодня приехать. Я отвезу лекарства, которые они просили.

— Дядя Ферко просил привезти меня.

— Я ему расскажу, что тут у нас стряслось.

— Я хотел бы сам рассказать. Возьми меня с собой!

— Не говори глупости. А то люди подумают, что ты не только ногу ушиб…

— Но и голову, да? И ты так думаешь?

— Не думаю, а знаю. Однажды я выронил тебя из корзинки, когда ты еще младенцем был.

— Много было реву?

— Мама плакала. А ты молчал. Продолжал спать.

— Ну, видишь. В награду отвези меня на хутор.

— Нельзя. Может быть, недели через две… Две недели как-нибудь вытерпишь, а?

— Не вытерплю. У меня к дяде Ферко важное дело.

— Я и сам могу ему рассказать, как ты за девочками из окошек сигаешь.

— У меня к нему дело серьезное.

— Ты и серьезное дело можешь доверить мне, Дани!

Когда папа с Дани приехали домой, мама встретила их страшно взволнованная. Прежде всего из-за Дани. И потом, она решительно не знала, что ей делать с детьми. На полу в передней расположился чуть ли не весь ее класс — вернее, хуторские ребята. В комнатке Дани набилась продленка. Сколько их там было, Дани сосчитать не смог, потому что ему места уже не хватило.

— Что случилось, ребята? — испугался папа: он чуть не наступил на кого-то, войдя с Дани на руках. — Что вы тут делаете?

— Да вот, сидим, — сказала Эви Котруц. — Сидим и ждем.

— Но мы совсем не устали, — заверил Даниного папу Кочиш-младший.

К счастью, пришел дядя Тамаш и увел продленку. Сам же вскоре вернулся — и как раз вовремя. Папа уже уехал на хутора, мама пошла за Мишкой. Словом, Дани остался один — Бенце ведь в счет не шел, потому что заперся в ванной. Он опять был обижен: «Вечно одному только Дани гипс накладывают!» Так, видно, рассердился, что сам не заметил, как все слова сказал правильно. Но тут же опомнился и заныл уже по-своему: «Только Дани гисп, а мне гиспа нет!»

— Значит, теперь вы прогуливаете продленку, дядя Тамаш? — спросил Дани гостя.

— Нет. Я поменялся с тетей Илонкой. Она была так добра, что согласилась подменить меня в продленной группе. Правда, завтра уже я буду так добр и подменю ее — проведу в вашем классе уроки. А тетя Илонка просила передать, что навестит тебя завтра.

— Но я не могу сейчас учиться! Вы же сами видите! У меня нога в гипсе, — поспешил внести ясность Дани.

— Вижу, вижу.

— И тете Илонке скажете, да?

— Скажу. Хотя рассказывать сказки ты умеешь лучше, чем я.

— Рассказать вам про заколдованную школу?

Дядя Тамаш умел слушать очень внимательно. Во всяком случае, он давно заметил, что ни один рассказ Дани не обходится без дяди Ферко.

— Он мой лучший друг, — объяснил ему Дани серьезно.

Дядя Тамаш кивнул.

— Мне даже немножко завидно… А знаешь, ты в тот раз крепко толкнул моего Муфти.

— Неужели? Я же совсем тихонько… И он меня все еще боится?

— Я думаю, хорошо бы нам вместе прогуливать по вечерам наших собачек. Я заметил, что Муфти, когда мы спускаемся на улицу, всякий раз останавливается у вашей двери. Не желает идти дальше, и все тут! Видно, подружиться хочет.

— Что ж… можно и подружиться.

— Но это, конечно, потом, когда выздоровеешь. Когда гипс снимут.

— В больнице сказали, через две недели. Не знаю вот только, как бы мне ногу почесать. Она под гипсом так чешется!

— Этого, видишь ли, я тоже не знаю… А давай-ка, пока ты не можешь ходить, я и твоего Щенка буду выводить. Вместе с Муфти.

— Неизвестно, захочет ли Щенок…

— Так давай позовем его. Вот и увидим, что он на этот счет думает.

— Его нет дома.

— Щенка? Нет дома? С кем же он гуляет?

— Папа повез его на хутор.

— Со своими повидаться поехал? Ты, помнится, рассказывал, что его мать — собака дяди Ферко?

— Его мать пропала. Потому я его и отправил. Дяде Ферко очень скучно без собаки, совсем одному. Голуби ведь не в счет. Голубь, он летает себе и летает, он не ждет хозяина, навстречу ему не спешит… Я насовсем Щенка отдал.

Дядя Тамаш долго молчал, тихонько пощипывая струны цитры. Наконец поглядел на Дани.

— Знаешь что? Пускай Муфти будет у нас с тобой общий. Один раз ты будешь его прогуливать, один раз я. Идет?

— Идет. Он, правда, совсем как игрушечный. Но и он тоже — верная собака, правильно?

Кто самая красивая девочка в классе?

Марти Кукукк принесла Дани лотерейный билет.

В подарок. Заполняли его вместе. Одно число называл Дани, другое — Марти. Так верней главный выигрыш выпадет! Потом они стали спорить, на что его потратят. Марти приходила к Дани каждый день, показывала, что проходили. Во всяком случае, когда гипс сняли, Дани в шахматы играл отлично.

Настал день, когда ему разрешили идти в школу. Мама отправилась вместе с ним. Наверно, боялась, что один он не удержится на ногах, споткнется. Чтобы показать, что с ним все в порядке, Дани всю дорогу шел задом наперед. Поэтому и не видел ничего впереди.

И вдруг они очутились совсем не в школе, а на автобусной остановке. Хотя и школа была там же — первый класс то есть. И тетя Илонка. И дядя Тамаш. Он стоял у кассы и покупал билеты.

— Экскурсия?! — удивился Дани. — Вот здорово!

— А знаешь куда? — улыбнулась тетя Илонка. — К вам, в вашу старую школу. Хороший сюрприз? Это была наша тайна. Ребята соревновались — кто лучше всех умеет хранить тайну. И оказалось, умеют все!

— Дядя Тамаш! Вот здорово! Спасибо! — бросился Дани к дяде Тамашу.

— За что спасибо? Это же вовсе не для тебя я устроил, — сказал дядя Тамаш.

— А для кого?

— Для кого? А для Лаци Фаркаша. У него сегодня именины.

— И неправда! День Ласло совсем не сегодня. Я знаю, потому что мой папа тоже…

— Сегодня день Фаркаша. Я утром по радио слышал. У меня обычай такой — именины по фамилиям отмечать, — весело заявил дядя Тамаш.

Автобус тронулся.

Мама тоже поехала с ними. Всю дорогу она рассказывала ребятам про хутора. На Дани не оглядывалась — он-то был здесь как дома.

В заколдованной школе их уже ждали. Все стояли в воротах, а Цезарь — на автобусной остановке. Он по-прежнему выбегал сюда каждое утро. По привычке. Раньше-то он всю жизнь свою встречал здесь ребят, приезжавших с дальних хуторов. Сейчас, когда из автобуса один за другим стали выходить дети, он обезумел от радости.

Дядя Тамаш сказал:

— Объявляется сбор яблок. Видите, сколько яблонь в школьном саду! А нынешние здешние хозяева уже старенькие, им не под силу урожай собирать.

Поначалу и ребятам это оказалось не под силу, не умели городские дети по деревьям лазать. Но дядя Тамаш быстренько обучил их. Хотя и сказал, что это потрудней новой программы по математике. Дани яблок не рвал, просто так лазал по деревьям, новых друзей удивлял. Но главное, следил, чтобы никто не потревожил гнезда дятла, птиц не спугнул.

— Эй, туда нельзя! — то и дело слышался его голос. — Не троньте! Отойдите от гнезда!

Данины «бабушки» суетились в доме и во дворе, Дани подбегал то к одной, то к другой, расспрашивал про ласточек — сколько гнезд слепили в этом году, очень ли прожорливые, запасли ли синички корм на зиму.

Только успел он узнать все самое важное, как их позвали обедать. На обед была картошка в сметане. Потому что приготовить обед на всю ораву вызвалась мама. Жалко, конечно. Но все «бабушки» очень радовались и хвалили маму. Впрочем, они и своей стряпней ребят угостили. Их блюдо называлось — яблоки в шубе. Вообще-то оказалось, что это блинчики с мелко нарезанными яблоками. Ребята на них так и набросились. Хотя «бабушки» пекли их на нескольких сковородках, но все-таки едва поспевали.

Дядя Ферко мигнул Дани, и они пошли в школу. Дядя Ферко с утра немного ее протопил. Он показал Дани новую масляную печку.

— Между прочим, твой Щенок привет тебе посылает, — сказал дядя Ферко.

— Он не мой, он ваш, дядя Ферко! Я ведь насовсем его отдал…

— Знаешь что… пускай тогда собака будет наша общая, твоя и моя.

— Ладно. Это хорошо. Приятно все-таки знать, что у тебя есть собака на хуторе.

— Ну-ну… А чтобы ты всегда ее помнил, я для тебя портрет ее сделал… фотографию, можно сказать, на память. Вот, бери!

И дядя Ферко протянул Дани маленькую собачку, сплетенную из осоки. Кончики травинок кудрявились, словно шерсть.

— Вот это уж точно мохеровая собачка! — воскликнул дядя Тамаш, неожиданно появившийся на пороге.

— А правда! — удивился Дани. — Она и похожа немножко на Муфти. Но и на Щенка тоже. Захочу — будет Муфти, а захочу — Щенок. С ней во что хочешь играть можно. И в хутора, и в город…

— Красивая работа, дядя Ферко! — сказал дядя Тамаш, разглядывая собачку. — А ведь вы могли бы делать их много, самых разных. Это же настоящая народная игрушка, их теперь почти никто и не умеет плести.

— Да ведь кому они нужны, сынок! — покачал головой дядя Ферко.

— Людям нужны, поверьте! Желание-то у вас есть?

— Оно конечно. И время есть, вот что главное. Сами видите.

— Дядя Ферко, я этим займусь, обращусь куда надо. Вот увидите, получится! Подробности обговорим в другой раз. Я скоро опять к вам приеду.

— А я? — спросил Дани ревниво. Он не понимал, о чем они так долго беседуют без него.

— Ты тоже, — успокоил его дядя Тамаш. — Хотя иногда и в школу заглядывать надо, а?

— Неужто ты прогульщиком стал? — спросил дядя Ферко, когда учитель ушел.

— Что вы, дядя Ферко! Я в школу хожу…

— Ну то-то… В школе человек ума-разума набирается.

— Я-то не очень набираюсь. И вообще только ради дяди Тамаша…

— Хороший он человек, учитель твой.

— В городе дядя Тамаш — мой самый лучший друг.

— Это понятно.

— Но у меня, может быть, и еще один лучший друг будет, — сообщил Дани. — Сейчас я вам кое-что покажу.

Дани выскочил из кухни и тут же вернулся с портфелем. Он ведь думал, что в школу идет, так и прикатил на хутора с портфелем. Сперва он достал большой конверт, потом стал вынимать из него разные бумажки.

— Ага, вижу, вижу. Это снимок твоей ноги, той, что сломал, — кивнул дядя Ферко, увидев рентгеновский снимок.

— Я его взял на память, — сказал Дани. — Только я другое хотел показать… А, вот! Вы это посмотрите!

— А что ж оно такое?

— Это специальный такой листок, чтобы температуру записывать.

— Из больницы?

— Ну да. У них там никакой другой бумаги нет. Так что вот эту дали, когда я попросил. Очень уж долго пришлось рентгена ждать. Там я и написал… Вот, видите?

— Да почти что уж и не вижу. Почитай-ка сам.

— Сейчас. Дядя Ферко, вы знаете, что такое голосование?

— Как не знать. Сколько раз голосовал. В последний-то раз, как в сельсовет выбирали, мне на дом принесли урну…

— Тогда порядок! Дело в том, что это… это тоже голосование. Прочитать?

— Да уж жду не дождусь, читай поскорее!

— Название такое: «Кто самая красивая девочка в классе?»

— Ого, дело серьезное. И кто же?

— Погодите! Это покажет голосование. Вот, слушайте: «Илди Вадас — один голос. Кати Кондри — один голос. Юли Тамаш — один голос. Ибойя Надь — один голос. Марти Кукукк — семнадцать!»

— Вот так так! Сильно вперед вырвалась эта Марти!

— Даже очень.

— А сколько ж у вас мальчиков? Это ведь мальчики голосовали?

— Голосовал я. Один.

Дядя Ферко присвистнул. Странно. Это ведь дяди Тамаша привычка.

Непоседа Лайош

1. «Моя семья»

Так называется сочинение, которое нам задали на дом. Я даже спросил тетю Габи, нашу учительницу венгерского языка: мне-то зачем писать? Уж она мою семью знает, кажется, лучше некуда. Родители — как будто абонемент у них — то и дело в школу бегут. Правда, не по своей воле. Вызывают их. Из-за нас с братом. Он тоже в нашей школе учится, во втором классе. Я-то уже в пятый хожу, но все-таки есть у нас кое-что общее. Он писать не любитель, и я тоже.

Ну да ладно, я все же нашел выход. Писать мне не придется, а задание будет выполнено. Техника-то на что?!

У меня есть маленький магнитофон. И вот что я придумал: проведу с моим семейством репортаж. Каждый выскажется по отдельности, вот и получится рассказ — что и было нам задано. Вести репортаж буду со скрытым микрофоном, это сейчас модно. Да и потом, подойди я к ним с микрофоном, они, может, и не захотят высказываться…

Сделаю так: каждому по очереди объявлю, что получил замечание в школе. За дисциплину. Тут уж никто не промолчит! А магик аккуратно запишет, кто что сказал. И пусть тетя Габи потом послушает, в какой семье я живу.

Затея насчет замечания удалась на славу. И вот что поразительно: все сразу поверили!

Первой я подманил к магику бабушку.

— Бабуля, — сказал я с самым унылым видом, — у меня беда. Замечание схлопотал за дисциплину.

— Ох ты, господи, да как же это, стыд какой! В нашей семье такого отродясь не бывало! Папа твой за всю школу ни одного замечания не принес. Ах, какой позор! Только б Малыш не узнал… Не гоже ему дурной пример с тебя брать!

Горестно покачивая головой, бабушка ушла на кухню, а я прослушал запись. После ее слов шла музыка, самые популярные в этом году песенки. К высказыванию бабушки это отношения не имело, просто предыдущую запись стереть не удалось. Я ведь пожертвовал для «сочинения» ленту с отличной эстрадной музыкой. Жаль до смерти! Но все лучше, чем писать самому.

И я позвал Малыша.

— Слышишь, Малыш, плохо мое дело! Замечание схватил по…

— Ну и что? — небрежно отозвался брат, не дав даже договорить.

— Да ведь сам знаешь… Придется родителям показать, чтоб расписались.

— А что, ты писать не умеешь?

— Это ты к чему?

— Ладно, давай сюда, я распишусь. Два форинта! Для Дюрки Куташа я за один форинт расписываюсь. Это мне легче. Натренировался уже.

Вот так Малыш!..

— Дедушка, у меня, понимаешь, беда! — подступился я с тем же к следующему члену нашей семьи. — Вот, замечание получил за поведение.

— Э-эх! — выкрикнул он, словно отплясывал какой-нибудь народный танец, и лихо подкрутил усы. Он совсем не опечалился, наоборот, как-то оживился, подмигнул задорно и заговорил: — Оно, конечно, дело твое неважнецкое, да ведь с кем не бывает. Отец твой, помню, каждую неделю замечание в дневнике приносил. Я сам всякий раз расписывался. Твоя бабушка и по сей день ничего про это не знает. А вот теперь ты… Н-да, ничего не поделаешь, мы, Кормоши, все не из роду, а в род…

Вечером пришла мама. Я сразу к ней:

— Мам, беда! Мне замечание в дневник записали.

— Приятная новость! — звонко сказала мама и тут же воскликнула язвительно: — Ступай же с нею к отцу. Он ведь у нас умеет воспитывать, не то что я! По крайней мере, сам так считает. Вот и ступай к специалисту!

Я не мешкая отправился к папе.

— Пап, мама меня к тебе послала. Вот такая, понимаешь, беда: замечание получил за дисциплину.

Папа ничего не сказал. Зато раздался громкий хлопок. Кто будет слушать запись, обязательно подумает, что это была пощечина. Так и мама подумала и сразу успокоилась. Этот трюк папа специально для того и изобрел.

Словом, все успокоились, и только мне в конце концов стало как-то не по себе. Что там ни говори, а только история эта со скрытым микрофоном все же на ловушку смахивает…

И тут меня опять осенило. Кажется, я нынче в форме!

Я созвал всю семью в ванную комнату. Сперва они упирались. У нас и так вечные перепалки из-за того, что ванная всем нужна одновременно. Но я сказал, что тут совсем другое дело. На этот раз ванная будет студией. Это единственное место в квартире, куда не проникает уличный шум. Все удивлялись, пожимали плечами, но все-таки собрались. Малыш и попугая в клетке принес — он ведь тоже член семьи. Но я накрыл клетку простыней, иначе бы попугай говорил без умолку. А на этот раз говорить хотел я.

— Все вы знаете, дорогие мои родственники, что я собираюсь стать репортером. А для этого нужна практика, иначе из меня ничего не выйдет. Так что прослушайте мой первый репортаж. А в благодарность я вам признаюсь, что никаких замечаний не получал. Честное слово! Просто мне нужно было записать ваши ответы, вот я и придумал. Итак, включаю репортаж!

Запись получилась вполне хорошая. Иногда пробивалась музыка, у меня стирание удается пока неважно. Но это только к лучшему! И даже естественней. У нас ведь магнитофон не выключается. Я был очень собою доволен. Но пусть уж похвалят меня и другие.

— Ну, и какое же у вас впечатление, дорогие родственники? — нетерпеливо спросил я.

И тут бабушка вдруг расплакалась.

— Ну, папа, — всхлипнув, сказала она дедушке, — вот когда довелось мне узнать, как вы меня обманывали! Через столько лет услышать такое! Ох, позор!

Мама не плакала, она смеялась. И вроде бы даже похвалила папу. Хотя, кто его знает…

— Да-а, скажу я вам, у вашего папы превосходные воспитательные методы! Он с сыночком запанибрата. За моей спиной!

Папа сразу напустился на Малыша. Ведь, как ни смотри, мама его отругала. Вот и он стал ругать младшего сына:

— Ты это что же, Малыш, обманщиком стать надумал? Подписи подделываешь? Да еще за деньги? В наказание не будешь сегодня смотреть телевизор!

Ого, как тут Малыш раскричался! Магик так и подскакивал, такую силу звука он не берет. Я-то ведь и этот разговор записывал. Теперь репортаж получится что надо!

— А с тобой, Чаба, я никогда больше не буду играть! — вопил Малыш. — И не закрывай попугая! Он мой, да, мой! Мой!

Он сдернул простыню с клетки. Попугай, конечно, решил, что уже утро, и заверещал:

— Попка золотко, Попка золотко, Попка золотко!

Среди шума и гвалта один только дедушка сохранял спокойствие. Нет, он не промолчал и тоже высказался, но совсем тихо. Боялся, видно, подлить масла в огонь. А жаль, что магик не записал его! Ведь он вот что пробормотал себе под нос:

— Выйдет, выйдет репортер из парнишки! Еще и прославится! Ничего не поделаешь, мы, Кормоши, все не из рода, а в род…

Репортаж закончился, полились лучшие шлягеры года. Я не стирал их, зачем? По крайней мере можно слушать их теперь целый вечер. Я ведь тоже не стал смотреть телевизор. Раз уж я втянул Малыша в беду, иначе не годится. Малыш, правда, меня не понял.

— А ты вообще-то здоров? Только шарики не на месте? — осведомился он деловито.

Он еще маленький. Разве ему понять, как это благородно — пострадать добровольно.

2. Бабушка в ракете

— Это моя семья?! Нет уж, ты лучше сама объясни, что тут накалякано. Я, по крайней мере, никого не узнаю. Может, ты растолкуешь? А то мне, видно, не по разуму, — сказал я Магди.

Вообще-то мы с Магди друзья. Уже пять лет дружим, в первом классе на одной парте сидели. Она очень хорошая девочка, потому ее и посадили со мной. И с тех пор я все время исправляюсь. Но сейчас она меня разозлила: показала рисунок — ничего особенного, шесть каких-то червячков что-то там делают непонятное. А Магди вдруг объявляет: это твоя семья нарисована за работой.

Не успела Магди рот открыть, как зазвонил телефон. Я взял трубку.

— Слушаю! Квартира Кормошей, — сказал я как полагается.

— Если вы Кормоши, вызовите трубочиста![2] — сострили на другом конце провода.

Я узнал голос брата и бросил трубку. Опять позвонили. Конечно, это был брат. Но на этот раз он не дурачился, а говорил быстро-быстро, захлебываясь. С ним так бывает, когда он волнуется.

— Ой, Чаба, не клади трубку, я больше не буду про трубочиста, только и ты не говори «квартира Кормошей», а то я не удержусь и все-таки скажу… Слушай, важное дело! Я звоню тебе уже второй раз — это два форинта! Ты мне отдашь два форинта?

— Еще чего! Мне-то не важно!

— Как это не важно! Ведь Магди Някаш твоя одноклассница, так? Она теперь будет у нас звеньевой.

— У кого у вас?

— У нас, «маленьких барабанщиков»![3]

— Ну, и что?

— Сейчас она идет к нам. Смотри не впускай ее! Это самое главное.

Вот так штука! Я знаком подозвал Магди к телефону, показал, чтобы и она прислонила к трубке ухо. Сначала ничего не вышло. Магди носит очки, я тоже. Наши головы мешали друг другу. Но потом мы все же как-то приладились.

— Повтори, что ты сказал! — попросил я брата.

И он громко повторил:

— Магди стала у нас звеньевой. Сейчас она позвонит, но ты ее не впускай!

Магди вспыхнула и бросилась было вон, но я удержал ее за руку и продолжал допытываться:

— А почему не впускать?

— Она воспитывать будет…

— Тебе не помешает!

— Так она не меня воспитывать хочет, а тебя!

Я поглядел на Магди, ее глаза как-то странно косили. Хотя, может быть, мне просто показалось: ведь наши очки были совсем рядом.

— С чего бы ей меня воспитывать? — не отставал я. — Она же не моя звеньевая.

— Да я, понимаешь, сказал на сборе звена, что ты для меня пример во всем. И раз ты не чистишь свои туфли, так и я не чищу…

Я опять бросил трубку. И сразу накинулся на Магди:

— Ты что, не знаешь, чем звено свое занять? Интересней моих туфель ничего не придумала?

Магди была оскорблена не меньше, чем я. Ничего не скажешь, Малыш сработал удачно, сразу на два фронта.

— Мне твои туфли совсем не интересны. У нас другая тема была. Кто что делает дома. Я велела им всем нарисовать про это картинку. Но картинка твоего братца — это просто позор!

— А что он такое нарисовал? Гадость какую-нибудь? Вот я его взгрею!

— А разве это не гадость — то, что здесь нарисовано?

— А ну, покажи! И растолкуй же наконец, что тут?

— Вот, смотри: это твоя мама. Она стряпает.

— Мама?! — И я расхохотался во все горло. Между прочим, Магди считает, что я очень некрасиво смеюсь: у тебя, говорит, не смех, а какое-то ржание. — Да наша мама вообще не умеет стряпать. И в мясе ничего не понимает, говядину от свинины отличить не может. Только курицу узнает. Но если на прилавке и утка окажется, мама теряется.

— А кто же тогда у вас умеет готовить? — строго спросила Магди.

— Все. Кроме мамы.

— Кто готовит лучше всех?

— Дедушка.

Магди чуть не разревелась. Решила, что я над ней подтруниваю. Но все-таки удержалась, проглотила слезы и опять стала показывать рисунок.

— Вот твоя бабушка.

— Не похожа. Ну, это неважно. А почему она в ракете сидит?

— Это не ракета, а корыто. Бабушка, видишь, стирает. Одна всю семью обстирывает.

— Вот так корыто! Такое разве что в музее увидишь… Прямо археологическая находка. У нас стиральная машина, с программным управлением.

— Может, скажешь, что и стиркой твой дедушка занимается?! — сверкнула глазами Магди.

Но я смотрел на нее совершенно безмятежно — я же понимаю: разобраться в нашей семейке не так-то просто. Поэтому я терпеливо принялся объяснять:

— Нет, дедушка у нас не стирает, он, понимаешь, не умеет управляться с программой. Так что сперва стирал папа. Потом мы с ним поменялись. Теперь я стираю, а он пылесосит. Хотя, кажется, они с Малышом поменялись. И тогда, значит, папа относит в магазин пустые банки-бутылки.

— Вернемся лучше к рисунку, — сказала Магди; видно было, что она совсем сбита с толку. — Я, собственно, о нем и пришла поговорить с тобой. Некрасиво же получается!..

— Что некрасиво?

— То, в чем признался Малыш этим своим рисунком. Видишь, получается так, что четверо мужчин — твой дедушка, папа, Малыш и ты — сидят себе и читают, а…

Я разозлился.

— Разбирай рисунок сама, — сказал я Магди, — с меня хватит того, что на уроке рисования разбирать приходится.

Но Магди, к сожалению, не обиделась и не ушла.

— Еще один только вопрос! Самый последний! — взмолилась она. — Скажи, Чаба, ведь если все, как ты говорил, значит, твоя бабушка — безработная?

— С чего ты взяла? Она готовит, стирает, убирает квартиру, покупает продукты…

— Как! Разве не вы?! Ты ж говорил…

— Почему не мы? Мы все делаем. Только по секрету.

— Ну, все. Я ухожу, — сказала Магди.

На глазах у нее были слезы. Не знаю только, от обиды или от лука. Потому что в комнате вдруг сильно запахло луком. Вошел дедушка и поманил нас:

— Ну-ка, быстро на кухню! Я лучок поджарил и несколько яиц разбил на него. Чтоб в два счета убрали! А как поедите, проветрим, пока бабушка не пришла.

Яичница с луком удалась на славу. Я все ждал, когда и Магди похвалит яичницу, но Магди упорно пыталась разобраться в нашей жизни.

— Скажите, пожалуйста, дедушка Кормош, почему бабушка не должна узнать про яичницу?

— Тс-сс! Она, понимаешь, не любит, когда мы суем нос в ее дела, — охотно объяснил ей дедушка. — Она говорит: женскую работу мужчинам делать не след… Ни старым, ни малым!

— Но тогда как же?.. — Магди уже запиналась на каждом слове.

— А мы все-таки ей помогаем. Не глядеть же, сложа руки, как она на нас трудится. Мы договариваемся между собой, кто что будет делать. Но, конечно, не кричим на весь дом, какие, мол, мы помощники.

— Понятно теперь, что Малыш нарисовал, звеньевая? Вот то-то! — по-дружески подтолкнул я Магди. Очень я гордился в эту минуту нашей непутевой семейкой.

И тут прибежал Малыш. Он уже из прихожей закричал, чтобы оставили яичницу и ему. Влетев на кухню, он совсем не был обескуражен тем, что увидел Магди. Даже наоборот. Преспокойно сообщил нам, что пришел не откуда-нибудь, а от Магди. Оттуда он и звонил.

— Я все слышала, — заметила Магди с оскорбленным видом. И отодвинула от себя тарелку.

Малыш незамедлительно притянул тарелку к себе и, покончив со своей порцией, доел и Магдину.

— Теперь ты можешь хоть сейчас идти домой, — заявил он Магди.

— Малыш! Как ты ведешь себя с гостьей! — прикрикнул я на него.

— Вечно ты перебиваешь, досказать не даешь! Магди потому может хоть сейчас отправляться домой, что я почистил у них все туфли. Все четыре пары.

Магди глотнула, как будто поперхнулась, хотя давно уже покончила с едой.

— Не понимаю, — пробормотала она.

— Твоя мама сказала, что ты терпеть не можешь чистить туфли. Хотя она купила пасту в тюбике с распылителем. Мы тоже такую пасту купили, только мне ее не дают. А твоя мама разрешила…

Магди больше ничего не сказала. А рисунок Малыша сложила вчетверо. Может, спрячет себе на память.

3. Сколько стоит мой брат

Расходами у нас ведает бабушка. Но она настояла, чтобы я тоже участвовал в этом. Каждый день мы с ней вместе записываем, сколько потратили. Бабушка и Малыша заставляет сидеть с нами — учиться. То есть чтобы мы с ним оба учились экономно тратить деньги и знали бы им цену.

Вчера было все как всегда. Бабушка диктовала, я писал. Малыш читал газету.

— Пиши, Чаба, деточка! Литр растительного масла — двадцать восемь форинтов.

Я записал.

— Стиральный порошок «Томи» — одиннадцать сорок.

Я записал. Брат из-за газеты спросил:

— А почему ты не купила большую пачку «Томи», бабушка?

— Не отрывай нас! И не читай газету, а лучше слушай, — одернула его бабушка.

Но одернуть Малыша не так-то просто.

— Да я же для тебя газету читаю. Вот, здесь написано: «Большая покупка всегда экономней — покупайте большой „Томи“!»

— Может, и так, — сразу смягчилась бабушка. — Надо, пожалуй, как-нибудь попробовать… Пиши, Чаба: большой тюбик зубной пасты…

— Как! — возмутился я. — Мы и вчера писали то же! — Я-то не витаю мыслями неизвестно где, я все помню.

— Вот именно! Но ведь вы просто пожираете зубную пасту!

— Ничего подобного, это не я! — оскорбился Малыш. — И вообще, я всего один раз ел пасту. Когда еще в детский сад ходил. Потому что у нее вкус был апельсиновый… Вы всегда на меня наговариваете!

— Да я не про это, — засмеялась бабушка, — просто вы ее транжирите зазря. И мыло тоже. Оставляете в мыльнице, а оно размокает там. Вроде бы пустяк, а деньги уходят понапрасну…

— Бабуля, не стоит с этим возиться! — взволнованно закричал вдруг Малыш. — Вот послушай, что пишут: «Тому, кто будет возвращать железные крышечки от бутылок, розовые и зеленые, может выпасть выигрыш в пятьсот и в тысячу форинтов!» Как бы в подарок! Бабуля, скорей, откроем три бутылки виноградного сока! Стоящее дело, верно?

— Нельзя же открыть сразу три бутылки! Так не годится…

— Я плачý! Из собственных денег! — гордо объявил Малыш.

И напрасно: бабушка тут же принялась его воспитывать.

— Это из каких же таких твоих денег? Ты ведь от родителей их получил, не так ли?

— Папа сказал, я могу купить на мои карманные деньги, что захочу.

— Правильно. Но не выбросить. Их тоже родители твои заработали. Все здесь — их труд. Ты даже понятия не имеешь, Малыш, как дорого стоит двух детей растить!

— Правда, дорого?

— Ну, ладно, не мешай нам больше! Пишем дальше, Чаба! Две пачки масла — двенадцать форинтов. Пиши!

Я записал. Малыш рядом бормотал сквозь зубы:

— Разделить на шесть, получится два форинта.

— Два литра молока — двенадцать форинтов.

Бабушка диктовала. Я записывал. Малыш бормотал:

— Деленное на шесть… Только я все равно молоко не люблю. Так что пусть будет один форинт.

— Что это ты делаешь, Малыш? — подозрительно спросила бабушка.

— Считаю, сколько я стою родителям.

— Что-что?!

— Ну, делю на шесть то, что ты потратила. Нас ведь в семье шестеро. Так я узнáю, сколько стою…

Ну, думаю, вот уж сейчас бабушка рассердится! Но она, наоборот, засмеялась. Никогда не удается мне угадать, кто из взрослых как поступит. Странный они народ! Вот и теперь бабушка только засмеялась, покачивая головой, а потом пошла в комнату взять счет за электричество.

Я решил, что сейчас самый подходящий случай серьезно поговорить с Малышом.

— Слушай, Малыш! Я не хотел говорить при бабушке… но, в самом деле, зачем ты деньги свои транжиришь?

— Вот как? И ты уже знаешь? Да, тебе легко, ты ведь не проходишь каждый день мимо мороженщицы!

— Знаю, все знаю. Но сейчас зима!

— Вот и надо горло закалять!

— Не дури!

— Не дури, не дури! Ты тоже за мороженым заходил. Я видел. Как только написали: «Имеется ананасное мороженое», ты сразу туда…

— Когда это было! И потом… затем я и купил тогда копилки. Теперь, как только получу карманные деньги, сразу их в копилку. И все! После этого не страшно, что бы там ни написала мороженщица — хоть кокосовое, хоть ананасное!

— А ты молодец, что и для меня копилку купил! — попытался брат увести разговор в сторону.

— Я-то молодец, а вот ты? Твоя-то копилка пустая! Я вчера как раз потряс ее.

— Ты тоже? А я часто ее встряхиваю. Вдруг, думаю, что-нибудь да осталось…

Нет, моего братца не поймешь! Глупости ведь болтает. Мы же отдали ключи от копилок бабушке. На сохранение. Как раз для того, чтобы никак нельзя было деньги взять, даже если б очень захотелось…

— Твой ключ, как и мой, у бабушки, — сказал я твердо, — так что как бы ты мог…

— Очень просто, — тотчас стал мне объяснять Малыш. — Переворачиваешь копилку вверх дном, суешь в отверстие нож и подталкиваешь монетку, пока не выпадет…

— Нет, ты все же еще совсем малявка! Тебе бы в детский сад ходить! — разозлился я.

Но тут же сообразил, что я-то старше его и умнее. Ведь взрослые твердят мне об этом постоянно. Так что я верю.

— Вот что, Малыш! — заговорил я внушительно. — Ты прекрасно знаешь, что наша семья собирает деньги на новый телевизор. Мои двести форинтов все лежат в копилке, я отдам их в общую кассу. Потому что я тоже смотрю телик, значит, должен принять участие и в покупке…

Мне самому моя речь чрезвычайно понравилась. И я даже растрогался, когда сказал про двести форинтов.

Но Малыш рассмеялся.

— Двести форинтов! За них ты разве что вечернюю гимнастику смотреть можешь. Думаешь, я не знаю, что телик семь тысяч стоит?

— Для пятиклассника, — огрызнулся я, — двести форинтов, представь себе, большие деньги!

— А я, представь себе, хотя еще только второклассник, — отпарировал Малыш, — даю на телик пятьсот форинтов!

Я просто дар речи потерял, так разозлился. Тут как раз вернулась бабушка. Она дара речи не потеряла, но тоже была сердитая.

— Ну что ты болтаешь, Малыш? Откуда, в самом деле, у тебя быть пятистам форинтам?!

— Могу показать! — крикнул Малыш и вылетел из кухни.

Минуту спустя он вернулся, таща за собой на веревке дворняжку.

Бабушка так и подскочила.

— Собака в доме?! Откуда ты ее взял? И зачем?! А ну, марш, отведи ее туда, откуда взял!

— Мне некуда ее вести. Я нашел ее на улице.

— Ты совершенно невыносим! Когда ты ее подобрал?

— Еще в полдень. Потому и на обед опоздал. Но за это мне уже попало.

— Ах, так? Может, теперь надо похвалить тебя?

— Можно бы. Все-таки пятьсот форинтов…

— При чем тут собака и пятьсот форинтов? — спросили мы с бабушкой в один голос. Хотя, конечно, говорить наперебой неприлично.

Малыш разложил на столе газету. Он принес ее с собой, когда прибежал с собакой. Некоторое время он отыскивал что-то среди мелких объявлений и наконец прочитал вслух:

— «ПЯТЬСОТ ФОРИНТОВ вознаграждения будет выплачено тому, кто найдет мою шотландскую овчарку, черную, еще совсем щенка. Прислушивается к звуку поворачиваемого в замке ключа».

— Мне дурно, — объявила бабушка.

— Пожалуй, на этот раз и мне дурно, — поддержал я бабушку. — И вообще это не шотландская овчарка.

— Но она черная. И к звуку ключа прислушивается. Хочешь, покажу?

Собачонка действительно прислушалась. И по правде сказать, она была очень славная. До того некрасивая, что смеяться хотелось, на нее глядя. И уши совсем как у моего братца, когда он ветрянкой болел: пятнистые.

Я переметнулся на сторону Малыша. Теперь мы вдвоем умоляли бабушку оставить нам смешную дворняжку. Соглашались жить на одном хлебе с повидлом. Ради экономии. И ради того, чтобы нашей собачке доставалось мясо. Ей мясо необходимо, чтобы шерсть блестела. Так сказал брат, уж не знаю, кто его просветил.

А сегодня он еще сказал, что собачка любит мороженое, он уже испытал ее. Хорошо еще, что и она больше всего ананасное любит.

4. Волки в подарок

По календарю рождество приходится на конец декабря. Но у нас оно начинается уже в ноябре. Бабушка вдруг говорит: «Ну, детки, представьте, что перед вами является добрая фея и говорит, что выполнит любое ваше желание. Что бы вы пожелали?» Я, конечно, понял, что это подготовка к рождественским подаркам. Но Малыш этого не знал и сразу выпалил:

— Я бы попросил у нее лошадь.

Малыш совсем не шутил. Он давно уже решил, когда вырастет, работать на конном заводе. И хотел начать практиковаться как можно скорее. Летом, у дяди в деревне, обстоятельно обсуждал цены на лошадей, пока дядя не шуганул его. Потом все вокруг дворника ходил, советовался, как лучше разместить у нас во дворе лошадей. Результат был тот же. Так что сейчас добрая фея была бы ему очень кстати.

Словом, Малыш обрадовался, а бабушка огорчилась. Тогда я, чтобы развеселить ее, сказал:

— А я бы попросил пуловер.

Хотя мне вовсе не хотелось получить в подарок пуловер. У меня от них спина чешется. Но только я знал, что бабушка его уже купила. Он давно лежит в чулане, в нейлоновом пакете. Она спрятала его за банками с абрикосовым вареньем.

Перед рождеством у нас все прячут и перепрятывают подарки. И я тоже. Но только в тот день у нас столкновение получилось. Пробка в дверях. В передней было уже довольно темно. Я решил тайком отнести в большую комнату купленные в подарок книги, спрятать их в книжном шкафу. Мне казалось, что я придумал это очень хитро: ну кто станет искать книги в книжном шкафу? Между прочим, там, за словарями, давно уже стоит коробка конфет. Мама купила ее для папы.

Да только в темной передней я столкнулся носом к носу с дедушкой. Должно быть, он тоже хотел что-то спрятать. Недаром же, увидев меня, с ходу в чулан заскочил. А я — в ванную. И простоял там довольно долго: пусть, думаю, дедушка спокойно уладит свои дела. Да только он и не думал ничего улаживать. Сидел себе на чемодане и уплетал орехи. Я видел, из ванной в чулан было окошко. А я в своем убежище разве что зубы мог лишний раз почистить. Нечего делать, пошел я к дедушке, попросил орешков и признался, что хочу книги припрятать. В обмен на мою тайну он тоже выдал мне свой секрет. Оказывается, он нацелился на ту самую коробку конфет — уже несколько дней после обеда вынимает оттуда по конфете. Как раз к рождеству и прикончит. Вот будет смеху! Вытащит бабушка из-за книг свой подарок, а там… Она каждый год дарит дедушке такую коробку. Только до сих пор они всякий раз были нетронутые.

Я не сказал ему, что на этот раз, против обыкновения, это мамин подарок папе. Как-никак я умею хранить секреты.

Искать папины подарки не имеет смысла. Из года в год он всем нам дарит книги, причем исключительно по астрономии. Звездное небо — папина страсть. Он сам же и читает потом свои подарки. Мне очень любопытно, что он подарит Малышу. Наверное, про Большую Медведицу или про созвездие Рака. Малыш ведь животных любит до безумия. Бьюсь об заклад, он тут же кинется к бабушке: даже на небе полно животных, почему тогда нам нельзя?!

Мама уже несколько дней не находит себе места. Мне она потихоньку призналась, отчего нервничает: купила лиловый пуловер для бабушки, а куда спрятала — забыла. «Но ты смотри никому не проговорись!» — сказала мама. Я и не проговорился, одному только Малышу намекнул. И правильно сделал. Он, оказывается, прекрасно знал, куда девался пуловер. Бабушка отнесла его в магазин обменять. Она терпеть не может лиловый цвет, а после праздников, сказала, глядишь, и не будет выбора. Но как только ей обменяют, она спрячет пуловер на то же самое место — в шкаф Малыша. Вообще-то обнаружил бабушкин пуловер Малыш. Только не сразу сообразил, что это. Принял за свой мешок для физкультуры. Даже в школу понес, на урок.

Наш Малыш знает все: кто что купил, куда спрятал, когда. Он вечно всех выслеживает.

А вот что он купил и куда запрятал, никто из нас и понятия не имеет. И потому все мы немного тревожимся. Помним еще прошлое рождество.

В прошлом году Малыш преподнес дедушке два метра самоклеящихся обоев. Мы знали, что это дорогие обои. Впрочем, Малыш сам тут же сказал, сколько они стоили. Бабушке он подарил альбом для рисования, папе — парниковые помидоры на полиэтиленовой тарелочке, маме — живого попугая. А мне — сберегательную книжку. Пустую. Потому что, сказал он, все свои деньги он истратил на остальные подарки. Но если кто-нибудь случайно вздумает подарить ему деньги, он тотчас половину положит на мою книжку.

Мама, получив попугая, расплакалась прямо под рождественской елочкой. Папа и дедушка вышли посмеяться на кухню. Бабушка сейчас же занялась нашим воспитанием — у нас оно всегда рассчитывается на двоих, независимо от того, кто проштрафился.

— Не умеете вы, деточки, подарки дарить. Да оно и непросто. Чтобы хороший подарок сделать, наблюдательность нужна. Знать надо, кого что обрадует. И дело тут совсем не в том, дорогой ваш подарок или нет. Иной раз и совсем без денег можно одарить человека, была бы выдумка, была б идея хорошая…

Я слушал навострив уши. И сейчас каждое слово помню. А Малыш, как будто это его совсем не касалось, все вертелся на стуле и поминутно спрашивал, когда уж мы сядем ужинать.

Так что на этот раз все мы смотрели на Малыша с опаской. Какой сюрприз ждет нас теперь?

И вот вчера узнали.

С утра Малыш объявил, что к пяти часам вечера все должны быть дома: нас ожидает сюрприз — его подарок. Общий подарок для всей семьи. Малыш сказал, что подарок замечательный и мы будем очень ему рады.

Ровно в пять часов наша семья собралась в большой комнате. Папа никак не мог отдышаться, он с трудом втиснулся в битком набитый трамвай: так спешил, что не хотел подождать следующего. С нами сидела и собачка — бабушка разрешила впустить ее в комнату. На рождество она очень покладистая.

Мы с любопытством смотрели на Малыша. Но он сидел неподвижно, просто как каменный. И никаких свертков-пакетов — совсем ничего!

— Может, мы получим в подарок стишок? — спросил я, зная, что его копилка пуста.

Бабушка меня одернула: нехорошо подсмеиваться над младшим. И опять мы сидели молча, словно в кукольном театре.

Только Малыш как-то нетерпеливо елозил туфлей по туфле и то и дело спрашивал, который час. Папа тоже не скрывал нетерпения. И отвечал ему в точности так, как «точное время» по телефону:

— Шестнадцать часов пятьдесят минут десять секунд… шестнадцать часов пятьдесят минут двадцать секунд…

Его бабушка почему-то не одернула. Хотя это тоже походило на подсмеиванье.

В дверь позвонили. Малыш пулей кинулся открывать, даже щенка с места сорвал. Некоторое время в передней было тихо, потом дверь в комнату распахнулась, и Малыш вошел в сопровождении целой стайки ребят. Их было восемь, таких же, как он, и с ними высокая девочка. Ее мы сразу узнали — это была Магди Някаш. Собачка пулей бросилась к ней, стала ласкаться. Ребята громко поздоровались и, подталкивая друг друга, выстроились шеренгой. Я было испугался, что они начнут сейчас петь хором, но тут Магди дернула Малыша за руку, и он, как будто ему подкрутили завод, выкрикнул лихо:

— Желаю всей нашей семье приятных рождественских праздников!

Бабушка тотчас расчувствовалась. Ведь Малышу еще ни разу в жизни не случалось произнести столь приличной фразы! Дедушка тоже был растроган. Он кашлянул и, прочистив горло, спросил:

— А кто ж такие будут наши дорогие гости?

— Это Белые Волки, — сообщил Малыш.

— В самом деле? — удивилась бабушка.

— В самом деле! И я тоже Белый Волк, — заверил ее Малыш. Он чуть-чуть заикался — волновался, видно.

— Слышишь, мамочка? Ты знала, что наш сын — белый волк? — пошутил папа, повернувшись к маме.

Но маме почему-то было не до шуток. Она даже закурила, хотя ей нельзя курить.

— Ой, как все глупо получилось, — огорчилась Магди. — Извините, пожалуйста, я не объяснила. Это звено «маленьких барабанщиков». Вашего Малыша звено. И называется оно — Белые Волки. Так захотели ребята. А я у них звеньевая.

— Что ж дальше? — спросила мама.

Она бывает иногда немножко раздражительна. Но мы все знаем: это оттого, что она ждет ребенка.

— А то, что это мой подарок вам к празднику, — объявил Малыш. Теперь его голос звучал по-праздничному торжественно: — Я дарю вам мое звено.

— Это в каком же смысле — даришь? — спросил папа. Хотя он совершенно не раздражительный. Просто ему было непонятно, что это означает.

— Извините, пожалуйста, — затараторила Магди (тоже, видно, волновалась), — у нас, октябрят, есть такой лозунг: «Звено — это семья!» Малыш сказал, что его семья охотно возьмет шефство над нашим звеном. Потому что вы любите, когда много детей…

— Это правда, детей мы любим! — подтвердил дедушка.

— Помнишь, бабушка, на прошлое рождество ты рассказывала, что, была б идея хорошая, можно и бесплатно подарок сделать, которому все обрадуются! — сказал Малыш. Оказывается, он все-таки слушал бабушку в тот день — вон как урок затвердил. — Ну что, рады вы моему подарку?

Папа поспешил заверить его, что очень рады.

Мама ничего не сказала — нет, сказала, что поведет прогулять собаку, а то как бы не случилось беды.

Бабушка позвала наше семейное звено на кухню, чтобы угостить малиновым сиропом. Она всех гостей уводит на кухню, чтобы не насорили, не накрошили в комнате.

Дедушка сразу же стал рассказывать малышам, как он в солдатах служил. Ребята слушали его, затаив дыхание, и дедушка был очень рад.

Я тоже был рад, что на этот раз не я один слушаю его рассказы.

5. Как стать свинопасом?

В полдень нам выдали табели — успеваемость за полгода. Ну, думаю, быть дома празднику. Ведь у меня только две четверки! Такой хороший табель я еще не приносил никогда.

Но дома все было вверх дном — мылись окна. Не люблю я, когда у нас моют окна. В такие дни на обед бабушка делает манные крокеты. Потому что ей некогда. А помогать она не разрешает. Говорит, мы только грязь по стеклу размазываем. Но сама, конечно, очень устает и на все сердится. И еще эта манка…

Когда я пришел, бабушка была на кухне. Стояла на лестнице и мыла окно. Даже когда объявил, что в табеле только две четверки, не спустилась. Только и сказала: «Что ж не одни пятерки-то? Вот тогда бы ты настоящим примером был для Малыша».

Ненавижу примером быть. И Малыш терпеть не может, когда меня в пример ему ставят. А так-то, если никто ему мной в глаза не тычет, он мне подражает во всем. Оттого в последнее время и ходит хмурый. Дело в том, что у меня уже растут усы, правда, совсем еще немножко. А у него не растут.

Я проглотил манные крокеты и побежал в ванную принести бабушке воды. Хоть это разрешила! Открутил кран, вода звонко полилась в ведро — потому я и не услышал телефонного звонка. Пришлось бабушке самой взять трубку.

— Алло! Кто говорит?

Когда я подошел с полным ведром, она уже сердилась.

— Кто-кто, простите? Не понимаю! Говорите, пожалуйста, громче!

На другом конце провода заговорили громче. Так, что даже мне уже было слышно. Но бабушка все-таки ничего не понимала.

— Какой-то Лайош! — шепотом пояснила она мне. — Кто бы это мог быть? Родственник, должно быть…

— Да это же Малыш!

Я не сомневался, что это он. Малыш обожает звонить по телефону. Особенно если что-нибудь стряслось. А ведь сегодня и у них раздавали табели…

— Ну что ты все выдумываешь, Малыш! — рассердилась бабушка. — С каких это пор ты Лайош?

— С тех пор как родился. Только вы меня все Малышом дразните…

Мне не каждое слово было слышно, но ответил он что-то в этом роде. Зато мне ясно было одно: Малыш петляет, уводит разговор в сторону от чего-то главного.

— И ради этого ты звонишь?! — воскликнула бабушка. — Мне пришлось с лестницы спуститься, чтобы взять трубку. Я мою окна.

— Бабуля, не надо, ты устанешь! Я сам их вымою, — горячо закричал Малыш. Он был само усердие.

Теперь уж я прислушивался вовсю. Дужка ведра резала мне руку, но поставить ведро на пол я не решался и только изо всех сил тянул к трубке шею.

— Ладно, — сказала бабушка, посмотрев на меня, — можешь мне воду носить.

— Но для этого нужно домой прийти. Бабусенька, ты разрешаешь?

— Ну что за глупости, Малыш! С каких пор тебе нужно разрешение, чтобы домой явиться?

— А помнишь, ты сказала: если будет в табеле двойка, домой не приходи.

— Ах, вон что! По арифметике у тебя все-таки двойка! — Бабушка чуть не плакала. — А бедный-то папа твой каждый вечер с тобой сидел, примеры решал…

— Бабушка, успокойся, прошу тебя, бабусенька! У меня двойка вовсе не по арифметике. И вообще не по главному предмету. Так, совсем по второстепенному…

У меня от ведра затекла рука. И шея совсем свернулась набок, как у гуся на откорме. Бабушка спросила сурово:

— По какому же у тебя двойка? Ну, я слушаю!

— По дисциплине.

— Ох, стыд какой! Провалиться по дисциплине!

— Бабуля, по дисциплине нельзя провалиться. Здесь просто написано: «Дисциплина плохая». Значит, двойка. Ну, а двойка вполне нормальная оценка… Не единица же…

— Нормальная! Скажи еще, что ты и дома ведешь себя нормально! — убивалась бабушка.

— Но я же и не виноват вовсе! Спроси хоть Магди!

— Магди? При чем тут Магди? Откуда ты звонишь?

— От Магди и звоню. Из их квартиры.

— Вот прекрасно! Да мне теперь хоть на глаза никому из них не показывайся… Особенно Магдиной бабушке. Она же через слово внучку свою нахваливает…

— И ты можешь нахваливать. У тебя ж Чаба есть!

— Знаешь что, ты мне не дерзи, слышишь?

— Бабуля, да я просто утешить тебя хотел…

Бабушка с сердцем положила трубку. Она так расстроилась, что даже разрешила мне домыть окно.

Вскоре появился Малыш, но не один, а с гостями — Магди и ее бабушкой. С ними пришел и наш дедушка. Его всякий раз, как у нас моют окна, отсылают к соседям.

Бабушка встретила гостей так, словно только их и ждала. Принесла коробку с печеньем, высыпала на блюдо. И где она прятала эту коробку, ума не приложу!

Магдина бабушка похвалила печенье. Хотя всего-то и съела одну штучку. Больше ей не досталось. Не успел никто оглянуться, как Малыш уплел штук восемь, не меньше. Учуял, что манные крокеты на обед.

Спросив сперва про рецепт, Магдина бабушка поинтересовалась нашими табелями. Бабушка подробно стала рассказывать, что получил я и по какому предмету. Получалось, что она как бы и хвастается немножко. Воспользовалась все-таки советом Малыша. Но Магдина бабушка не дала себя сбить, спросила и о табеле Малыша.

— Малыш совсем не плохой мальчик, — поспешила вмешаться Магди. Все-таки она молодчина! — Только он все время дерется.

— Драться нехорошо, некрасиво, — объявила ее бабушка.

— И к чему эти драки? — спросила наша.

— Я знаю к чему. Он всегда защищает девочек, — заступился и я за брата.

— Да-да, — подтвердила Магди. — Он всегда начеку. Как только кто-нибудь из мальчишек вздумает дразнить девочку, до слез ее доведет, за волосы дернет, Малыш тут же его поколотит. Он защищает девочек.

— Но почему именно он? — сердито спросила бабушка.

— Потому что он рыцарь. Он решил, что будет рыцарем. Ну, как бывали прежде телохранители у короля, — попытался и я еще раз вступиться за Малыша.

— А ты помолчи! Ишь, заступник нашелся…

Вот тут дедушка и вытащил свой заветный напиток. Хотя обычно гостям его не давал, жалел. Но очень уж хотелось ему сейчас перевести разговор. Да только Магдину бабушку не собьешь!

— Да уж, да уж, эти нынешние детки… То ли было в наше время! Да явись вы домой с таким табелем, дорогой сосед, вас тотчас определили бы в свинопасы, верно я говорю? — И Магдина бабушка со вздохом повернулась к нашему дедушке.

— А что ж, было, знаете, со мной такое! — поспешно согласился с ней дедушка. Только бы внучка своего дорогого выгородить!

Я-то, конечно, не верю, будто он свинопасом был. Никогда про это не слышал. А ведь дедушка про какие только свои приключения не рассказывал! Я все их наизусть знаю.

Магдина бабушка выразительно посмотрела на Малыша. Конечно, она думала, что он перепугался насмерть. Малыш и в самом деле долго что-то молчал. И вдруг спросил:

— Дедушка, а как свинопасы живут?

Дедушка тотчас оседлал своего любимого конька, стал рассказывать. Он прекрасно помнил, как в детстве просыпался от рожка свинопаса — свинопас дудел в рожок, так он свиней собирал, бредя по деревне. Потом выгонял стадо на выпас… Эх, как он лихо кнутом щелкал!..

Слушал брат, слушал да и говорит:

— Все, я решил, это занятие мне очень даже подходит. И манные крокеты есть больше не придется. Повешу я себе на шею суму, положу туда сало и репчатый лук. Вот это обед так обед! Дома мне так пообедать разве ж когда разрешат!

Малыш не мешкая бросился к телефону и стал набирать номер «Справочной по особым вопросам». Он хотел спросить, куда являться, чтобы стать свинопасом. Я едва успел отнять у него трубку.

6. Лайош третий, или непоседа Лайош

В эти дни бабушка ни на минутку не может отлучиться от телефона — он звонит и звонит. Надо было мне попросту записать ее ответы на пленку. Телефон зазвонил, включили магик, и готово дело! Зачем бабушке трудиться понапрасну? Все ведь спрашивают одно и то же. И бабушка всем одно и то же рассказывает: «У нас радостное событие… да-да, уже три внука… ох, и не говорите, прелесть, прелесть, ангелочек, да и только!..»

— А ведь это она о тебе, Малыш. Кто у нас прелесть, кто ангелочек? Ясное дело, ты! — сказал я брату во время очередного такого разговора.

Мы с ним сидели на кухне. С тех пор как родилась Сильвия, нас в комнату не пускают. Чтобы мы ее не заразили. Сидели мы там без всякого дела, и в животах у нас уже бурчало от голода.

— Чего ты пристал! Ты ведь тоже ей внук, — огрызнулся Малыш.

— Но она-то одного тебя называет «ангелочек миленький»!

— Больше не называет! У нее теперь других внуков нет, кроме малявки этой…

— А ты, Малыш, не ревнуй! Мне-то уже пришлось один раз это пережить. Когда ты родился.

— Ты меня ненавидел? — с интересом спросил Малыш.

— Нет. Жалел. Ты был ужас какой некрасивый.

Он не обиделся. Сейчас ему было обидней всего то, что «малявка» лишила его законного его места: теперь в родительской спальне спит она, Сильвия. А Малыша переселили к бабушке.

— Нашел о чем печалиться! Она же плачет ночи напролет! Кстати, ты никогда не плакал, — утешил я его.

— Вот видишь! — тотчас отозвался он хвастливо.

— Ты, скорее, мяукал, — продолжал я, расчувствовавшись. — Знаешь, я даже волновался: а вдруг ты какой-нибудь котенок, а вовсе не человечек.

Тем временем бабушка докладывала кому-то о Сильвии.

— Вес — три кило, — сказала бабушка и добавила: — Маловато, конечно.

По-моему, тоже. Наша собака, например, восемь килограммов весит. А ведь она просто приблудная и довольно хилая. Но бабушка совсем не печалилась, что Сильвия весит куда меньше.

— На моей стряпне живо поправится, — сказала она в телефон.

— Она, может, и поправится, — вздохнул Малыш, — а вот мы — наоборот. Полдень когда уж был, а обеда все нет. Они теперь только тем и заняты, что детское питание готовят. Уже столько его наготовили, что еще двух младенцев можно взять на прокорм.

— Тсс… как бы не услышали! А то и вправду надумают, — припугнул я брата.

— Давай хоть этого детского питания поедим немного, а? — предложил Малыш с горьким вздохом.

— Как тебе не стыдно! Объедать маленькую сестричку?!

— А что! Она же еще и сосет! Мама только и делает что кормит ее. Кормит и взвешивает. До еды, после еды…

— Так нужно, — заявил я с видом человека сведущего. — Чтобы знать, сколько она молока получила. Если мало, дают еще детское питание.

— Хорошенькое дело! Меню из двух блюд. А нам — ничего! — возмутился Малыш. И вдруг закричал во все горло: — Хо-тим о-бе-дать! Жи-вот ур-чит! Мы го-лод-ные! О-бед! О-бед!

Тотчас прибежала бабушка.

— Т-сс! Т-сс! Не шуми! Подумай о Сильвии!

— А что? Может, она нервная? — совсем распоясался Малыш.

— В самом деле, бабушка, такие малыши разве слышат? — поспешил я с вопросом, чтобы она пропустила дерзость брата мимо ушей. — И видят тоже?

— Ведь и у котят глазки открываются позже, — высказался Малыш.

Он у нас и по кошкам специалист. Потому и сказал, да только себе же на беду. Бабушка так и подскочила.

— Это с кем же ты сестренку сравниваешь! Бессердечный ты, вот что!

— Знаешь, бабушка, дело в том, что мы голодные, — заступился я за брата. — Дело в том, что уже второй час, а мы…

— Ой-ой, как бежит время! — удивилась бабушка. Она на минутку присела, повздыхала, но тут же вскочила и распорядилась: — Вот что, мальчики, вы уже большие. Позаботьтесь о себе сами!

— А что! Ведь я уже был поваром в лагере! Я умею картофельный паприкаш готовить, картофельный суп, жареную картошку…

Я старался вовсю, лишь бы разрядить атмосферу.

— Знать ничего не хочу! — объявил Малыш и отвернулся к стене, стал к нам обоим спиной. Теперь он сердился и на меня.

— Да-да, — проговорила бабушка задумчиво, словно не замечая Малыша, — придется все обязанности в семье распределить по-другому. Сильвия перестроит всю нашу жизнь.

— Мою жизнь она уже перестроила, — пробормотал мой бедный брат, глядя в стену. — Кровать мою переставили, места лишили. Вам теперь все равно, спи я хоть в чулане. Никому до меня нет дела…

— Вот что, Малыш! — строго сказала ему бабушка; видно было, что она по-настоящему сердится, у нее даже шея покраснела. — Вместо того чтобы дуться, уведи свою собаку. Я, кажется, ясно сказала: нельзя держать собаку в квартире. А уж когда в доме младенец, собаке здесь и вовсе не место!

— Собака здесь раньше жила, чем ваша Сильвия! — возмутился брат.

— Ах ты бессовестный! Ну так вот. Если ты сейчас же не найдешь собаке где-нибудь место, я выброшу ее на улицу. Выброшу, вот увидишь! Я не потерплю в квартире блох!

— Нет у нее блох. И она воспитанная. Не оставляет лужицы где попало. Не то что некоторые…

К счастью, зазвонил телефон. Бабушка была такая сердитая, что только рукой мне махнула — возьми, мол, трубку. А сама удалилась в комнату. Наверное, Сильвию потетешкать. За двоих. Жалко ей Сильвию, что брат у нее такой бездушный…

Звонила тетя Жофи. Бабушкина приятельница. Я, конечно, все ей рассказал. Я ведь по Сильвии теперь профессор. Наизусть все про нее знаю.

Тетя Жофи долго ахала и изливала восторги. Потом спросила, очень ли удивлялся Малыш, что аист принес нам ребеночка. Я сказал, что Малышу удивляться не с чего. Он знает, что Сильвию родила мама. Я уже давно сказал ему, что мама скоро родит нам брата или сестричку. Тут тетя Жофи бросила трубку. От возмущения. Мне, я считаю, просто повезло. Иначе «ахам» да «охам» вообще не было бы конца.

Я и так долго проговорил с ней. Когда я вернулся на кухню, Малыша там не было. И детского питания на столе тоже не было. Лежал только клочок бумаги, оторванный от газеты. На нем почерком Малыша было написано:

Я ушел буду искать собаке хозяина а домой больше не вернусь все равно я никому не нужен.

Бабушка очень испугалась. Я сперва радовался, что разобрал каракули брата. Но потом тоже испугался. Маме мы не сказали. Решили, что сами придумаем что-нибудь умное. Но у нас ничего не вышло. Бабушка придумала только поставить меня к стиральной машине пеленки стирать. Потому что она сейчас такая взволнованная, все кнопки перепутает.

Почему-то, когда я стираю, мне всегда хорошие идеи в голову приходят. Вот и тут я сразу вспомнил про Магди. Она же у Малыша звеньевая. Может, знает, что у него на душе? Куда, например, мог он податься? Я бросился ей звонить. Как назло — занято и занято! Хотя в их доме нет младшего брата. Наконец дозвонился.

— Магди? А это я говорю, — сообщил я: полагается ведь прежде всего представиться…

— Ой, а я тебе названиваю, но у вас все время занято, — закричала в трубку Магди.

— И у тебя занято. Слушай, Магди, мой брат…

— Он здесь, у нас. Я потому тебе и звоню. Собаку я беру себе.

— Только брата себе не бери. Пусть домой идет.

— Не пойду, — тотчас послышался голос Малыша. Значит, он подслушивал. И тут же взял трубку у Магди. — Я вообще не пойду домой. Никогда. Только если бабушка позовет.

Я сломя голову кинулся к бабушке. Ни дать ни взять почтовый голубь, который весточки взад-вперед носит! Подбегаю опять к телефону — бабушка, говорю, зовет тебя. Но брат не верит. Тогда бабушка сама взяла трубку. Ну, думаю, держись, брат, будет тебе сейчас взбучка! И опять не угадал.

— Представляешь, Малыш, что случилось сейчас, — самым обыкновенным своим голосом начала рассказывать бабушка. — Соседка на лестнице говорит почтальону: «Совсем я не рада этой Сильвии. Еще лишний источник шума в доме!» Подумай, она назвала твою сестричку «источник шума»! Мы должны как-нибудь защитить малышку. А вот кáк — ума не приложу. Мне бы сейчас тебя в подкрепление…

Малыш вернулся. И все наладилось. Он был как шелковый. Бабушка всем хвалилась, какой он хороший. «Что ж, — говорила, — большой уже мальчик!» И Малыш был доволен, сказал только, что есть у него одно-единственное желание: чтобы мы больше не называли его Малышом, а звали по-настоящему: Лайошем. Конечно, мы все обещали.

И с тех пор, как только бабушка позовет: «Лайош! Помоги, пожалуйста!» — папа и дедушка тотчас вскакивают. Они ведь тоже Лайоши. Но третий Лайош, Лайош-непоседа, и ухом не ведет.

Содержание

Заколдованная школа

Сколько у человека бабушек? … 7

Мишка … 12

«Здравствуй, маленький слушатель!» … 17

Собака в футляре от скрипки … 22

«Гусеница» из фольги … 26

О чем беседуют у колодца … 29

Подиморы. Хегешдю … 34

Меньше семидесяти ударов в минуту … 39

Картофельный бал … 43

Подарок ко Дню рождения … 48

Ненастоящая школа … 55

Автостоп … 60

Хозяин мохеровой собачонки … 63

Побег … 67

Заколдованная школа … 73

Мышонок с клетчатыми ушами … 78

Голуби в счет не идут … 84

Кто самая красивая девочка в классе? … 89

Непоседа Лайош

1. «Моя семья» … 97

2. Бабушка в ракете … 102

3. Сколько стоит мой брат … 106

4. Волки в подарок … 111

5. Как стать свинопасом? … 116

6. Лайош третий, или непоседа Лайош … 121

Примечания

1

В венгерских словах ударение всегда падает на первый слог. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Здесь — игра слов. По-венгерски фамилия Кормош то же, что Сажин — от слова «сажа».

3

В Венгрии «маленькие барабанщики» то же, что у нас — октябрята.

Content

Каталин Надь
Заколдованная школа
Непоседа Лайош
Повести

Заколдованная школа

Сколько у человека бабушек?

Мишка

«Здравствуй, маленький слушатель!»

Собака в футляре от скрипки

«Гусеница» из фольги

О чем беседуют у колодца

Подиморы. Хегешдю

Меньше семидесяти ударов в минуту

Картофельный бал

Подарок ко Дню рождения

Ненастоящая школа

Автостоп

Хозяин мохеровой собачонки

Побег

Заколдованная школа

Мышонок с клетчатыми ушами

Голуби в счет не идут

Кто самая красивая девочка в классе?

Непоседа Лайош

1. «Моя семья»

2. Бабушка в ракете

3. Сколько стоит мой брат

4. Волки в подарок

5. Как стать свинопасом?

6. Лайош третий, или непоседа Лайош

Примечания