Дилэни Сэмюэль

КЛЕТКА БРАССА

Что? Рассказать о мраке Брасса? Попробуйте-ка передать это словами… Он долго бродил в темноте, натыкаясь на стены, пока не был схвачен стальными пальцами и не помещен в глицериновый гроб. Крышка захлопнулась. Мрак? Вообразите голоса, пришедшие из тьмы, — только голоса и ничего больше:

— Эй!

— Аааааа…

— Эй, как тебя кличут, приятель?

— Мне кажется, он еще не очнулся.

— Заткнись! Ну, давай, отзовись!

— … ааа… что…?

— Он приходит в себя.

— … кто…?

— Я — Ястреб, а он…

— А я — Свин. Ястреб хочет знать, за что тебя посадили.

— А… да… я… меня зовут…

— Так-то, приятель. Лучше сразу дать Ястребу то, что он хочет. Ястреб всегда получает то, что он хочет.

— Ха, как ты ему, Ястреб!

— … Кейдж[1]. Джейсон Кейдж.

— Кому ты перешел дорогу, Кейдж? Сюда просто так не сажают.

— Я… послушайте, оставьте меня в покое!

— Ишь ты, чего захотел!

— Я не… я просто хочу остаться в…

— Сейчас я прикажу Свину слегка пошуметь. Ты знаешь, приятель, тебе лучше сразу сойти с ума, чем услышать это еще раз. Давай, Свин, ори!

— Аааагаагаа… ууоооооа… ыыыиыы… ха…

— … хватит!

— Нет, дружок, ты не останешься один, мистер Джейсон Кейдж. Я сижу здесь уже год, и единственное, что слышу — это треп Свина. Его лишили половины мозгов, прежде чем бросить сюда. Нет, и близко об этом не думай. Говори!

— Ястреб хочет знать, почему тебя посадили в Брасс.

— И ты расскажешь Ястребу, слышишь, мистер сонный Кейдж?

Вздох. Еще вздох.

— … я так понимаю, вы здесь газет не получаете.

— Никогда не читал газет, — смешок.

— Заткнись, Свин. Давай, Кейдж, вали дальше.

— Я не хочу.

— Говори!

— Я расскажу свою историю, если ты расскажешь свою. Ты должен рассказать, мистер Кейдж. Пожалуйста, мистер Кейдж.

— Свин, заткни пасть. А тебе, Кейдж, я повторяю — говори.

— Ну… ладно, ладно, но мне будет очень больно.

— Больно, Кейдж.

— Нас бросили в Брасс не для того, чтобы сделать счастливыми.

— Послушай, Ястреб, откуда ты родом?

— Планета называется Крагс, город — Рупция… Наши шахты добрались до самого дна планеты, кипящая лава вылезла наружу, газы, сера, одним словом — ад…

— Да, да, ты мне рассказывал, я помню — еще над дворцами богачей дым курился.

— Я же тебе сказал, Свин, заткнись. Продолжай, Кейдж.

— Нет, ты говори, Свин.

— Ты хочешь знать, откуда я, мистер Кейдж?

— Он с планеты Альба[2], Кейдж.

— Да, Альба. Мой город, Даск[3], лежит высоко в горах, везде снег, по утрам солнце еле видно в тумане, а днем все сверкает, как будто драгоценности.

— Ты ж их никогда не видел, Свин. Пусть Кейдж говорит.

— Ладно, я прибыл с планеты, которая называется… Земля.

— Земля?

— Потише, Свин!

— Из города Венеция. По крайней мере, там я был арестован, осужден и приговорен провести остаток жизни в Брассе. Венеция! Вместо улиц — каналы, тесные трущобы перетянуты бельевыми веревками, торговые лавки — просто караван лодок, палубы завалены капустой, томатами, хурмой, мидиями, артишоками, моллюсками и омарами. Туристы, студенты, банкиры и артисты, да все, кто угодно, прогуливаются по Пьяццетте, мимо розовых колонн Дворца дожей, спускаются к воде и глазеют на гондолы, на Мост Вздохов, чья изогнутая спина соединяет Дворец дожей и старую тюрьму. Ватага студентов, заметив тебя — одинокого, шатающегося по набережной, тут же окружает и тянет за собой к вапоретто, снующим по Большому Каналу. Они поют, хохочут, целуют девчонок, а я посвящаю Бруно в тайны самой удивительной архитектуры на Земле — венецианской. А потом по каналу, устроив на мосту у Академии веселую суматоху, пришла гроза, и мы спасались от непогоды в сумрачных кабачках — там все только пьют и поют, и Бруно говорил мне: все хорошо, все просто замечательно, здесь нельзя грустить, ведь мы в Венеции…

— Эй, что случилось, мистер Кейдж?

— Давай, Кейдж, продолжай.

— Кто-нибудь из вас видел Брасс снаружи?

— Как же мы увидим, мы ж внутри?

— Свин, заткнись. Нет.

— Он на заснеженном плоскогорье, очень высоко, здесь не бывает даже облаков. Кругом тьма, Брасс виден только звездам, а те, кто внутри — словно в черной дыре.

— Да-а, а откуда ты знаешь, какой он?

— Мы даже и вообразить не могли, как выглядит Брасс, мистер Кейдж.

— Я не воображал, Свин, я видел его. На рисунке. Я вообще много повидал. Когда-то я изучал архитектуру.

— На Земле?

— В Венеции?

— Да. Одно время у меня был доступ к всевозможным планам. Я знаю, к примеру, откуда идут эти коридоры, и куда они ведут.

— Серьезно?

— Я мог бы рассказать вам о каждом кирпичике Айя-Софии. Я мог бы рассказать, как устроен иллюзорный храм Анкуор на Кепларе! И я знаю все тупики, закоулки и повороты, все двери и замки, канализацию и вентиляцию Брасса!

— Ты?

— Эй, так ты хочешь сказать, что знаешь, как нам свалить отсюда?

— Венеция…

— Эй, Ястреб, ты слышишь, Кейдж похоже знает, как нам свалить отсюда!

— Заткнись, Свин. Ну, Кейдж, давай дальше.

— Венеция… ты сейчас так далека… эти ночи, дивные ночи в ресторанчиках — Гимба[4] режет сыр, и мы пробуем вино с юга и вино с севера и не можем выбрать, какое слаще — эти ночи никогда больше не вернутся. Они ушли. Бруно ушел. И удивительная ленивоглазая девушка, та, что все разрушила — я, Бруно и девушка, ее звали…

— Кейдж!

— …Сапфир!

— Кейдж, послушай меня!

— Да, тебе лучше послушать Ястреба!

— Сапфир ушла…

— Объясни нам, как эти гробы могут переговариваться. Раньше я был в другом. Я скулил и выл, как та собака, а в этом впервые услышал хоть какой-то ответ — я заполучил голос Свина. Но и он — больше, чем ничего! Что же, это, наверно, какой-то особый эффект?

— Как мы трое можем… слышать друг друга?

— Ну, как ты разговариваешь с Ястребом, да и со мной? Я побывал уже в двух камерах, но никогда раньше не слышал голосов.

— Тройная связь… да, скорее всего. Заключенные Брасса содержатся в глицериновых гробах, которые кормят и чистят их, оказывают медицинскую помощь, предохраняют от повреждений… Если вы попытаетесь нанести себе травму, пусть даже смертельную, гроб все равно вернет вас к жизни. Однажды вы сможете выйти отсюда, в темноту, но вам будет уже все равно…

— Да, да, Кейдж, нам все это давно известно, скажи лучше, как мы можем болтать в этих гробах.

— На самом дне тюрьмы три камеры соединены старыми канализационными трубами. Понимаете, вместо камня в стенах — пустые металлические трубы. Новая система проложена полтора столетия назад, она проходит теперь в другом месте, а старая — пуста, наши гробы на самом нижнем уровне подземелья. Мы можем слышать… через трубы.

— А как выбраться отсюда, мистер Кейдж? Мы с Ястребом хотели бы свалить, это точно.

— Потише, Свин.

— …трубы… под городом, клочья бумаги, тряпки, отбросы людей и животных плывут по каналам…

— Чтой-то с ним, Ястреб?

— Слушай, Свин.

— …в одиночестве, бродить в одиночестве вдоль каналов, убегающее небо, словно пурпурный поток между узкими проемами крыш, вода близ меня напоминает грязную кровь — вскрытые вены дряхлого камня. О, это жуткий город, с удивительными колодцами, ржавыми оградами, стенами, нависшими над водой, в окнах его магазинов еще стоят стекла Мурано, его дети черноглазы и темноволосы, город красоты, город разлуки…

— Кейдж, очнись, мы в Брассе. Ты много о нем слышал — тюрьма без охраны, вместо людей — автоматы. Ты сказал, что знаешь, как он устроен. Почему мы должны тебе верить?

— Я знаю. Я знал мостовые города лучше Рескина[5]. Я нашел отметину на камне, оставленную Наполеоном, когда он поднимался на мост у Сан Марко. И я знаю, как устроены замки в подземелье, я могу, как когда-то дожи, затопив нижние этажи тюрьмы, избавиться от заключенных. Я знал коридор, которым «Вознесение Марии» Тициана было тайно вынесено из церкви Санта Марии в подвал Ди Треви, торговца шерстью, и ворота, через которые проходил Марино, посещая Анджолину еще до помолвки[6]. Я поднимался по дворцовой лестнице, как некогда Байрон и Шелли и также, как они, приоткрыл тайную дверь в палаццо Скарлотти, а там, в зеркальных залах, как и прежде продолжаются ночные попойки и оргии декаденствующих внуков Fottia. Весь город был открыт для меня, а я был совершенно одинок.

— О чем это он, Ястреб?

— Тссс.

— И в мое одиночество однажды вечером пришла Сапфир. Ястреб, Свин, вы хоть раз видели женщину?

— Свин, как звали самую красивую женщину, которую ты встречал в своей жизни?

— Ну, ее звали Джоди-би. Когда я приволакивался в свою пещеру, она сразу же давала мне затрещину и принималась ржать. Она лупила меня, я — ее, а все орали и глазели, и спорили, кто победит…

— Я знал женщину в Рупции. Она проходила по пылающим улицам, и огонь возвращался обратно в нутро. Ланца — вот ее имя, когда ее пламенеющие волосы касались моего лица, ее губы…

— Никто из вас никогда не знал Сапфир. Никто из вас никогда не знал женщины. Она была дочерью посла тринадцатой планеты Сириуса на Земле. Вы родились на Крагсе и Альбе? Она проводила лето на одной, а зиму — на другой и находила их тусклыми и скучными. И вот она в Венеции. Я встретил ее трижды за один вечер. Венеция — маленький город, если целый день гулять по улицам, легко столкнуться с одними и теми же людьми… Первый раз я повстречал Сапфир на мосту у железнодорожного вокзала, там уважаемые мужья помогают своим почтенным супругам, обремененным детьми, колясками и назойливыми продавцами лотерей, перебраться через ступеньки… Возле моста Риальто я видел ее у лотка, она рассматривала балюстраду, пока торговец наполнял для нее оплетенную бутыль. Встретив ее в третий раз, я, наконец, отважился заговорить, это было на небольшом боковом канале, она остановилась возле крошечного Чертова моста, закат уже позолотил воду и гнилые камни. Она протягивала коту кусочек съестного, я подбежал и оттолкнул ее руку. Она резко обернулась, испуганная и удивленная, а я объяснил, что одичавшие коты очень злы и заразны, а в каналах полно рыбы, и они сами могут себя прокормить. Сперва она выглядела оскорбленной, затем слегка раздраженной, а потом рассмеялась и согласилась пойти вместе со мной — я умолял ее отправиться к университету, к веселым студентам и самым шумным компаниям в городе. Она усмехалась и восклицала: «Ты — замечательный парень. Конечно, я пойду с тобой». По пути я рассказал ей о всех своих призах и наградах, описал все здания, которые я спроектировал, и процитировал все свои работы по теории архитектуры. Мы подошли к Большому каналу, и я помог ей забраться в вапоретто. Проплывая мимо вычурных фасадов, я показывал ей Ка Д'Оро, церкви и большие торговые палаццо, они заслоняли разноцветное вечернее небо, а их отражения дрожали в беспокойной воде. А потом мы зашли в кафе, о, как там было весело — Бруно созвал всех и устроил вечеринку. «Я никак не мог тебя найти, — объяснял он, — а то бы пригласил заранее». Всю ночь мы пили вино и плясали на балконе, легкий бриз подхватывал шарфик Сапфир, временами заслоняя свет луны — тогда ее лицо оказывалось в полутьме, и я держал ее за руку, она улыбалась, а вода под нами несла серебро… Потом шарфик упал…

— Эй, Ястреб! Он замолчал.

— Кейдж? Эй, Кейдж?

— Почему…

— Все в порядке. Давай, Кейдж.

— Почему… люди творят зло? Эй, вы, голоса в темноте, почему вы совершили преступление?

— Я думаю, я просто… потому, что был голодный. У нас в Даске холодно, мне нечего было жрать, а воровать легче, чем работать. Однажды я украл. Все бы ничего, да вот я опять проголодался и украл еще. Где-то в пятый раз я избил пяток патрульных, и двое из них загнулись, а я попал в Брасс. Ты спрашиваешь, почему люди…

— Я скажу, Кейдж, почему. На улицах Рупции полно огня и горячих парней, гордых парней. Их сжигает желание отомстить за разрушенный мир и свои загубленные жизни. Вот почему я повел свою банду сражаться с патрульными, летящими, словно осы, из-под крыши дворца, я видел, как вокруг умирали ребята, я смеялся, когда меня поймал прожектор, небеса стреляли огнем, в ответ пылала земля, и я… остался один…

— Нет…. Ястреб. И ты, Свин, тоже не прав. Впрочем, возможно, для кого-то так и есть, но не для меня. Нет, не для меня… Поздно ночью я вновь вернулся на балкон немного освежиться. От вина и веселья у меня закружилась голова, и когда я уставился на поверхность воды, огоньки завертелись у меня в глазах, колени подогнулись, и затылком я ощутил холодный камень… Когда я очнулся, луна была уже низко. Былую усталость неожиданно сменило возбуждение. Я встал и обернулся к стеклянной двери: комнату освещал лишь огарок свечи, вставленный в бутылку, да еще Луна протягивала белые пальцы и сглаживала тени. Повсюду валялись пустые бутылки, тарелки наполовину пусты и засыпаны пеплом. Гимба лежал на кушетке с растрепанными волосами, его рубашка была перепачкана желчью. Пошатываясь, я вошел и решил было, что все уже разошлись, но в дверном проеме комнаты Бруно я увидел их, и — боль острой иглой вонзилась в мозг, на мгновение у меня потемнело в глазах, а дыхание остановлюсь. Меня била дрожь… Я должен был закричать, но лишь рассмеялся. Бруно, нахмурившись, оторвал свое лицо от выреза ее платья и тупо протянул: «А, это ты…» «О, да, — ответил я, — это всего лишь я, но вы, двое, должны пойти со мной. Ночь еще только начинается. Собирайтесь, я научу вас по-настоящему весело проводить время.» Она взглянула на меня, и я понял, что она даже не помнит, кто я такой. О, мое веселье стало просто маниакальным! Я затолкал протестующего Бруно в жакет, а когда набрасывал шарфик на плечи Сапфир, ощутил ее желание оттолкнуть меня и убежать, но продолжал бодро болтать и вывел их в прихожую, где Бруно спросил меня: «Куда же ты нас поведешь?» Моим ответом был только смех, и вскоре мы очутились на улице. «Нам сюда», — они следовали за мной вдоль каналов, мимо колокольни, под арку моста Академии, на безымянную улочку. Мы прошли еще один мост — Венецию называют городом тысячи мостов, на самом деле их только шестьсот восемьдесят два[7] — и поспешили вниз, в закрытую протоку. Она вывела бы нас к вокзалу, но мы отправились в другую сторону, по переулку, выложенному синеватым камнем, прошли ворота, опять спустились. Вокруг было совершенно темно. Я уже собирался перебраться через невысокую стену, когда Сапфир тихо спросила: «Где мы..?» «Я живу здесь уже почти год, — рассмеялся Бруно, — но не узнаю эти места. А Джейсон помнит каждый камень и канал. Он повел нас коротким путем. Надеюсь, мы скоро придем?» — грозным голосом закончил он. Я промолчал. «Но здесь нет даже ограждения,» — прошептала девушка, и Бруно вновь пришлось объяснять: «Джейсон любит устраивать сюрпризы. Он то и дело появляется из какого-нибудь подвала, как черт из табакерки. Пойми, Венеция — город интриги.» Некоторое время были слышны лишь отзвуки нашего дыхания, и тут она всхлипнула. «Не бойся,» — дрогнувшим голосом приободрил ее Бруно. Я вновь их поторопил. «Джейсон не зря каждый год получает призы. У него абсолютное чувство пространства. Не бойся, — повторил он, — мы не можем заблудиться.» Тем временем мы прошли под решеткой, и дюжина прозрачных лунных лезвий на мгновение выхватила нас из тьмы. Я услышал полувздох-полувсхлип Сапфир — здесь не было даже намека на перила! Я приказал им идти точно следом за мной… Спустя четверть часа мы достигли цели. Я прикрыл дверь и произнес: «Мы пришли. Ну, Бруно, мне нужна твоя помощь.» Я прошелся вдоль стены, ориентируясь по едва заметным отметкам — четыре шага, пять. «Нагни голову, Бруно. Сюда, дай мне руку, — я подвел его к ржавому колесу с торчащей рукоятью, — так, давай надавим вместе.» Он взялся. «А что, так мы попадем на вечеринку? Я не слышу шума…» Я остановил его: «Так мы попадем в подземелье. Давай, жми.» Сперва мне показалось, что древний замок и не думает поддаваться — мои ноги оторвались от пыльного камня… я почувствовал, как налег Бруно… еще усилие… есть! Старая система пришла в движение, я услышал звук бегущей воды и голос Сапфир: «Что это? Бруно, Джейсон?» — она заплакала. Вода журчала уже возле моих ног. «Что все это значит?» — спросил Бруно. Я отвернулся от замка и рассмеялся: «Мы в подземной тюрьме, тюрьме Герцога, на самом дне, там, где водяные замки! Ты вспомнил, Бруно? Здесь открываются шлюзы, чтобы затопить заключенных.» «Эй, Джейсон, не шути так, это не смешно!» Шлепая по воде, Сапфир подбежала к нам: «Как нам отсюда выбраться? Где выход? Здесь же ничего не видно!» Она закричала. Вода доходила нам уже до колен и прибывала очень быстро, было трудно стоять, и я пошел прочь. Сапфир, спотыкаясь, последовала за мной, но ударилась головой за выступ камня и упала. Бруно протянул ей руку, помогая встать, и вдруг разбушевался — он бросился на меня и схватил за плечо. «Ты устроил нам ловушку, ты сам утонешь,» — заорал он, захлебываясь. Они навалились на меня вдвоем, и мы упали в воду. Ее шарфик… я помню ее мокрый шарфик… он скользил у меня между пальцами. Я рванулся, нырнул, нашел известный мне выход и… выбрался наружу. Не могу судить, сколько я плыл вместе с потоком, только однажды вынырнул на поверхность, глотнул воздуха, вновь погрузился в воду, проплыл, хватаясь за камни, под железной оградой и, наконец, выполз на лестницу. Из тьмы я слышал их крики. Когда я стоял, вода доходила мне до груди… Меня нашли на Пьяцце, напротив византийского фасада Сан Марко, в тени четырех бронзовых коней. Я весь вымок и в руке сжимал ее шарфик…

— Клянусь всеми Богами Альбы…

— И единственным Богом Крагса…

— К черту всех Богов, я хохотал как демон! Меня нашли, и я все рассказал. Я уже успокоился, но было слишком поздно — дожи построили свою тюрьму на совесть… Был межпланетный скандал, ведь отец Сапфир — посол из другого мира. И вместо обычной тюрьмы меня посадили сюда, в межпланетную…

— Эй, Ястреб, он опять замолчал.

— Кейдж? Послушай, Кейдж, ты сказал, что знаешь Брасс также хорошо, как и ту темницу, как-там-ее-называют? Ну, отзовись!

— Да, знаю. Я знаю план Солнечной Мечети в Иране и схему подземелий Музея Жизни на Бета Центавра. А если бы Дедал оставил рисунок Лабиринта, мне хватило бы одного-единственного взгляда, и я нашел бы выход без помощи нити…

— А Брасс, Кейдж? Ты знаешь, как устроен Брасс? Мы можем отсюда убежать?

— Здесь рядом строительные туннели, их оставили рабочие много лет назад. Но… но они замурованы… Убежать? Что, ты говоришь убежать? Но как я могу? Я виновен. Мое сердце сжато тисками вины. Я должен страдать здесь. Да! Даже если я убегу, мое сердце все равно останется в тюрьме.

— Слышь, Ястреб, он, похоже, двинулся.

— Кейдж, объясни, как из камеры попасть в туннель.

— Вы… вы хотите бежать? Но… но я же убил их! Я виновен, я заслуживаю…

— Послушай, Кейдж!

— Я совершил преступление и…

— Давай, мистер Кейдж, мы хотим свалить.

— Говори, Кейдж, и побыстрее.

— Она была прекрасна как вода, как пламя, как туман…

— Да не о ней! Говори о Брассе.

— Брасс… Брасс — это тюрьма, тюрьма с тремя смежными камерами вблизи строительных туннелей. Где-то должны быть ключевые камни…

— О чем ты толкуешь, Кейдж? Какие камни?

— Мы находимся в трех камерах, которые окружают канализационную систему — словно три больших куска торта, составленные вместе узкими сторонами…

— А труба там, где должна быть свеча, когда празднуют день рождения?

— Да. В общих стенах есть незакрепленные камни. Каждый весит примерно три сотни фунтов…

— Три сотни? Одному не справиться, Ястреб.

— Зато вдвоем — запросто, Свин.

— …и прикрывает шахту, ведущую в строительный туннель, по нему можно выбраться наружу.

— Так, Свин, толкай со своей стороны, а я — со своей.

— А что с ним?

— Кейдж, мы сейчас сдвинем свой камень, а потом возьмемся за твой.

— Нет, нет, я остаюсь.

— Ястреб, время процедур, крышка открывается! Давай, навались!

— Кейдж, ты не сможешь в одиночку отвалить камень. Если мы уйдем, ты останешься здесь навсегда.

— Нет!.. Я остаюсь. Я должен остаться здесь… Я должен… остаться и быть частью Брасса, подобно одной из скал в его фундаменте… Я слышу вас, слышу… шепот камней, их вздохи и голоса. Да! Я чувствую их движение — медленное и скрипучее, как замок в подземелье дожей. Эй, Свин, Ястреб, расскажите мне еще о ваших планетах. Свин?.. Свин, отзовись… Ястреб, где ты?.. Эй… я вас не слышу… Вы что… ушли? Ястреб, Свин?.. Эй!..

Что? Рассказать о тишине Брасса? Попробуйте-ка передать это словами — голоса, ушедшие во тьму, — только голоса и ничего больше.

Примечания

1

Cage — клетка — (англ.) — Здесь и далее прим. перев.

2

Alba — рассвет (ит.), также Альба — дружеское прозвище Дж. Г. Байрона.

3

Dusk — сумерки (англ.).

4

В последнем путешествии Дж. Г. Байрона в Грецию, завершившимся смертью поэта, его сопровождали студент-медик Бруно и Гамба, родственник графини Гвиччиоли, любовницы Байрона.

5

Джон Рескин (1819–1900) — англ. искуствовед и критик, автор четырехтомного труда «Камни Венеции».

6

Марино и Анджолина — герои драмы Дж. Г Байрона «Марино, дож венецианский».

7

В настоящее время в Венеции около 400 мостов.

Content

Дилэни Сэмюэль
КЛЕТКА БРАССА

Примечания