Лю Кен

Удачной охоты

Удачной охоты. Кен Лю

Ночь. Убывающая луна. Тишина, лишь изредка ухают совы.

Купец с женой сегодня ночуют вне дома, и все слуги тоже отпущены. В огромном особняке пугающе тихо.

Мы с отцом притаились за установленным во дворе гунши. Через множество отверстий в камне мне хорошо видно окно спальни сына торговца.

– О, Сяо Чжун, моя милая Сяо Чжун... – лихорадочные стоны молодого человека звучат жалобно. Находящийся в полубреду юноша для его же блага привязан к постели, но отец оставил окно открытым, чтобы ветер разносил его жалобные крики далеко за рисовые поля.

– Как ты думаешь, она действительно придёт? – прошептал я. Сегодня мне исполнилось тринадцать, и это моя первая охота.

– Она придёт, – говорит отец. – Хулицзин не может противостоять призывам человека, которого она приворожила.

– Это как во «Влюблённых бабочках» возлюбленные не могли жить друг без друга? – Я вспомнил выступление труппы народной оперы, проходившей через нашу деревню прошлой осенью.

– Не совсем, – сказал отец. Но, как мне показалось, ему сложно было объяснить, почему. – Просто знай, что это не одно и то же.

Я кивнул, хотя не был уверен, что понял. Но я вспомнил, как купец с женой пришли к отцу, чтобы просить его о помощи.

– Какой позор! – бормотал купец. – Ему едва исполнилось девятнадцать. Как он мог, прочитав столько мудрых книг, всё-таки поддаться чарам этого существа?

– Нет никакого позора в том, чтобы оказаться очарованным красотой и магией хулицзин, – ответил отец. – Даже великий мудрец Вонг Лай однажды провел три ночи в компании подобного демона, а ведь он занял первое место на императорском экзамене. Вашему сыну просто нужно немного помочь.

– Вы должны спасти его, – сказала купчиха, часто кланяясь, словно курица клюющая рис. – Если это вам не удастся, сваты будут обходить наш дом стороной.

Хулицзин был демоном, который крал сердца. Я поёжился, подумав о том, хватит ли у меня мужества для встречи с этим существом.

Отец положил руку на моё плечо, и я почувствовал себя спокойнее. В его руке был Ласточкин Хвост, меч, выкованный тринадцать поколений назад для нашего далёкого предка, генерала Лау Йип. На меч были наложены сотни даоистских благословений, и он выпил кровь бесчисленных демонов.

Плывущие по небу облака на мгновение скрыли луну, погрузив всё в темноту.

Когда луна вновь появилась, я едва не вскрикнул.

Там, во дворе, стояла самая прекрасная леди, что я когда-либо видел.

На ней было просторное белое шёлковое платье с воздушными рукавами и широким серебристым поясом. Лицо её было бледным, как снег, а волосы тёмными, как уголь. Я подумал, что она похожа на знаменитых красавиц из династии Тан, портреты которых актёры оперной труппы развешивали вокруг сцены.

Она медленно повернулась, чтобы оглядеться вокруг, её глаза блестели в лунном свете, как два сверкающих бассейна.

Я был удивлён, увидев какой печальной она выглядит. Внезапно я почувствовал жалость к ней, и больше всего на свете мне захотелось увидеть её улыбку.

Лёгкий подзатыльник, отвешенный отцовской рукой, вывел меня из гипнотического состояния. Отец предупреждал меня о силе хулицзин. Жар прилил к моему лицу, сердце заколотилось чаще, я отвел глаза от фигуры демона и сосредоточился на своей задаче.

Каждую ночь на этой неделе слуги купца с собаками патрулировали внутренний двор, чтобы держать её подальше от своей жертвы. Но теперь двор был пуст. Она остановилась, колеблясь, словно подозревала ловушку.

– Сяо Чжун! Придёшь ли ты ко мне? – лихорадочные стенания юноши становились всё громче.

Дама повернулась и пошла – нет, скользнула, такими плавными были её движения – к дверям спальни.

Отец выскочил из-за укрытия и бросился на неё, занося для удара Ласточкин Хвост.

Она с лёгкостью увернулась, словно имела глаза на затылке. Отец не смог остановить удар, и меч с глухим стуком воткнулся в толстую деревянную дверь. Ему потребовалось некоторое время, чтобы высвободить оружие.

Дама посмотрела на него, повернулась и двинулась к воротам внутреннего двора.

– Не стой как вкопанный, Лян! – крикнул отец. – Она уходит!

Я побежал к ней, держа наготове глиняный горшок, наполненный собачьей мочой. Моей задачей было выплеснуть её на оборотня, чтобы та не смогла превратиться в лису и удрать.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

– Ты очень храбрый мальчик. – Запах жасмина, цветущего под весенним дождём, окутал меня. Её голос был нежным и сладким, как цветочный нектар, и мне хотелось слушать его вечно. Я совсем позабыл про глиняный горшок, который всё ещё сжимал в руке.

– Давай! – крикнул отец. Ему наконец удалось высвободить меч.

Я растерянно закусил губу. Как я могу стать охотником на демонов, если так легко подвержен их чарам? Я поднял крышку и выплеснул содержимое глиняного горшка на отступающую фигуру, но внезапно мелькнувшая безумная мысль, что я не должен испачкать её белое платье, заставила мои руки дрогнуть, и я едва не промахнулся. Только небольшое количество собачьей мочи попало на неё. Но и этого оказалось достаточно. Она взвыла, и этот вой, похожий на собачий, но гораздо более жуткий и дикий, заставил шевельнуться волосы на затылке. Она повернулась и зарычала, показав два ряда острых, белых зубов, и я отпрянул.

Я облил ее, когда она была в самом разгаре перевоплощения. Её голова осталась наполовину женской, наполовину лисьей, с безволосой мордой и вытянутыми, сердито дрожащими остроконечными ушами. Руки превратились в лапы, заканчивающиеся острыми когтями, и она угрожающе замахнулась на меня.

Она больше не могла говорить, но её глаза выражали язвительные мысли красноречивее любых слов.

Отец бросился мимо меня, занося меч для смертельного удара. Хулицзин развернулась, врезалась в ворота двора, проломила их и проскользнула через сломанные створки.

Отец погнался за ней, даже не удостоив меня взглядом. Сгорая от стыда, я поспешил за ним.

Хулицзин была быстронога, казалось, что её серебристый хвост оставляет сверкающий след на поле, через которое она бежала. Но не полностью трансформированное тело вынуждало её перемещаться подобно человеку, и она не могла двигаться так быстро, как на четырёх лапах.

Мы с отцом увидели, как она свернула в сторону заброшенного храма, находящегося в ли за пределами деревни.

– Обойди вокруг храма, – сказал отец, переводя дух. – Я войду через переднюю дверь. Если она попытается бежать через чёрный ход, ты знаешь, что делать.

Задняя часть храма заросла сорняками, стена была наполовину разрушена. Когда я пришёл в себя, то увидел мелькнувший над развалинами белый всполох.

Будучи преисполнен решимости оправдать себя в глазах отца, я подавил страх и без колебаний побежал следом за ним. Несколько быстрых поворотов, и я загнал преследуемое существо в угол одной из монашеских келий.

Я собирался вылить на него оставшуюся собачью мочу, когда внезапно понял, что животное было намного меньше, чем хулицзин, которую мы преследовали. Это была маленькая, размером со щенка, белая лисичка.

Я поставил глиняный горшок на землю и сделал бросок.

Лисица извивалась подо мной. Она была удивительно сильной для такого маленького животного. Мне потребовались все силы, чтобы её удержать. Пока мы боролись, мех под моими пальцами становился скользким, как кожа, а тело удлинялось, ширилось, росло. Я всем своим весом прижимал его к земле.

Внезапно я понял, что мои руки и ноги обёрнуты вокруг обнажённого тела юной девочки, моей ровесницы.

Я вскрикнул и отскочил. Девочка медленно встала, взяла шёлковый халат, припрятанный за кучей соломы, надела его и свысока глянула на меня.

Из главного зала донеслось приглушённое расстоянием рычание, а затем звук удара тяжёлого меча, расколовшего какую-то доску. Потом снова звериный рык, и звук ругательства, вырвавшегося у отца.

Мы с девочкой смотрели друг на друга. Она была даже красивее, чем оперная певица, о которой я не переставал думать весь последний год.

– Почему вы охотитесь за нами? – спросила она. – Мы ничего вам не сделали.

– Твоя мать околдовала сына торговца, – ответил я. – Мы должны его спасти.

– Околдовала? Это он не оставляет её в покое.

Я опешил.

– О чём ты говоришь?

– Однажды ночью, около месяца назад, сын торговца наткнулся на мою мать, когда та охотилась на крестьянских куриц. Она была вынуждена перевоплотиться в человеческий облик, чтобы убежать, и как только он её увидел, то сразу влюбился. Она ценила свою свободу и не хотела иметь с ним ничего общего. Но, как только человек влюбляется в хулицзин, она не может не слушать его, как бы далеко друг от друга они не находились. Своими непрекращающимися стонами и плачем он доводит её до безумия, и она вынуждена каждую ночь приходить к нему, только чтобы заставить его замолчать.

Это было совсем не то, что я слышал от отца.

– Она соблазняет невинных юношей и забирает их жизненные силы, чтобы насытить свою тёмную магию! Посмотри, как болен сын торговца!

– Он болен, потому что бестолковый доктор пичкает его лекарствами, которые должны заставить его забыть о моей матери. Это моя мама поддерживала в нём жизнь своими ночными визитами. И прекрати говорить о соблазнении. Человек может влюбиться в хулицзин точно так же, как и в любую человеческую женщину.

Я не знал, что ответить, так что сказал первое, что пришло на ум.

– Я просто знаю, что это не одно и то же.

Она ухмыльнулась.

– Не одно и то же? Я видела, как ты смотрел на меня, прежде чем я надела халат.

Я покраснел.

– Наглый демон! – Я поднял глиняный горшок. Она не сдвинулась с места и продолжала насмешливо улыбаться. В конце концов, я опустил горшок.

Шум борьбы в главном зале стал громче, и вдруг раздался оглушительный треск, а затем торжествующий крик отца и долгий, пронзительный женский вопль.

Теперь на лице девочки не было насмешливой ухмылки, только ярость, постепенно сменяющаяся болью утраты. Её глаза потеряли живой блеск, они выглядели как у восставшего мертвеца.

Ещё один рычащий возглас отца. Крики внезапно оборвались.

– Лян! Лян! Всё кончено. Где ты?

По щекам девочки катились слёзы.

– Обыщи храм, – продолжил отец. – У неё здесь могут быть щенки. Мы должны убить и их тоже.

Девочка напряглась.

– Лян, ты нашёл что-нибудь? – голос приближался.

– Ничего, – сказал я, отводя глаза. – Здесь никого нет.

Она повернулась и молча выбежала из кельи. Через мгновение я увидел, как маленькая белая лисичка перепрыгнула через сломанную заднюю стену и исчезла в ночи.

***

Был Цинмин, Праздник Поминания Усопших. Мы с отцом отправились на кладбище, чтобы привести в порядок могилу матери и принести ей еду и питье, дабы утешить в загробной жизни.

– Я хотел бы на некоторое время остаться здесь, – сказал я. Отец кивнул и отправился домой.

Я прошептал извинения матери, взял курицу, которую мы принесли для неё, и направился на другую сторону холма, в заброшенный храм.

Я нашел Янь стоящей на коленях в главном зале, недалеко от того места, где пять лет назад мой отец убил её мать. Она носила волосы собранными в пучок, в стиле прошедшей церемонию цзы-ли молодой девушки, которая уже вышла из детского возраста, но ещё не успела обзавестись женихом.

Мы встречались каждый Цинмин, каждый Чон Янг, каждый Юй Лань и каждый Новый год – во все дни, когда члены семьи должны собираться вместе.

– Это тебе, – сказал я и протянул ей курицу.

– Спасибо. – Она аккуратно оторвала куриную ножку и изящно откусила небольшой кусочек. Янь объясняла мне, что хулицзин предпочитают жить неподалёку от людских деревень, потому их привлекают многие человеческие вещи: разговоры, красивая одежда, стихи и рассказы, и, иногда, любовь достойного, доброго человека.

Но хулицзин оставались охотниками, которые чувствовали себя по-настоящему свободными только в лисьем обличье. После того, что случилось с её матерью, Янь старалась держаться подальше от курятников, хотя ей по-прежнему нравился вкус куриного мяса.

– Как охота? – спросил я.

– Не слишком хорошо, – ответила она. – Несколько столетних саламандр и шестилапых кроликов. Никогда не удаётся поймать достаточно, чтобы наесться досыта. – Она откусила ещё один кусочек курицы, прожевала и проглотила. – У меня возникли проблемы с перевоплощением.

– Тебе трудно сохранять человеческое обличье?

– Нет, – она положила остатки цыплёнка на землю и прошептала молитву, обращённую к матери.

– Я имею в виду, мне становится всё труднее возвращаться к своему истинному обличью, – продолжила она, – для охоты. В некоторые ночи я вообще не могу этого сделать. А как идёт охота у вас?

– Тоже не так хорошо, как раньше. Змеедухов и злобных призраков не так много, как несколько лет назад. Даже привидений самоубийц, не закончивших свои земные дела, стало меньше. И нам уже несколько месяцев не попадалось ни одного прыгающего мертвеца. Отец обеспокоен снижением заработка.

Нам уже несколько лет не доводилось иметь дело с хулицзин. Возможно, Янь их предупреждала, и они держались подальше. По правде говоря, я испытывал от этого облегчение. Меня не радовала перспектива указать отцу на то, что он в чём-то неправ. Он и без того стал слишком раздражительным, будучи обеспокоенным тем, что теряет былое уважение сельчан, что его знания и мастерство, похоже, не востребованы как в прежние времена.

– Ты никогда не задумывался, что, возможно, неправильно понимаешь прыгающих мертвецов? – спросила она. – Как меня и мою мать?

Она рассмеялась, увидев выражение моего лица.

– Я шучу!

Было немного необычным то, что сближало нас с Янь. Это не было дружбой в обычном понимании. Скорее, нас объединяло общее тайное знание, понимание того, что окружающий нас мир не так прост, как привыкло считать большинство людей.

Она посмотрела на куриные кости, которые оставила для своей матери.

– Мне кажется, магия истощается в этих краях.

Я тоже подозревал, что что-то стало не так, как прежде, но не хотел высказывать свои подозрения вслух, чтобы не превращать их в реальность.

– Как ты думаешь, в чём причины этого?

Вместо ответа Янь навострила уши и внимательно прислушалась. Потом вскочила, схватила меня за руку и потянула за собой, пока мы не оказались позади расположенной в главном зале статуи Будды.

– Тсс! – Она прижала палец к моим губам. Находясь так близко к ней, я наконец-то уловил её запах. Он был похож на аромат её матери, такой же цветочный и сладкий, но со своеобразным оттенком, напоминающим запах высушенного на солнце шерстяного одеяла. Я почувствовал, как кровь приливает к моему лицу.

Через минуту и я услышал шум приближающейся к храму группы людей. Медленно и осторожно я выглянул из-за Будды, чтобы посмотреть, что происходит.

День был жарким, и эти люди искали тень, которая могла бы укрыть их от лучей полуденного солнца. Двое мужчин поставили наземь бамбуковый паланкин, выбравшийся из него пассажир был иностранцем, с вьющимися светлыми волосами и бледной кожей. Другие члены группы заносили штативы, уровни, бронзовые трубки, и открывали дорожные сундуки, заполненные странными инструментами.

– Премногоуважаемый мистер Томпсон, – человек, одетый как мандарин, подошёл к иностранцу. Он беспрестанно кланялся, улыбался и кивал головой, чем напомнил мне выпрашивающую подачку собаку. – Пожалуйста, отдохните и выпейте холодного чая. Людям сложно работать в день, когда они должны посещать могилы своих близких. Надо дать им немного времени, чтобы они могли помолиться, дабы не гневить богов и духов. Но я обещаю, что потом мы будем упорно работать и закончим все измерительные работы вовремя.

– Вечные проблемы с вами, китайцами, и вашими бесконечными предрассудками, – сказал иностранец. Он говорил со странным акцентом, но я мог прекрасно его понимать. – Не забывайте, что железнодорожная магистраль Гонконг-Тянцзын крайне важна для Великобритании. Если мы к заходу солнца не доберёмся до Ботоу, я оставлю вас всех без зарплаты.

До нас доходили слухи о том, что император Манчжурии проиграл войну и был вынужден пойти на всевозможные уступки, одна из которых заключалась в том, чтобы помочь иностранцам построить дорогу из железа. Но все они казалось настолько фантастичными, что я не придавал им особого значения.

Мандарин с энтузиазмом кивнул.

– Многоуважаемый господин Томпсон прав во всех отношениях. Но не будет ли он благосклонен выслушать один маленький совет?

Усталый англичанин нетерпеливо махнул рукой.

– Некоторые из местных жителей выражают обеспокоенность по поводу предлагаемого пути железной дороги. Видите ли, они думают, что уже проложенные пути блокируют каналы ци в земле. Это плохой фэн-шуй.

– Что за чушь ты несёшь?

– Это похоже на дыхание человека, – сказал мандарин, несколько раз шумно вздохнув, чтобы убедиться, что англичанин его понял. – У земли есть каналы вдоль рек, холмов и древних дорог, которые несут энергию ци. Это то, что способствует достатку деревень, оберегает редких животных, поддерживает местных духов и богов домашнего очага. Не могли бы вы распорядиться немного сдвинуть намеченную линию путей, чтобы следовать рекомендациям мастеров фэн-шуй?

Томпсон закатил глаза.

– Это самая нелепая вещь, которую мне доводилось слышать. Вы хотите, чтобы я отклонился от наиболее оптимального пути для нашей железной дороги, потому что думаете, что ваши божки рассердятся?

У мандарина был страдальческий вид.

– Ну, в тех местах, где уже проложены пути, происходит много плохих вещей: люди разоряются, животные умирают, боги домашнего очага не отвечают на молитвы. И буддийские, и даосские монахи единодушно согласны с тем, что тому виной железная дорога.

Томпсон подошел к Будде и оценивающе посмотрел на него. Я нырнул за статую и сжал руку Янь. Мы затаили дыхание, молясь, чтобы нас не заметили.

– Он всё ещё обладает силой? – спросил Томпсон.

– В этом храме нет служителей на протяжении уже многих лет, – ответил мандарин. – Но этот Будда всё ещё пользуется почтением. Я слышал рассказы сельчан, что обращённые к нему молитвы часто дают результат.

Потом я услышал громкий треск и единый вздох собравшихся в главном зале людей.

– Я только отрубил своей тростью руки этого божка, – сказал Томпсон. – Как вы можете видеть, я не был поражён молнией, и никакая иная беда меня не постигла. И теперь мы знаем, что это всего лишь глиняный идол, набитый соломой и раскрашенный дешёвой краской. Вот поэтому ваш народ и проиграл войну Великобритании. Вы поклоняетесь статуям из грязи, вместо того, чтобы думать о строительстве дорог из железа и изготовления оружия из стали.

Больше вопрос об изменении пути железной дороги не поднимался.

После того, как люди ушли, мы с Янь вышли из-за статуи. Некоторое время мы смотрели на отбитые руки Будды.

– Мир меняется, – сказала Янь. – Гонконг, железные дороги, иностранцы, провода, передающие речь, и механизмы, извергающие дым. Чудес всё больше и больше, сказители в тавернах всё время говорят о них. Я думаю, именно поэтому и уходит древняя магия. Более сильный вид волшебства пришёл ей на смену.

Её голос был бесстрастным и холодным, как поверхность осеннего озера, но я понимал, что она права. Я подумал о том, как мой отец старается сохранить бодрость духа, хотя к нам обращалось всё меньше и меньше клиентов. Я спрашивал себя – а что если время, что я проводил за изучением заклинаний и упражнениями с мечом, было потрачено впустую?

– Что ты собираешься делать? – спросил я, думая о том, каково ей живётся одной в горах, не имея возможности найти пищу, которая поддерживала бы её магию.

– Есть только одна вещь, которую я могу сделать. – Её голос на секунду прервался, а затем стал решительным и дерзким, словно безмятежную гладь озера всколыхнул брошенный камень.

Но тогда она посмотрела на меня, к ней вернулось хладнокровие.

– Есть только одна вещь, которую мы можем сделать. Учиться, чтобы выжить.

***

Железная дорога вскоре стала привычной частью пейзажа – чёрный локомотив, пыхтя паром, пробирался через зелёные рисовые поля, и тянущийся за ним длинный шлейф походил на дракона, спустившегося с далёких, туманных, синих гор. Некоторое время паровоз был удивительным зрелищем, и восхищённые ребятишки неслись вслед за ним вдоль железнодорожных путей, стараясь не отставать.

Но копоть из паровозных труб сначала убила рис на ближних полях, а потом погибли двое детей, игравшие на рельсах и слишком напуганные, чтобы сдвинуться с места. После этого поезд перестал восхищать.

Люди перестали приходить к нам с отцом и просить нашей помощи. Они шли либо к христианским миссионерам, либо к новому учителю, который говорил, что обучался в Сан-Франциско. Молодёжь, наслушавшись разговоров о ярких огнях и хорошо оплачиваемой работе, потянулась из деревни в Гонконг и Кантон. Поля зарастали сорняками. Казалось, что в деревне остались только дети и старики, смирившиеся с новым положением дел. Люди из отдалённых провинций приходили, чтобы разузнать насчёт покупки подешевевшей земли.

Отец проводил дни от рассвета до заката сидя в передней комнате, положив Ласточкин Хвост поперёк колен и неотрывно глядя на дверь, как будто бы сам превратился в статую.

Каждый день, возвращаясь домой с поля, я видел, как в глазах отца на короткий миг вспыхивал отблеск надежды.

– Кто-нибудь говорил о необходимости нашей помощи? – спрашивал он.

– Нет, – отвечал я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро. – Но я уверен, что вскоре объявится прыгающий мертвец. Надо просто немного подождать.

Я старался не смотреть на отца, когда говорил, потому что не хотел видеть, как в его глазах гаснет надежда.

Некоторое время спустя я обнаружил отца висящим на прочной балке в его спальне. Когда я с замершим от горя сердцем снимал его тело, я подумал, что он не слишком отличался от тех, на кого охотился всю свою жизнь – всех их поддерживала древняя магия, которая ушла и больше уже не вернётся, и они не знали, как выжить без этого.

Я сжал в руке Ласточкин Хвост, тяжёлый и тусклый. Я всегда был уверен, что мне суждено стать охотником на демонов, но как быть, если нет больше демонов, нет больше духов? Все наложенные на меч даоистские благословения не смогли спасти моего отца. И, если я застряну здесь, то, возможно, повторю его судьбу.

Я не видел Янь уже шесть лет, с того самого дня, когда мы прятались в храме от железнодорожных топографов. Но сейчас снова вспомнил сказанные ею слова.

Учиться, чтобы выжить.

Я собрал вещи и купил билет на поезд до Гонконга.

***

Стражник-сикх проверил мои документы и жестом разрешил пройти через ворота.

Я задержался на мгновение, чтобы проследовать взглядом вверх по крутому склону горы. Уходящие ввысь железнодорожные пути были похожи на лестницу, ведущую прямо на небо. Это был фуникулёр, трамвайная линия, ведущая на вершину Пика Виктория, где обитали новые хозяева Гонконга, и где запрещено было селиться китайцам.

Но китайцы были достаточно хороши для того, чтобы лопатой закидывать уголь в топки и смазывать механизмы.

Пар клубился вокруг меня, когда я спускался в машинное отделение. За прошедшие пять лет ритмичный грохот поршней и стаккато крутящихся шестерней стали мне привычны, словно звуки собственного дыхания и биения сердца. В их упорядоченной какофонии мне слышалась своеобразная мелодия, звучавшая для меня как звон цимбал и гонгов в увертюре народной оперы. Я проверял давление, наносил герметизирующую смесь на стыки, подтягивал фланцы, заменял изношенные зубчатые колёса в шестерёночных механизмах. Я с головой погрузился в работу, тяжёлую, но приносящую удовлетворение.

Когда моя смена подошла к концу и я вышел из машинного отделения, уже стемнело. В небе сияла полная луна, и я увидел, как очередной заполненный пассажирами трамвайный вагон, приводимый в действие моим двигателем, тянется вверх по склону горы.

– Не позволяйте китайским призракам заполучить вас, – сказала сидевшая в трамвае женщина с яркими светлыми волосами, и её спутники рассмеялись.

Это была ночь Юй Лань, понял я, Фестиваля Духов. Я должен сделать подношение отцу, может быть, купить в Монгкоке пачку ритуальных денег.

– Что значит, ты сегодня больше не работаешь? Мы хотим твоих ласк! – донёсся до меня мужской голос.

– Девушкам вроде тебя не пристало отвечать отказом, – со смехом добавил другой мужчина.

Я повернул голову на голос и увидел китайскую женщину, стоящую неподалёку от трамвайной остановки. Обтягивающий, по западной моде, чонсам и броский макияж красноречиво говорили о её профессии. Два англичанина преградили ей путь. Один попытался обнять её, но девушка отстранилась.

– Пожалуйста. Я очень устала, – сказала она на английском языке. – Может быть, в другой раз.

– Сейчас, не будь дурой, – грубо сказал первый мужчина. – Я не собираюсь тебя уговаривать. Ты сейчас пойдёшь с нами и сделаешь, что должна.

Я подошел к ним.

– Привет. – Мужчины обернулись и посмотрели на меня. – В чём проблемы?

– Не твое дело.

– Ну, полагаю, это мое дело, – сказал я, – вы разговариваете с моей сестрой.

Сомневаюсь, что кто-нибудь из них мне поверил. Но пять лет непрерывной работы с тяжёлыми механизмами сделали моё тело мускулистым; они посмотрели на моё лицо и руки, испачканные машинным маслом, и, вероятно, решили, что не стоит у всех на глазах затевать драку с простым китайским инженером.

Мужчины, бормоча ругательства, отошли, чтобы занять очередь на фуникулёр.

– Спасибо, – сказала Янь.

– Давненько не виделись, – ответил я, оглядывая её. Я проглотил чуть было не сорвавшуюся с губ фразу, что она выглядит хорошо. Вид у неё был неважный. Она выглядела усталой, похудевшей и ослабшей. Резкий запах духов, которыми она пользовалась, раздражал мой нос.

Но я не думал её осуждать. Судить других – непозволительная роскошь для того, кто сам вынужден бороться, чтобы выжить.

– Сегодня ночь Фестиваля Духов, – сказала она. – Я не хочу больше работать. Хочу помянуть свою мать.

– Почему бы нам не совершить приношение вместе? – предложил я.

Мы отправились паромом на Коулун, и дующий над водой ветерок немного её оживил. На пароме она намочила полотенце горячей водой из чайника и стёрла макияж. Я уловил слабый след её естественного запаха, как обычно свежего и прекрасного.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал я, поскольку так теперь и было.

На улицах Коулуна мы купили пирожные, фрукты, холодные пельмени, приготовленную на пару курицу, палочки благовоний, жертвенные бумажные деньги и прочие необходимые для ритуала предметы.

– Как охота? – спросил я. Мы вместе рассмеялись.

– Я скучаю по лисе, – сказала Янь. Она рассеянно грызла куриное крылышко. – Однажды, вскоре после нашей прошлой встречи, я почувствовала, что последние остатки магии покинули меня. Я больше не могу перевоплощаться.

– Мне очень жаль, – сказал я, не в состоянии придумать что-нибудь ещё.

– Моя мать приучила меня любить человеческие вещи – еду, одежду, народную оперу, старинные легенды. Но она никогда не была зависимой от них. Когда хотела, она всегда могла преображаться в своё истинное обличье и охотиться. Но теперь, запертая в этом облике, что я могу сделать? У меня нет когтей. У меня нет острых зубов. Я даже не могу быстро бегать. Всё, что у меня теперь осталось – моя красота, то самое, за что вы с отцом убили мою мать. Так что теперь я живу как раз тем, в чём вы когда-то несправедливо обвиняли мою мать. Я соблазняю мужчин ради денег.

– Мой отец тоже умер.

Услышанное, казалось, не слишком её огорчило.

– Что случилось?

– Он, как и ты, чувствовал, что магия нас покидает. Он не мог этого вынести.

– Мне очень жаль. – И я понимал, она не знает, что ещё сказать.

– Ты сказала мне однажды – есть единственное, что мы можем сделать, чтобы выжить. Я должен поблагодарить тебя. Это, возможно, спасло мне жизнь.

– Нам обоим, – ответила она, улыбнувшись. – Но давай больше не будем говорить о себе. Сегодняшний вечер принадлежит призракам.

Мы спустились вниз к гавани и разложили принесённую еду неподалёку от воды, приглашая призраков всех, кого мы любили, прийти и разделить с нами трапезу. Потом мы раскурили палочки благовоний и сожгли в ведре бумажные деньги.

Она смотрела, как пепел сожжённой бумаги поднимается в небо теплом от огня и исчезает среди звезд.

– Как ты думаешь, теперь, когда не нет больше никакой магии, ворота в загробный мир всё ещё открыты для призраков?

Я ответил не сразу. Когда я был юн, я мог расслышать тишайший шорох пальцев призрака, коснувшегося бумажного окна, и умел отличать голос духа от шума ветра. Но теперь мне были привычнее подобный грому стук поршней и оглушительное шипение пара, под сильным напором несущегося через клапаны. Я больше не ощущал себя неотъемлемой частью исчезающего мира моего детства.

– Не знаю, – сказал я. – Полагаю, с призраками происходит то же самое, что и с людьми. Одни поймут, как выживать в мире железных дорог и свистящего пара, другие исчезнут навсегда.

– Но будет ли хоть кто-нибудь из них счастлив? – спросила она.

Ей ещё удавалось меня удивить.

– Я имею в виду, – продолжила она, – вот ты – счастлив? Ты чувствуешь себя счастливым, изо дня в день поддерживая работу механизмов, словно сам являешься всего лишь их деталью? О чём ты мечтаешь?

Я давно уже ни о чём не мечтал. Я позволил себе поддаться очарованию движущихся зубчатых колес и рычагов, беспрестанным звукам ударов металла о металл. Это позволяло мне не вспоминать об отце, о нашей земле, которая так многого лишилась.

– А я мечтаю об охоте в этих джунглях металла и асфальта, – сказала она. – Мечтаю в моём истинном обличье прыгать с балки на карниз, с террасы на крышу, пока не окажусь на самой вершине, пока не смогу зарычать прямо в лицо всем этим людям, считающим, что они вправе мною владеть.

Я увидел как её глаза, ярко заблестевшие на мгновение, вновь потускнели.

– В наши дни, в эпоху пара и электричества, хоть кому-нибудь в этом огромном мегаполисе, кроме тех, кто живёт на Пике, удалось сохранить своё истинное обличье? – спросила она.

Мы просидели в гавани всю ночь, жгли бумажные деньги и ожидали знака, что призраки всё ещё с нами.

***

У жизни в Гонконге была одна странная особенность: казалось, что изо дня в день вокруг ничего не меняется. Но если сравнить то, что изменилось за несколько лет, может показаться, что раньше вы жили совсем в другом мире.

К тому времени, когда мне исполнилось тридцать, новым моделям паровых двигателей требовалось всё меньше угля, и они давали всё больше энергии. Они становились всё более компактными. Улицы наводнили автоматические рикши и безлошадные экипажи, и у большинства людей, кому это было по карману, имелись дома механизмы, которые поддерживали воздух в комнатах прохладным, а пищу в кухонных шкафах холодной, всё это работало на энергии пара.

Я ходил по магазинам и, игнорируя недовольство продавцов, изучал детали новых выставочных моделей. Я пожирал каждую книгу по устройству и эксплуатации паровых двигателей, что мне удавалось найти. Я пытался применять полученные знания для улучшения машин, за которые был ответственным, пробуя новые виды топлива для двигателей и смазочных масел для поршней, регулируя передаточное число. Мне доставляло немалое удовольствие учиться понимать магию машин.

Однажды утром, когда я закончил сложный ремонт сломанного регулятора оборотов, две пары лакированных ботинок остановились на платформе выше меня.

Я поднял глаза. Двое мужчин смотрели на меня сверху вниз.

– Это он, – сказал мой начальник смены.

Второй мужчина, одетый в хрустящий костюм, выглядел скептически настроенным.

– Это ты придумал идею использования большего маховика для старого двигателя?

Я кивнул. Я гордился тем, что мне удавалось выжать из моих машин больше мощности, чем планировали их создатели.

– Ты не украл эту идею у какого-нибудь англичанина? – строго спросил он.

Я моргнул. Момент замешательства сменился приступом гнева.

– Нет, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Я нырнул под машину, чтобы продолжить свою работу.

– Он довольно умён, – сказал мой начальник, – для китайца. Его можно научить.

– Думаю, мы можем попробовать, – ответил другой человек. – В любом случае, это обойдётся дешевле, чем нанимать настоящего английского инженера.

Господин Александр Финдли Смит, владелец фуникулёра, сам будучи опытным инженером, умел видеть перспективы. Он предвидел, что развитие технического прогресса неизбежно приведёт к использованию энергии пара для работы автоматонов, механических рук и ног, которые, в конечном итоге, должны заменить китайских рабочих-кули и слуг.

Я был избран, чтобы помогать господину Финдли Смиту в его новом предприятии.

Я научился ремонтировать часовые механизмы, чтобы в дальнейшем самому создавать сложные системы зубчатых передач и разрабатывать хитроумные способы применения рычагов. Я выяснил, как раскатывать хромированную сталь в тончайшие листы и как придавать плавные линии изгибов латунным деталям. Я придумал, как соединить точную механику часовых механизмов с миниатюрными поршневыми двигателями и энергией чистого пара. После того, как автоматоны были собраны, мы подсоединили их к поставляемым из Великобритании новейшим аналитическим устройствам Бэббиджа, через которые пропустили перфорированные ленты с программным кодом.

Потребовалось десять лет напряженной работы. Теперь механические руки подавали напитки в барах Центра, и изготавливали обувь и одежду на фабриках в Новых Районах. Я слышал, хотя и никогда не видел собственными глазами, что по залам особняков, расположенных на Пике Виктория, скрытно, мягко натыкаясь на стены, бродят, наводя чистоту, созданные мною автоматические уборщики, словно механические эльфы, испускающие облачка белого пара. Эмигранты могли, наконец, наслаждаться жизнью в этом тропическом раю, где ничто не напоминало теперь о существовании китайцев.

Мне было тридцать пять, когда она снова появилась у моей двери, как давно позабытый сон.

Я затащил её в мою крошечную квартиру, огляделся вокруг, чтобы убедиться, что за ней никто не следит, и закрыл за собой дверь.

– Как охота? – спросил я. Это была неуклюжая попытка пошутить, и она слабо улыбнулась в ответ.

Её фотографии были во всех газетах. Это был самый громкий скандал в колонии – не столько потому, что сын губернатора содержал китайскую любовницу, именно этого от него и ожидали, а потому, что ей удалось украсть у него крупную сумму денег, а затем скрыться. Люди тихо посмеивались, пока полицейские переворачивали город вверх дном, разыскивая её.

– Я могу спрятать тебя на эту ночь, – сказал я. Вторая, не высказанная вслух половина фразы, повисла между нами.

Янь села на единственный в комнате стул, тусклый свет лампы оставлял на её лице тёмные тени. Она выглядела усталой и измождённой.

– Ах, теперь и ты меня осуждаешь.

– У меня хорошая работа, и я не хочу её потерять, – сказал я. – Господин Финдли Смит мне доверяет.

Она наклонилась и начала стягивать платье.

– Не надо, – сказал я, отворачиваясь. Я не хотел видеть, как она пытается купить мою помощь.

– Смотри, – сказала она. В её голосе не было ни намёка на обольщение. – Лян, посмотри на меня.

Я повернулся и ахнул.

Её ноги, насколько я мог их видеть, были сделаны из блестящего хрома. Я наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Цилиндрические коленные суставы были сделаны с большой аккуратностью, пневматические приводы вдоль бёдер двигались совершенно бесшумно, ноги имели изящную форму, поверхности их были гладкими и плавными. Это были самые прекрасные механические ноги, что я когда-либо видел.

– Он накачал меня наркотиками, – сказала она. – Когда я проснулась, мои ноги исчезли и были заменены вот этими. Боль была нестерпимой. Он раскрыл мне свою тайну – он любит механизмы больше, чем плоть, и его не интересуют нормальные женщины.

Мне доводилось слышать про таких мужчин. В городе полном хрома и латуни, звона металла и шипения пара, случались и более отвратительные вещи.

Я сосредоточился на игре отблесков света на блестящих изгибах её голеней, поэтому не видел её лица.

– Выбор у меня был небольшой: либо я соглашаюсь на дальнейшие изменения, чтобы удовлетворить его извращённую страсть, либо он отберёт мои ноги и вышвырнет меня на улицу. Кто поверит безногой китайской шлюхе? Я хотела выжить. Так что я вынуждена была стерпеть боль и позволить ему продолжить.

Она встала и стянула оставшуюся часть платья и вечерние перчатки. Я притронулся к её хромированному туловищу, прошёлся пальцами вдоль талии, проверяя прочность и подвижность сочленений. Её гибкие руки, собранные из изогнутых, скользящих друг над другом пластин, напоминали панцирь. Покрытые ажурной металлической сеткой, они заканчивались тонкими стальными пальцами с драгоценными камнями вместо ногтей.

– Он не жалел денег. Каждая часть моего тела сделана самыми искусными механиками и присоединена к моему телу лучшими хирургами. Есть немало людей, которые, несмотря на запреты закона, продолжают экспериментировать с оживлением тела при помощи электричества, заменяя нервы проводами. Во время работы они всегда обращались только к моему хозяину, как будто я уже была всего лишь машиной.

– Однажды ночью он причинил мне боль, и я в отчаянии нанесла ответный удар. Он упал, как будто был сделан из соломы. Я вдруг поняла, сколько силы в моих металлических руках. Я позволяла ему сделать всё это со мной, заменять меня по частям, каждый раз оплакивая свои потери, и не понимая, что приобретаю взамен. Со мной сотворили страшные вещи, но теперь я тоже могу нагонять страх.

– Я душила его, пока он не потерял сознание, а потом взяла все деньги, которые смогла найти, и ушла. Так я оказалась у тебя, Лян. Ты мне поможешь?

Я подошел и обнял её.

– Мы найдем способ, чтобы всё это исправить. Найдём врачей…

– Нет, – прервала она меня. – Это не то, чего я хочу.

***

Нам потребовался почти год, чтобы выполнить поставленную задачу. Деньги Янь помогли, но некоторые вещи, особенно знания и умения, невозможно купить ни за какие деньги.

Моя квартира превратилась в мастерскую. Мы проводили каждый вечер и все выходные за работой: обрабатывали металл, полировали шестерни, подсоединяли провода.

Самым трудным было её лицо. Оно по-прежнему оставалось плотью.

Я корпел над анатомическими атласами и делал гипсовые слепки её лица. Я ломал себе скуловые кости и наносил порезы на щёки, чтобы иметь повод посещать приёмные хирургов и учиться у них, как лечить эти травмы. Я покупал дорогие, украшенные драгоценностями маски, и разбирал их, постигая тонкое искусство обработки металла, благодаря которой он принимал форму лица.

И, наконец, время пришло.

Бледный лунный свет, проникая через окно, очертил на полу белый параллелограмм. Янь стояла в центре него, поворачивая голову вправо и влево, привыкая к своему новому облику.

Под гладкой хромированной кожей были скрыты сотни миниатюрных пневматических приводов, каждый из которых мог управляться независимо друг от друга, это позволяло её лицу принимать любое выражение. Но глаза у неё были все те же, и они с волнением сияли в лунном свете.

– Ты готова? – спросил я.

Она кивнула.

Я протянул ей чашу, наполненную истёртым в мелкий порошок чистейшим антрацитом. От него пахло горелым деревом, сердцем земли. Она высыпала его в рот и проглотила. Я услышал, как разгорается огонь в миниатюрном котле, размещённом внутри её тела, как растёт давление создаваемого им пара. Я отступил на шаг назад.

Она подняла голову к луне и завыла. Этот звук больше походил на свист проходящего по латунным трубам пара, и всё же он напомнил мне о том давнем дне, когда я впервые услышал зов хулицзин.

Затем она присела на пол. Скрежет шестерней, стук поршней, шелест скользящих друг над другом металлических пластин – шум становился всё громче, когда она начала перевоплощаться.

Она запечатлела первые проблески своего замысла с помощью чернил и бумаги. Затем исправляла его, сделав сотни эскизов, пока, наконец, не была удовлетворена. Я узнавал в получившемся образе черты её матери, но было в нём и нечто более сложное, нечто новое.

Воплощая в жизнь её замысел, я создавал нежнейшие складки в её хромовой коже и хитроумные сочленения в металлическом скелете. Я собственными руками затянул каждый болт, собрал каждый механизм, припаял каждый провод, сварил каждый шов, смазал маслом каждый привод. Я разбирал её на детали, а затем снова собирал их обратно.

Тем не менее, было настоящим чудом видеть, как всё это работает. На моих глазах она складывалась и разворачивалась, словно серебристое оригами, пока, наконец, передо мной не предстала сверкающая хромом лисица, прекрасная и смертельно опасная, словно ожившая древняя легенда.

Она прошлась по комнате, привыкая к своей новой форме, опробывая новые бесшумные движения. Её лапы мерцали в лунном свете, её хвост, кружево из тончайшей серебряной проволоки, оставлял в полумраке квартиры светящийся след.

Она повернулась и пошла – нет, скользнула ко мне, – храбрый охотник, ожившее видение прошлого. Я сделал глубокий вдох и ощутил запахи огня и дыма, моторного масла и полированного металла – запахи силы.

– Спасибо, – сказала она и придвинулась ближе, чтобы я мог коснуться рукой её истинного обличья. Работающий внутри неё паровой двигатель нагревал её холодное металлическое тело, и на ощупь оно казалось тёплым и живым.

– Ты чувствуешь это? – спросила она.

Я кивнул. Я понимал, что она имеет в виду. Древняя магия вернулась, но теперь она изменилась – не мех и плоть, но сталь и огонь.

– Я отыщу других, таких как я, – сказала она, – и приведу их к тебе. Вместе мы сможем их освободить.

Когда-то я был охотником на демонов. Теперь я помогаю одному из них.

Я открыл дверь, сжимая в руке Ласточкин Хвост. Это был всего лишь старый меч, тяжёлый и ржавый, но я мог поразить им любого, кто притаился в засаде.

Снаружи никого не было.

Янь молниеносно выскользнула в дверь. Незаметно и изящно, она стрелой понеслась по улицам Гонконга, дикая и свободная – хулицзин, созданная для новой эпохи.

…как только человек влюбляется в хулицзин, она не может не слушать его, как бы далеко друг от друга они не находились…

– Удачной охоты, – прошептал я.

Она взвыла в ответ вдалеке, и я увидел, как в воздух взметнулся пар, прежде чем она исчезла.

Я представил себе, как она бежит по рельсам фуникулёра, стремительная и неутомимая, забираясь всё выше и выше, до самого Пика Виктория, к будущему, которое так же наполнено магией, как и прошлое.

Content

Лю Кен Удачной охоты

Удачной охоты. Кен Лю