Мари-Бернадетт Дюпюи

Лики ревности

© Les éditions JCL inc., Chicoutimi (Québec, Canada), 2016

© Depositphoto.com/ massonforstock, Givaga, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

* * *

От автора

С того самого времени, как я взялась за перо, героями моих книг традиционно становятся представители самых разных профессиональных сред, каждой из которых присущи своя культура и традиции, – рабочие целлюлозной фабрики канадского поселка Валь-Жальбер, фермеры Корреза, виноградари Эльзаса, разводчики устриц Приморской Шаранты и, конечно же, мастера-кукольники из окрестностей моего родного Ангулема.

Побывав совсем недавно в Центре угледобычи местечка Феморо во французской Вандее, я решила, что эти буколические пейзажи с лесистыми холмами, болотцами, ухоженными полями и мирными поселками станут прекрасным обрамлением для моей новой истории.

Разумеется, поселок углекопов, основанный в 1827 году, со своими шахтами, часовней и стекольным заводом стал ее сердцем. Хотя, признáюсь, временами, когда того требует сюжет, я позволяю себе кое-что изменить в существующих декорациях. Надеюсь, никто на меня за это не рассердится.

Многочисленные герои истории – порождение моей фантазии, но они живут и действуют в аутентичной среде и переживают ряд событий, которые имели место в реальности.

Мне очень хочется, преданный читатель, чтобы, перелистывая страницы моего увлекательного романа, вы ощутили те же эмоции, что и я во время посещения этих мест, и, также как и я, открыли для себя любопытную страницу французской истории, для многих неизведанную – период активной угледобычи в Вандее.

По своему обыкновению – и мне бы не хотелось отказываться от любимой привычки, поскольку она освобождает мои произведения от ярлыка «роман о конкретно взятой местности» – я вплела в описание повседневной жизни героев элемент саспенса[1] и тайны, а также немного необычную детективную интригу. Именно так я это ощущаю, а посему так и не иначе строю свою фабулу.

Желаю вам приятного чтения и спешу познакомить со своей прелестной Изорой – главной героиней романа, существом остро чувствующим и стремящимся к любви и справедливости.

И даже если состояние здоровья не позволит мне быть там, куда зовет сердце, знайте – я всегда рядом и, сколько хватит сил, буду помогать вам грезить наяву.

Мари-Бернадетт Дюпюи

Лики ревности

Моим внукам – Луи-Гаспару и Огюстену Дюпюи

Глава 1

В недрах земли

Шахта Пюи-дю-Сантр, поселок Феморо, четверг, 11 ноября 1920 г.

Предупредить товарищей Томá не смог. Он услышал странный щелчок, увидел голубоватый ореол пламени шахтерской лампы, но прежде чем молодой углекоп успел крикнуть, у него за спиной разверзлась преисподняя.

Волна воздуха, подобно вздоху гигантского чудовища, сотрясла земные недра. В одно мгновение пространство забоя затянуло угольной пылью. Отовсюду слышались глухое рычание и устрашающий треск, перемежающиеся воплями ужаса и боли.

И невозможно нащупать пол или стену, чтобы хоть как-то сориентироваться в пространстве… Деревянная обшивка штрека разлетелась в убийственные клочья, к которым примешались гравий и куски коричневой затвердевшей земли.

Перепуганный юноша всем телом прижался к каменной стенке, прикрыв лицо каской, чтобы не задохнуться. Сердце стучало в груди, как бешеное, все тело сотрясала дрожь. Раньше, спускаясь в шахту, он и мысли не допускал, что может случиться взрыв рудничного газа. По рассказам стариков, такое частенько бывало, но не в этих краях, а далеко – на севере Франции или в Англии.

Тома не осмеливался подать голос, пытаясь понять, скольким товарищам-углекопам, работавшим с ним в забое, посчастливилось уцелеть. Сердце все еще билось слишком часто, слишком сильно. Щеки и подбородок были в земле, волосы слиплись от пота. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы не стучать зубами. Глаза, обычно смотревшие на мир с веселым лукавством, затуманил животный страх.

«Что случилось? – промелькнула мысль. – Неужели газовый карман? Какой жуткой силы взрыв! И малыш Пйотр впереди, меньше чем в метре от меня! Я обязан его найти! Ради Йоланты!»[2]

Внезапно ощутив вкус крови, Тома подумал, что ранен, но оказалось, что он всего лишь прикусил губу во время взрыва.

Мысли снова устремились к невесте, к Йоланте. Она была полька. Их семья перебралась в Феморо во время первой мировой, в сентябре 1915 года. Всех мужчин призывного возраста мобилизовали, поселок опустел, и на шахте катастрофически не хватало рабочих рук. Поэтому горнорудная компания стала охотно нанимать польских переселенцев. В то время Йоланте было всего шестнадцать, что не помешало ей, однако, влиться в бригаду «кюль-а-гайет»[3] – так в здешних краях называли женщин, занятых на сортировке угля.

В первый раз Тома увидел Йоланту в бледном свете ламп, когда она, по примеру других женщин, вытирала почерневшие от грязи руки о полотняные штаны. Но этой обыденной детали он даже не заметил. Зато обратил внимание на серебристо-русую прядь, упавшую из-под платка на тонкую девичью шею, и светлые голубые глаза. И решил про себя, что приударит за милой девушкой в ближайшее же воскресенье.

Нахлынули воспоминания. С легкой горечью молодой углекоп подумал, что прошло уже пять лет, а они, несмотря на пылкую любовь, до сих пор не женаты. «Свадьбу мы сыграем, и очень скоро! – мысленно пообещал он. – Не может быть и речи о том, чтобы ее опозорить!»

При мысли, что он мог никогда не увидеть ребенка, которого невеста носит под сердцем, у него заныло в груди. Судьба распорядилась по-иному. Он чудом остался жив. А значит, должен выполнить свой долг – помочь братьям по несчастью, позаботиться о тех, кто в этом нуждается. И первое, что нужно сделать, – самому выбраться из-под завала.

– Пьер! Пйотр! – позвал он. – Где ты, малыш? Эй! Пас-Труй[4], ты тут?

Прозвища у углекопов – обычное дело, и берутся они из жизненных историй, которые мужчины рассказывают друг другу в перерыве – в те блаженные минуты, когда можно наскоро чем-то подкрепиться. Перекус состоял чаще всего из хлеба с фасолевым паштетом, щедро сдобренным жиром, чесноком и петрушкой, который запивали водой из фляги. Употребление вина и других алкогольных напитков в шахте строго запрещено.

– Тома! – послышался голос словно бы издалека. – Тома, помоги!

– Пьеро[5], малыш, ты только держись! Я уже иду!

Ошибки быть не могло – это Пйотр, младший брат Йоланты! Мальчик до сих пор говорил с выраженным польским акцентом. Горняки быстро переименовали его на французский манер, в Пьера, поскольку польский вариант имени выговорить было сложно.

Тома принялся на ощупь разбирать огромную гору обломков, преградившую ему путь. Деревянная обшивка, поддерживавшая потолок и стены штрека, местами обрушилась, пропустив внутрь груды земли и камней.

– Я уже иду! Я тебя вытащу! Пьер, ты там один?

– Кажется, один! Только ничего не видно… – ответил подросток.

– Мне тоже! Не знаю, куда подевалась моя лампа. Наверное, засы́пало. Но если бы я ее и нашел, зажигать нельзя: вдруг газ еще остался, может рвануть…

Тома присел на корточки и стал разгребать камни. Очень скоро пальцы одеревенели от боли.

– Поищу-ка я обушок!

Тома попытался нащупать свой инструмент и вдруг задел ногой что-то непонятное, одновременно плотное и упругое. По спине пробежал холодок. Похоже на людскую плоть. Он прекрасно помнил, что Пас-Труй, прозванный так за свою склонность к запугиванию новичков-галибо[6] страшными историями из шахтерской жизни, работал у него за спиной, причем довольно близко.

– Боже правый! – прошептал он.

Тома осторожно ощупал неподвижное тело, придавленное свалившейся сверху балкой.

– Эй, Пас-Труй! Отзовись, черт бы тебя побрал!

Тома еще раз убедился, что это действительно его товарищ, пробежавшись пальцами по выбившимся из-под каски кудрявым волосам, по животу и бокам. Потом начал трясти его, снова и снова, но Пас-Труй даже не шевельнулся. А ведь у него шестеро детей!

– Неужели и остальные – тоже? – вырвалось у Тома. – А бригадир? Он-то где?

Юноша в волнении перекрестился. Альфред Букáр, бригадир, шел в забое следом за Пас-Труем. Он был мастером своего дела, бдительным и осторожным.

– Эй, Тома! – послышался испуганный голос Пьера. – Ради Пресвятой Девы, зять, помоги мне!

– Уже иду, малыш! Иду!

Тома решил, что сейчас не время выяснять, кто из товарищей погиб. Надо позаботиться о живых. Преисполнившись решимости, он обшаривал землю вокруг себя и рядом с телом Пас-Труя, пока не наткнулся на обушок. Помогая себе инструментом, он стал еще активнее разгребать завал.

«Нас обязательно спасут! – думал он, ни на секунду не отрываясь от тяжелой работы. – Парни из соседних забоев наверняка уже оповестили дирекцию! Они пришлют людей!»

– Чертов завал никогда не кончится! – громко выругался углекоп, продвигаясь ползком и помогая себе локтями.

Дело пусть медленно, но двигалось, и Тома утешал себя мыслью, что Пьеру по меньшей мере есть чем дышать. Доказательством тому были непрекращающиеся крики парнишки.

– Я слышу, как ты стучишь и как осыпается земля! Уже немного осталось! – повторял мальчик дрожащим голосом. – Господи, как же мне повезло, что ты не погиб, иначе сгнить бы мне тут заживо! Никто бы меня не нашел, это точно!

– Скажи лучше, ты в порядке? Руки-ноги целы?

– Не знаю, мне ногу привалило. Не могу сказать, цела ли она, я ее не чувствую.

– Не шевелись, скоро я тебя вытащу!

Тома, невзирая на боль, удвоил усилия. Через время ему удалось расширить узкую щель. Оттуда потянуло сыростью, и во рту у Тома появился неприятный привкус железа.

– Пьер!

– Я тут! Тебя лучше слышно, наверное, ты совсем близко! Проклятье! Была бы у нас лампа! Хотя бы одна!

– Немедленно перестань злословить, маленький негодник! – попытался пошутить Тома. – Твоей сестре это не понравилось бы!

– Но ты же ей не расскажешь, правда, зятек? – возразил паренек со смешком, который закончился всхлипом боли.

Оба сконфуженно умолкли. Тома, тяжело дыша, углубился в узкий проход. Понадобилось несколько ударов обушком, и плечи уже можно было протиснуть внутрь. Он дорого дал бы сейчас за малую толику света, которая позволила бы разглядеть круглую мордашку и карие глаза мальчишки.

– А вот и я, дорогой шурин! – вскричал он победным тоном.

И в то же мгновение кусок деревянной обшивки, частично разрушенной недавним взрывом, рухнул вниз. Тома сам не понял, как очутился в темном закутке, рядом с малышом Пьером. Падая, он задел мальчишку, и тот вскрикнул от боли. За оглушающим грохотом, последствия которого страшно даже представить, последовала мертвая тишина.

– Пьеро?

– Тома?

– Протяни вперед руку, малыш, чтобы я мог тебя нащупать.

Молодой углекоп ощутил глубочайшее облегчение, когда его пальцы переплелись с пальцами младшего товарища.

– Что ж, дело за малым: высвободить твою ногу и вытащить тебя на-гора! – заключил он серьезно. – Но если…

– Но если – что?

– Вдруг проход совсем завалило? Ты слышал грохот? Погоди, я хочу посмотреть, что там, и немедленно!

Тома хватило минуты, чтобы оценить обстановку. Обвалилась еще часть потолка, и куски породы, спрессовавшись, образовали плотную стену с неровной поверхностью.

– Заперты, как крысы в крысоловке! – пробормотал он.

Их окружала абсолютная темнота. Положение катастрофическое, ни больше ни меньше.

– Крепись, Пьер, так надо! – проговорил Тома уже в полный голос. – Прежде чем нас отроют, пройдет какое-то время. Пас-Труй погиб, и наш бригадир, наверное, тоже. Помнишь, в каком порядке мы шли? Мы с тобой – впереди, махая обушками, как те каторжники! И надо же – угодили в ловушку… Черт, если бы у меня была лампа!

Пошарив по карманам, Тома достал трутовую зажигалку. И тут же вспомнил, что рудничный газ не имеет запаха.

– Нет, лучше уж посидим без света, – буркнул он сердито.

– Думаешь, может еще рвануть?

– Боюсь, что да. Не будем рисковать, Пьер. Мы – не первые, с кем такое случилось, и, увы, не последние. Руководству компании уже доложили, и оно организует спасательные работы. Если Букар не погиб, он сообщит, что мы остались в забое, обязательно сообщит! Отец твердит, что лучшего бригадира, чем наш, на шахте давно не видели. Уж Букар-то все сделает, чтобы нас вытащить. И твой отец тоже. По-моему, он работал где-то неподалеку.

– Если так, остается только молиться за него! – вздохнул парнишка. – Боже правый, если и папа погиб…

– Не думай о плохом, чтобы самому не упасть духом.

– Тома, а как же лошади?

– А что лошади?

– Мы же не знаем величины обвала. Что, если и животных перебило?

– Боишься за своего Датчанина? Не стоит, коногоны со своим грузом к тому времени были уже далеко. И женщины тоже. Взрыв никак не мог им навредить.

В разговоре, происходившем в полнейшем мраке, ощущалось что-то мучительное. Ни один ни другой не решались признаться себе, что обречены на смерть. Из сострадания к младшему товарищу Тома продолжал:

– Любишь лошадку, верно? И кличку ему чуднýю дали. Датчанин – такое нечасто услышишь.

– Ну да, причем никто не знает, откуда она взялась, эта кличка. Это самый добрый конь из всех, уверяю тебя! И красивый – гнедой, с белой отметиной на лбу.

Голос мальчика приобрел мечтательные нотки. Он представил себе огромное небо с бегущими по нему облаками, живописные холмы… Призвав на помощь воображение, юный Пьер представил своего обожаемого Датчанина скачущим галопом посреди бескрайнего луга, покрытого яркой зеленой травой.

– Я часто думаю, что, как только разбогатею, сразу выкуплю Датчанина у компании, и он до старости будет жить на свежем воздухе, на свободе! Поднимется из шахты благодаря мне!

– В это нужно верить, Пьеро, правда, оно того стоит! – подал голос Тома.

– А что, если Датчанина тоже убило? В шахте их двенадцать – лошадей, которые таскают уголь. Дюжина бедных животных, которые годами не видят света! Меня мутит от одной мысли!

Пьер умолк. Он всегда охотно помогал кормить рудниковых лошадей – шестерых крепких кобылок среднего размера и шестерых меринов, в числе которых был и его любимый Датчанин, – и ухаживать за ними. В шахте также держали пару зябликов в клетке из ивовых прутьев. Если, неровен час, содержание монооксида углерода в воздухе повышалось, птицы топорщили перышки, что служило для людей предостережением.

– Так уж повелось, малыш. Не нам менять этот мир. Кстати, как там твоя нога?

– Говорю же, правую я совсем не чувствую…

С болью в сердце Тома начал ощупывать тело мальчика: сначала торс, потом ноги. Когда очередь дошла до правого колена, его пальцы наткнулись на плотную массу камней. Он попытался убрать тот, что покрупнее, но отвалить его в сторону не хватило сил.

– Извини, малыш, ничего не выходит! – признался он. – Одному тут не справиться. А пока ждем подмогу, поболтаем о том о сем. И помолиться не помешает. Да подольше, от всего сердца!

Городок Ла-Рош-сюр-Йон, суббота, 13 ноября 1920 г.

С самого рассвета город затянуло густым туманом, которому вторил моросящий, пахнущий морем дождь. В трех шагах ничего нельзя было рассмотреть. Коричневая мостовая блестела от влаги, городской шум звучал приглушенно, словно бы издалека. Посреди сероватой неопределенности временами возникало темное пятно автомобиля. Машины двигались медленно, с включенными фарами, и были похожи на сказочных чудовищ с огромными желтыми глазами.

Изора Мийé неторопливо шла по тротуару улицы Мулен-Руж. Призрачная атмосфера, служившая обрамлением ее утренней прогулки, как нельзя лучше соответствовала меланхолическому настроению девушки. Ее черные как смоль волосы были собраны в низкий шиньон под бархатной шляпкой гранатового цвета. Серое приталенное пальто скрывало от посторонних глаз хрупкую девичью фигурку.

На днях ей исполнилось восемнадцать, и праздник оставил по себе горькое послевкусие: ни поздравительной открытки от родителей, ни письма от друзей, ни единого доброго слова от работодателей – мсье и мадам Понтонье. Супруги Понтонье содержали частную школу, и Изора работала у них воспитательницей. Кроме того, несколько часов в неделю она обязана была посвящать уборке и глажке. Девушка и не думала жаловаться. Она считала большой удачей возможность самостоятельно зарабатывать деньги, которых хватало на жизнь и на оплату меблированной комнаты в доме, располагавшемся по соседству со школой.

«Он обо мне забыл! Ведь обещал, что напишет!» – терзалась она.

Изора остановилась на мгновение, как будто это помогло бы справиться с разочарованием, и тут же резко обернулась. Рядом кто-то кашлянул, она была абсолютно уверена. Может, почтальон? Еще секунда – и он выкатится из жуткого тумана на своем велосипеде и подаст ей конверт, который затерялся среди других отправлений, поэтому разнося утром почту, он его попросту не заметил…

Сперва Изоре показалось, что поблизости никого нет. Но тут она заметила в проеме арки темный силуэт – впрочем, совсем не похожий на долгожданного почтальона. Незнакомец оказался выше, стройнее и без велосипеда.

Хрупкая надежда разбилась вдребезги. Расстроившись еще больше, девушка ускорила шаг. Последние два дня, стоило выйти на улицу, как она уже не могла избавиться от ощущения, что за ней наблюдают или даже следят. Будучи особой сдержанной и не слишком говорливой, Изора оставила опасения при себе. Да и с кем бы она могла ими поделиться? Коллега, воспитательница интерната, с которой они встречались ежедневно утром и вечером, была молчаливой вдовой. Вдов в стране хватало – прошло всего два года после подписания перемирия в Компьенском лесу, близ станции Ретонд. Что касается директрисы, Гертруды Понтонье, единственное, о чем она желала говорить – это женская мода и наряды. Оставалась еще квартирная хозяйка, мадам Берта. Она славная женщина, но очень суеверна – сделает в ответ страшное лицо, начнет креститься и наверняка посоветует поставить свечку в церкви Сен-Луи…

«Кто бы мог за мной следить и, главное, зачем?» – размышляла девушка. И снова услышала чей-то кашель и звук неторопливых шагов. Ясным солнечным днем, и в более поздний час, она вряд ли испугалась бы. Если бы… В воображении Изоры замелькали картинки одна другой страшнее. Мать не раз говорила, что в городе с ней непременно приключится что-то плохое. По убеждению Люсьены Мийе, мир за пределами родной фермы кишел разнообразными опасностями, убийцами и бандитами.

Изора бросилась бежать, и сердце ее билось так, словно вот-вот разорвется. Метров через тридцать она споткнулась и едва не упала. Девушка оглянулась. На улице не было ни души. «Мне вовсе не почудилось! Я видела его! Видела мужчину! Кажется, он прикрывал лицо шарфом, а еще на голове у него была шляпа…»

Нет, ну разве можно быть такой глупой? Наверняка какой-нибудь обычный горожанин, который направлялся в гости к соседу. Почти успокоившись, Изора пошла дальше.

По субботам, в свой выходной, она обычно прогуливалась в городском саду, расположенном недалеко от площади Наполеона. И не упускала возможности пройти мимо газетного киоска – скромной, окрашенной в зеленый цвет палатки, – чтобы украдкой пробежать глазами по обложкам модных журналов и передовице региональной ежедневной газеты L’Ouest-Eclair. Изора с упоением читала любую прессу, которая была ей по карману, но сначала всегда просматривала крупные заголовки.

Она уже направлялась к киоску, когда на мостовую, едва ли не ей под ноги, на размокшие хлебные крошки слетелись воробьи. Взгляд синих глаз девушки остановился на птичках, и ее лицо приняло мечтательное выражение. Она завидовала их свободе, легкости, с которой они могли скакать, а могли в любое мгновение взмахнуть крыльями и снова оказаться в небе. «А я совсем одна, и вечно должна подчиняться. Всем и каждому! Отцу, хозяевам, жизни, которую не я для себя выбрала…»

Изора все еще была погружена в печальные размышления, когда петарда, взорвавшись у нее под ногами, заставила ее вздрогнуть и вскрикнуть от неожиданности. Послышался злорадный хохот, и кто-то с силой швырнул к ногам девушки странной формы сверток.

– Какой ужас! Господи, что это такое? – вскричала она.

На шум петарды и девичьи возгласы из газетного киоска выскочил продавец. Он сразу увидел труп крысы и тряпку, в которую тот был завернут пару секунд назад. Из-за укрытия – живой изгороди, окружавшей площадь, – выскочили двое мальчишек лет двенадцати.

– Какие негодники! – возмутился торговец. – Вот по кому розги плачут! Так пугать добропорядочных горожан! Вы в порядке, мадемуазель?

– Да, благодарю вас.

Все еще дрожа от испуга, Изора смотрела на недвижимое тельце крысы.

– Спасибо, что хотя бы завернули ее в тряпку, – проговорила она с таким странным выражением, что ее собеседник удивился.

– Они заботились не о вас, – вздохнул киоскер. – Руки марать не захотели!

Тридцатилетний холостяк, он окинул незнакомку внимательным взглядом. Симпатичная девушка с молочно-белой кожей и красивым кукольным личиком, чьи черты, казалось, были едва намечены, проходила мимо его киоска далеко не первый раз. Прямой короткий носик, округлые щечки, рот, похожий на распустившийся розовый бутон, синие глаза, обрамленные густыми черными ресницами…

– Я их узнала! Это дети моей квартирной хозяйки, – пояснила Изора. – Они мне мстят! Вчера вечером их наказали из-за меня. Отец выпорол обоих, когда я пожаловалась, что они шумят на лестнице в парадном, а мне это не нравится. Видите ли, я работаю с детьми и в будущем году получу место школьной учительницы.

– О, теперь мне все ясно! – заверил ее продавец, радуясь возможности завязать разговор. – Вас легко представить учительницей!

С этими словами он тряпкой взял крысу за хвост, не прикасаясь к ней голыми пальцами, отнес ее к краю площади и перебросил через живую изгородь, на лужайку. Когда молодой человек возвращался обратно, вытирая руки о рабочий фартук – рефлекторный жест, выражающий отвращение, – то напомнил Изоре ее брата, Эрнеста, когда тот выходил из свинарника в серо-коричневом переднике поверх чистой одежды. Война забрала его в 1915-м. И Армана тоже – он был на два года младше и пропал без вести на севере страны, под Амьеном.

– Ну вот, словно ничего и не произошло! – горделиво выпятил грудь торговец, останавливаясь перед девушкой. – Не хватало еще, чтобы эта гадость валялась в двух шагах от моего киоска!

– Да-да, конечно, – торопливо согласилась Изора, которой не терпелось уйти.

– Погодите, мадемуазель, не убегайте! – продолжал коммерсант. – Я хочу подарить вам модный журнал – в утешение за выходку противных сорванцов. Я ведь давно вас заприметил – проходя мимо, вы с интересом посматриваете на мою витрину. А покупаете только газеты. Из соображений экономии, не правда ли?

– Именно так. Но я не могу принять от вас журнал, мсье…

– Мсье Марселен, к вашим услугам! Меня назвали в честь деда. А вас как зовут?

– Изора.

– Прошу прощения, я правильно расслышал?

– Это старинное имя, оно пришло из латыни. Мой отец арендует ферму в графском поместье. Госпожа графиня, увидев меня в колыбели, посоветовала матери назвать меня Изорой.

– Вот как? Очень редкое имя!

– Я знаю.

Марселен Герино внутренне ликовал. Он уже мысленно поблагодарил мальчишек, при посредстве которых удалось познакомиться с такой красавицей. Правда, держалась девушка отстраненно, и голос у нее был необычный – бархатистый, низкий, чуть более серьезный, чем хотелось бы, и все-таки она ему нравилась.

– Подходите, не надо стесняться! Выберите журнал, говорю вам! Иначе я обижусь, – продолжал настаивать он.

Изора приблизилась и стала рассматривать витрину – пестрое смешение красок, иллюстраций и черно-белых газетных фотографий. Ее внимание привлек один из набранных крупным кеглем заголовков.

Взрыв рудничного газа стал причиной трагедии в Феморо! Обвал в шахте! Компания оплакивает трех погибших, в то время как еще двое углекопов остаются пленниками Пюи-дю-Сантр.

– Господи, только не это! – прошептала девушка. – Мсье, можно я возьму газету?

Не дожидаясь ответа, она схватила пахнущие типографской краской листы. Губы ее дрожали, глаза расширились от приступа необъяснимой паники.

– Конечно, берите, но…

Она прошептала «спасибо» и убежала. Она должна прочитать статью незаметно, чтобы никто не видел – на случай, если одно из упомянутых в передовице имен окажется тем самым, которое она больше всего на свете не хотела бы там найти. Всего несколько букв в газете могут разбить ей сердце, разрушить главное, что есть в ее жизни. «Только не Тома, – растерянно твердила она. – Только не он, не Тома! Кто угодно из Феморо, но только не он!»

Девушка выбежала из городского сада и укрылась на одной из соседних улиц. Там, задыхаясь от волнения, она принялась читать. В статье были упомянуты фамилии погибших, однако она и бровью не повела. Она их пожалеет, проявит сострадание, но только позже, не сейчас.

– Я чувствовала, что он в опасности, я знала! – в отчаянии шептала девушка. – Тома! Мой Тома! Обвал случился в четверг. Вот почему от него нет письма!

Прижав руку к груди, она судорожно сжала пальцы. В заложниках у шахты оказались двое – Тома Марó и Пьер Амброжи. Это они – пленники Пюи-дю-Сантр, сообщалось в статье.

– Я должна уехать! Невозможно здесь оставаться.

Изоре казалось, что она сходит с ума. Слова, напечатанные в газете, крутились у нее в голове, как проклятие. Она без конца повторяла страшную фразу, пока бежала к обветшалому зданию на улице Серпантен, где находилась ее крошечная меблированная мансарда.

В горно-рудной компании не знают, как освободить двух углекопов, заживо погребенных под землей. Начаты работы по расчистке завала, однако до сих пор существует угроза новых обрушений, которые могут положить конец спасательной операции. Двое углекопов, Гюстав Маро и Станислас Амброжи, невзирая на риск, спустились в шахту добровольно – мужественные люди, стремящиеся спасти своих сыновей. Весь поселок Феморо пребывает в смятении.

Девушка не ответила на приветствие консьержки, встретившей ее в холле вопросом: «Так мало сегодня погуляли?». Она просто пробежала мимо. На свой седьмой этаж Изора поднялась как никогда быстро.

Тяжело дыша и почти ничего не видя перед собой, Изора уложила вещи в чемодан, прихватила деньги – то немногое, что ей удалось сэкономить. Ей казалось, словно она идет по канату, натянутому над пропастью, и ничего в жизни уже не будет иметь значения, если Тома Маро больше не увидит дневного света. Ей было десять, когда он в первый раз пришел на помощь, даже не зная ее, – защитил от банды хулиганов на улице возле церкви, в Феморо. Впоследствии каждый раз, когда они встречались (поначалу это были случайные встречи), Тома Маро, в то время еще пятнадцатилетний шалопай, разговаривал с ней очень вежливо и всегда улыбался.

С течением времени, в череде четвергов и воскресений[7], Изора познакомилась с братом и сестрами Тома – старшими девочками Аделью и Зильдой, младшим братом Жеромом, который, по ее мнению, слишком часто порывался ее пощекотать, и самой маленькой – Анной, чудесным созданием, миниатюрным и смешливым. Вместе они ходили в лес и играли на берегу пруда, у дамбы. Некоторые семьи углекопов построили себе на берегу легкие домики и возле каждого обустроили маленькие мостки для рыбалки. «Однажды вечером, в июле, – никогда в жизни этого не забуду! – я тайком сбежала с фермы и пришла на пруд, – вспоминала Изора, заливаясь слезами. – Думала, что там будет вся компания, но увидела только Тома. Он проверял рыбные садки. Меня он не заметил. Чужих на берегу не было, и, раз уж он начал учить меня плавать, мне захотелось доплыть до него самостоятельно. Сняла сабо и платье, и в нижней рубашке и панталонах вошла в воду…»

Воспоминания о том летнем вечере, когда, если бы не Тома, она могла бы утонуть, заставили девушку замереть на месте. Пальцы ее судорожно стиснули ремешок сумочки. «У меня не получалось держаться на воде. Окунувшись с головой, я едва вынырнула и стала звать на помощь. Он бросился в воду и поплыл ко мне как был – в одежде. Кажется, неподалеку сидела влюбленная парочка, люди могли видеть, как он меня спас. Скоро я оказалась на берегу, в его объятиях. Тома, бледный как смерть, без конца твердил: „Моя Изолина[8], моя Изолина!“. Мне было двенадцать. Я уже тогда его любила, но после того случая стала просто обожать – моего героя, который всегда защищал, слушал, утешал. Удивительно, что мы оба никому не стали рассказывать о происшествии на пруду, это был наш секрет…»

Минут через десять Изора вышла из своей мансарды и спустилась по лестнице.

«Поеду одиннадцатичасовым поездом!» – решила она. Расписание девушка знала наизусть.

Частная школа-пансион располагалась неподалеку. В субботу утром Гертруда Понтонье по своему обыкновению инспектировала школьную столовую. Некоторые пансионеры уезжали домой только на каникулы, и, поскольку в учебном заведении учились дети исключительно из состоятельных семей, даже в выходные меню было превосходным.

– Мадемуазель Мийе, что вы здесь делаете? – изумилась директриса.

Она сопроводила вопрос надменным взглядом: смятение на хорошем личике Изоры не предвещало ничего хорошего.

– Я пришла вас предупредить. В понедельник утром меня не будет на работе. И, по правде говоря, я не знаю, когда смогу вернуться.

– Что вы такое говорите? – резко переспросила мадам Понтонье, но тут же смягчилась. – У вас кто-то умер? Кто-то из близких?

– Нет, но я должна уехать!

– Вы должны уехать? Мадемуазель Мийе, если вы уедете без серьезной причины, для меня это будет означать, что вы отказываетесь от места, и найти вам замену не составит труда. Я взяла вас по рекомендации мадам де Ренье, суждениям которой полностью доверяю, но в вашем случае… Я разочарована.

– Поступайте, как считаете нужным. Ничего не могу поделать. Я уезжаю.

– Простите, я правильно расслышала?

Изора кивнула, повернулась и пошла прочь, даже не потребовав жалованья за отработанные дни. Все вокруг казалось каким-то нереальным и расплывчатым – как туман, непроницаемым колпаком накрывший город. Все ее мысли сосредоточились на Тома Маро, который был для нее солнцем, был ее вселенной. «Он уцелел на войне. Его обязательно спасут. По-другому просто быть не может. Его достанут из шахты, он поправится, а я – я все время буду рядом, у изголовья его кровати. И тогда он поймет. Нужно, чтобы он понял, как сильно я его люблю!»

– Мадемуазель Мийе, если вы сейчас переступите порог школы, сколько бы потом ни умоляли взять вас снова, обратного пути не будет! – крикнула ей вслед директриса. – Я и так не слишком довольна вашей работой!

Через минуту к ней присоединился супруг, мсье Понтонье, которого разговор на повышенных тонах заставил выйти из кабинета. Изора к тому времени уже ушла.

– Что происходит? – спросил он.

– Несносная маленькая кривляка Мийе! Она не явится на работу в понедельник.

– Черт возьми, и почему же?

– Я не добилась от нее вразумительного объяснения. Чтобы духу ее тут больше не было! Сейчас же напишу Клотильде де Ренье и выскажу все, что думаю о ее протеже!

– М-м-м… – протянул мсье Понтонье.

– Что означает это «м-м-м»?

– Ничего. Только стоит ли из-за такой безделицы ссориться с подругой? На твоем месте я бы не стал сразу же затевать скандал. У мадемуазель Изоры наверняка какие-то неприятности.

– Неприятности? Что ж, догони ее и утешь!

Ги Понтонье передернул плечами. В глубине души он сожалел, что больше не увидит эту юную красивую девушку, чьи редкие улыбки и чувственные губки находил весьма соблазнительными. Он с досадой посмотрел на двустворчатую дверь в конце просторного вестибюля, облицованного желтой и красной плиткой. Прошло несколько минут, как Изора вышла за порог школы…

С чемоданчиком в руке, девушка поднялась по улице Мулен-Руж и поспешила к железнодорожному вокзалу, влекомая единственной целью – поскорее попасть в Феморо.

Купив билет, Изора вошла в зал ожидания. Она все еще пребывала в состоянии почти болезненного нетерпения. Минуты тянулись слишком долго, и она чуть ли не со злостью следила за стрелками огромных настенных часов. Потом вышла на перрон и стала мерить его шагами. В ее фарфорово-синих глазах стояли с трудом сдерживаемые слезы.

Мужчина, который вот уже два дня следил за ней, так и не решился подойти. Он укрылся в небольшом помещении, предназначенном для персонала железной дороги. Несмотря на расстояние, их разделявшее, и на свой физический дефект – незнакомец был одноглазым, – он, затаив дыхание, наблюдал за передвижениями девушки.

Когда же Изора, наконец, зашла в вагон, он невольно протянул затянутую перчаткой руку, словно желая ее удержать. Состав медленно двинулся, и над локомотивом взметнулся похожий на плюмаж столб пара.

«Поеду следующим поездом», – подумал таинственный незнакомец.

* * *

Час, который заняла поездка, Изора провела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья, в состоянии полной отрешенности от происходящего. Соседи по купе решили, что ей нездоровится или что она стала жертвой какой-то ужасной трагедии. Никто не пытался вовлечь ее в беседу, а те, кто разговаривал, старались делать это тихо, чтобы не беспокоить странную соседку.

Спрятавшись от окружающего мира в скорлупу своего страха, Изора искала утешения в прошлом. Она воскрешала в памяти лукавый взгляд Тома, его звучный волнующий голос, заразительный смех.

«Ну же, Изоретта, лети! Прыгай, Изолина!»

Это было шесть лет назад, на мостках возле домика Маро. Семьи местных углекопов владели клочком земли на берегу пруда, и по воскресеньям мужчины традиционно рыбачили. «Мне исполнилось двенадцать, ему – семнадцать, – вспоминала она, то и дело сглатывая комок в горле. – Лето в 1915 году выдалось такое жаркое! Недавно началась война. Нашего Эрнеста уже не было в живых. Он погиб в числе первых. Но Тома не хотел, чтобы я много плакала, поэтому старался отвлечь. И придумал – надо научить меня плавать и нырять. А я никак не осмеливалась прыгнуть с мостка в воду…»

Изора бережно хранила в душе множество благословенных моментов, когда Тома Маро проявлял о ней заботу. Однажды на лугу, возле шахты Пюи-дю-Сантр, он посадил ее на лошадь. В скором времени животное должны были спустить под землю, обрекая на долгое существование во тьме. «Мы нарвали для несчастной лошадки листьев одуванчика, а цветки Тома воткнул мне в косички. Желтое золото на черных бриллиантах… Это он так сказал, и ущипнул меня за щеку. И я почувствовала себя самой красивой на земле».

У нее вырвался протяжный вздох сожаления. Сердце девушки изнывало от страха. Пока поезд, подрагивая, катился по рельсам, она пыталась представить, что происходит в Феморо. «Быть может, их уже подняли – живых и невредимых. Я сразу пойму – по лицам, ведь все будут радоваться… Да, именно так и будет! Углекопы никогда не бросят товарища в беде. И Гюстав Маро не допустит, чтобы его сын остался под землей».

О самом юном участнике трагедии, Пьере Амброжи, Изора старалась не вспоминать. Пйотр – так звучит его имя по-польски. И он – брат Йоланты. Вот о ком не нужно думать, так это о Йоланте, потому что Тома говорит, будто любит ее…

* * *

Изора сошла с поезда и с тоской посмотрела по сторонам. Все вокруг было мокрым от дождя. Голые деревья, казалось, тянулись своими истощенными ветвями к серому небу. Девушка поежилась, напуганная тишиной, царившей в этом краю лесов и ухоженных полей, где, помимо работы на земле, люди уже порядка сотни лет добывали уголь.

– Здравствуйте, мадемуазель Мийе! – крикнул ей один из вокзальных служащих.

– Здравствуйте! – ответила девушка, даже не удостоив его взглядом.

– Слышали, наверное, что случилось на шахте! – продолжал железнодорожник, который не мог упустить случая поделиться дурными новостями. – Взрыв рудничного газа, да еще какой сильный! Народу понаехало, и журналистов! Оно и понятно – есть погибшие.

– Я знаю подробности, – заверила его Изора. – Углекопов, которые оставались под землей, спасли?

– Нет, насколько я слышал, – резко ответил собеседник.

Потеряв к нему интерес, Изора побежала по платформе в сторону поселка. Дорога плавно поднималась вверх, к расположившимся на вершине холма домам, над которыми высилась воздушного вида постройка – конструкция из металлических балок и досок, увенчанная застекленной будкой. Внутри располагался вход в шахту Пюи-дю-Сантр – одну из самых продуктивных разработок горнорудной компании.

Сердце стучало в груди, как сумасшедшее. Изора побежала через луг, чтобы поскорее добраться до домов, выстроившихся ровными рядами на околице поселка, – в квартале Ба-де-Суа[9].

Когда она, будучи еще школьницей, бродила по этим улицам, название казалось ей романтическим. Позже одноклассница рассказала Изоре, что в Ба-де-Суа дома более удобные и лучше обустроены, и живут в них только семьи бригадиров и инженеров. Дети у них опрятнее, а супруги следят за модой, отсюда и название. Такая планировка шахтерских поселков на протяжении многих десятилетий была традиционной и для других регионов, включая север Франции.

Вскоре девушка оказалась на площади, перед импозантным, сурового вида зданием, именовавшимся «Отель-де-Мин». В комнатах верхних этажей располагалась контора горнорудной компании, на первом этаже – ресторан и магазин. На площади было пусто, но уже слышался глухой гул, словно сотканный из шепота и приглушенных возгласов. Перед фасадом стекольного завода Изора свернула и ускорила шаг. Скоро она увидела большую толпу, собравшуюся перед бараком, возле входа в шахту.

Напрасно девушка искала глазами кого-нибудь из семьи Маро. Ей пришлось поработать локтями, чтобы пробраться сквозь толпу людей, собравшихся здесь из чувства солидарности. Она ощущала волнение людской массы, гнев и страх.

– Что здесь происходит? – обратилась она к седовласой женщине, перебиравшей четки сухонькими пальцами.

– Там, в забое, работает спасательная бригада. Пытаются разобрать груду камней, которыми завалило младшего Маро и маленького Амброжи. Несчастье случилось еще в четверг после обеда, но, говорят, из-под завала слышен стук, так что есть надежда, что парни живы.

Побелев как мел, Изора кивнула. Она вглядывалась в лица окружающих, ища среди них Онорину – мать Тома – или его брата Жерома. Взгляд наткнулся на корону белокурых волос, венчавшую восхитительный женский профиль. Йоланта Амброжи… Юная полька утирала щеки носовым платочком, в то время как губы ее беззвучно шевелились. Она молилась.

Став свидетельницей горя соперницы, Изора ощутила, как угасает в душе ревность, становясь почти неощутимой. «Если Тома останется жив, если я смогу его еще увидеть и говорить с ним, плевать, что он любит другую!» – подумала она.

Должно быть, Йоланта почувствовала ее настойчивый взгляд. Молодая полька обернулась и посмотрела на нее. В ту же секунду лицо ее приняло расстроенное выражение и она стала пробираться к Изоре.

– Такое горе, Изора, такое ужасное горе! – начала она срывающимся голосом. – Мой брат Пйотр и Тома попали под обвал и теперь заживо похоронены в шахте! Я знаю, что вы с Тома дружите, и решила сама тебе все рассказать.

Девушка отлично говорила по-французски, однако у нее остался легкий акцент – по мнению Тома, очень мелодичный, напоминающий воркование горлинки. Изора прекрасно помнила, сколько ей пришлось выстрадать, слушая бесконечные похвалы в адрес Йоланты. Вот и сейчас, в блеклом свете безрадостного ноябрьского дня, она с горечью вглядывалась в лицо девушки, которая вот-вот отнимет ее единственную любовь.

Сколько раз Изора Мийе повторяла про себя три слова – «моя единственная любовь»! Она одна это знала. А началось все много лет назад, в тот день, когда взбудораженный Тома рассказал ей, что заприметил среди сортировщиц угля красивую блондинку с глазами цвета незабудки. В то время Изоре было тринадцать с половиной, но ее душу уже тогда переполняла всеобъемлющая любовь к младшему сыну семейства Маро, ее обожаемому Тома, мечты о котором она хранила в глубине своего юного сердечка.

– Мне так страшно! – продолжала Йоланта, прижимая руки к груди. – Мой отец тоже там, разбирает завал.

Изора и хотела бы ответить, но не смогла. Только качнула головой.

– Их обязательно спасут, не сомневайся! – добавила Йоланта, решив, что ее молчание – признак сильнейшего волнения.

Подошла еще одна женщина – среднего роста, с круглым лицом, в синем платке, прикрывающем каштановые волосы с серебристыми нитями седины. Ее щеки розовели румянцем, а темно-зеленые, с золотыми искорками глаза блестели от слез. Это была Онорина Маро, мать Тома, его брата и троих сестер. В свои сорок шесть она выглядела довольно моложавой. Адель и Зильда, ее старшие девочки, постриглись в монахини. Младший сын Жером прежде работал углекопом в шахте, но с войны вернулся слепым. Самая младшая, Анна, болела туберкулезом, и ее пришлось отдать в санаторий Сен-Жиль-Круа-де-Ви на атлантическом побережье.

– Здравствуй, Изора! – шепнула она и ласково потрепала девушку по плечу. – И до тебя дошли дурные вести?

– Да, прочитала в газете, еще там, в городе. И приехала первым же поездом.

Онорина знала о сильной привязанности Изоры к ее сыну. Жалея ее, она сказала убежденно:

– Нельзя терять надежду. Мой муж в шахте, и он доведет дело до конца. Вчера они подняли наверх тела бригадира – несчастного Альфреда Букара – и нашего славного Пас-Труя. Боже милосердный! Сердце разрывалось, когда я смотрела на них, накрытых покрывалом! Но наш Тома жив! Он дает о себе знать ударами кайла. Много часов подряд слышен его стук. Никто не бросит копать, никто! Если понадобится, мужчины в шахте готовы разбирать завал сутки напролет. Они вызволят моего сына и маленького Пьера!

Директор компании распорядился, чтобы рабочих вытащили из-под завала, чего бы это ни стоило.

– Мы их вызволим, даю вам слово! – торжественно заявил он, дабы журналист, спешно присланный из редакции за новостями, мог засвидетельствовать его добрую волю.

Онорина погладила Йоланту по щеке. Изора почувствовала, что женщин связывает особое взаимопонимание, свойственное близким людям, хотя еще прошлым летом ни на что подобное не было и намека. От этой мысли кровь застыла у нее в жилах.

– От нас тут никакого проку, – тихо проговорила Онорина. – Будет лучше, мои хорошие, если мы все втроем пойдем в церковь и помолимся. Господь милостив, он сжалится над нами.

– Лучше я останусь ждать тут, – возразила юная полька. – Если они поднимут Тома и Пьера…

– Раньше ночи этого не случится, Йоланта. Идем, дитя мое. А ты, Изора?

– Да, конечно, я иду с вами! – согласилась девушка.

Тома жив! Его обязательно спасут. Его не достали немецкие пули, и он просто не может погибнуть здесь, в недрах родной Вандеи!

В тот же день, суббота, 13 ноября 1920 г.

Тома ненадолго впал в забытье. Из дремоты его вырвал хриплый стон юного поляка. Парень встряхнулся, упрекая себя за то, что поддался усталости.

– Очень больно, малыш? – спросил он. – Черт подери, да ты весь горишь!

Они лежали рядом. Со вчерашнего дня Тома время от времени трогал лоб мальчика, чтобы удостовериться, что у того нет жара.

– Мне плохо, Тома, не могу больше! – задыхаясь, проговорил Пьер. – Я скоро умру, никогда больше не увижу солнца, никогда!

– Не говори так. Слышишь, как стучат кирками наши товарищи? Они работают, разбирают камни и ни за что они не оставят нас умирать в подземной темнице. Мой отец сказал бы тебе то же самое. «Чернолицые»[10] – они все как одна большая семья.

Тома схватил обушок и в очередной раз ударил по ближнему валуну. С тех пор, как они оказались пленниками каверны, образовавшейся в результате обвала, Тома давал знать, что они живы, ритмичными сильными ударами. Им с Пьером тоже было слышно, как неподалеку рубят и отворачивают камни, но работы по расчистке забоя затянулись. Надежда не покидала Тома, однако участь несчастного мальчика беспокоила его до такой степени, что он забыл о собственных страданиях – о мучительном голоде и об усталости.

– Тома, прошу, поговори со мной, – взмолился Пьер. – Меня в сон клонит. Если я засну, то открою глаза уже на небе, в объятиях моей бедной матушки! Она ждет меня. Я точно знаю.

– Чушь! Пока я еще могу шевелиться, я не дам тебе умереть. Нас скоро освободят. Отвалят проклятые камни и вытащат.

– Тогда посвети зажигалкой, чуть-чуть! – взмолился мальчик, стуча зубами. – В этой черноте свихнуться можно!

– Посвечу, малыш, только позже. Сейчас я дам тебе попить. Слава богу, хоть воды у нас вдоволь. Жажда – самое худшее, что может быть, верно?

Тома нашел на ощупь оловянную кружку, которую вместе с обедом носил в кожаном мешочке и которая, к счастью, не помялась, когда его отбросило взрывной волной. Так что у них с Пьером было даже немного еды. Они перекусывали понемногу хлебом – по крошечному кусочку за раз. А вот воды оказалось предостаточно: она стекала по стенам, образуя лужи. Ничего, что жирновата и с землистым привкусом, – жажду она утоляла.

– Терпение, Пьер! Сколько времени прошло, а мы держимся! Ты просто не можешь сейчас взять и оставить меня в одиночестве! – подбадривал товарища Тома. – Подумай об отце, о сестре, о своем Датчанине!

– Совсем за дурака меня держишь? – У Пьера вырвался стон. – Жар, который меня мучит, – из-за ноги, потому что она гниет! И ты тоже это прекрасно знаешь. Если до нас доберутся, придется еще меня откапывать. Один ты ничего не сумел сделать, даже когда попытался приспособить кусок балки как рычаг. Значит, никто не сможет меня вытащить – несколько человек сюда не пролезут. А нога уже воняет! Она смердит, и попробуй только сказать, что нет!

Тома перекрестился. Действительно, глупо закрывать глаза на правду. Вот Пьер – он не пытается себя обмануть. Они оба чувствуют неприятный запах. «Гангрена! Чему удивляться, когда вокруг столько воды и грязи, – размышлял Тома. – Помоги нам, Господи!»

Он снова изо всех сил ударил обушком по камню. С другой стороны каменного завала ответили, причем несколько раз подряд. Но голоса по-прежнему не долетали.

– Слушай меня, Пьер! Мы оба понимаем, что тебе грозит, – сказал молодой угольщик. – Есть риск, что ногу могут отрезать. Радоваться тут нечему, видит бог! Я знал ребят, которым на фронте ампутировали конечности, разговаривал с ними. Мое мнение – это не помешало им вернуться домой, жениться и жить дальше. Так что и ты держись, не теряй надежды!

Послышался тяжелый вздох неверия, потом рыдания. Набрав в кружку воды, Тома вернулся к товарищу. Проведя много часов в кромешной тьме, он уже мог свободно передвигаться и без помощи зажигалки. Хотя в конце концов он внял настоятельным мольбам Пьера и, замирая от ужаса, решился-таки ее зажечь. Крошечный язычок пламени буквально ослепил обоих, но взрыва не последовало. Потом, время от времени, они позволяли себе порадоваться частичке света, и это казалось им наивысшим удовольствием.

Преисполненный сочувствия, Тома присел на корточки возле страдающего от боли мальчика и дал ему напиться.

– Пообещай, что будешь моим шафером! – потребовал он. – Наша с Йолантой свадьба совсем скоро. Мать уже перешивает для нее свое свадебное платье – очень красивое, можешь мне поверить! Ты только подумай, Пьеро, о нашем намерении пожениться уже объявлено[11]! Я люблю твою сестру всей душой, со мной она будет счастлива!

– Как бы я хотел, чтобы матушка была с нами и увидела вашу свадьбу! – всхлипнул парнишка.

Ханна Амброжи так и не увидела Францию. Она угасла от пневмонии за год до того, как ее муж и дети перебрались в Феморо – шахтерский поселок в департаменте Вандея. Тома знал, как Пьер и Йоланта чтут память об этой женщине, которая, по их рассказам, была очень доброй и красивой.

– Она будет с неба смотреть на нас, – заверил Тома. Его голова отяжелела, снова хотелось спать. – Черт, сколько мы тут уже сидим? Взрыв случился в четверг, незадолго до того, как мы собирались подниматься на-гора. С тех пор я не сомкнул глаз, и понятия не имею, какой сегодня день. Наверное, суббота… Пьер?

Тома тронул его за плечо, и мальчик застонал.

– Малыш, ответь мне, не засыпай! Тебе нельзя сейчас спать! – вскричал он.

В отчаянии молодой человек снова взялся за камень, которым Пьеру придавило ногу. Ранее Тома нашел прочный кусок дерева и, подсунув под валун, пытался сдвинуть его с места, но тот сидел слишком крепко.

Тяжело дыша, он снова ощупал ногу Пьера от паха до колена. Она распухла и была очень горячей. Тошнотворный запах, кажется, только усилился.

– Господи! – вырвалось у него. – Господи всемогущий, спаси его, спаси нас!

И, поддавшись страху, он беззвучно заплакал. Пьеру всего четырнадцать, и стольким мечтам еще только предстоит сбыться…

* * *

Пройдя через двустворчатую дверь, ведущую внутрь церкви – в импозантное здание с низкой колокольней и треугольным фронтоном, – Изора как будто вернулась в детство. Она снова увидела себя в белом платье первопричастницы с освященной свечой, украшенной восковыми красными лентами, которые ради такого случая купили ей родители… «На голове у меня был веночек из шелковых цветов и маленькая вуаль, и я представляла себя невестой. Я молилась Иисусу и Пресвятой Деве, но глазами все время искала Тома, – перебирала она в памяти приятные моменты. – А когда наткнулась на него взглядом, он улыбнулся. Такой красивый – светлые волнистые волосы, зеленые золотистые глаза, пухлые губы! Я была уверена, что он любуется мной – мной одной!»

Преклонив колени на молитвенную скамеечку, Изора стояла с закрытыми глазами между Онориной Маро и Йолантой. Столько картинок из прошлого промелькнуло у нее перед глазами, столько упоительных воспоминаний всколыхнулось! В день ее первого причастия Тома отпраздновал свое семнадцатилетие.

Все девушки поселка заглядывались на него – высокого, загорелого, с веселым и общительным нравом. Тома имел доброе сердце, что, впрочем, не мешало ему подтрунивать над близкими. Но то было до войны… Он по сей день остался приветливым и открытым, но заразительной веселости поубавилось. Он реже смеялся, как будто его до сих пор преследовали воспоминания об ужасах, пережитых на фронте. «Господи, сохрани его! – взмолилась Изора. – Ты, который есть воплощение любви и милосердия, сделай так, чтобы он снова мог вдохнуть аромат лугов, порадоваться солнечному свету!»

Йоланта Амброжи рядом с ней тоже молила небесные силы о помощи. Понурившись и сгорбив спину, она едва заметно шевелила губами, вкладывая в молитву всю силу обуревавших ее чувств. Она обожала Тома, но у ее печали имелась и другая причина. «Господи, не допусти моего бесчестья! Не дай мне опозорить имя моего отца! Тот, кого я люблю, обещал жениться, ведь мы согрешили, и я ношу под сердцем плод этого греха. Плод сладкий, и прегрешение было сладким…Господи Иисусе, ты учил нас прощать обиды, так прости же и ты наш грех!»

Красавица полька перекрестилась. Тяжесть на душе не давала дышать. Йоланта ненавидела шахту с ее мрачными коридорами и болезнетворным дыханием. Сортируя уголь вместе с другими женщинами, она часто замирала, услышав, как ей казалось, отдаленное размеренное рычание – словно в глубинах земли проснулось ужасное чудовище, которое вот-вот выскочит и сожрет их всех, мужчин и женщин, «чернолицых», «галибо» и «кюль-а-гайет».

Выйти замуж за Тома, родить ему ребенка означало попрощаться с этим темным, кишащим угрозами миром. Она могла бы дни напролет проводить в доме свекров Маро – заниматься вязанием, готовить, работать в огороде, который примыкает к дому с тыльной стороны.

Что касается Онорины Маро, она молилась то Пресвятой Деве, то Богу-отцу, то Богу-сыну. Молитвы ее, пусть и сбивчивые, имели силу, какую способна вложить только мать, чей сын оказался в смертельной опасности и чья одиннадцатилетняя дочка боролась с туберкулезом. «Пречистая Мария, благословенная матерь Господа нашего Иисуса, сохрани моего сына, моего Тома! Верни мне его живым и здоровым, чтобы я могла его обнять, чтобы он взял в жены девушку, которая сейчас, должно быть, казнится за то, что согрешила с моим мальчиком! Она его любит, видит бог, очень сильно любит!»

Ее безмолвные мольбы оборвал глухой стон Йоланты. Согнувшись пополам и прижав руку к животу, девушка плакала навзрыд.

– Тебе нехорошо? – В голосе будущей свекрови слышалась неприкрытая тревога.

– Мне страшно, мадам Маро, мне так страшно, что живот сводит от боли. С вашего позволения я пойду обратно, к шахте, и побуду лучше там.

Изора наблюдала за происходящим с равнодушным, чуть презрительным выражением. Онорина это заметила.

– У Йоланты и Тома скоро свадьба, – сообщила она. – Все уже знают.

Ее слова произвели ошеломляющий эффект. Изора, насколько хватило сил, постаралась унять дрожь во всем теле – результат крайнего возмущения, безграничной ярости. Это был удар в самое сердце, но сохранить видимость безразличия просто необходимо. Пылкое чувство, которое она испытывала к Тома, – ее секрет, и она надеялась, что о нем не знает никто, и прежде всего – объект ее обожания.

– Неужели? – спросила она едва слышно. – Какая неожиданность…

– Откуда бы ты узнала, ты ведь получила место воспитательницы и уехала в Ла-Рош-сюр-Йон! – всхлипнула Йоланта. – Тома сам хотел тебе сказать.

– Конечно, хотел! – подхватила Онорина. – Он собирался написать тебе и поздравить с днем рождения, а тут такое несчастье…

Изора, которая еще не до конца оправилась от потрясения, улыбнулась. У нее были все основания гордиться своей должностью в частной школе, полученной благодаря доброте Клотильды де Ренье. Дочь простолюдинов, эта дама вышла замуж за графа, удовлетворив тем самым свое стремление к роскоши и высокому положению в обществе. Родители Изоры, Люсьена и Бастьен Мийе, со времен женитьбы арендовали ферму в усадьбе графа де Ренье. Земля в тех краях давала хороший урожай, и положение фермеров считалось весьма завидным.

Появление в церкви четвертого персонажа оборвало разговор в самом начале. Это был отец Жан, поселковый кюре – благообразный мужчина лет шестидесяти, высокий и седовласый, в чьих ясных голубых глазах отражались глубочайшая доброта и живой ум. Он поприветствовал женщин кивком. Вид у него был мрачный.

– Моя дорогая Онорина, вас-то я и ищу! – воскликнул он. – Вместе с моими прихожанами я стоял возле входа в Пюи-дю-Сантр, когда снизу пришла плохая новость. Спасательные работы пришлось приостановить. Галерея, в которой находились спасатели, частично обвалилась из-за дождей, ливших несколько дней не переставая. Одну лошадь из тех, что вывозят из шахты обломки, убило большим камнем. Сперва нужно вытащить наверх тело несчастного животного, оно затрудняет движение.

– Убило лошадь? Которую? – дрожащим голосом поинтересовалась Изора.

– Затрудняюсь сказать, дитя мое! – удивился вопросу священник.

На лице отца Жана промелькнула едва заметная улыбка. Он знал, что отец Изоры на протяжении многих лет продает горнорудной компании лошадей. Животные, которых он выращивает на ферме – крепкие, среднего роста, – прекрасно подходили для работы под землей. Все, что требовалось от тягловой лошади в шахте, – так это выносливость и податливый нрав.

– Мне очень жаль, – добавил он мягко и вздохнул.

Ему только что пришла в голову мысль, что девушка, должно быть, видела, как лошадки растут на родительской ферме, и их участь не может оставить ее равнодушной.

– Нет, это я, глупая, задаю такие вопросы, когда опасность угрожает людям! – пробормотала Изора, поворачиваясь, чтобы уйти. – Сейчас не время думать о лошадях…

Онорина с Йолантой проводили ее взглядом до порога церкви. Поведение девушки показалось им нелогичным, но обе были слишком заняты своим горем, чтобы задумываться о подобных вещах. Судьба Тома и Пьера – вот что их волновало. Будущие свекровь с невесткой попрощались с кюре, и тот легким касанием перекрестил обеих.

– Будем уповать на Господа нашего! – просто сказал он.

По дороге к шахте Пюи-дю-Сантр Йоланта, несмотря на природную застенчивость, осмелилась высказать свое мнение:

– Странная девушка. Не знаю, подходит ли такое слово… Но Тома часто так говорит: странная. А я не смогла придумать, как это будет по-польски…

– Правильнее будет сказать, у Изоры есть свои чудачества. Но упрекнуть ее не в чем, – возразила Онорина. – С ранних лет жизнь у нее не сладкая. Родителям нужны были только мальчики, помощники, вот ее и пинали без конца. Сначала отдали кормилице, а когда забрали, дома малышку ждали одни оплеухи и издевательства. По четвергам она часто околачивалась возле нашего поселка. Неудивительно, что Тома, при его доброте, стал ее опекать. Однажды он привел Изору к нам. Я как раз пекла бриоши. Девочка примостилась у меня на кухне, и вид у нее был такой, словно в раю оказалась. Пригрелась возле печки и молчит, как рыбка, а мордашка счастливая… А у самой кофточка серая и деревянные сабо – при том, что ее родители, Мийе, вполне могли купить ребенку ботиночки. Так нет же! Одно я знаю точно, Йоланта: с тех пор, как оба ее старших брата погибли на фронте, Изоре приходится туго. Что бы она ни делала, мать осыпает ее упреками, а отец подыскивает подходящего жениха – крепкого, чтобы мог работать на ферме. Бедная девочка вздохнула свободнее, когда получила работу в городе, уж можешь мне поверить!

– Я ей сочувствую, – отозвалась Йоланта, но как-то неубедительно.

Изора тем временем уже пробиралась сквозь толпу, собравшуюся возле конторы горнорудной компании. Здесь было много углекопов в робах и касках, с серыми от пыли лицами. Они готовились к спуску в забой – сменить товарищей, которые проработали там много часов подряд.

Их жены стояли тут же, причем большинство женщин молились, перебирая четки. Матери, сестры, дети, рабочие стекольного завода, старики – сплоченные единой надеждой, все ждали, когда же извлекут тех двоих, которых земля, уподобившись алчному и безжалостному монстру, затаившемуся в глубине шахты, удерживает в своих каменно-водяных ладонях. По меньшей мере, такую картину происходящего нарисовало Изоре ее воображение…

– Есть новости? – спросила девушка у стоящего рядом мужчины, даже не взглянув на него.

– Должны вот-вот поднять мертвую лошадь, – отозвался он. – Здравствуй, Изора!

Изумленная, она обернулась. Крайняя бледность и печальное выражение лица растрогали бы Жерома Маро, если бы он мог видеть. Юноша был слеп, что, впрочем, не помешало ему уловить в ее интонации отчаяние.

– Это ты, Жером! – тихо проговорила она. – Извини, я тебя не заметила. Здесь столько народу!

– Не извиняйся. Ты не можешь сделать ничего такого, что бы меня обидело. И я представляю, как ты волнуешься за моего брата.

Из всего семейства Маро только Жером догадался, что Изора души не чает в Тома. Внезапная слепота, казалось, обострила остальные чувства, в том числе и восприимчивость к эмоциям окружающих.

Это случилось под Верденом. Задело осколком снаряда… Домой, к семье, вернулся молодой инвалид с небольшой пенсией. С тех пор Жером носил на глазах черную повязку, чтобы не пугать окружающих пустыми бесполезными глазницами.

– Как бы мне хотелось им помочь, сделать хоть что-нибудь! – воскликнул он. – В шахту меня брать не хотят, хотя я научился передвигаться в полной темноте. Как невыносимо – ждать сложа руки, когда Тома с Пьером в беде!

– Мы молились в церкви с твоей матерью и Йолантой, – смущенно проговорила девушка.

– Ну да, Йоланта – моя будущая невестка, если даст Господь… Тебе, крошка Изора, новость разбила сердце, – добавил он шепотом.

– И вовсе нет, мне все равно! – соврала Изора таким же тихим доверительным тоном. – Мое сердце разбилось давно. Хочу тебе напомнить, что война, лишившая тебя зрения, забрала у меня двух братьев, которых я любила…

Жером Маро с горькой усмешкой кивнул. Он уже собирался ответить, когда в толпе послышались взволнованные возгласы. Изора тоже тихонько ойкнула.

– Там твой отец!

В тусклом свете ноябрьского дня все смотрели на Гюстава Маро. Его лицо и ладони были в земле, рабочая одежда – в пятнах грязи. Он вскинул руки, призывая собравшихся к спокойствию.

– Они живы! – крикнул он. – Мой сын Тома и Пьер Амброжи. Мы пробили, наконец, брешь и передали им лампу. Пока всё. Ни сегодня вечером, ни ночью мы до них не доберемся. Зато теперь можем передавать воду и еду.

Пятидесятидвухлетний углекоп устремил на толпу печальный, но исполненный непоколебимой уверенности взгляд. К нему уже спешили Онорина с Йолантой. Люди с уважением и сочувствием расступались перед ними. Все в поселке знали мельчайшие детали недавней трагедии. Юную польку жалели вдвойне, ведь пленниками завала оказались ее жених и родной брат. От всей души сопереживали и матери Тома: Онорина Маро слыла женщиной доброй, набожной и деятельной – в поселке ее любили.

– Бедная мадам Маро! – вздохнула пожилая крестьянка, которую на площадь привело любопытство.

– Еще бы! – подхватила супруга одного из угольщиков. – Ее Жером – слепой, а младшая девочка – в санатории. Не хватало только, чтобы Тома, такой славный парень, не вышел из шахты!

Эти слова долетели до Изоры, стоявшей в паре метров от кумушек. «Кликуши! Слетелись, как вороны на падаль!» – подумала она, дрожа от возмущения.

Ей на плечо опустилась сочувствующая рука. То был Жером Маро, и Изора в ожесточении оттолкнула его.

– Я не нуждаюсь в твоей жалости! – процедила она сквозь зубы.

– А я уверен, что нуждаешься! – спокойно возразил он. – Когда-нибудь сама поймешь. Я собираюсь написать сестрам Адели и Зильде, чтобы они в своем монастыре помолились за тебя. Я думаю, Изора, что ты, как никто другой, нуждаешься в божественном милосердии.

– Замолчи! – велела ему девушка и пошла прочь.

Ей снова пришлось потолкаться, чтобы подойти к входу в шахту. Йоланта, рыдая, умоляла Гюстава Маро передать Тома ее крестильный медальон.

– Он принесет ему удачу! – всхлипывала она. – Я так молила Господа, и он меня услышал! Тома остался жив!

– Не плачь, моя девочка, – отвечал ей пожилой углекоп. – Тома в порядке, я даже смог пожать ему руку, а вот твоему брату камнем ногу привалило. У него сильный жар, и за то время, пока мы пробьем лаз… Продолжай молиться, Йоланта!

– Пйотр? Пресвятая Дева, мой бедный брат! А папа? Где папа?

– В забое, копает вместе с остальными. Мы взяли еще пару лошадей, чтобы вытащить труп несчастного коняги, старенького Пашá. Ну все, мне пора спускаться!

Гюстав Маро поцеловал Йоланту в лоб, легонько провел рукой по щеке жены. Растроганная Онорина закрыла глаза, давая понять без слов, как сильна ее вера в супруга и в добрую волю других углекопов, готовых отдать жизнь за товарища.

– Иди, муж мой, и да хранит тебя Господь! – прошептала она.

Изора поежилась от горечи и отвращения. Ей было невыносимо видеть семейную идиллию – и то, как Гюстав Маро поцеловал Йоланту в лоб, и его нежность по отношению к жене. В голову пришла жуткая мысль, что, пока она отсутствовала в поселке, все подстроили специально, чтобы побольнее ее ранить, заставить ощутить себя отверженной. «Я уехала в Ла-Рош-сюр-Йон второго октября… – Мысли беспорядочно мелькали в ее воспаленном мозгу. – Как я радовалась, что получила место в частной школе! Тома проводил меня на вокзал, к поезду, и даже занес в вагон мой чемодан. Улыбался мне… Пожелал благополучно добраться. Я уже тогда знала, что он встречается с этой девушкой, полькой, но кто бы мог подумать, что они так скоро соберутся жениться?»

Уйти совсем Изора была не в состоянии – она просто отошла от толпы и остановилась перед фасадом стекольного завода. Девушка слишком поздно заметила стоящую неподалеку двуколку. Лицо сидящего в ней отца, казалось, окаменело от гнева. Он жестом приказал ей подойти. Ни убежать, ни спрятаться… Изора, понурившись, приблизилась к повозке.

– Почему ты здесь? Тебя ждет мадам графиня. – Глаза отца налились кровью. – Как будто без тебя неприятностей мало… Та дама, хозяйка школы, прислала телеграмму. Говорит, ты сорвалась и уехала без всякой уважительной причины.

– У меня уважительная причина, отец! – спокойно ответила Изора. – В шахте Пюи-дю-Сантр случилось несчастье. Я узнала об этом утром из газеты и…

– И приехала, чтобы потолкаться среди чернолицых? – сухо оборвал ее отец. – Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты с ними не якшалась!

Бастьен Мийе сплюнул на землю, поправил свой бархатный каскет[12]. Блеклые карие глаза под густыми, кустистыми седеющими бровями смотрели на мир угрюмо, а на окружающих – еще и с неизменным презрением. Нос у него был крупный, над тонкими губами – черные с сединой усы, тяжелый подбородок скрывала окладистая борода, придающая лицу еще более устрашающее выражение.

Изора не стала возражать. Она привыкла отвечать на родительскую холодность той же монетой, но так, чтобы никто не смог упрекнуть ее в непочтительности или непослушании.

– Садись, отвезу тебя в шатó[13].

Изоре пришлось подчиниться. Она взобралась на сиденье рядом с отцом, пристроила чемодан за спинкой.

– Н-но, Фантош! – прикрикнул фермер на свою кобылку.

– Нашу лошадь убило камнем в забое, – сказала Изора отцу.

– С того дня, как я продал ее компании, она уже не наша, – буркнул тот в ответ.

Двуколка сорвалась с места. Подгоняемая ударами, лошадка сразу пошла рысью. Бастьен Мийе направил ее вниз по улице, ведущей к мэрии, потом – в квартал Ба-де-Суа. Когда же они, наконец, выехали на проселочную дорогу, он пустил лошадь галопом.

– Будь полюбезнее с госпожой графиней. Она ждет от тебя объяснений и извинений. Что я об этом думаю, узнáешь вечером, в присутствии матери.

– Хорошо, отец.

Ее синие глаза затуманились душевной болью, не отпускавшей ни на мгновение. Обитые сталью колеса двуколки со скрипом подскакивали на неровной дороге, и, занятая своими мыслями, Изора покачивалась в такт. Она отказывалась принять правду, пыталась вытравить из памяти мучительные моменты, которые только что пережила на площади шахтерского поселка. «Тома не может жениться на Йоланте! – вертелась в голове назойливая мысль. – Но ведь о свадьбе уже объявлено! Через несколько дней она станет для всех мадам Маро, Онорина начнет называть ее „моя невестка“, а Гюстав будет утром и вечером целовать в лоб, как собственную дочку. Но ведь это я должна была войти в их дом, мне было уготовано место у алтаря в церкви!»

Она украдкой посмотрела на профиль отца и, окончательно отчаявшись, понурила голову. Бастьен Мийе никогда бы не дал своего согласия. «Даже если бы Тома выбрал меня, мои родители не позволили бы нам пожениться!» Изора едва не задохнулась от возмущения и бессильной ярости. У нее вдруг разом заболело все тело. Захотелось закричать, соскочить на землю.

– Отец, я плохо себя чувствую. Если можно, я схожу к графине завтра или хотя бы сегодня вечером. Пожалуйста…

Она впервые просила отца о снисхождении, признавала свою слабость. Бастьен Мийе сначала удивился, потом задумался. Но уже через мгновение скривил рот в насмешливом оскале:

– Надо же! А когда ты бежала с вокзала в поселок, у тебя ничего не болело? Мадемуазель так ослабла с тех пор, как перебралась жить в город! Никчемная девчонка, ты будешь делать что велено, а не то… Уж я освежу тебе память! Госпожа графиня здесь всему хозяйка. Завтра щелкнет пальцами – и прощай, моя ферма! Мы обязаны угождать ей во всем, слышишь меня? Во всем! Ведь она подыскала тебе такое выгодное место. Так что прекращай прикидываться и ныть!

Вдалеке, в долине, уже показались остроконечные крыши господского дома. Отец старательно погонял лошадь, и очень скоро они оказались у ворот. Изора старалась дышать глубоко, чтобы хоть немного успокоиться.

– Простите меня, отец.

Мужчина передернул плечами, в который раз сетуя на жестокость судьбы, отнявшей у него двух сыновей и оставившей взамен молчаливую девчонку с кукольным личиком, которую он никогда не любил. Со своей стороны, Изора давно перестала задаваться вопросом, почему люди, которые произвели ее на свет, так к ней относятся. По ее убеждению, немалую роль в этом сыграл фатум. Кто-то рождается в дружной семье, где родители заботятся о своем потомстве, кому-то везет меньше. Пока были живы братья, она получала от них немного внимания и ласки. Пусть даже они и смотрели на сестренку свысока и подтрунивали над ней, правда, беззлобно, – они ее любили. Увы, война украла у нее сначала Эрнеста – старшего, черноволосого и синеглазого, как и сама Изора, а потом и Армана – красивого парня со светло-каштановыми кудрями и орехово-карими глазами.

– Приехали! – объявил Бастьен Мийе. – Ступай!

Шатó-Феморо вносил светлую нотку в серо-рыжий осенний пейзаж. Известняковый фасад, обрамленный красивыми темно-зелеными елями, отражался в зеленых водах маленького пруда.

Ферма Мийе – несколько приземистых построек с примыкающей к ним голубятней – располагалась напротив элегантного господского жилища, правда, на некотором удалении. Пастбища для лошадей и коров раскинулись на склонах трех пологих холмов. Естественно, в это время года они пустовали. Над окрестностями стояла странная, тягостная тишина.

Изора спрыгнула на посыпанную белым гравием дорожку и, больная от тоски, направилась к замку. Образ улыбающегося Тома, к которому она постоянно обращалась мыслями, больше не согревал ей сердце. Пленник шахты, поддавшийся чарам белокурой Йоланты, – тот, кого она так любила, – перестал посещать ее грезы.

Глава 2

Изора Мийе

Шахта Пюи-дю-Сантр, в тот же день

Тома смотрел на желтое пламя лампы, переданной ему отцом, и не верил своим глазам. Благодаря бреши, проделанной в нагромождении камней и осколков деревянной обшивки, у них снова появилась связь с внешним миром. Молодой углекоп обрадовался бы еще больше, если бы у Пьера ничего не болело и он тоже мог свободно передвигаться, вместе с ним дожидаясь спасения. Если бы… Измученный лихорадкой мальчик снова провалился в дремоту.

– Потерпи, малыш! – твердил Тома, сжимая его горячие пальцы. – Слышишь, какой грохот устроили наши товарищи? Недавно произошел еще один обвал – подмыло стену в галерее, но они нас все равно вытащат!

Сатурнен Рико по прозвищу Фор-ан-Гель[14] крикнул в пролом своим раскатистым голосом:

– Эй, Тома! Тебе посылка! Настой цикория в термосе, фляга со свежей водой, печенье, хлеб с сыром. Как там маленький Пьер, держится?

– Он без сознания, и запах от ноги идет жуткий. Нужно доктора, и побыстрее!

– Док скоро будет, можешь не волноваться! – ответил Сатурнен, прижимаясь всем телом к камню с противоположной стороны и просовывая в пролом продукты. – Только чем он поможет? Держитесь там оба, а мы свое дело сделаем!

С сожалением оставив Пьера, Тома приблизился к отверстию в стене из обломков, которой их заперло. Он принял термос и завернутую в полотенце еду.

– Как ты, сынок, держишься? – спросил другой голос – голос Гюстава Маро.

– Да, пап, я в порядке.

– Держи-ка, Фор-ан-Гель! Передай ему еще кое-что! – попросил отец.

Где-то рядом послышалось ржание. Тома растрогался чуть не до слез.

– Слышишь, Пьеро? В шахте работают лошадки, и они тебя спасут! Эй, Фор-ан-Гель! Вы запрягли Датчанина – любимую лошадь Пьера?

– Мог бы и не спрашивать! – отозвался угольщик. – Самую малость осталось потерпеть: теперь мы будем работать без роздыху, пока вас не вытащим!

Мужчины смогли даже пожать друг другу руки. Одновременно Фор-ан-Гель передал Тома круглый медальон на тонкой золотой цепочке с выгравированным изображением Девы Марии. Юноша тотчас прижал его к губам.

– Йоланта!

Не было необходимости рассматривать украшение, он и так знал, что на обороте медальона начертано «Йоланта Амброжи» и дата ее рождения. Невеста нашла чудесный способ сообщить ему, что любит и надеется.

– Поблагодари ее, папа! – крикнул он. – Теперь я под защитой!

В разговор вступил третий собеседник: Станислас Амброжи хотел узнать, что с его сыном. Он свободно говорил по-французски, только немного растягивал слова.

– Как Пйотр? – с тревогой спросил он. – Нужно его напоить. Директор компании уже послал к нам доктора.

– Он держится, Станислас, не переживайте! – ответил Тома. – Только ногу, думаю, придется отрезать.

– Пускай режут! – всхлипнул несчастный отец.

Послышался глухой удар, следом – грохот падающих камней. Пара запряженных лошадей сдвинула с места кусок породы, который предварительно обмотали стальным тросом. Это был единственный способ убрать с дороги спасателей самые тяжелые валуны и балки. Погонщик, нахлестывавший упряжку, издал победный вопль.

– Молодцы, мои хорошие! Н-но, Датчанин, поднажми! Н-но, Жеже!

Тома вернулся к Пьеру. Дыхание у мальчика стало прерывистым, глаза оставались полузакрытыми. В золотистом свете лампы его бледная кожа приобрела желтоватый, восковой оттенок.

– Святая Барбара[15], сжалься! – вскричал он. – Пьеро, очнись, поговори со мной! Клянусь, ты будешь шафером у меня на свадьбе!

И, повинуясь внезапной потребности вспомнить самые счастливые моменты, пережитые с Йолантой, Тома продолжил, но уже мысленно:

«Не подумай, что мне за себя не стыдно, Пьер! Я крепко люблю твою сестру и должен был уважать ее больше. Она ждет от меня ребенка. Кроме нас, об этом знает только моя славная матушка, а теперь и ты. Я совсем потерял голову в то воскресенье, когда мы были на пруду, возле дамбы. Дело шло к вечеру, рыбаков поблизости не наблюдалось. Йоланте захотелось помочить ноги в воде: день выдался жаркий, хотя уже наступило десятое сентября. Она подняла юбку чуть выше колен… А до этого мы долго-долго целовались. Я не мог отвести от нее глаз. Она была такой красивой! Она прибежала ко мне, мы укрылись в кустах, легли на траву… Я побывал в раю на земле, Пьер, уж можешь мне поверить! У меня раньше кое-что было с двумя девушками. А я у твоей сестры – первый. Робкая, трепещущая, она отдалась мне, и я поклялся на ней жениться. Потом мы украдкой проделывали это каждое воскресенье. Ты только не сердись на меня, Пьер! Ты всем говоришь, что я – самый честный парень на свете, а теперь получается, что ты ошибался. Но мы с Йолантой обязательно поженимся, и ты еще потанцуешь на нашей свадьбе!»

Губы мальчика внезапно приоткрылись, и он застонал.

– Где я? – пробормотал он по-польски. – Мама? Мама, мне так больно!

Не зная, что предпринять, Тома намочил носовой платок и промокнул несчастному лицо.

– Ты в шахте, малыш! – разволновался он. – И я обещаю: скоро ты опять увидишь солнце, и весну, и деревья в цвету! Будешь жить у нас с Йолантой, станешь крестным нашему малышу! Если сам не сможешь зарабатывать, моих денег хватит, чтобы выкупить у компании Датчанина, и ты будешь смотреть, как он скачет на лугу среди высокой травы! Обещаю, ты будешь жить! Обязательно будешь!

Мощные удары кирки словно бы вторили его словам. «Чернолицые» трудились неутомимо, как муравьи, которые, крупинка за крупинкой, способны разобрать любую преграду.

– Торопитесь! – не мог сдержать нетерпения Тома.

Он обнял мальчика, прижал его к груди. Пьер то и дело вздрагивал, как будто в агонии.

– Господи, спаси его! – взвыл Тома. – Йоланта, молись за него, молись за нас!

Плача, молодой углекоп приложил медальон невесты ко лбу Пьера.

– Слишком поздно! – едва слышно произнес он. – Когда нас освободят, для тебя, мой славный Пьер, уже будет слишком поздно…

Шато-Феморо, в тот же день

Клотильда де Ренье, урожденная Мерло, уже довольно долго сидела к Изоре спиной, словно танец огня в камине настолько ее заворожил, что она не заметила появления посетительницы, о чьем приходе оповестила горничная Амели.

Наверняка зная, что ее будут отчитывать и расспрашивать, девушка так и осталась стоять возле кресла, обитого розовым бархатом. У нее не было сил ни заговорить первой, ни плаксивым голосом вымаливать прощение. В конце концов, графиня сама что-нибудь скажет…

За высокими окнами в оправе из тяжелых, тоже розовых, штор окрестности постепенно затягивало туманом. Мелкие капли дождя рисовали круги на поверхности пруда, в который погожими днями замок смотрелся, как в зеркало. «А сегодня с утра все такое серое и мрачное! – думала Изора. – И моя душа тоже. Да и как знать, существует ли она – душа – на самом деле. Когда человек умирает, после него ничего не остается, я уверена. Хотя моя кормилица утверждала обратное. По вечерам она любила рассказывать, что, когда была совсем маленькой, видела привидения. Но теперь я в такие сказки не верю».

Она представила, на что это могло бы быть похоже, – возможно, потому что отчаянно нуждалась в знамении свыше. В детстве Изора, замирая от страха и восторга, слушала мрачные легенды, коих знала во множестве ее кормилица Югетта.

Существовало поверье, что в лесах северной Вандеи когда-то родилась фея Мелюзина, да и развалины страшной башни замка Тиффож, некогда служившей жилищем кровавому Жилю де Рэ, тоже находились неподалеку. Ужасные преступления этого человека, соратника Жанны дʼАрк, вошли в историю.

– Он убаюкивал на коленях маленьких мальчиков, а потом убивал их, – вещала Югетта своим низким, хрипловатым голосом. – То был дьявол в человеческом обличье, не знавший жалости людоед! Те, кто бродит среди руин Тиффожа по ночам, до сих пор слышат крики и отчаянные призывы несчастных!

Изора вздрогнула, заново переживая детские страхи. Она словно бы перенеслась в прошлое, в темную комнату, освещенную угасающими в очаге углями, с окороком и связками чеснока и лука, свисающими с почерневших от копоти потолочных балок, увидела перед собой круглое лицо кормилицы с красными щеками и ее бледно-зеленые, слегка навыкате глаза.

Невзирая на страшные сказки вместо колыбельных и бедную обстановку дома, в котором редко убирали, – лучше, чем с Югеттой, Изоре не жилось никогда.

– Довольно этих игр в молчанку! – неожиданно вспыхнула Клотильда де Ренье. – Изора, о каких еще глупостях ты грезишь? Я по своей доброте соизволила тебя принять, и что же? Стоишь с отсутствующим видом, задрав нос! Строишь из себя гордячку, в то время как я терпеливо жду, когда ты извинишься передо мной за свое непозволительное поведение!

– Я думала о Жиле де Рэ, мадам! – призналась девушка. – Говорят, матери детей, которых он замучил, плакали возле его костра. Не от радости – от горя.

– Ушам своим не верю! Ты что же, надо мной издеваешься? Как ты смеешь упоминать порождение Сатаны здесь, в моем доме?

– Я не нарочно, мадам, прошу меня простить. Я почему-то вспомнила свою кормилицу Югетту.

– Твоей матери не следовало отдавать тебя этой женщине! Но сделанного не вернешь… Так ты объяснишь мне, в конце концов, какая муха тебя укусила? Я прочту телеграмму, которую получила от Понтонье: «Дорогая Клотильда. Изора Мийе покинула школу. Не планирует возвращаться. Вздохнули свободно. Она уволена». При всей своей скупости они потратились на такое длинное послание! Что происходит, Изора? Можешь без опаски мне рассказать. Я – твоя крестная, я выбрала для тебя имя и купила тебе вуалетку и платье на первое причастие. Хорошо же ты благодаришь меня за то внимание, которое я оказывала тебе с рождения! Это меня ужасно – да-да, ужасно – огорчает!

Жалобам графини, казалось, не будет конца. Болтливая от природы, она растягивала любой спор или ссору до тех пор, пока ей самой не надоест. Изора только кивала в ответ – поток упреков оставлял ее равнодушной.

Странное поведение крестницы в конце концов встревожило Клотильду де Ренье, и взгляд ее карих глаз смягчился. Каштановые волосы, подстриженные по последней парижской моде, обрамляли ее лицо с правильными чертами; это была довольно красивая женщина тридцати девяти лет.

– Может быть, у тебя возникли проблемы с мсье Понтонье, Изора? – спросила она. – Ты понимаешь, неприятности какого рода я имею в виду… Некоторые мужчины позволяют себе шокирующие выходки, особенно с молоденькими девушками. Я знаю, Ги Понтонье – неисправимый ловелас!

Изору передернуло от нелицеприятных догадок крестной. Присев на кожаный пуфик, она заговорила срывающимся голосом:

– Мсье Понтонье всегда вел себя корректно, а вот его супруга, директриса, была сурова, я бы даже сказала – несправедлива ко мне. Как я рада, что мне не придется к ним возвращаться! И я все могу объяснить. Сегодня утром, очень рано, я вышла прогуляться. Дошла до киоска с прессой и увидела заголовок: взрыв рудничного газа в Феморо! И в списке жертв – Тома Маро. Слава богу, оказалось, что он не погиб… Его обязательно спасут, компания делает все возможное. Тома – мой друг. Единственный друг, почти как брат, ведь мои братья погибли на войне… Я просто не могла оставаться в городе, я должна быть здесь!

– Пусть так, – согласилась с ее доводами графиня. – Но события на шахте нисколько не мешают тебе вернуться в школу в понедельник. Изора, ты ставишь меня в затруднительное положение. Надеюсь, этот углекоп – не твой поклонник?

Клотильда де Ренье, чьи родители были всего лишь скромными буржуа, обожала роль графини. Выйдя замуж, она вычеркнула из своей жизни располагавшуюся по соседству шахту и все, что с ней связано. Ее нисколько не интересовало, как живут углекопы и их семьи. Если в ее присутствии кто-то упоминал шахтерский поселок, она поджимала губы. Единственная дочь зажиточного торговца из Люсона, она со вздохом вспоминала юность, проведенную в городе, и только перспектива занять более престижное положение в обществе заставила ее согласиться на брак с графом. В загородном поместье она скучала, однако на протяжении многих лет искусно скрывала это от мужа. Супруги часто принимали гостей, и, к удовольствию хозяйки дома, ее обеды были столь же оживленными, сколь и изысканными.

В свободное время графиня искала иных развлечений, и самыми доступными оказались разговоры с прислугой, сообщавшей ей местные сплетни, а также бдительный надзор за жизнью соседей, в частности – семейства Мийе, которое с конца прошлого века арендовало графскую ферму.

– Не тревожьтесь, мадам, между мной и Тома Маро нет ничего такого. Он собирается жениться на Йоланте Амброжи, она тоже работает на шахте.

– На польке… – протянула графиня. – Ну и замечательно. Если бы ты вышла замуж за углекопа, все твои усилия, потраченные на учебу, пропали бы даром. Ты близка к цели, Изора, ты скоро получишь пост учительницы. Учителей все уважают, и ты порадуешь своих бедных родителей.

– Да, мадам.

Девушка сдержала вздох. Клотильда де Ренье посмотрела на нее и осталась довольна увиденным.

– Не делай такое мученическое лицо! Позволь тебе напомнить, что твой отец просил, чтобы я взяла тебя «служанкой на всякую работу»! Ненавижу это выражение! В моем доме каждый – на своем месте и знает, что ему делать: прачка – в прачечной, кухарка – у печи, горничная – в жилых комнатах, а моя Амели, у которой отличная фигура, – в холле, принимает посетителей. Ты со своим кукольным личиком получила бы ее место. Но я прислушалась к советам мужа и дала тебе возможность продолжить учебу. Ты многим нам обязана, Изора!

– Я знаю, мадам, – кивнула девушка.

– Что за манеры! Не смей отвечать таким чванливым тоном!

Изору многие считали заносчивой, и абсолютно напрасно. Капризный рисунок губ девушке подарила природа. Кроме того, она мало улыбалась, и окружающие обычно находили выражение ее безупречно овального личика высокомерным.

– Я могу идти? – спросила девушка, которая ни на мгновение не забывала о своем горе.

– Нет! Ты немедленно напишешь мадам Понтонье письмо с извинениями. Я все устрою, ради этого я даже согласна сама поехать в город. В понедельник могу составить тебе компанию.

– Пожалуйста, не надо! Я не хочу возвращаться в Ла-Рош-сюр-Йон! Мадам, дайте мне работу на несколько ближайших месяцев! Я готова делать что угодно – помогать по хозяйству, начищать серебро, прибирать в комнатах прислуги…

– Я не нуждаюсь в твоих услугах, глупое ты создание!

– Впереди зима – время, которое вы терпеть не можете! Я могла бы читать вам после обеда, а когда мальчики приедут на каникулы, помогала бы им повторять пройденное!

У графской четы было два сына, двенадцати и четырнадцати лет, которые учились в иезуитской школе. Приезжая на каникулы, шалуны переворачивали вверх дном весь дом. Предложение Изоры пришлось графине по душе. Самой ей это в голову не пришло.

– Хорошо! Только тебе понадобится новое платье, чтобы я не краснела за тебя перед гостями. Скоро зимние праздники, и я смогу пригласить кузенов и кузин – словом, почти всех родственников Теофиля! В гостиной, в левом углу, у окна, поставим елку… У меня появилась идея! Пусть тебя больше не беспокоит, что подумают Понтонье. Я сама все улажу. Что-нибудь придумаю – что ты заболела или кто-то из твоих родителей. Ну же, маленькая хитрюга, скажи мне спасибо! Ты вернешься на работу в Ла-Рош-сюр-Йон в начале января. Эти люди ни в чем не могут мне отказать. Они должны крупную сумму моему мужу.

– Я не знала, мадам.

Изора решила, что обязательно воспользуется неожиданной отсрочкой, чтобы навестить Тома, и сделает все возможное, чтобы они могли видеться каждый день.

– Беги, мне больше нечего тебе сказать! – неожиданно распорядилась Клотильда де Ренье. – И возвращайся завтра, что-нибудь мне почитаешь. Роман выбери сама, в библиотеке. И дай себе труд улыбаться почаще!

– Мои братья умерли, мадам, а родители такие…

– Ни слова больше! Твои родители такие, какие есть, да и девиц, подобных тебе, надо держать в узде!

Попрощавшись и сделав книксен, как того требовала графиня, Изора выбежала из комнаты. Оказавшись на улице, она полной грудью вдохнула холодный, пахнущий мокрой землей воздух.

Разговор с мадам де Ренье утомил и расстроил ее, но это было меньшее зло в сравнении с тем приемом, который, как она ожидала, окажут ей родители. Она хотела сходить в соседнюю рощу за каштанами, чтобы завтра угостить ими Онорину Маро, но отказалась от несвоевременной мысли. Лучше дождаться более подходящего случая – когда Тома снова окажется дома и можно будет устроить маленький праздник…

Теперь спешить некуда. Пройдя по аллее, Изора перешла через усыпанную гравием дорогу и оказалась во дворе родительской фермы.

Запахи, усиленные вечерней сыростью, были ей хорошо знакомы: теплый дух конюшен с островатой ноткой урины, которой пропиталась солома, и куда более сильный и едкий – из свинарника с его смрадным навозом.

Здесь ничего не изменилось и никогда не изменится. На краю колодца привычно стояло цинковое ведро, а с крыши курятника, куда птицу загоняли на ночь, на девушку с любопытством таращился петух.

– Привет, Ритон! – крикнула она цепному псу, примостившемуся под козырьком сарая.

Кто-то выглянул в окно на кухне. Похоже, Люсьена Мийе поджидала дочь. Изора помахала матери рукой, но не увидела в ответ и тени улыбки. С тяжелым сердцем она решилась, наконец, поднять дверную щеколду.

Дом был старый, с двумя просторными комнатами на первом этаже. Сразу за входной дверью находилась маленькая прихожая, откуда лестница вела к комнатам второго этажа. За дверью налево – столовая, которой никогда не пользовались. Ставни в ней не открывались лет шесть, не меньше. Направо – комната, где члены семьи Мийе проводили почти все свое время, с довольно-таки низким, обшитым досками потолком, поддерживаемым почерневшими от копоти балками. Здесь имелся и выложенный кирпичом большой очаг с двумя подвесами, расположенными друг напротив друга, и чугунными подставками для дров.

– Явилась! – буркнул отец, едва увидев ее.

– Наделала дел, негодница! – подхватила мать, маленькая женщина с красивым, но поблекшим лицом. Люсьена Мийе рано поседела – в сорок два года ее волосы были белыми, как снег.

– Надеюсь, хозяйка вправила тебе мозги! – продолжал Бастьен Мийе.

Слово владельцев замка родители считали наивысшим законом. Граф и графиня представлялись им едва ли не божествами, чьей воли невозможно ослушаться.

Изора не появлялась дома чуть больше месяца, но ей уже хотелось убежать. Каждая мелочь внушала ей отвращение, как если бы она вдруг оказалась в окружении, где все позорит, напоминает о прошлом – мрачном и удручающем. Она начала прикидывать, хватит ли у нее сил снова жить здесь, не получая ни ласки, ни сочувствия. В душе поднялась настоящая буря – при том, что девушка годами молчала и подчинялась.

– Я не сделала ничего дурного! – горячо возразила она. – Мадам де Ренье это поняла. Мне хотелось поддержать мадам Маро, всю их семью, потому что они всегда были очень добры ко мне.

– Скажи лучше, всполошилась, как там их Тома! – прикрикнул на нее отец. – Бегаешь за ним, как течная кошка! Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме?

Изора не нашлась что ответить. Она умоляюще взглянула на мать, но та, опустив голову, перебирала четки и твердила:

– Случится в этом доме беда, и большая! Утром я видела, как сова пролетела над нашей крышей!

– Мама, не говори так! Беда – то, что произошло там, глубоко в забое! Тома и еще одного парня завалило камнями. Весь поселок ждет, когда их вытащат, но вам, разумеется, плевать!

Бастьен Мийе оперся о стол и тяжело поднялся на ноги. Он был довольно-таки крепким мужчиной с широкими плечами и мощной шеей.

– Пусть передохнут в своей крысиной норе, твои чернолицые! У меня проклятая война забрала двух сыновей. На полгода приходится нанимать поденщика себе в помощь. Убиваюсь на земле без роздыху… И если другие предпочитают подыхать, выскребая уголь, – это их дело.

– Не пристало так говорить доброму христианину, отец! – побледнев от волнения, осмелилась заметить Изора.

Как бы она ни была огорчена и встревожена, но запах рагу уловила. Девушка ничего не ела со вчерашнего вечера и только теперь поняла, как сильно проголодалась. Подойдя к плите, она приподняла крышку кастрюли.

– Я сделала рагу из зайчатины. Сосед подстрелил парочку на прошлой неделе, – сказала Люсьена Мийе. – Хочешь?

– Нет! – громыхнул ее супруг. – Она не заслужила, слышишь меня? Кусок черствого хлеба – и то этой мерзавке будет много! Напакостила как хотела – и корми ее теперь мясом?

– Но, отец, ничего такого я не сделала! К тому же мадам де Ренье до января наняла меня репетитором к своим сыновьям. Буду повторять с ними пройденный материал, пока они на рождественских каникулах. Мама, поверь, я чувствовала себя ужасно у этих Понтонье! Сначала я, конечно, была всем довольна, но мадам постоянно ко мне придиралась, даже без повода. Я буду помогать тебе по дому вечером и утром, с самого рассвета. Во время войны я ведь много работала здесь, на ферме…

Изора с ужасом вспомнила, во что превращались ее руки, когда приходилось часами полоскать белье в ледяной воде, помогая матери. Еще она кормила лошадей и без возражений выгребала навоз из хлева. Нужно же было кому-то работать вместо братьев…

– Помощь мне не помешает, тут даже ты не сможешь возразить, Бастьен! – вздохнула Люсьена Мийе.

Мужчина пересел поближе к камину, не удостоив ее ответом. Вид у него был крайне недовольный. Бастьен Мийе не испытывал к дочери ни любви, ни нежности. Когда девочка родилась, он, осыпая весь мир ругательствами, в сердцах плюнул в окно: так рассердился, что его третий ребенок – не мальчик.

С тех пор он старался не замечать эту куколку с глазами-васильками и черными волосиками, когда она тянулась, чтобы взять его за руку, или боязливо улыбалась ему.

– Отец, где мой чемодан? – спросила Изора. – Сейчас переоденусь и помогу маме!

– Остался в повозке, черт бы его побрал! Или ты вообразила, что я буду его за тобой таскать?

– Ничего такого я не думала.

С этими словами она вышла из дома, борясь с чувством беспомощности, мучившим ее на протяжении многих лет. Ветер, дождь, свинцово-серое небо – все только усиливало тягостный мрак, овладевший всем ее существом. У нее была одна отрада – светлые воспоминания, которые она бережно хранила в воображаемой копилке под названием «Прекрасное время, проведенное в семье Маро», но теперь она лишилась и этого.

«Не могу поверить, что Тома женится! – терзалась она по пути в конюшню. – И не на мне! Нам никогда не быть вместе! А ведь я бросала монетки в фонтан желаний, чтобы он взял меня в жены!»

Молодой угольщик сам открыл перед ней дверь родительского дома в квартале От-Террас, располагавшемся ближе всего к стеклозаводу и входу в шахту Пюи-дю-Сантр. Это было до войны, когда люди казались счастливыми. Малышка Анна Маро, от рождения слабенькая, в то время не болела туберкулезом. Жером, младший брат Тома, имел прекрасное зрение; его карие глаза еще не пострадали от разрыва снаряда со шрапнелью. Зильда и Адель вместе с другими женщинами спускались в шахту сортировать уголь – собирали деньги на послушничество у клариссинок[16].

Онорина Маро заправляла всем в доме – готовила еду, стирала, ухаживала за огородом. Веселая, смешливая женщина, умевшая самым чудесным образом, за пару минут, приготовить детям что-то сладкое.

«Теперь она любит Йоланту, – еще больше помрачнела Изора, останавливаясь у стойла с лошадью – одной из нескольких тягловых, которых отец держал на ферме. – Я бы и рада относиться к ней по-хорошему, к этой польке, но не могу! Я просто ненавижу ее!»

Она прижалась лбом к деревянной подпорке. По щекам потекли крупные слезы. «Тома, Тома, Тома… – как молитву, повторяла она. – Ты сейчас под землей, но завтра мы с тобой увидимся. Не может быть по-другому…»

Слегка склонив набок голову, Изора Мийе с чемоданом в руке медленным шагом вернулась в родительский дом, не надеясь найти там сочувствие. Она мечтала только об одном – о тарелке рагу, которая подарит ей почти животную радость насыщения.

Едва она ступила на порог, как в голове прозвучал голос – нежный, низкий и бархатистый. Таким голосом говорил Тома, когда хотел утешить, потому что знал, что ей приходится терпеть от родителей. «Не плачь, Изоретта-Изолина! Когда-нибудь мы вместе поедем к морю! Там так красиво! Волны разбиваются о скалы, на пляже полно ракушек… Будем бегать по берегу, взявшись за руки… Не плачь, Изора, не надо!»

Глубоко дыша, она кое-как смогла унять слезы. Ни отец, ни мать не увидят ее плачущей.

Феморо, Отель-де-Мин, на следующий день, воскресенье, 14 ноября 1920 г.

Чуть не плача от радости, Тома Маро смотрел на лампу на белоснежном потолке. Казалось бы, самая обычная колба, источающая желтоватый свет, и самое обычное отштукатуренное перекрытие – а он никак не может насмотреться… Два часа назад его, наконец, вытащили из расселины, где он просидел три ночи и два дня, и перевезли сюда – в лазарет, расположившийся в Отель-де-Мин.

Он знал, что у него останутся только жуткие воспоминания о той единственной ночи, – череде бесконечных часов! – которая прошла в полнейшей темноте. Онорина Маро сидела у постели сына и держала его за руку.

– Сынок, милый мой сынок! – шептала она. – Страшно подумать, что я могла тебя лишиться… Я так молила Господа, чтобы он мне тебя вернул!

– Я знаю, мам. Твои молитвы не дали мне пропасть. Я все время думал о тебе, веришь? И в худшие моменты сомнений и страха говорил себе, что сейчас ты призываешь на помощь Господа и что он тебя услышит. Я и с войны, с этой мерзкой бойни, вернулся только благодаря твоим молитвам, твоему стремлению нас всех защитить!

Молодой угольщик повернулся к матери и ласково улыбнулся, отчего в уголках глаз появились морщинки.

– Тебе столько пришлось пережить, сынок! – приговаривала Онорина, поглаживая его исцарапанный лоб.

– Мне грех жаловаться. Как бы я хотел, чтобы и Пьер вышел оттуда невредимым! Бедный паренек – потерять ногу в его возрасте!

– Ему выделят небольшую пенсию и закажут протез. То, что он жив, – уже большое везение, при том, что у него начиналось заражение крови.

– Везение? Что ж, может, оно и так, – вздохнул Тома. – Зато теперь Пьер будет жить на свежем воздухе. Он так любит деревья, и небо, и звезды… Правда, придется расстаться с любимой лошадкой – с Датчанином. Мама, знала бы ты, как мальчик хорошо держался! Как только мне разрешат встать, я наведаюсь к нему в больницу.

– Я бы предпочла, чтобы ты подождал, пока тебя самого как следует не осмотрят. Надо проверить, в порядке ли легкие – ведь сколько времени пришлось дышать пылью!

– Доктор хотел отправить меня в больницу, но я отказался. Не беспокойся, мне нужно одно – отдохнуть. И если можно, пускай теперь ко мне зайдет Йоланта. Я так хочу ее повидать!

Онорина улыбнулась и поспешно встала.

– Уступаю ей место! И она – не последняя посетительница на сегодня, Тома. Твои товарищи по работе тоже хотят тебя увидеть, не говоря уже об отце и брате. Дождаться не могу, когда ты вернешься домой. Я помою тебе голову – волосы кажутся серыми от грязи!

Она наклонилась, расцеловала сына в щеки и вышла. Юноша смежил веки, наслаждаясь окружающим его благополучием. Тело расслаблено, пальцы руки касаются теплой простыни, приятно пахнущей свежестью…

Таким его и увидела Йоланта – вытянувшимся во весь рост, с закрытыми глазами. Решив, что Тома спит, девушка хотела уйти, но он ощутил ее молчаливое присутствие – вздрогнул и посмотрел на нее.

– Это ты, Йоланта! Подойди! – тихо попросил он.

Красавица полька подбежала к кровати, упала на колени, прижалась щекой к матрасу.

– Тома! Благодарение богу, ты жив! Мне было страшно! Так страшно!

Радость настолько захлестнула Йоланту, что она разрыдалась. Он ласково погладил ее по плечу, успокаивая:

– Любимая, я не мог тебя покинуть. Ни тебя, ни твоего брата.

– Но меня не оказалось на месте, когда вас вытащили наверх. Я опоздала! А мне так хотелось первой вас обнять! Тома, прости, но я не могу остаться с тобой надолго. Нас с папой пообещали подвезти на грузовике до больницы, чтобы мы могли побыть с нашим бедным Пйотром. Говорят, у него был сильный жар, и он так и не пришел в сознание.

– Да-да, я знаю. Но он поправится!

– Ему уже сделали операцию. Отняли ногу! – пожаловалась Йоланта, словно забыв, что ей пора убегать.

– Не было другого выхода, – расстроился Тома. – Я держал его, прижимал к себе, пока доктор делал ампутацию. Можешь мне поверить, я проклинал судьбу и проклятый камень, который мы так и не смогли сдвинуть. Спасательной бригаде пришлось расширить проход, чтобы вытащить нас оттуда. Каждая минута – на вес золота! Пьер был так плох, что доктору пришлось оперировать на месте. Ничего, родная, не плачь! Поезжай к нему и передай от меня привет. Я знаю нашего Пьера – у него хватит сил жить, несмотря на увечье. Вспомни Жерома, моего брата, который остался без глаз. И еще подумай о будущем малыше! Там, в жуткой дыре, умирая от безысходности, я представлял себе нашего кроху – как ты его кормишь, и это не давало мне отчаяться. Йоланта, прекрасная, милая моя Йоланта, скоро мы поженимся!

Только теперь девушка подняла голову и посмотрела на него счастливыми глазами. В голосе Тома было столько нежности, во взгляде – столько любви, что она не могла не улыбнуться.

– Я приду к тебе вечером. Расскажу, как дела у Пьера… У моего маленького Пйотра… Не люблю называть его французским именем. Пйотр звучит приятнее. Если бы ты только слышал, как произносила его моя мама… Это было похоже на воркование гойлицы…

– Го-р-лицы, моя хорошая, – поправил ее Тома.

– Прости, до сих пор делаю ошибки.

Йоланта встала и, так же, как несколько минут назад Онорина, наклонилась к Тома. Только она поцеловала его в губы – робко и в то же время чувственно.

– Постарайся отдохнуть, – приказала она.

Когда Йоланта вышла из палаты, мужчина лет тридцати в синевато-сером костюме-тройке с интересом посмотрел ей вслед. Он прохаживался взад-вперед по коридору, и шляпа из черного фетра затеняла его лицо.

Медсестра, энергичная шестидесятилетняя особа, чей крошечный кабинет располагался в самом конце коридора, знаком попросила его еще немного подождать.

– Вы сможете побеседовать с мсье Маро через минуту, после того, как я сделаю ему укол, – объявила она, потрясая шприцем.

– Да-да, конечно! – отозвался незнакомец.

Он еще раз посмотрел на Йоланту, направлявшуюся к широкой лестнице. Там она встретила другую девушку. Они вполголоса обменялись парой слов и разошлись каждая в свою сторону. Новая посетительница нерешительным шагом направилась к палате. Это была Изора в своем скромном, но элегантном костюме горожанки.

– Если вы хотите повидаться с мсье Маро, мадемуазель, то придется подождать, – любезно обратился он к ней. – В данный момент у него медсестра, проводит процедуры. К тому же я пришел первым.

Изора молча кивнула, но по выражению ее ярко-синих, с фарфоровым отблеском глаз он понял, как она разочарована.

– Мой визит не займет много времени, хотя, в принципе… – Мужчина не закончил фразу.

К его огромному изумлению, у девушки хватило смелости попросить:

– Не будете ли вы так любезны пропустить меня вперед?

– Мне очень жаль, но я должен ответить отказом. К тому же вы – не первая посетительница на сегодня, – чуть насмешливо заметил мужчина в шляпе. – Разрешите представиться: Жюстен Девер, инспектор полиции!

Сказать, что Изора удивилась, – ничего не сказать. Она представить не могла, что могло понадобиться полиции здесь, в Феморо. Ни капли не смутившись, девушка окинула инспектора внимательным взглядом. Орлиный нос, темно-каштановые усики, тонкие губы, карие глаза под припухшими веками… Ярко выраженная маскулинность его облика не укрылась от Изоры, однако немедленно вызвала подозрение.

– Ну пожалуйста, мсье! – не унималась она. – Я хочу лишь поздороваться и убедиться, что с ним все в порядке.

Красивые женщины не оставляли Девера равнодушным. Но эта была просто завораживающе хороша – с кукольным личиком, молочно-белой кожей и манящими губами.

– Десять минут, и учтите, я смотрю на часы, мадемуазель…

– Мийе, Изора Мийе! Спасибо, мсье Девер!

В коридор вышла медсестра. Она одарила обоих инквизиторским взором, давая понять, что пациент нуждается в отдыхе, но никак не в посещениях. Безразличная ко всему, за исключением своего Тома, Изора проскользнула в палату. Прежде им не приходилось разлучаться так надолго. На протяжении многих недель она довольствовалась тем, что думала о нем, и это только обостряло ее чувства.

– Тома! – позвала-выдохнула она, поскольку он лежал спиной к двери.

– Изора! Моя крошка Изора! – отозвался юноша, быстро меняя позу. – Какой чудесный сюрприз! Я думал, ты в городе до самого Рождества!

Звук его голоса, как всегда, утихомирил ее сердце, которое снова начало биться в привычном ритме. Изора смотрела на него с восторгом, не замечая ни царапин на лице, ни грязи в светло-русых волосах.

– Тома, ты жив!

– Думаю, да, – пошутил молодой углекоп.

Изора взяла его руку и легонько сжала. Простое прикосновение принесло ей огромную радость. Все остальное померкло – и гибель старших братьев, и жестокость отца, и боязливая пассивность матери, и скучные часы, проведенные в школе господ Понтонье…

Сама не замечая, что делает, Изора приподняла и прижала эту родную руку к губам.

– Что ты делаешь? – удивился Тома.

– Прости, я боялась, что уже никогда тебя не увижу. Тома, без тебя мир стал бы невыносимым – по крайней мере, тот, в котором я вынуждена жить…

Изоре пришлось сесть – так у нее дрожали ноги. Но отпустить любимую руку она была не в состоянии.

– Я всегда буду рядом, Изора.

– Если только не умрешь!

– Что бы ни случилось, мне всегда везет. И как доказательство… Там, наверху, прислушиваются к молитвам моей матушки!

Тома широко улыбнулся, и нежность этой улыбки сделала ее неотразимой. Но тотчас же к нему вернулась серьезность.

– Мне еще не время умирать, не сейчас. А Пьеру Амброжи отняли ногу. Я все время находился рядом. Доктору пришлось отрезать ее чуть ниже колена. Представь себе весь ужас! Часть ноги, изувеченная валуном, так и осталась в забое. Даже не знаю…

– Чего ты не знаешь? – Она была уверена, что он думает о своей свадьбе.

– Не знаю, когда он выйдет из больницы. Изора, мы с Йолантой скоро поженимся. Я хотел тебе написать, но все как-то не получалось. В поселке уже объявлено о нашей свадьбе. Только я сомневаюсь, что через две недели мой славный Пьер сможет быть моим шафером!

– Твоя мать мне все рассказала.

– И ты меня не поздравишь?

– Конечно, поздравляю!

Тома свято верил, что их с Изорой связывает крепкая дружба. Когда девушка уезжала в Ла-Рош-сюр-Йон, он и представить не мог, насколько тяжела для нее разлука.

– Что-то я не вижу радости! – шутливо возмутился он. – Только не говори, что ревнуешь!

Выдавив из себя улыбку, Изора ответила в том же тоне:

– Ты так часто рассказывал, какая Йоланта замечательная, что этого следовало ожидать. А почему бы и нет? Она – красивая, добрая и порядочная девушка.

Слова давались Изоре с трудом, однако она заставила себя говорить. Что угодно, только бы он не заподозрил правды!

– Она действительно хорошая, и я рад, что ты оценила ее по достоинству. Если бы Изолина не одобрила мой выбор, для меня это было бы большое горе!

В дверь постучали. Послышался голос Жюстена Девера:

– Десять минут прошло!

– Кто там? – удивился Тома.

– Полицейский инспектор. По-моему, он хочет с тобой поговорить. Он дал мне всего десять минут. Я пока выйду и вернусь, когда он уйдет!

Девушка произнесла это мягким, ласковым тоном – никто, кроме Тома, не знал ее такой. С ним Изора становилась иной – восторженной, послушной. Она пребывала наверху блаженства и не желала ничего большего, чем быть здесь, рядом с ним.

Онорина Маро и ее младший сын Жером давно это подметили и сделали свои выводы. Однако ни мать, ни брат не стали вмешиваться в их дружеские отношения, какими бы необычными они ни казались. «Как брат может быть настолько слеп, ведь у него есть глаза?» – тихо удивлялся увечный Жером. Один-единственный раз он попытался поговорить о своих наблюдениях с матерью, но Онорина не поддержала его:

– Мой мальчик, ты ошибаешься! Изора любит Тома, но как брата, особенно с тех пор, как ее собственные погибли. Ничего другого между ними и быть не может! Изора, бедное дитя, не знает, к кому приткнуться! Но если хочешь мое мнение, она все-таки какая-то малахольная. И удивляться тут нечему: родители с детства держат ее в ежовых рукавицах, в ином дворе собаке лучше живется…

Такие разговоры были неприятны Жерому Маро; даже живя в полнейшем мраке, он бережно хранил воспоминания о красоте Изоры.

* * *

Жюстен Девер вошел в палату лазарета при Отель-де-Мин и остановился у изножья кровати Тома.

– Здравствуйте, мсье Маро! – начал он. – Я – инспектор Жюстен Девер. Сожалею, что приходится беспокоить. Мне сказали, что вас только сегодня на рассвете подняли из шахты.

– Это правда, и, честно говоря, мсье, я не понимаю, зачем сюда приезжать полиции. Вы проводите расследование по просьбе компании?

– Прошу меня извинить, мсье Маро, но вопросы здесь задаю я. Несчастный случай, который произошел в шахте в четверг вечером, повлек за собой три смерти: погибли бригадир Альфред Букар, а также Жан Розо по прозвищу Пас-Труй и Филипп Мийе, который претендовал на пенсию по старости[17].

– Филипп Мийе, говорите? У меня не было товарища с таким именем. Наверное, это ошибка.

– Простите… В таком случае, быть может, прозвище Шов-Сури[18] вам о чем-то говорит?

Тома кивнул. Он привстал на локте: неудобно лежать перед незнакомцем, как бы находясь в позиции более слабого.

– Я понял, о ком вы говорите. Только я не знал фамилию. Он не из нашей бригады. И, по-хорошему, не должен был находиться в забое – там, где рвануло.

– Вы выбрали отличное определение, мсье Маро, – «по-хорошему». Так вот, у меня есть причина вам надоедать. Серьезная причина, в которой, как раз наоборот, нет ничего хорошего. Смерть вашего бригадира Альфреда Букара не является следствием взрыва рудничного газа. Его убили.

Инспектор сунул руки в карманы, при этом пристально, с кошачьим вниманием вглядываясь в лицо молодого углекопа. Озадаченный Тома только и смог, что недоверчиво усмехнуться.

– Убили? Что за бредни! Если бы вы побывали под землей, в забое, вы бы поняли, что у нас, «чернолицых», такая работа, что тут не до убийств! И почему Букар? Его все уважали…

– Директор компании уведомил полицию, как только тело Альфреда Букара подняли наверх, то бишь в пятницу после полудня. Вчера, в субботу, я имел возможность осмотреть тело. То же самое сделал судмедэксперт, которого я пригласил. Вскрытие, проведенное в больнице в Ла-Рош-сюр-Йоне, подтвердило, что смерть была насильственной.

Тома сел на постели, не в силах поверить в услышанное. Он с недоверием смотрел на собеседника, чья саркастическая ухмылка начала его раздражать.

– Очевидно, вы знаете, о чем говорите… – заметил он. – Но зачем допрашивать меня?

– Потому что вы в данной ситуации, возможно, единственный свидетель убийства. Я должен знать, что именно там произошло.

– Хотел бы и я это знать! От чего умер Букар?

– Юноша, позвольте напомнить: вопросы здесь задает полицейский! Расскажите, как все было, и как можно подробнее!

Жюстен Девер присел на стул, а руку положил на изножье кровати. Он бы охотно закурил сигариллу, но пришлось отложить маленькое удовольствие на потом. Пытаясь справиться с нервами, Тома рассказал инспектору все, что знал.

– Огонек в моей лампе вдруг ослабел, и почти сразу случился страшный взрыв. Деревянная обшивка потолка и стен не выдержала, и потолок обвалился. Я оказался в полной темноте. Уронил и обушок, и лампу. Повезло еще, что каска новая, – голова осталась цела. Каски у нас крепкие, из вываренной кожи. Я стал звать товарищей. Отозвался Пьер Амброжи. Он оказался заблокированным в расщелине, совсем близко. Я стал ощупью искать обушок, а нашел труп. По фигуре определил, что это Пас-Труй. А еще я знал, что он идет в забое следом за мной. Обычно бригадир шел четвертым – за мной, Пьером и Пас-Труем. Вокруг была одна чернота, тишина и чертова пыль. Я вдохнул ее, наверное, с мешок!

– Я осведомился у медсестры о вашем состоянии здоровья! – отрезал инспектор. – Доктор, которого оплачивает компания, рекомендовал отправить вас в больницу, но вы отказались.

– Мне не настолько плохо. Просто очень устал. На фронте легким доставалось и покруче.

– Я тоже там был, – сдержанно отозвался Девер. – Сочувствую. Послушайте, мсье Маро, я вас не подозреваю, но неужели вы не заметили ничего странного? К примеру, вспышку. И ничего не слышали? Никаких звуков борьбы…

– Нет, я же уже сказал! К чему вы вообще ведете?

– Альфреда Букара убили. На голове у него рана – след от удара о камень, но не травма стала причиной смерти. Выстрел в спину – вот от чего он умер. Это – обоснованное заявление, у нас есть доказательства.

– Не может быть! – пробормотал Тома, качая головой. – Кому понадобилось его убивать?

– Я приехал в Феморо, чтобы найти убийцу. Директор компании выделил мне комнату в этом здании. Первое, что предстоит выяснить, – кому было выгодно убийство Букара. Бригадиры больше получают… Не хочу вас обидеть, но, судя по всему, должность Букара теперь получит ваш отец, Гюстав Маро. Он уже назначен бригадиром, ввиду срочности – так мне объяснил мсье Обиньяк. Ну и, конечно, потому, что он – человек ответственный и давно работает на компанию.

Тома непроизвольно сжал пальцы в кулаки, он буквально задрожал от сдерживаемого гнева. Нагловатый горожанин смеет подозревать самого честного, самого бескорыстного человека во всем шахтерском поселке!

– Как вы можете обвинять моего отца? – кипятился он. – Попробуйте сказать это вслух при людях, и вам рассмеются в лицо! И еще, чтобы вы знали, – бригадир получает не намного больше простого рабочего, зато у него невпроворот забот и обязанностей, порой очень неприятных!

Жюстен Девер с задумчивым видом встал, подошел к входной двери и взялся за ручку.

– Я это учту. Но с вами, мсье Маро, мы еще увидимся, и очень скоро, – негромко предупредил он. – Набирайтесь сил. Прислать к вам ту очаровательную девушку, которая была здесь до меня?

Изора… Удрученный и рассерженный тем, что ему пришлось выслушать, Тома напрочь забыл о ней.

– Да, конечно. Нам надо попрощаться, – согласился Тома.

– Хорошо, – сказал инспектор и вышел.

Изора, впрочем, не слишком торопилась. Когда же она наконец вошла и приблизилась к кровати больного, то была бледна, как смерть, а на лице застыло выражение неподдельного изумления.

– А я так радовалась, что смогу немножко побыть с тобой! – жалобно посетовала она.

– Полицейский сказал тебе какую-то гадость?

– Я назвала ему свою фамилию, а он спросил, не родственница ли я Филиппу Мийе, который погиб в шахте.

– Шов-Сури? Представь, я сам удивился, когда узнал, что его фамилия Мийе. В компании всегда было много работников, а после войны стало еще больше, появились новые люди. Шов-Сури, правда, уже собирался на пенсию. Я часто встречал его, когда работал на шахте Сен-Лоран. Спроси у родителей, Изора, может, они его знают.

– У родителей? Ты хочешь, чтобы я расспрашивала их о «чернолицых»? Я даже пробовать не стану. Они презирают вас так же, как презирают меня. Знал бы ты, Тома, какой прием они мне вчера устроили! Я проголодалась, но мне дали поесть только после того, как я помогла отцу сажать свеклу. Я водила лошадь. Земля на поле мокрая, вязкая, еле ноги переставляешь…

Тома как мог попытался ее утешить: усадил на край кровати, привлек к себе.

– Бедная моя маленькая Изолина! Тебе нельзя возвращаться на ферму! Ты, как и все, заслуживаешь, чтобы тебя любили и уважали. Кстати, а как ты оказалась в Феморо?

Закрыв глаза, девушка наслаждалась моментом. Оказавшись в объятиях самого дорогого на свете человека, она больше не испытывала ни страха, ни тоски. Только с ним она могла вздохнуть с облегчением, забыть о душевных метаниях, терзавших ее многие месяцы и грозивших в конце концов уничтожить.

– Я отказалась от места в школе Понтонье, – шепотом призналась она. – Я должна была вернуться, потому что прочитала твое имя в газете! Тебе грозила опасность, и я чуть с ума не сошла. Графиня сначала меня отругала, но потом согласилась взять временно к себе на службу. Буду читать ей вслух.

– Изора, не позволяй этой женщине вонзить когти! Если она к тебе привыкнет, то уже не отпустит! Что я тебе всегда говорил? Улетай, Изолина, взмахни крыльями – и улетай из наших краев! У тебя есть образование и ум. Ты заслуживаешь лучшего!

– Если я улечу, то не смогу быть рядом с тобой, – с отчаянием прошептала она.

Неужели все время после возвращения с фронта он был глух и слеп? Тома охватило такое чувство, будто он только что проснулся. Все стало ясно в одно мгновение. И от осознания простого факта, от этого запоздалого открытия голова у него пошла кругом. Ему стало жаль подругу.

– Изора! Святые небеса, неужели ты так меня любишь? Какой же я идиот! Я и не заметил, как ты выросла! Но если у тебя и вправду ко мне чувства, тебе было очень больно узнать, что я… ну, о нас с Йолантой!

Прижимаясь к нему все крепче, она задала вопрос, который его обескуражил:

– А если я скажу, что люблю тебя больше всего на свете, ты все равно на ней женишься?

– Да, это ничего не поменяет. Я ее люблю, и давно. И потом, теперь я обязан. Тебе я могу сказать – знаю, что ты нас не выдашь. Она ждет малыша, моего малыша.

Если слово «нас» огорчило Изору, то следующее признание жестоко ранило. То была не ревность, поскольку она еще ничего не знала о плотской любви и налагаемых ею узах, но беременность Йоланты становилась смертельным ударом по их с Тома отношениям. «Они будут вместе растить и любить ребенка! Это укрепит их супружество; они будут неразлучны!» – с ужасом рассуждала она.

– Выходит, нам всем повезло, что я люблю тебя не так, как ты подумал! – объявила она насмешливо. – Я отношусь к тебе по-другому. Для меня ты – друг, брат… Нет, даже лучше, чем брат, потому что Эрнест и Арман не всегда были добры ко мне.

Необъяснимая стыдливость мешала Изоре признаться, как сильно она любит Тома. Она как могла старалась скрыть свое чувство от близких, и в особенности – от него самого. На самом же деле она жила и дышала этой любовью, сама себе в том не признаваясь и не осознавая силу своих порывов.

– Ты уверена? – переспросил он, отстраняясь от нее, чтобы заглянуть в глаза.

– Конечно! Ничего не бойся. Может, вы даже возьмете меня в крестные?

– Если ты так хочешь! И, раз уж тебе не придется возвращаться в Ла-Рош-сюр-Йон, ты сможешь быть подружкой невесты!

– Нет, Тома, это – нет! К тому же у меня нет красивого платья.

– Попросишь графиню одолжить тебе что-нибудь подходящее! Она ведь иногда отдает тебе одежду… И нашему Жерому будет с кем потанцевать на свадьбе. Он очень тебя любит. Жаль, что ослеп. Такой хороший парень.

Изора слабо улыбнулась, соглашаясь. Тома унаследовал фигуру и обаяние от отца, Гюстава, а светлые кудри и зеленые глаза – от матери. Жером был брюнетом с правильными чертами, прямым носом и смуглой кожей. До войны на танцевальных площадках он не знал отбоя от девушек.

– Я ему сочувствую… Думаю, это ужасно – лишиться зрения, – промолвила она после недолгой паузы.

Тома вздохнул. Разговаривая с Изорой, он отвлекся, но окончательно выбросить из головы инсинуации инспектора так и не смог. Ему хотелось как можно скорее повидаться с отцом. Гюстав Маро сумеет успокоить сына, расставит все по местам.

– Изора, могу я попросить тебя об услуге? – спросил он. – Зайди на обратном пути к нам и сообщи матери, что ко мне приходил инспектор из полиции. Скажи, чтобы папа зашел, как только сможет. Хотя как же он успеет? Он наверняка уже в шахте. Им надо как можно скорее расчистить галерею.

– Ладно! Я все равно уже собиралась уходить. Побереги себя, Тома!

Девушка подставила лицо – он поцеловал ее в лоб. Ритуал, установившийся с первых месяцев их дружбы.

– Приходи, когда захочешь, Изолина! Мама наверняка устроит праздник, когда я вернусь домой. Ты официально приглашена!

Изора выходила из палаты спиной назад, чтобы подольше не выпускать из поля зрения обожаемого Тома, сидящего на постели, – взлохмаченного, с играющей на губах едва заметной улыбкой и добрым взглядом.

– До свидания! – Она помахала рукой.

В коридоре девушка разрыдалась. Ноги стали ватными – пришлось опереться о стену. Сидевшая за столиком медсестра сначала посмотрела на нее с любопытством, потом встревожилась.

– Мадемуазель, вам плохо? – спросила, она поднимаясь со стула.

– Нет-нет, не беспокойтесь, – пробормотала Изора и убежала.

* * *

Через пять минут она уже стучалась в дверь дома, где жили Маро. Все домики квартала От-Террас выглядели одинаково и прижимались друг к дружке так тесно, словно замерзли под холодным ноябрьским дождем.

Дымились печные трубы, за вышитыми занавесками светились желтым включенные лампы. В домах углекопов было электричество – настоящая роскошь в глазах жителей окрестных деревень.

– Входи! – крикнула Онорина, заприметившая девушку, когда та еще шла по улице.

Изора, робея, вошла в комнату. Прежде она если и бывала в этом доме, то только с Тома.

– Меня прислал ваш сын, – сказала она, словно бы извиняясь.

– Ты ходила его проведать? Присаживайся, я только что сварила кофе. Он еще горячий.

– Спасибо, мадам, не откажусь! На улице так холодно!

– Что принести моему выздоравливающему? – завела разговор Онорина. – Я собиралась к нему после завтрака. Вот приготовила чистую постель. Захвачу, наверное, и газету – отец купил сегодня утром.

– Тома хочет поговорить с мсье Маро, к нему в больницу приходил инспектор полиции. Его зовут Жюстен Девер и он собирается всех тут допрашивать.

– Я уже знаю. В поселке только об этом и говорят! Бедного Альфреда, оказывается, убили! До сих пор не могу поверить.

Онорина взяла с полки буфета два чашки и сахарницу. Сняла с печи эмалированный кофейник и сперва наполнила чашку Изоры, затем свою. Наконец, она села за стол и нахмурилась.

– Как будто мало горя принесла проклятая война! – тихо посетовала хозяйка. – Не хватало только убийства! На вот, почитай. Писаки довольны, печатают заголовки крупными буквами! Об Альфреде я прочла в сегодняшней прессе. Вот и статья: «Преступление в шахте».

Она подтолкнула к Изоре сложенную вчетверо газету, но та даже не шевельнулась.

– Верю вам на слово, мадам Маро, – проговорила она, почти с животной чувственностью вдыхая островатый аромат кофе.

– Ты права, не стоит тратить свое время на ахинею, которую они печатают.

Онорина положила себе в чашку кусочек сахара, Изора поспешно бросила в свою целых три.

– Отрезать тебе сладкой булки? – предложила мадам Маро. – Я испекла вчера вечером, молясь за своего Тома. Хотя, сказать по правде, я молилась с самого четверга. И Господь меня услышал, моего мальчика спасли!

Не дожидаясь ответа, она встала и через минуту вернулась с горшочком варенья и бриошью – восхитительной сдобной булкой.

– Вы так добры! – прижала руки к сердцу Изора. – Дело в том, что я сегодня не успела позавтракать – очень торопилась в Феморо.

– Не стесняйся, крошка, ешь сколько хочешь. В доме Маро еды на всех хватит. И на душе у меня легко, несмотря на ужасную историю с убийством. Завтра Тома уже будет дома! Я хочу пригласить Станисласа Амброжи, Йоланту и пару товарищей моего Гюстава. Но если бедного Альфреда и вправду застрелили, это плохо! Я вот все думала… Хотели убить бригадира или просто кого-то из углекопов, неважно кого? Ведь если так, пулю мог получить не Альфред, а Тома!

Изора с удовольствием жевала булку, но тут ее темные, оттенка вечернего неба глаза испуганно расширились. Захлопали черные ресницы, губы задрожали.

– Не надо даже думать о таком, мадам Маро!

– Любой станет беспокоиться, если в поселке убивают…

– А может, виноват тот, кто был с ними в забое, – Шов-Сури?

– Несчастный погиб под обломками, Изора! Тебе следовало бы отнестись с бóльшим уважением к брату твоего деда.

– Брату моего деда? Но я никогда о нем не слышала!

– Филипп Мийе. Имя ни о чем тебе не говорит? Но это точно был брат твоего деда, можешь спросить у моего мужа, правду ли говорю. Значит, ты о нем не знаешь? Родителям следовало бы тебе рассказать.

Если бы сообщил кто-то другой, Изора усомнилась бы, но Онорину Маро никто и никогда не уличил в обмане. Она была порядочной женщиной – прямодушной и честной.

– Вы уверены? – все же не удержалась гостья от вопроса. – Шов-Сури – дядя моего отца? Член семьи Мийе? Если так, я могла бы с ним общаться и, может, он бы меня даже…

Слово удержалось на самом краешке ее розовых губок – нежных, как цветок.

«Может, он бы меня даже любил! – договорила она мысленно, представляя себе эдакого дедушку с белой бородой, добродушного и веселого. – И почему мне никто никогда не говорил, что родной дядя моего отца – углекоп?»

– Милая моя крошка, очень странно, что такие вещи от тебя скрывают, – вздохнула Онорина. – Можешь мне поверить, Филипп – славный наш Шов-Сури – был хорошим человеком. Я знаю его с тех времен, когда сама сортировала уголь.

Глядя перед собой немигающими глазами, мать Тома вспомнила, как перебирала куски, отделяя уголь от пустой породы. Монотонная работа имела свое преимущество: сортировщицы трудились вне шахты. А когда у нее родилась младшая – слабенькая девочка, которую нарекли Анной, – Онорине пришлось стать домохозяйкой.

– Помню, когда я была молодой, Шов-Сури работал крепильщиком. Эти парни спускаются в шахту по вечерам, когда остальные уже закончили и разошлись по домам мыться. Проходят галерею за галереей, проверяя крепость опор.

Изора кончиками пальцев провела по губам, смахивая крошки. Выглядело очень по-детски и придавало ей еще больше очарования.

– А папин дядя вспоминал когда-нибудь в разговоре меня и братьев? – спросила она с надеждой в голосе.

– Ба! Если уж я об этом заговорила, глупо о чем-то умалчивать. Насколько я знаю, Шов-Сури давным-давно разругался с братом, твоим дедом. И именно из-за шахты. Ему пришлось оставить земледелие и пойти в углекопы. Думаю, причиной стала любовь: нужно было зарабатывать на хлеб себе и своей жене. Я встречалась с ней – маленькая худенькая брюнетка. Она умерла от туберкулеза через три года после свадьбы, так и не родив детей. Он не смог оправиться от утраты. Вскоре после похорон купил себе просторный черный плащ, отсюда и прозвище. Совсем высох и почернел от горя… Глаза запавшие, с темными кругами… Одним словом, несчастный человек. Если бы не проклятый туберкулез, который забрал у него жену!

Онорина перекрестилась. Ей было больно даже произносить название ужасной болезни. Одно упоминание о ней бередило раны в ее материнском сердце. Изора это почувствовала. Тома тоже тревожился о своей сестренке Анне, которой из-за болезни приходилось жить вдали от дома, от семьи, где ее все любили.

– Вот увидите, мадам Маро, Анна поправится! – произнесла девушка с прямотой, обычно ей не свойственной. – Вы так молите за нее Бога, что он смилостивится, как и в случае с Тома!

– Если бы только случилось, как ты говоришь! Но, увы, лучше ей не становится.

Последовало молчание, и смущенная Онорина первой нарушила его:

– Мне не следует плакаться, ведь все мои дети живы, – сказала она извиняющимся тоном. – Но Жерома жалко, он не заслуживает того, чтобы всю жизнь прожить во тьме. Хотя кто заслуживает, чтобы с ним приключилась такая беда? И Тома мы на днях чуть не потеряли… А говоря об Анне, ты права: нельзя терять веру. Если Господу будет угодно, она выздоровеет. И твои братья, Изора, оба не вернулись с фронта. Отдали свою кровь за родину, за Францию. Ты тоже заслуживаешь сострадания!

Онорина с жалостью посмотрела на девушку, чей непредвиденный визит отвлек ее от повседневных забот. Тревога, обручем сжимавшая грудь, тоже утихла.

– Найти бы тебе хорошего мужа, Изора, и уехать отсюда побыстрее! – заявила она, наивно полагая, что это может защитить девушку от родительского жестокосердия.

– Летом отец только и говорил, что о моем замужестве! Он хочет, чтобы я вышла за сына мсье Жермена, у которого отары овец. Единственное, что ему нужно, – бесплатные рабочие руки. Он бы обрадовался, если бы я привела на ферму крепкого парня, но я ему такого удовольствия не доставлю!

– С твоей красотой ты легко могла бы найти себе мужа и в городе.

– И вовсе я не красивая! – совершенно искренне возразила Изора.

– Ну-ну, не надо скромничать! Ты давно видела себя в зеркале?

Изора пожала плечами. Тома выбрал Йоланту, а значит, красива только она, молодая полька – с точеной фигуркой, белокурыми волосами и ангельски миловидным лицом.

– Мне пора домой, мадам Маро, – сказала гостья, вставая. – Мне хорошо у вас, но после обеда меня ждут в шато – буду развлекать графиню чтением. Спасибо за кофе и за бриошь. И еще. Все-таки я должна вас предупредить: полицейский подозревает вашего мужа! Я знаю, потому что подслушивала под дверью. Конечно, это нехорошо, но медсестра как раз отлучилась, и я приложила ухо к двери, благо она тонкая. Понятно, почему Тома так беспокоится за отца!

Онорина покраснела. Она оперлась руками, изнуренными постоянной стиркой, о стол и разразилась гневной тирадой:

– И он еще осмеливается подозревать Гюстава, который лучше сам умрет, чем причинит кому-то вред? Гюстава, который всегда первым идет выручать товарища? Ничего, пускай приходит, этот инспектор! Ему еще придется проглотить свои обвинения, я тебе обещаю! Охота же наговаривать на порядочных людей!

Такая буря эмоций несколько обескуражила Изору. Она торопливо надела свою бархатную шляпку, застегнула пуговицы на пальто.

– Мне очень жаль, мадам Маро, что принесла вам плохую новость. Еще раз простите! Мне пора.

– Погоди минутку! Я тоже выйду. Надо предупредить мужа. Вот только дверь на ключ закрою… Запираться у нас вообще-то не принято. Просто не хочется, чтобы полиция рылась в моем доме, когда вздумается.

В голосе Онорины было столько беспокойства, что в голову Изоры невольно закралась мысль: «Возможно, и родителям Тома есть что скрывать – как моим отцу и матери, которые никогда не рассказывали о дедушке-углекопе. И у меня свой секрет – то, как сильно я люблю Тома. Только пока я живу, никто не узнает!»

Через несколько минут Онорина уже шагала к площади, над которой возвышалась постройка из стекла и металла – вход в шахту Пюи-дю-Сантр. По ее решительной походке можно было догадаться, что внутри у этой маленькой женщины все кипит от гнева.

Изора проводила ее глазами и направилась вниз по улице, спускавшейся к кварталу Ба-де-Суа. Там она и встретила Жерома Маро, который шел, постукивая белой тростью по грязному тротуару. Девушка совсем уж собралась пройти мимо, но в последний момент устыдилась. Нужно быть милосердной, как ее любимый Тома…

– И зачем тебе понадобилось выходить из дома? – спросила она, приближаясь к молодому человеку. – В такую противную погоду лучше сидеть в тепле.

– Мне все равно, где быть, Изора, – ответил Жером, моментально узнав ее по голосу. – А ты, конечно, с самого утра побежала в больницу проведать моего брата.

– Ну да, а что такого? Если бы я была на его месте, он бы тоже меня навестил. Ты ошибаешься насчет моих чувств к Тома. Мы с ним – лучшие друзья на всей земле, и только. Он даже предложил мне быть подружкой невесты на свадьбе. Сначала я сказала «нет», но если мадам де Ренье одолжит мне красивое платье, соглашусь. И ты, Жером, будешь моим кавалером!

– Твоим кавалером… Если бы я только имел зрение, какое это было бы удовольствие! Мы могли бы даже потанцевать!

– Ничто не мешает тебе танцевать, особенно если будет на кого опереться!

Изора старалась не смотреть на его лицо, опасаясь, что повязка может соскользнуть, и тогда откроются белесые, угасшие глаза. Но поболтать с Жеромом было приятно, потому что они с Тома родные – он тоже принадлежал к семье Маро, в которую она так мечтала войти.

– Ваша матушка угостила меня кофе и бриошью! – весело сообщила она. – Так что теперь у меня в животе не пусто!

Жером вздрогнул. Даже такое простое слово, как «живот», волновало ему кровь, заставляя представлять женское тело – молочно-белое, нежное и теплое.

Бесчисленные воспоминания об Изоре, бережно хранимые, расцвечивали вечную ночь, в которой он жил, – тот мрачный мир, похожий на Чистилище. Изора на берегу пруда, юбка приподнята так, что видны щиколотки в серых чулках… Тогда, в 1916 году, ей было четырнадцать. Следующим летом, перед его отъездом на фронт – Изора в тени ивы, разрумянившаяся, с распущенными черными волосами… Она заливисто смеется, потому что Тома щекочет ее камышовым стеблем с пушистой метелочкой на конце. Она такая красивая – вся светится от радости, поблескивая белыми зубками, и на щеках ямочки… Но чаще всего он вспоминал ее глаза – синие, как вечернее небо, – зная, что не сможет забыть их никогда.

– Если ты не любишь Тома, выходи за меня! – Он словно бы услышал себя со стороны: слова прозвучали отчетливо, хотя дыхание от волнения ускорилось. – Я, понятно, не подарок, но у меня есть пенсия и собственная комната – самая большая в родительском доме. Вряд ли кто-то из девушек захочет связать жизнь с калекой, но ты – совсем другое дело. Я знаю тебя как себя, Изора, знаю твое сердце. И в нашем браке было бы еще одно преимущество: для меня ты навсегда останешься юной. Я не увижу, как ты стареешь…

Неожиданное предложение ошеломило девушку. Борясь с мучительным чувством неловкости, она обвела взглядом холмы, окутанные влажным туманом, отметила про себя, какими темными стали стволы деревьев и как ветви похожи на исхудавшие руки, воздетые к небу в тщетной мольбе.

– Выходи за меня, – тихо и серьезно повторил Жером. – Станешь для Тома невесткой – уже неплохо. Я ни за что не признался бы тебе в любви, если бы ты не вернулась в Феморо. Вчера на площади я почувствовал, как тебе плохо и тоскливо. Ты можешь бесконечно твердить, что я не прав, но я знаю, Изора, кого ты любишь, чувствую всеми фибрами – наверняка потому, что сам люблю тебя так же крепко. Мы можем договориться. Ты станешь мне женой и будешь видеть моего брата с утра до вечера. Они с Йолантой поселятся в доме по соседству с нашим.

– Какое странное предложение! – задумалась девушка. – Мне надо это обмозговать.

– Теперь ты уже ничего не отрицаешь, – иронично подметил он. – Пожалуйста, дай мне руку, я хочу к тебе прикоснуться.

Жером потянулся к ней, но Изора поспешно отстранилась.

– Если я и соглашусь на твою дурацкую сделку, брак будет фиктивный.

– Ну уж нет! Я имею право на компенсацию.

– Какую компенсацию? И это, Жером, ты называешь любовью? Такого я от тебя не ожидала. Говоришь, что любишь, а сам хочешь жениться, пользуясь Тома как приманкой, и вдобавок требуешь вознаграждения! Думала, мы с тобой приятно поболтаем – ошиблась. Лучше бы прошла мимо. До свидания, Жером! И замуж за тебя я не выйду. Лучше стану монахиней, как твои сестры.

– Зильда и Адель верят в Бога, в отличие от тебя.

– Да, я давно перестала верить. Несчастья, когда им нет конца, убивают даже детские мечты. Может, Бог и существует, но он не такой добрый, как принято считать.

Жером услышал шорох удаляющихся шагов.

– Изора! Прости меня! Не убегай! – одумался юноша, но поздно.

Ответа не последовало. Девушка спускалась по склону – легкая, как перышко, – хотя на душе было невероятно тяжело – она ощущала себя униженной.

Глава 3

Блуждающие огоньки

Ферма семьи Мийе, через три дня, среда, 17 ноября 1920 г.

Время шло к полуночи, но Изоре не спалось. Она убежала к себе сразу после ужина – скудной и скорой трапезы, состоявшей из овощного бульона и черствого хлеба, – и теперь отчаянно мерзла.

Завернувшись в одеяло, она ходила по комнате из конца в конец, чтобы хоть как-то согреться.

«Завтра Маро празднуют возвращение Тома, – вздыхала она. – Его продержали в лазарете три дня; доктора решили, что так для него будет лучше. Я не пойду. Ради чего? Не хочу смотреть, как он обнимает Йоланту, и слушать, как вся семья радуется скорой свадьбе. Да и отец наверняка не позволит. Он порвал письмо мадам Маро, которая не поленилась написать приглашение и отправить по почте. Должно быть, она недоумевает, почему я не показываюсь в поселке, – вот и прислала письмо».

Отзывчивость – добродетель, которую встретишь нечасто. Изора была в этом абсолютно уверена. Но она подразумевала настоящую доброту, а не жалостливую снисходительность, которой руководствовалась графиня де Ренье, готовая в любую минуту напомнить о своей щедрости и толерантности, а взамен потребовать покорности и преданности.

Изора с малых лет видела так мало добра, что люди, способные протянуть руку помощи, уже представлялись ей ангелами. И как бы она ни отговаривалась, что не верит в Бога, сердечность некоторых ближних поражала, пробуждая детскую веру в лучшее. И среди земных ангелов Тома занимал первое место. Как она может разочаровать того, кто всегда ее защищал и был с ней неизменно нежен? «Будь что будет, но я все-таки пойду на праздник!» – внезапно решила она.

В доме стояла глубокая тишина. Бастьен и Люсьена Мийе ложились очень рано. Между их спальней и комнатой Изоры находилось еще одно помещение, куда сносили ненужную мебель, сундуки с бельем и прочий хлам, которым не хотели загромождать первый этаж.

Сегодня днем Изора слышала, как мать заходила в смежную комнату – якобы за старыми сабо. И, как обычно, закрыла за собой дверь на два поворота ключа. «Наверное, боится, что я что-нибудь украду. Кто еще может зайти туда, кроме меня?» – горько усмехнулась она.

На территории фермы Мийе разгорелась новая война – война между родными людьми, которым полагалось любить друг друга или хотя бы как-то мириться. Хватило одного вопроса, заданного Изорой в воскресенье перед ужином, чтобы привычная атмосфера в доме переменилась и из зловещей стала по-настоящему грозовой.

– Вы уже знаете, что брат моего деда, Филипп, погиб в шахте во время последнего обвала? – холодно обронила девушка.

– Какой еще брат, глупая ты девчонка? – окрысился Бастьен Мийе.

Люсьена испуганно захлопала глазами и несколько раз перекрестилась:

– Изора, лучше бы тебе помолчать!

– Мало ли каких бредней можно наслушаться в поселке чернолицых! – с головой выдал себя отец.

– Например, услышать правду, – отрезала Изора. – Онорина Маро все мне рассказала. Так почему вы делаете вид, что не знали Филиппа Мийе? У него еще было прозвище – Шов-Сури.

– Еще одно слово об этом поганце, и вылетишь из дома вместе со своим чемоданом! – пригрозил мужчина. – Ты хорошо меня поняла, мерзавка? Уберешься, и больше ноги твоей здесь не будет! Еще одно слово!

Изоре пришлось подчиниться. Посредством наказаний отец приучил ее к послушанию. С восьми лет она терпела от него побои – палкой по ногам ниже колена – и оплеухи. Если он и вправду ее выгонит – куда деваться? Графиня де Ренье, может, и согласится приютить, но мадам напоминала Изоре хищную птицу, чьи холеные коготки могут схватить добычу и больше не выпустить. «Гувернантка в шато ad vitam aeternam[19]», – прокручивала она в голове фразу, меряя шагами комнату.

Верная своей привычке, Изора подошла к окну. Она никогда не закрывала ставни, чтобы не упустить ни единой частички света даже ночью. Абсолютная темнота ее страшила, особенно после того, как Тома рассказал, до какой степени гнетущим может быть мрак подземелья. Один раз, еще до взрыва газа и обвала, случившегося в прошлый четверг, он уже побывал в подобной ситуации, и тогда его лампу тоже разбило падающими сверху камнями.

– И зачем он только выбрал такую опасную профессию? – тихо пробормотала она, прижимаясь носом к оконному стеклу.

Изора предалась мечтам: не было ни войны, ни польских эмигрантов; они с Тома женятся и приходят жить на ферму, откуда чудесным образом испаряется бессердечный Бастьен Мийе; они живут счастливо и выращивают лошадей – великолепных животных, ни одно из которых никогда не будет продано горнорудной компании.

– А это что такое? – прошептала она, неожиданно отвлекаясь от своих фантазий.

Ее окно выходило во двор, и до этой секунды там было так темно, что даже хозяйственные постройки терялись во мраке. Дождь прекратился, но небо днем и ночью упрямо пряталось за тучами, и все вокруг накрывал неестественно густой туман.

Однако Изора была уверена, что видела только что танцующий желтый огонек невысоко над землей. Внезапно возникло еще одно пятнышко света, погасло и появилось снова, только немного дальше.

– Блуждающие огоньки, – прошелестела одними губами девушка, и сердце сжалось от суеверного страха.

Здесь, в сельской местности, многие верили, что блуждающие огоньки – мятущиеся души детей, умерших в младенчестве. Хотя имелось и другое объяснение: такие огоньки – верный знак, что поблизости бродят злые духи и ищут, кого бы околдовать.

– Неужели нам грозит несчастье? – испуганно выдохнула Изора. – Мои братья умерли… Может, следующая жертва – я?

Чтобы унять дрожь, она запахнула на груди одеяло. Секунда – девушка закрыла глаза и тут же открыла. Огоньки не исчезли – теперь они, похожие на двух маленьких обезумевших зверьков, устроили пляску вдоль сарая с сеном. Изора смотрела на дикий огненный танец и не могла оторваться. Во рту у нее пересохло, сердце заполонил священный ужас. В этих краях хватало болот, и детям было строго приказано не приближаться к ним в темноте, а если появятся блуждающие огоньки – бежать домой без оглядки.

Изора хотела уже отойти от окна, чтобы не видеть тревожных огней, но не смогла сдвинуться с места – ноги словно прилипли к полу. И вдруг на двор снова упала темнота – густая и почти столь же пугающая, а потом огоньки показались уже возле выгона для лошадей.

Теперь они словно впали в неистовство – то поднимались, то опускались. Пес, который до этого молчал, затряс цепью и подал голос.

– Господи, должно случиться что-то ужасное!

Изора бросилась на кровать и зарылась с головой в одеяла. Подушка показалась ледяной, но груда ткани и пуха была пусть плохоньким, но убежищем, где можно укрыться от ребяческих страхов. Изора, которая бравировала тем, что ни во что не верит, принялась молиться Пресвятой Деве. Скоро слова молитвы перешли в стоны, из которых мало-помалу сложилось имя: «Тома, Тома, Тома…» Обнять его, прижаться лбом к теплой шее – и было бы не так страшно.

– Я не хочу быть одна всю свою жизнь! – проговорила она, пытаясь унять боль в сердце.

И снова вернулись навязчивые мысли о Тома, отодвинув на второй план таинственные блуждающие огоньки. Она представила себе Йоланту в белом платье, идущую по центральному проходу церкви под руку с отцом, Станисласом Амброжи. Кто-нибудь сыграет на фисгармонии… Цветов будет мало, они в такое время года – редкость. Она, ее соперница, будет торжествовать – и все благодаря ребенку, которого носит под сердцем.

– Только не это! Нет-нет! – стуча зубами, бормотала Изора. – Рожать ему детей должна я, его Изолина!

Мучимая болезненным гневом, она стала перебирать в уме способы избавиться от Йоланты. Через время, ужаснувшись тому, что напридумывала столько неслыханных преступлений, Изора устыдилась своих мыслей и стала терзаться раскаянием. Тома будет страдать больше всех, если потеряет любимую жену, избранницу сердца и плоти, а вместе с ней – и ребенка, которого, вне всяких сомнений, он уже нежно любит.

– Прости меня, о всемогущий Господь, за то, что я такая злая, такая жестокая! По правде говоря, мне этого совсем не хотелось. Умоляю, не обращай внимания на мои ужасные черные мысли! – едва слышно раскаивалась девушка.

Однако забыть картины воображаемого насилия, заполонившие разум, оказалось непросто. «Отныне у меня нет права осуждать убийц! – сделала вывод Изора. – Возможно, тот, кто убил бригадира, ненавидел его. Если задуматься, как много мы знаем об окружающих? Что, если бригадир спал с его женой или изнасиловал дочку? Сама я никогда не стану убийцей, клянусь, Господи, никогда! Я даже буду добра к Йоланте, совсем как мадам Маро!»

Теперь Изоре стало жарко, слишком жарко. Она зашевелилась и высунула нос из своего «гнезда». Из коридора доносился мерный рокот. Она поморщилась – знакомые звуки отцовского храпа.

– Храпи в свое удовольствие, скотина, эксплуататор! – произнесла она довольно громко. – Спи спокойно, в то время как твой дядя уже начал гнить в гробу! Я все равно схожу на могилу к этому несчастному и поговорю с ним. А весной нарву для него нарциссов!

Храп оборвался. Перепуганная Изора умолкла, опасаясь, что отец ее услышал и в любую секунду может возникнуть на пороге с занесенным для удара кулаком. Она еще долго вслушивалась в тишину, пока, наконец, не успокоилась. Тот, кого она иногда называла про себя «людоед Мийе», судя по всему, перевернулся на другой бок, так и не проснувшись. Зато она услышала другой звук – тихий, похожий на приглушенный стон. «Кто-то поднимается по лестнице! – догадалась она. – В такой час? Кто бы это мог быть? Привидение!» Вместе с молоком кормилицы она впитала и ее жуткие истории о призраках…

Изора привстала. Ей показалось, что из-под двери пробивается бледный лучик света. Послышался кашель – хриплый, похожий на сдавленные рыдания. Девушка вскочила с кровати и выбежала в коридор. Это была не храбрость, а неудержимое желание лицом к лицу встретиться со своим страхом, собственными глазами увидеть призрачный силуэт. Хотя, если бы не кашель, она, конечно, так не спешила бы. Внутренний голос шептал, что если ее и поджидает опасность, то исходит она вовсе не из потустороннего мира.

– Мама? – вытаращила глаза Изора, увидев Люсьену Мийе.

– Тише! – прошипела мать, прижимая палец к губам. – Отца разбудишь, дурочка!

Девушка отметила про себя, что на матери до сих пор платье и фартук, и она очень взволнованна.

– Куда ты ходила? – разволновалась Изора. – Уже очень поздно.

– Живот схватило. Легла, но сразу пришлось вставать и спускаться в уборную.

– Мам, ты выходила во двор? Я видела блуждающие огоньки.

– Беда у тебя с головой… Зачем мне выходить? Фонари там, где их повесили еще утром. Бедное мое дитя, бог знает что себе напридумывала… Ложись скорее спать. Ступай, доброй ночи!

Не веря своим ушам, Изора пыталась осмыслить, точно ли она бодрствует и действительно ли перед ней та женщина, что произвела ее на свет. Неожиданное «доброй ночи!» звучало в ушах, как колокольчик, чудесным образом прозвеневший в зловещих стенах.

– Доброй ночи, мама, – откликнулась она. – Приятных снов.

Так всегда говорил Тома, когда они прощались по дороге к шато, куда он неизменно провожал ее каждый вечер. Она отвечала смеясь: «Мне приснишься ты! Значит, мои сны будут приятными!»

Люсьена Мийе ответила по-другому:

– Сплю я или нет, а вижу одни кошмары!

Изора готова была поклясться, что в ее глазах под увядшими веками блестят слезы.

– Папа и с тобой дурно обращается? – встревожилась девушка.

– Нет, не забивай себе голову глупостями. Их там и без того хватает.

– Знаю, мама. Подожди, не уходи! Ты должна мне поверить, я на самом деле видела блуждающие огоньки! Они перелетели через двор, потом заплясали вдоль сарая. Сами по себе плыли по воздуху! Странно как-то, согласись!

– Странно? Скорее ты у меня странная. Это мог быть слуга из шато, которого послали собирать улиток. Любой человек имеет право бродить по улице хоть днем, хоть ночью – даже в такую дрянную погоду.

– Да, наверное, – не стала настаивать Изора.

Голос матери переменился: искорка взаимопонимания и нежности мелькнула – да угасла. Изоре захотелось погладить мать по руке, дать понять, что ей тоскливо и одиноко, попросить о ласке, но Люсьена повернулась и сгорбившись пошла к спальне, где крепко спал ее муж.

* * *

На следующее утро Бастьен Мийе решил покончить, наконец, с приготовлениями к зиме. Он знаками дал понять дочери, сидевшей за столом с кружкой молока, что рассчитывает на ее помощь.

– Я не очень хорошо поняла, отец, что вы хотите, – отозвалась она, внезапно почувствовав раздражение. – Вы можете сказать словами?

– Иди переоденься. Будешь мне помогать, как раньше. Пока нет дождя, надо поработать. Готов биться об заклад, что все-то ты, ломака, прекрасно скумекала!

Мужчина смахнул капли кофе с усов, потер щеку. Потом тяжело поднялся из-за стола, надел резиновые сабо и только тогда удостоил дочь взгляда.

– Я не могу пойти с вами. Сегодня мадам графиня ждет меня к десяти. Я пробуду у нее весь день и весь вечер. Вам следовало бы нанять поденщика, раз уж на ферме столько работы. У вас есть на это средства.

Упомянуть Клотильду де Ренье в разговоре было все равно что укрыться за толстым стальным щитом. Подумав немного, фермер смирился с неизбежным. Он прислушался к шумам, доносившимся сверху, – Люсьена возилась в комнатах второго этажа.

– Сейчас семь часов, так что пару часиков сможешь поработать, – буркнул он. – Хотя нет, баста! Не хочу, чтобы хозяйка увидела тебя с черными ногтями или бог знает, что еще может ей не понравиться. Придется взять с собой мать.

Изора тут же пожалела, что соврала. Сегодня, в четверг, ее ждут в шато только после полудня, и девушка планировала спрятаться где-нибудь в сарае, чтобы ее не заставили работать.

– Маме лучше отдохнуть, – осмелилась перечить Изора. – Она не совсем здорова. Вы же знаете, как ей в такие дни бывает плохо.

Бастьен Мийе хрипло хмыкнул и презрительно посмотрел на дочь.

– Не вмешивайся не в свое дело! Представь себе, я в курсе, что такое ваши женские дни. А еще я точно знаю, что сегодня утром мать в состоянии поработать вместо тебя.

Однако Изоре не слишком в это верилось. Она тоже встала.

– Я иду с вами, отец, – сказала она. – Запрягайте лошадь, я скоро.

– А как же хозяйка?

– Я солгала. Мадам де Ренье просила прийти к трем часам, не раньше.

В мгновение ока Изора оказалась нос к носу с разъяренным быком. От пощечин у нее перехватило дыхание. Щеки моментально начали гореть, она заплакала.

– Грубая скотина! – рыдала она. – Вы не имеете права меня бить! Что я вам такого сделала? Да, я не парень, но это не моя вина!

– Я отучу тебя врать отцу! – взревел Бастьен.

Задыхаясь от обиды, Изора, ослепленная слезами, выскочила на улицу и, не успев опомниться, помчалась к графскому особняку. Там она точно найдет прибежище, и теперь-то уж точно расскажет Клотильде де Ренье всю правду. Графиня была удивлена, увидев ее на пороге своей гостиной. Горничная Амели вошла в комнату первой и с недовольной миной отчиталась:

– Прошу прощения, мадам, но мадемуазель Мийе не оставила мне выбора. А еще она позволила себе меня толкнуть!

– Надо же! Изора, что еще у вас стряслось? – подняла брови хозяйка дома. – Что-то с отцом? Или с матерью? Кто-то заболел или поранился? Не представляю, чем еще можно объяснить вторжение в столь ранний час…

– Мои родители – увы! – живы и здоровы. Если не считать дефекта в сердце. Они не могут меня ни любить, ни хоть немного уважать, не говоря уже о родительской нежности!

Тяжело дыша, Изора в отчаянии уставилась на огонь, пылавший на фоне чугунной плиты на задней стенке камина. На ней был изображен вставший на дыбы дракон, а на заднем плане – холмы и домик.

– Я больше не могу жить на ферме. Не хочу терпеть побои от отца.

– Выйдите, Амели, вам тут делать нечего! – распорядилась Клотильда де Ренье.

Сказанное Изорой и красные пятна у нее на щеках заинтересовали графиню, тем более что все пришлось как нельзя кстати: сегодня утром она отчаянно скучала.

– Присядь, полоумное дитя! – приказала она слащавым тоном. – Ничего не бойся, мы здесь одни. На что жалуешься, что не так?

– Жалуюсь на то, что до сих пор живу, что я на этом свете, а мои братья – нет! Отцу никогда не было до меня дела. Он только тем и занимался, что наказывал да притеснял, а после войны, по-моему, просто возненавидел.

– Не надо громких слов! Нет на свете человека, который ненавидел бы собственных детей. Характер у Бастьена тяжелый – это чистая правда, он неласков с близкими. Зато он – человек работящий и добрый католик, так что о ненависти и речи быть не может. Может, он все еще сердится на тебя за то, что ты отказалась от места в городе?

– Он сумасшедший! Мадам, пожалуйста, приютите меня у себя! Мне хватит кушетки где-нибудь в мансарде. Ничего, если там холодно. Сегодня утром отец хотел, чтобы я помогла ему на ферме, и я бы с радостью согласилась, если бы он относился ко мне по-человечески. Однако он просто хочет меня унизить, заставить пахать до седьмого пота. При том, что у него хватит денег нанять одного или даже двух поденщиков, как он это делает в сенокос или в жатву. Но нет же – он предпочитает выбиваться из сил от рассвета до заката, а потом злиться, всех облаивать и махать кулаками. Он постоянно бьет палкой собаку, и лошадей тоже.

Клотильда покачала головой. Они с фермером знакомы много лет, и в ее представлении он выглядел совершенно не таким.

– Может, ты все-таки немного преувеличиваешь, Изора? – сухо осведомилась она. – Бастьен всегда безукоризненно вежлив со мной и с моим супругом. Никогда не задерживает арендную плату, а летом привозит нам овощи со своего огорода. В округе он слывет человеком честным и серьезным. Никто не видел его пьяным, он не слоняется без работы. Ты поступаешь очень дурно, очерняя родного отца, и делаешь это, конечно же, из мести. Я вижу, что тебя сегодня били по лицу, но, может, ты заслужила? Могу тебя заверить: Теофиль не раз прибегал к телесным наказаниям с нашими двумя безобразниками. И ничего страшного с ними не случилось. А ведь мой супруг очень терпелив. Быстренько отправляйся домой и попроси у Бастьена прощения!

– Я ожидала найти у вас сочувствие. Я обманулась, – просто ответила Изора. Она, как испуганная птичка, вспорхнула с обитого бархатом кресла, на краешке которого примостилась минуту назад. – Я ухожу. На мои услуги больше рассчитывайте – я имею в виду чтение и занятия с вашими мальчиками на каникулах. На этом свете все врут и хитрят: моя мать, отец, вы – словом, все, кроме…

Настал черед вскочить и графине. Вскипев, она указала пальцем на дверь.

– Я дала тебе красивое имя, послала учиться, а ты смеешь дерзить – мне, своей благодетельнице! Я уж не говорю о подаренных платьях, почти не ношенных, и о часах, полученных тобой в день первого причастия! Бог мой! Ты разбиваешь мне сердце, негодяйка!

– У вас нет сердца!

Для раздираемой душевной болью Изоры больше не существовало преград, которые раньше удерживали ее в семейном пространстве, ограниченном шато, фермой и примыкающими полями.

– Вчера вечером я видела блуждающие огоньки, – добавила она, не отрывая взгляд от невидимой точки в пространстве. – Я испугалась, но чего? Наверняка это были мятущиеся души моих братьев. Арман и Эрнест вечно насмехались и подшучивали надо мной, но, в отличие от родителей, они меня жалели. Я так хочу, чтобы меня любили, заботились обо мне!

Нежданная гостья заплакала, чем еще больше разозлила Клотильду де Ренье. Она усмотрела некую порочность в неистребимой жажде любви своей крестницы и разъярилась не на шутку.

– Вон! Не вынуждай меня просить Амели, чтобы она выставила тебя за дверь! Ты сама сказала, у меня нет сердца, так что можешь больше не приходить и не просить о сострадании. Тебе нужна любовь? Кажется, я начинаю понимать… Может, ты рассчитывала найти ее у Теофиля? Мой муж кстати и некстати восхищается твоей красотой. Я должна была догадаться раньше! Уходи и не показывайся больше в шато! Видеть тебя не желаю, слышишь? Никогда!

Растерянная Изора и не подумала возражать. Хаос в мыслях, ноги заплетаются, дышать нечем… Ну почему ей на голову валятся одни неприятности, почему? Несчастье налетает из ниоткуда, как гроза, над головой сверкают смертоносные молнии… «Несколько дней назад все было хорошо – подходящая работа в Ла-Рош-сюр-Йоне и маленькая теплая комната. Конечно, я скучала по Тома, но я ему писала, а он отвечал. А теперь все просто ужасно», – лихорадочно размышляла она.

Идя по усыпанной белым гравием аллее, Изора подвела краткий итог: крыса, брошенная ей под ноги, взрыв рудничного газа, предстоящая свадьба Тома и Йоланты, убийство в шахте. А еще Филипп Мийе, брат ее деда, которого она никогда не увидит, и дурацкое предложение руки и сердца со стороны Жерома Маро.

– Сегодня ночью – блуждающие огни, утром – побои, – почти беззвучно прошептала она. – Сколько невзгод свалилось на мою голову, но почему, за что?

Пока она решала, стоит ли возвращаться на ферму, послышалось урчание мотора. Изора посмотрела на вершину холма, обрамленного короной из шахтерских домов, – с горки на скорости спускался черный автомобиль. Едва успев задаться вопросом, кто бы это мог быть, девушка узнала водителя. Поравнявшись с ней, он притормозил и нажал на клаксон.

– Мадемуазель Мийе! Надо же, какая удача! – воскликнул Жюстен Девер. – А я как раз собираюсь навестить ваших родителей.

Он опустил стекло, присмотрелся к девушке повнимательнее и, кажется, был разочарован. И вполне объяснимо: ее черные волосы беспорядочно рассыпались по плечам, на щеках – красные пятна, одета в выцветшее серое платье с закрытым воротом…

– В Отель-де-Мин вы выглядели более элегантно, – отметил он.

– А вы были более вежливы – огрызнулась она. Возможность хоть на кого-то излить раздражение принесла Изоре некоторое облегчение. – Зачем вам понадобились мои родители?

– Хочу побеседовать с ними в рамках расследования, которое все еще не закончено, мадемуазель. Могу я попросить вас о любезности? Сообщите им, что я здесь.

– Вот уж нет! Сообщайте о себе сами! Видите мужчину и женщину на поле, справа от вас? Отец пашет, а мать ему помогает.

Изора показала рукой на две маленькие фигуры, едва различимые на фоне коричневой влажной земли. Над запряженной лошадью кружили вороны, в то время как другие птицы бродили по пашне, выискивая личинок и червей, поднятых плугом на поверхность.

– Не знал, что в это время года кто-то пашет, – признался инспектор. – Я вырос в Париже. Так что сельская местность – для меня нечто новое.

Не обращая на него внимания, Изора вошла во двор, а оттуда – в дом. Там она устроилась у огня и стала думать, что теперь делать. Она была в полнейшей растерянности. Протянув руки к огню, девушка стала перебирать варианты. Приятное тепло растекалось по телу, а огонь в очаге почему-то напомнил ей о Тома. «Сегодня вечером у Маро праздник! Я должна найти способ выбраться в поселок, и как можно раньше! Онорина согласится меня приютить. Я помогу ей на кухне. А завтра решу, как сбежать отсюда. Завтра будет новый день, Тома не устает это повторять…»

От Тома ее мысли обратились к Жерому. В ушах все еще звучали слова слепого юноши: «Изора, выходи за меня!»

– Если я выйду за него замуж, мы будем жить в шахтерском поселке. Я стану невесткой Гюстава Маро и Онорины. И у меня будет настоящая семья! – Перспектива показалась девушке ослепительно прекрасной. – Изора Маро! Изора Маро…

Залаяла собака, и почти в ту же секунду в дверь постучали. Она поспешила впустить полицейского, поскольку видела, как он только что прошел мимо окна.

– Входите! – пригласила она с куда большей учтивостью. – Сварить вам кофе?

– Спасибо, не откажусь. Ваш отец скоро придет. Я ему помахал. А пока мы одни, пользуясь моментом, хочу сказать, что очень рад снова вас видеть.

– Несмотря на то что я похожа на замарашку? – поинтересовалась девушка с ноткой лукавства, которое в обычной жизни было ей не слишком свойственно.

– Никогда не видел такой очаровательной замарашки!

Изора не привыкла к мужским комплиментам, хотя на улицах Ла-Рош-сюр-Йона много раз замечала, какими глазами смотрят на нее парни. Если бы она не любила так сильно Тома, возможно, для нее не составило бы труда познакомиться с молодым человеком, который сделал бы ее счастливой. Однако сегодня утром любезности инспектора полиции породили легкое эхо в ее истерзанной душе. Мысль о замужестве с Жеромом Маро принесла облегчение, и Изора повеселела. Ее безрадостная жизнь на ферме скоро кончится, и она станет той, кем всегда мечтала быть – невесткой Онорины. Как и Йоланта…

– Ваша улыбка предназначена мне? – заглянул ей в глаза Жюстен Девер.

– И да и нет. Я решила принять предложение руки и сердца, которое мне сделали в воскресенье, после нашей встречи в Отель-де-Мин.

– Досадно! Какой-то везунчик меня опередил!

– Очень может быть! Только, пожалуйста, не говорите ничего отцу, пока это секрет. Он не слишком добр ко мне. Сегодня утром надавал мне пощечин.

– И часто с ним такое случается? – спросил Девер подозрительным тоном, свойственным представителям его профессии.

– О да, он очень жестокий человек. – Изора даже не задумалась о том, какие последствия может иметь подобное признание. – Странно… В воскресенье, господин инспектор, вашим подозреваемым был Гюстав Маро. Значит, вы переменили мнение? Потому что я хорошо его знаю. Более доброго и порядочного…

– Поберегите силы, мадемуазель, – оборвал ее инспектор. – За последние четыре дня я уже наслушался похвал в адрес Гюстава Маро. В довершение всего – у него крепкое алиби.

– А что это такое?

Очарованный грацией собеседницы, Девер принялся излагать, следя за каждым ее движением. Девушка обладала красивой грудью, тонкой талией, округлыми бедрами. Особенно привлекательным он находил ее профиль, словно бы едва намеченный кистью, – короткий носик, длинные черные ресницы…

– Алиби… Постараюсь объяснить, – начал он с задумчивым видом. – Это доказательство того, что подозреваемый не мог находиться на месте преступления в момент его совершения. В случае Гюстава Маро в момент взрыва, совпадающего с моментом смерти Букара, он работал с другой бригадой из восьми человек достаточно далеко от места обвала. Я ожидаю приезда эксперта из Парижа, который специализируется на несчастных случаях в шахтах. Может оказаться, что выстрел и повлек за собой взрыв газа. Я не должен рассказывать вам подобные вещи, но весь поселок уже в курсе. Люди только об этом и говорят.

В дом вошел Бастьен Мийе – массивный, с запачканными грязью ногами. Свой каскет он держал в руке. Дыхание сбилось от быстрой ходьбы, что придавало ему еще большее сходство с быком.

Он нахмурился, увидев, что Изора подает кофе незнакомцу.

– Мсье, что вам от меня нужно? – сердито спросил он.

– Я – инспектор Девер, – представился полицейский. – Приехал вас допросить. Вот мое удостоверение – на случай, если вы сомневаетесь в моей личности и праве задавать вопросы.

Его слова произвели на фермера сильное впечатление. Вид у Бастьена стал сокрушенный, почти робкий, что вызвало злорадство у Изоры. Она даже мысленно поблагодарила полицейского.

– Вы – племянник Филиппа Мийе, не так ли? – пошел в атаку Девер. – Я потребовал эксгумации его тела, похороненного позавчера. Нужно выяснить, не была ли его смерть насильственной, как и смерть бригадира Альфреда Букара.

– И что? Я не имею никаких дел с поселком.

– Допустим. Но, быть может, вы знаете, кому могло быть выгодно убийство двух углекопов, один из которых – ваш родственник?

– Я никогда не вмешивался в дела чернолицых и впредь не собираюсь! – сорвался на крик Бастьен. – И с дядей не виделся очень давно – наверное, лет тридцать.

– При том, что вы жили в трех или четырех километрах друг от друга, на территории одной коммуны? – уточнил Жюстен Девер.

– Выходит, что так… Изора, налей и мне кофе.

– Хорошо, отец, – отозвалась девушка медовым голоском. – С молоком?

Фермер с подозрением покосился на дочь. Он все еще злился на нее – и за вранье, и за то, что сбежала из дома. Однако перед инспектором, с его притворно снисходительной миной, он не мог дать волю гневу.

– Мсье Мийе, где вы были в четверг, 11 ноября, – то есть в прошлый четверг – в три часа пополудни?

– Понятия не имею. Э-э… Конечно, дома, работал. Хотя дайте-ка вспомнить… В четверг?

Изора заметила, что отец волнуется. Бастьен Мийе вдруг покраснел, потом побледнел. Кашлянул, хлебнул из чашки и поперхнулся. Казалось, он никогда не откашляется. Полицейский был явно заинтригован.

– В четверг, в то время, что вы сказали, я находился возле шахты Сен-Лоран, которую закрыли. Ездил к вдове Виктóр покупать гуся. Она торгует домашней птицей.

– Отлично! Надеюсь, дама подтвердит ваши показания?

– Провалиться мне на этом месте, если она скажет что-нибудь против! – вскинулся фермер. – Могу показать вам гуся, я выпустил его во двор к своим барбарийским уткам! Загон разделен пополам: куры и петух – справа, гусь и утки – слева.

– Я все проверю, мсье, – пообещал инспектор. – Почему вы были в натянутых отношениях с дядей? Проблемы с наследством? Семейные тайны?

– Он стал чернолицым – так в наших краях называют углекопов. Его брат, он же мой отец, не простил этой выходки. Он хотел вместе с ним заниматься лесопилкой или выращиванием овец. Они и собирались работать на пару… Должен сказать, что дядя был не из тех, на кого можно положиться. Выпивал… И кое-что похуже: ходят слухи, что он приставал к девочкам возле школы, – уже после смерти жены. Поэтому мы с Люсьеной не подпускали его к Изоре. И представьте, однажды я получил от него письмо. Он требовал, чтобы я познакомил его с племянницей, хотел с ней видеться. Ну, я ответил, чтобы близко не подходил к моей девчонке!

– Похвальная предосторожность, мсье Мийе!

Инспектор посмотрел на Изору, стоящую возле буфета. Девушка выглядела искренне удивленной и растерянной. Он и представить не мог, какие горькие мысли всколыхнулись в ее душе после отцовских откровений.

– Я в некотором замешательстве, – пробормотал Жюстен Девер. – Мсье Мийе, не могли бы вы точно указать, где и в какое время находились в прошлый четверг. Честно говоря, если вы испытывали к дяде неприязнь, то…

– Fan de vesse![20] Я выращиваю свеклу, рожь и пшеницу, и мне некогда заниматься глупостями! Вы, со своими парижскими повадками, задумали повесить на меня убийство? Насколько я знаю, стреляли в Альфреда Букара, а не в моего дядю. А я понятия не имею, кто такой Букар. В поселковом бистро я не бываю, да и в поселок чернолицых заезжаю редко. Имя Букар мне ни о чем не говорит. Не знаю даже, как он выглядит.

– Можете говорить о нем в прошедшем времени, – поправил его Девер.

– Я не пытаюсь хитрить, – оправдывался Бастьен Мийе.

Он снова посмотрел на дочь, которая как раз присела к столу. Изора на мгновение задержала взгляд на лице отца и опустила глаза.

«Значит, отец хоть немного думал обо мне, раз не разрешал родственнику сомнительной порядочности приближаться, – успокаивала она себя. – А может, он просто врет, чтобы оправдать жестокость и безразличие. Возможно, он получил письмо от дяди еще до войны. Пока братья были живы, он не так сильно меня третировал – пусть не намного, но все же меньше, чем теперь!»

Кофе допивали в полном молчании. Полицейский заговорил первым:

– Тело вашего дяди подвергнется аутопсии[21]. По-моему, мы допустили ошибку, что не провели процедуру сразу. Вы, мсье Мийе, – единственный родственник несчастного, остальные умерли. Поэтому я счел нужным вас уведомить.

– А заодно и допросить с пристрастием!

– Не преувеличивайте! Я не прибегал к пыткам и даже не подвергал вас формальному допросу. Мы не в Средневековье, хотя в вашем уголке Вандеи предрассудки укоренились крепко.

Во время этого диалога Изора лихорадочно изобретала способ сбежать с фермы так, чтобы отец не смог воспрепятствовать. И наконец придумала – она воспользуется присутствием полицейского.

– Отец, сегодня я приглашена к Маро. Тома возвращается домой, и они устраивают праздник. Я обещала помочь с готовкой. Только что виделась с мадам графиней, и она отпустила меня на весь день. Мсье Девер, не могли бы вы подвезти меня до поселка на своей машине?

– С удовольствием, мадемуазель!

– Спасибо! Тогда я побегу надену что-нибудь поприличнее!

К Изоре вернулись хорошее настроение и энергичность. Что ж, иногда и ей удается повернуть ситуацию в свою пользу… Угодив в безвыходное положение, Бастьен Мийе глухо хмыкнул и втянул голову в плечи. Инспектор предложил ему сигариллу. Он разгадал маневр Изоры и решил подыграть ей, задобрив этого сурового крестьянина, который, судя по всему, действительно имел сварливый неуживчивый нрав.

– Вы больше ничего не хотите добавить, мсье Мийе? – спросил он без всякой цели.

– Ничего. Хотя нет, хочу! Я потерял на войне двух сыновей. Так что, если бы я кого и прикончил, то уж точно не усатого бригадира углекопов!

– Погодите-ка! Откуда вам известно, что Альфред Букар носил усы, если вы никогда его не видели?

– Ну, в субботу я был возле стекольного завода. Люди говорили о несчастном случае и погибших. Я приехал забрать свою девчонку, которая отказалась от места в городе – по своеволию, по глупости! Не смотрите, что у нее миловидная мордашка! Изора у нас чуток того – малахольная, как говорят в этих краях.

– Уж не думаете ли вы, что я поверю, будто в толпе судачили об усах бригадира Букара?

– Нет, говорили не об усах, а о том, что он погиб. Почтальон рассказал нам еще раньше – мне и моей жене.

Бастьен Мийе смутился, дыхание участилось. Он не чувствовал себя ровней молодому инспектору, заведомо более сообразительному. Но даже понимая, что выдал себя, Мийе попробовал оправдаться.

– Что ж, ладно! Я немного знал Букара. Вы своими штучками только голову мне заморочили. Проклятье, можно подумать, будто я виновен, и вы собираетесь упечь меня в тюрьму, лишь бы поскорее покончить с этим делом!

– Подведем итог: по-вашему, вы настолько смущены, что начали нести бог знает что? – Девер был резок.

– Так и есть… Как вы догадываетесь, мне приходится бывать в Феморо – два раза в неделю. По воскресеньям хожу к мессе, в четверг покупаю табак. Конечно, я встречаю чернолицых. Букара как-то видел возле церкви. Вы же знаете, как бывает: прихожане разговаривают, здороваются. Нет-нет, а что-то и услышишь. Имена, фамилии – чуть ли не через слово. Вы же понимаете?

– Разумеется.

– Ладно! Мне пора возвращаться к жене. Она, бедная, ждет меня посреди поля, держит лошадь. Может снова пойти дождь, а работы еще много. Надо заканчивать с пахотой.

– Ступайте, мсье Мийе! Я приеду еще, будьте уверены!

Это было своего рода предупреждение, и прозвучало отнюдь не дружелюбно. Жюстен Девер с неприкрытым интересом наблюдал за хозяином дома. Бастьен спрятал сигариллу в ящик буфета, дрожащими руками надел каскет и вышел.

Изора, похоже, дожидалась удачного момента и тут же сбежала по лестнице. На ней был красновато-коричневый костюм-двойка с прямой юбкой и приталенным жакетом, который приятно оживлял белый воротничок. Девушка причесала волосы и надела серую фетровую шляпку-клош[22].

– Святые небеса! Теперь вы – школьная учительница! – заулыбался полицейский.

– Я получу пост учительницы в будущем году и одеваюсь соответственно! Но с собой я прихватила фартук – нужно будет помочь будущей свекрови на кухне!

– Если вы готовы, поедемте! Завезу вас в поселок и отправлюсь к шахте Сен-Лоран. Некая вдова Виктор может подтвердить алиби вашего папочки!

– Не называйте его этим словом, – поморщилась Изора. – Оно слишком мягкое и подходит тем, кто любит своих детей, но никак не моему отцу!

Ее слова окончательно покорили Жюстена Девера. Необычная хрупкая девушка с личиком недовольного ребенка нравилась ему безумно.

– А правда, что вы… м-м-м… немного не в себе? – пошутил он.

– Судите сами, – серьезно отвечала Изора. – Но я так не думаю. Родители считают меня идиоткой и одновременно восхищаются, что я получила образование. Пожалуйста, поехали уже!

– Прошу вас, мадемуазель! Счастлив побыть вашим шофером!

Он улыбнулся ей, как мужчина, который хочет понравиться, но Изора даже не посмотрела в его сторону. Стоит только войти к Маро в дом, и все опасности, все печали забудутся! Девушка быстро выскочила во двор и направилась к черному автомобилю с заляпанными грязью колесами.

«Может, у девчонки на самом деле не в порядке с головой, или она просто легкомысленная, – наблюдая за ней, размышлял инспектор. – Как жаль оставлять такой бриллиант в этой глуши! В Париже она бы имела успех…»

Ему пришлось ускорить шаг, чтобы догнать Изору и открыть перед ней дверцу. Девушка устроилась на переднем пассажирском сиденье, и через несколько мгновений автомобиль отъехал от фермы на глазах у изумленных Люсьены и Бастьена Мийе. Обдуваемые ветром, супруги стояли на поле, покрытом глубокими коричневыми бороздами, и глядели вслед машине. Над головой с хриплым карканьем пролетела стая воронья. Женщина сгорбилась, перекрестилась. Ее муж поднял хмурое лицо к небу.

– Проклятая ищейка! – пробурчал он. – И ведь что-нибудь да вынюхает!

– Для этого нужно иметь что вынюхивать, Бастьен!

– Если он узнает, что в юности ты была помолвлена с Букаром, кто, по-твоему, окажется за решеткой?

– Зачем ты так говоришь? Ты не убивал Альфреда. И я знаю, где ты был, когда в шахте рвануло. Лучше бы мне не ведать, но увы! А куда это Изора собралась в такую рань?

– Помчалась в поселок – помогать своим ненаглядным Маро! Перед полицейским я слова не смог сказать. Ну и ладно, скатертью дорога!

– Ты никогда ее не полюбишь, да, Бастьен? – спросила Люсьена.

– Что еще за разговоры? Я за ней приглядываю, и все. Вот выйдет замуж – смогу спать спокойно.

– Она неплохая девочка! Хозяйка говорит, способная и серьезная. Подумать только! Скоро станет учительницей!

– Жду не дождусь, моя Люлю, жду не дождусь…

И, стиснув своими большими обветренными руками рукояти плуга, фермер взялся за работу. Прикрикнул на лошадь, и та сразу пошла вперед – было видно, как под кожей играют мышцы. Люсьена с тревогой глянула в сторону болот, простиравшихся за соседним лугом, и поплелась следом.

* * *

Онорина Маро обрадовалась, когда, открыв дверь, увидела Изору. По ее расчетам, она должна была явиться к вечеру, вместе с другими гостями.

– Здравствуй, моя девочка! Ты сегодня рано! Это и к лучшему, подсобишь мне по хозяйству. Или, может, ты просто пробегала мимо?

– Нет, что вы, я рассчитывала прийти пораньше и помочь, если понадобится. Выходит, не ошиблась.

– Ты пришла очень кстати! Дочки приедут не раньше пяти, а Жером с Тома в лазарете.

– Девочки тоже будут? Адель и Зильда?

– Мать-настоятельница позволила им ненадолго отлучиться. Я так мечтала, чтобы они приняли постриг, и это произошло. Хотя, признаться, я бы предпочла, чтобы при других обстоятельствах…

– Конечно, мадам. А крошка Анна? Она поправляется?

– Нет, ей становится только хуже. В первых числах декабря собираюсь ее навестить. Видит бог, как бы мне хотелось взять ее домой на Рождество! Но компания наверняка не позволит – под предлогом, что от моей крошки может заразиться кто-то из местных. Вот уж глупость!

– Так привезите ее домой тайком! – предложила Изора, повязывая фартук. – Никто и не узнает!

– У меня не хватит дерзости обмануть господина директора! Если готова помочь, почисти, пожалуйста, картошку, а потом принеси петрушки и щавеля для омлета. Заморозков еще не было, так что на огороде осталось немного зелени.

– Хорошо, – кивнула девушка, радуясь, что она здесь, рядом с замечательной женщиной, которая дорога ей уже потому, что она – мать Тома.

Это родство делало ее в глазах Изоры едва ли не совершенством. Доставая клубни из большой ивовой корзины, девушка украдкой наблюдала за хозяйкой дома. Двадцать три года назад она носила под сердцем Тома – крошечное существо, которому еще только предстояло появиться на свет и вырасти. А потом он кормился молоком из этих округлых тяжеловатых грудей…

– Что ты так смотришь на меня? – поймала взгляд Онорина.

– Просто так… Мне пришло в голову, что для ваших лет у вас хорошая фигура. Вы не полная и не худая, мадам Маро, и у вас совсем нет морщинок.

– Вот еще! – прыснула со смеху Онорина. – Нам, женщинам, говорить между собой о таком не пристало. Мне и дела нет, как я выгляжу, лишь бы мои дети были живы и я могла их обнять. Бедный Жером, как подумаю о нем, душа разрывается! Если бы не война, он не потерял бы зрение. Такое несчастье для нас всех…

– Вы правы, мадам Маро, это очень печально, – согласилась Изора.

– Но он молодец, не отчаивается! Не успел проснуться, как уже надрезал для меня килограмма два каштанов[23]! Гюстав поджарит их на улице – он уже достал маленькую переносную печку, на которой я обычно кипячу белье. Сосед угостил нас каштанами, а Тома их обожает, особенно поджаренные на открытом огне.

– Я тоже люблю. Раньше мы с Тома часто ходили за каштанами.

– Вы с ним крепко дрýжите… И уже много лет.

– Мы с Тома – самые лучшие друзья на свете!

– Скажу честно, мне казалось, что это не просто дружба, но потом появилась Йоланта, и я решила – глупости!

– На самом деле глупости, – безмятежно заверила ее Изора.

Разговор пошел своим чередом, и каждая из женщин вплетала в него дорогие сердцу воспоминания. Онорина сварила кофе, вынула из буфета золотистую булку-гаш[24].

– Проголодалась? – спросила она.

– Я всегда голодная, – простодушно призналась Изора. – А у вас в доме еда – всегда праздник. Мадам Маро, а можно спросить о брате моего деда, Филиппе?

– Спрашивай.

– Утром к нам на ферму приезжал инспектор Девер, хотел поговорить с отцом. Разговор шел в основном о моем двоюродном деде, и оказалось, что он был чуть ли не развратником – подкарауливал девочек после уроков возле школы.

– Шов-Сури – развратник? Нет, нет и нет! Постыдились бы так порочить имя хорошего человека! Бедная моя девочка, твои мать с отцом сочиняют небылицы, а ты принимаешь за чистую монету!

– А вот и нет! Иначе зачем бы я стала у вас уточнять? Вам, мадам Маро, я верю.

– Любому понятно, зачем Шов-Сури ходил к школе: надеялся тебя увидеть, а если повезет, то и поговорить. Одиночество тяготило его. Если бы вам позволили общаться – может, и у него в жизни было бы больше радости…

Изора кивнула. Какое-то время она, не отрываясь, смотрела на стол перед собой и думала о своем, потом очнулась и встала:

– Схожу-ка я на огород за петрушкой и щавелем!

Девушка прошла по коридору, откуда узкая дверь с задвижкой вела в сад. Он был небольшим, но Гюстав Маро нашел место для всех овощей, необходимых для приготовления вечернего супа.

Изора прошлась между рядами лука-порея и красной свеклы. Ее внимание привлекла грядка с савойской капустой – на больших гофрированных листьях поблескивали капли воды. Сад был отделен от соседского дощатой перегородкой – и так у каждого домика. Летом вьющиеся цветы оплетали изгороди, даря каждой семье некоторое уединение.

«Сразу видно, что мадам Маро любит порядок, и у нее хороший вкус, – отметила про себя Изора. – Здесь так чистенько, и все на своих местах. Белье развешено под навесом, тазики начищены…»

Последние сомнения рассеялись. Надо как можно скорее перебираться с родительской фермы сюда – в скромное жилище, казавшееся ей верхом совершенства! Ее мать никогда не вешала на окна такие симпатичные занавески – белоснежные, с кружевом – и не красила ставни в желтый цвет. Но чтобы получить ключ от этого рая, придется выйти замуж за Жерома… И в настоящем, и в прошлом она была к нему совершенно равнодушна. Раньше втайне даже сердилась, когда он навязывал им с Тома свою компанию, но терпела. «Ничего такого я ему не позволю! – нахмурилась девушка, нюхая только что сорванный стебель петрушки. – Буду хорошей женой, буду стирать его вещи, готовить, водить на прогулки, но прикоснуться к себе не дам. Спать нам придется в одной постели, но я что-нибудь придумаю!»

Она совсем позабыла, что Онорина просила нарвать еще и щавеля. Вспомнила в последний момент и присела, чтобы выбрать самые красивые листочки. Мысли потекли в новом направлении. Изора вспомнила, как ехала в большой черной машине инспектора, радуясь, что получилось так ловко провести отца. Жюстен Девер снова сделал ей комплимент по поводу цвета глаз и красивых волос – черных и блестящих.

Прежде чем высадить девушку на въезде в поселок, близ квартала Ба-де-Суа, он многозначительно улыбнулся.

– Надеюсь, мадемуазель Мийе, мы очень скоро увидимся, – промурлыкал он тихим вкрадчивым голосом. – И если решите ненадолго ускользнуть из дома, я всегда к вашим услугам. Разумеется, намерения у меня самые честные.

Изора изобразила гримаску – наморщила нос, а губы сложила сердечком. Инспектор Девер не вызывал у нее отвращения, но по сравнению с Тома казался нелепым паяцем… Закончив с зеленью, девушка выпрямилась и вернулась в дом, к Онорине.

* * *

Жюстен Девер припарковал машину перед стальными воротами, которые, по всему видать, уже начала атаковать ржавчина. Впереди высилась металлическая конструкция – вход в заброшенную шахту Сен-Лоран. Мужчина, пасший десяток овец, указал ему на дом вдовы Виктор.

Все здесь, куда ни глянь, имело унылый заброшенный вид. Стены барака укрывал колючий кустарник, посреди разрозненных металлические листов и останков сельскохозяйственных орудий виднелись буйные заросли крапивы. И повсюду совершенно свободно бродили домашние птицы: куры, утки, гуси и индюки.

Едва полицейский заглушил мотор, как из сарая вышла женщина. К двустворчатой двери постройки была прибита за крылья мертвая сова. Девер поморщился.

– Что вам надо? – крикнула ему незнакомка с обесцвеченными до платинового блонда волосами.

Ее макияж напоминал боевую раскраску, а мощную грудь, вываливавшуюся из глубокого декольте, едва прикрывал черный фартук. Издалека он дал бы ей лет сорок, но, подойдя поближе, накинул еще с десяток годков.

– Мадам Виктор? Я – инспектор Девер из криминальной полиции.

– С жандармами никаких дел не имею! – заявила дама, приняв оскорбленный вид.

– Я не жандарм, мадам. Я хочу задать вам пару вопросов, и только.

– И одного вопроса хватит!

Жюстен смерил женщину строгим взглядом. По его мнению, в ней все дышало лицемерием и порочностью.

– Не вам решать, мадам. Я расследую убийство и намерен лично проверить факты. Я могу войти или будем разговаривать здесь, около этой несчастной птицы, которая к тому же дурно пахнет?

– Что ж, входите! – уступила женщина.

В доме, соседствовавшем с сараем, дышалось немного легче. Обстановка, конечно, неказистая, но видно, что хозяйка поддерживает порядок. Вдова Виктор села за узкий, покрытый клеенкой стол.

– Вы приехали узнать о бригадире Букаре, которого застрелили? – спросила она очень тихо.

– Совершенно верно. Я опрашиваю всех, кто мог так или иначе иметь какое-то отношение к преступлению. Проверяю алиби каждого.

– Это еще что такое? У меня ничего подобного нет!

– Конечно, оно у вас есть, мадам, но я приехал справиться о Бастьене Мийе, племяннике еще одного углекопа, погибшего при взрыве газа. Обвинять его нет оснований, но я хотел бы знать, где он находился в момент убийства. Сам он заявляет, что в четверг, одиннадцатого ноября, когда случилась трагедия, ездил к вам покупать гуся.

– Fan de vesse! Ну да, конечно, Бастьен приезжал за рождественским гусем!

– В котором часу?

– Провалиться мне на этом месте, чтоб я так помнила! – усмехнулась женщина. – Если хорошо подумать, была середина дня – часа три. Мы с ним выпили сока, потом по чашке кофе. А что? У нас с Бастьеном давняя дружба!

Ее губы, накрашенные кричаще-красной помадой, как-то странно дернулись. И тут инспектор сообразил, ради чего приезжал сюда фермер Мийе.

– Вы с ним спите? – спросил он, не заботясь о том, чтобы соблюсти приличия.

– Вас не касается. А хоть бы и так? Разве это запрещено – хорошо проводить время вместе?

Девер на мгновение закрыл глаза. Страшно даже представить себе сладкую парочку в разгар страсти… Теперь он думал об одном – как бы поскорее уехать.

– Словом, вы подтверждаете алиби мсье Мийе. Он был у вас в четверг, в интересующее меня время?

– Подтверждаю, чего уж там… – понурилась вдова. – Только, господин полицейский, я рассчитываю на вашу скромность.

– Если получится, не стану разглашать детали ваших с мсье Мийе взаимоотношений. Вы знали Альфреда Букара?

– Не так хорошо, как хотела бы, мсье, – красивый был мужчина… Женщин любил. По крайней мере, так говорят, но не всем сплетням надо верить.

– Я считаю, что и слухи стоит взять на заметку. Так он любил волочиться за женщинами?

– Да нет, он скорее из тех, кто глазеет на хорошеньких девчонок на танцульках. А его жена, гордячка Даниэль, рассказывает налево и направо о лебединой верности Альфреда! Бедная, теперь она тоже вдова, как и я!

Инспектор молча кивнул. Он виделся с Даниэль Букар на следующий день после приезда в поселок. Однако заплаканная женщина, которая его встретила – это воплощение горя, – попросила ненадолго отложить беседу. Без отца остались двое детей – девочки шести и девяти лет.

На Девера вдруг нахлынула глухая тоска. Этот край туманов с низким небом и темными рощами действовал на него угнетающе. С момента приезда он ни одного дня не видел солнца – только серость, черноту да пыль.

– До свидания, мадам Виктор. Продолжайте в том же духе!

Когда машина тронулась, Жюстен Девер вспомнил красивое личико Изоры. И немного приободрился.

«Нужно увезти отсюда это милое создание! – подумал он. – Увезти далеко-далеко!»

* * *

Дело уже шло к вечеру, когда Изора вдруг поймала себя на мысли, что с тех пор как кончилась война, ей давно уже не было так хорошо. Они с Онориной вместе пообедали, за приятным разговором выпили кофе и по наперстку о-де-ви[25].

– Не знаю, что бы я без тебя делала! – искренне улыбнулась хозяйка. – Ты такая работящая, Изора! И в комнате у нас теперь чистота! И плакат повесили, и скамейки спрятали!

– Тома понравится! – вздохнула Изора.

Она посмотрела на белое полотнище, выкроенное из старой простыни, на котором отчетливо виднелись крупные буквы, выведенные древесным углем: «Добро пожаловать домой!».

Это была ее придумка, немало удивившая мать молодого углекопа. Сначала Онорина сомневалась, понравится ли сыну такой прием, но потом позволила себя убедить.

– Я знаю своего Тома, – рассуждала она. – Он не хочет портить нам праздник, но сам только и думает, что о Пьере, будущем шурине. Бедный мальчик не выйдет из больницы раньше чем через две недели, и на всю жизнь останется калекой. Если бы я могла выбирать, то предпочла бы, чтобы Жером был безногим, а не слепым. Сейчас делают протезы, на которых можно ходить, но новых глаз взять неоткуда. У него были такие красивые глаза!

Она с грустью провела пальцами по красной скатерти, украшавшей стол, словно стряхивая невидимые крошки. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Изора схватила ее руку и легонько сжала.

– Прошу вас, мадам Маро, не падайте духом! Ваши сыновья живы, и Пьер тоже. Нам нужно быть веселыми – на радость Тома, Жерому и вашему мужу, которого полиция напрасно подозревала!

– Твоя правда, девочка! Нельзя опускать руки, никогда! Что ж, картошка сварилась. Сейчас я смешаю ее с красным луком и поджаренным салом – будет салат. Пиво мы вынесли на холод и…

– И я уже достала тарелки, стаканы и ложки-вилки. Все выставлено на край буфета, можно сервировать стол, – подхватила Изора. – Если хотите, могу выложить из теста формочки для ревеневых тарталеток.

– Если тебе не трудно! А я пока сбегаю в бакалейную лавку за сливками и прихвачу две бутылки белого вина. Станислас Амброжи принесет бочонок сидра, так что напитков должно хватить.

Онорина повязала платок, взяла сумку и вышла из дома. Оставшись в кухне одна, Изора огляделась. Она была счастлива. Подумать только, она сможет переживать такие эмоции снова и снова – все зависит исключительно от нее!

«Впрочем, нельзя слишком спешить. Мадам Маро – женщина умная, и если я повисну на шее у ее слепого сына и потребую, чтобы нас скорее поженили, такая поспешность покажется ей странной. Да и остальным тоже. А Тома? Что скажет Тома? Пожалуй, обрадуется за брата! Подумает, что я делаю это по доброте душевной, – из сострадания связываю жизнь с инвалидом. Мы будем видеться каждый день – как соседи и как родственники…»

Чтобы справиться с волнением, от которого сдавливало грудь, девушка принялась раскатывать тесто – упругое и ароматное, со сливочным маслом и ванильным сахаром. Она отщипнула кусочек, и тесто просто растаяло во рту. Из-за постоянного недоедания на протяжении многих лет Изора не могла удержаться от соблазна, когда видела что-то вкусненькое.

К возвращению Онорины круглые алюминиевые формочки были аккуратно заполнены тонким слоем теста, а юная хозяюшка уже раскладывала в них заранее приготовленную начинку – кусочки ревеня, сваренные в сахарном сиропе.

– Что ж, надо признать, ты мне очень помогла, моя девочка. Жером идет за мной следом, с ним – Йоланта. Гюстав со Станисласом и Тома тоже не задержатся.

Изора, насколько могла, постаралась унять нервную дрожь. Пришло время сыграть роль, которую она для себя выбрала. Нужно быть любезной с невестой самого дорогого на свете человека, а также с Жеромом, своим будущим мужем.

Все получилось наилучшим образом, в немалой степени благодаря соседям, которые пришли поздравить Тома целыми семьями, хотя их никто и не приглашал. Взаимовыручка для угольщиков – нечто само собой разумеющееся, и каждое радостное событие становилось поводом для оживленных сборищ, на которых люди с удовольствием общались.

Две супружеские четы с детьми теснились возле очага, не решаясь сесть за стол.

– Йоланта, подавай сидр! – попросила Онорина. – Хватит на всех! Можно уже растапливать печку и начинать жарить каштаны!

– Я займусь, мадам Маро, – предложила Изора.

– Спасибо, моя хорошая! Малышка Мийе – такая умница! Весь день мне помогала! – объявила она, обращаясь к гостям.

Поблагодарив ее улыбкой, Изора выскользнула на улицу. В саду она вдохнула прохладный вечерний воздух, пытаясь успокоиться и снять напряжение в теле. Перед глазами стоял образ Йоланты – белокурой, розовощекой, с ясными голубыми глазами.

«Она принарядилась, помыла волосы, и они теперь струятся, как золотистый шелк! Как же ей повезло, что Тома любит ее и что она носит его ребенка!»

Волнуясь все больше, она взялась разжигать огонь. Наломала сухой лозы, смяла газетный лист и лишь тогда вспомнила, что не прихватила с собой ни зажигалки, ни спичек.

– Вот черт! – выругалась девушка и в этот момент ее позвал Жером:

– Изора, мама попросила передать тебе спички. Ты о них забыла.

– Да, спасибо.

Парень начал продвигаться вдоль стены, держась рукой за каменную кладку. Он чуть приподнял голову и шел очень осторожно.

– Где ты? – растерялся Жером. – Подойди!

Балансируя на грани между жалостью и жестокостью, Изора ответила не сразу, но, вспомнив о своих благих намерениях, поспешила к парню.

– Я тут, Жером. Тебе не следовало выходить, я бы сама пришла за спичками. Зачем тебя послали, ты же ничего не видишь!

– Очень мило с твоей стороны напомнить мне об этом! Я сам вызвался. Пускай я слепой, но хочу жить как все и приносить пользу. Знаешь, Изора, я хотел попросить у тебя прощения за тот разговор в воскресенье. Не надо было заводить канитель о женитьбе. Во всяком случае, не теми словами. Не стоило пытаться прельстить тебя возможностью быть рядом с моим братом.

– Не надо извиняться, Жером. Я знаю, ты не хотел ничего плохого.

Что-то разбилось в измученном сердце Изоры. Пытаясь сдержать слезы, она добавила дрожащим голосом:

– Это ты не сердись на меня. Дома все так ужасно! Сегодня отец отхлестал меня по щекам. Две пощечины – и за что? А еще он держит меня впроголодь. В городе я, по крайней мере, жила спокойно!

Жером нашел ее лицо, кончиками пальцев провел по щекам, наслаждаясь их бархатистой теплотой.

– Ты плачешь? Бедная крошка Изора! – сочувственно проговорил он. – А я уж было подумал, что привык к твоему отсутствию. Сначала ты уезжала учиться, потом получила место в школе в Ла-Рош-сюр-Йоне. Но вот в шахте взрывается газ, и ты снова здесь! Ты бросила все при одной только мысли, что можешь потерять Тома.

– Да. Что толку отрицать? Я не только оставила место в школе у Понтонье, сегодня утром я не угодила госпоже графине тем, что имела дерзость умолять ее о помощи. Я боялась возвращаться на ферму к отцу, но графиня отказалась меня защищать.

Пальцы Жерома все еще скользили по ее лицу. Изора отстранилась. Нежность с его стороны оставляла ее равнодушной и не приносила утешения. Хуже того – Изора ужаснулась при мысли, что им, быть может, предстоит пожениться. «Я действительно сумасшедшая!» – подумала она.

С тяжелым сердцем она взяла спички, подожгла газетный лист и кусочки лозы.

– Думаю, лучшее, что я могу сделать, – уехать отсюда навсегда, – решительно заявила она. – В Люсоне или Ла-Рошели для меня обязательно найдется место. А пока с работой все не устроится, буду вести себя на ферме тихо, как мышка.

– Изора, мне бы так хотелось, чтобы ты осталась! Но ты права – уезжай! Ты обязательно повстречаешь человека, который тебе понравится. Не один же Тома на всей земле…

– Я запрещаю тебе так говорить! – вскипела она.

В печи, танцуя, занялся огонек. Оранжевые отсветы упали на грядки с овощами и на каменную кладку пола в маленькой беседке. Жером ощутил тепло. Изора не могла оторвать глаз от яркого пламени.

Какое-то время они стояли неподвижно и молчали. Вдруг из дома донеслись радостные возгласы, приветствия, аплодисменты и смех.

– Это наверняка Тома! Идем! – обрадовалась Изора.

– Ладно, пойдем поприветствуем героя дня! – с иронией отозвался Жером.

В кухне, где толпилось не меньше десятка человек, царило восторженное оживление. Первое, что увидела Изора, – обнимающихся Йоланту и Тома. Молодой угольщик с уважительной нежностью целовал невесту в лоб и в золотистый шелк волос. Сладкая картинка уязвила Изору, однако она выдавила из себя приличествующую случаю улыбку.

Главное, что она снова видит его – своего обожаемого Тома, чьи темно-русые кудрявые волосы поблескивают при свете электрической лампы, а зеленые с золотинкой глаза искрятся радостью. Хотя, может, он только старается казаться веселым? Трудно сказать наверняка: лицо парня просто создано для смеха, о чем красноречиво говорят ямочки на щеках и очаровательные морщинки в уголках губ.

Жером стоял впереди, почти полностью загораживая собой Изору, но Тома нашел ее глазами. Высвободившись из объятий Йоланты, он направился к ней.

– Изолина, какой сюрприз! Мама сомневалась, что ты сможешь вырваться из дома. Мне очень приятно, что ты сегодня с нами. Какой прием вы мне устроили! Я этого не заслуживаю – и плакат, и пирожные, и все наши друзья и соседи в сборе!

Тома порывисто обнял ее – всего одно мгновение, но вполне достаточно, чтобы Изора покраснела. Гюстав Маро – крепкий мужчина среднего роста с почти не тронутыми сединой черными волосами – тоже подошел поздороваться:

– Добрый вечер, Изора! Онорина уже нашептала мне, как ты ей сегодня помогла! Спасибо большое! Оставайся в комнате, в тепле, а каштанами я сам займусь.

– Я пойду с тобой, Гюстав! – поспешно предложил Станислас Амброжи.

Отец Йоланты заметно осунулся. И неудивительно: его четырнадцатилетний сын потерял ногу. Не добавляло радости и подозрение, что дочка беременна, – иначе почему она наотрез отказывается отложить свадьбу до весны?

Мужчины вышли, а гости стали рассаживаться вокруг стола. Йоланта расставила стаканы, которые Изора вымыла и натерла, а одна из соседок торжественно водрузила на стол две бутылки белого вина.

– Вот, угощайтесь! – сказала она. – Подумать только! Тома ведь вырос у нас на глазах!

– Мало кто возвращался живым из-под завала! Господь бережет тебя, мой мальчик! – подхватил супруг соседки.

– А что вы думаете об этом убийстве? – вклинилась одна из кумушек с округлыми, даже слишком, формами. – Я, например, ни единому слову не верю! Кому понадобилось убивать Альфреда Букара?

Дальше разговор покатился уже сам собой. Кто-то жаловался, что пришлось по нескольку раз отвечать на вопросы полиции, другие обвиняли инспектора Девера в том, что он обращается с невинными людьми, как с преступниками. Подросток, приятель Пьера Амброжи, несколько раз повторил, что издалека наблюдал, как в вечерних сумерках полицейские раскапывали могилу Шов-Сури.

– Тише вы там! Поговорим лучше о приятном! – распорядилась Онорина Маро. – Хотя бы и о наших молодых! Свадьба намечена на первый день Адвента[26]. Будем надеяться, что обойдется без дождя.

– Женишься в дождь – счастье найдешь! – вспомнил популярную поговорку Жером. – Мам, подай-ка мне аккордеон, здесь явно не хватает музыки!

– Славно ты придумал, сынок! Сыграй нам что-то веселое!

Несколько минут спустя, сидя у очага, молодой слепец растянул картонные меха[27] своего инструмента. Пальцы правой руки пробежали по клавишам, и комната наполнилась музыкой. Начинался настоящий праздник.

Глава 4

Мелодия праздника

Феморо, квартал От-Террас, дом семьи Маро, четверг, 18 ноября 1920 г.

Изору усадили между Жеромом и Тома. Братья устроили для гостей замечательный концерт: младший наигрывал на аккордеоне, старший – на гармонике. Они исполнили много популярных мелодий, модных песенок и старинных вандейских баллад.

Изора с непроницаемо-спокойным лицом наблюдала за окружающими, подмечая мельчайшие детали – к примеру, что миниатюрная рука Йоланты лежит у Тома на плече, или что у Зильды, которой очень идет серое монашеское платье, мечтательный отсутствующий взгляд. Зильда была в семье самой старшей. Природа наградила ее милым личиком и карими глазами миндалевидной формы – такими же, как у Жерома до того, как с ним приключилось несчастье.

Адель, вторая сестра, больше похожа на Онорину: светлые глаза, русые вьющиеся волосы. Но теперь чудесные кудри медового цвета прятались под белым покрывалом, закрывавшим также и лоб.

– Давайте споем! – предложил Гюстав, вернувшийся из сада с третьим блюдом жареных каштанов.

Плоды были с черной подгоревшей корочкой, и от их сладковатого запаха с древесными нотками, который не спутаешь ни с чем на свете, у всех текли слюнки.

– Почему бы и нет? Только нужно выбрать песню, которая не обидит чувств моих сестер, – предупредил Тома. – Я и так оробел, увидев их в монашеских одеяниях!

– А мы выберем какую-нибудь безобидную старинную балладу! – подхватила его мать, разрумянившаяся от удовольствия.

Онорина сожалела, что на празднике нет ее младшей девочки, Анны, и уже представляла, как будет обо всем рассказывать дочери во время следующего визита в санаторий.

– Может, песню пахаря? – предложила Изора, невольно вспоминая отца, который с утра вспахивал поле.

– Давайте! Ее все знают, – согласился Тома. – Изолина, запевай со мной!

– С охотой! – незамедлительно согласилась девушка, радуясь, что приглашение адресовано только ей, и никому больше.

Молодые люди вдвоем исполнили первый куплет. На втором к ним присоединились Гюстав Маро и Зильда.

Становитесь в круг,

Споем о нерушимой дружбе.

Это – песня пахаря,

Сложенная в его честь.

Пахарь своим трудом

Дает то, что нужно для жизни.

Так давайте же хором споем:

«Всем мы обязаны

нашим трудолюбивым пахарям».

Пахарь трудится без устали,

И своим трудом и умением

Кормит большого и малого,

Богатого и бедного.

А зачем делать между ними разницу?

Хоть богат ты, хоть беден,

Твой хлеб выращивает крестьянин,

И не будь его, умереть бы нам всем с голоду.

Песня кончилась. Гости и хозяева дома – все улыбались друг другу, немного хмельные от вина и пива, радовались приятному обществу, смаковали жареные каштаны. О мраке подземных галерей легко забыть, сидя под люстрой с матово-зеленым абажуром, в которой горит желтая электролампочка… Никто не вспоминал и о беседах с инспектором Девером. Его парижский акцент придавал вопросам, которые он задавал, некое тревожное звучание. Для местных он был чужаком – ничем не лучше, чем углекопы-поляки, понаехавшие сюда во время войны, но к ним, по крайней мере, жители Феморо уже успели привыкнуть.

– Еще! – попросила Йоланта. – Я так люблю музыку!

Изора, глаз не сводившая с Тома, отвернулась, когда юноша поцеловал невесту в уголок рта. Не желая наблюдать за их нежностями, она стала рассматривать профиль Жерома. Он снял с лица повязку, и полоска ткани болталась у него на шее, как черные бусы. Веки юноша держал закрытыми, на лице застыло задумчивое выражение – наверное, решал, что бы еще сыграть. В этой обстановке его слепота ушла на второй план, и Изора вспомнила, каким он был в ранней юности – неутомимый весельчак, любивший над ней подшутить, а при каждом удобном случае – и пощекотать.

– Ешьте, пожалуйста! Угощайтесь! – охотно зазывала Онорина. – Гюстав, у нас есть еще каштаны?

– Есть, только я отвлекусь ненадолго от жарки. У меня с голоду живот свело. Но ты не переживай, угли в печке так скоро не погаснут.

– Хотите, я займусь каштанами, мсье Маро? – предложила Изора, вскакивая со стула.

– Погоди, я пойду с тобой! – придержал ее Жером. – Но сначала – еще одна песня, на музыку Венсана Скотто. Припев я знаю наизусть, а вот куплеты – увы!

Он надел на глаза повязку и стал напевать, тихонько себе подыгрывая. Адель скоро подхватила песню:

Под мостами Парижа,

Когда опускается ночь,

Все нищие собираются украдкой.

И счастье для них – найти, где прилечь,

В этом отеле на свежем воздухе,

Где номер стоит недорого,

А духи и вода – и вовсе даром, мой маркиз

Под мостами Парижа[28].

Под медленную, навевающую грусть мелодию соседи начали вздыхать. Жером отложил аккордеон:

– Ночь опустилась на меня навсегда! Простите, если омрачил столь радостный вечер. Идем, Изора!

Девушка поняла, что ему не терпится с ней поговорить. Не раздумывая, она взяла его под руку и повела за собой. Она не знала, чего хочет и что делать. «Я должна к нему прикасаться, чтобы создать видимость, будто мы хорошо знаем друг друга. Глупо с моей стороны надеяться, что он ничего не потребует, когда мы окажемся в постели, – прикидывала она. – Если я все-таки за него выйду…»

Изора росла сначала на ферме кормилицы, потом – на родительской. Она много раз наблюдала – с любопытством, а иногда и со страхом – за сценами совокупления, которые совершенно естественны при разведении лошадей, коров, свиней и домашней птицы. Однако ей сложно было сопоставить стремительные, иногда грубые соития с тем, что происходит между мужем и женой, которые, хотелось бы верить, друг друга любят.

Поцелуи в щечку и дружеские объятия со стороны Тома всегда вызывали в ней массу эмоций. И все же телесная любовь представлялась чем-то скорее мучительным, чем приятным – как голод, который приходится утолять. «Как у них все получилось, у Тома с Йолантой? – недоумевала она, высыпая каштаны на большую сковороду с отверстиями по всему днищу. – И зачем они это делали?»

– Изора! – позвал Жером. – Подуй на угли, чтобы разгорелся огонь!

– Он и так горит! – ответила она с некоторым раздражением.

– Нет, иначе я бы почувствовал и услышал. Ну что, ты довольна праздником?

– О да! Я бы хотела, чтобы он никогда не заканчивался! А скажи, ты всерьез звал меня замуж? Сегодня ты извинился, пошел на попятную, а между тем мы могли бы попробовать.

– Попробовать пожениться? Забавное предложение! Брак – не шутки, Изора. Жених с невестой подписывают бумаги в мэрии, обмениваются клятвами в церкви.

Изора приблизилась к слепому, взяла его руку и легонько сжала.

– Я голову сломала, как убежать от отца, Жером. Мне хочется, чтобы меня оставили в покое. Мечтаю просыпаться без страха, есть досыта, и смеяться, и петь. Здесь, с вами, я как в раю. Но скажу откровенно – мне понадобится время, прежде чем… ну, ты понимаешь? Прежде, чем… мы с тобой, ночью… К этому я еще не готова.

– Если бы вместо меня был Тома, думаю, ты бы не возражала.

– Опять ты начинаешь! Ни с Тома, ни с тобой, ни с кем другим! Кстати, полицейский Жюстен Девер осыпает меня комплиментами и все время странно на меня поглядывает. Ясно, что у него на уме… Только ничего не выйдет. Прикоснется – получит оплеуху!

– И правильно! Несносный паригó[29] ведет себя крайне нагло! – взвился Жером. – Не давай себя в обиду, Изора!

– Я уже сказала ему, что меня зовут замуж, – похвасталась она. – Когда он узнает, что я помолвлена, то оставит меня в покое.

– Конечно, скоро ты будешь помолвлена! Со мной! Между обручением и свадьбой может и год пройти. Я расскажу родителям, а когда мы поженимся, обещаю подождать – я никогда не стану тебя принуждать, буду терпеливым. Одна только возможность прогуливаться с тобой под ручку и представлять как свою супругу, мою прекрасную маленькую женушку – для меня уже подарок небес!

Он поднял руку, которую все еще оплетали пальцы Изоры, чтобы поцеловать эти тонкие теплые пальчики, островато пахнущие дымом.

– Спасибо! – пробормотал он. – Так ты согласна? Могу я объявить о нашей будущей помолвке?

– Да! – выдохнула Изора, как будто прыгнула в таинственную пропасть.

– Ты не пожалеешь! Ой, а что у нас с каштанами? Готовы?

– Нет еще…

Она высвободила руку, чтобы потрясти сковородку. Сердце отрывисто билось в груди. Это было волнующе и пугающе – связать свою жизнь с братом мужчины, которого любишь всем сердцем…

– Справляетесь? – заглянул под навес Станислас Амброжи. – Нужно подбросить дров, мадемуазель, иначе каштаны еще долго не поджарятся!

Станислас был высокий мужчина крепкого сложения, совсем седой, с аккуратно подстриженной бородой. Его голубые глаза встретились с глазами Изоры.

– Идите в комнату, вы вся дрожите! – предложил он и усталым жестом указал на дом.

Молодые люди не стали спорить. Оказавшись в коридоре, они услышали, как кто-то поет чистым, мелодичным голосом.

Это Йоланта, стоя за спиной у Тома, завела печальную песню своей далекой родины – разумеется, на польском. Аудитория слушала, затаив дыхание, а Зильда даже смахивала слезы уголком платочка.

Изора нахмурилась, ощутив укол ревности. Взгляд ее задержался на горке коричневых очистков посреди стола – только бы не смотреть сейчас на соперницу. Онорина суетилась возле печки – ловко взбивала вилкой дюжину яиц.

– Изора, не поможешь? Нужно тоненько нарезать петрушку и щавель, – тихонько попросила она девушку.

– Охотно, мадам Маро.

Гюстав поднял стакан с вином и, широко улыбаясь, предложил гостям последовать его примеру.

– У меня хорошая новость! – объявил он. – Станислас уже знает, поэтому не обидится, что без него. Так вот: директор компании пообещал, что даст Пьеру работу, как только мальчик окончательно поправится. Быть нашему пареньку конюхом! Ему сделают протез, и он сможет ухаживать за лошадьми, которых так любит, – будет их кормить и запрягать в берлины. Пенсию ему тоже назначат, только придется подождать. Мы, «чернолицые», тяжело трудимся в шахте, нашим женам приходится много стирать, но зато и цель есть – дожить до пенсии!

За столом засмеялись. И только Тома горько усмехнулся, вспомнив о друге Пьере, который на всю жизнь остался калекой. Адель и Зильда о чем-то пошептались и перекрестились: Станислас Амброжи мог не сомневаться – о его сыне найдется кому помолиться.

– Йоланта, пожалуйста, приготовь тарелки! – попросила Онорина. – Друзья мои, омлет скоро будет готов. Гюстав, нарежь хлеба! Такое облегчение – знать, что компания справедливо поступила с Пьером. Как бы он, бедный мальчик, зарабатывал на жизнь?

– Если повезет, может получить место и в конторе, – предположил сосед. – Но ведь Пьер любит лошадей! Это послужит ему утешением.

Йоланта стала накрывать на стол. Несмотря на беду, которая постигла брата, она была счастлива: Пьер остался жив, Тома тоже. Свадьба состоится в намеченный день. И ничего, если дитя появится на свет чуть раньше, – ее честь не пострадает.

Разговор возобновился, сопровождаемый привычными застольными шумами. И в этой радостной обстановке Жером решил взять слово. Все замолчали, чтобы его послушать, – у всех и каждого милый юноша с повязкой на глазах вызывал глубокую жалость.

– У меня тоже новость, и очень хорошая! – провозгласил он. – Мы с Изорой решили обручиться. Мне остается только купить ей колечко. День свадьбы мы еще не выбрали. Наверное, наметим ее на следующий год.

Наступила полнейшая тишина – знак всеобщего замешательства, а у членов семьи Маро на лицах читалось огорчение. Онорина с Гюставом обменялись удивленными взглядами. Зильда и Адель нервно теребили крестики на груди.

– Так что, никто нас не поздравит? – занервничал слепой. – Все вдруг замолчали, даже дышать перестали! Тома, старина, у тебя тоже так было, когда ты объявил, что женишься на Йоланте?

– Честно говоря, нет, но дай нам прийти в себя! Жером с Изорой – жених и невеста? Но ведь вы не виделись целый год, если не больше! И потом, «виделись» в вашем случае – очень сильно сказано. Раньше вы то и дело ссорились! Изора, это шутка?

– Вовсе нет, – промямлила она, бледнея от смущения и стыда. – Жером предложил мне стать его женой, и я согласилась.

– Господи, ну и дела! – засуетилась Онорина. – Ай! Мой омлет!

По жарко натопленной комнате поплыл неприятный запах гари. Как опытная хозяйка, Онорина Маро терпеть не могла, когда портилась еда, и оттого расстроилась еще больше.

– Снизу подгорело! – всплеснула она руками. – Придется подождать десерта. Надо же было такое придумать – опозорить меня перед гостями! Зато теперь мне понятно, почему ты пришла помогать, моя девочка. Надеялась подольститься… Не очень красиво с твоей стороны. И потом, есть вещи, которые не объявляют вот так, при всех!

– Что именно тебя смущает, мам? – нахмурился Жером. – Ты горевала, когда я пришел с войны без глаз. Все твердила, что буду век вековать холостым. И вот, когда милая девушка, которую я люблю, соглашается за меня выйти, ты осыпаешь ее упреками!

– Не груби матери, Жером! – громыхнул Гюстав. – Она права: могли бы и предупредить, вместо того чтобы объявлять за общим столом!

Изора едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Она чувствовала себя отвергнутой, всеми презираемой. Глотая слезы, девушка выскочила в коридор, сдернула с вешалки пальто и, даже не надев его, выбежала на улицу.

Жюстен Девер как раз смотрел в окно, когда она промчалась мимо. Они с директором компании ужинали в просторном зале Отель-де-Мин, обустроенном специально для деловых встреч. Полицейский курил сигару, а на покрытом белой скатертью столе, недалеко от них, стояло блюдо с устрицами. «Куда это мадемуазель Мийе так торопится?» – сам собой возник в голове вопрос.

– Инспектор, вернемся к нашему разговору, – обратился к нему Марсель Обиньяк. На нем были костюм-тройка и красный галстук. – Вы должны проинформировать меня, как продвигается расследование.

– Проинформировать вас? Слишком сильно сказано! В принципе я никому не обязан рассказывать, над чем работаю. – Девер неохотно повернулся к человеку, который угощал его ужином. – Прошу простить за прямоту, но вы тоже можете оказаться виновным, мой дорогой господин директор.

– Нет, ну это уже откровенная нелепость! – не то обиделся, не то удивился Обиньяк. – Зачем мне убивать своего работника, и к тому же – бригадира? Я был доволен работой Альфреда Букара и…

– Из ваших слов явствует, что вы намного охотнее убили бы простого углекопа, – пошутил Девер.

– Ничего такого я не говорил!

Марсель Обиньяк был человеком вспыльчивым, и сдерживать эмоции стоило ему большого труда. Вот и сейчас его лицо покраснело от напряжения. Высокий и широкоплечий, он считал себя красавцем, несмотря на приплюснутый нос и массивный подбородок. Зеленые глаза сердито смотрели на полицейского, чья манера переплетать намеки с довольно-таки мрачными шуточками сбивала Обиньяка с толку.

– Вы говорите оскорбительно! – возмутился он.

– В оскорбительном тоне, – поправил собеседника инспектор, снова поворачиваясь к окну. – Да, ваша правда.

Изору как раз догнал какой-то мужчина. В свете уличных фонарей можно было различить его светлые кудрявые волосы – ага, Тома Маро.

– Мсье Обиньяк, неужели вы думаете, что кто-то из ваших замечательных «чернолицых» настолько глуп, что воспользовался огнестрельным оружием в забое? – задал вопрос инспектор. – Кто, кроме новичка, которого никто не предупредил об опасности, мог допустить оплошность, повлекшую за собой столь ужасные последствия? Эксперты, с которыми я консультировался, говорят, что взрыв газа в галерее вполне мог быть спровоцирован выстрелом. Хотя полной уверенности у них нет, ибо известно, что иногда особо твердые угольные пласты специально подрывают динамитом.

– Его применяют также для подрыва карманов с рудничным газом, – холодно заметил Обиньяк.

– Я в курсе. Продолжим! В итоге у нас остается два предположения: убийца либо знал свое дело и надеялся, что улики будут погребены под завалами, либо находился в состоянии крайнего отчаяния или ненависти, и его не заботила возможная гибель невинных людей. Мое мнение, a fortiori[30], – верен скорее второй вариант. Страшный поступок был продиктован страстью – первобытной, инстинктивной, даже демонической, каковую можно встретить и в сельской глубинке, и в рабочем поселке. Прошу заметить, я вовсе не сужу слепо о представителях низших классов, поскольку по опыту могу сказать, что те же страсти имеют место и в более благополучных слоях общества. Признайте, мсье Обиньяк, среди работниц компании есть привлекательные женщины…

Жюстен Девер умолк. На краю площади, которую украшал собой Отель-де-Мин, Изора бросилась в объятия Тома. «А ведь наш герой собирается жениться на польке! Объявления висят и в мэрии, и в церкви, – удивился инспектор. – И мадемуазель Мийе сама призналась, что выходит замуж за его брата-инвалида… Но я вижу то, что вижу, – страсть со всеми ее терзаниями!»

Подсматривать за парочкой полицейский счел ниже своего достоинства. Он пересел за стол и оглядел устриц. Обиньяк, проследив за его взглядом, счел нужным уточнить:

– Устрицы выращены в садках под Мареном – на Атлантическом побережье, близ острова Олерон. Качество отменное, и сейчас для них лучший сезон. Бокал белого вина?

– Охотно, благодарю вас. Кстати, такие же устрицы и такое же белое вино подают в парижских кафе-брассери[31].

Директор недовольно хмыкнул. Он рассчитывал удивить Девера местными деликатесами, а этот дьявол с полицейским удостоверением только и делает, что насмехается!

Он предпринял еще одну попытку.

– В таком случае, дорогой мсье Девер, я попрошу, чтобы завтра вам подали пезай! Держу пари, в столице вы такого не найдете!

– Какой такой пезай? – поднял бровь Девер.

– Ломоть поджаренного хлеба со сливочным маслом и паштетом из фасоли и сала, с чесночком, конечно! То, чем перекусывают мои углекопы в шахте.

Шутка не вызвала понимания. Инспектор в ответ нахмурился. Свое вино он выпил залпом, представив, что чокается с прелестной Изорой. Марсель Обиньяк, между тем, вернулся к интересовавшей его теме.

– С вашей стороны было бы очень любезно рассказать мне о расследовании. Я, как директор горнорудной компании, озабочен происходящим. Я предоставил вам кабинет и спальную комнату, но до сих пор не имею представления, чем вы занимаетесь.

– Желаете знать, как я работаю? Думаю, вы уже в курсе – наверняка вам доложили. Начиная с воскресенья я опросил несколько десятков углекопов, которых вызвал сюда, в это самое здание, после работы. Также я нанес визит мадам Букар, однако она выглядела такой расстроенной, что я решил отложить разговор. Кроме того, я собираю сведения о Филиппе Мийе по прозвищу Шов-Сури. Завтра утром должны явиться два парня из его бригады. И это, дорогой господин директор, только начало. Кстати, вы в курсе, что Альфред Букар слыл в поселке волокитой?

– Я не собираю слухи, – отмахнулся Обиньяк. – У меня полно других дел. Букар был хорошим работником, и единственное, что меня интересовало, – как он выполняет свои обязанности в шахте.

– И все-таки я намерен расспросить его вдову, причем в ближайшее время. Что ж, приступим к ужину? Я проголодался.

С Изорой творилось что-то очень похожее на нервный припадок, и Тома никак не удавалось ее успокоить. Девушка дрожала всем телом в его в объятиях и, дробно стуча зубами, бормотала какие-то слова, половины из которых он не мог разобрать. Но то, что он слышал, его откровенно пугало:

– Что ты такое говоришь? Тише, успокойся! – уговаривал он подругу. – Изолина, ты хочешь умереть? Ты повесишься? Утопишься в болоте? Ну-ну, попробуй подышать и, пожалуйста, успокойся!

Он крепко держал ее, опасаясь, как бы она не учинила с собой что-то страшное, – с таким ожесточением девушка отбивалась. Никогда прежде их объятия не оказывались такими тесными, никогда они так не прижимались друг к другу… Неожиданно она сдалась, и он это почувствовал. Прижавшись щекой к его плечу, девушка билась в рыданиях.

– Изора, не расстраивайся ты так! Родители просто удивились, все нормально. Если ты на самом деле хочешь выйти за Жерома, они не станут возражать – даже обрадуются!

– Нет! Нет! – выкрикнула она. – Они презирают меня – так же, как мои родители и графиня! Отец сегодня меня ударил, и он мне врет! Мама тоже. Тома, мне страшно! Ночью я видела блуждающие огоньки во дворе. Со мной случится что-то плохое, очень плохое!

– Хватит уже с нас плохого, тебе так не кажется? Ужасная война убила твоих братьев и множество других парней – миллионы ребят, Изора! Ты представить себе не можешь, что это было – настоящая бойня! И нас сознательно посылали на смерть… Зато теперь в газетах печатают крупные заголовки о том, что на шахте убийство! А что касается блуждающих огней, какая связь между ними и вашей с Жеромом помолвкой? Скажи правду, вы же не серьезно – ну, ты и Жером? Я знаю, он очень тебя любит и до войны пытался ухаживать, но ты никогда не обращала на него внимания!

Девушка всхлипнула и совсем по-детски потерлась носом о его плечо.

– И что с того? Я передумала.

– Жером обожает тебя, я знаю, и сам недавно упоминал об этом, но тебе, Изора, не следует столь легкомысленно соглашаться на брак. Мой брат на всю жизнь станет для тебя обузой. О нем надо заботиться, помогать буквально на каждом шагу. И если у вас родятся дети, он никогда их не увидит. Изора, ты собиралась уехать из Феморо и строила грандиозные планы! Хотела преподавать, путешествовать, снимать квартиру… Ты разумная красивая девушка и могла бы повстречать здорового парня – не местного, а кого-нибудь из образованных, при деньгах.

Изора высвободилась из объятий Тома и, задержав ненадолго взгляд на его лице, опустила голову.

– Нет, я не такая, как ты говоришь. Отец считает, что я малахольная, и он, конечно, прав. Временами у меня бывают странные мысли… И дикие желания.

– К примеру, выйти замуж за Жерома, не обдумав все как следует? Изора, ты мне очень дорога, и это не обсуждается, но брата я тоже люблю. Ты можешь сделать его очень несчастным, в тот день, когда пожалеешь, что стала его женой, потому что встретишь мужчину своей жизни – настоящую любовь. Не хочу, чтобы Жером страдал. Быть слепым в его возрасте – и так большое несчастье. Посмотри мне в глаза, Изолина, и пообещай, что не сделаешь моему брату больно!

Изора поспешно отвернулась. Тома не должен догадаться, почему она стремится войти в их семью!

– Пусти меня! Я ухожу! – дернулась она. – Мне пора возвращаться в ад. И если Жером будет несчастен, то это не моя вина!

– Я провожу! – сказал он, взяв ее за руку. – Нам есть что обсудить.

* * *

Тем временем в доме Маро, в квартале От-Террас, Онорина, нервно грозя указательным пальцем, произнесла практически те же слова.

– Жером, нам нужно серьезно поговорить! С каких пор ты втихомолку встречаешься с Изорой? Вы с ней тайком переписывались? Отвечай! Тут есть от чего расстроиться, особенно нам с отцом! Прошлое лето Изора провела в Феморо, но год назад уезжала учиться в «Эколь нормаль»[32], а с октября работала в городе. Так что история с помолвкой – большая нелепость!

– Соглашусь с матерью, – подхватил Гюстав. Вид у него был нерадостный. – Я бы и слова не сказал, если бы видел, что ваши чувства искренние и взаимные. Я подозревал, что ты влюблен в Изору, но она? Ее с детства держат в черном теле, а когда умерли братья – стало еще хуже. В поселке это всем известно, даже в шахте пару раз обсуждалось. Спроси хотя бы у Тома – он знает больше других. Думаю, маленькая Мийе просто хочет сбежать с фермы и больше туда не возвращаться. Она пользуется твоими чувствами, Жером!

Соседи, ставшие свидетелями безобразной сцены, засобирались по домам. В комнате неприятно запахло подгоревшим омлетом. Вино и пиво больше не текли рекой. Гости сочли уместным оставить семейство наедине со своими заботами. Негромкое «Всего хорошего!», дружеские рукопожатия… Вскоре за столом остались только Зильда, Адель, Йоланта и Станислас Амброжи. Все четверо помалкивали, словно онемели от изумления и беспокойства.

Если со стороны Жерома поначалу чувствовалась обида, то теперь она превратилась в гнев.

– Вы не устраивали скандала, когда Тома объявил, что женится на Йоланте! Я помню, я присутствовал при этом. Может, я и слепой, но слух у меня хороший. Но ведь Тома все позволено, правда? Никто и слова не сказал, когда он убежал следом за моей невестой, чтобы ее утешить!

Разрумянившаяся от смущения Онорина прислонилась спиной к стене. С самого начала перепалки она не присела ни на минуту, хотя ноги подгибались от усталости.

– Свадьба твоего брата – совсем другое дело, – сказала она. – Они с Йолантой более взрослые, и у обоих есть работа.

– Давайте начистоту, мадам Онорина, – оборвал ее Станислас Амброжи. – Я все знаю: вы не имели выбора. О таких вещах не принято говорить, иначе будет стыдно смотреть людям в глаза. Скажи, дочка, ты ждешь от Тома ребенка?

– Да, отец, – призналась Йоланта и заплакала. – Прости меня!

– Тебе повезло, что парень оказался порядочным. Очень повезло!

Больше поляк ничего говорить не стал, но было ясно, что мысли у него не самые веселые. Зильда, в своем строгом наряде послушницы, подошла к Жерому и стала его утешать. Парень не ожидал от нее поддержки – он так и замер, прижав ладонь ко лбу.

– Верь в доброту господню, братик! Он послал тебе встречу с Изорой ради твоего блага, я уверена! Я знаю ее. Возможно, девочка немного странноватая, но у нее золотое сердце.

– Надеюсь, что ты не ошибаешься, – вздохнула Адель. – Она такая хорошенькая! Выйдет ли из нее преданная жена?

Девушка перекрестилась и тихонько прочла короткую молитву. Гюстав следил за ней грустным взглядом. Прелестная Адель, юная копия его супруги, – он не забыл времена, когда она вместе с другими женщинами сортировала в шахте уголь. Старый Маро мечтал, что она найдет себе хорошего мужа-углекопа, останется в поселке, и они каждый день будут видеться. Зильда, ласковая и сострадательная, вызывала в нем те же чувства.

– Мои милые дочки! – прослезился он. – Я с уважением принял ваше решение стать добрыми сестрами, но поверьте, мне, как отцу, тяжело с этим смириться. Вы могли бы стать опорой для матери, да и для меня тоже!

– Не говори так, Гюстав! – встрепенулась Онорина. – Я рада, что девочки стали монахинями. Они живут вдали от мира, что немаловажно, и могут молиться за свою сестричку.

– Не совсем так, мамочка, – попыталась объяснить Адель. – Мы не сидим в уединении монастыря, а служим людям под эгидой Красного Креста, причем слабым и неимущим. Таков наш выбор – хотим приносить пользу.

Йоланта, не упустившая из разговора ни слова, вдруг заметила, что Жером плачет, и сочувственно погладила его по руке.

– У тебя есть право быть счастливым. Все уладится. Тома поговорит с Изорой, и она вернется.

– Не терплю несправедливости! – Юноша повысил голос. – Тем более что и сам я жертва. Проклятье, я иду защищать родину, но уже через несколько дней оказываюсь в госпитале, откуда выхожу слепцом. Большей несправедливости невозможно представить!

Пристыженная Онорина обняла сына за плечи.

– Если бы я могла, отдала бы тебе свои глаза, мой хороший. Когда бы я только могла! – произнесла она с чувством. – Прости, если сказала что-то обидное. Откуда мне было знать, как ты относишься к Изоре?

– Я любил ее, когда надевал проклятую солдатскую форму, любил задолго до войны! – не на шутку разошелся Жером. – Но у меня не хватало смелости признаться. Мы были слишком молоды. А потом я стал калекой.

– Если так, ты женишься на ней, мой мальчик, – заявил Гюстав. – Мать правду говорит: мы ни о чем не подозревали, а потому не смогли сдержаться. У тебя есть пенсия, а Изора, если верить молве, скоро получит место школьной учительницы. По правде сказать, каждый получит желаемое – и ты, и она.

Жером кивнул, и на его губах появилось некое подобие улыбки. Зильда тоже подошла подбодрить брата добрым словом. Онорина вздохнула с облегчением и, подбоченившись, объявила:

– На том и закончим! Гости разбежались, но это не помешает нам выпить еще по стаканчику сидра. И кто-то обязан съесть мой омлет. Я соскоблю то, что не сгорело.

– Но ведь Тома еще не вернулся! – Йоланта бросила тревожный взгляд в сторону входной двери.

– Мы и ему оставим. Он не задержится! Наверное, пошел провожать Изору. Думаю, он на нас не обидится.

Маро были людьми простыми и славными, и решения в их семье обычно принимались быстро. Гюстав и Онорина могли пойти на многое ради счастья своих детей. Изора скорее бы утешилась, если бы слышала, как они обсуждают будущий ремонт в комнате Жерома и выбирают подходящую дату для свадьбы.

Однако девушка в это время была занята другим – она уговаривала Тома вернуться домой. Они как раз прошли мимо последнего дома в квартале Ба-де-Суа и ступили на дорогу, спускавшуюся по склону к шато-Феморо.

– Возвращайся, говорю тебе! – повторила она в третий раз. – Тебя ждут! Я знаю дорогу, и сторожевой пес мне не нужен!

Тома несколько покоробила такая грубость. Особенно царапнуло душу сравнение с собакой.

– Какая муха тебя укусила? – нахмурился он. – От тебя, Изора, я такого не ожидал. Угомонись! Как я уже сказал, нам нужно кое-что обсудить. Скажи, с каких пор вы с Жеромом любите друг друга? Когда ты приходила проведать меня в лазарет, то и словом не обмолвилась о ваших чувствах. Почему? Мне очень жаль его, я думал, он вообще никогда не женится.

– Тогда у меня не хватило смелости сказать, – не моргнув глазом соврала девушка, ускоряя шаг. – Ты рассказывал мне о предстоящей свадьбе с Йолантой, и мне показалось, что это неподходящий момент.

– А твои родители что говорят? Допустим, Жером не углекоп, но он из семьи «чернолицых», а они презирают таких, как мы! Готов поспорить, твой отец не хочет такого зятя, не говоря уж о том, что ты пока несовершеннолетняя…

– Родители только обрадуются возможности избавиться от меня!

Заподозрив неладное, Тома остановился и взял девушку за руку.

– А они точно знают о твоих планах? Изора, не пытайся убежать! И ответь на мой вопрос! Это не игрушки, неужели ты не понимаешь?

Он редко бывал с ней суров. Строгий и где-то даже грозный тон подействовал на девушку угнетающе.

– Ради бога, я больше не могу, оставь меня в покое! Возвращайся к Йоланте! – выкрикнула она, сотрясаясь в рыданиях.

Тома отпустил ее, удрученный тем, что она снова льет слезы. Изора побежала к ферме, но не по дороге, а напрямик – через поля, грязные после дождя. Пожав плечами, он повернулся и зашагал обратно, к шахтерскому поселку.

В дом Изора не пошла. Она спряталась в сарае, где хранился фураж. Там, зарывшись в сено, тонко пахнущее высохшими на солнце травами и цветами, девушка дала волю слезам.

Собственная жизнь казалась ей бессмысленной, полной трагедий и незаслуженных страданий. Лежа на спине, задыхаясь и сдерживая стоны, она то и дело колотила себя в грудь маленьким, крепко сжатым кулачком, и ей казалось, что сердце вот-вот разорвется от горя. Наконец, окончательно выбившись из сил, Изора уснула – с больной головой и жаром во всем теле.

Она не видела того, что происходило снаружи. А тем временем мерцающие желтые огоньки вытанцовывали арабески во дворе, то пересекая его, то двигаясь вдоль стены сарая, в котором сон охранял девушку от всех напастей.

Прошло немало времени, прежде чем чьи-то тяжелые шаги пробудили цепного пса, но она и тогда не проснулась.

Поселок Феморо, квартал Ба-де-Суа, пятница, 19 ноября 1920 г.

Инспектор Девер снова сидел напротив Даниэль Букар, женщины лет сорока с милым кукольным личиком и покрасневшими от слез глазами. Она только что разлила по чашкам кофе.

– Сожалею, что приходится вас беспокоить, мадам, – вкрадчиво начал он, – но я должен задать несколько вопросов о вашем муже. Мы обязаны найти убийцу, так что, как вы понимаете, это в ваших же интересах. Понимаю, как тяжело сейчас говорить о супруге, но выбора нет.

– Конечно, нужно его найти – поганца, который застрелил Альфреда, – кивнула несчастная вдова, сдерживая рыдания.

– Ваши девочки в школе, так что можем спокойно все обсудить, – предложил Девер, рассчитывая вызвать к себе расположение. – Мне нужны сведения о вашем муже – с кем дружил, чем интересовался помимо работы…

Серо-зеленые глаза Даниэль Букар встретились с глазами полицейского.

– Альфред был хорошим отцом и мужем, – уверенно заявила она. – Чем увлекался? Ходил на рыбалку, любил баловать нас рыбкой – девочек и меня. Он построил себе домик на берегу, как и многие его товарищи по работе.

– На берегу пруда, возле дамбы? Рабочий шахты по имени Фор-ан-Гель сегодня рассказывал об этом славном месте.

– Сатурнен Рико? Альфред дружил с ним. Нет, домишко мужа находится чуть дальше, на берегу ручья Орель. До рождения детей мы часто бывали там по воскресеньям. А потом я все никак не могла выкроить время. Позже стала болеть…

– Мне нужно знать точно, где находится домик, мадам. Еще вопрос: есть ли у вашего супруга родственники в окрестностях Феморо или давние друзья?

– Нет. Родители Альфреда умерли, а его сестра давно живет под Нантом. Там мы с ним и познакомились. Он привез меня сюда вскоре после нашей свадьбы.

Вдова бригадира снова расплакалась. Инспектор дал ей успокоиться. Он был в замешательстве: как спросить о главном – действительно ли Букар мог приударить за какой-нибудь красоткой? Сегодня утром он задал прямой вопрос углекопам, которых собрали по его просьбе, но оказалось, никто ни о чем подобном не слыхивал. «Я не настолько глуп, – злорадствовал инспектор, – чтобы не понимать: „чернолицые“, как говорится, сплотили свои ряды. Ни единого лишнего слова о товарище и о застреленном бригадире! Будем надеяться, сортировщицы окажутся более разговорчивыми».

– Мадам, прошу вас, подумайте хорошенько! – заговорил он снова. – Вы не замечали ничего странного в поведении супруга в последнее время? Возможно, у него были враги. Или завистники.

Женщина пожала плечами, давая понять, что он несет полную чушь.

– Враги? Нет. С чего бы? Завистников тоже не замечала. Если кто и завидовал, так это женщины. И не мужу, а мне. Жена бригадира – естественно, гордячка, потому что живет в квартале Ба-де-Суа! Я в курсе, что в других кварталах имеется немало охотниц почесать языки, очернить нас из зависти!

– И что же о вас судачат? – нейтральным тоном поинтересовался Девер.

– Меня называют выскочкой и рогоносицей, но я не обращаю внимания. Альфред любил перекинуться шуткой с сортировщицами. Он был красивым мужчиной и хорошо танцевал. Стоило ему пригласить кого-нибудь на танцах, как мне стразу начинали шептать на ухо всякие гадости. А я ничему такому не верила, господин инспектор! – заверила она собеседника звенящим от слез голосом.

– Мадам, буду откровенен: говорят, ваш супруг ухаживал за другими женщинами.

– Клевета! – всхлипнула вдова. – Альфред никогда мне не изменял! После работы муж шел домой, даже в бистро не засиживался. А еще он обожал своих дочек. Я не знаю, как он вел себя до женитьбы, и никогда не пыталась узнать. Наверняка у него были увлечения, он же не святой!

Предчувствуя новый поток слез, Жюстен Девер встал и начал прощаться.

– Это не последняя наша встреча, мадам. Я не уеду из Феморо до тех пор, пока все не выяснится. Но на сегодня хватит вопросов.

На улице шел дождь. Полицейский задумчивым взглядом окинул окрестности. Здание шато де Ренье в глубине долины, светлое и элегантное, контрастировало с серовато-красными оттенками осени. «Я не могу отделить истинное от ложного, и заставить их нарушить обет молчания тоже не могу!» – Инспектору пришлось признать очевидное.

Поселок Феморо, суббота, 4 декабря 1920 г., две недели спустя

Йоланта и Тома, рука об руку, вышли из церкви. Над колокольней по бледно-голубому, как глаза невесты, небу плыли высокие, с кремовым оттенком облака. Полюбоваться молодоженами собралась целая толпа. Нарядные детишки принялись осыпать новобрачных рисом и тоненькими голосами кричать «Ура!» Фор-ан-Гель торопливо открыл деревянный ящичек с многочисленными круглыми отверстиями в стенках, и белые голубки, радостно зашелестев крыльями, взмыли в небо.

– Глядите-ка, какая невеста красавица! – восхитилась одна из женщин.

– И жених ей под стать! – заулыбалась ее соседка.

В ту же секунду зазвонили колокола – так мелодично, что все захлопали еще громче. Поздравлениям, казалось, не будет конца. Затерявшись в массе угольщиков с женами и детьми, Жюстен Девер посматривал на молодоженов. Он присутствовал на церемонии, но не стал заходить дальше мраморной кропильницы. Расследование, по его мнению, продвигалось слишком медленно.

Поскольку приходилось опрашивать весь штат работников горнорудной компании и жителей Феморо и окрестностей, а некоторых и не единожды, инспектор был вынужден вызвать подкрепление в лице своего молодого заместителя Антуана Сардена – тот приехал в поселок неделю назад. Они уже начали собирать отпечатки пальцев – это был новый метод идентификации преступников[33], применяемый в расследованиях.

Оба полицейских жили в Отель-де-Мин и питались там же, в ресторане на первом этаже, куда угольщики заглядывали редко. Жители поселка предпочитали «Ла-Рюш»[34] – заведение, располагавшееся по соседству с почтой.

Допросы продолжались, и инспектор Девер со временем пришел к выводу, что показания, взятые у одних и тех же людей с разницей в несколько дней, часто разнятся. Однако один важный момент все-таки удалось прояснить – как углекоп по прозвищу Шов-Сури оказался на месте преступления. Вскрытие никак не поспособствовало следствию: Филипп Мийе умер в момент обрушения свода и стен от удара деревянной балкой. Пожилой углекоп пришел известить Альфреда Букара, что бригадир его артели Ивон Наден хочет с ним поговорить: в соседнюю галерею в большом количестве просачивается вода. Достоверные сведения были получены от самого Ивона Надена, так что, если Шов-Сури и видел убийцу, то уже ничего и никому не мог рассказать.

Что касается любвеобильности Букара, то предположение птичницы, вдовы Виктор, пока не нашло подтверждения. Антуан Сарден тоже нанес ей визит, однако женщина не сообщила больше ничего стоящего. Инспектор решил, что она просто распускает сплетни, не более, но продолжал наводить справки. Этот элемент дела до сих пор ускользал от него. К тому же отношение местных жителей к заезжей ищейке было, мягко говоря, неодобрительным. Они насмехались над парижским акцентом Девера, за спиной называли его «париго». Кроме того, он не мог отделаться от впечатления, что никто – ни пенсионеры, ни мальчишки, ни убеленные сединами вдовы, ни юные работники стекольного завода – не собирается делиться с ним тем, что знает. Приезд заместителя ничуть не помог делу.

Вот и сегодня, затерявшись в толпе, Девер всматривался в лица, наблюдая и анализируя. И тут его взгляд упал на женский силуэт, который отчасти заслоняла собой Йоланта.

На новобрачной было красивое бежевое платье с отделкой из розовых кружев, с оборкой, порхающей на уровне щиколоток. Ее головку украшал венок из шелковых цветов с небольшой вуалью. Нежный наряд – и платье, и головной убор – много лет назад красовался на Онорине, когда она выходила из этой же церкви под руку с Гюставом, который был тогда и стройнее, и без седины в волосах. «Изора! Теперь я могу ее как следует рассмотреть!» – обрадовался полицейский.

Мгновение – и подружка невесты вышла на яркий свет. Невозмутимое спокойствие на лице, капризные губки сжаты, глаза грустные… Сегодня Изора надела серую прямую юбку и жакет из той же ткани, а под него – белую блузку с большим, похожим на сложенные крылышки, воротником. Черные, как эбен[35], волосы девушка уложила в аккуратный шиньон.

Рядом с ней стоял Жером Маро в коричневом костюме и с галстуком-бабочкой. На слепом были очки с круглыми затемненными стеклами, отчего в нарядной радостной толпе он выглядел немного странно.

«А ведь убийца, возможно, здесь, в шаге от меня! – подумал инспектор. – Хитрый тип, который прекрасно обделывает свои делишки, ведь до сих пор нет ни одной зацепки, ни единой! Если бы нашлось орудие убийства! Но, как не устает повторять мсье Обиньяк – уважаемый директор компании, – велики шансы, что пистолет так и остался лежать под завалом».

По требованию Жюстена Девера грунт на месте, где нашли тело бригадира Букара, тщательно перебрали. Инспектор лично наблюдал, как бригада углекопов разбирает горы камней и обломков, – и ничего. Правда, экспедиция в глубины вандейской земли впечатлила парижанина Девера. С того дня он не только жалел «чернолицых», но и восхищался ими, зная, насколько тяжел их труд и ужасны условия, в которых приходится трудиться.

– Ваши работники ежедневно рискуют жизнью и портят здоровье, вдыхая угольную пыль и газовые испарения, – заявил он Марселю Обиньяку при встрече. – Я осведомлен, что углекопы живут в комфортабельных современных домах, старикам выплачивают пенсию, но, как ни крути, чтобы заниматься этим делом, нужна исключительная смелость!

– Вы преувеличиваете, – спокойно возразил директор. – Люди любят свою работу. Шахта много для них значит.

В сказки инспектор не верил. И вид увечного подростка Пьера Амброжи не способствовал тому, чтобы его мнение изменилось. Мальчишку выписали из больницы за день до свадьбы. Сейчас он стоял рядом с отцом, Станисласом, – на костылях и с забинтованной культей.

Его добрую ребяческую мордашку освещала улыбка: Пьер любовался старшей сестрой. Однако за искренней улыбкой легко угадывались и страдания, которые ему пришлось пережить, и затаенное отчаяние. «Бедный парень!» – пожалел его Жюстен Девер и сосредоточил внимание на Изоре. Тогда-то он и перехватил презрительный, почти ненавидящий взгляд, которым та смерила Йоланту. Парижанин был прав в своем предположении – между молодыми женщинами существует соперничество, но он даже представления не имел, каким мучением стала для Изоры церемония венчания. Стиснув зубы, она слушала, как влюбленные по очереди произносят ритуальное «Да!», и опустила голову, когда они поцеловались.

Отец Жан вышел на паперть поздороваться с прихожанами. Кюре поселка Феморо заслужил их доверие своей простотой и добросердечностью. Черноволосая женщина среднего роста – лет шестидесяти, как и сам кюре, – не отставала от него ни на шаг. Это была Жизель, его домоправительница, преданность которой могла выдержать любые испытания.

Она не сводила карих глаз со священника, и в ее взгляде читались глубочайшее уважение и почти материнская нежность.

– Мы устраиваем праздничное застолье. Пожалуйста, дорогой отец Жан, приходите! – обратилась к нему принаряженная Онорина. Сегодня на ней было зеленое шерстяное платье и красивый платок на плечах.

– С большим удовольствием пришел бы, но не имею возможности. Меня позвали к умирающему.

– Если будете возвращаться не очень поздно, загляните все-таки к нам! Обязательно оставим вам кусочек праздничного торта! – присоединился к разговору радостный Тома, прижимая к себе Йоланту. – И для мадемуазель Жизели – тоже!

– Спасибо, Тома! Желаю тебе большого счастья! – улыбнулся отец Жан.

Изора, внутренне холодея, наблюдала за этой сценой, и на душе у нее скребли кошки. Две недели перед свадьбой она провела в полубессознательном состоянии. Все началось на следующий день после праздника в доме Маро – с тяжелой болезни. Жар, мигрень, кашель, ломота в теле – Изоре было очень плохо. Сначала она подумала, что простудилась прошлой ночью, когда заснула в сеннике. Люсьена Мийе, увидев ее утром, растрепанную и с сухими травинками на пальто, перекрестилась.

– Святые небеса, что ты делала ночью? – набросилась она на дочь.

– Я плакала, мама, больше ничего.

– Почему? Ты же была там, где хотела – в поселке.

– Не все хотят того же, что и я! – отрезала Изора, поднимаясь по лестнице.

Она легла на кровать с желанием умереть, как и подобает романтической героине. И очень удивилась, когда мать стала за ней ухаживать – приносила подогретый, обернутый полотенцем кирпич, чтобы согреть постель, готовила травяные настойки и кормила свежесваренным куриным бульоном.

Однажды днем Люсьена присела у ее кровати с вязанием в руках.

– Бедная моя девочка! – начала она. – Мадам графиня больше не желает тебя видеть. Отец обижается и злится. Пора возвращаться в город, здесь тебе не место. Я так говорю, потому что не хочу, чтобы он снова срывал на тебе зло. Бастьена Мийе никто не изменит – во всяком случае, уж точно не ты. С пахотой скоро будет покончено, но как только тебе полегчает, придется помогать отцу сажать свеклу и озимую капусту.

На следующий день мать пришла снова. И через день – тоже. Кутаясь в одеяла и наслаждаясь драгоценным ощущением защищенности, Изора слушала материнскую болтовню, а потом засыпала легким сном, после которого на душе становилось чуть легче.

Через неделю из шахтерского поселка пришло два письма. В первом сообщалось о предстоящей свадьбе Йоланты и Тома, а также о том, что Изора приглашена как подружка невесты. Второе написала Онорина Маро.

Она извинялась, что они с мужем так бурно отреагировали на новость, и в самых ласковых выражениях уверяла, что будут счастливы принять Изору в семью. Не забыла славная мадам Маро упомянуть и о том, как огорчен Жером из-за того, что целую неделю о ней ничего не слышно.

«Если бы он был зрячим, – писала Онорина, – он пришел бы к твоим родителям поговорить о помолвке. Но я посоветовала потерпеть. Позже мы узнали от инспектора, что ты заболела. Поправляйся, моя девочка, и не забывай, что ты – подружка невесты, а твой будущий супруг будет на свадьбе твоим кавалером!»

К счастью, Бастьена Мийе не было дома, когда почтальон вручал письма Люсьене, а той даже в голову не пришло их прочесть, прежде чем отнести дочке. Таким образом, родители Изоры до сих пор не имели представления о ее планах.

– Я должна быть на свадьбе, – сказала она матери. – Ведь я – подружка невесты! Жером будет моим кавалером. Он хороший парень и очень мне нравится.

Люсьена нахмурилась, но тут же мечтательно улыбнулась. «Мама так добра ко мне! – крутились мысли в голове у девушки. – Я даже не представляла, что такое возможно. А еще она иногда улыбается. Подумать только: мама улыбается!»

Изора заметила еще одну необъяснимую перемену: все это время Бастьена Мийе не было слышно в доме – при том, что раньше он вопил с утра до вечера. За все дни, пока Изора валялась в постели, она не услышала ни единого бранного слова, ни даже хлопанья дверью.

Когда до свадьбы Тома и Йоланты оставалось меньше недели, ей стало легче. Изора спросила у отца позволения присутствовать на церемонии.

– Делай что хочешь, – отмахнулся Бастьен. – И чтобы ела за обе щеки! Вон как вся исхудала!

Такое проявление заботы озадачило девушку. От матери Изора узнала, что за время ее болезни на ферму дважды приезжал Жюстен Девер – справлялся о ее самочувствии. Однако она и представить не могла, что именно совершил полицейский.

Озарение снизошло на нее, когда на площади перед церковью она отошла от Жерома, чтобы поздороваться со школьной подругой.

– Говорят, ты тоже скоро выходишь замуж! – защебетала маленькая блондинка с румяными щечками по имени Алиса. – Уже бурлит весь поселок. За Жерома Маро!

– Чистая правда, но спешить нам некуда, и мы еще даже не обручились.

Изора отвечала тихо, немного смущаясь. Они с Жеромом встретились сегодня утром перед домом Маро. Слепой юноша приветствовал ее бурными излияниями радости.

– Все уладилось, как мама тебе и писала, моя хорошая, моя милая невеста! – горячо шептал он ей на ухо.

Изора, несколько оторопев от такого напора, несмело промямлила: «Хорошо!». Она уже начала сомневаться в принятом решении, опасаясь, что не сможет выполнить свою часть сделки, которую они с Жеромом заключили, ведомые каждый собственной страстью.

– Только я еще ничего не говорила родителям, – уточнила она едва слышно. – Я заболела гриппом, и мне было очень плохо.

– Если бы не эта ищейка Девер, мы бы здесь, в поселке, до сих пор ничего не знали! – почти сердито сообщил Жером. – С какой стати он зачастил на ферму?

– Два раза – не так уж часто, – огрызнулась Изора. Жером ревновал, это было очевидно и… неприятно.

Уже через пару минут прямо перед церковью на виду у десятков людей она снова заставила слепого юношу волноваться: к ней подошел Жюстен Девер и взял под руку. Сухо кивнув, он поздоровался с Алисой и увел Изору подальше от толпы.

– Мадемуазель Мийе, приятно видеть вас в добром здравии! – сказал он. – Вы по обыкновению одеты как учительница и, как всегда, очаровательны.

– У меня не нашлось подходящего платья.

– Подходящего? О небо, какой грубый эпитет для дамского наряда! Хотя, безусловно, уместный в лексиконе учительницы. Ну или девушки, желающей продемонстрировать образованность.

– Позвольте с вами не согласиться, мсье! И, если у вас нет серьезных оснований меня удерживать, я предпочла бы вернуться к своим друзьям.

– У меня есть причина, и весьма серьезная. По словам Онорины Маро, вы собираетесь замуж за ее сына – того, что ослеп на войне.

– Совершенно верно. Но как это касается расследования?

Полицейский не сразу сообразил, что ответить. Слова теснились в голове, однако из опасений показаться смешным он их попридержал.

– Никак, тут вы правы. Ваша помолвка не имеет отношения к расследованию, которое я веду. Наверное, это уже профессиональная деформация, вот только… По моему скромному мнению, некоторые обстоятельства диссонируют между собой. К примеру, в тот вечер, когда Маро праздновали возвращение старшего сына, мы с мсье Обиньяком как раз ужинали, и я видел вас в окно – вас и Тома Маро. Разговор показался мне весьма оживленным, даже бурным. А ведь у него, как я сейчас понимаю, на тот момент уже имелась невеста, а у вас – жених. Не отрицайте, мадемуазель Мийе, вы рыдали в его объятиях!

При мысли, что за ними кто-то подсматривал, Изору обуял праведный гнев. Этот чужак наблюдал сцену, смысл которой ему непонятен, и сделал поспешные выводы! Однако интерес, который питал к ней Жюстен Девер, не оставил девушку равнодушной, поэтому она сочла необходимым все ему объяснить.

– Я полагаю, любопытство свойственно представителям вашей профессии, мсье, – сказала она. – Знайте же: в тот вечер я плакала, потому что Жером объявил о нашей помолвке родным, а они удивились, почти рассердились. Я убежала, но Тома меня догнал и стал утешать. Он мне как брат – мой единственный друг в целом мире!

Отчаянные нотки, вибрирующее в голосе Изоры, растрогали полицейского.

– Окажите и мне честь считаться вашим другом! Первенство, разумеется, останется за мсье Тома, – негромко проговорил он. – Я уже попытался усмирить хроническую гневливость вашего отца, которая причиняла вам неприятности. Вы удивлены, мадемуазель, но я действительно поговорил с ним по-своему и настоятельно рекомендовал обходиться с вами помягче.

Девер ожидал улыбки, слов благодарности. А вместо этого – сердитый, исполненный глубочайшего разочарования взгляд.

– Вон оно что! Отец притих, потому что вы ему угрожали! Я-то думала, он перестал меня мучить, потому что стало стыдно. Надеялась, теперь он будет относиться ко мне, как отец к дочке! Зачем вы вообще вмешиваетесь? Ищите лучше своего убийцу!

Появление Зильды заставило обоих умолкнуть. Испытующе глядя на полицейского, молодая послушница положила руку Изоре на плечо.

– Жером волнуется! Будет лучше, если ты вернешься к нему, Изора. Сам он разыскать тебя не может. Не нужно отходить от него так далеко.

– Извини, Зильда, уже иду! Мсье спрашивал меня о двоюродном деде, которого в шахте звали Шов-Сури, – с вызовом заявила Изора, не сомневаясь, что полицейский не посмеет возразить. – Ты уже знакома с инспектором Девером?

– Нет, в первый раз вижу. Здравствуйте, мсье!

Зильда Маро, хотя и носила уже некоторое время платье послушницы, еще не приобрела той сдержанности и смирения, свойственных ее старшим сестрам по вере. На человека, который переполошил весь шахтерский поселок, третируя порядочных людей своими расспросами и подозрениями, она смотрела с негодованием.

– Родители рассказывали о вас, мсье Девер. Неужели вы считаете приличным беспокоить Изору, едва она вышла из церкви? Сегодня неподходящий день для дознаний!

– Вы заблуждаетесь, сестра! Готов поспорить: убийца сейчас находится в этой праздничной толпе. Однако ваши аргументы принимаю!

Жюстен Девер поклонился, надел фетровую черную шляпу и удалился, напоследок бросив на Изору многозначительный взгляд.

– Неприятный персонаж! – пожаловалась она. – Я, честное слово, не хотела причинять Жерому неудобства.

– Тогда беги скорее и скажи ему об этом! Будь внимательна, Изора! Ты получишь болезненно ревнивого мужа, и все из-за его увечья.

Кивнув, Изора помрачнела. Ей было стыдно обманывать Зильду и остальных Маро. С самого утра, стоило ей показаться в квартале От-Террас, ее окружили добротой, сердечностью и заботой. Онорина и Гюстав не признавали полумер. Для них она уже стала членом семьи. «Я словно в кошмарном сне! – ужаснулась она, подходя к будущему жениху. – Сама затеяла непристойный маскарад, но и Жером, конечно, виноват. Мне бы и в голову не пришло выйти за него, если бы он сам не предложил!»

Неожиданно вернулись слабость, отчаяние и печаль.

– Где ты была? – с нажимом спросил Жером.

– Отошла поздороваться с приятельницами, только и всего!

– Почему не признаешься, с кем? – рассердился юноша.

– Потому что ты как будто обвиняешь меня в чем-то! Идем, твоя мать зовет! Скоро банкет, и все направляются в ресторан!

Вместо ответа Жером начал ощупывать ее руки.

– Изора, а где браслет, который я подарил тебе перед церковью? Могла бы и надеть!

– Я оставила его на полочке возле печки, у вас дома. Опасалась, что потеряю. Послушай, давай я за ним сбегаю, но сначала провожу тебя до ресторана. Я так рада, Жером! У меня никогда не было украшений, тем более таких красивых!

– Хорошо! Отведи меня к «Ла-Рюш», а потом сходишь за браслетом. Это первый залог моей любви, но будет еще и кольцо. Я подарю его в день помолвки.

Они под ручку направились к ресторану, расположенному возле почты. Хозяин, хорошо знавший и уважавший Гюстава Маро, предложил отличное меню по доступной цене. После трапезы планировались танцы, а также пиво и сидр – уже за счет заведения.

Официантки и помощник повара украсили зал бумажными цветами и ветками остролиста и ели.

– М-м-м, как приятно пахнет! – не скрывала эмоций проголодавшаяся Изора. – Тома обещал, что здесь будут подавать улиток под соусом!

– И слоеный фигурный торт с кремом! – радостно подхватил Жером. – Беги, я подожду здесь. Без тебя заходить не буду.

Изора бросилась бежать с безумным желанием в сердце – взлететь и, наконец, почувствовать себя свободной. На самом деле ее ничто не удерживало, и она это знала; ничего, не считая безрассудной любви к Тома.

Входная дверь дома Маро оказалась приоткрыта. Едва переступив порог, Изора услышала голоса. Разговаривали молодожены. «Что они здесь делают?» – Она топталась у двери, не решаясь войти.

Пока гостья раздумывала, стоит ли беспокоить молодых, разговор шел своим чередом.

– Йоланта, подумай сама, тебе придется привыкнуть к соседству с Изорой, потому что она станет нашей невесткой. И вообще, чем она тебе не угодила?

– Сама не могу понять! Хотя нет, она нагоняет на меня страх! И брата твоего она не любит. Сестра Адель думает так же. Но если нет чувств, зачем ей замуж? Иной раз, когда Изора смотрит на меня, просто мороз продирает, можешь мне поверить!

– Больше ни слова, родная, мне очень и очень неприятно. Изора – мой друг, моя крошка Изолина, которую мне бы хотелось оберегать еще очень долго. Отец ее бьет, она никогда не видела ласки. Любит она Жерома или нет, в доме моих родителей ей точно будет лучше. Говоришь, боишься ее? Кажется, я знаю причину, поэтому прощаю. Мама говорит, у беременных бывают странные причуды. Доверься мне, Йоланта! Когда ты узнаешь Изору лучше, ты поймешь меня. А теперь пойдем, нас наверное уже ждут в ресторане!

Изора тихонько вышла за дверь и вполголоса запела припев песенки пахаря, давая понять, что только что пришла. Войдя в коридор, она нос к носу столкнулась с Тома и его новообретенной супругой.

– А вы что здесь делаете? – вполне искренне удивилась она. – Я думала, вы со всеми вместе.

– Я забыл свой аккордеон, а Йоланта переобувалась. Туфли, в которых она была на венчании, оказались ей малы. Это туфли Зильды, а у них с Йолантой разный размер. А ты почему вернулась?

– Взять браслет, подарок Жерома. Я оставила его на полочке в кухне, чтобы не потерять в суматохе, а теперь решила забрать.

Изора обезоруживающе улыбнулась и прошла в кухню. Молодожены, рука в руке, ждали в коридоре. Тома закинул за спину аккордеон. Йоланта машинально поправляла отброшенную на плечи вуаль. Каждый думал о своем.

«Изора, безусловно, красивая, – хмурилась новобрачная. – И образованная. Она могла бы найти в городе мужа на свой вкус. Папа тоже говорит, что она какая-то странная. В Феморо все так думают. Все, кроме Тома».

«Бедняжка Изолина! – сокрушался Тома. – Йоланта права: она не любит моего брата так же сильно, как он ее. Сколько времени понадобилось, чтобы Жером открылся! Если бы она не вернулась, узнав о взрыве в шахте, мы бы до сих пор ни о чем не подозревали!»

Изора надела браслет из плакированного золота и притворилась, будто любуется им. Никто и представить не мог, насколько она равнодушна к украшениям, дамским безделушкам и красивым платьям. С малых лет она не видела ни игрушек, ни других приятных мелочей, которые обычно дарят детям на дни рождения, поэтому ни от кого подарков не ждала и не знала, что от таких простых вещей можно получать удовольствие.

Правда, дома, под кроватью, она прятала жестяную коробочку с сухими цветками, оловянным солдатиком и выцветшей розовой лентой. Все это богатство ей когда-то подарил Тома, однако Изора не считала милые сердцу предметы подарками.

– Идемте, все уже, наверное, за столом! Я проголодалась, – призналась она, вернувшись в коридор. – И Жером меня заждался. Сказал, что без меня не сядет!

И они вместе пошли к ресторану, откуда уже доносились смех, стук тарелок и соблазнительный запах соусов и горячих мясных кушаний.

Жюстен Девер проводил долгим взглядом нелепую троицу – новобрачных и Изору. Он увидел их в окно, куда время от времени поглядывал. Сторонник почти армейской дисциплины, Девер превратил просторную комнату в Отель-де-Мин в рабочий кабинет и одновременно в наблюдательный пункт. Здесь имелись комод с ящиками, пишущая машинка, раскладная кровать, плательный шкаф и четыре стула. По центру большого стола из красного дерева с лакировкой красовался телефонный аппарат, вокруг были разложены бумаги.

По его просьбе в кабинет принесли панель из мягкой древесины, и Девер канцелярскими кнопками прикрепил к ней кое-какие материалы по делу, в том числе полученную в морге фотографию Альфреда Букара и несколько снимков обвалившейся галереи, сделанных во время расчистки и восстановительных работ. Кроме того, на панели фигурировали несколько отдельных списков – углекопов, состоящих на жаловании у компании, кайловщиков, сортировщиц и несовершеннолетних работников.

На стенах, окрашенных в бледно-желтый цвет, в стеклянных рамках висели фотографии с видами поселка и, конечно, самой шахты Пюи-дю-Сантр.

– Ну, Сарден, ваши впечатления о сегодняшнем дне? – спросил Девер, не глядя на стоящего рядом заместителя.

– Никаких, инспектор.

– Что ж, в таком случае вернемся к работе.

Мужчины устроились за столом. Жюстен Девер открыл зеленую картонную папку и с ожесточением воззрился на первую страницу текста.

– Я сразу понял, что с этим делом не все так просто, – заявил он. – Настоящая головоломка, а не дело! Однако я должен найти решение. Как я уже рассказывал, прокурор лично следит за расследованием, поскольку директор горнорудной компании Обиньяк – лицо, влиятельное в регионе, и они дружат. Я побывал в летнем домике Букара и ничего стóящего там не нашел.

– А ваша знаменитая интуиция ничего не подсказывает?

– В данном случае – нет. Одни лишь предположения, и их слишком много. По сути, тоже неплохой метод. Я моделирую в уме различные версии случившегося в расчете, что в мозгах что-то щелкнет, и картинка сложится. И, как я уже говорил, пока склоняюсь к тому, что преступление было продиктовано страстью. Поначалу я думал, что кого-то из углекопов прельстила должность бригадира, но эта версия ничем не подкреплена. Я пришел к такому выводу, когда послушал разговоры простых углекопов. Да, бригадир для них действительно начальник, но он не чурается работы и, если надо, с обушком в руках идет в забой. Таких большинство, таким был и Букар. Предположение, что преступление совершили ради хорошего жалованья, учитывая, что все равно придется работать под землей, не выдерживает критики. Посмотрите на схему, которую я нарисовал. На ней представлено расположение мужчин в обвалившейся галерее. В самой глубине – подросток Пьер Амброжи. Парню четырнадцать, и он не может быть преступником. Следом, на небольшом удалении, шел Тома Маро. За ним – некий Пас-Труй, отец шестерых детей и примерный муж. Ни в чем аморальном не замечен, не алкоголик.

Антуан Сарден, с видом прилежного ученика внимающий словам инспектора, понимающе кивнул.

– А здесь – бригадир Альфред Букар, наша жертва. Он получил пулю в спину, – продолжил Девер. – И пятый персонаж – чуть в стороне, на схеме он нарисован в черном плаще. Это Шов-Сури.

– Смешные у них прозвища – Пас-Труй, Шов-Сури… – не сдержался заместитель.

– Согласен. Во время дознания я столкнулся еще с двумя. Одного называют Фор-ан-Гель, другого – Тап-Дюр[36]. Прозвище обычно отражает либо индивидуальную черту человека, либо любопытную особенность. Кстати сказать, Тап-Дюр, в повседневной жизни – Шарль Мартино, скоро станет бригадиром. Он заменит Букара в артели, в которой трудятся Гюстав и Тома Маро. На место Пас-Труя взяли человека по фамилии Грандье. Сначала обязанности бригадира исполнял Гюстав Маро, но вчера мсье Обиньяк уведомил, что собирается назначить Тап-Дюра, поскольку Маро предпочел остаться простым забойщиком. А этот Тап-Дюр каждый раз, когда я его допрашивал, рассыпался в похвалах в адрес покойника Букара.

Жюстен Девер прищурился и закурил сигариллу.

– Инспектор, вы полагаете, что преступление совершено на почве страсти, – забросил удочку Сарден. – Возможно, у вас имеются догадки, кто та дама, из-за которой все закрутилось?

– В Феморо хватает хорошеньких женщин. Взять, к примеру, Йоланту Амброжи, нашу новобрачную. Правда, на протяжении многих лет красавица полька ничем не запятнала свою безупречную репутацию. Она много работает и очень набожна.

– Но ведь мог же кто-то в нее влюбиться, даже если она и не подогревала страсть. Почему бы не ваш бригадир Букар? Представим, что он чем-то оскорбил прелестную Йоланту, и Тома Маро затаил на него злобу. А потом отомстил.

– Нет. Теоретически Маро не мог выстрелить в спину Букару, который находился позади Пас-Труя.

– А если Букар испугался и хотел убежать?

Жюстен Девер и тут вынужден был разочаровать заместителя:

– Маро – люди честные и порядочные, в поселке их уважают.

– Согласитесь, если бы кто-то изнасиловал его невесту, Тома Маро мог замыслить месть.

– В таком случае он имел бы массу возможностей свести счеты с врагом где угодно, только не в шахте.

– Пожалуй… Он знал, какой это риск – стрелять из огнестрельного оружия в забое. Но взрыв рудничного газа мог скрыть преступление, превратив его в несчастный случай.

– Не думаю. Младший Маро говорит, что видел, как дрогнул огонек в лампе. Скорее всего, взрыв случился бы и без выстрела. И еще, стал бы он подвергать риску собственную жизнь? А знаете, Сарден, вы подали мне идею! Давайте сосредоточимся на образцовой парочке – Тома Маро и его прекрасной польке. Он вернулся с войны живым. Ей, со своей стороны, пришлось покинуть родину и привыкать жить на чужбине без матери, которая умерла еще до переезда семьи во Францию. Сколько я ни расспрашивал «чернолицых», поляков и местных, никто не выказал особого интереса к Йоланте. Хотя, надо признать, если бы передо мной сидел убийца, он бы не признался ни в своей страсти, ни в преступлении.

– В таком случае почему бы не допустить, что какой-нибудь отвергнутый поклонник задумал убить Тома Маро из ревности? – оживился Антуан Сарден. – Много времени не надо: он спускается в забой, стреляет, но попадает в Букара, а затем, пока все вокруг рушится, пытается удрать. Это мог быть и Шов-Сури, несмотря на возраст. И он не ушел далеко. Выходит, убийца тоже мертв. Точка. Закрывайте расследование, инспектор! Хватит торчать в сером, богом забытом поселке!

– Я буду, как вы выразились, торчать здесь сколько потребуется. Ваши выкладки логичны, но Филиппу Мийе было шестьдесят пять, он много пил и хлебнул в жизни горя. Даже сгорая от любви к Йоланте, стал бы он рисковать, чтобы устранить Тома? Бастьен Мийе, племянник погибшего, говорит, что его дядя имел порочный интерес к маленьким девочкам – еще один слух, опровергнутый Онориной Маро и другими женщинами, работавшими в шахте.

– В том, что показания расходятся, нет ничего удивительного! – не спешил уступать Антуан Сарден. – Я читал «Жерминаль», роман Эмиля Золя о жизни шахтеров на севере Франции. Постоянная работа под землей с единственным праздником – воскресным выходом на солнце и свежий воздух – дурно сказывается на нервной системе некоторых людей, обостряет эмоции. Углекопы редко получают образование. Они – натуры примитивные, временами способные на жестокость. И вообще, ничего противоестественного, если старик начинает засматриваться на молоденькую.

Девер был неприятно удивлен, и это ясно дал понять его взгляд, адресованный коллеге.

– Сарден, послушать вас, так славным углекопам место в зверинце! Однако я вас понимаю. Я тоже приехал сюда, ничего не зная ни о местных, ни об их образе жизни, и рассуждал практически так же. Но мое мнение быстро переменилось. Десятилетиями эти люди спускаются под землю, а шахт в здешних краях несколько, и добывают уголь. Сначала его использовали исключительно как топливо при производстве стекла на местном заводе. Теперь часть угля идет на продажу. Работа в забое тяжела, но углекопам хорошо платят и дают комфортабельное жилье. Никто не жаловался на условия труда – ни раньше, ни теперь. Я опросил уйму работников и их жен. Никакие они не дикари! Их дети ходят в поселковую школу, а сами они – вежливые и сердечные люди.

После такой отповеди Антуан Сарден ненадолго приумолк. Его начальник быстрым шагом подошел к окну, откуда просматривался фасад ресторана «Ла-Рюш». Заходящее солнце освещало кроваво-красными лучами верхушки деревьев.

Напрасно полицейский ждал, что на пороге заведения появится Изора. Его взору предстал мужчина крепкого сложения с седыми кудрями. Это был Станислас Амброжи. Отец новобрачной с грустным видом набивал курительную трубку.

«Несчастный человек! Как он, наверное, горюет о судьбе сына! Остаться безногим в столь юном возрасте! У Онорины Маро – та же беда: сын ослеп, хотя, надо признать, в целом Жером – очень симпатичный парень. Будущий муж Изоры Мийе… Интересно, как они сошлись? Может, встречались перед войной или хотя бы нравились друг другу. А когда он вернулся инвалидом, она его не бросила. Что ж, для прекрасной мадемуазель жертвенность – не пустое слово… Нет, все не так! Я уверен, она сохнет по старшему брату, Тома. Может, и у меня есть шанс? Если бы я только мог ей понравиться! Мы бы поженились, я бы попросил перевода в Париж, и мы бы зажили в квартире на бульваре Капуцинов, которую я получил в наследство. Я показал бы ей другую жизнь – театры, шикарные магазины…» – размечтался инспектор.

Заместитель что-то бубнил себе под нос:

– Надо обязательно найти орудие преступления!

Девер резко повернулся и нацелил на подчиненного указательный палец:

– Я слышу это ежедневно, с тех пор как вы приехали в Феморо! Но увы, пистолета мы так и не нашли. Пуля в надежном месте – я отправил ее в комиссариат. Мы знаем, что она была выпущена из Люгера – немецкого пистолета калибра девять на девятнадцать миллиметров. Пистолеты в большом количестве поступали во Францию в качестве контрибуции и после незначительных модификаций передавались на вооружение уже нашей армии. Раздобыть такую штуковину несложно, но в Феморо, судя по показаниям, ничего подобного ни у кого нет. Я получил в жандармерии список тех, кто имеет разрешение на огнестрельное оружие, и тех, кто владеет ружьем. Информация ничего не дала.

В дверь постучали. Инспектор крикнул «Войдите!», и на пороге появилась молодая женщина в черном платье и сером жилете – светлая шатенка с кудрями до плеч и карими, тщательно подкрашенными глазами.

– Мсье Девер, меня попросили передать вам приглашение на ужин – сегодня вечером, в доме у мадам и мсье Обиньяк. Вас ожидают через час, если не возражаете. И вашего коллегу, разумеется, тоже. Полагаю, вы знаете, где находится дом господина Обиньяка?

– Да, конечно. Кто вы, мадемуазель? – поинтересовался Девер. – Я в Феморо уже три недели, но мы еще не встречались, иначе я бы вас запомнил.

На щеках нежданной гостьи выступил румянец: скорее всего, она не ожидала, что полицейский станет ее расспрашивать.

– Простите, я не представилась: Женевьева Мишо. Служу экономкой у Обиньяков. Я недавно вернулась к работе после длительного отпуска: уезжала, чтобы скрасить последние дни своей матушки. Она живет в Люсоне, точнее, жила… Позавчера я ее похоронила, – тихим голосом призналась она.

– Примите искренние соболезнования, мадемуазель Мишо, – посочувствовал Девер.

– И мои тоже! – подхватил Сарден, на которого свежесть и образованность девушки произвели благоприятное впечатление.

Женевьева Мишо не была красавицей, но ее приятные черты и ладная фигурка радовали глаз. Она повернулась, чтобы уйти, но инспектор жестом попросил задержаться.

– Мадемуазель Мишо, вы слышали о трагедии, которая всколыхнула весь поселок?

– Конечно, мсье! Хозяйка мне все рассказала. Убийство – это ужасно! И несчастный случай со взрывом!

– Быть может, у вас есть жених среди углекопов? – рискнул поинтересоваться Девер.

Женевьева уже поняла, что инспектор завел разговор не просто так, и, чтобы продемонстрировать лояльность полиции, ответила весьма подробно:

– Нет, мсье. Мой жених, Арман Мийе, воевал и считается пропавшим без вести. Я не осмеливаюсь говорить, что он погиб, потому что это разные вещи – пропал без вести и умер. Словом, я все еще надеюсь на чудо.

– Арман Мийе? С фермы, которая находится на землях де Ренье? Брат Изоры Мийе?

– Да, – подтвердила девушка.

– Простите мое любопытство, но я, кажется, успел поговорить со всеми членами местной общины, и нигде меня не принимали хуже, чем у Мийе! Вы рассчитывали жить с родителями мужа?

Женевьева Мишо поморщилась и помотала головой.

– Мы с Арманом строили другие планы, – негромко ответила она. – Мечтали открыть кондитерскую, благо у моей матери имелись кое-какие накопления. Жених не хотел работать на земле. Он был человеком образованным и деликатным, совсем как Изора, которая не похожа на родителей и скоро станет учительницей. На этом я с вами прощаюсь, господа. Меня ждет хозяйка.

И она ушла, оставив после себя едва ощутимый аромат лаванды.

– Знаете что, Сарден? Мир несправедлив! – заявил Жюстен Девер, раскуривая следующую сигариллу. – Несправедлив и жесток!

Глава 5

Печали и радости

Феморо, вечером суббота, 4 декабря 1920 г.

Сидя между Жеромом и Станисласом Амброжи, почти напротив молодых, Изора допивала четвертый бокал вина. Она с аппетитом отведала паштета из зайчатины, яиц под винным соусом и улиток, запеченных с консервированными томатами, чесноком и сборным мясным фаршем. Ее губы блестели от соуса и от этого казались еще ярче.

Прическа девушки слегка растрепалась, а белый воротничок с широкими отворотами больше обычного раскрылся на шее.

– Изора, ты сама на себя не похожа! – шепнул Жером ей на ушко. – Сходи в уборную, ополосни лицо прохладной водой!

– Не хочется вставать. – Девушка на самом деле едва ворочала языком. – Скоро ли подадут торт? И вообще, ты не можешь знать, как я выгляжу, потому что ты слепой. Сам же говорил, что не увидишь, как я старею!

– Зато я хорошо слышу, как ты разговариваешь! Болтаешь глупости мсье Амброжи и громко хохочешь. Ты слишком много выпила, и завтра тебе будет очень плохо. Прошу, остановись!

– Мсье Амброжи исправно подливает в мой бокал! – прыснула Изора. – И что плохого? Мы же на свадьбе!

Она засмеялась горловым чувственным смехом, не замечая обращенных к ней зеленых глаз Тома и укоризненного взгляда Йоланты. Некоторые холостяки из числа местных жителей тоже посматривали на красивую подвыпившую девушку, мечтая увести ее из ресторана. Правда, еще в начале банкета было объявлено, что они с Жеромом Маро скоро обручатся, поэтому мечтателям приходилось довольствоваться грезами.

Онорина, примостившись рядышком с мужем, сурово поглядывала на будущую невестку.

– Что ни говори, Гюстав, а Изора совершенно не умеет себя вести! Отсюда слышно, как она хихикает. Нужно отвезти ее домой, к родителям, еще до того, как начнутся танцы, иначе она нас опозорит.

– Что ты такое придумала? Девочка, наверное, никогда так вкусно не ела и не пробовала спиртного. Крепкий кофе, свежий воздух – и будет как новенькая. Она тоже имеет право повеселиться!

– По-твоему, так люди веселятся? Гюстав, она выставляет себя на посмешище! Ну ничего, сейчас я ей все выскажу, объясню, как ведут себя женщины в семье Маро!

Муж едва успел удержать ее за руку, кивком головы показывая на Тома. Новобрачный встал и хлопнул в ладоши.

– Предлагаю перед десертом завести музыку и немного потанцевать! – громко провозгласил он. – Надо помочь нашим животам переварить вкусную еду!

Официантка поспешила к стоящему в простенке между окнами механическому фортепиано из полированного дерева. Резонаторный ящик, обтянутый серым полотном, предохраняла медная решетка. В него вставлялись специальные перфорированные карточки, и начинала литься музыка. Инструмент работал от электричества и был гордостью ресторана.

– Йоланта, вальс! – обрадовался Тома, протягивая жене руку. – Пойдем, милая!

Под громовые аплодисменты супружеская чета закружилась на пятачке, который освободили от столов – выстроили буквой L и сдвинули в глубину зала. Гости оживились, и скоро танцевали не только молодые.

– Жером, пригласи меня на вальс! – взмолилась Изора.

– Нет, я не смогу.

– А я тебе помогу! Будешь держаться за меня, и у тебя получится!

– Я только выставлю себя на посмешище! Надо мной и так потешаются, хватит.

Станислас Амброжи слушал их разговор с непроницаемым лицом. За столом он тоже выпивал, однако по нему это не было заметно.

– Идемте, мадемуазель! Приглашаю вас на танец! – вдруг предложил он, желая положить конец перебранке. – Ты позволишь, Жером?

– Вам не обязательно мое разрешение. Спросите у Изоры!

– Изора с удовольствием разрешает! – пошутила девушка, вставая.

Поляк приобнял партнершу за талию, и довольно крепко, потому что она в этом нуждалась, – Изора с трудом стояла на ногах.

Феморо, в тот же вечер, в то же время

Жюстен Девер искал предлог, который позволил бы уйти, не обидев хозяев дома. Вивиан Обиньяк, очаровательное создание лет тридцати, изобретала все новые изощренные уловки, только бы они остались: еще глоточек коньяка, и анекдот, и альбом с фотографиями…

– Отпусти господ полицейских спать, иначе они больше никогда не придут к нам на ужин! – в шутливом тоне укорял ее супруг.

Антуан Сарден спрятал зевок в ладони. Он приятно провел вечер, хотя роскошная обстановка и многочисленная прислуга немного смущали. Женевьева, экономка Обиньяков, ему очень понравилась, но уже в десять она ушла спать. Она занимала маленький флигель в глубине сада, где когда-то жил сторож.

– Разве я слишком вам докучаю, инспектор? – недоумевала хозяйка дома. – И потом, пока вы у нас в гостях, я могу вздохнуть свободно. Ведь в поселке или окрестностях скрывается убийца!

– С такими великолепными сторожевыми псами опасаться нечего, дорогая мадам Обиньяк, – парировал Жюстен Девер. – Не думаю, что они позволят чужаку разгуливать по дому.

Он кивнул в сторону пары огромных рыжих боксеров, вытянувшихся перед большим камином в черной мраморной облицовке. Вивиан Обиньяк улыбкой выразила свое согласие. Миловидная женщина с короткими обесцвеченными кудрями обладала соблазнительной фигурой, которую подчеркивало платье-футляр из зеленого шелка. В ложбинке между грудями поблескивал жемчужный крестик на цепочке.

– Я читала об одном ограблении, где злоумышленники сначала отравили охранявшую сад собаку! – совершенно серьезно заявила Вивиан.

– У вас имеется еще и супруг, который просто так не даст себя отравить! – В голосе Девера угадывался намек на иронию.

Директор усмехнулся – довольно-таки нервно, и полицейский это заметил. Еще в начале вечера, едва они с Сарденом переступили порог, он обратил внимание на припухшие веки мадам Обиньяк.

– Прошу меня извинить, я плакала, – призналась Вивиан. – С тех пор как погибли несчастные углекопы, никак не могу успокоиться!

За столом она то и дело сокрушалась, как скучна жизнь в Феморо и как мало здесь развлечений. Гости на званых обедах и ужинах всегда одни и те же – граф с графиней, доктор с женой, нотариус из Вувана со своим кузеном. Праздную жизнь оживляет лишь поездка раз в год в Париж, где она обновляет гардероб и навещает сестру.

– Наши дети сейчас в пансионе. Полю двенадцать, Софи в январе исполнится десять. Знали бы вы, что творится в доме, когда они приезжают на каникулы!

Деверу с Сарденом пришлось выслушать подробный рассказ о том, сколько забот доставляет Вивиан Обиньяк ее потомство. Угощение было отменным, поэтому полицейские закрыли глаза на бесконечные жалобы хозяйки. Раки под соусом, жареные фазаны с гарниром из белых грибов, на десерт – меренги с шоколадным кремом… В данную минуту Вивиан пыталась соблазнить гостей коньяком столетней выдержки.

– Еще по глоточку, чтобы не замерзнуть в дороге! – Мадам Обиньяк никак не желала их отпускать.

– Прошу нас извинить, но уже очень поздно, – оправдывался Девер. – Мадам, спасибо за приятный вечер.

Полицейские вышли в вестибюль и взяли с вешалки пальто. Но уйти снова не удалось – теперь их задержал мсье Обиньяк.

– Скажите, инспектор, вы что-нибудь выяснили?

– Сарден сегодня высказал предположение, что убийца тоже погиб под завалом, то есть находится в числе жертв. Возможно, так все и было. Пока не найдено орудие преступления, мы не можем знать наверняка. Но я ищу, мсье директор, ищу. И у меня есть планы, которыми я не могу поделиться, вы понимаете.

– Разумеется, разумеется…

Директор горнорудной компании запер за гостями дверь и остался стоять с задумчивым лицом. Супруга легонько тронула его за плечо. Он обернулся и смерил ее сердитым взглядом.

– Ты не могла не кокетничать? – упрекнул он жену. – Господи, какое непотребство!

– Я была с ними любезной, Марсель, не более! Ты всюду видишь плохое. Если будешь так груб со мной, я уеду в Париж раньше, чем планировала.

– Святые небеса, тебе не терпится потратить мои деньги? Прости, дорогая, но история со взрывом в шахте вымотала мне все нервы. Мы обязаны платить Пьеру Амброжи компенсационную пенсию, хотя он собирается работать конюхом. Одного из лучших моих бригадиров убили. Газетчикам это на руку – больше крупных заголовков! А ты, конечно, чихать хотела на мои проблемы! Без малого четыре недели я пытаюсь объяснить, что меня тревожит, но ты не слушаешь. Ты думаешь только о том, кого пригласить в гости и как бы вырваться в столичные магазины. Утешать мужа тебе неинтересно.

Вивиан с озадаченным видом склонила головку набок и улыбнулась супругу. В следующую секунду он схватил ее за бедра и с жадной уверенностью собственника притянул к себе.

– Проклятье! Ты знаешь, чем меня успокоить! – проговорил он сквозь зубы.

Она вырвалась из объятий и заплакала.

– Я не могу, Марсель, этого не проси! Пожалей меня…

Он даже не шевельнулся. Просто стоял и смотрел, как жена взбегает по лестнице. Хлопнула дверь спальни… Обиньяк прошел в гостиную и налил себе коньяку. Он чувствовал себя совершенно потерянным.

Тем временем Жюстен Девер с помощником возвращались в Отель-де-Мин. Ключи были при них – консьержка передала целую связку. Над крышами домов в рабочем квартале поднимались тонкие столбики дыма – серые тени на фоне темно-синего ночного неба. Откуда-то доносилась музыка.

– Сегодня в местном ресторане свадьба, – вспомнил инспектор. – Наверное, до сих пор танцуют.

– Можем зайти посмотреть.

– Нет, Сарден, нам там не обрадуются. Но ничто не мешает пройти мимо заведения.

– Как скажете, патрон!

– Не называйте меня так! Я вам не патрон. Подождите хотя бы, пока стану комиссаром. Смешно, честное слово.

– Простите, я хотел пошутить. А знаете, инспектор, мне начинает здесь нравиться. Так много красивых женщин…

– Мой бедный Сарден, спиртное, которым нас щедро угощала мадам Обиньяк, ударило вам в голову! Ваша правда, в Феморо есть на кого посмотреть. Вот только служителям закона, коими мы являемся, не положено ухлестывать за симпатичными девицами, несмотря на соблазн. Я вас предупредил: мы не на курорте!

– Все понял, инспектор!

Через пять минут они уже были перед освещенными окнами ресторана. Внутри играло механическое пианино, громко смеялись и разговаривали гости. Девер заглянул в окно. В облаках табачного дыма вальсировали пары. В партнерше Станисласа Амброжи он узнал Изору и тут же отвернулся с ощущением, словно подсматривает за чем-то непристойным.

– Идемте, Сарден. Сегодня неподходящий вечер для поисков убийцы!

Полицейские пошли своей дорогой, в то время как Изора с пожилым поляком продолжали кружиться наравне с другими танцующими парами. Пьер Амброжи, сидевший между Аделью и Зильдой, сказал с чувством:

– Если бы у меня было две ноги, я бы тоже потанцевал!

– Мой милый мальчик, благодарение богу, ты жив, – стала успокаивать его Адель. – Тебе ниспослано испытание, чтобы ты стал сильнее.

– Мы жалеем тебя от всей души, Пьер, – ласково заговорила Зильда. – И я верю, что со временем ты окрепнешь и научишься жить со своим увечьем. Будешь ухаживать за лошадьми в шахте. Знаешь, примерно в твоем возрасте мне однажды пришлось спуститься в забой. В бригаде отца от остановки сердца умер углекоп, и нужно было его заменить. Отцу не пришлось краснеть за меня, и бригадиру тоже.

– А теперь мы день и ночь пребываем в свете господней любви! – подхватила Адель.

С искренней улыбкой подросток по очереди поблагодарил сестер за добрые слова. И тихо добавил:

– Когда меня придавило валуном, думал, что пришел мой конец и я никогда не увижу солнца и летней травы. Одно знаю точно: если бы не Тома, я бы там и остался. Не смог бы в одиночку ни стучать по камням, чтобы меня услышали, ни дотянуться до воды. Более того, ваш брат не давал мне отчаяться, потерять надежду. Пока буду жив, не забуду. Доктора говорят, что с протезом я смогу ходить. Может, даже станцую джигу на свадьбе у Жерома. Его невеста сегодня веселится от души!

Сестры закивали, хотя на самом деле поведение Изоры их не радовало. Одной рукой девушка держалась за плечо партнера по танцу, в то время как пальчики другой руки отбивали ритм. Губы девушки приоткрылись, словно она вот-вот засмеется, взгляд блуждал по комнате. Тело ее с очевидным удовольствием двигалось в такт музыке.

– Ваш брат – счастливчик! Изора Мийе – красавица! – счел нужным добавить Пьер.

Молодые послушницы ничего не ответили. В воздухе запахло скандалом: Онорина Маро с красным от гнева лицом встала со стула. В тот же миг Тома передал Йоланту отцу, а сам закружил в вальсе Изору. «Ловко он провел мать!» – подумал Гюстав Маро, зажигая сигарету и силой усаживая супругу на место.

– Оставь девочку в покое, Онорина! Сегодня праздник. Мне ее, бедняжку, даже жалко!

Без видимой спешки, в ритме танца, Тома продвигался к входной двери. Изора ничего не замечала. Ему даже удалось ее рассмешить. Наконец, девушка ощутила контраст между жаркой комнатой и ночной прохладой.

– Холодно! – пожаловалась она. – Зачем ты вывел меня на улицу?

– Не так уж и холодно! Для декабря очень даже тепло. А сколько звезд на небе… Изора, ты напилась, и мне это не нравится.

– А мне – нравится! Я вся такая легкая, веселая… Или, может, ты меня боишься? Так же, как твоя молодая жена, мадам Йоланта Маро… Я слышала ее слова и очень расстроилась. Очень!

От холода у Изоры начали стучать зубы, поэтому голос чуть дрожал. Тома, как обычно, поддался дружеским чувствам. Он всегда жалел девушку и в очередной раз, чтобы утешить, прижал ее к себе.

– Йоланта очень впечатлительная, и она еще плохо тебя знает. Вы подружитесь, я уверен, когда ты станешь моей невесткой, моей маленькой сестричкой Изолиной! Только в нашей семье тебе придется вести себя поскромнее. Еще немного – и мама отчитала бы тебя!

– Я ничего плохого не сделала! Мсье Амброжи сам пригласил меня на танец, и он подливал мне вина. Он добрый, мсье Амброжи! Добрее, чем Жером и чем ты!

– Ради бога, Изора, не говори глупостей! Здесь все желают тебе только добра. Ты не привыкла к спиртному, вот тебя и разобрало.

– Да, это правда. И мне хочется смеяться и кружить в танце всю ночь – с тобой и только с тобой! Скажи, Тома, ты со мной потанцуешь?

– Потом, когда выпьешь кофе и угомонишься. Идем внутрь, ты замерзла.

Через застекленную дверь он увидел обеспокоенное лицо Йоланты.

– Не порти нам свадьбу, Изора! – тихо, но чуть ли не приказным тоном проговорил Тома.

И вот они снова в тепле, в окружении музыки, сигаретного дыма и запаха еды… Новобрачная встретила их недовольным взглядом.

– Я устала, Тома, – заявила она, повисая у него на руке. – Может, нам уже можно ехать?

– Ехать? Куда? – заволновалась Изора.

В свете электрических ламп ее глаза казались почти черными. Пошатываясь, она повернулась к Тома.

– Мой свекор на двуколке отвезет нас в Вуван, там есть хорошая гостиница с рестораном, – пояснил новобрачный. – Мы пробудем там все воскресенье. Такой великолепный подарок сделали нам с Йолантой родители.

– У нас медовый месяц! – сухо уточнила Йоланта, разрумянившаяся от раздражения.

– Тогда до свидания! Скатертью дорога и приятного медового месяца! – помахала рукой Изора.

Она не помнила, как добрела до уборной, оборудованной двумя рукомойниками, зеркалом и современным ватерклозетом. Отражение в зеркале ей решительно не понравилось: лицо бледное, губы покраснели и припухли, прическа растрепалась, на белой блузке некрасивые пятна… «Меня сейчас вырвет! – подумала Изора, борясь с тошнотой. – Этой ночью они будут любить друг друга в красивой комнате на благоухающей постели! Будут целоваться, будут… Господи, а я? Что станет со мной? Выйду замуж за слепого? И никакой радости в медовый месяц! Не видать мне счастья, настоящего счастья!»

Когда в уборную вошла Онорина, Изора стояла у стены, закрыв глаза и запрокинув голову.

– Тебе плохо? – всполошилась мать жениха. – Меня это не удивляет! Бедный Жером у всех спрашивает, куда ты подевалась. Ему сказали, что видели тебя на улице. Ну-ка, ополосни лицо холодной водой!

– Мне очень жаль, мадам Маро!

– Мне тоже. Если хочешь носить нашу фамилию, постарайся больше не устраивать такого цирка.

– Но ведь я, по сути, ничего дурного не сделала! – возразила Изора, глядя в глаза будущей свекрови. – Другие девушки тоже веселятся и выпили не меньше моего, но им вы не читаете нотации!

– Они не собираются замуж за моего сына!

Точными энергичными движениями Онорина привела в порядок одежду девушки, поправила прическу. Потом намочила под краном платочек и обтерла ей лоб и виски.

– Уже подали свадебный торт! Йоланта с Тома поели и уехали в Вуван. Я пока побуду здесь, с тобой и Жеромом.

Изора удивилась. Сколько же времени она провела в этой крошечной комнате с белой плиткой на стенах? Может, на несколько минут потеряла сознание? Девушке вспомнилось, как сердито смотрела на нее Йоланта, как молодой жене не терпелось поскорее уехать. «Полька ревнует. Она видела нас с Тома на улице. Заметила, как он меня обнимал! И поделом ей, кривляке!» – На Изору накатила злость. Она страшилась таких приступов.

Правда, выражение ее лица не изменилось ни на миг. Изора смиренно последовала за Онориной, и вместе они подошли к Жерому.

– Мама, это ты? – тихонько спросил он, чувствуя, что рядом кто-то есть. – Ты привела Изору?

– Да, мой мальчик, она была в уборной, и с ней все в порядке. Изора, скажи хоть что-нибудь!

– Прости, что оставила тебя так надолго, – монотонным голосом произнесла девушка.

Обстановка в зале стала более расслабленной. Слоеный торт с кремом, избыток пива, сидра и игристого вина сделали свое дело. Мужчины курили, вокруг стола суетились официантки – они уже начали убирать посуду.

Мало кто обратил внимание на вошедшую в ресторан девушку в черном пальто и с серым платком на светло-каштановых волосах. С минуту она всматривалась в лица гостей, потом решительно направилась к той, которую искала.

– Здравствуй, Изора!

– Женевьева!

– Я узнала, что ты сегодня на свадьбе, и пришла поздороваться.

Изора встала, получила по звонкому поцелую в каждую щеку и так же охотно поцеловала Женевьеву в ответ. Онорина тихонько вздохнула. Она знала Женевьеву Мишо – девушку, которая собиралась замуж за Армана Мийе, но война распорядилась по-иному.

– Добрый вечер, мадам Маро! Добрый вечер, Жером!

– Присаживайтесь, съешьте кусочек свадебного торта! – предложила Онорина. – Наши молодожены уже уехали. Мы сняли им номер в «Оберж-де-Вуван».

– Так они поехали в Вуван? В тех краях жила Мелюзина[37], – заметила Изора.

Жером нашел ее руку и легонько сжал.

– Ты сама – как Мелюзина, прекрасная и таинственная! – с улыбкой прошептал он.

Сравнение удивило Женевьеву, но, поскольку молодые люди собирались пожениться, она расценила это как проявление нежности.

– Ты тоже скоро будешь невестой, Изора, – сказала она. – Мне рассказал полицейский инспектор мсье Девер. Сегодня вечером он ужинал у моих господ.

– Ты все так же служишь экономкой у мсье и мадам Обиньяк? – спросила Изора.

– Да. Правда, надолго отлучалась в Люсон и только-только вернулась. На днях я похоронила мать, которая оставила мне дом и гектар виноградника. Думаю все продать. Я решила остаться жить в Феморо, в память о твоем брате. Кстати, хорошо, что я тебя застала. Завтра собиралась к вам – поздороваться с твоими родителями.

Протрезвевшая Изора пожала плечами.

– Не знаю, хорошо ли тебя примут, Женевьева, – засомневалась она. – Отец день ото дня становится все злее и сварливее. Маме тоже приходится несладко. Они так и не оправились после потери сыновей.

– Их можно понять… Прости меня. И вы извините, мадам Маро. Я не хотела портить вам праздник.

– Ну что вы, мадемуазель, не извиняйтесь, – успокоила ее Онорина. – А вот и Гюстав! Он мне машет! Пойду, а вы, молодежь, пока поболтайте о своем!

С ее уходом все трое вздохнули свободнее. Захмелевший Жером обнял Изору за талию и притянул поближе. Устыдившись Женевьевы, она не решилась отодвинуться. Обеим хотелось сменить тему разговора.

– Говорят, ты скоро станешь учительницей, Изора? – задала новый вопрос экономка Обиньяков.

– Об этом ты тоже узнала от инспектора?

– Да, он делает вид, что знает подноготную каждого жителя Феморо, хотя пробыл здесь всего три недели! Так печально, что кого-то убили в шахте! Я не представляла, что такое вообще может случиться.

– Газеты в Люсоне не писали? – удивился Жером.

– У меня не было возможности покупать прессу. Я почти не отходила от матери. Но расскажите мне лучше о вас! У тебя красивый браслет, Изора!

– Это я ей утром подарил! – похвастался слепой юноша. – Я – счастливчик, потому что только Изора могла согласиться выйти замуж за инвалида!

– Когда любишь, даже тяжелое увечье – не помеха! Поверьте, Жером, если бы Арман вернулся с войны слепым, мои чувства к нему не изменились бы. Я бы бросилась ему на шею и расцеловала! Господи, вот было бы счастье!

– Женевьева, ты согласишься стать свидетельницей на нашей свадьбе в мэрии и подружкой невесты в церкви? – тихонько спросила Изора. – Ты была ко мне так добра, когда приходила к нам на ферму, я помню!

– Конечно, с большим удовольствием! Боюсь только, что мой траур к тому времени еще не кончится. Не очень весело – быть в черном в такой день!

– Для меня это неважно, – вмешался в разговор Жером. – Я все равно вас не увижу, только почувствую запах духов, как сейчас.

– Мадам Обиньяк отдает мне флаконы с духами, когда там остается совсем чуть-чуть. Все – от парижских парфюмеров. Ты не представляешь, сколько у нее ароматов и разной косметики!

– И правда, от тебя очень приятно пахнет, – подтвердила Изора.

Пока девушки болтали, зал ресторана потихоньку опустел. Жером слушал их, улавливая малейшие нюансы в голосе, ощущая ритм дыхания. Пальцами он чувствовал тепло, исходящее от тела любимой, которую он по-прежнему обнимал за талию. Он усматривал в этом обещание уступить, признание собственной слабости, залог радостей, предназначенных для него одного. «Когда мы поженимся, я докажу в постели при выключенном свете, что ничем не хуже остальных и могу сделать ее счастливой. Лицо у меня не искалечено, руки-ноги на месте. В конечном итоге она обязательно меня полюбит!»

Онорина оборвала мечтания сына. Она была в пальто и в шляпке из тонкого войлока и смотрела на Изору уже куда мягче:

– Где будешь ночевать, девочка?

– Пойду домой.

– В такое время? Уже темно, а путь неблизкий. Скажи, ты предупреждала родителей, что можешь остаться на ночь в поселке?

– Кажется, я говорила маме, чтобы она не волновалась. А отец заявил, что я могу катиться ко всем чертям и там остаться. Сейчас мать, наверное, уже спит. Я не рассказывала вам, мадам Маро, что она переменилась ко мне с тех пор, как я болела?

– Ей давно пора бы относиться к тебе получше, Изора. Сделаем так: комната Тома освободилась, и ты можешь переночевать у нас. А тебя, Жером, предупреждаю: никаких глупостей! Если услышу твои шаги в коридоре, мало не покажется!

– Спасибо, мадам Маро, очень мило с вашей стороны! – растрогалась Изора.

Никогда раньше она не была столь искренна в своей признательности. Спать на кровати Тома и, быть может, даже на постельном белье, которое хранит его запах, – это же просто подарок небес!

– Ты теперь почти член семьи. Кстати, я хотела спросить: хочешь завтра поехать со мной в Сен-Жиль-сюр-Ви? Собираюсь навестить нашу малютку Анну. Билет на поезд я куплю, если для тебя слишком затратно.

– Не беспокойтесь, у меня есть деньги, и я с удовольствием составлю вам компанию! Никогда не видела моря!

– Я тоже поеду! – заявил Жером. – Как бы мне хотелось любоваться твоим лицом, пока ты будешь смотреть на океан, Изора! Но я почувствую твое волнение, я уверен. Океан – он такой красивый! Волны, бескрайние пляжи…

– Не терпится увидеть своими глазами! – обрадовалась девушка.

Женевьева попрощалась. Смех, разговоры и музыка смолкли. Официантки подметали пол, расставляя по местам стулья и скамьи.

– Праздник кончился, – вздохнул Гюстав, подойдя к сыну и жене.

В гостинице «Оберж-де-Вуван», в тот же вечер, два часа спустя

Войдя в гостиничный номер, Йоланта принялась с восторгом рассматривать обстановку – шторы из туаля[38], красное атласное покрывало на кровати, пушистый ковер, на прикроватных столиках – лампы под розовыми тканевыми абажурами, украшенными золотой бахромой. От батареи центрального отопления приятно веяло теплом, и – верх комфорта! – в номере, в отдельной комнатке, была ванна!

– Ну, дорогая, ты довольна? – спросил Тома. – В дороге ты все больше молчала и как будто думала о своем. Я ничем тебя не обидел?

Йоланта погладила пальчиком белую фарфоровую статуэтку на комоде. Ей хотелось прижаться к мужу, насладиться близостью и уединением, однако смутное раздражение мешало ей почувствовать себя счастливой.

– Наша свадьба… Это только наш с тобой праздник, но я видела вас с Изорой! Ты ее обнимал! И у меня стало тяжело на сердце. Тома, поставь себя на мое место! Что бы ты почувствовал, застав меня в объятиях другого парня в вечер свадьбы?

Признание Йоланты, похоже, стало неожиданностью для Тома. Молодая жена, очень красивая в своем платье с кружевами, присела на край кровати. Он подошел и встал перед ней на колени, чтобы видеть глаза.

– Какой же я болван! И все это время ты места себе не находишь? Я знаю, что ты нас видела, но представить не мог, что рассердишься. Йоланта, милая, в который раз повторяю: Изора мне как младшая сестра. Стала бы ты обижаться, если бы видела, как я обнимаю Анну или Зильду?

– Они тебе родные сестры, а Изора – нет!

– Твоя правда, это разные вещи. Скажу по-другому: она моя протеже[39]. Ну не собираешься же ты дуться на меня всю ночь? Дорогая, ты такая красавица! Забудем Изору и Феморо. Я мечтал о часах уединения с тобой, желал, чтобы они были волшебными! Йоланта, это же наша первая брачная ночь! Первый раз мы будем вдвоем под одеялом, на большой удобной кровати!

Тома выпрямился и заставил встать Йоланту. Обнял ее, поцеловал сначала в шею, потом в губы.

– Что скажешь насчет теплой ванны?

– Скажу «С удовольствием!». Я всегда моюсь в тазу, и приходится прогонять папу и Пьера из дома, чтобы не испытывать стеснения, или же поднимать несколько ведер горячей воды на второй этаж, в свою комнату.

– У нас я поставлю настоящую сидячую ванну. Я даже знаю, где ее можно раздобыть… «У нас»… Йоланта, как это приятно говорить и слышать! Мы станем жить вместе, никто не будет мешать… Не пора ли мне раздеть новобрачную?

– Погоди, я хотела еще кое о чем тебя спросить, – сказала она, обнимая его за плечи. Лицо у молодой женщины было серьезным. – Скажи, если бы не ребенок, ты бы на мне женился?

– Конечно, глупая! Я влюбился в тебя с первого взгляда! И рассказал об этом семье, и Изоре тоже. И каждый день люблю тебя еще сильнее. Я пообещал, что мы поженимся, еще до того дня, когда совсем потерял голову, и ты стала моей. Я не из тех, кто соблазняет девушку, а потом бросает. И ребенка, которого ты носишь, люблю так же, как тебя. Откуда у тебя такие мысли? Почему ты во мне сомневаешься? Господи всемогущий, да в том штреке, заживо закопанный с твоим братом, я только и молился, чтобы выбраться и быть с тобой рядом! Ты и Пьер – вот о ком были все мои мысли и молитвы, поверь!

Молодая женщина опустила глаза, тихонько вздохнула и прильнула к груди мужа. Оставалось сделать последнее признание.

– Прости меня! Ты часто доказывал, что любишь. И я не сомневаюсь, просто боюсь. Мысли, которые в последнее время лезут в голову из-за инспектора и убийства в шахте, – вот что меня пугает! Я часто думаю: «А что, если это сделал мой отец?».

Откровение поставило Тома в тупик. Он не сводил глаз с возлюбленной и все еще сомневался, правильно ли расслышал.

– Йоланта, что ты несешь! Твой отец? Зачем ему такое творить, подвергая смертельной опасности всю бригаду? Боже, да если бы он захотел избавиться от Букара (хотя я и представить не могу, зачем), он бы сделал это вечером в поселке, на свежем воздухе, а не глубоко под землей. Ну вот, теперь и я по твоей милости говорю ерунду! Станислас – порядочный человек!

Очень бледная, со слезами на глазах, Йоланта отстранилась от его и стала ходить по комнате, заламывая руки.

– У него есть оружие, Тома! Пистолет! Однажды я видела, как он его чистил. Отец приказал, чтобы я никому не говорила.

– Ну хорошо, у него есть пистолет. Я, конечно, удивлен, но об этом мы можем поговорить завтра, а не сейчас! Скажу честно, дорогая, я думал, наша первая брачная ночь будет радостнее! Ты могла бы рассказать мне раньше.

– Я не смела, не знала, как ты к этому отнесешься. Боюсь, случится что-то плохое. Если полицейский инспектор узнает, что отец хранит в доме пистолет, он его арестует!

– Не арестует, если пуля, которой убили Букара, выпущена из другого пистолета. Думаю, ты накручиваешь себя, Йоланта. За последнее время тебе многое пришлось пережить. Вспомни, как ты раньше веселилась, как любила петь песни! Пожалуйста! Сегодня же наша брачная ночь!

Тома начал раздеваться. Оставшись в брюках и майке, он прошел в ванную комнату и пустил воду. Здесь, в уединении, можно было все обдумать.

Он ощущал потребность опровергнуть домыслы Йоланты, зная, что иначе не сможет ни уснуть, ни насладиться любовными играми. Он мечтал об этом весь день: никто не мешает, они вдвоем на большой кровати, Йоланта обнажена и страстно ему отдается… Раньше они занимались любовью украдкой – в каком-нибудь заброшенном сарае или под кустом, на мягкой траве. Стоит ли удивляться, что в комфортном номере «Оберж-де-Вуван» Тома чувствовал себя, как в раю? И тем сильнее оказалось разочарование.

– Думаю, после купания в теплой воде ты почувствуешь себя лучше, – сказал он, возвращаясь в комнату. – Знаешь, а ведь я уже несколько раз мог стать покойником, и неважно, каким образом и по чьей вине. Но я живой, мы вместе, а теперь – женаты. Давай отложим заботы до понедельника!

Йоланта шепотом согласилась и начала расстегивать пуговки на груди. Каждый ее жест, деликатный и осторожный, казался Тома очаровательным. Он жадно, с удовольствием наблюдал за ней.

– Моя прекрасная маленькая женушка, не бойся, с нами не может случиться ничего плохого! – проговорил он. – Мы вдвоем, только ты и я. Прошу, подари мне свою ласковую улыбку мадонны!

Молодая женщина, которая как раз с задумчивым видом вынимала шпильки из волос, повернулась к нему. От всего ее облика веяло нежностью. Мгновение – и волосы упали ей за спину. Йоланта сняла платье и исподнюю рубашку из тонкого батиста. Оставшись наполовину обнаженной, в розовых трусиках и поясе для подвязок, она дала ему полюбоваться изящными, как у статуи, плечами, крепкой грудью и едва наметившимся животиком.

Розовато-золотой свет прикроватных ламп скользил по изгибам ее тела.

– Как бы вода не перелилась через край! – встревожилась Йоланта. – Жалко будет, если причиним хозяевам неприятности…

– Не бойся, чтобы наполнить такую большую ванну, надо очень много воды. Идем, я намылю тебе спинку!

– Так мило с твоей стороны, Тома! – растрогалась она. – Я говорю не только о намыленной спинке, нет! Ты столько хорошего для меня делаешь!

Он обнял жену, провел губами по ее щеке, спустился к губам. Трепеща, она отвечала на поцелуи и гладила его по голове.

– Я люблю тебя, мой муж, очень сильно люблю! Умоляю, прости меня! Ты был таким счастливым, а я тебя огорчила. Но когда ты все разложил по полочкам, на душе стало легче…

Тома засомневался в искренности последних слов, но сделал вид, что верит, и дал себе слово заставить жену забыть обо всем на свете, кроме любви. Йоланта, чуткая и чувственная, целиком отдастся удовольствию, совсем как сейчас: опустившись в теплую воду, молодая женщина блаженно улыбалась.

– Ну как? – спросил он.

– Восхитительно!

Кусочком мыла с ароматом ириса Тома прошелся по каждой частичке ее тела, а Йоланта только закрывала глаза от удовольствия. Наконец, он помог ей ополоснуться и выйти из ванны. Укутал в большое белое полотенце, обсушил как следует.

– Моя мечта исполнилась, – шепнул он ей на ушко, просовывая руку меж ее бедер. – Ты – вся моя, Йоланта!

– Да, Тома, вся твоя. Навсегда.

– Подожди меня в постели, моя хорошая. Я быстро помоюсь и приду.

Йоланта легонько его поцеловала и засеменила в комнату. Она послушно забралась под одеяло и через несколько минут, утомленная треволнениями дня, всеми своими опасениями и радостями, уснула.

Тома управился очень быстро. А когда лег на кровать, обнаженный, готовый пережить наяву мгновения чистейшего восторга, обнаружил, что жена спит. Он решил ее не будить и некоторое время, опершись на локоть, просто любовался ею. «Мы еще все успеем! Впереди – целая жизнь, чтобы любить друг друга!»

Феморо, в тот же вечер

Изора замерла, созерцая узкую кровать, на которой ей предстояло сегодня уснуть, – простую железную кровать с чистым бельем, на котором Тома поспать не довелось. Она была разочарована.

– Мы перенесли кое-какую мебель в дом к молодым, – пояснила Онорина. – Нужно же чем-то обставлять комнаты! У Йоланты добра очень мало, но она откладывала понемногу и смогла купить кухонную утварь.

Слушая ее, Изора прикидывала, что и ей, выйдя за Жерома, придется вот так же покупать кастрюли, сковородки и прочую посуду. Она горько усмехнулась этой мысли. Оказавшись в спальне Тома, девушка никак не решалась снять шаль и платье и с трудом сдерживала слезы, представляя, как любимый вместе с Йолантой упиваются радостями первой брачной ночи.

Неожиданно кто-то забарабанил кулаком в дверь. Следом за грохотом послышался голос:

– Это я, Бастьен Мийе! Приехал за Изорой, так что пусть поторапливается!

К счастью, в доме еще никто не спал. Онорина с Гюставом, которые уже уединились у себя в спальне, сперва не поверили своим ушам.

– У него не все в порядке с головой, у этого Мийе! – рассердился углекоп.

– Бедная девочка, и в нашем доме нет от него покоя! – отозвалась женщина.

Что до Жерома, то он сел на постели и прислушался. Мысль, что Изора в доме и вот-вот разденется, и без того лишила его покоя, а вторжение будущего тестя окончательно вывело из себя. Его окно выходило на улицу, он встал и открыл его. Тьма не представляла для него проблемы: он к ней привык и наизусть знал расположение всех вещей в доме.

– Зачем она вам понадобилась? – крикнул он ночному гостю. – Моя мать сама предложила ей остаться у нас на ночь.

– Скажите ей, чтобы спускалась, и быстро! – гаркнул в ответ фермер.

Изора уже сбегала по лестнице. Она прошла по коридору, открыла дверь и выскочила на улицу.

– Я тут, отец. Я приняла приглашение мадам Маро и, поверьте, собиралась на рассвете вернуться домой.

Она опасалась пощечины, оскорблений или упреков. Бастьен же знаком позвал ее за собой, только и всего.

– Двуколку я оставил за стеклозаводом. Да поторопись! Поговорим по дороге.

Он повернулся и пошел прочь. Онорина встала с постели и наблюдала эту сцену через щель в ставнях. Она услышала негодующий голос сына:

– Изора, оставайся с нами! Скажи ему, что мы собираемся обручиться, и он оставит тебя в покое!

Ответа от девушки не последовало, зато в его комнату вошли родители – мать в длинной белой ночной рубашке и отец в полосатой пижаме.

– Похоже, сынок, мсье и мадам Маро и слыхом не слыхали, что вы собираетесь жениться! – сердито проговорил Гюстав. – Что-то я не пойму: серьезно у вас или нет?

– Конечно, серьезно, папа! – повысил голос Жером. – Но ты же знаешь, что за человек Бастьен Мийе! Мы решили немного подождать и пока ничего ему не говорить.

Онорина сокрушенно покачала головой. Она очень устала и, наверное, поэтому не смогла сдержаться:

– Вы оба ведете себя странно, Жером. И Изоре сейчас придется за это расплачиваться – вон как отец рассердился! И вообще… Ты уж, сынок, меня прости, но сегодня за столом и во время танцев твоя будущая жена показала себя не с лучшей стороны!

Вытянув руки вперед, слепой дошел до кровати и лег.

– Если тебе, мам, хочется кого-то упрекнуть, то почему бы не Станисласа Амброжи? Это по его вине Изора напилась – он все время ей подливал. Я слышал, как она отказывалась, но он не обращал внимания.

– Я была не на одной свадьбе, Жером, – возразила Онорина. – Не оставлять бокал пустым – вот и вся хитрость! Тогда никто не сможет наполнить его несколько раз.

– Спасибо за совет, мама. Я передам Изоре. Тем более что она впервые в жизни оказалась за праздничным столом. Ты могла бы быть снисходительнее и понять, что ее никто не научил, как себя вести. Спокойной ночи!

Супруги Маро сообразили, что их отсылают, и оставили сына в покое. О многом еще можно поговорить, но стоит ли?

* * *

Сидя в двуколке рядом с отцом, Изора ждала, когда же загромыхают громы и молнии. В том, что они начнутся, девушка не сомневалась: не по доброте же душевной Бастьен Мийе приехал за ней посреди ночи? Однако отец до сих пор не проронил ни слова. Изора опасливо покосилась на него. Бастьен смотрел в темноту, хмуря брови и сердито играя желваками.

– Извините меня, отец, что пришлось ехать за мной среди ночи! В такую пору вы обычно спите…

– Что за ересь нес младший Маро? Вы собираетесь обручиться?

– Да, отец.

Признавшись, Изора вся сжалась, предвидя жуткий взрыв ярости, ибо Бастьен Мийе не привык сдерживаться. Но ничего подобного не произошло. После долгого молчания под размеренный стук копыт по дороге фермер вдруг произнес:

– Собраться замуж за слепого – надо же такое удумать! Лучше бы выбрала полицейского инспектора – он с тебя глаз не сводит! Человек с положением в обществе, с приличным жалованьем. Взрослый мужчина, а не какой-то инвалид!

Изора так удивилась, что не знала, как ему ответить. Может, выпитое вино и сидр придали ей смелости, а может, и нет, однако она вдруг почувствовала, что больше не боится отца. Если он и разгневается, ничего плохого сделать уже не сможет – в квартале От-Террас найдется кому ее приютить.

– Отец, уж лучше я расскажу вам все как есть. Я очень хорошо отношусь к Жерому, ведь мы знакомы много лет. Он получает пенсию. На первых порах поживем у его родителей, а когда я стану учительницей в поселковой школе, переберемся в мою служебную квартиру. Мне всегда хотелось жить в семье, где все смеются, поют по вечерам и где я смогу есть досыта. Нравится вам это или нет, но я сделаю, как решила. В вашем доме мне слишком плохо.

– Теперь конечно… – протянул Бастьен Мийе. – Решила прибрать к рукам младшего Маро, раз уж со старшим не вышло. Да над тобой вся округа потешалась – как ты краснела и бледнела, едва завидев Тома. Но это правильно, что сказала, – нечего со мной юлить. Все правильно…

Удивляясь все больше, Изора начала сомневаться в психическом здоровье отца. Сегодня он был сам на себя не похож. И тут только она заметила, что они едут не по той дороге, которая ведет на ферму.

– Отец, куда вы меня везете?

– На болота. Ты нужна мне, дочка, потому что только ты одна способна сейчас мне помочь. Может случиться такое, что других свидетелей, кроме тебя, мне не надо!

Изора почувствовала, как кровь стынет в жилах. Голос отца вновь стал суровым и злым. Она не осмелилась больше ни о чем спрашивать, но это и не понадобилось – Бастьен сам пустился в объяснения:

– Руку даю на отсечение, что твоя мать сделала меня рогоносцем! И мое дело – показать, что я не такой кретин, как ей кажется. Представь, она встает с постели, думая, что я сплю. Пока я храплю, она тихонько одевается и уходит неизвестно куда. Я узнал об этом пару дней назад. Выглянул в окно и увидел, как в темноте пляшет огонек фонаря. А со стороны выгона навстречу идет еще один огонек. Сегодня вечером я пошел за ней, чтобы выяснить, что к чему. Люсьена направилась к болотам, что за дубовой рощей. Там у меня есть хибарка – с тех старых добрых времен, когда я удил там линей, а твои братья Арман с Эрнестом ловили лягушек.

Изора слушала его, онемев от смущения, однако то, что отец решил поделиться воспоминаниями, ее растрогало. К тому же теперь она поняла, что таилось за танцующими огоньками, которые так напугали ее несколько дней назад.

– Ты мне очень поможешь, Изора. Твоя мать ходит к хижине через наше пастбище. Я высажу тебя там, где начинается тропка, ведущая к ней. Мне туда нельзя, иначе я сделаю большую глупость. Чтобы ты знала, я прихватил с собой охотничье ружье, только брать его в руки мне сейчас никак нельзя. И если я решу сделать по-своему, если увижу нечто, от чего у меня вскипит кровь…

– Я понимаю, – испуганно перебила его девушка. – Что мне делать?

– Загляни в окно. Должен же быть какой-то свет в хибаре… И беги обратно – расскажешь, что видела. Потом вернешься туда и скажешь матери, чтобы выходила. А я уж сам разберусь, без лишних глаз!

Бастьен умолк с видом человека, который пытается смириться с непоправимым. С тех пор, как заподозрил жену в измене, он жил как в аду. «Я, конечно, тоже хорош – захаживаю иногда к вдове Виктор, но по нужде, потому что у моей Люлю женская болезнь и ей последние пару лет ничего такого не надо. Но и она, видать, нашла себе кавалера по вкусу! Вот уж кому сегодня не поздоровится! Никто, кроме меня, и пальцем тронуть ее не смеет!»

Со своей стороны, Изора предпочла промолчать. Эта ситуация была выше ее разумения и создавала ощущение ночного кошмара – ужасного и лишенного смысла. Мать в объятиях другого мужчины? Глупо даже думать о таком непотребстве!

– Отец, но зачем маме другой мужчина, в ее-то годы?

– А какие ее годы? – удивился Бастьен. – Ты не смотри, что она седая! Люсьена еще совсем не старая. И поверь мне на слово – в свое время она была красавицей!

Он остановил кобылку на приличном расстоянии от болот, под деревьями. Туман лентами поднимался над стоячей водой, сливаясь в лунном свете в призрачное подобие занавеса.

– Чтоб мне провалиться, если вру! За Люсьеной двое местных ухлестывали, когда ей было шестнадцать, да только выбрала она меня! Так что если я увижу, как какой-то мерзавец ее тискает, не знаю, что с ними обоими сделаю! Иди, да побыстрее! Скоро она будет возвращаться. Я приметил время, когда она приходит домой.

Здесь, в глубокой влажной низине, холод ощущался намного острее, чем в поселке. Продрогшая и испуганная, Изора постаралась взять себя в руки. Она спрыгнула с коляски, даже не подумав о том, чтобы противоречить, хотя роль, предписанная отцом, была ей противна.

– Я действительно должна пойти туда вместо вас? – спросила она едва слышно.

– Лучше ты, если не хочешь, чтобы я переломал кому-нибудь кости, – сквозь зубы прошипел отец. – Или шею… В тюрьму мне нельзя – я там с ума сойду!

«Ты и так сумасшедший!» – подумала Изора, маленькими шажками удаляясь в туман.

Идя по тропе, девушка не могла отделаться от ощущения, будто кто-то грозит ей невидимым оружием и оно жестоко ее ранит, едва она окажется у цели. «Если мама и правда с любовником, я буду вынуждена ее выдать. А ведь она так ухаживала за мной, когда я болела… Она меня возненавидит! Господи, какая гадость! Ну почему отец сам туда не пошел?»

Зрение у Изоры было прекрасное, и она могла бы гораздо быстрее пробираться сквозь заросли утесника и высокой травы, с двух сторон обступивших тропинку. Но девушка надеялась, что этот наивный маневр поможет ей выиграть время, а матери даст шанс выйти и отправиться домой, на ферму.

«Но что делать, если я увижу его – любовника? – вдруг забеспокоилась она, различив в ночной темноте желтый квадратик окна. – Господи, у них горит свет! Они до сих пор здесь!» Девушка замерла, не зная что делать – идти ли вперед или вернуться. Может, еще раз соврать отцу? Прийти обратно и сказать, что в хижине нет ни души?

– Я должна знать! – прошептала она, с тяжелым сердцем заставляя себя сделать шаг, потом другой.

Ожидание казалось Бастьену Мийе невыносимым. Он неподвижно сидел в двуколке, что, правда, стоило ему большого труда, и не сводил глаз со своей кобылки, которая ждала с привычной покорностью, внушенной посредством частых окриков и ударов хлыстом.

Ружье все это время фермер держал в руке. Уже несколько дней его глодали мысли об измене жены и своем позоре, но теперь в голове немного прояснилось – предстояло обдумать еще и неожиданные откровения Изоры. «Fan de vesse! Выйти замуж за Жерома Маро только затем, чтобы сбежать из дома! Ну и пусть катится ко всем чертям! Пока у меня есть моя Люсьена, моя Люлю…»

Он вздохнул, борясь с волнением. Вспомнил себя молодым, пылким поклонником улыбчивой горничной из шато – белокурой, миниатюрной и хрупкой. Они встречались в столетней тисовой аллее и обменивались многозначительными взглядами на выходе из церкви.

Они собирались пожениться, но планы нарушил Альфред Букар – двадцатилетний углекоп, «чернолицый» со статью колосса, нахальный и уверенный в том, что девушки от него без ума. Из всех он выбрал Люсьену и стал ее преследовать. Она отвергала его ухаживания с полнейшим равнодушием, пока однажды вечером, после танцев, он не взял ее силой. Опасаясь, что может забеременеть, по настоянию родителей Люсьена согласилась на помолвку. Букар же стал рассказывать направо и налево, что рад «покрыть грех», раз уж с ними такое случилось.

«Не знаю, кто убил этого мерзавца, но я бы дал ему медаль!» – думал Бастьен Мийе.

Однако долго радоваться Букару не пришлось. Убедившись, что не беременна, Люсьена разорвала нежеланную помолвку и нашла приют в крепких объятиях Бастьена. Он так горевал, когда потерял крошку Люлю, что, вновь обретя свое сокровище, обезумел от радости и тут же на ней женился.

И вот сейчас, один как перст в декабрьской ночи, он чувствовал то же самое – ужас от одной только мысли, что может ее потерять. Разве не говорила она, что любит его, как в первый день, – несмотря на морщинки, неуживчивый нрав, грубость и амуры с вдовой Виктор? В спальне, на супружеском ложе, где они уединялись каждый вечер со дня своей свадьбы, Бастьен многие годы доказывал ей постоянство своей страсти.

Обо всем этом Изора, конечно, не имела ни малейшего представления. Не помня себя от волнения, она подошла к узкому окошку с грязным стеклом. Мать действительно была в хижине, а с ней – мужчина…

Сцена, которая предстала перед ней, таинственная игра света и теней вызвала ассоциацию со старинной картиной, освещенной единственной свечой. Люсьена Мийе была на ногах и выглядела бесконечно печальной. Она гладила по волосам кого-то, кто сидел на стуле, опустив голову как человек, пребывающий в отчаянии. Оба молчали. Дрожащая от переживаний Изора хотела убежать, но ей помешало какое-то необъяснимое ощущение.

«Я его знаю, я точно его знаю! – пыталась сообразить она. – Я где-то видела эти руки!»

Она внимательно окинула взглядом внутреннее убранство комнаты. На узком столе стояла печка-спиртовка и две бутылки – одна с молоком, другая – с вином. В глубине – откидная койка с матрацем, на которой спал отец, когда ходил сюда рыбачить.

Изора вздрогнула и отпрянула от окна: мать обошла вокруг стула и склонилась над незнакомцем – нежно потрепала его по колену, а потом по руке.

– Будь сильным…

Она произнесла это шепотом, однако Изора услышала. Конечно, такая фраза могла бы прозвучать из уст любовника или любовницы, изнывающих в разлуке, которую незаконность их отношений делала неизбежной, но в голосе Люсьены было столько отчаяния, столько нежности, что предположение никуда не годилось.

Внезапно мужчина выпрямился и встал так, что его лицо попало в ореол света. Изора открыла рот, чтобы закричать от ужаса, но не смогла – шок был настолько силен, что у нее перехватило дыхание.

Чудовище! Она увидела лицо монстра – безобразное, покрытое шрамами, в котором не осталось ничего человеческого. Красноватая масса, на которой поблескивал один-единственный полуприкрытый глаз… А потом это существо произнесло несколько слов низким голосом – голосом, внезапно вернувшимся из прошлого. Изора сорвалась с места и побежала, петляя, как испуганный зверек: «Мама, никаких сил не осталось…»

Бастьен, который уже начал терять терпение, увидел, как дочь, спотыкаясь, несется по тропинке. Он спрыгнул на землю, закинул ружье за плечо и бросился навстречу.

– Ну?

Явный испуг Изоры оправдал худшие ожидания. В бледном свете луны, которая отражалась в тумане, подобравшемся к бричке совсем близко, девушка была похожа на привидение.

– Да скажи хоть слово! – потребовал мужчина.

Он готов был поверить, что Изора видела мать в объятиях чужого мужчины, иначе откуда эта конвульсивная дрожь и страдальческое выражение лица?

– Fan de vesse! Говори, или я отправлюсь туда, и живым он не уйдет, уж можешь мне поверить!

– Вам нужно пойти, отец, – выговорила, наконец, девушка. – Но только без ружья. Ружья не надо! Отец, ваш сын вернулся, мой брат… Арман! Это его, несчастного, мама прячет в вашей хижине! У него такое лицо… Он теперь не похож на человека!

Новость сбила фермера с ног. Со звериным рыком он отшвырнул ружье и через мгновение уже бежал по тропинке, раскинув руки и испуская короткие возгласы, от которых у Изоры замирало сердце.

Нетвердой походкой девушка подошла к двуколке. Она гладила лошадь, а в голове звенели два ужасных слова – «гель касе»[40]. Так называли солдат, которые вернулись с фронта обезображенными.

– Арман… Нет, это невозможно! – прошептала Изора, вспоминая, каким был брат в день мобилизации – красивый парень со светло-карими глазами и чуть насмешливой улыбкой, чьи светло-каштановые кудри только что обрил поселковый парикмахер.

Следом за этой картинкой возникла другая, от которой замирало сердце и к горлу подкатывала тошнота. Не лицо, а какое-то месиво – носа нет, всюду шишки и впадины, и только один глаз остался цел… Еле передвигаясь от внезапной слабости, она взобралась на сиденье, сжалась в комок и горько разрыдалась, все еще не желая верить в то, что видела.

«Сейчас я проснусь в доме у Маро, – пыталась успокоиться Изора. – Отец не приезжал за мной, и я не заглядывала в окно хижины! Будет утро, я выпью горячего кофе с булкой…»

Она хотела забыть о реальности, но достаточно было открыть глаза, чтобы различить мельчайшие детали в отделке коляски, а чуть дальше – темные стволы деревьев. Первое, что почувствовала Изора, – сочувствие к брату. Затем на смену пришла бесконечная жалость ко всем солдатам, которые умерли, защищая родину, и к тем, кто вернулся домой с непоправимо искалеченными телами и душами.

Жером Маро был одним из них. Впервые Изора осознала, как велико его несчастье. «Я могу любоваться розовым рассветом, цветами и лошадьми, галопом несущимися по лугу; я имею возможность читать, смотреть на огонь в очаге, ведь он такой красивый, – причем настолько часто, как захочу. А он, такой молодой, живет в темноте. И Арман, наш бедный Арман! А бедная Женевьева, которая все еще ждет, до сих пор любит… Какой ужас!»

В то же самое время на расстоянии двух сотен метров Арман Мийе, запинаясь от волнения, говорил отцу:

– Папа, никто не должен знать! Ни одна живая душа не должна меня видеть! Поклянись, что никому не расскажешь, или я повешусь!

Когда фермер бурей ворвался в хижину, Люсьена вскрикнула от испуга, а узнав супруга, окончательно сникла. Все ее усилия пошли прахом – она намеревалась держать сына вдали от окружающего мира на протяжении многих месяцев…

– Боже, только не это! – воскликнула она. – Прости меня, Арман! Я ничего ему не говорила.

– Арман? – выдохнул Бастьен при виде кошмарной маски, в которую превратилось лицо младшего сына.

Однако думал он недолго: не помня себя от радости, отец крепко обнял свое дитя, прижал к сердцу.

– Ты живой, мой мальчик! Ты с нами, дома! Остальное – ко всем чертям! Понятно, почему ты сидишь тут, на болотах – не хочешь показываться местным. Как не понять… Но теперь мы заберем тебя домой. Тебе будет лучше в своей комнате. Сестра тебя уже видела.

В ответ он услышал эхо свистящего дыхания, сопровождаемого характерными вздрагиваниями: Арман плакал.

– Изора меня видела? – переспросил он.

– Я отправил ее вперед – посмотреть, чем занята ваша мать. Я-то, дурак, решил, что моя Люлю наставляет мне рога, и разозлился. Ох как разозлился!

Не в силах совладать с эмоциями, Бастьен Мийе еще крепче сжал сына в объятиях и тоже заплакал.

* * *

По прошествии часа хижина на болотах снова опустела, и в окошке не мелькал огонек. Зато в фермерском доме все было по-другому. Люсьена развела веселый огонь в очаге, а Изора убежала стелить брату постель. Глава семьи раздавал указания, и никто не смел ему перечить, даже Арман.

Поставив локти на стол, молодой человек с горечью осматривал обстановку, в которой вырос. Отец уже открыл бутылку сидра и теперь суетился у буфета, как заправская хозяйка: доставал стаканы, искал на дальней полке коробку с печеньем.

– Ты пришел живым с этой бойни, сынок! – твердил Бастьен. – Только что ж ты так задержался?

– Расскажу, когда Изора спустится. Папа, мне трудно говорить из-за челюсти. Может, отложим разговор до утра?

Бастьен махнул рукой, соглашаясь. Он ни на миг не сводил с сына глаз. Если не считать обезображенного лица, Арман выглядел вполне здоровым. Он был молод и вынослив. «Руки крепкие, ноги сильные, – рассуждал фермер. – Будем работать вместе! Мало-помалу соседи привыкнут к его внешности, а если кто осмелится сказать хоть слово, я запихну его гаду обратно в глотку!»

В большую комнату вернулась Изора – бледная как полотно, с носовым платком в руках.

– Я проветрила комнату и застелила кровать, – тихо отчиталась девушка. – Арман, ты просил платок – вот, держи!

– Спасибо! Ты стала красивой девушкой, сестричка.

Это ласковое, неслыханное ранее «сестричка» привело Изору в смятение. Не глядя на брата, она поспешила поднести ему платок и присела у очага.

– Я видел тебя, и не раз, в Ла-Рош-сюр-Йоне, – продолжал Арман. – Узнал, что ты там живешь.

– Откуда? – удивилась девушка.

– Расскажи ей, мам!

Юноша обтер носовым платком свои деформированные губы. Если следовать медицинской терминологии, «люди, получившие ранение в область лица и в голову», часто страдали от избыточного слюноотделения, причиной которого была ограниченная подвижность челюстей. Арман не стал исключением; как и многие товарищи по несчастью, он попал в отделение больницы, в просторечии именуемое отделением слюнявых.

– Арман много месяцев был на лечении. Доктора пытались восстановить лицо, делали пересадки, но ничего путного из этого не вышло. Он скрыл от нас, что жив, потому что стеснялся своего вида. А потом, в начале ноября, все-таки решил вернуться. Только предпринял некоторые меры предосторожности. Сначала написал однополчанину, лишившемуся обеих ног, который живет в Вуване, чтобы тот навел справки о нас.

– Так, сестричка, я и узнал, что ты выучилась и теперь работаешь воспитательницей в частной школе господ Понтонье в Ла-Рош-сюр-Йоне, – перебил мать Арман. – Еще я узнал, что Эрнест погиб в числе первых. Бедный мой брат!

– Так это ты за мной следил? – догадалась Изора.

– Конечно, я! Заматывал лицо шарфом, надвигал пониже шляпу. И ни разу не осмелился подойти. Вернуться домой – большое счастье, но при условии, что ты не боишься напугать до смерти близких!

– Арман и мне прислал письмо, – добавила Люсьена. – Господи, что со мной было, когда я увидела его почерк! Он назначил мне встречу в хижине на болотах. Рассчитывал пожить там несколько месяцев, а я каждую ночь приносила ему еду и все остальное, что могло понадобиться. И ты ни в чем не нуждался, правда, сынок? А какое счастье для меня – разговаривать с ним, прикасаться… Сынок, для матери главное – когда ее дети рядом!

– И для отца тоже! – поспешил заверить сына Бастьен.

Изора оцепенела от обиды. В войну она была для родителей козлом отпущения, и Люсьена Мийе проявляла к ней не больше ласки и заботы, чем ее супруг. И вся родительская любовь, вся радость – они предназначались лишь для Армана. Больно признавать, как мало она для них значит. Однако Изора запретила себе плакать.

Арман заметил выражение ее лица и обратился к ней:

– Я часто думал о тебе, сестричка, – и в боях, в траншеях, а потом и в госпитале. Когда приходится ползать среди трупов, день и ночь нюхать кровь, порох и смерть, начинаешь по-другому смотреть на жизнь. Я обещал себе: если вернусь, крепко-крепко тебя обниму и скажу, что люблю, что ты не заслуживаешь такого обращения, которое было заведено у нас в доме. От нас с Эрнестом тебе тоже доставалось, мы тебя обижали и спокойно оставляли плакать в одиночестве в каком-нибудь закутке. Судьба несправедлива. Я вернулся, но не решаюсь тебя обнять… Нет, не могу!

Пристыженные Люсьена и Бастьен слушали сына, словно пораженные молнией. Даже не взглянув на них, Изора встала и подошла к Арману. Собрав все свое мужество, она приспустила платок, который он повязал едва ли не до самых глаз, пряча свое уродство. Узнать в этом существе прежнего Армана было невозможно. Но его слова все еще звучали в каждой частичке ее души.

– Зато я – я могу тебя обнять! – сказала девушка.

Она улыбнулась и обхватила его руками, прижимая обезображенное лицо к своей девической груди. В свою очередь, он тоже обнял ее, а из уцелевшего глаза медленно выкатилась слеза.

Глава 6

Брат и сестра

Ферма семьи Мийе, на следующее утро

Изора проснулась с ощущением, что накануне произошло нечто исключительное. Побаливала голова. Упрекнув себя в том, что вчера выпила больше, чем следовало, она провела рукой по лбу, словно это могло усмирить мигрень. Прикосновение к гладкой, нежной коже моментально напомнило ей о вчерашнем: перед глазами появилось изуродованное лицо брата.

– Господи, Арман! – прошептала девушка.

Образ несчастного брата – все, чем было заполнено еще не прояснившееся после сна сознание. Изора достала из ящика прикроватного столика маленькое овальное зеркальце. Оно лежало там годами, и Изора им почти не пользовалась. Девушка внимательно изучила в отражении свои черты, неуверенно провела пальцем по губам. В голове роились мысли одна мрачнее другой. «Кожа на лице воспалена и покрыта шрамами, рот – как зияющая дыра, приплюснутый нос… Позор, боль, жизнь кончена, и ничего хорошего впереди… Бедный Арман! Вчера он говорил, что хотел умереть, но что-то сотворить с собой не хватило духу!»

Искренне жалея брата, Изора, тем не менее, невольно залюбовалась своим личиком, свежим и… невредимым. Впервые в жизни она подумала, что хороша. «А ведь многие мне это говорили – Жером, Онорина Маро, Тома, графиня, полицейский, но я им не верила. Мне следовало бы радоваться, что я – девушка и мне не пришлось воевать. Я стану добрее и лучше, так надо! Я должна быть рядом с братом, помогать ему жить. Как, наверное, тяжело мириться с мыслью, что превратился чуть ли не в чудовище?»

Дрожа от волнения, она встала, быстро умылась и стала одеваться. Вода в цинковом ведре была ледяная, так что Изора теперь тряслась еще и от холода. Она смогла нормально дышать лишь когда надела черное шерстяное платье и толстую жилетку.

– Больше не будет, как раньше, – сказала она вполголоса.

Положив руку на дверную ручку, Изора на какое-то время задумалась. Тома с Йолантой теперь женаты. Она представила их спящими (конечно же, в обнимку!) на роскошной кровати в стенах гостиницы «Оберж-де-Вуван», но, к своему удивлению, почти не расстроилась. Прежняя чрезмерная ревность вдруг показалась Изоре смешной, а предстоящая помолвка с Жеромом – глупым фарсом. Единственное, что имело сейчас значение, – искреннее чувство, которое она испытала, прижимая к себе обезображенного брата.

Когда дети с нежностью обнялись, Люсьена Мийе заплакала, но вовсе не от радости. Растроганный Бастьен притянул жену к себе. Его красное лицо блестело от слез, и они тоже были горькими. Изора на мгновение поверила, что в сердцах родителей, наконец, шевельнулось раскаяние, что слова Армана помогли им осознать, как они были к ней несправедливы.

– Теперь я не могу оставить семью. Я буду утешать Армана и оберегать его, – прошептала она едва слышно.

Это решение придало ей сил, и Изора спустилась в кухню. Мать суетилась возле кастрюли, стоящей на раскаленных углях.

– Доброе утро, моя девочка! – защебетала она. – Я встала до рассвета, чтобы сварить нашему Арману вкусный суп. Он решил пока не выходить из комнаты – боится, как бы его не увидел кто.

– Я понимаю, мам.

– Мой сын снова дома! Мой дорогой мальчик – живой! Думаю, со временем мы привыкнем к тому, как он выглядит. И соседи тоже.

– Мам, я вспомнила: вчера, на свадьбе, я разговаривала с Женевьевой Мишо. Она собирается навестить вас с отцом. Все еще надеется…

Люсьена испуганно перекрестилась. Даже не подумав, что на дворе раннее утро, она с тревогой поглядела в окно, как если бы молодая экономка Обиньяков уже подходила к двери.

– Господи всемогущий, нужно предупредить Армана! Он не допустит, чтобы она его увидела! Не хватало еще, чтобы из-за нее он решил уехать! Он и так собирался несколько месяцев мыкаться на болотах, только бы не показываться ей на глаза… Теперь, когда он дома, я сделаю все, чтобы его удержать!

Мать мотнула головой, словно подчеркивая свою решимость. Изора была несколько обескуражена таким поворотом дела, но спорить не стала.

– Как же нам теперь быть? Мама, что мне сказать Женевьеве?

– Погоди! Вот миска с супом, отнеси брату да заодно поговори с ним! Спроси, что он думает по этому поводу. И салфетку возьми, он пачкается… Оботри ему рот, когда поест. Ты ему сестра, он не станет стесняться!

– Ну если ты так говоришь, мама… – вздохнула девушка. – Думаю, ему будет неловко, если я стану вытирать его, как маленького.

– Глупости! В любом случае мне пора: отец просил помочь на скотном дворе! – отрезала Люсьена Мийе. – Сегодня воскресенье, но на мессу мы не идем. Отец зарежет жирную курицу, а я поджарю – будет для Армана угощение! Изора, а что это отец говорил о твоей помолвке с Жеромом Мийе?

– Папа тебе рассказал?

– Да, сегодня. А я пересказала твоему брату, когда заходила пожелать ему доброго утра. Значит, правда, дочка? Но ведь он слепой! А ты еще не получила место в школе. Так что поживешь пока с родителями да подсобишь им, чем сможешь!

– Конечно, мама. Мы поженимся в будущем году. Спешить нам некуда.

– Надеюсь, что так, Изора! Ты меня понимаешь… А теперь ступай наверх, а то суп остынет!

Изора молча кивнула. Родители, не особенно стесняясь, показали, где ее место… Замирая от страха при мысли, что нужно будет снова смотреть на Армана, девушка медленно взошла на второй этаж по истертым до серости деревянным ступенькам, скрипевшим при каждом шаге. Изора призвала на помощь все свое мужество, дала себе слово улыбаться, быть ласковой и внимательной. И все же, когда она взялась за дверную ручку, захотелось убежать.

– Мама? – спросил Арман.

– Нет, это я, Изора. Можно войти?

«Входи!» – прозвучало нерадостно. Когда Изора переступила порог комнаты с закрытыми ставнями, несчастный инвалид лежал на кровати спиной к двери, с головой накрывшись одеялом. Девушка увидела достаточно, чтобы понять: Арман спал одетым, даже не расстилая постели.

– Я помогу тебе есть суп, – мягко предложила она.

– Не стоит, сам справлюсь. Спускайся, у тебя наверняка есть другие заботы. Мама имеет право обращаться со мной, как с маленьким ребенком, ты – нет!

Изора оставила реплику без ответа. Она поставила миску на прикроватный столик, рядом положила салфетку.

– Раз уж я здесь, хотела бы поговорить с тобой о Женевьеве, – сказала она без всяких околичностей. – Я встретила ее вчера вечером.

– Замолчи! Ни слова больше! Пусть катится ко всем чертям!

– Арман, насколько я поняла, она все еще не замужем и до сих пор любит тебя. Она – хорошая девушка… Не получится скрыть от нее, что ты жив. Еще я знаю, что ее мать умерла, оставив ей в наследство дом и деньги – что-то в этом роде, я точно не помню. Послушай, ты должен ей написать, иначе она придет проведать наших родителей – может, даже сегодня или завтра. Возможно, я вмешиваюсь не в свое дело, но будет лучше не скрывать от нее правду. И еще: когда она узнала, что мы с Жеромом Маро, который пришел с фронта слепым, собираемся пожениться, то сказала, что вышла бы за тебя, каким бы ты ни был, лишь бы живой!

Слова текли – стремительные, колкие, торжественные. Брат ни разу ее не перебил, и молчание показалось Изоре странным. Внезапно она поняла причину – плечи Армана тряслись от беззвучных рыданий.

– Прости меня, Арман! Прости! Я сделала тебе больно! – умоляла она, присаживаясь на край кровати.

– Пока ты говорила, я думал, что лучше бы мне умереть, потому что я теперь не человек, а урод! Урод, Изора! – кричал он, задыхаясь от слез. – Я вычеркнул Женевьеву из сердца еще там, в госпитале. Я убеждал себя, что она давно вышла замуж и счастлива. Изора, скажи ей, что меня похоронили где-нибудь далеко – в Марне! Пускай она уедет и больше никогда здесь не показывается! Тебе, пожалуй, не понять, но временами я готов свести счеты с жизнью. А иногда хочется жить, пользоваться тем, что я еще могу видеть, любоваться майскими травами, а по осени – дубовой рощей. Здоровье у меня хорошее, я смогу работать с отцом на нашей земле.

– Это не наша земля. Она принадлежит графу де Ренье, – по-детски возразила Изора.

– Не говори глупостей! Я здесь вырос, с детства возился с лошадьми. Мы с Эрнестом исходили все окрестности и болота, и о каждом клочке земли у меня есть воспоминания – и хорошие! Придет весна, и я буду гулять в полнолуние, смотреть на звезды…

Изора представила брата в ночи, похожим на блуждающую душу, которая обречена довольствоваться малыми радостями. Одинокий до боли, он будет бродить по полям в призрачном лунном свете…

– Ты еще так молод, – сказала она невпопад.

– Спасибо, что напомнила.

Арман сел на кровати и повернулся к ней лицом. Несмотря на полумрак, его уродство наводило ужас. Изора в панике зажмурилась.

– Ну вот! – глухо проронил юноша. – И остальные будут реагировать так же – пугаться, жалеть. В том, что Женевьева способна выйти за меня, я не сомневаюсь. Женщины всегда готовы на жертвы, а она – особенно. Но я не могу просить ее об этом. А наши поцелуи? Поцелуи, которые сводили с ума… Их больше не будет, как не будет и праздников, и возможности потанцевать вдвоем… Изора, окажи мне услугу! Сходи к Женевьеве прямо сейчас! Ты права, она заслуживает знать правду. Поведай ей, во что я превратился. И еще скажи…

По подбородку юноши стекала струйка слюны. Он со злостью обтер губы рукавом.

– Скажи ей, что если она любит меня по-настоящему, пускай уезжает и найдет себе мужа. Скажи ей… Если, не дай бог, она увидит мое лицо, я в тот же день повешусь! Поклянись, Изора, что передашь все в точности!

– Клянусь, – прошептала девушка.

Арман доверял сестре, а потому вздохнул с облегчением. Прикрыв лицо рукой, он лег на кровать.

– А ты правда собираешься замуж за Жерома Маро? – уже намного спокойнее поинтересовался он. – И этому не повезло, вернулся домой слепым. Черт бы побрал войну! Треклятая мясорубка, очковтирательство! Мы для них – всего лишь пушечное мясо… Изора, зачем тебе связывать жизнь с калекой? Ты – красивая девушка, могла бы найти жениха и получше. Или ты так его любишь? Влюбилась еще до того, как его мобилизовали? Господи, да ты же была еще совсем девчонкой!

– У любви нет возраста, – возразила девушка.

– И папа согласился на этот брак? Зять – углекоп?

– Бывший углекоп. Директор компании отказывается брать его на работу. Хотя сам Жером говорит, что знает все галереи как свои пять пальцев и мог бы на ощупь передвигаться под землей.

– Чтобы там подохнуть? Мама рассказывала о недавнем несчастном случае. Он произошел за несколько дней до моего приезда. Подумать только, погибло несколько человек.

– Из которых одного убили. Полиция проводит расследование.

– Что? Вот так история!

– Мама не рассказывала? Бригадира Альфреда Букара застрелили из пистолета.

– Букара? Fan de vesse! Этот не зря получил свою пулю… Ты, наверное, догадываешься, почему я так говорю.

Изора в растерянности пожала плечами. Арман привстал на локте, забыв спрятать изуродованное лицо. Она отвела взгляд и притворилась, что рассматривает что-то на полу.

– О чем я должна догадываться? После лицея я на год уезжала учиться в «Эколь нормаль». К тому же, хочу тебе напомнить, родители никогда ничего мне не рассказывают. Я для них – бельмо на глазу, и терпят меня только потому, что я приспособлена к работе. Всю войну я пахала, как вол, да и после – тоже, и никто мне даже спасибо не сказал!

– Я тебе верю, Изора.

– Прости, мне стыдно, что вывалила это на тебя.

Арман опустил голову и задумался. Он был юношей рассудительным, наделенным живым умом и способностью мыслить логично. Он быстро нашел решение, и оно казалось более чем здравым: раз уж бригадира Букара убили, сестренке необязательно знать подробности, о которых родители предпочли умолчать.

– Так что от меня скрыли? – вернулась к предыдущей теме Изора.

– Ничего особенного. Так, старая история, не имеющая отношения к делу. Букар, насколько я помню, был тот еще дамский угодник. Ты тогда еще пешком под стол ходила, поэтому с тобой подобные темы не обсуждались.

– Не стоит говорить о нем плохо, Арман. Бедный человек умер, и надо уважать его память.

Взгляд Изоры был устремлен на окно с закрытыми ставнями. Слабый луч света обрисовывал ее мягкий гармоничный профиль.

– Моя милая сестричка, – прошептал он грустно, – прошу, сходи в поселок прямо сейчас и поговори с Женевьевой до мессы, ты ее обязательно встретишь!

– Я многих встречу – семью Маро, а может, и полицейского инспектора. Можно рассказывать, что ты вернулся… и остальное?

– Я-то надеялся спрятаться от людей… Нет, это и правда глупо. Говори что хочешь, Изора. Наверняка найдутся те, кто придет полюбопытствовать, проверить, насколько все плохо. Зато потом будут бояться даже смотреть в мою сторону… Знаешь, возможно, есть выход. Один доктор посоветовал мне сделать маску из тонкой кожи. Зимой я смогу носить ее без последствий, а летом, конечно, на лице будет раздражение. Но, по крайней мере, никто не увидит, во что я превратился. Беги, сестричка, беги скорее! Мне нельзя подолгу разговаривать – слюна льется рекой… Перед тобой стыдно… Слюнявый Арман! Беги скорее, и не забудь доложить Женевьеве. Ты поклялась! Пусть она тоже даст клятву, или я закроюсь на ключ и сдохну на этой кровати!

– Не волнуйся, Арман, я очень постараюсь!

Изора вскочила и выбежала в коридор. Нежное «сестричка» эхом звучало в ее сердце, радуя и дурманя. Она готова была разрыдаться от нахлынувших чувств.

В своей комнате девушка натянула парадное пальто, обула ботинки, надела круглую шляпку с вуалеткой и торопливым шагом покинула ферму. Родители не видели, как она бежит через грязные поля, чтобы поскорее попасть на дорогу, ведущую в Феморо.

«Оберж-де-Вуван», в тот же день, в тот же час

Йоланта лежала, прижавшись к обнаженному торсу Тома. Взгляд ее больших светло-голубых глаз блуждал по потолку. Проснувшись, они слегка удивились, обнаружив себя в одной постели на красивых белых хлопчатобумажных простынях, пахнущих лавандой, и занялись любовью. Кровать была просторная и мягкая. Спокойный сон дал отдых их телам и душам, и они какое-то время просто смотрели друг на друга, а потом стали целоваться до потери пульса. Страсть взяла свое, и молодожены не стали откладывать на потом радость обладания друг другом.

– Мой любимый муж, никогда еще я не была так счастлива, – призналась она ласкающим голосом. – Я думала, что сейчас умру, и чуть не закричала. Что бы подумали о нас в соседних номерах?

– Что мы – молодожены, и у нас медовый месяц… и что я – великолепный любовник! – пошутил Тома.

Йоланта смутилась, а потом засмеялась – тихо и сладострастно. Тома внимательно посмотрел на жену.

– Скажи, а почему ты заплакала – ну, сразу после? Объясни, пожалуйста, а то я подумал, что тебе плохо.

– Нет, наоборот! Я плакала от радости, уверяю тебя! И мне бы хотелось целыми днями быть с тобой, подальше от шахты!

– Знаешь, Йоланта, я бы тоже этого желал. Но завтра надо выходить на работу. А моя маленькая женушка будет обустраиваться в нашем доме, среди наших вещей, но я запрещаю ей переутомляться. Начинается семейная жизнь… Весной я перекопаю участок за домом, и у тебя будут овощи и цветы. Ты ни в чем не будешь нуждаться, уж я позабочусь.

– Если бы только можно было не работать в шахте! – заволновалась она. – Теперь я буду жить в постоянном страхе!

– Карманы с рудничным газом в Феморо попадаются редко, взрывы тоже случаются не каждый день. Отец спускается в шахту тридцать лет подряд – и никаких последствий.

Молодая полька обняла Тома и нежно поцеловала в плечо.

– Раньше я тоже не думала, что может произойти несчастье, – сказала она едва слышно. – Тома, я не хочу тебя потерять. Ты – моя любовь, отец моего малыша.

– Йоланта, не надо думать о плохом. Сегодня – наше воскресенье. Сейчас мы встанем, оденемся и спустимся в зал завтракать. А потом пойдем гулять. Первый день в статусе мужа и жены – он должен быть прекрасным! День для любви, поцелуев и смеха. Нас оберегает сама фея Мелюзина!

– Я не верю в фей, – надула губки молодая женщина.

– А Изора верила, когда была маленькой. Мы ходили в лес, и она, выдумщица, начинала мне рассказывать, что видит крылатых существ в платьях из зеленых листьев.

– Не говори об Изоре! Я ревную.

– Ревность – ужасный недостаток, мадам Маро, особенно когда для нее нет повода. Но я обещаю, что до завтрашнего утра ты больше не услышишь этого имени.

Насмешливо подмигнув Йоланте, он обнял ее, и рука по-хозяйски скользнула между теплых упругих бедер. Она была обнажена. Он потерся лбом о ее грудь, легонько прикусывая то один, то другой ярко-розовый сосок.

– Не надо, – слабо попыталась возражать Йоланта. – Я проголодалась, и нам пора вставать.

– Я тоже проголодался, дорогая, и только ты можешь меня насытить!

Молодая женщина не смогла противиться ласкам мужа. Он вошел осторожно, предвкушая удовольствие, все еще терзаемый внутренним страхом, пережитым там, в глубинах земли. Как сладко, побывав на волосок от смерти, обладать красивым женским телом!

– Я тебя обожаю, люблю тебя! – повторял он снова и снова, пока удовольствие не заслонило собой реальность.

Йоланта сжала его в объятиях, нежная и податливая, словно удивляясь эгоистичной пылкости мужа. Снова брызнули слезы, но на этот раз она успела незаметно смахнуть их рукой.

Феморо, особняк мадам и мсье Обиньяк, через полчаса

По пути к дому Обиньяков Изоре пришлось пройти мимо поселковой церкви. Несколько наряженных в воскресные одежды прихожан кивком головы поздоровались с ней. Директорский особняк и прилегающий к нему большой парк были обнесены впечатляющим массивным забором из кованой стали. Девушка прошла через ворота и направилась к дому.

«Маро тоже скоро придут на мессу, – думала она. – Они, наверное, встревожились, когда папа посреди ночи приехал за мной. Не стану им рассказывать, что он заподозрил маму в измене. Получается, он так сильно ее любит? И ревнует, в свои-то годы!» Вспоминая прошлую ночь, Изора отметила, как отец нервничал, как тряс охотничьим ружьем и опасался, что наделает беды, если застанет жену с другим мужчиной.

Занятая своими мыслями, она уже подходила к дому по усыпанной светлым гравием дорожке, когда послышались раскаты мужских голосов. Возле парадной двери Изора увидела двух жандармов. Женевьева как раз о чем-то говорила с ними, в то время как владелец дома, Марсель Обиньяк, с раздраженным видом прохаживался тут же. Увидев Изору, директор горнорудной компании замахал руками:

– Уходите! Только зевак нам не хватало!

– Прошу прощения, мсье, – забормотала девушка, от смущения не зная куда деваться.

Бледная как полотно Женевьева Мишо поспешила навстречу гостье.

– Изора, у господ неприятности, так что, пожалуйста, уходи поскорее, а то мсье сердится.

– Нам нужно поговорить, это очень важно.

– Как тебе только в голову пришло войти в усадьбу через парадный вход, чтобы поговорить со мной? В следующий раз иди сразу к моему флигелю и постучи в дверь. А сейчас извини, но у меня нет ни минутки. После обеда я собиралась к твоим родителям, если, конечно, мадам станет легче. Доктор прописал ей успокоительное.

Последнюю фразу экономка произнесла шепотом. Не зная, как поступить, Изора бросила пытливый взгляд в сторону жандармов. Тогда-то она и заметила двух рыжих псов, неподвижно лежащих на земле.

– А в чем дело? – спросила она.

– Женевьева! – рыкнул Марсель Обиньяк. – Извольте выпроводить мадемуазель за ворота, ей нечего делать в моем доме!

– Да, мсье, сию минуту! – ответила экономка, беря Изору под локоть и уводя обратно к воротам.

Возле самой ограды она пояснила вполголоса:

– Хозяйских боксеров отравили. Я нашла их сегодня утром под кустом бирючины. Мадам Вивиан зашлась криком – у нее сдали нервы. Господи, видела бы ты ее – еле-еле удалось успокоить. Она все твердила, что следом за собаками убьют и ее вместе с мужем. А теперь, Изора, пожалуйста, будет лучше, если ты удалишься.

Изора колебалась, не зная, как правильнее поступить. Но уйти, ничего не сказав, означало бы обмануть ожидания брата.

– Пожалуйста, не приходи к нам, Женевьева! Я принесла тебе новости: Арман вернулся.

Усталое лицо экономки моментально просветлело. У Женевьевы заблестели глаза, она тихонько охнула и улыбнулась, как улыбаются люди в момент наивысшей радости.

– Спасибо, господи! Спасибо! Я знала, что он жив! Крошка Изора, и ты прибежала мне сказать?

– Да, но только радоваться рано, Женевьева. Мой брат не похож на себя, у него обезображено лицо. Таких, как он, в народе называют «gueules cassés». Поступим так: встретимся возле церкви. Я должна сообщить, о чем просил Арман.

– Изуродовано у него лицо или нет – он мой жених! Господи, как я просила, как молилась! Хорошо, подожди меня, я постараюсь вырваться из дома.

Женевьева убежала во двор, где все еще стояли жандармы и мсье Обиньяк. Взволнованная Изора проводила ее взглядом. Кто-то тронул девушку за плечо, и она вздрогнула от неожиданности.

– Доброе утро, мадемуазель Мийе! – сказал Жюстен Девер низким голосом. – Какими судьбами в столь ранний час?

– Я зашла поздороваться с давней подругой, а потом пойду на мессу. А вы?

Она уставилась на него невинными глазами цвета вечернего неба. Взгляд ее был ироничным, что несколько позабавило полицейского.

– Готов поспорить, ответ вы уже знаете. – Он испытующе поглядел на девушку. – Да это и не секрет. Слухи здесь расходятся быстро. Мне позвонил мсье Обиньяк и сообщил, что кто-то отравил его собак.

– Да, я знаю.

– Мне не особенно симпатичны боксеры, но совершенно недопустимо, чтобы несчастные животные умирали во имя классовой борьбы.

– Такая ваша версия? – удивилась Изора.

– А как еще, по-вашему, можно это объяснить? Вспомните «Жерминаль» Золя. Хотя, быть может, вы и не читали.

– Читала, и роман показался мне интересным.

– Тогда вы меня понимаете. Добавить нечего. До свидания, мадемуазель Мийе. Мне пора.

Жюстен Девер приподнял одним пальцем фетровую шляпу, изобразив жест вежливого прощания, и удалился.

«Он считает, что работники мстят директору за недавний несчастный случай, – размышляла девушка. – В „Жерминале“ углекопы устроили забастовку, а потом выместили зло на дочке своего патрона».

Она даже забыла, что шла в церковь, – настолько увлеклась решением дилеммы: прав Девер или нет. Она бы охотно поговорила с ним об этом.

– Изора!

Ее зовут… Девушка повернулась и увидела Онорину Маро, которая знаками просила подойти поближе. Зильда с Аделью шли рядом. На лицах молодых послушниц застыло выражение тревоги. За ними следовали Жером и Гюстав. Оба – отец и сын – были в воскресных костюмах.

– Благодарение богу, ты тут! – запричитала будущая свекровь. – Мы почти не спали, Изора! Ты уж меня прости, но твой отец понятия не имеет о приличиях! Приехать среди ночи и так барабанить в дверь! Надеюсь, он тебя не бил?

– Нет, и даже не ругал. Мне очень жаль, мадам Маро. Папе нужна была моя помощь.

– Когда мы поженимся, он тоже будет вытаскивать тебя из теплой постели и заставлять гнуть спину на ферме? – вскипел Жером.

– Говори тише, сынок, – одернул его Гюстав. – Будь вежливым и дай Изоре объяснить.

Гюстав Маро был человек очень порядочный, строго соблюдающий приличия, сострадательный и спокойного нрава. После гибели Альфреда Букара в его жизни, обычно размеренной и понятной, появилась масса новых забот. Допросы в полиции, газетные публикации, в которых высказывались совсем уж фантастические версии трагедии, – все это беспокоило и тяготило.

Что до Изоры, то она поняла намек Жерома относительно их будущей семейной жизни. Слепой юноша уже сейчас воображал их вдвоем на супружеском ложе. От одной мысли Изоре стало противно.

– Думаю, такое больше не повторится, потому что у отца был повод: мой брат Арман вернулся, – жестко ответила она. – Он остался жив, но цена слишком высока!

Услышав новость, члены семейства Маро буквально оцепенели, не зная что сказать, и только молча переглядывались. После продолжительной паузы Онорина первой пришла в себя и заговорила, лучась улыбкой:

– Арман, твой брат? Живой? Благословен будь, Господи! Какое чудо, Изора, какое счастье для твоих родителей, и для тебя тоже! Моя дорогая девочка, иди я тебя обниму!

Она по-матерински раскинула руки, на которых когда-то с бесконечной нежностью баюкала своих детей. Изора с благодарностью позволила себя приласкать.

– Но ты что-то говорила о высокой цене? – спросил Гюстав. – Несчастный мальчик вернулся инвалидом?

– Хуже, мсье Маро, – прошептала Изора. – У нашего бедного Армана обезображено лицо. Его много месяцев лечили в разных больницах, оперировали – и все без толку. Я пришла в поселок пораньше, чтобы предупредить Женевьеву. Арман просил поговорить с ней от его имени, и это будет грустный разговор. Брат не желает ее видеть, и его можно понять.

Забыв о предубеждениях, Зильда и Адель преисполнились жалости к Изоре и принялись наперебой ее утешать.

– Господи, какое несчастье! – Гюстав покачал головой. – Теперь я понимаю, почему отец так торопился забрать тебя домой.

Зазвонил церковный колокол, и жители Феморо, которые до сих пор стояли на паперти перед раскрытой двустворчатой дверью, поспешили войти в храм.

– Идемте, или опоздаем к мессе, – заторопился пожилой угольщик. – А ты, Жером, не хочешь сказать что-нибудь, чтобы утешить свою невесту?

Сжимая пальцами правой руки набалдашник белой трости, слепой с раздражением произнес:

– Когда такое горе, как прикажешь мне ее утешать? Изора, подойди поближе! Война разбила столько судеб, в том числе мою и твоего брата! Передай, что я всей душой сочувствую его горю и отчаянию. Мне, в отличие от Армана, еще повезло, потому что ты согласна выйти за меня – за калеку!

Девушка подошла к Жерому, удивляясь той ловкости, с какой он вплел в разговор их якобы взаимные нежные чувства друг к другу. И тут ее осенило:

– Арману понадобится твоя поддержка, – ласково проговорила она. – В школе вы учились вместе, и ты – единственный, с кем он сможет видеться, не опасаясь напугать или внушить отвращение, и кого не станет стесняться!

– Ты совершенно права, Изора, тем более что он скоро станет моим шурином! Передай Арману мои слова, а еще скажи: если ему понадобится моральная поддержка, буду рад прийти и побыть с ним.

Онорина слушала молодых с озадаченным видом. Получалось, что слепота ее младшего сына в данном случае – преимущество. Но думать так, а уж тем более, говорить вслух, по ее мнению, было абсолютно бестактно со стороны Изоры. От замечаний она воздержалась, но осадок на душе остался, и на протяжении службы женщина не могла думать ни о чем другом.

В доме Марселя и Вивиан Обиньяк, в то же самое время

Жюстен Девер внимательно осмотрел трупы собак, стараясь не прикасаться к ним.

– Нужно отправить их в Ла-Рош-сюр-Йон, чтобы судмедэксперты определили, какой яд использовался, – распорядился он.

Капрал жандармерии, которому был адресован приказ, попытался возразить:

– Собак отравили крысиным ядом, мышьяком – совершенно точно! Можете мне поверить. Здесь, в Феморо, такое не впервой.

– Не стану спорить, капрал, но в нашем случае это, вероятно, своего рода предупреждение, – заявил Марсель Обиньяк. – Инспектор, призываю вас в свидетели! Не далее как вчера после ужина моя супруга выразила опасение, что кто-то может отравить наших боксеров – какой-нибудь злодей, который захочет нам навредить. И, как нарочно, приходит утро – и собак находят в саду мертвыми! Такое впечатление, будто у стен есть уши!

Девер поморщился, закурил сигариллу и посмотрел по сторонам. Под взглядом его карих глаз Женевьева Мишо нервно поежилась.

– Стены ушей не имеют, чего не скажешь о прислуге. Если я правильно помню, со стола убирала горничная, брат которой, по моим данным, работает в шахте, – начал он. – Прошу заметить, я никого не обвиняю! Возможно, это чистейшей воды совпадение. Кто-то счел нужным убить ваших собак, посеяв тем самым панику и причинив неудобства, мсье Обиньяк.

Лицо капрала жандармов моментально просветлело – он наконец-то провел параллель между убийством в шахте Пюи-дю-Сантр и отравлением директорских боксеров.

– Если так, это не сулит ничего хорошего, – подытожил он.

– Совершенно верно! – громыхнул Обиньяк. – И моя супруга испугалась настолько, что у нее случился нервный припадок. Мы едва смогли ее успокоить. Я пообещал, что как можно скорее отправлю ее к сестре в Париж.

– Прошу меня извинить, мсье Обиньяк, но пока об отъезде не может быть и речи, – предупредил полицейский. – Никто из жителей не должен покидать поселок до окончания расследования, даже вы и ваша супруга. В связи с этим я хотел бы побеседовать с мадам Обиньяк.

– Господин инспектор, нельзя ли немного повременить? Мадам сейчас в постели, она отдыхает, – осмелилась подать голос Женевьева, удивляясь собственной дерзости. – Доктор дал ей успокоительное.

– Это не займет много времени.

– Не будет же моя супруга принимать вас в спальне! – возмутился Обиньяк. – Пожалуйста, загляните к нам после полудня – и сможете обо всем ее расспросить.

– Осмелюсь напомнить, уважаемый господин директор, что на половину второго у нас назначена встреча с Гюставом Маро и его товарищем по прозвищу Фор-ан-Гель, с которыми нам предстоит спуститься в шахту, – медоточивым тоном уточнил Девер. – И вы, кажется, упомянули о докторе, но по пути сюда я никого не встретил.

– Это наш сосед и давний друг. Он пользуется маленькой калиткой в глубине сада, который граничит с его собственным. Господи, вы действительно подозреваете всех и вся! – вздохнул Марсель Обиньяк.

– Я всего лишь исполняю свои обязанности. Мадемуазель, прошу вас, проводите меня к мадам Обиньяк!

С любезной улыбкой на устах Жюстен Девер повернулся к Женевьеве. Экономка застыла в нерешительности, опасаясь навлечь на себя недовольство хозяина. Раздраженный Обиньяк жестом выразил согласие.

Мгновение спустя полицейский и молодая женщина уже поднимались по внутренней лестнице с вощеными деревянными ступеньками под красным бархатным ковром, удерживаемым медными рейками.

– Вы не заметили ничего настораживающего вчера вечером, мадемуазель Мишо? – спросил полицейский. – Или, может быть, ночью?

– Нет, когда мадам меня отпустила, я пошла в ресторан, там вчера гуляли свадьбу. Мне не терпелось поговорить с подругой, сестрой моего жениха. Когда я вернулась, все было тихо. Собаки прибежали меня обнюхать. Они меня знают, поэтому я могу входить и выходить свободно.

– И в котором часу это было?

– Думаю, еще до полуночи. Когда часы пробили двенадцать, я уже находилась в постели.

– Благодарю вас!

Женевьева постучала в дверь спальни Вивиан Обиньяк, но ответа не получила. Жюстен Девер тоже постучал, уже несколько громче.

– Наверное, мадам крепко спит.

– Я предпочел бы проверить и убедиться, что это действительно так.

За словами полицейского крылось столь страшное предположение, что экономка испугалась, хотя голос Девера прозвучал совершенно спокойно. Ей почему-то вдруг пришло в голову, что ужасные догадки вполне могут подтвердиться.

– Мадемуазель, прошу вас, откройте дверь и войдите первой – на случай, если мадам не одета, – попросил полицейский. – И если она в состоянии меня принять, я бы предпочел, чтобы вы оставили нас наедине.

– Господи, вы меня пугаете, – прошептала Женевьева.

Она застала хозяйку лежащей на кровати в белом кашемировом пеньюаре. Вивиан Обиньяк беззвучно рыдала, комкая в руке носовой платок.

– Мадам, простите за беспокойство, но инспектор Девер непременно желает с вами поговорить.

– Пускай войдет!

Отвесив вежливый поклон, Девер приблизился к кровати. Вздохнув с облегчением, Женевьева выскользнула из спальни. Новость, принесенная Изорой, – вот что занимало все ее мысли, и по окончании мессы она рассчитывала узнать от подруги больше.

– Доброе утро, дорогая мадам Обиньяк, – начал свою речь полицейский. – Простите, что надоедаю с такой настойчивостью. Мне сообщили, что вы нездоровы и, в довершение всего, очень расстроены гибелью собак.

Вивиан попыталась привстать, опираясь на локоть. Ее белокурые кудряшки выглядели растрепанными, на лице – ни грамма косметики, однако и теперь она оставалась красавицей.

– Вы – представитель сил правопорядка, мсье, так что я не имею права жаловаться. Боже, как я испугалась! Нам с мужем грозит опасность, я знаю, я чувствую!

– И потому не отвечаете, когда в вашу дверь стучат?

– Я была уверена, что это – Марсель, а я не хочу его видеть.

– Вашему мужу приходится стучать в дверь перед тем, как войти? – иронично усмехнулся инспектор. – Так заведено в лучших домах?

– Разумеется! У нас раздельные спальни.

Познания Девера в области женской психологии были весьма обширны, и теперь он с уверенностью мог сказать, что в семейной жизни Обиньяков не все ладно – в настоящий момент отношения у супругов явно напряженные.

– Действительно, если дом большой, к чему тесниться в одной спальне? – пошутил Девер. – И ваши углекопы, которых в этих краях называют «чернолицыми», тоже наверняка переняли бы такую моду, если бы имели жилье попросторнее. Однако довольно с нас пустых разговоров! Дело в том, моя дорогая мадам, что ваше состояние беспокоит меня со вчерашнего дня. Кроме того, я хотел бы выяснить, почему по прошествии трех недель трагедия в шахте все еще вас тревожит. И, конечно же, мне необходимо знать, как случилось, что ваших собак отравили через несколько часов после превосходного ужина, которым вы угостили нас с коллегой! Я даже склонен считать, что в данном случае вы допустили оплошность.

По тому, как Вивиан Обиньяк заморгала и попыталась сесть, было ясно, что она испугалась. Ворот пеньюара приоткрылся, обнажая розовое кружево ночной сорочки.

– Как прикажете вас понимать, инспектор?

– Не далее как вчера вечером я сказал, что ваши боксеры – отличная охрана для дома, но вы возразили, что любой злонамеренный человек может их отравить. И в ту же ночь кто-то угощает домашних любимцев мышьяком! Если вы сами приложили к этому руку, то заранее озвучивать такую вероятность было весьма недальновидно, чтобы не сказать легкомысленно. Вы ведь так торопились уехать в Париж, подальше от Феморо, не правда ли? А теперь, когда охранять дом некому, опасения оправданны вдвойне, и мсье Обиньяк готов отправить вас к сестре первым же поездом. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Я не смогла бы убить собак, нет, никогда!

– В любом случае это ничего бы вам не дало: жителям запрещено покидать поселок.

– Просто смешно! Мы с мужем вне всяких подозрений! Ищите своего убийцу среди углекопов! Инспектор, сжальтесь, я не хочу оставаться в Феморо! У сестры я буду в безопасности. Вы же сам парижанин и должны понимать, насколько привлекательна столица для тех, кто живет целый год в этом богом забытом месте – тем более, когда преступник разгуливает на свободе! Со мной вот-вот случится что-то плохое, я уверена!

Полицейский долго не сводил глаз с красивого лица женщины, с тревогой взиравшей на него.

– Вы уверены, мадам Обиньяк? По-моему, слишком громкое слово применительно к нашей ситуации. Выражаясь языком юристов, это подразумевает, что ваши страхи обоснованны. Поговорим начистоту: у вас есть причины кого-либо бояться? Причины, о которых известно только вам? Или вашему супругу, который скрывает их от нас?

– Вы неправильно поняли, инспектор! Я говорила о предчувствии. Я путано выражаю свои мысли – наверное, все дело в успокоительном, которое дал мне доктор. Лучше, если я немного посплю. Прошу меня извинить!

И Вивиан Обиньяк разлеглась на кровати, не заботясь о том, чтобы прикрыть соблазнительную грудь, обтянутую розовым шелком сорочки.

– Люди всегда ненавидят тех, кто богаче, – пробормотала она, закрывая глаза.

Жюстен Девер кивнул и вышел. После этого разговора забот у него прибавилось: дело все больше усложнялось и уже начало казаться неразрешимым, особенно если учесть отягчающее обстоятельство в форме социального конфликта. Оказавшись на улице, полицейский испытал огромное облегчение. Трупы собак лежали на том же месте, но уже завернутые в простыни. Он снова озвучил свое распоряжение капралу, который совершенно не обрадовался.

– Гонять в город фургон ради двух дохлых собак! Инспектор, ну где такое видано? – пыхтел жандармский начальник.

– Делайте что вам сказано! Проклятье, ну и порядки тут у вас!

Рассерженный Девер уже собирался покинуть усадьбу, как вдруг вспомнил о калитке, посредством которой сад Обиньяков сообщался с соседним участком, принадлежавшим местному доктору. «Не помешает расспросить этого ученого мужа, – сделал вывод он. – Тем более что мы с ним ни разу не встречались!»

Через пять минут, преодолев расстояние между двумя домами, кстати, очень похожими между собой, и тщательно осмотрев тропинку, Девер уже стучал в застекленную дверь докторской приемной. Мужчина лет пятидесяти с седеющей шевелюрой и очками на носу выглянул из-за занавески и жестом дал понять, что незваный гость сейчас совсем некстати.

– Сегодня воскресенье! – крикнул он через дверь. – Я собираюсь на мессу! Приходите завтра!

Однако рассмотрев как следует удостоверение, которое инспектор прижал к стеклу, он пригласил посетителя войти.

– Здравствуйте, доктор, – дружелюбно поприветствовал его Девер. – Простите, не знаю вашей фамилии…

– Доктор Роже Бутен.

– Я – инспектор Жюстен Девер. Расследую убийство бригадира углекопов Альфреда Букара.

– О, я в курсе, однако ничем не могу помочь. Я не присутствовал ни при подъеме пострадавших на поверхность, ни при аутопсии. Меня в это время не было в Феморо. Но вы, конечно, уже допросили врача горнорудной компании мсье Фарлье? Марсель очень заботится о здоровье персонала, именно по его настоянию в Отель-де-Мин открыли лазарет.

– Мне это известно, я навещал там одного углекопа. Доктор, вы только что назвали своего соседа мсье Обиньяка по имени – Марсель. Должно быть, вы близко общаетесь? – предположил Жюстен Девер.

– Насколько близко могут общаться люди, которые познакомились на студенческой скамье и больше десятка лет живут рядом!

Доктор задумчиво обвел взглядом кабинет. Девер сделал то же самое. Помещение было чистым и функциональным – от кушетки для осмотра больных до выкрашенных в белый цвет лакированных шкафчиков.

– У вас есть мышьяк, доктор? – спросил он.

– Обычно есть, но не в данный момент. А почему вы интересуетесь? Неужели подозреваете, что я отравил собак Марселя?

– Нет, до этого пока не дошло. Но согласитесь, мсье Бутен, что доктора, в отличие от представителей других профессий, часто имеют в своем распоряжении ядовитые вещества.

– Вынужден вас огорчить: в моей аптечке ядов нет!

Роже Бутен со скорбным видом воздел руки к небу. Взгляд его упал на настенные часы.

– Я тороплюсь, инспектор. Нас с супругой ждут в доме графини де Ренье. Мы обедаем в шато каждое воскресенье, и это уже даже не привычка – традиция!

– Полагаю, время садиться за стол наступит еще не скоро, – с лукавой усмешкой заметил Жюстен Девер. – Доктор, у меня осталась пара вопросов относительно мадам Обиньяк. Я разговаривал с ней десять минут назад, и мне показалось, что она чем-то сильно напугана. Даже успокоительное не помогло.

– Вивиан отказалась от лекарств! Сказала, что боится умереть во сне, поэтому предпочитает бодрствовать. Я, как мог, постарался ее успокоить, однако она упрямо твердит, что ее жизнь в опасности. Понятия не имею, почему. Кто может желать ей смерти?

Девер почесал затылок. Его в очередной раз посетило чувство, что в Феморо ему все лгут или, по крайней мере, что-то скрывают.

– Странно, ведь мсье Обиньяк и гувернантка заявили в один голос, что мадам пришлось выпить успокоительное и мне не следует ее беспокоить! Вы сообщили им, что она не стала принимать лекарства?

– Нет, потому что, когда уходил, никого не встретил. Вивиан – женщина исключительно эмоциональная и очень восприимчивая, даже нервная. Несчастный случай в шахте, отравление собак – разумеется, этого достаточно, чтобы она разволновалась. И в Париже, с родными, ей будет намного спокойнее.

Доктор снова посмотрел на часы. Девер начал прощаться.

– Мы еще увидимся, доктор, – сухо предупредил он. – Не хочу, чтобы из-за меня вам пришлось нарушить режим светских развлечений. Что же касается мадам Обиньяк, придется вместо поездки в столицу подыскать для нее иное снадобье. Я запретил ей покидать Феморо, и ее мужу тоже.

Девер с подчеркнутой любезностью поклонился доктору и вышел. На улице было прохладно и влажно, и он быстро успокоился. Теперь инспектор испытывал уже не раздражение, а уныние, граничащее с усталостью. «Может, послушаться совета заместителя и закрыть дело? – рассуждал он. – Приписать убийство одному из погибших – Пас-Трую или Шов-Сури, то бишь отцу шестерых детей Жану Розо, или Филиппу Мийе, двоюродному деду Изоры…»

В его воображении возник восхитительный образ. Полицейский представил себе милое девичье личико с капризным пухлым ртом и ощутил укол в сердце. Изора ему нравилась, отрицать сей факт было бессмысленно. «А вот это уж совершенно некстати!» – с сожалением подумал он.

Подойдя к церкви, Девер остановился в некотором замешательстве. Серьезный инспектор отправился бы прямиком в Отель-де-Мин, чтобы обсудить текущие вопросы в коллегой, а парижский флик[41], ценитель красивых женщин, сосланный в Вандею, охотнее подождал бы окончания службы. Так и не выбрав между двумя вариантами, Девер предпочел третий – спустился на окраину поселка и с каменным выражением лица вошел в кафе-ресторан.

Там он заказал бокал белого вина. Мужчина за соседним столиком смерил его презрительным взглядом, резко встал и вышел. Заинтригованный полицейский узнал в нем Станисласа Амброжи – углекопа-поляка, которого опрашивал в самом начале расследования наряду с остальными работниками компании.

«Видно, отец новоиспеченной мадам Маро сегодня не в настроении, – предположил Жюстен Девер. – При таком росте и сложении силушки в нем хоть отбавляй. Злости, впрочем, тоже».

Глава 7

На берегу океана

Феморо, воскресенье, 5 декабря 1920 г.

Поджидая Изору, Женевьева с нетерпением мерила шагами площадь перед церковью. Громко зазвонили колокола, обращая мысли и мечты молодой женщины к их с Арманом будущей свадьбе. Господи, сколько слез она пролила и уже отчаялась когда-нибудь снова его увидеть! «Он вернулся живым, на остальное мне наплевать!» – Она буквально трепетала от радости.

После стольких лет, когда она считала его умершим, достаточно спуститься по дороге, ведущей к шато де Ренье и дальше, к замковой ферме – и случится чудо! Она сможет обнять своего суженого, признаться, как сильно любит его! Упиваясь своими чувствами, Женевьева закрыла глаза, чтобы еще раз поблагодарить Господа за доброту и ласку.

Такой ее и застала Изора – со сжатыми в молитвенном жесте ладонями и выражением полнейшего счастья на лице.

– Женевьева!

– Наконец-то ты появилась, Изора! Прошу, пойдем ко мне! Побудь со мной хотя бы десять минут!

Представители семейства Маро, которые как раз вышли из церкви, тактично оставили девушек в покое. Все понимали, что им нужно поговорить. Растроганная Онорина смахнула слезу.

– Славная девушка эта Женевьева Мишо! Но как же ей, должно быть, горько, одному Господу известно! – шепнула она на ухо своему мужу Гюставу.

– Для того, кто по-настоящему любит, внешность не важна, – достаточно громко отозвался тот.

– Согласен с тобой, отец. И мы с Изорой – тому подтверждение, – торжественно произнес Жером, прекрасно зная, насколько он далек от истины.

Мать с отцом ответили вымученной улыбкой, а Зильда с Адель, которые шли рядом с братом, обменялись красноречивыми взглядами.

– Мы с Изорой – яркое подтверждение, – повторил слепой юноша. – Разве не так?

– Ну конечно, Жером, – согласилась Онорина. – А теперь пойдемте скорее домой, у меня курица в духовке. Должна бы уже зажариться!

* * *

Изора с недоумением разглядывала жилище Женевьевы. Флигель, как его именовала молодая экономка, представлял собой небольшую квадратную постройку под заостренной крышей, больше похожую на садовый домик. В главной, идеально квадратной комнате стояли узкая кровать с медным изголовьем, переносная печка, стол и пара стульев. Регулярно натираемые воском полы блестели, а окна с занавесками, сплетенными в технике макраме, смотрели в хозяйский парк.

– К дому подведен водопровод, имеется туалетная комната, – пояснила Женевьева. – Кофе хочешь? Много времени это не займет, чайник уже вскипел. Хорошо, что мсье Обиньяк обеспечивает меня углем, иначе пришлось бы туго.

– Охотно выпью чашечку! А молоко и сахар у тебя есть?

– И молоко, и сахар, и даже печенье на сливочном масле. Изора, пожалуйста, расскажи, как вернулся Арман! Не скрывай ничего, опиши его раны. Ты упомянула, у него обезображено лицо. Что именно с ним не так?

– Женевьева, это ужасно, в его лице практически не осталось ничего человеческого! Послушай, мне очень жаль тебя, но я понимаю Армана…

В нескольких простых фразах и, казалось бы, без намека на волнение Изора передала девушке послание брата, ничего не забыв и не приуменьшив.

– Если бы отец не заметил, что мама куда-то ходит по ночам, Арман до сих пор прятался бы на болотах, – со вздохом подытожила она.

Горячий кофе уже был разлит по чашкам. Изора добавила себе немного молока и сахара. Несчастная экономка следила за ее движениями глазами, полными слез.

– Господи, как он, должно быть, мучается! – всхлипнула она. – И все-таки, Изора, он не имеет права меня отвергать – я ждала его все эти годы! Ты ведь видела его, ты его обнимала. Так почему мне нельзя? Просто не терпится его приласкать! И плевать, что у него не лицо, а месиво! Я все равно хочу за него замуж. Ты ведь понятия не имеешь, что между нами было. Мы с Арманом – как две половинки одной души, мы поклялись друг другу в верности в церкви – без свидетелей, незадолго до его отъезда на фронт. И если сейчас я выполню его требования, это будет означать, что и он поступил бы так же, если бы я, не дай бог, оказалась изуродованной!

– Наверное, – не стала спорить Изора. – Думаю, случись такое, ты бы тоже попросила его отступиться. Тебе бы казалось, что ты недостойна его.

Женевьева уставилась на нее непонимающим взглядом:

– Я прошу одну-единственную встречу, пусть даже ночью, если ему так легче. Мне нужно услышать его голос, прикоснуться к нему.

– Он грозился повеситься, если будешь настаивать! Самое худшее, по его словам, – то, что он стал «слюнявым».

– Ты уже говорила – у него избыточное слюноотделение, и мы не сможем целоваться, как раньше.

– Прошу тебя, Женевьева, прислушайся к просьбе Армана! А сейчас мне пора. Обдумай все хорошенько. И поставь себя на его место. Лично я хочу, чтобы он спокойно жил и его больше ничего не огорчало. Если попытаешься с ним увидеться, ему будет очень плохо.

– Понятно… Что ж, в таком случае я напишу – хотя бы это мне разрешено?

– Конечно, хорошая идея. До свидания, Женевьева! Хотя вот еще что: скажи, каковы твои обязанности в доме Обиньяков? Мне всегда казалось, что экономка должна быть старой ворчливой дамой, от которой нет никакой пользы.

Молодая женщина невольно улыбнулась: странный вопрос Изоры, ее поразительное хладнокровие, бесстрастный тон и повадки котенка-лакомки могли обескуражить кого угодно.

– Это мадам Вивиан стала называть меня экономкой, – призналась она. – Мне поручено присматривать за кухаркой, горничной и садовником, который, кроме прочего, выполняет обязанности шофера. Еще я просматриваю почту и печатаю письма на пишущей машинке в кабинете мсье Марселя. Похоже, хозяева очень ко мне привыкли.

– Но теперь, когда ты получила наследство матери, нет нужды работать у них. Ты могла бы жить в Париже или в Бордо – где-нибудь в большом городе. Я бы с радостью отправилась путешествовать. Во вторник поеду к морю с будущей свекровью. Дождаться не могу! А ты, Женевьева, видела когда-нибудь океан?

– Да, Изора, и много раз. Я очень рада. Тебе нечасто представляется возможность развеяться. Идем, провожу до ворот.

Оставшись одна, Женевьева бегом вернулась во флигель, закрылась на ключ и упала на кровать, чтобы дать волю слезам. Участь Армана представлялась ей жестокой, несправедливой и мучительной. «Изора права: мне остается только уехать из Феморо и никогда сюда не возвращаться, – терзалась она. – Я молода, не уродлива, у меня есть деньги. Достаточно, чтобы сделать свою жизнь приятной…» Однако, казалось бы, здравое умозаключение не утешило – молодая женщина разрыдалась еще горше, колотя кулачками по красному атласному покрывалу.

Перед мысленным взором Женевьевы вдруг возникло лицо Изоры, ее темно-синие глаза. Следом появилось странное ощущение, будто она провела четверть часа с совершенно незнакомым человеком, который глубоким и нежным голосом говорил страшные вещи. Женевьева встрепенулась: «Арман иногда упоминал, что его сестра не совсем нормальная – верит в фей, а когда была маленькой, всем рассказывала, будто видит их в лесу. Возможно, это все детские глупости. Теперь Изора получила образование и изъясняется, как дама из высшего общества. И все-таки… Рассказывать, как она рада предстоящей поездке к морю, после всего, что я только что узнала о своем женихе, – ужасно бестактно с ее стороны!»

Если бы Изора могла прочитать мысли Женевьевы, она бы удивилась. Думая о том, как бы получше выполнить поручение Армана, она ужасно волновалась, но ценой огромных усилий взяла себя в руки и во время разговора с его бывшей невестой ни разу не выказала своих эмоций. Теперь она шла по дороге, чувствуя себя совершенно разбитой и потерянной, – настолько, что едва могла дышать. «Тома, вернись ко мне! Прошу, вернись!» – упрямо твердила она.

Он был ее защитником, сердечным другом, убежищем, где можно спрятаться от опасности. Легкий поцелуй в лоб, веселое подмигивание или лучистая улыбка – он всегда знал, как вернуть Изору из иллюзорного мира ее мыслей, где царили горе и страх.

Девушка ускорила шаг и спустилась вниз по дороге, даже не взглянув в сторону квартала Ба-де-Суа. Полный отчаяния взгляд Женевьевы, жуткое лицо Армана, проникновенный голос инспектора Девера, а еще – трупы собак и образ Йоланты, которая клянется в верности молодому супругу у алтаря, – она запретила себе обо всем этом думать.

«Послезавтра я наконец-то увижу море, и не на почтовой открытке, а по-настоящему, – уговаривала она себя, чтобы снова не скатиться в мучительные раздумья. – Я встану лицом к волнам, и свежий морской ветер унесет мои печали!»

В квартале От-Террас, понедельник, 6 декабря 1920 г.

Тома с Йолантой только что вошли в свой дом. Молодой супруг настоял на том, чтобы перенести суженую через порог, хотя понятия не имел, откуда взялась такая традиция. Просто подумал, что так нужно для счастливого брака с Йолантой, – и не ошибся. С незапамятных времен считалось, что молодая жена не должна споткнуться, входя в свой новый дом, иначе совместная жизнь супругов не заладится.

– Ну как, моя милая Йоланта, тебе нравится? – тихонько спросил Тома.

Молодая женщина с упоением рассматривала мебель, выкрашенную светло-желтой краской, белоснежные накрахмаленные кружевные занавески на окнах, чугунную кухонную плиту и подвешенные под навесной полочкой кастрюли.

– Я не имела ничего, – волнуясь, призналась она. – А теперь у меня есть уютный дом и столько красивых вещей! Твои родители так много сделали для нас, даже слишком много!

– Твой отец тоже давал деньги на обстановку. Может, сваришь нам доброго кофейку и отпразднуем новоселье?

Едва ли не с детской радостью Йоланта подбежала к буфету и вынула все, что нужно для кофе. Подошла к печи, распространявшей вокруг приятное тепло.

– Тома, я так счастлива! Благодарение господу, теперь я твоя жена, и мне никогда не придется спускаться в шахту!

– Больше ни разу! – смеясь подхватил Тома. – Будешь вести домашнее хозяйство и ожидать рождения малыша. И не слишком утомляйся!

Тайком любуясь грациозными движениями жены, Тома сел за стол и погладил ладонью деревянную столешницу. Йоланта в это время как раз вынимала из буфета горшочек с молотым кофе.

– У нас дома даже лучше, чем в гостинице в Вуване! – улыбнулась она. – Только не обижайся, Тома, но там я чувствовала себя не в своей тарелке.

– Я заметил, – с нежностью ответил он. – Зато вчера после обеда мы замечательно погуляли в лесу.

– И я нарвала веток остролиста!

Йоланта выскочила на улицу, чтобы забрать букет, который оставила на подоконнике. Блестящие темно-зеленые листья с резным контуром, красные ягоды, словно бы горящие изнутри, – букет казался ей настоящим сокровищем.

– Теперь есть чем украсить дом к Рождеству! Добавлю еще еловых веток, – радовалась она.

Тома кивнул и, наученный горьким опытом двухдневной давности, сознательно не стал говорить молодой жене, что в середине декабря всегда приносил из Вувана ветки остролиста для Изоры. А юная подружка потом делилась, как украшает ими свою комнату. «Ставлю букет в большой глиняный горшок, вокруг него зажигаю свечи – конечно, так, чтобы отец не узнал…», – словно наяву услышал он слова своей маленькой Изолины. Немного смутившись, что в такой момент вспоминает о другой, Тома встал и налил в чайник воды.

– Я сама! – попыталась помешать ему Йоланта.

– Думаю, моя восхитительная женушка, у нас есть время осмотреть спальню! – весело объявил он и обнял любимую за талию. – Вода ледяная, закипит нескоро. Идем наверх!

Он увлек ее за собой к узкой лестнице. Раскрасневшаяся от радостных переживаний Йоланта не стала противиться.

– Думаю, там найдется большая кровать под атласным покрывалом и пара мягких подушек! – шепнул он.

Молодая женщина тихонько рассмеялась. Она была взволнована от мысли, что теперь они с Тома будут жить вместе и каждую ночь – спать в одной постели.

– Какая красота! Наша спальня! – восхитилась она. – Здесь даже есть платяной шкаф с зеркалом!

– Чтобы ты могла любоваться собой утром и вечером, Йоланта!

Небо заволокло тучами. Сквозь хлопчатобумажные занавески в цветочек в комнату проникал сероватый дневной свет. Возбуждаясь все больше, Тома обхватил жену за талию и заглянул ей в глаза. Затем медленно снял с нее берет и шерстяной жакет. Распустил ей волосы.

– Ты такая красивая! Я хочу, чтобы ты это знала, чтобы сама увидела. – Чувствуя, как учащается дыхание, он перешел на сладострастный шепот.

– Нет, не надо…

Остановить Тома было уже невозможно. Он повернул Йоланту лицом к зеркалу и встал у нее за спиной. Пока он расстегивал на ней блузку, спускал бретели комбинации и высвобождал из шелкового плена ее круглые груди с затвердевшими сосками, молодая женщина с оттенком изумления смотрела на свое отражение.

– Тома, не нужно, мне стыдно!

Несмотря на стеснение, Йоланта тоже задышала чаще, и ее юное тело замерло в сладостном ожидании. Однако, едва молодой супруг расстегнул застежку на юбке, она вырвалась и, закрыв лицо руками, бросилась на кровать.

– Ты с ума сошел, – зарделась она.

– Это ты сводишь меня с ума, Йоланта!

Он очень быстро добился своего, и вид женских ножек в черных чулках, и полоски белой нежной кожи над ними только распаляли его.

– Хорошая моя, через три часа мне снова спускаться в забой, – говорил он, двигаясь взад-вперед в ее лоне. – Я буду вспоминать сладкие минуты с тобой, и сам черт мне уже не страшен!

Йоланта вскрикнула и изогнулась, подаваясь ему навстречу. Уж очень хотелось доставить мужу удовольствие, ублажить его, потому что отныне ей предстояло жить в ритме его уходов и возвращений. Каждый день она будет верно ждать с замирающим от страха сердцем, опасаясь очередного несчастья.

– Не оставляй меня одну! – жалобно протянула она, когда Тома, еще с затуманенной головой, упал на постель рядом с ней.

– Даже если бы и хотел – не могу! – пошутил он. – Мадам Маро, послушайте-ка! Уж не чайник ли это свистит? Кофе теперь покажется нам еще вкуснее!

Тома улыбнулся жене самой нежной, самой очаровательной своей улыбкой. Она словно бы ослепила Йоланту – молодая женщина на мгновение даже смежила веки. Тома поцеловал ее в губы, и она, засмеявшись, потребовала еще. Внизу хлопнула входная дверь, и резкий звук положил конец их любовной схватке.

– Эй, голубки! – позвала Онорина.

– Уже спускаемся, мам! – откликнулся Тома, одеваясь и подмигивая жене.

Через несколько минут молодожены входили в кухню, которая встретила их приятным ароматом горячего кофе.

– Вот, дети, пришла пожелать вам счастья в новом доме! – объявила Онорина. – Надо же, как стекла запотели! Нельзя оставлять надолго кипящий чайник. А еще я принесла пирог с грецкими орехами.

– Спасибо, мадам Маро! – смутилась Йоланта. – И за все остальное спасибо. Теперь у меня есть прекрасный дом и все, чего только душа пожелает!

– Очень рада, что вам нравится. Вы с Тома заслуживаете, чтобы у вас было все необходимое. Мсье Амброжи заходил утром предупредить, что едет в Вуван и привезет вас еще до полудня.

– Мам, выпей с нами кофейку, – предложил Тома, обнимая мать.

– Не хочу вас стеснять, – замялась Онорина, хотя явно обрадовалась приглашению сына.

– Мы всегда вам рады, мадам, – поспешила заверить Йоланта. – Надеюсь, вы будете часто заходить ко мне, пока Тома на работе. Я найду, чем себя занять, – буду шить и вязать приданое для малыша.

– А я тебе помогу, моя девочка. И чтобы больше никаких «мадам»! Можешь называть меня Онориной.

– Я не осмелюсь…

– Ну, тогда зови свекровью или просто мамой – свою-то ласковую и добродетельную мать ты похоронила… Сын рассказывал, как ты ее любила. Поцелуй меня, моя девочка!

Заливаясь слезами, Йоланта не заметила, как очутилась в крепких объятиях свекрови. Спустя какое-то время все втроем уселись за стол, на котором уже стояли кофе и ореховый пирог.

– Мсье Амброжи рассказывал новости о фермерах Мийе? – поинтересовалась Онорина, откусывая от пирога.

– Надеюсь, ничего плохого не случилось? – моментально встревожился Тома.

– Вернулся их сын Арман. Мы узнали об этом от Изоры – вчера, перед мессой. У него, бедного, страшно изуродовано лицо – таких называют «гель касе», и их, к сожалению, очень много. Но, слава богу, он хотя бы жив! Новость буквально потрясла Женевьеву Мишо! На нее, бедняжку, жалко было смотреть.

– Боже, какая несправедливость! – огорчился Тома. – Они с Женевьевой так любили друг друга!

Йоланта слушала, не участвуя в разговоре и не проявляя никаких эмоций. Онорина же, постепенно распаляясь, продолжала:

– А Изора снова отличилась! Надо же было ляпнуть такое о нашем Жероме! Прямо при нас заявила, что Жерому будет проще принять Армана, потому что он слепой! Совершенно не думает, что ее слова могут кого-то обидеть! Ты согласен, Тома?

– Изора ничего плохого не имела в виду, мама. У нее логический склад ума. Ну признай: она попросту отметила очевидное. Вдобавок ко всему она видела брата, поэтому прекрасно представляет, как тяжело на него смотреть, отсюда и ее реплика.

Тома в очередной раз встал на защиту своей драгоценной подруги детства! Йоланту это не могло не расстроить, и она сочла нужным высказать свое мнение:

– И все-таки ей не следовало так говорить! Изоре Мийе необходимо считаться с чувствами своего жениха и брата тоже!

К удивлению обеих женщин, Тома не уступал. Он искренне считал, что его родные относятся к Изоре хуже, чем она того заслуживает.

– Изора и Жером поженятся, и вам нужно постараться узнать ее получше. Она умная девушка, и у нее хватило способностей, чтобы получить достойное образование. Это можно считать чудом, учитывая, в каких ужасных условиях она росла. Я признаю́, что временами она ведет себя нелепо и говорит невпопад. А чего еще можно ожидать от девочки, которой никогда не интересовались родители, все детство били, морили голодом, над которой глумились родные братья? Мама и ты, Йоланта, – ну как вы не поймете, что Изора очень нуждается в доброте и поддержке? Я много лет отношусь к ней, как к родной сестре, и это нельзя изменить!

– Надо же, как ты возбудился! – попыталась отшутиться Онорина Маро. – Не волнуйся, мой мальчик, все поправимо. Я сама за нее возьмусь! Завтра мы с Изорой едем в Сен-Жиль-сюр-Ви семичасовым утренним поездом. Она ведь тоже скоро станет моей невесткой, и я надеюсь, что сумею вложить в ее голову немного здравого смысла. Я не отношусь к ней плохо, даже наоборот! Прекрасно помню те времена, когда вечерами после уроков ты приводил плохо одетую маленькую девочку к нам домой. Как она радовалась, усаживаясь у печки с чашкой теплого молока и ломтем булки! Я желаю ей только добра, мой мальчик, только добра!

– Я тоже, – соврала Йоланта. – Думаю, со временем мы с Изорой подружимся, раз уж ты любишь ее, как сестру.

На том разговор и закончился. Старшая мадам Маро вернулась к себе – благо домá родителей и молодоженов стояли стена к стене. Внешне она оставалась совершенно спокойной, но тревога комком стояла в горле. Как всякой любящей матери, ей хотелось быть уверенной в том, что Изора не заставит сына страдать.

В шахте Пюи-дю-Сантр, в тот же день, через два часа

Тома энергичным шагом прошел через «зал висельников», рассеянно поглядывая на свисавшую с потолка одежду товарищей по работе. Висящие на длинных крючках робы отбрасывали на стены причудливые тени, похожие на безголовые привидения с искореженными телами.

Бригада встретила его радостными окликами. С тех пор как Тома спас юного Пьера Амброжи и сам выжил под завалом, забравшим жизни трех товарищей, углекопы считали его чуть ли не героем. Несмотря на криминальную историю, вскрывшуюся в связи с трагедией, к памяти погибших здесь относились с большим уважением.

– Здравствуй, сынок! – воскликнул Гюстав Маро. – Кончился медовый месяц! Пора спускаться в шахту.

– Ты не прав, отец, мой медовый месяц только начинается, и продлится он целую вечность, пока любимая жена будет со мной.

– Отлично сказано, парнишка! – ухмыльнулся углекоп с лысиной на макушке по прозвищу Тап-Дюр. – Ты у нас прямо поэт!

– Тома, перед тобой – наш новый бригадир, – объявил Гюстав. – Если уж кто и заслужил повышение, так это наш славный Тап-Дюр! Вот только теперь его следует называть Шарль Мартино.

– Ты смеешься надо мной, Гюстав? – замахал руками углекоп, о котором шла речь. – Моя жена, конечно, радуется, что мы переедем в квартал Ба-де-Суа, но никто не посмеет сказать, что я загордился!

Молодой углекоп не смог скрыть разочарования. Он считал, что бригадиром останется его отец, который занимал этот пост последние несколько недель.

– Я отказался, – пояснил Гюстав Маро, заметив взгляд сына. – Лучше быть хорошим забойщиком, чем плохим бригадиром. Ответственность меня тяготит, да и командовать друзьями как-то неприятно.

– Я удивился, только и всего. Ну, хватит разговоров! Мне нужна новая лампа и новая каска.

– Получишь и то и другое, – громыхнул Тап-Дюр. – Мсье Обиньяк на инвентарь не скупится, в этом его не упрекнешь. Он и назначил меня бригадиром. А я не смог отказаться.

Подошел Станислас Амброжи – молчаливый углекоп с уставшим, как от долгой бессонницы, лицом. Мужчины обменялись рукопожатием. В тот же миг где-то глубоко под землей заржала лошадь. Звук, донесшийся наверх, был слабым, но вполне различимым.

– Пьер, наверное, скучает по лошадям, особенно по своему Датчанину, – Тома с улыбкой повернулся к тестю.

– Пока ему нельзя на работу, колено еще не зажило, – ответил поляк.

– Вы сегодня в нашей бригаде?

– Заменяю Пас-Труя, – уточнил Станислас.

Скоро они уже были готовы войти в кабину, которая доставит их в самые недра, откуда поднимался острый запах угля, пыли и грязи. Тома ощутил смутную тревогу при воспоминании об адском грохоте после взрыва газа и лавине падающих отовсюду камней вперемешку с обломками деревянных перекрытий. Своими опасениями он поделился с отцом.

– Такое еще не скоро случится, сынок, – шепотом успокоил его Гюстав. – Галерею заново укрепили, так что опасности нет.

– Опасность есть всегда, – возразил поляк Амброжи. – Тип, который застрелил Альфреда Букара. Может статься, он ходит все время рядом и в забое садится вместе с нами перекусить!

Тома вспомнил, что рассказала ему Йоланта после свадьбы: у Станисласа Амброжи есть огнестрельное оружие – пистолет. Он пообещал себе, что до окончания смены постарается узнать больше.

Возможность представилась во время очередного перекуса. Гюстав и новый углекоп по фамилии Грандье что-то живо обсуждали, присев на продольную балку на стене. Они пили сидр из одной бутылки и из одной коробки накладывали паштет на большие ломти хлеба.

Малообщительный по натуре, Амброжи привычно устроился на отшибе. Глядя перед собой в пустоту, он развернул салфетку, в которой оказался кусок сдобной булки и яблоко.

– Тесть, если хотите, могу угостить вас куском орехового пирога, – предложил Тома, подходя ближе.

– Спасибо, мой мальчик, не стоит. Я не голоден. В последнее время мне что-то ни есть, ни пить не хочется.

– Что-то случилось? – вполголоса поинтересовался молодой Маро. – Еще утром, когда вы приехали за нами в Вуван, мне показалось, что вид у вас невеселый. Надеюсь, не потому, что мы с Йолантой поженились?

– А что еще оставалось? Пришлось покрывать позор.

– Я люблю Йоланту по-настоящему и хочу, чтобы вы это знали. И я собирался на ней жениться еще до того… ну, вы понимаете. И к Пьеру очень хорошо отношусь.

Станислас Амброжи внимательно посмотрел на лицо Тома, освещенное светом лампы, которую он поставил рядом.

– Бедный мой Пйотр! О том, что ты спас ему жизнь, я помню всегда.

Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к шумам шахты, часто оглушительно громким. Где-то по рельсам катили берлины с углем, мерно ударяли о стену обушки, перекликались забойщики, ржали лошади.

– Мсье Амброжи, Йоланта вошла в мою семью, и я теперь должен стать частью вашей. Есть кое-что, что меня беспокоит. Вопрос, на который я очень хочу получить ответ.

Тома покосился на отца и Грандье, которые как раз убирали остатки еды в сумку.

– Йоланта призналась, что у вас есть пистолет, – прошептал он поляку на ухо. – Будет лучше, если вы как можно скорее покажете его инспектору Деверу, он как раз ищет орудие убийства. Он наверняка знает марку пистолета, раз у них есть пуля, извлеченная из тела Букара. Маленькая проверка – и станет ясно, что вы не имеете к этому никакого отношения. В противном случае, если о пистолете, кроме вашей дочки, известно кому-то еще, на вас могут донести или даже обвинить в убийстве.

– Зачем Йоланта тебе рассказала? – взвился Станислас Амброжи.

– Она боится за вас. Поэтому я и решил поговорить, – оправдывался Тома. – Она плакала, когда говорила о вас, – там, в «Оберж-де-Вуване», после свадьбы.

– А если бригадира застрелили из моего пистолета? – Лицо Амброжи перекосилось от гнева, что немало удивило Тома. – Я скажу, что меня мучит, сынок! Нет у меня больше пистолета, его украли! Когда, как – понятия не имею! Поэтому подозреваю всех и каждого и не могу заснуть, даже когда валюсь с ног от усталости.

– Кто-то украл пистолет? Когда? До смерти Букара или после?

– До, черт бы их всех побрал! Иначе стал бы я так переживать!

– Тесть, послушайте, но ведь чтобы стащить пистолет, надо было знать, что он у вас есть! Ну и вляпались же вы в историю! Мы еще обсудим ситуацию, но не здесь, – пообещал Тома.

Гюстав Маро, который то и дело с любопытством посматривал в их сторону, снова взялся за обушок. Грандье тоже вернулся к работе, негромко напевая жалобную песню углекопа:

Просыпайся, углекоп, видишь – солнце встает.

Живьем отправляйся в гроб, ступай, зарабатывай на жизнь!

Не для тебя льется с неба свет.

Прошел уже день, когда я мог свободно дышать,

И вот, пора возвращаться в эту разверстую пропасть.

Так уж устроена моя жизнь, хоть проклинай ее, хоть нет,

Лишь бы заработка хватило на тех, кого я так люблю.

Солдат защищается на поле брани,

А углекоп никогда не видит своего врага.

Земля, что вскормила его, сжала свою утробу,

Рушится свод – вскрик, и всему конец.

Тома покачал головой, удрученный тем, насколько слова песни отвечают действительности. Его отец окликнул коллегу:

– Уж лучше молчи, Грандье! Подумай о товарищах, которые погибли недалеко отсюда.

– Вот о них я, Маро, и думаю! Поэтому-то и пою!

Станислас Амброжи нервно пожал плечами, и каждый занялся своим делом.

На ферме во владениях графа де Ренье, в тот же вечер

Изора заперлась на ключ в своей комнате. Разумеется, родителям такое поведение не нравилось, зато она чувствовала себя свободно и в безопасности. В детстве она не решалась нарушить прямой запрет, исходивший от отца, и подолгу гипнотизировала ключ в двери, мечтая закрыться изнутри. Но сегодня вечером она сделала это совершенно естественно, как и на протяжении последних двух лет.

– Что же мне завтра надеть? – тихонько прикидывала она, сожалея, что ее единственное зеркало такое маленькое.

Сколько бы ни старалась девушка рассмотреть, насколько удачна ее очередная попытка выглядеть элегантно, увидеть целостный образ никак не удавалось. Весь ее бедненький гардероб был разложен сейчас на кровати. В конце концов Изора выбрала бежевую шерстяную юбку и коричневый жакет. «Наверняка будет так же прохладно, как сегодня, – рассуждала она. – А еще на берегу океана всегда сильный ветер, если верить Тома. Поэтому надену еще пальто и прихвачу с собой шарф».

Она стиснула зубы и печально вздохнула. С этим срочно нужно что-то делать: Тома по-прежнему занимал слишком много места в ее мыслях. Изора планировала исполнить данное себе слово – навсегда остаться дома, с семьей и ухаживать за Арманом. Жерому же она собиралась при первой возможности сообщить, что он не станет ее женихом и, уж тем более, мужем.

«Завтра скажу, если он поедет с нами в санаторий к малышке Анне!» – решила она.

Услышав тихий щелчок, девушка вздрогнула от неожиданности: дверная ручка повернулась, но дверь осталась запертой. Посетителю пришлось постучать.

– Изора, открой, это я, – послышался требовательный голос матери. – Нам нужно поговорить!

Войдя, Люсьена застала дочь во фланелевой сорочке, поверх которой была накинута шаль.

– Ты почему разгуливаешь в таком виде? Скоро садимся ужинать. Ну-ка одевайся, иначе снова заболеешь!

– Я привыкла, мам. В моей комнате никогда не топится. О чем ты хотела поговорить?

– Арман уже спустился в кухню, и, по его словам, ты завтра едешь бог знает куда с мадам Маро. Только не получится – придется посидеть дома, Изора. Мсье и мадам Дювинь завтра колют свинью, и нам с отцом надо поехать помочь. Мы обещали еще месяц назад. Так что тебе следует остаться и позаботиться о брате – его нельзя оставлять одного.

Изора не сразу нашлась что ответить. Она отбросила шаль и натянула старенькое платье, в котором обычно помогала отцу на ферме.

– Уверена, Арман обойдется и без меня, – выдавила, наконец, она. – Он ведь не инвалид! Мама, мы едем на побережье, в Сен-Жиль-сюр-Ви! И я пообещала, что буду в Феморо в семь утра.

– Идем на кухню. Сама объяснишь отцу, – вздохнула Люсьена Мийе. – Господи, какая же ты черствая, моя девочка! И как только у тебя язык повернулся сказать, что наш Арман – не инвалид? А что, если кто-то придет на ферму и увидит его?

Бастьен Мийе ожидал их на пороге кухни, и языки пламени, танцующего в очаге, освещали его красное лицо. Изора замерла на мгновение, наслаждаясь приятным теплом, золотым светом открытого огня и запахом супа.

– Что, Изора, собираешься завтра бросить брата одного? – начал закипать отец. – Ну конечно, у Маро ведь лучше, чем дома.

– Замолчи, отец! – вступился за нее Арман, который уже сидел за столом. Лицо он закрыл повязкой из белой ткани, похожей на тюрбан, который носят арабы.

Между складок поблескивал единственный глаз с янтарно-коричневой радужкой под тяжелым веком.

– Где такое видано – променять брата, героя войны, на поездку к черту на кулички! – все больше ярился Бастьен Мийе.

Арман устало отмахнулся. Люсьена поспешила поставить перед ним супницу и налить ему первому.

– Ты проголодался, сынок! Ешь скорее! Я положила в суп сала, как ты любишь. Завтра сестра останется дома, с тобой! Она не станет упрямиться, правда, Изора?

– Нужно будет предупредить мадам Маро, – понурилась девушка.

– Не слушай их, Изора! – вдруг взорвался Арман. – Делай то, что собиралась! Садись-ка со мной рядом. Отец, посуди сам – я же обходился как-то без посторонней помощи, когда вышел из больницы! Ездил по стране, жил в гостиницах, ходил в ресторан. А здесь я дома, в привычной обстановке. И сиделка мне не нужна, потому что я не болен. Пускай Изора едет себе спокойно в Сен-Жиль-сюр-Ви! Привезет мне оттуда газет – будет чем занять голову. А на обратном пути передашь письмо Женевьеве. Хорошо, сестренка? Я написал ей сегодня утром.

– Конечно, Арман, все сделаю, – вздохнув с облегчением, пообещала Изора. – Мне так хочется увидеть море!

– Fan de vesse! Сил нет выслушивать весь этот вздор! – снова повысил голос Бастьен. – На море ей приспичило! А я его видел, твое море?

– Времена меняются, отец, – вмешался Арман. – Изора имеет право жить, как ей хочется, и путешествовать в свое удовольствие. Кто тяжело трудился, пока здоровые молодые мужчины были на фронте? Женщины – такие, как мама и Изора. И не только в наших краях, но и по всей Франции – на заводах, на полях!

– Ой, я сейчас заплáчу! Не желаю больше слушать о замученных работой женщинах и о каких-то там переменах! Выпьем лучше по стаканчику красного!

Все еще хмурясь и качая головой, фермер налил себе вина и прищелкнул языком. Люсьена подала ему миску с супом и отошла, чтобы помешать рагу в котелке, подвешенном на треноге над горячими угольями.

– Будет тебе сердиться, муженек, – приговаривала она. – Вся семья собралась за столом, а для меня это – радость!

– Ты права, мама, – подхватил Арман. – За меня не волнуйтесь. Раз уж завтра я остаюсь в доме один, как следует вымоюсь и лягу спать. А ты, сестренка, если найдешь на пляже раковину, привези мне в подарок! Я видел океан в июле 1914-го, когда мы с Женевьевой ездили в Ле-Сабль-дʼОлон. Красивее нет ничего на свете…

– Обязательно привезу тебе ракушку!

Кончиками пальцев она провела по руке брата, лежащей на столе, выражая ему свою признательность. Он все понял и ответил таким же нежным жестом.

«Думаю, Женевьева была бы счастлива вот так к нему прикоснуться. Просто дотронуться!» – подумала Изора.

Она будто бы заново переживала их с Арманом вчерашний разговор, который состоялся после ее возвращения из Феморо. Как и сегодня, на брате был нелепый тюрбан, полностью закрывающий лицо. «Когда я вошла к нему в спальню, он сидел с книгой в кресле возле переносной печки. В комнате было тепло, и Арман, на первый взгляд, казался умиротворенным…» – вспомнила девушка.

Она в деталях описала ему разговор с Женевьевой, но брат сохранял полнейшее спокойствие. А потом задумчиво сказал:

– Что ж, пускай мне напишет, если ей от этого станет легче. Или поступим по-другому: я сам напишу, первым! Мы никогда не будем вместе, и ей придется смириться! Я поступаю так, потому что люблю и хочу, чтобы ее жизнь была счастливой и полной.

Весь вечер они провели вместе. Арман рассказывал о первых днях на фронте, а Изора – о том, как училась в «Эколь нормаль», а потом работала у Понтонье, и о своей размолвке с графиней де Ренье. В четыре часа Изора спустилась на кухню и под благосклонным взглядом матери приготовила полдник для всей семьи. То воскресенье навсегда останется в памяти, Изора это знала. Ее любовь к брату только крепла.

«Сегодня он опять защищал меня перед отцом!» – улыбнулась она.

Сен-Жиль-сюр-Ви, на следующий день

Изора первой выпрыгнула из разбитого деревенского дилижанса – чудом уцелевшего пережитка XIX века, который до сих пор курсировал между крошечным городским вокзалом и санаторием для больных туберкулезом «Вилла Нотр-Дам». Это было внушительное здание, построенное на небольшом холме у самого океана, с двух сторон окруженное дюнами. К нему вела песчаная дорожка. С террасы санатория открывался прекрасный вид на пляжи и бесконечную гладь Атлантического океана.

– А где же море? – спросила Изора. – Господи, как приятно пахнет! Мне очень нравится. И такой странный шум…

– Это запах йода и морской воды, – уточнил Жером. Девушка подала ему руку, помогая выйти из дилижанса. – А шумят волны. Должно быть, сейчас самый прилив.

– Мадам Маро, можно я побегу вперед? – попросила Изора, предвкушая встречу с могущественной стихией. – Вы, конечно же, торопитесь увидеть крошку Анну. Скажите, что я тоже приехала и скоро приду. И оставьте мне самую тяжелую сумку.

– Беги, сумки понесет Жером, – разрешила Онорина. Сегодня она постаралась одеться понаряднее, на голову повязала красивый платок.

В одной руке у нее была корзинка с продуктами и ридикюль, в другой – полотняная сумка. Она рассчитывала, что Изора останется с ними.

У Жерома заныло сердце. Он бы дорого дал, чтобы видеть восторг Изоры в момент, когда ее взору откроется океан; наблюдать, как ветер треплет ее черные кудри; любоваться экстатической улыбкой на восхитительном кошачьем личике.

– Да, конечно, беги, моя хорошая! – подбодрил он любимую. – Но будь осторожна, чтобы тебя не накрыло большой волной.

– Спасибо, Жером! Спасибо!

И девушка, совсем по-детски подхватив юбку – так, что стали видны не только ботинки, но и серые чулки, – убежала в сторону пляжа.

– Никакого понятия о приличиях! – пробурчала Онорина себе под нос.

– Мам, почему ты так говоришь? – не понял слепой юноша.

– Я знаю, сейчас в моде юбки покороче, чем носили мы в свое время, – видела в журналах. И в Париже, конечно, только в таких и ходят, но Изора позволяет себе показывать щиколотки!

– Перестань ее критиковать! В поезде, стоило Изоре заговорить, как ты начинала вздыхать, – да-да, совсем как сейчас! Если бы мы приехали летом, она могла бы даже искупаться. Я уверен, что женщины, купающиеся в море, показывают куда больше, чем щиколотки! Идем лучше в санаторий.

– Господи, а ведь ты прав, Жером! Может показаться, что я нарочно тяну время. Хотя, положа руку на сердце, так оно и есть. Знал бы ты, сынок, как я боюсь вердикта докторов! Они высказывали опасения еще в прошлый мой визит – в ноябре, незадолго до того, как в шахте случилось несчастье. Хорошо, что твои сестры могут навещать нашу девочку довольно часто!

– Ты должна верить в лучшее, мама! Анна – маленький ангел, Господь спасет ее!

Онорина взяла сына, который осторожно исследовал дорожку кончиком белой трости, за руку.

– Твои слова да богу в уши, Жером! Как бы мне хотелось, чтобы в этом году Анна отметила с нами Рождество! Но боюсь, что не получится. Мсье Обиньяк и слышать ничего не хочет. Он запретил мне привозить Анну в Феморо даже на пару дней.

Директор горнорудной компании опасался распространения инфекции, и при малейшем подозрении на туберкулез больного выдворяли из шахтерского поселка[42]. Семья Маро придерживалась мнения, что такие меры безопасности слишком суровы, но, как и многим другим, пришлось уступить. Вот уже два года младшая девочка Гюстава и Онорины жила в санатории в Сен-Жиль-сюр-Ви – месте, где, благодаря морскому воздуху и здоровой пище у пациентов больше шансов поправить здоровье.

Изора же забыла не только о своих огорчениях – обо всех бедах мира. Стоя на вершине песчаной дюны, она смотрела на океан – пребывающее в вечном движении необъятное пространство, чье шумное пение привело ее в состояние невыразимого восторга. Под мутно-серым небом вода казалась зеленой, с оттенком патины. Огромные волны с гармоничным рокотом обрушивались на берег.

– О да! Прекраснее нет ничего на свете! – прошептала Изора.

Она стояла одна-одинешенька под порывами ветра, насыщенного мельчайшими частичками воды, – одинокая и бесконечно счастливая. На бурных волнах качались чайки; некоторые с сиплым криком взлетали, едва коснувшись воды.

– Я бы хотела жить здесь, на этом самом месте! – сказала она громко, топнув ножкой по песку.

Терпеть больше не было сил: Изора сорвалась и бегом начала спускаться по склону. Споткнулась, но тут же встала и снова стремительно понеслась вниз. Ей хотелось как можно ближе подойти к океану, вдохнуть полной грудью новый запах, который волновал душу.

Онорина ненадолго задержалась на террасе санатория, у главного входа. Она успела заметить, как будущая невестка бежит к линии прибоя, воздев руки в небу, словно празднуя какую-то загадочную победу. И то, что должно было случиться, конечно же, произошло: серая, увенчанная короной белой пены волна захлестнула ноги Изоры чуть ли не до колен, намочив юбку. «Господи всемогущий, она и не думает убегать! Как будто собирается броситься в воду!»

– Мам, что делает Изора? – спросил Жером.

– По-моему, забавляется! Боже мой, она совсем еще девочка. А ведь следующей осенью ей придется обучать деток в школе. Не представляю ее в роли учительницы, а уж благовоспитанной супруги – и того меньше!

Слепой юноша медлил с ответом. Лицо его озарилось блаженной улыбкой – так обычно улыбаются люди, стоящие на пороге счастья.

– Никогда не стану требовать от нее быть благовоспитанной, мама, – сказал он наконец. – Благодаря Изоре я счастлив. Не порти мою радость!

Глава 8

Такая разная любовь

Сен-Жиль-сюр-Ви, санаторий «Вилла Нотр-Дам», в тот же день

Стоило Онорине Маро войти в комнату маленькой Анны, как она и думать забыла об Изоре, чье поведение вызвало у нее бурю негодования. В свои двенадцать ее младшая дочь была весьма миниатюрной, с голубыми миндалевидными глазами и легкими волнистыми темно-русыми волосами. При виде матери на осунувшемся личике Анны появилась вымученная улыбка.

– Мамочка, я так по тебе соскучилась! – Девочка с трудом сдерживала слезы. – Ты не приезжала целый месяц.

– Моя любимая крошка, я тоже скучала по тебе, – ответила Онорина, целуя дочку в лоб. – Отгадай, что я привезла, чтобы ты поскорее меня простила!

– Подарок?

– Целых два подарка, а еще в коридоре ждет кое-кто, кого я взяла с собой!

– Тома?

– Нет, Тома с Йолантой приедут в воскресенье. Жером!

– Жером! Как хорошо!

Медсестры, в большинстве своем монахини, рекомендовали посетителям щадить чувства больных: нервная система у них ослаблена, а значит, сильные эмоции не пойдут им на пользу. Вовремя вспомнив об этом, Онорина настояла на том, чтобы войти в палату первой и без сопровождающих.

– Пойду позову твоего брата, – сказала она, с болью в сердце глядя на дочь. Анна выглядела еще более слабенькой, чем в прошлый раз.

Жером театральным жестом поздоровался с сестрой и, направляемый матерью, тоже поцеловал в лоб.

– Сестричка, я уверен, что ты стала еще красивее, чем раньше! И раз уж я все равно подслушивал под дверью, могу признаться, что тоже привез подарок!

– Сколько радости в один день!

Полгода назад маленькую Анну Маро перевели в отдельную палату. Онорина тогда очень расстроилась, хотя и словом никому не обмолвилась: вероятнее всего, то была вынужденная мера – девочку пришлось изолировать. Мадам Маро напрямую спросила у директрисы санатория и та сказала, что речь об этом пока не идет, однако ее грустный взгляд подтвердил опасения матери.

– Правда, хорошо, моя крошка? – нарочито весело воскликнула она. – Тем более что вчера к тебе приезжали Зильда и Адель.

Внезапно посерьезнев, девочка кивнула. Онорина встревожилась:

– Ты была не рада их видеть?

– Конечно, рада, мамочка! Они рассказывали о свадьбе Тома и Йоланты, а мне так хотелось бы там присутствовать! Танцы, свадебный торт… А еще они говорили о взрыве и обвале на шахте, из-за чего бедному Пьеру отрезали ногу!

Анна хранила воспоминания о жизни в Феморо как самую дорогую драгоценность. Каждое утро, просыпаясь, она вспоминала о тех временах, когда можно было сидеть возле дома и смотреть на прохожих – соседей, товарищей отца по работе, их жен и детей. Все ей улыбались, здоровались, а с Марией, младшей дочкой Пас-Труя, они вместе играли после уроков.

– Неприятно, нет слов, – согласился Жером. – Может, лучше ничего такого не рассказывать?

– О нет! Хочу знать все, даже если новости грустные. Я смогу молиться за тех, кому сейчас плохо. Всегда прошу Пресвятую Деву, Иисуса и святую Барбару защитить папу и Тома!

– Наверное, месяц назад твои молитвы их спасли, – поддержала дочь Онорина. – А теперь давай-ка посмотрим, что у меня в корзинке! Ну-ка!

Онорина достала пакет медовых конфет, а следом – сверток, перевязанный лентой. Маленькая Анна раскрыла его, и оказалось, что внутри – пижамка из бумазеи, розовая в белый горошек.

– Только вчера вечером закончила шить! Нравится?

– Мамочка, она такая мягкая! Спасибо!

– Я смастерила тебе еще кое-что – раз уж теперь ты лишилась соседки по комнате! Это кукла!

Девочка схватила тряпичную фигурку с косичками из желтой шерстяной пряжи, наряженную в полосатое платье и красный берет. Глаза, нос и рот Онорина вышила разноцветными нитками.

– Ты правда думаешь, что мне можно куклу? – срывающимся шепотом спросила Анна. – Я ведь уже взрослая…

– Конечно, можно, сестричка! – с уверенностью заявил Жером.

– Твой брат прав, моя милая крошка, – подхватила Онорина. – Скажи, тебе понравилось?

Анна хотела ответить, но не успела – зашлась в кашле. Она быстро отвернулась, достала из-под подушки носовой платок и прижала ко рту, безуспешно пытаясь справиться с приступом.

Не в силах унять дрожь, Онорина наклонилась к дочери, чтобы помочь. Увидев на платке кровь, она едва не закричала от отчаяния.

– Нужно позвать медсестру или доктора! – повернулась она к Жерому.

– Нет, мамочка, не надо, – взмолилась маленькая пациентка. – Они вас прогонят! Мне уже лучше.

В то же мгновение послышался стук, и дверь в палату открыла Изора. Волосы у нее были влажные от морских брызг, несколько темных прядей прилипло к правой щеке. Ботинки тоже намокли, как и край юбки.

– Здравствуй, Анна! – тихо поздоровалась она.

– Изора? – удивилась девочка, которую мать все еще сжимала в объятиях. – Какой сюрприз!

– Господи, что с твоей одеждой? – укоризненно воззрилась на девушку Онорина. – Могла бы быть поаккуратнее, раз уж собиралась прийти в палату!

– Простите, я не хотела ничего плохого. Это такая красота – и пляжи, и океан, и чайки в небе!

Последовал момент напряженной тишины, которую нарушил слабый, но мелодичный голосок Анны.

– Изолина, мои сестры Зильда и Адель рассказали мне о вас с Жеромом! Выходит, вы решили обручиться?

– Выходит, что так, – подтвердила девушка, подходя к кровати. – Моя милая Анна, я не могу сесть с тобой рядом, потому что боюсь испачкать постель. Но если я тебя поцелую, ты почувствуешь запах моря, я принесла его на себе! Ты очень добра ко мне и называешь меня Изолиной – совсем как в те дни, когда мы играли на пруду!

– Я помню! Мы подстерегали водяных фей. – Глаза Анны заблестели от радостного волнения. – Ты говорила, они прячутся в камышах!

Под неодобрительным взглядом будущей свекрови Изора поцеловала девочку в щеку, погладила по волосам. Жером, который сидел на стуле и молча слушал, вдруг испытал острую тоску по прежним временам. «Как беззаботно мы жили, пока не началась проклятая война! И, слава богу, каждое воскресенье гуляли в свое удовольствие!» – вспоминал он.

Они с Тома уже работали в шахте, но в выходной обязательно отправлялись на прогулку в лес или на пруд, где у Гюстава Маро был летний домик. Пытались рыбачить, однако больше смеялись и пели песни, совершенно позабыв об удочках. Зильда и Адель, в рабочие дни занятые сортировкой угля, по выходным приносили им полдник в корзинке. Взрослые красивые девушки, но никто из парней не смел с ними заигрывать – настолько обе были набожны. «Изора в своей латаной кофточке всегда умудрялась очутиться рядом! Ее кукольное личико казалось испуганным, но в нем отражалась надежда. Она боялась, что ее прогонят, но мы всегда брали ее с собой!» – вернулся он мыслями в прошлое.

– Жером! – позвала мать. – Жером, о чем ты там размечтался? Не пора ли презентовать сестренке подарок?

– А, конечно! – смутился юноша. – Ну вот же он, мой подарок! Это Изора! Видишь, как Анна обрадовалась. Правда, малышка?

– Конечно, брат. Изора – чудесный подарок!

Нахмурившись, Онорина устроила дочь поудобнее, подложила подушку под спину.

– Пойду поговорю с директрисой, – сказала она. – Если проголодаетесь, возьмите в корзинке печенье и яблоки.

С этими словами славная женщина вышла из комнаты. Настроение совсем испортилось. Перед глазами все еще стояло пятно крови на носовичке, сердце сжималось при одной мысли, что ее младшая девочка смертельно больна. К страху примешивалась холодная ярость. Онорина уже сожалела, что взяла с собой Изору, и сердилась на сына, который то и дело превозносит невесту. Дошло до того, что он уже говорит о ней, как о подарке. «Еще одно несчастье на мою голову!» – сокрушалась сердитая мать, шагая вдоль коридора.

На ферме во владениях графа де Ренье, в час пополудни, в тот же день

Арман наслаждался одиночеством. Нисколько не опасаясь, что кто-то войдет и увидит его изуродованное лицо, он расслабился и почувствовал себя почти тем же беспечным парнем, каким был до ранения. Как и обещал родителям, он с удовольствием помылся в большой лохани с теплой водой, которую поставил перед очагом. Правда, осторожности ради, все же запер входную дверь на ключ.

Люсьена еще до рассвета приготовила обед, чтобы сын не остался голодным, а Бастьен, в свою очередь, принес дров и сложил возле очага – лишь бы обожаемый мальчик поменьше себя утруждал.

Помывшись, Арман надел кальсоны и майку, а сверху – любимый халат из шерстяной ткани в шотландскую клетку. Это был подарок одной медсестры, с которым он никогда не расставался.

В таком виде молодой человек сел за стол, но пообедал без аппетита. Мать специально оставила для него салфетку – вытирать рот. За едой он выпил полбутылки вина и пару рюмок домашней фруктовой водки.

– Теперь самое время поспать, – решил Арман, чувствуя, как его разбирает хмель.

Неуверенной походкой он направился в прихожую и повернул ключ в замке, чтобы родители могли войти в дом, не потревожив его сон. Удобная кровать, потрескивание дров в печке – вернувшись к себе, Арман вздохнул с облегчением. Обстановка спальни вполне его устраивала, и особенно тот факт, что здесь не было зеркала. Каждый раз, когда парень видел свое отражение, к нему возвращалось навязчивое желание покончить с собой.

Погрузившись в дрему, он не слышал, как заметался и залаял во дворе цепной пес: это прошла через двор Женевьева – в черном пальто с воротником из заячьего меха и фетровой шляпке с опущенными полями. Она с опаской посматривала на окна, но решимости у нее не убавилось.

«Мадам и мсье Мийе наверняка уехали в Фуссэ-Пере, к тем фермерам – Дювиням! Так сказал почтальон. Родители Армана перекинулись с ним парой слов, когда встретились на дороге. Изора сегодня в Сен-Жиль-сюр-Ви… Только засуну письмо под дверь и уйду!»

Ей до сих пор не верилось, что Арман здесь, за толстой стеной фермерского дома. Она месяцами оплакивала его, но в глубине своей любящей души была абсолютно уверена, что он не погиб.

– Арман, любовь моя! – прошептала она. – Подумать только, ты здесь, рядом, но я лишена возможности тебя увидеть, обнять…

Отправляясь на ферму Мийе, Женевьева и мысли не допускала, что воспротивится воле жениха, но теперь думала только об одном – как с ним поговорить. Услышать родной голос – для нее уже счастье. «Господи, разве это так уж жестоко – умолять об одной-единственной встрече? Ему даже не пришлось бы мне показываться. Мы могли бы просто поговорить, не обменявшись и взглядом!»

Молодая женщина протянула дрожащие пальцы к дверной ручке и повернула ее. Тяжелая, обитая гвоздями дверь из посеревших досок бесшумно открылась. В доме стояла такая тишина, что гостья услышала даже потрескивание огня в очаге на кухне. Со второго этажа доносился приглушенный храп. «Неужели Арман так храпит во сне?» – Она была готова сорваться и убежать.

Вполне логично, что у несчастного затруднено дыхание, ведь его лицо настолько изуродовано, что, если верить Изоре, «в нем не осталось ничего человеческого». Сердце вдруг болезненно сжалось – Женевьева впервые в полной мере осознала, на что она идет, жертвуя молодостью и свободой. «Что, если я не сумею о нем заботиться, не смогу жить рядом с мужем, который будет круглосуточно носить маску и никогда не поцелует меня в губы? – думала молодая женщина, и глаза ее наполнялись слезами. – Наши поцелуи… О, какими они были сладкими!»

Сама не осознавая, что делает, она на цыпочках, цепляясь за перила, поднялась по лестнице. На площадке второго этажа у нее под ногами заскрипела половица. Женевьева замерла от страха, как если бы собиралась совершить нечто предосудительное.

«Наверное, Арман в той комнате, которую они когда-то делили с братом, Эрнестом…»

В прошлом она много раз приходила на ферму помогать в сезон жатвы или в сенокос. В такие дни им с Изорой случалось уединяться в комнате девочки, чтобы смыть с себя грязь вдали от мужских взглядов. Иногда она заглядывала и в комнату братьев, чтобы убедиться, что ее фотография стоит на прежнем месте – на прикроватном столике жениха.

Остановившись перед дверью, украшенной старым почтовым календарем, который навевал печальные мысли, она отметила, что в доме снова стало тихо. Не было слышно ни причудливого храпа, ни каких-либо других звуков. Стараясь не дышать, Женевьева остановилась и прислушалась.

– Кто там? – внезапно крикнул из-за двери Арман. – Мама, ты?

Женщина вздрогнула. Внутри все перевернулось, едва она снова услышала голос жениха – чуть охрипший, но такой родной, голос, который она узнала бы из тысячи. На глаза навернулись слезы, однако она продолжала стоять как вкопанная, умирая от желания войти и увидеть его. Ее останавливала мысль о том, что Арман может ее прогнать или она своим порывом причинит ему боль. На долю секунды ей показалось, что она успеет убежать – спуститься по лестнице, выскочить на улицу, а потом на дорогу, ведущую к Феморо, к заурядному и мирному будущему.

– Проклятье! Кто там?

Она прижалась щекой к наличнику.

– Арман, это я, Женевьева. Не бойся, я останусь здесь, в коридоре. Прости, но чувства сильнее меня. Я просто не могла не прийти. Я написала тебе письмо и хотела сунуть его под дверь. А потом вошла в дом… Не сердись.

Опасаясь его реакции, она едва дышала от волнения. И, поскольку ответа не последовало, добавила:

– Прошу тебя, мы могли бы поговорить! Я так молилась, чтобы ты вернулся! Я понимаю, почему ты так поступаешь, но, раз уж ты жив, я имею право хотя бы поговорить с тобой! Неужели ты забыл, как мы любили друг друга? А наши планы, мечты… Во имя всего, что связывало нас до войны, умоляю – сжалься, ответь!

Глотая слезы, Женевьева умолкла. Закрыв глаза, она заново переживала тот далекий теплый апрельский вечер. Арман пришел попрощаться на стекольный завод в Феморо, где она в то время работала. Девушка за секунду приняла решение. Она бросила все и увлекла возлюбленного в ближайшую рощу. Они не впервые ложились вместе на свежий мох на лесной поляне, но никогда прежде не испытывали такого желания и такого отчаяния.

– Арман! – вырвался у Женевьевы крик. – Ответь мне!

– Входи! – сказал он.

– Правда?

– Да. Входи!

Она приготовилась к худшему. Арман решил показать ей свое лицо, чтобы обескуражить, доказать, что между ними ничего уже быть не может? Или же он просто хочет ее видеть?

Незваная гостья переступила порог. Он сидел, прислонившись спиной к изножью кровати и вытянув ноги перед собой. Голова его была замотана белой тканью. Вместо профиля – дрожание ресниц единственного глаза, который смотрел на противоположную стену.

– Ты, может, думала, что я вздумал подурачиться, – заговорил Арман. Из-за прикрывающей рот ткани голос прозвучал глухо. – Такая вот глупая шуточка – «может, получится избавиться от своей красавицы невесты, если сказать ей, что у меня каша вместо лица?» Я тебя знаю: тебе нужны доказательства, нужна уверенность.

– Арман, ты вернулся. Господи, спасибо! – вздохнула Женевьева. – Это ты, я знаю, такой как прежде!

Мысли путались, по щекам текли слезы. Внезапный порыв – и она уже рядом с ним на кровати, прижимается лицом к его шее… Арман бережно привлек ее к себе, обнял со всей возможной нежностью.

– Это не моя вина и не твоя, – сказал он. – Меня могло ранить в ногу или в руку, но ведь нет! Я мог бы умереть на месте, как другие – быстрой, мгновенной смертью, которая избавила бы меня от мучений! Женевьева, если бы ты только знала, как приятно тебя обнимать! В бою одна только мысль меня и спасала – что придет день, когда мы снова воссоединимся, будем вот так обниматься, ни о чем больше не заботясь. А когда я оказался в госпитале, дал себе слово сделать все, чтобы избавить тебя от страданий, освободить от клятв, которыми мы когда-то обменялись.

Молодая женщина внимала ему, заливаясь слезами. С замиранием сердца она прислушивалась к прикосновениям рук, поглаживающих ее талию. Непередаваемое счастье – столь же безжалостное, сколь и восхитительное.

– Но я все равно вернулся в родные края, – продолжал Арман. – Мне некуда больше идти. Еще я думал о матери и об Изоре. Говорил себе, что здесь смогу быть чем-то полезен, да и приятно жить в деревне, на свежем воздухе. Я даже собирался поселиться в хижине на болотах, где мог напугать разве что цаплю или жабу.

Арман всхлипнул. Растроганная Женевьева скользнула рукой в раскрывшийся ворот клетчатого халата, чтобы коснуться его груди и живота.

– Не надо, перестань! – разволновался он. – Нам сейчас так хорошо! Мне может захотеться чего-то большего, но лучше не надо. Знаешь, в Ла-Рош-сюр-Йоне я две недели жил в меблированных комнатах. И однажды купил проститутку – страшную, потрепанного вида женщину. Она привела меня в какую-то жуткую гостиницу. Бедняга видела, на что я похож, но ей было все равно, раз уж я плачу деньги.

– Молчи, не хочу слушать! – прервала его Женевьева. – Меня это не касается!

– А меня – касается! Она была уродливая, сильно накрашенная, в черном корсете и с огромной грудью. Я бы ни за что не подошел к даме более привлекательной и молодой. Я даже извинился за то, что у меня страшное лицо. А она улыбнулась и повернулась ко мне спиной. «Если я стану так, ты будешь таким же симпатичным парнем, как и раньше!» – вот что она мне ответила. И я взял ее, хотя мне было стыдно за свои инстинкты – похоже на то, как отцовский жеребец покрывает кобылу. На следующий день я чуть не перерезал себе вены – до такой степени сам себе опротивел. Чувствовал себя самой презренной тварью на свете!

– Арман, зачем ты мне все это рассказываешь? Сегодня ты обнимаешь меня, и на такое счастье я даже не рассчитывала. В письме я открываю тебе сердце. Говорю, что готова стать твоей женой, несмотря ни на что. Понимаю причину отказа и знаю, что ты скажешь: я могу выйти за нормального мужчину, не должна приносить себя в жертву, и еще много фраз в том же духе. Но прошу, дай себе время подумать! Я унаследовала от матери дом в Люсоне и все ее сбережения. Я могу сделать твою жизнь приятной. И я готова довольствоваться малым – возможностью тебя обнять, погладить для тебя рубашку, приготовить еду, заняться с тобой любовью. Нам ничего не мешает жить в радости!

Она подавила вздох возбуждения. В свои двадцать четыре Женевьева была очень привлекательной и чувственной женщиной, познавшей все удовольствия плоти с мужчиной, которого любила. Мужские инстинкты тоже мало-помалу брали над Арманом верх: член напрягся, а воображение распалилось от одной мысли, что он снова сможет увидеть и ощутить тепло бархатистой кожи своей любимой Женевьевы. Он погладил ее по груди – сначала робко, потом с едва сдерживаемой страстью.

– Радость, любовь моя, – прошептала она, – хочу сделать тебя счастливым, очень счастливым! Я твоя, только твоя!

Она встала коленями на кровать, чтобы снять с себя жакет и блузку, а потом повернулась к нему лицом – глаза полузакрыты, дыхание сбилось от избытка эмоций. Синяя атласная комбинация натянулась на груди так, что проступили соски.

– Ты очень красивая, еще красивее, чем раньше, – пробормотал он, изучая ее уцелевшим глазом.

Она растерянно кивнула, поддернула шерстяную юбку и мягким кошачьим движением повернулась к нему спиной. Он угадал ее намерения и попытался запротестовать, впрочем, без особой настойчивости:

– Нет, Женевьева! Только не с тобой!

– Я так хочу, Арман! Я завидую той проститутке, потому что она дала тебе хоть немного радости. Пожалуйста, иди ко мне!

Не в силах сопротивляться, он встал и расположился у нее за спиной. Вид ее круглых ягодиц, просвечивающих сквозь кружево комбинации, лишил его остатков самообладания. Когда же он в нее вошел, Женевьеве пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы не упасть под его напором. По ее щекам снова потекли слезы, но на теперь она плакала от счастья. Арман неистовствовал в ее лоне, стонал и вскрикивал. Это было то, чего она больше всего хотела – целиком принадлежать ему. Скоро и она забылась в чувственном наслаждении, которого была лишена долгие годы.

Они испытали экстаз одновременно, в считанные минуты. Желая продолжения, Женевьева легла на спину. Арман отвернулся, чтобы поправить на лице повязку.

– Я успел выйти, – сказал он едва слышно. – Не хватало только сделать тебе ребенка! Подумать страшно. Только представь: навязать невинному малышу такого отца-образину!

– Зря так говоришь, Арман. К скольким детям по всей стране вернулись отцы-калеки, а они все равно их любят и уважают даже больше, чем прежде! Если бы не храбрость и жертвенность наших солдат, не было бы больше Франции!

– Может быть, но я, наверное, предпочел бы сдаться немцам, чтобы иметь возможность целовать тебя в губы, моя хорошая, – покачал головой Арман. – Нет ничего омерзительнее войны. Каждую секунду кто-то умирает, всюду изуродованные трупы, лошади с разверстыми брюхами, страх, постоянное зловоние в траншеях – везде, где бы ты ни оказался. И грязь, и вши… Знала бы ты, каких ужасов я насмотрелся. Одного парня из нашего батальона расстреляли за попытку дезертирства. Сколько нам твердили, что мы должны сражаться, а в голове – только одна мысль: бежать, чтобы не просыпаться с мыслью, доживешь ли до следующего утра!

Не меняя позы, восхитительная в своем бесстыдстве, Женевьева взяла любимого за руку и стала осыпать ее легкими, пикантными поцелуями.

– Твои пальцы такие тонкие и красивые. Совсем не изменились, – прошептала она. – А что, если мы придумаем новый способ целоваться?

Вовлекаясь в игру, он провел указательным пальцем по теплым губам возлюбленной – нежно, едва касаясь. Она ответила кончиком языка, и очень скоро оба испытали радость, подобную той, которую поцелуи дарили им в прошлом. Без прежней резкости, с большим вниманием к ощущениям партнерши, счастливый Арман, задыхаясь от блаженства, снова забылся у нее между ног.

– Я хотел бы умереть вот так, в тебе, – выдохнул он, с последним толчком изливая в нее свое семя.

– Не умереть, а воскреснуть, любовь моя, – поправила Женевьева. – Воскреснуть и жить со мной – с женщиной, которая любит тебя больше всего на свете!

Она почти выкрикнула последние слова, содрогаясь от долгого головокружительного оргазма. Склонившись над ней, Арман вынужден был признать поражение.

– Я хочу, чтобы мы попробовали, Женевьева, если только поклянешься никогда даже не пытаться увидеть мое лицо! Мне придется заказать себе маску – тонкую, из кожи ягненка. И у меня должна быть своя спальня с отдельной ванной, которой больше никто не будет пользоваться. И ты не станешь спать со мной в одной постели. Дай мне слово, Женевьева! Клянешься?

Этот крик вырвался у него сквозь слезы. Молодая женщина ласково погладила его по плечу.

– Все, что захочешь, клянусь тебе перед Господом, Арман! Клянусь всем, что для меня свято!

Она закрыла глаза, притянула его к себе – так, что он оказался сверху, – и порывисто обняла. Это был ее мужчина – любимый! – и отныне никто не сможет их разлучить!

Сен-Жиль-сюр-Ви, санаторий «Вилла Нотр-Дам», в тот же день, в тот же час

Онорина вышла из кабинета директрисы десять минут назад, но так и осталась стоять в коридоре, прижавшись спиной к стене. Перед глазами все поплыло – она плакала. Теперь ей ни за что не забыть бледно-зеленые стены, коричневый линолеум и невесомые, полупрозрачные кроны тамарисков за окном.

Анна обречена – таков вердикт врачей. Ни морской воздух, ни здоровая пища не остановили течение болезни. Несчастная мать никак не могла собраться с силами, чтобы вернуться в палату и посмотреть в доверчивые глаза дочери.

– Полагаю, ваша девочка понимает всю серьезность ситуации, – сказала ей женщина в белом халате, чьи седеющие светлые волосы были собраны в строгий узел.

Не могло быть и речи о том, чтобы увезти умирающего ребенка из санатория. Поселиться рядом и поддерживать девочку в последние часы ее недолгой жизни, тоже не представлялось возможным. «Какая несправедливость! – сверлила мозг назойливая мысль. – Ну почему именно она, моя крошка, моя куколка? Сколько бы ни ушло на это денег, я буду приезжать через день, спать в зале ожидания на вокзале, если понадобится, – чтобы быть здесь, рядом, когда… когда она решит нас покинуть…»

Подошла монахиня. Касаясь худенькой рукой креста, висевшего у нее на шее, она заговорила сочувственно:

– Мадам Маро, не так ли? Мы не виделись больше года. Я была в нашей миссии в Конго. Мадам, вы должны быть сильной! Нужно молиться за нашу дорогую маленькую Анну! Я только вчера узнала, что для нее уже ничего нельзя сделать. Я навещала ее сегодня во время утренней молитвы. Ваша дочь очень набожна, мадам. Она сказала, что боженька зовет ее в рай.

– Это всего лишь слова, сестра, – пролепетала Онорина. – Слова бедного ребенка, который заперт в четырех стенах вдалеке от семьи и своей матери. Я верю в Господа, но как принять божественную волю, которая вот-вот отнимет у меня ребенка?

Не зная, что сказать, монахиня понурилась и пошла прочь.

* * *

Между тем в палате маленькой Анны царило непривычное веселье. Изора водила тряпичную куклу по краю кровати, заставляя ее танцевать, разговаривать и смешить зрителей. Ее голос, обычно низкий и бархатный, теперь звучал пронзительно, иногда даже визгливо.

– Что-то скучно мне с вами! Fan de vesse! И все вокруг какое-то мрачное. Мамзель Анна, пощекочите-ка меня, может, хоть так посмеюсь! – куражилась кукла, неожиданно превратившаяся в марионетку. – А знаете, откуда я родом? Из деревушки под названием Феморо! Там живет женщина, которая печет самые вкусные булочки на свете!

– И бриоши! – вставил Жером, хохоча от души.

– Ой, вкуснотища! Вот бы получить кусочек!

Бледная, с синеватыми кругами под глазами, Анна смеялась и хлопала в ладоши. Блестящими от радости глазенками она следила за каждым движением куклы, а игрушка так и порхала в руках у Изоры.

– Что-то я подустала, мамзель Анна! Позволите мне прилечь на вашу подушку? Ой, а как меня зовут? Моя хорошенькая мамзель, надо бы придумать мне имя!

– Изолина! – воскликнула девочка.

– Прекрасный выбор, – одобрил Жером. – Правда, хорошо танцует твоя Изолина?

– Замечательно! Совсем как лесная фея, – сказала Анна, прижимая куклу к груди. – Скажи, Изора, ты приедешь еще раз? Думаю, ты станешь чудесной учительницей!

– Конечно, стану, но только смешить учеников мне вряд ли позволят, – вздохнула девушка.

– Скажи, ты приедешь? – настаивала девочка. – Пока еще я буду здесь…

– Ты собралась уезжать?

– Я не выздоровею, я знаю. Мама и папа очень огорчатся. И кто-то должен будет о них позаботиться. Правда, Жером?

– Замолчи! Не говори глупостей! – повысил голос слепой юноша. – За тобой здесь хорошо ухаживают, и ты обязательно поправишься.

Анна с задумчивым видом подтянула одеяло к самому подбородку.

– Иногда мне снится, что я взлетаю, – призналась она. – Сначала вылетаю из палаты, потом, через окно, к океану – и вот уже парю над волнами! Сначала вижу их близко-близко, а потом поднимаюсь – все время лечу к небу, и мне так хорошо! Совсем не страшно, потому что каждый раз я вижу разноцветный свет и цветы, много красивых цветов. Думаю, так оно и будет.

Жером встал, потому что слушать это не было сил. Поставив свою белую трость на пол, он произнес срывающимся голосом:

– Мамы так долго нет… Подожду-ка я лучше в коридоре!

Изора открыла дверь и помогла ему выйти из палаты.

– Сочувствую тебе всей душой, – шепнула она ему на ухо и легонько поцеловала в щеку, что послужило Жерому хоть малым, но утешением.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, что ты со мной, особенно в такой день.

Девушка закрыла за ним дверь и снова присела на край кровати. Анна улыбалась совсем как взрослая, словно жалея их всех – тех, кто остается на этой земле без надежды на Царство Божье.

– Анна, скажи, что бы тебя обрадовало по-настоящему, если ты и правда не выздоровеешь? – спросила Изора.

– Я бы хотела побыть на Рождество с родителями, братьями и сестрами, и с тобой тоже. И чтобы все было как раньше – песни у камина, блинчики и горячий шоколад. Но я не знаю, буду ли еще здесь к тому времени – до Рождества две с половиной недели. Даже если и не улечу на небо, никто не отпустит меня в Феморо, чтобы не распространять инфекцию.

– Я знаю и считаю, что это глупо.

Объяснять свою мысль Изора не стала. Она часто задавалась вопросом, насколько эффективны так называемые меры предосторожности, предпринимаемые руководством компании. Онорина и целует дочь, и обнимает. То же касается Гюстава, братьев и сестер Анны, и ведь никто в семье до сих пор не заразился!

– Верю, что ты все-таки сможешь встретить Рождество с теми, кого любишь, – сказала она.

– Ты правда так думаешь? Как это было бы чудесно!

Девочка закрыла глаза и устроилась в постели поудобнее, словно устала и собиралась вздремнуть. В палату вошла монахиня, следом – Онорина с Жеромом.

– Полагаю, нашей маленькой пациентке пора отдохнуть, – заявила медсестра. – По правилам посетителям следует заходить в палату по одному! И предпочтительнее, чтобы это была мать.

– Да, конечно, я останусь с моей девочкой сколько смогу, даже если она заснет, – пообещала Онорина, совсем отчаявшись.

– Если так, мы ненадолго вас оставим, – предложила Изора. – Идем, Жером, погуляем у моря. Дай руку!

Они вышли и зашагали по коридору. Внезапно Жером остановился и, запрокинув голову, прислонился к стене.

– Когда мы стояли в коридоре, мама сказала… Анна скоро умрет. Изора, ей всего двенадцать! Господи, и почему я не подох на войне? Нет, надо было вернуться домой калекой, чтобы похоронить младшую сестру!

– Мне очень жаль, – сказала девушка, подходя к нему ближе. – Анна сильная. Она знает правду и принимает ее.

– Я знаю, она у нас маленькая святая, но если бы ей сказали, что она здорова, она бы со всех ног бежала отсюда, радуясь, что у нее есть будущее! Мне очень плохо, Изора. Может, если выпить рюмку, полегчает?

– Идем, на первом этаже столовая. Может, кто-то из монахинь сжалится и нальет тебе вина?

– Не вина, а водки! – уточнил Жером. – Хотя нет, лучше на свежий воздух. Пройдемся вдвоем, ты и я!

Жером прижался к девушке и попытался ее поцеловать. Изора не собиралась уворачиваться и подставила щеку, но получилось так, что он поцеловал ее в губы.

– Ты соленая, – прошептал Жером.

Она промолчала и, крепко придерживая его за локоть, повела к просторной лестничной площадке, а оттуда – вниз по лестнице.

На ферме во владениях графа де Ренье, в час пополудни, в тот же день

Женевьева привела в порядок одежду и присела на край кровати спиной к Арману. Тот погладил ее волосы.

– Ты точно не передумаешь? – спросила она. – Мне не терпится заняться нашим переездом в Люсон. Первое, что я сделаю, – объявлю хозяевам, что ухожу, и на этот раз – насовсем. Потом соберу чемоданы и заеду за тобой.

– Заедешь? На чем?

– Вызову такси из Фонтенэ-ле-Конт, то самое, на котором я приехала в Феморо. У меня осталась визитная карточка таксиста.

– Значит, ты теперь состоятельная дама?

– Совершенно верно, теперь я могу многое себе позволить. Когда переедем в город, я сразу же продам виноградник и выручу за него неплохие деньги. Тебе будет очень хорошо в доме, который перешел мне по наследству от матери. Там есть чудесный сад – небольшой, но со всех сторон окруженный высокой оградой. И калитка выходит не на Площадь акций, а на улицу с такими же садами. Еще там имеется маленькая теплица, где мы посадим цветы.

– Это замечательно, – согласился Арман. – Цветы из южных краев! Такие красивые, что я забуду о своем уродстве.

– По вечерам мы будем сидеть у камина, облицованного белым мрамором, и я буду читать тебе вслух! После стольких печалей и горестей мы имеем право на счастье, Арман!

– Наверное… Женевьева, ты уверена, что не пожалеешь?

– Нет. Ну разве что ты станешь совершенно невыносим, – пошутила молодая женщина. – В таком случае я за шиворот притащу тебя обратно, под родительский надзор!

Она услышала его смех – тихий, но совершенно искренний.

– Хорошо, что ты со мной так разговариваешь – как будто я нормальный парень. Честно, Женевьева, обещаю: как только пойму, что надоел тебе, сразу уйду.

Женевьева повернулась, положила голову ему на колени и прикрыла глаза.

– У тебя есть достоинства, дорогой, которые не позволят мне передумать. Я никогда не смогу пресытиться тобой, твоими ласками и блаженством, которое ты даришь.

Он догадался, что в ней снова проснулось желание, однако не осмелился ответить взаимностью.

– Я знаю мать, она постарается вернуться домой пораньше. Тебе лучше уйти, Женевьева. Сегодня вторник… Назначай отъезд на пятницу или субботу, чтобы я мог еще немного побыть с родителями. Руку даю на отсечение, отец устроит скандал. Он так обрадовался, когда я вернулся! Думал, буду ему помогать, но мне совершенно не улыбается перспектива гнуть спину на господина графа – пахать землю, ворочать навоз. Эрнесту это было по душе, мне – нет.

– Нет, работать на земле и выращивать скотину – это не твое, Арман. Я открою бакалейный магазин или еще что-нибудь в том же роде. Мы ни в чем не будем нуждаться.

– Ну же, тебе пора убегать!

Женевьева соскочила с кровати, надела пальто и шляпку и кончиками пальцев послала возлюбленному воздушный поцелуй.

– Теперь ты можешь отдохнуть. Хотя нет, ты будешь читать мое письмо.

И она протянула ему конверт.

– Ладно! Знаешь, Женевьева, я ведь тоже написал тебе письмо. Изора ничего не передавала сегодня утром?

– Нет. Она должна была уехать семичасовым поездом, так что вряд ли успела дойди до дома Обиньяков.

– Значит, она передаст письмо сегодня вечером, когда вернется. Прошу, не читай, сожги его не открывая. Я хотел, чтобы ты возненавидела меня. В том письме – сплошная ложь и много никому не нужной злости. Услышав твой голос за дверью, я подумал, что ты прочла всю ту чушь и пришла объясниться.

– Не волнуйся, Арман, я сразу же отправлю письмо в печку. И никогда не пожалею, что осмелилась сегодня войти в твой дом. Я люблю тебя!

Она вышла и бесшумно притворила за собой дверь. Арман слушал, как она спускается по лестнице. Потом вытянулся на кровати, сам не веря в свое счастье и совершенно не беспокоясь больше о своем уродстве. Довольно было не только его тело, но и душа.

«Второй такой, как моя Женевьева, нет в целом свете!» – Он был в этом абсолютно уверен.

Сен-Жиль-сюр-Ви, санаторий «Вилла Нотр-Дам»

Изора привела Жерома прямиком на террасу. Она умирала от желания снова увидеть океан и бесконечный танец волн. Ветер понемногу слабел, и тучи ушли куда-то в сторону суши, открыв кусок голубого неба.

– Кажется, море успокаивается, – поделилась она с Жеромом. – Оно больше не рокочет, слышишь?

– Следом за приливом наступает отлив, – пояснил слепой юноша. – Океан отступает, и обнажается полоска мокрого плотного песка.

– Обнажается? Какое странное слово ты выбрал!

Девушка нервно засмеялась и, словно по старой привычке, повисла у него на руке. Эмоции захлестнули Жерома:

– Изора, ты сегодня – сама доброта! – вздохнул он.

– Это потому, что я счастлива! Ой, прости, мне не следовало так говорить. Мне очень жаль маленькую Анну, но я все равно рада, что побывала у моря. Нужно еще найти ракушку для Армана. Знаешь, а ведь он теперь меня защищает! Мой брат переменился. Лицо у него стало страшное, а сердце смягчилось. Еще немного, и я начну думать, что он меня любит – совсем немножко. Ой, я вижу тропинку между дюнами! Пойдем туда!

Жером позволил ей увлечь себя, думая о том, что они могли бы быть по-настоящему влюблены друг в друга, делить беды и радости. Но странное чувство мешало поверить, что все сбудется. «По правде говоря, я ведь совсем не знаю Изору. Она всегда мне нравилась, и я фантазировал о нас, но никогда всерьез не интересовался ее душой… Тома знает ее лучше, чем кто бы то ни было, глупо отрицать!»

Он с удивлением и благодарностью слушал, как Изора забавляется с куклой на радость его маленькой сестренке. Об этой грани ее характера он даже не подозревал. Чего еще он о ней не знает?

– Если найдешь несколько, одну подарим Анне! – предложил он.

– Конечно! Я тоже об этом подумала. Жером, я ненадолго отпущу твою руку. Постой пока здесь, на сухом песке.

Жером едва заметно улыбнулся. С тех пор, как его глаза перестали видеть, у него обострились остальные чувства, и он прекрасно ощущал, насколько плотная почва у него под ногами, хотя Изора, наверное, об этом не догадывалась. Он стоял, наслаждаясь йодистым воздухом, шумом прибоя и птичьими криками. Мысли теснились у него в голове, перескакивали от неминуемой смерти младшей сестренки к свадьбе Тома – его неотразимого старшего брата, которому он с подросткового возраста втайне завидовал. Вспомнилось время, когда он стал спускаться в шахту, гордясь тем, что приносит родителям зарплату. Потом всплыло воспоминание, похожее на удар молнии – такое же внезапное и ужасающее: снаряд разрывается совсем рядом, так близко, что может стоить жизни… или зрения. Но сейчас нужно подумать о другом.

– Изора, ты где? – позвал он.

– Уже иду! – откликнулась девушка. Она сидела на корточках в паре десятков метров от него, запустив руку в ворох водорослей. – Жером, я нашла ракушку, красивую! И еще одну, маленькую, для Армана. Она похожа на китайскую шляпку!

– Надо же, как тебе повезло! – похвалил ее Жером.

У него сжалось сердце – настолько по-детски прозвучали слова Изоры. Таким же наивным был и ее энтузиазм. Ему вдруг вспомнилось воскресенье, лет десять тому назад, когда Гюстав с Онориной решили свозить своих пятерых детей к морю. Дружное семейство сошло с поезда в Сабль-дʼОлоне – все в полотняных шапочках с козырьками, у отца в руках – тяжелая корзина с провизией для полуденного пикника. При виде огромного океана дети не могли сдержать восторга. «Зильда и Адель были тогда совсем юными девушками. Чтобы намочить ноги, им пришлось приподнять свои длинные юбки… Тома бегал по пляжу. Папа и мама смеялись. Мне было одиннадцать. И я размечтался, как буду путешествовать на корабле. Маленькая Анна барахталась в лужице возле замка из песка, построенного Зильдой. Малышка с пухлыми щечками, она тогда все больше ползала, нежели ходила…»

Он представил сестру мертвой, одетой в белое, бледной как смерть, и всхлипнул.

– Жером, ты плачешь?

Изора указательным пальцем смахнула слезу с его щеки. Ничего больше не говоря, она вложила раковины ему в ладонь.

– Ощущаешь их форму? – шепотом спросила она. – Пожалуйста, не надо плакать! Господи, как мне тебя жалко! Ты больше никогда не увидишь ни моря, ни неба! И моего бедного брата тоже жаль.

Она погладила мнимого жениха по щеке. Кожа у Жерома была нежная, черты лица – правильные. Красивый нос, изящно очерченные губы. Она сравнила его с тем, во что превратился Арман, и воспоминание о брате заставило ее содрогнуться.

– Ты прав, Жером, мне повезло. И знаешь, почему? Я – девушка, а девушек не забирают в армию. И не посылают на поле боя с оружием в руках.

– Зато они могут умереть при родах или страдать от мужских издевательств… Не беспокойся обо мне, Изора. У меня, в отличие от тебя, хорошие родители. Когда мы были маленькими, они баловали нас по мере своих возможностей. Тебе же доставались только тумаки и упреки. Мне стыдно, что я предложил тебе выйти замуж, мотивируя тем, что ты сможешь сбежать с фермы и чаще видеться с Тома. Это был своего рода шантаж, и я признаю́, что обошелся с тобой скверно. Ты не обязана становиться моей невестой. Я повел себя, как идиот. Но по-другому и быть не могло: я очень тебя люблю!

Изора слушала его в совершеннейшей растерянности. Она собиралась поговорить с ним о том же, но теперь нужные слова почему-то не приходили в голову.

– Мы подумаем об этом позже, Жером, – наконец предложила она едва слышно. – Я тоже хотела с тобой поговорить. Я должна помочь маме ухаживать за Арманом. И пока брат в доме, отец ничего плохого мне не сделает!

– Хорошо, отложим разговор на потом, – согласился слепой юноша. – Тем более что у Тома могут быть большие неприятности.

– У Тома? Почему?

Они поднялись на дюну и присели на пожелтевшую траву. Жером никак не мог решить, стоит ли посвящать в это Изору, однако новость его тяготила, хотелось с кем-то поделиться.

– Обещай, что никому не расскажешь, Изора! – начал он. – Дело очень серьезное.

– Обещаю! – кивнула она.

– Вчера вечером я поднялся к себе и уже собирался лечь, когда обнаружил, что забыл графин с водой. Я переоделся в пижаму и спустился в прихожую. Дом у нас маленький, поэтому, если кто-нибудь разговаривает в кухне или гостиной, с лестницы можно услышать каждое слово. Мама уже легла, а отец с Тома о чем-то спорили. Я намеревался войти к ним, когда прозвучало слово «пистолет». Я замер, как вкопанный, и стал слушать. Оказывается, Станислас Амброжи хранил дома оружие, и его украли. По голосу Тома было понятно, что он обеспокоен и пытается разобраться, не убийца ли его тесть.

– Мсье Амброжи совсем не похож на убийцу! – удивилась Изора.

– А ты много их встречала в жизни?

– Нет, ни одного. Хотя, если бы ты увидел моего отца в гневе… Я часто думаю, что он способен убить, и даже меня. А где была Йоланта?

– В доме по соседству, где же ей еще быть? Тома не смог бы свободно разговаривать при ней, потому что она же ему все и рассказала, еще в Вуване. Она подозревает отца.

– Наверняка это не тот пистолет!

– Тома тоже так говорит. Он попытался уговорить мсье Амброжи пойти к инспектору Деверу и во всем признаться. А тот наотрез отказался. Согласись, как-то странно!

Изора в замешательстве пожала плечами.

– А почему у Тома могут быть неприятности? – поинтересовалась она после недолгой паузы. – Он ведь не имеет отношения к истории с пистолетом.

– Если отец Йоланты, к несчастью, окажется виноват, моего брата тоже могут обвинить, что не донес на него, скрыл от полиции правду. И я, болван, так и не осмелился войти к ним в комнату. Тома скоро ушел, а я поднялся к себе. Папе я так и не признался, что все слышал, а маме, естественно, и слова не сказал. Изора, постарайся не проговориться, это очень важно! Ни Арману, ни своим родителям. Надеюсь, у мсье Амброжи хватит ума пойти и дать показания. Флики ведь знают, какой модели пистолет был у преступника. И все подозрения с него снимут.

– Надеюсь, так и будет!

Изора еще какое-то время молча смотрела на лазурно-лавандовое небо и бирюзовые волны, бликующие всеми оттенками радуги в лучах робкого декабрьского солнца, которое освободилось, наконец, из плена облаков.

– Сейчас океан еще красивее, – вздохнула девушка.

Феморо, родительская ферма, Тома с Йолантой – все это, казалось, осталось в каком-то ином мире.

– Я бы хотела здесь жить, – добавила она.

Ее маленькая, испачканная в песке ручка нашла руку Жерома, словно требуя поддержки и понимания.

– Может, когда-нибудь так и будет, – сказал он.

Изора положила голову ему на плечо, и сразу стало спокойно и уютно. Жером с бесконечной нежностью поцеловал ее в лоб.

Глава 9

Слезы и горечь потери

Сен-Жиль-сюр-Ви, во вторник, 7 декабря 1920 г.

Они молча неспешным шагом направлялись к вокзалу городка Сен-Жиль-сюр-Ви. Онорина шла, опираясь на руку Жерома и понурив голову: все ее мысли вертелись вокруг одного – как жестоко обходится с ними судьба, забирая маленькую Анну.

Изора следовала за ними с пустой корзинкой и ридикюлем Онорины. «Было больно расставаться с Анной, говорить ей „До свидания!“, – переваривала пережитое она. – Однако малышке нельзя переутомляться, да и нам не стоит опаздывать на поезд…»

Она искренне сочувствовала больному ребенку, но даже в состоянии глубокой задумчивости машинально подмечала детали окружающего пейзажа. Ей нравились купающиеся в лучах солнечного света невысокие домики с синими ставнями и белеными известью сероватыми стенами. Облака ушли, и с просветлевшего неба лился мягкий свет – на тамариски, сосны и розовые черепичные крыши. «Надо же, кто-то сдает дом!» – обратила внимание девушка, когда они подошли к перекрестку – одна улица вела к вокзалу, а другая заканчивалась тупиком. Изора снова подумала, что с радостью поселилась бы здесь, на берегу океана. Объявление о сдаче жилья было прикреплено к деревянной калитке. В мощенном булыжником дворе виднелся колодец, а на розовом кусте Изора приметила последний красный цветок с увядшими лепестками. «Кто знает, быть может, наступит день, и я буду спокойно жить в таком вот домике, далеко от Феморо», – мечтала она.

Вынужденное одиночество способствовало тому, что воображение у Изоры развилось рано и было куда богаче, чем у сверстников. Она нашла способ переживать горести и обиды – попросту надеялась на лучшее будущее. Жером невольно оборвал какие-то из ее фантазий, заставив лицом к лицу столкнуться с реальностью.

– Если станешь моей женой, отец больше не сможет помыкать тобой. Войдешь в нашу семью и будешь ежедневно видеться с Тома! – таков был основной посыл разговора со слепым юношей.

Во всяком случае, именно так Изора трактовала для себя его предложение. Раньше ей и в голову не приходило, что проблемы можно решить посредством замужества.

Поднимаясь в вагон третьего класса, она все еще взвешивала «за» и «против» возможного брака с Жеромом. Поразительно, однако там, на вершине дюны, когда слепой юноша ее обнял, она ощутила легкое, но приятное волнение, ей было с ним на удивление уютно.

От размышлений Изору отвлек стон Онорины, которая снова залилась слезами.

– Бедная моя Анна! Несчастная дорогая девочка! – всхлипывала убитая горем мать.

– Ты должна быть сильной, мама, – вздохнул Жером.

– Мне и правда понадобятся силы, чтобы рассказать о нашей беде твоему отцу и Тома! Зильда и Адель наверняка в курсе, что наша крошка обречена, – вчера вечером они приезжали ее навестить. И скоро пришлют из монастыря письмо… Господи, и побыть-то с ней позволяют недолго! Вы сами видели, нас выставили за дверь, потому что мы ее утомили! Только это от медсестер и слышно!

Несчастная женщина зарыдала еще горше. Вынув из кармана большой носовой платок, она громко высморкалась.

– Скоро два года, как мою крошку увезли из дома, – причитала она, смахивая слезы. – Я езжу к ней настолько часто, насколько могу, и стоит это недешево! С недавних пор Гюстав попросил меня реже бывать в санатории. Выходит, что Анна может умереть, а меня даже не будет рядом, чтобы с ней попрощаться! Из санатория позвонят мсье Обиньяку, и будут считать миссию выполненной. Господи, за что мне такое горе!

Расстроенный Жером только покачал головой и, как подобает любящему сыну, крепко обнял мать. Женщина немного отдышалась, но по щекам все еще струились слезы.

В плацкарте они были одни, поэтому Изора решилась озвучить свою идею. Несколько недель назад она, скорее всего, промолчала бы, но недавние события многое изменили – если не в характере девушки, то в поведении уж точно: за последние пару месяцев она заметно повзрослела.

– Мадам Маро, – отчетливо произнесла Изора, – не хочу вас обидеть, но на вашем месте я бы не стала опускать руки. Слезами горю не поможешь. Анна призналась мне, чего ей больше всего хочется. Она мечтает отпраздновать Рождество с родными, как раньше!

– И что, по-твоему, я должна делать? – сердито оборвала ее Онорина. – Правила в компании строгие: чахоточных запрещают привозить в поселок, чтобы другие не заразились. Но даже если мы и решим забрать Анну, директриса санатория и врач не разрешат – она слишком слаба! По крайней мере, там она получает лучший уход!

– Что-то не верится, – беззлобно огрызнулась Изора. – Вылечить ее не смогли. Если бы Анна была моей сестрой или дочкой, я бы сделала все возможное, лишь бы порадовать ее перед смертью.

– Изора, не надо, ты несешь полнейшую чепуху! – одернул ее Жером.

– То есть ты – так же, как мои родители и некоторые другие люди, – считаешь, что я с придурью?

– Нет! Но пойми, маме очень плохо, а ты еще больше ее расстраиваешь!

– Твоя правда, Жером! – рассердилась Онорина, у которой окончательно сдали нервы. – Говорить, что моя бедная девочка скоро умрет, – все равно что втыкать нож в открытую рану! Разве можешь ты, Изора, поставить себя на мое место, понять горе нашей семьи? Анна для тебя – чужой человек. Она тебя любит, спорить не буду, да и ты хорошо к ней относишься, но тебе не дано понять, что чувствуем мы с Жеромом!

– Так оно и есть, мадам Маро. Но скажите честно – вы ведь постараетесь приехать к Анне хотя бы еще раз или два перед Рождеством? И прольете немало слез, сожалея, что оставляете ее на больничной койке, вдали от семьи…

Девушка отвернулась к окну. Пейзажи сменяли друг друга: изгороди, вспаханные поля с красновато-коричневой землей, влажные пастбища, по которым бродят крупные светло-рыжие коровы…

– Надо же быть такое черствой! – перестала плакать Онорина. – Тебя, сынок, остается только пожалеть, что женишься на такой! Я думала, Изора добрее. Ты меня разочаровала, детка. Скажи, я правильно расслышала – ты обвиняешь нас в том, что мы оставляем Анну на произвол судьбы?

– Мама, Изора просто неправильно выбрала слова, – вмешался Жером. – Ты с самого утра поглядываешь на нее исподлобья! Если подумать, в чем-то она права.

Онорина снова зарыдала. На душе было так скверно, что она закрыла глаза, – лишь бы не видеть негодницу, сидящую напротив.

– Простите меня, мадам Маро! Жером прав, я наговорила лишнего, но у меня, правда, появилась хорошая идея! Только не знаю, как правильно ее подать, да и согласитесь ли вы…

– Что ты уже придумала? Говори! – потребовала несчастная мать.

– Касательно Рождества. Я понимаю, что директор компании правил не изменит, да и врачи санатория, конечно же, не позволят перевозить Анну в таком состоянии. Однако в Сен-Жиль-сюр-Ви – на полпути от санатория к вокзалу – я видела дом, который сдается в аренду. До конца декабря еще три недели, так что арендная плата наверняка будет умеренной. Я могу подсобить с деньгами – еще не успела потратить жалованье за октябрь. Тебе, Жером, после войны платят пенсию, но поскольку живешь с родителями, которые тебя кормят, – стало быть, имеются сбережения. Нужно снять этот дом, и вы сможете отпраздновать Рождество всей семьей! Доставить туда Анну будет несложно – нужно только хорошенько ее закутать. И она будет с вами, сможет съесть блинчик и выпить горячего шоколада!

Увлеченные неожиданной идеей, Онорина с Жеромом слушали Изору с открытым ртом. Никому из них и в голову бы не пришло, что праздник можно устроить вдали от родного дома.

– Я, конечно, не член вашей семьи, но могу все организовать, – предложила Изора. – В четверг или пятницу съезжу в Сен-Жиль-сюр-Ви, расспрошу соседей и побеседую с владельцем дома. Нужно будет украсить помещение остролистом и сосновыми ветками. Дрова там есть, я видела: они сложены во дворе под навесом.

Девушка сияющими глазами смотрела на Онорину. Подогреваемая желанием получить одобрение, она была еще красивее, чем обычно – круглые щечки, маленький аккуратный носик, деликатный овал лица и ярко-синие глаза в обрамлении густых и черных загнутых ресниц.

– Кто бы что ни говорил, а голова у тебя на месте, Изора, – вполголоса отметила Онорина. – Что ты на это скажешь, Жером? Наша Анна будет счастлива, совершенно точно! Если Гюстав согласится, я только «за»! Встретить Рождество с нашей крошкой – о такой радости я и не мечтала!

Слепой юноша заметил, как срывается от волнения ее голос.

– Я тоже «за», мамочка. И потом, нам всем будет что вспомнить! Что-то радостное и светлое, ты меня понимаешь. Изора, мне стыдно, но я даже не подумал, что мои деньги могут пригодиться для такого хорошего дела! Мы обязательно должны это устроить – нужно снять дом в Сен-Жиль-сюр-Ви!

Вдохновленная похвалой Изора озвучила мысль, которую оставляла на потом:

– Если как следует попросить, директриса, вероятно, разрешит перевезти Анну в дом перед праздниками и вы, мадам Маро, сможете побыть с ней несколько дней. Когда мама рядом – это счастье. Особенно такая мама, как вы!

Онорина испытала настоящий шок. Если бы слезы и без того не лились ручьем, она обязательно расплакалась бы от этих слов. Намек Изоры был ясен.

– Такая мама, как я… – повторила она, всхлипывая. – Бедная моя девочка, дома тебя не баловали, родители обходились с тобой слишком сурово! Иди я тебя поцелую! И не называй меня мадам Маро – только Онорина! Ты вернула мне надежду: нужно ловить хорошие моменты в жизни, насколько возможно! Но сначала нужно научиться их замечать.

Изора села между Жеромом и его матерью и тут же получила поцелуи в обе щеки. Она и так была счастлива, что маленькая Анна получит свой, такой долгожданный, праздник, но искреннее выражение благодарности удвоило радость.

«Она обязательно доживет до Нового года! Я буду просить об этом Бога, даже если его не существует. А если Он все-таки есть, то обязательно даст отсрочку умирающему ребенку. Анне станет лучше, как только она узнает прекрасную новость, я уверена!»

Рассыпаясь в благодарностях, Онорина с Жеромом попрощались с Изорой перед зданием Отель-де-Мин.

– Мне нужно сбегать к дому Обиньяков! Арман просил передать Женевьеве письмо, – объяснила девушка.

– Ты думаешь, между ними еще может быть что-нибудь? – спросил слепой юноша.

– Боюсь, что нет! Брат категорически отказывается ее видеть. Наверняка именно это он объясняет Женевьеве в письме.

– Сколько горя принесла людям война! – покачала головой Онорина. – Изора, передай родителям, что мы от души сочувствуем. Господи, мне не терпится рассказать мужу о нашей задумке… вернее, о твоей – это ведь твоя идея!

– Теперь она наша, мадам, и у нас все получится! – весело ответила Изора.

Девушка поцеловала Жерома в уголок губ, улыбнулась и убежала. Когда она поравнялась с церковью, уже совсем стемнело. Церковный колокол звонко отсчитал пять ударов, которые были слышны по всему поселку. В Феморо, совсем как в пчелином улье, царило привычное оживление. Углекопы вернулись домой – наступило время вечернего купания в теплой воде и разговоров между супругами. В прохладном воздухе явственно ощущался запах супа. На улицах, в колышущемся свете газовых фонарей, играли дети.

Изора ощущала себя свободной, легкой и радостной. Она увидела огромный Атлантический океан, сумела развеселить Анну и придумала для нее сюрприз, о котором девочка и мечтать не смела.

Придав лицу серьезное выражение, она вошла в парк Обиньяков. Флигель, в котором жила Женевьева, располагался недалеко от ворот, так что скоро она уже стояла у входной двери. Свет в окне не горел, в отличие от господского дома на противоположном конце аллеи. «Женевьева наверняка сейчас там!» – подумала Изора и просунула конверт под дверь.

Исполнив свою миссию, она вышла за пределы усадьбы и пошла вниз по улице, к Отель-де-Мин. Сегодняшний день вернул ей уверенность в себе и надежду на будущее, поэтому она предпочла не приближаться к кварталу От-Террас, чтобы не столкнуться случайно с Тома. Чувства, которые она к нему испытывала, никуда не делись, однако уже не были настолько мучительными. Изора связывала это с возвращением Армана и с тем, что сумела, наконец, принять неизбежное – мужчина, которого она так любит, женился, скоро станет отцом семейства и ей придется смириться.

Словно надеясь, что этот простой ритуал принесет удачу, Изора сунула руку в карман пальто и потерла ракушку, которую несла брату. «Анна так обрадовалась, когда я подарила ей такую же! Красивую, с перламутровым блеском. Но и Арману грех жаловаться, я о нем не забыла!»

Бодрым шагом она спускалась по дороге, ведущей к шато и родительской ферме. Когда последний фонарь остался позади, вокруг девушки сгустились темнота и туман. Но теперь Изора не боялась ничего.

На ферме во владениях графа де Ренье, в то же самое время

Бастьен и Арман Мийе стояли на кухне нос к носу, причем сыну пришлось наклониться, чтобы лучше видеть единственным глазом лицо менее рослого противника.

– Fan de vesse! Ушам своим не верю! – в очередной раз завопил фермер. – Ты на самом деле уходишь из дома?

– На самом деле! Я битый час пытаюсь это растоловать – с той минуты, как вы вернулись от Дювиней пьяный в стельку!

Перепуганная Люсьена, затаившись возле очага, с ужасом наблюдала за ссорой. Она была похожа на зверька, которого врасплох застала гроза – внезапная и непредсказуемая.

– Ну вот, дожили! Родной сын обзывает отца пьяницей! Твои слова – как нож в спину, и ты еще ждешь, чтобы я обрадовался?

– Отец, мне очень жаль. Когда я вернулся сюда, в ваш дом, я действительно собирался жить и работать с вами, но на самом деле пахать землю, сеять и собирать урожай – все это не по мне, и я никогда это не любил.

– Ну да, вот как ты теперь заговорил! Да если бы не твоя Женевьева Мишо, которая заявилась сюда и наобещала с три короба… – Бастьен ударил кулаком по столу.

– Муженек, угомонись наконец, – осмелилась встрять Люсьена. – Я очень огорчена тем, что Арман уезжает, но ведь у них с Женевьевой и до войны были серьезные отношения. И если она до сих пор его любит – что ж, так тому и быть!

Подобное вмешательство в мужской разговор было с ее стороны подвигом. Став женой Бастьена, она никогда ему не перечила, все вопросы в семье всегда решал только супруг. Она терпела несправедливое отношение мужа к Изоре, предпочитая закрывать глаза и уши в моменты, когда дочке приходилось сносить незаслуженные побои. Но сейчас материнское сердце взбунтовалось, настолько ей было жалко сына. Ее мальчик не заслужил такой участи – прожить всю жизнь взаперти, без женской любви.

– Спасибо, мама! – повернулся к ней Арман. – Не беспокойся, ты сможешь приезжать к нам в Люсон, когда захочешь. А вам, отец, не пора ли наконец нанять кого-то себе в помощь – и не поденщика, как вы привыкли, а постоянного работника!

Фермер зарычал и схватил со стола бутылку фруктовой водки. Отхлебнул глоток, вытер рот рукавом.

– Я сам решу, что мне делать, господин горожанин, у тебя спрашивать не стану! Ну и катись в свой Люсон вместе с потаскушкой Женевьевой! Она быстро наставит тебе рога! И правильно сделает: кому охота день и ночь смотреть на изуродованную рожу!

– Замолчи, Бастьен! Это отвратительно! Не говори так о нашем сыне! – заплакала Люсьена.

– А что? Надо быть последним кретином, чтобы не понять: продажная девка Мишо только и мечтает прикарманить его пенсию! – брызгал слюной мужчина. – Ей плевать на нас, лишь бы забрать нашего парня!

– Господи, вы хоть сами понимаете, какую чушь несете? – едва сдерживался Арман. – Сколько можно объяснять? Женевьеве не нужна моя пенсия, она получила в наследство дом и виноградник, который дает приличный доход. И если уж говорить начистоту, отец, мы планировали жить в Люсоне еще до войны, собирались открыть бакалейную лавку.

– Бакалейную лавку? Не смеши меня! Да ты распугаешь всех покупателей своей образиной! – Бастьен не подбирал выражений.

– Если бы вы не были моим отцом, я бы врезал так, что вашу образину не отличили бы от моей! Понятно, почему вы обрадовались, когда я вернулся, – будет кому работать на поле! А счастлив я или нет, вам плевать!

Люсьена тихонько охнула. Стиснув зубы, она в отчаянии уперлась лбом о стену возле очага. Она остерегалась открыто принимать сторону сына, потому что Бастьен вполне мог сорвать зло на ней, хотя прежде с ним такого не случалось. «Господи, за что нам это?» – переживала она.

Перед глазами пролетел весь сегодняшний день: как они кололи свинью у Дювиней, как бедное животное пронзительно кричало. А этот острый запах крови и внутренностей… Около полудня они пообедали прямо в сарае, и Бастьен выпил слишком много вина. Потом снова взялись за работу. Люсьена радовалась возможности поболтать с Жанин Дювинь, своей школьной подругой. «Я рассказала ей про Армана, и Жанин очень сочувствовала, а потом сказала, что это благословение господне – что наш мальчик жив, хотя и вернулся с войны изуродованным. Затем мы поехали домой. Мне пришлось править, иначе двуколка точно бы перевернулась – Бастьен так набрался, что потерял рассудок. Вот несчастье! И надо же было господам графу и графине выехать на автомобиле нам навстречу!» Клотильда де Ренье смерила арендатора строгим взглядом и тут же принялась жаловаться на поведение Изоры. Думать об этом Люсьене было неприятно, а реакция мужа, едва тот узнал о решении Армана уехать, только усугубила положение.

– Какая черная неблагодарность с ее стороны! – возмущалась графиня. – А ведь, видит бог, сколько доброго я сделала для Изоры, как о ней заботилась! Слыхала, будто она скоро обручится с молодым Маро – тем, что ослеп. Ну что ж, ей же хуже! Столько усилий потрачено, чтобы дать ей образование, – и все впустую!

Супруг графини, молчаливый Теофиль, объявил, что скоро приезжает управляющий – проверить состояние дел и счета на конец года. «Хоть бы Арман повременил немного с этим разговором о Женевьеве!» – сокрушалась Люсьена, слушая, как Бастьен с сыном осыпают друг друга бранью.

– Грубиян, невежа, деревенщина – вот вы кто! – кричал Арман. – Да если бы я мог, я бы ушел прямо сейчас!

– Ну и проваливай, – набычился Бастьен. – Fan de vesse! Лучше бы я отрезал себе причиндалы, чем производить на свет детей, которые слова доброго не стоят! И сестра твоя не лучше! Уговаривали ее побыть сегодня дома, и что? Убежала к своим чернолицым – потискаться с кем-нибудь под кустом!

– И как только у Изоры хватает терпения жить в этом доме! – в сердцах выкрикнул Арман. – Хочу, чтобы вы знали, отец: я поблагодарю сестренку, когда она вернется. Утром она не успела отдать Женевьеве мое послание. Ну и слава богу, потому что тогда моя невеста не пришла бы – в том письме было столько гадостей! По крайней мере, у меня в жизни будет хоть какая-то радость. Мы обустроимся в Люсоне, и я имею на это право – как и моя сестра, и моя бедная мать, которая всю жизнь на вас горбатится! Если бы вы побывали на фронте, научились бы ценить даже крошечные радости, и знали бы, как хочется забыть ужас войны!

– Не моя вина, что меня признали негодным к службе, и кому-то нужно было кормить семью, – осклабился Бастьен.

Он попытался сделать шаг и зашатался, но бутылку с водкой, которой все время размахивал, все-таки не уронил. Люсьена схватилась за сердце: еще пару глотков, и муж станет совершенно невменяемым!

– Мальчик мой, иди к себе! Поговорите с отцом завтра, он все равно мало что соображает. Наутро ему будет стыдно, что он так себя вел, – еще прощения попросит. Ну зачем, зачем ты заговорил об этом, едва мы переступили порог?

У Люсьены тряслись губы, по щекам текли слезы. Арману оставалось только махнуть на все рукой. Он и сам сожалел, что не смог сдержать воодушевления и с порога объявил родителям, что они с Женевьевой Мишо собираются пожениться. Он встретил их радостный, со свежей повязкой на лице, даже переоделся по этому случаю в чистую рубашку и бархатные брюки.

Однако стоило заговорить о предстоящем отъезде, как Бастьен Мийе рассвирепел. Сын, чье возвращение было сродни чуду, – крепкий парень, который мог бы трудиться в поле и, в общем-то, сам предлагал помощь, – несколько дней провалял дурака у них в доме и внезапно решил бессовестно бросить родителей. И все это – из-за женщины!

– Дьявольское отродье! Чтоб вам всем пропасть! – не мог угомониться фермер. Его шатало, лицо налилось кровью, глаза закатились. – Давай, шуруй наверх собирать чемоданы! А я пойду по нужде, а после загляну к лошадкам. От них больше толку, чем от детей!

Арман пожал плечами и, даже не подумав утешить мать, стал подниматься по лестнице на второй этаж. Люсьена засеменила за ним. Оба услышали, как на старых, смазанных маслом петлях повернулась и хлопнула входная дверь.

– Арман, скажи, ты же не собираешься уезжать прямо сейчас? – В глазах Люсьены застыла мольба. Она поднялась наверх вместе с сыном и теперь стояла на лестничном пролете, не зная что предпринять. – Когда отец пьяный, он несет всякий вздор.

– Мам, у меня на этот счет другое мнение. Отец – злой, жестокосердый человек, без царя в голове. Как только ты полюбила такого? Как можешь жить с ним столько лет?

– Бастьен никогда меня не обижал, и я стараюсь его не сердить. Если он не в духе, лишний раз не подойду. Он – мой муж.

Арман размотал дрожащими пальцами повязку, скрывавшую лицо. Исковерканная кожа имела розоватый оттенок и была влажной.

– Я бы все равно не смог работать в поле, – признался он. – Это невыносимо – жара или холод… Женевьева обо мне позаботится.

– Не сомневаюсь, она хорошая девушка. Отдохни пока – я принесу ужин. Мне очень больно, что ты уезжаешь, но если сможешь быть счастлив вопреки тому, что с тобой случилось на войне, – что ж, буду только рада!

Арман нежно пожал ее руку. Люсьена с трудом удержалась, чтобы не заплакать.

– Мам, не нужно ужина. Мне все равно кусок в глотку не полезет. У меня есть лекарство от бессонницы, в больнице дали упаковку. Приму таблетку и лягу. Скоро придет Изора – предупреди ее, чтобы не попалась отцу под горячую руку!

– Ничего, думаю, он в конце концов упадет где-нибудь на сено и проспит до рассвета.

– Дай-то бог, – вздохнул юноша. – Мама, я никогда не прощу его за то, что он мне наговорил. Пьяный или нет, он мог бы отнестись ко мне с бóльшим уважением, раз уж о любви речь не идет!

В доме Марселя и Вивиан Обиньяк, в то же самое время

Женевьева стояла возле фортепиано в роскошной гостиной Обиньяков, а ее негодующая хозяйка, очаровательная Вивиан, удобно устроилась в обтянутом кожей кресле. Вид у ее супруга, расхаживающего взад-вперед по комнате, тоже был недовольный.

– Я мог бы заставить вас отработать еще месяц, Женевьева, – сказал Марсель Обиньяк, зажигая сигарету. – Мы и так предоставили вам исключительно длинный отпуск, понимая, как ваша мать нуждается в помощи. И что же? Не успели вернуться, как объявляете, что берете расчет!

– Мой муж прав, очень непорядочно с вашей стороны, Женевьева! – подхватила Вивиан. – Согласитесь, это поспешное решение. Вам следует хорошенько все обдумать.

У молодой женщины от смущения горели щеки, она не смела поднять глаз. Женевьева не решилась прямо с порога сообщить чете Обиньяков, что уезжает уже на этой неделе. Однако после того, как с меню на выходные все было улажено, три письма – напечатаны и стол накрыт к ужину, ей вдруг захотелось поскорее освободиться от своих обязанностей и оказаться с Арманом в Люсоне.

– Мадам, мсье, умоляю о снисхождении! – настаивала она. – У нас скоро свадьба, и я рассчитываю уехать из Феморо в пятницу. Мой жених получил серьезное ранение на фронте, но он вернулся!

Марсель Обиньяк скупо поздравил, зато иеремиадам[43] его супруги не было конца. Судя по всему, она свято верила, что Женевьева перед ними в неоплатном долгу. В итоге поспешный отъезд стал поводом для упреков.

– У меня было несколько лет, чтобы все обдумать, мадам, – сказала экономка. – Я очень любила Армана и не желала верить в его смерть. Шестое чувство подсказывало, что надо ждать. И я ждала, даже в последние два года. О том, что жених жив, я узнала от его сестры, Изоры Мийе.

– Мийе – это фермеры, арендаторы графа, – пробормотал мсье Обиньяк. – Да, теперь я припоминаю: до войны вы встречались с их младшим сыном.

– У тебя хорошая память, Марсель, – иронично заметила Вивиан. – Тогда Женевьева еще не работала у нас, и ты только-только возглавил компанию. Думается, ты знал наперечет всех хорошеньких девушек в поселке!

Муж не удостоил ее ответом. Устремив обвиняющий перст на экономку, Вивиан продолжала:

– Мне не обойтись без вас, Женевьева, особенно в декабре! На рождественские каникулы из пансиона приедут дети. Кроме того, я ожидаю в гости родственников мужа и своих кузенов из Ньора. Прошу вас, будьте милосердны, останьтесь хотя бы до второго января!

– Мне очень жаль, мадам. Я предпочла бы уехать в пятницу, даже если потеряю жалование за текущую неделю. Когда возвращается дорогой человек, жених, за которым пролито столько слез, – каждый день дорогого стóит!

– Пусть так, но вы ставите меня в затруднительное положение. До праздников я не найду на ваше место никого подходящего! – начала закипать Вивиан Обиньяк. – Тем более, мой муж постоянно в разъездах, а я терпеть не могу оставаться дома одна!

– Одна – это явное преувеличение, – насмешливо заметил Обиньяк. – В доме постоянно находятся кухарка и ее четырнадцатилетний сын, а еще – горничная и садовник. Через десять дней привезут новых, отлично выдрессированных боксеров. Я отдал за них немалые деньги.

Вздохнув с облегчением, Женевьева представила, как окружает Армана заботой в их семейном гнездышке в Люсоне. Сама не зная почему – или, быть может, мысль навеяли ее грезы наяву, – она вдруг подумала об Изоре.

– Мадам, – начала она мягко, – могу вам кое-кого порекомендовать. Я говорю о сестре моего жениха, Изоре. В октябре она заменит в поселковой школе нынешнюю учительницу – мадам Маярд, которая уходит на пенсию. Уверяю вас, Изора – разумная скромная девушка, и очень способная! Она получила хорошее образование благодаря графине де Ренье.

Марсель Обиньяк в раздражении воздел руки к небу.

– Не далее как вчера графиня приезжала к нам, и каких только историй мы не наслушались о взбалмошной юной особе! Послать свою благотворительницу ко всем чертям, отвергнуть ее заботы! Но и это еще не все: ваша Изора несет бог весть что о блуждающих огоньках, Жиле де Рэ и каких-то колдуньях! К тому же собирается замуж за молодого Маро – того, слепого!

– Всего лишь слухи да кривотолки, мсье. Изора понравится мадам, я уверена. Она очень хороша собой – черные волосы, блестящие ярко-синие глаза – и обладает всеми качествами, о которых я упомянула.

– Думаю, я встречала ее в поселке, – заинтересовалась Вивиан. – Лишившись вас, Женевьева, мне только и остается – нанять оригиналку и красавицу! Я нуждаюсь в приятном общении, для меня это главный критерий. Приведите ее ко мне в четверг!

Обиньяк только покачал головой. Он даже не пытался найти объяснение капризам супруги. Плеснув себе коньяку, он присел у большого, оформленного мрамором камина, в котором уютно потрескивал огонь.

– Я очень благодарна за понимание, моя дорогая мадам! – твердила Женевьева. – Если вы согласитесь взять Изору до конца месяца, чтобы понять, подходит ли она вам, я объясню ей все детали.

– Я на это рассчитываю, – надула накрашенные губки Вивиан, сложив их в недовольную гримаску. – Женевьева, вы мне очень симпатичны, и я желаю вам счастья. Скажите, а ваш жених красивый?

– О да, мадам! Очень!

То была ложь во спасение; Женевьева грациозным движением попрощалась с хозяевами и вышла из комнаты.

На ферме во владениях графа де Ренье, чуть позже

Изоре оставалось только пересечь двор. По детской привычке она сначала подошла погладить собаку, которая, натягивая цепь, выскочила навстречу.

– Это я, Ритон! Ну-ну, не прыгай так! Задушишься!

Пес поднялся на задние лапы и стал ластиться. Изора почесала ему макушку. Она буквально летела домой, перебирая в памяти впечатления сегодняшнего дня. Грустила и радовалась, возвращаясь мыслями к маленькой Анне, и с благодарностью вспоминала нежность Жерома и знаки внимания со стороны Онорины.

Направляясь к большому дому, в котором много лет назад появилась на свет, она не испытывала и тени привычного страха – нет причин бояться, что отец снова сорвет на ней злость. Дома Арман, она подарит ему раковину и услышит в ответ: «Спасибо, сестренка!»

Однако судьба уготовила ей новое испытание, и о том, что произошло дальше, Изора долгие годы будет вспоминать с ужасом… Окутанные туманом, привычные предметы и постройки создавали фантасмагорический декор. В Феморо шесть раз прозвонил церковный колокол. В конюшне горел огонек, и время от времени оттуда слышалось ржание.

«Утром, прежде чем уйти в поселок, я задала лошадям сена», – вспомнила Изора. Это была ее любимая работа.

Внезапно перед ней выросла мужская фигура. Слабого света из конюшни как раз хватило, чтобы осветить перекошенное лицо Бастьена Мийе. В руке он держал кнут, который обычно оставался в двуколке.

– Это вы, отец? – пробормотала девушка.

– Поди-ка сюда, Изора! – услышала она словно издалека – так громко стучало ее сердце.

Привычка повиноваться сыграла злую шутку: Изора шагнула вперед. Собака убежала в свой закуток. Фермер подскочил, крепко схватил дочку за руку и потянул в темноту сарая. Изора почувствовала свежий весенний запах сложенных друг на друга вязанок сена.

– Отец, что-то случилось? – спросила она, едва дыша.

– Еще спрашиваешь? Мерзавка, это ты виновата, ты заварила кашу, когда пошла к Женевьеве Мишо! Она явилась сюда, бросилась ему на шею со своими обещаниями, а наш дурачок поверил! И теперь собирается в город! Что, так сложно было посидеть дома, с братом? Если бы ты осталась, та сучка не вошла бы в мой дом!

– Но ведь Арман просил меня с ней поговорить! Отец, я не могла сказать ему «нет»!

Бастьен начал ожесточенно трясти ее за плечи. Изора даже не пыталась отбиваться или кричать – боялась разозлить отца еще больше, тем более что от него несло спиртным.

– А письмо, дурья твоя башка? Могла ты отдать его утром? Ну конечно, ты же спешила к своему безглазому суженому! Торопилась залезть к нему в койку! Одного дня хватило – натворила таких дел, что нам с матерью теперь мучиться до конца жизни!

Изора получила первую оплеуху, следом за ней – другую. Нижняя губа треснула, во рту появился вкус крови. Но это было только начало: отец швырнул ее на землю и стал хлестать кнутом – сначала по ногам, потом по спине. Изора закрыла лицо руками и откатилась в темноту – испуганная, онемевшая от страха, она снова почувствовала себя ребенком, столкнувшимся с внезапной вспышкой отцовского гнева. Пальто из шерстяного драпа немного смягчило укусы кожаных плетей.

– Прячешься, маленькая шлюшка? – рычал отец. – Знай, я тебя нарочно поджидал, чтобы выкинуть на улицу! Чтобы духу твоего не было в моем доме! Твой братец, со своей искореженной физиономией, сматывает удочки, так что и тебе тут делать нечего. Да где же ты, черт бы тебя побрал?

Девушка на четвереньках забралась под двуколку. Было темно, и Бастьен никак не мог ее найти. «А если крикнуть? Позвать Армана на помощь?» – мелькнуло в голове у Изоры, однако она не осмелилась подать голос, понимая, что из ее сжатого ужасом горла не вылетит ни звука.

Оттолкнувшись, девушка откатилась к противоположному колесу. Она могла бы выскочить из сарая, быстро перебежать через двор к дому – и тогда уже можно спастись. Но вместо этого парализованная страхом Изора попыталась уговорить отца:

– Ведь я не сделала ничего плохого! Пожалуйста, отпустите меня! Я была в Сен-Жиль-сюр-Ви с мадам Маро. Я понятия не имела, что Женевьева придет к Арману!

Бастьен ринулся на голос, схватил девушку за волосы – сначала на затылке, потом перехватил повыше, где они были собраны в аккуратный узел, – и без всякой жалости поволок на улицу.

– Если крикнешь, лишишься своей гривы, – пригрозил он зловещим шепотом.

Скоро они оказались на тропе, ведущей к центральной дороге. Здесь фермер, наконец, разжал пальцы и стегнул хлыстом.

– Убирайся ко всем чертям, Изора! Чтобы глаза мои на тебя, бесстыдницу, не смотрели! Ты мне больше не дочь! Знать тебя не желаю!

– Отец, но куда мне идти? Одежда осталась дома, и ноги промокли. Позвольте хотя бы переодеться! Завтра я уйду.

– Ну уж нет, никаких завтра! – издевательски протянул Бастьен.

Изора почувствовала, как кнут полоснул по левой руке и правой лодыжке. Отца накрыла новая волна ярости – девушка инстинктивно попятилась.

– Ладно, я ухожу и домой возвращаться не стану, раз уж и брат уезжает. Он прав: вы – чудовище, душевнобольной человек, мерзавец и насильник! Убейте меня, если вам это доставит удовольствие! В любом случае, вы никогда меня не любили – никогда, ни секунды! Будете умирать у меня на глазах, я и пальцем не шевельну! Прощайте, мсье Мийе, вы мне больше не отец, да вы никогда им не и были!

– Замолчишь ты наконец? – возопил фермер, замахиваясь на нее кнутом.

Изора подобрала с земли булыжник и швырнула в него изо всех сил. Получив удар в плечо, Бастьен испустил ужасающий вопль. Девушка со всех ног бросилась бежать, и очень скоро зимняя туманная ночь поглотила ее. Сумочка где-то потерялась, лицо немилосердно ныло, однако останавливаться она не собиралась. Спустя полчаса, задыхаясь и сгорая от пожара в горле, Изора брела вдоль домов квартала От-Террас.

– Тома, помоги мне! Тома, помоги! – бормотала она.

Занавески почти на всех окнах были задернуты, и эта знакомая линия двухэтажных домиков, таких похожих друг на друга, вдруг показалась Изоре непреодолимой преградой между ней – а также обстоятельствами, в которых она оказалась, – и нормальными людьми с их обыденной жизнью. Ощущая себя заблудившейся в кошмарной ночи – холодной и влажной, в которой царил легкий туман, – она остановилась в нерешительности перед дверью Онорины и Гюстава Маро. Конечно же, Жером примет ее с распростертыми объятиями, его родители тоже, однако Изора не чувствовала в себе сил отвечать на неизбежные расспросы и как-то реагировать на возмущенные возгласы и сочувствие.

«Я хочу увидеть Тома!» – думала она, даже не отдавая себе отчета в том, что на нее страшно смотреть – волосы растрепаны, губы в крови, на лице – отчетливые следы пощечин. Пошатываясь, она подошла к дому молодоженов и заглянула в окно. Судьбе было угодно, чтобы именно в этот вечер Йоланта не закрыла ставни. Правда, белые льняные занавески были аккуратно задернуты, а между ними осталась щель – очень маленькая, но ее хватило, чтобы Изора смогла увидеть супружескую чету.

Белокурые волосы новобрачных блестели в свете электрической лампы под стеклянным абажуром. Сцена могла бы умилить беспристрастного зрителя, но Изора таковым не являлась. Тома был в майке и своими мускулистыми руками с нежностью обнимал красавицу жену, сидевшую у него на коленях. Они целовались. Их губы разомкнулись, и Йоланта показала мужу на тарелку, стоящую тут же, на столе. Тома взял кусочек бриоши и дал ей откусить, улыбаясь и глядя на нее влюбленными глазами.

Изора отпрянула от окна. Ее сердце словно обожгло раскаленным железом. Напрасно она ищет защиты здесь, у друга детства, который теперь для нее – не более чем обольстительный призрак.

Глотая слезы разочарования, она побрела прочь. Сначала собиралась попросить приюта у Женевьевы, но потом передумала – была слишком сердита на нее. По дороге к Феморо девушка размышляла о случившемся, и невеста Армана представлялась ей чуть ли не предательницей, которая тайком пробралась на ферму, чтобы украсть брата, от которого Изора надеялась получить немного нежности и защиты.

Мысли путались. Этот день мог стать одним из самых лучших в ее жизни, если бы не пренебрежение и жестокость Бастьена Мийе, который настиг ее и сделал все, чтобы испортить ей радость.

Дрожащим пальцем Изора провела по истерзанным губам. Она ощущала себя ужасно уязвимой – негде согреться, нет ни сухой одежды, ни даже кусочка хлеба, чтобы утолить голод.

«Отец Жан, церковь… Он, конечно же, не дома! Я найду его в пресбитерии!»[44]

Вера ее не была крепка, однако, подобно отверженным прошлых веков, девушка решилась попросить приюта на пороге дома господня. Слегка успокоившись, Изора ускорила шаг и свернула в узкий проулок. Дорога вела к кафе-ресторану, и местные часто посещали его. Однако света здесь было мало, и Изора рассчитывала, что никого не встретит. И снова ей не повезло: двое углекопов-поляков распивали бутылку водки на двоих – хотели хоть на время забыть о своей тяжелой работе в недрах вандейской земли. Они были примерно одних лет с Изорой.

– Мадемуазель пришла, чтобы выпить с нами по глоточку? – заплетающимся голосом поинтересовался парень, который увидел ее первым.

– Угощаем за поцелуй! – пошутил второй, подходя ближе и пошатываясь на ходу.

Изора попыталась пройти мимо него вдоль стены, но тот, что покрупнее, поймал ее и прижал спиной к кирпичной кладке.

– Я не против выпить, но целовать никого не стану, – ответила девушка с вызовом, без тени страха: глубочайшая безнадежность и гнев сделали ее безрассудной.

– А жених у нас имеется?

– Ни жениха, ни сердечного друга! – выпалила Изора, мысленно отшвыривая Жерома в темноту.

Изора была глубоко разочарована, и, что еще хуже, ее не отпускало чувство, что она падает в бездну отчаяния, из которой уже никогда не выбраться. Слишком дорогую цену заплатила она за прекрасный и радостный день: побои, упреки, унижение, и все это – на фоне счастья Йоланты! К брату Тома она больше ничего не испытывала, равно как и к Арману, который так торопится уехать, бросив родителей и младшую сестру. Вдыхая запах спиртного, исходящий от поляка, она вдруг подумала о Женевьеве, которая готова связать жизнь с обезображенным мужчиной, и исключительно по любви.

– А вы хотя бы знаете, что такое любить? – спросила она неожиданно ясным голосом, словно стремясь растоптать остатки собственных чувств и уважения к чувствам других, что в итоге и привело ее в темный проулок, где никто не придет на помощь.

– О да, любить – это приятно, – оскалился тот из парней, у которого в руке была бутылка.

Изора выхватила у него бутылку и стала жадно пить. Вспомнилось приятное ощущение опьянения, испытанное в вечер свадьбы Тома – иллюзия внутренней свободы, когда забываешь о робости, и все кажется забавным.

– Эй, не так быстро! Она крепкая! – хором закричали парни, когда она, запрокинув голову, снова прильнула губами к горлышку. – Или придется-таки расщедриться на поцелуй! Нет, на два – каждому!

Разбитого лица Изоры во мраке видно не было, иначе парни незамедлительно оставили бы ее в покое. А так – очень удобный случай. Отчего бы им не воспользоваться? Тот, что понаглее, обхватил девушку за талию. «А почему бы и нет? – не сопротивлялась Изора. – Хотя бы узнáю, чем женщина привязывает к себе мужчину, и наоборот! Для кого мне себя беречь? Будь что будет…»

Водка немного ее согрела, притупила чувства. Изора закрыла глаза, словно демонстрируя покорность. И вдруг ей показалось, что рядом мелькнул яркий свет. В следующее мгновение послышались шаги, а потом – жесткий приказ:

– Полиция! Немедленно прекратить!

Раздался громкий топот – поляки удирали со всех ног.

– Святые небеса! Изора? – не смог сдержать эмоций Жюстен Девер.

Инспектор направил на нее карманный фонарь. Следы мстительной ярости фермера Мийе на нежном личике девушки моментально бросились ему в глаза. Однако в своих предположениях относительно виновника случившегося Девер ошибся.

– Это они вас побили? – Он пришел в бешенство. – И я их упустил!

Ослепленная ярким светом, плохо соображая, где она и что происходит, Изора безучастно помотала головой.

– Как вы тут оказались – одна, в таком месте, да еще ночью?

В голосе инспектора звучало неподдельное беспокойство. Он выключил фонарик и взял девушку под руку.

– Я не знаю, куда идти, – призналась она. – Отец напился и побил меня. А я выпивала с этими парнями, но ничего плохого они мне не сделали. Меня выставили на улицу, инспектор, хотя правильнее будет сказать – вышвырнули из дома, потому что около фермы нет никаких улиц.

Изора едва ворочала языком, у нее подгибались колени. Негодуя и сочувствуя, Жюстен подхватил ее покрепче.

– Ваш отец… Вот по кому камера плачет! Но, увы, тюрьмы очень быстро переполнятся, если всех отцов, срывающих зло на детях, отправлять за решетку, – процедил он. – Идемте, Изора! Вы позволите угостить вас ужином в каком-нибудь месте, где вы сможете согреться?

Девушка только кивнула, удивляясь про себя, что кто-то о ней заботится. Девер, со своей стороны, поймал себя на том, что называет девушку по имени, – настолько он разволновался.

– Мадемуазель Мийе, прошу меня простить, я вел себя слишком фамильярно. Пойдемте, я отведу вас в Отель-де-Мин. У меня есть чем перекусить. Если кто-нибудь сейчас увидит вас со мной в ресторане, подумает, что я пытался силой выбить из вас показания!

– Что значит «выбить показания»?

– Это когда подозреваемого бьют, чтобы он в чем-то признался.

Изора не стала больше ни о чем спрашивать. Она мечтала оказаться в тишине и тепле, скинуть мокрые чулки и ботинки и поесть чего-нибудь горячего.

– Куда бы вы пошли, если бы мы не встретились? – почти ласково спросил полицейский.

– Я хотела попроситься на ночлег к священнику. Мсье кюре не отказался бы меня приютить. Кто-то же должен проявлять христианское милосердие!

* * *

Между тем в пяти метрах от отеля, в приземистом жилом доме, Гюстав Маро и Станислас Амброжи разговаривали о пустяках в присутствии юного Пьера, который недавно лишился ноги. На покрытом клеенкой столе стояла бутылка белого вина и три стакана.

Подросток примостился на потертой деревянной лавке, и лицо у него было бледное и озабоченное: у Гюстава должна быть веская причина для столь позднего визита. Мужчины работали теперь в одной бригаде и возможностей поговорить у них хватало и днем.

– Пйотр, ну-ка выйди минут на десять, – приказал отец. – Думаю, мсье Маро хочет поговорить с глазу на глаз.

– Пускай мальчик остается, Станислас! – разрешил углекоп. – Не думаю, что такие вещи надо скрывать от собственных детей. Раз уж Йоланта рассказала Тома о вашем пистолете, Пьер тоже имеет право знать.

– А если я не хочу? – взвился поляк. – Я у себя дома и буду поступать, как считаю нужным!

Пьер не шевельнулся, только смущенно опустил голову, а через минуту выпалил:

– Я знал, что у папы есть пистолет!

– Час от часу не легче! – рассердился Гюстав. – Беда в том, что твоя сестра в брачную ночь проболталась обо всем Тома, и теперь, если мы не решим что делать, нам всем грозят неприятности! Нас обвинят в том, что мы чинили препятствия правосудию, или в лжесвидетельстве. Я сделал для себя вывод, что оружие у вас украли. Это верно?

Станислас Амброжи вздохнул, налил всем вина и показал собеседнику на стакан.

– Не верю я полиции! – занервничал он. – Виноватого так и не нашли, поэтому сразу засадят меня за решетку! А пока я молчу, обвинить меня не в чем.

Гюстав в замешательстве начал наматывать круги по плохо освещенной комнате, бедная обстановка которой производила удручающее впечатление. Йоланта как могла постаралась украсить дом – один из старейших в Феморо, – но теперь к убогости добавился еще и беспорядок.

– Станислас, мы столько проработали вместе в забое, – заговорил гость. – Месяц назад мы разбирали плечом к плечу завал, чтобы вызволить своих сыновей – вашего мальчика и моего, помните? Вы должны хорошо меня изучить. Я желаю вам только добра. И я бы посоветовал рассказать о краже инспектору Деверу. Этот флик иногда иронизирует не к месту и бывает нарочито холоден в разговоре, но я уверен, что он – человек честный и умный. В ваших интересах рассказать все подробности дела!

– Но я не убивал Букара! – упрямился поляк. – Я не желаю идти в тюрьму, потому что не сделал ничего дурного.

– А кто сказал, что вас упекут в тюрьму? Если признаетесь, какой марки был пистолет, есть шанс, что вашу непричастность установят сразу же! Полицейские извлекли пулю – значит, известен и калибр, и модель огнестрельного оружия.

– А что, если бригадира застрелили из папиного пистолета? – разволновался Пьер. – Что, если его украли нарочно, чтобы убить Букара? И вообще, это моя вина!

– Нет, Пйотр, ты тут ни при чем! – прикрикнул на него отец.

– Не понимаю, о чем речь, – подал голос Гюстав.

– Папа купил пистолет ради меня, – признался мальчик. – Для лошадей… В сентябре старенький мерин Кашý сломал ногу, когда одна берлина отцепилась и наехала на него. Бедный, он упал на землю, и мужчинам пришлось его оттащить, чтобы не загромождал собой движение вагонеток. Много часов Кашу промучился, пока кого-то послали наверх за ружьем, чтобы его пристрелить. В итоге его все равно пришлось поднимать, и уже наверху… Я не мог смотреть на его мучения, меня вырвало. Запрягли другую лошадь, и она оттащила Кашу к подъемнику. Поломанная нога билась о стены, и я переживал оттого, что ему, должно быть, очень больно. Тогда я подумал о Датчанине, которого так люблю! Что, если и с ним однажды такое случится? И папа пообещал, что будет носить с собой пистолет и пристрелит беднягу сразу, как только понадобится.

Гюстав Маро круглыми от изумления глазами смотрел то на отца, то на сына. Рассказ Пьера не укладывался у него в голове.

– Погодите-ка минутку! Вы что же, принимаете меня за идиота? Вы дорожите своей работой, Амброжи, ведь так? С каких это пор в шахту позволено проносить огнестрельное оружие? Ежедневно с какой-нибудь лошадью может случиться беда. Неужели вы все это время носили при себе пистолет? Да если бы директор узнал, вас бы вышвырнули в тот же день!

– Нет, конечно, я хранил пистолет дома, в потайном месте. И при необходимости быстро сходил бы за ним.

– Никто не поверит в эту басню, дорогой мой Станислас!

– А ведь это правда, мсье Маро! – В голосе юного Пьера звучала уверенность. – На нашей родине, в Польше, мой дед держал лошадей. Папа ухаживал за ними и любил так же, как и я. Нужно любить лошадок так, как мы, чтобы понять… Расскажите это Тома.

Гюстав посмотрел на встревоженное веснушчатое лицо мальчика. В его искренности невозможно было усомниться.

– Я ему расскажу, малыш. Ну, не стану вам мешать, я и так немного задержался. Прошу вас, Станислас, подумайте хорошенько! Полиции лучше всегда говорить правду.

Поляк только передернул плечами. Он выглядел еще более мрачным и подозрительным, чем раньше.

Глава 10

Жюстен Девер

Отель-де-Мин, во вторник 7 декабря 1920 г., в тот же вечер

Инспектор Девер проводил Изору в комнату, которую ему выделил Марсель Обиньяк, – достаточно просторную и оборудованную примитивным туалетом. Все больше удивляясь молчанию девушки, он повернул выключатель. По пути к Отель-де-Мин она не проронила ни слова. В здание они тоже вошли молча и так же молча поднялись по центральной лестнице.

– Думаю, вы спите на ходу, мадемуазель Мийе, – заметил полицейский, переходя на нейтральный тон.

– Нет, я всего лишь задумалась, – пробормотала девушка. – Хотя я действительно очень устала. А еще ужасно хочу есть и пить!

Помещение отапливалось посредством большой переносной печи из эмалированного чугуна. Жюстен открыл буфет и вынул стеклянную банку с грийоном – традиционным вандейским свиным паштетом с небольшими кусочками мяса, а еще – хлеб и бутылку вина. Он поставил все это на стол, где уже находились спиртовка и графин с водой.

– Могу приготовить кофе или чай, – предложил он, смущаясь все больше, чего сам от себя ожидал – и только лишь потому, что они с Изорой оказались в его комнате наедине.

– Вы пьете чай? Как мадам графиня? – удивилась девушка.

– Я люблю чай, и это не повод для насмешек. Скажите, чем я могу быть вам полезен в ближайшие полчаса? Горячую ванну или душ не предлагаю: санузел в здании имеется, но в той части, которая отведена под лазарет, и у меня нет ключа.

– У меня ноги замерзли, чулки и юбка мокрые, а еще мне очень грустно! Я бы хотела разуться, только вы отвернитесь!

При свете электрической лампы на лицо Изоры было больно смотреть. Одна мысль о фермере Мийе, способном так жестоко избить собственного ребенка, будила в Девере ярость.

– Досталось же вам сегодня вечером, – вздохнул он. – У меня есть чем продезинфицировать раны на губах, но что касается кровоподтеков, они пройдут только дня через два-три. Я одолжу вам пару длинных кальсон и носки. Разумеется, все чистое. Что касается грусти, тут я вам не помощник. Вы и раньше не склонны были со мной откровенничать.

Изора присела у стола, оторвала кусочек хлеба и стала жевать, морщась от боли.

– Мне было так хорошо, когда я возвращалась домой, – прошептала она. – Я побывала на берегу океана, в Сен-Жиль-сюр-Ви! Там скоро умрет маленькая девочка, хорошенькая и ласковая. И никакой инспектор не приедет разыскивать убийцу. Даже не знаю, Всевышний это или туберкулез… Впрочем, все равно, потому что ни Бога, ни болезнь в тюрьму не посадишь!

Она нервно засмеялась, в то время как Девер, склонившись над чемоданом, что-то искал. Изора схватила со стола бутылку с вином и стала пить прямо из горлышка. Благодаря водке, которой ее угостили парни-поляки, нервное напряжение спало, но ей хотелось напиться до отупения – чтобы не вспоминать ежеминутно страшное лицо отца, возникающее из темноты.

– Эй, помедленнее! – спохватился инспектор, застав девушку в момент, когда она оторвалась от бутылки, чтобы отдышаться, но тут же потянулась к ней снова. – Изора, вы должны бы знать, что алкоголь не решает проблем, он только лишь толкает мужчин, равно как и женщин, на глупые поступки. Как вы сами могли убедиться…

– Мне все равно, – заявила девушка. – Я никогда не буду счастлива, никогда! Сегодня я была довольна собой: рассмешила бедную крошку Анну – Анну Маро, сестру Тома, и принесла ей с пляжа ракушку. Еще одну я захватила с собой для брата, нашего несчастного Армана!

– Секундочку! Оба ваших брата погибли на войне!

– Арман остался жив, он вернулся… с изуродованным лицом, – икнула изрядно захмелевшая Изора. – В воскресенье, когда мы встретились, я как раз шла рассказать обо всем Женевьеве. Только лучше бы я промолчала! Дальше, инспектор, случилось вот что: Женевьева обрадовалась, что жених вернулся, и решила увезти его из Феморо – скорее всего, в Люсон. И тогда отец – наверное, это чудовище все-таки приходится мне отцом! – заявил, что во всем виновата я, как, впрочем, и всегда. Я не имела права ехать на побережье смотреть на океан, нет! Нужно было стеречь брата, чтобы Женевьева, которая его так любит, не подобралась к нему! Я тоже видела сегодня вечером того, кого люблю больше жизни. Я заглянула в их окно – окно дома, где живут молодожены. И представляете, Тома держал свою обожаемую Йоланту на коленях и кормил ее, как маленькую! А я стояла в темноте одна-одинешенька, и ноги у меня были холодные, как лед. Бастьен Мийе меня прогнал. Я не успела переодеться.

Подавив рыдания, девушка отбросила со лба волосы. Пока она говорила, инспектор достал из персональной аптечки кусочек ваты и смочил его жидкостью Каррель-Декина[45].

– Ну-ну, не плачьте! Все это не стоит ваших слез, Изора. Вам нужно еще немного потерпеть – до совершеннолетия или до замужества, и тогда отец не сможет больше вас обижать.

Он с деликатной осторожностью промокнул ватой разбитую нижнюю губу девушки. Она закрыла глаза и затаила дыхание, пока он с удовольствием, которое старался не показывать, обрабатывал ранку и любовался красиво очерченным девичьим ртом.

– Я не сделал вам больно? – спросил он, справившись с задачей.

– Нет, но мне не нравится запах вашего снадобья.

– Я бы смазал вам щеки специальной мазью, но у меня ее, к сожалению, нет. Нужно что-нибудь с арникой.

– Вы даже в травах разбираетесь, – проговорила Изора устало. – Когда я была маленькой, кормилица обрабатывала мне ушибы бальзамом из окопника.

– Моя мать тоже им пользовалась: в детстве я был сорвиголовой.

– Ее звали Югетта, мою кормилицу… Я так плакала, когда родители за мной приехали! Мне тогда исполнилось четыре года, и я думала, что Югетта – и есть моя мама. И, честно говоря, лучше бы так и было.

Жюстен Девер слушал и сопереживал. Горе ее было велико, и вид кукольного личика со следами побоев невольно вызывал сочувствие. Он не стал заострять внимание на том факте, что она наконец призналась, пусть и под воздействием спиртного, в том, что страстно любит Тома Маро, подтвердив тем самым его подозрения.

– Отец часто вас бил? – спросил он, придвигаясь ближе.

– Да, часто. И в детстве, и когда выросла и превратилась в девушку, и сегодня… Раньше он наказывал меня за шалости или оплошности – отвязала собаку, забыла запереть дверь конюшни или еще что-нибудь. Скажите, инспектор, неужели вас это правда интересует?

Изора сняла крышку с банки с паштетом, взяла со стола нож и сделала себе бутерброд.

– Пезай, добрый вандейский пезай! – улыбнулась она.

– Может, было бы уместнее сначала переодеться? – спросил Жюстен. – Вот шерстяные носки и длинные кальсоны на смену вашим чулкам.

– Спасибо, господин инспектор! – Девушка залилась слезами.

– Ну же, успокойтесь! – уговаривал он ее нарочито строгим голосом. – Либо пройдите в туалет и переоденьтесь там, либо я выйду, чтобы дать возможность сделать это в комнате. Здесь вас никто не потревожит.

Видя, что девушка уже расшнуровывает ботинок, Девер счел уместным покинуть помещение. Он заперся в смежной комнате, запретив себе даже думать об Изоре – о ее ногах, бедрах и всех прелестях, которые обнажались в эту самую минуту. Он уставился в потолок и попытался сосредоточиться на расследовании, которое вскоре должно было перейти к другому инспектору, поскольку он, Девер, не добился результата. «В субботу я переверну страницу под названием „Феморо“. Лучше бы сюда и не приезжать, – размышлял он. – Изора Мийе, вы обольстили закоренелого холостяка…»

Она позвала его своим низким, приглушенным голосом. Вернувшись в комнату, Девер испытал облегчение.

– Теперь я в порядке, – сообщила Изора.

Инспектор посмотрел на ее потемневшие от морской воды кожаные ботинки и брошенные на паркет черные чулки. Изора распустила волосы, и они теперь струились по спине – черные и волнистые, хоть и немного спутанные. Длинную, давно вышедшую из моды юбку она подняла до колен – так, что стали видны ее ноги в серых кальсонах и шерстяных носках, достававших до лодыжек. Зрелище умилило его, хоть он и старался этого не показывать.

– Никому, кроме вас, я рассказывать не стану, но отец несколько метров тащил меня за волосы, – призналась Изора. – Было больно, даже очень!

– Я вам сочувствую. Его тоже следовало бы примерно наказать, но – увы! – я не имею таких полномочий. Вы – несовершеннолетняя, а закон не предусматривает наказания для родителей, которые избивают своих детей.

Она с потерянным видом опустила голову, и Девер только теперь заметил змеистую красную отметину на ее левой руке. Стоя у Изоры за спиной, он указал на ранку.

– А это что?

– Это? Он хлестал меня кнутом. Инспектор, хватит уже. Вы не измените мир, во всяком случае – не Бастьена Мийе. Я никогда его больше не увижу, никогда! Он запретил возвращаться на ферму, и я не стану.

Жюстен поставил к столу табурет и сел напротив Изоры.

– Где же, в таком случае, вы намерены жить? – поинтересовался он. – Вам в любом случае придется появиться дома – вы должны забрать свои вещи. Я уезжаю из Феморо в субботу утром: прокурор республики направляет меня расследовать другое преступление – гнусное убийство в Фонтенэ-ле-Конте. Здешние жители соблюдают обет молчания. Мой заместитель придерживается того же мнения: разговорить их не получится. И речи быть не может, чтобы выдать товарища по работе, рассказать, где был и что делал твой сосед! Жена убитого бригадира – и та лжет, отвечая на вопросы, так что помощи мне ждать неоткуда!

– Вы правда уезжаете? – спросила Изора, из последних сил превозмогая сон.

– Правда, – ответил он, – если только не найду новый след. Сказать честно, шахтерская среда и все, что с ней связано, мне не нравится. В это воскресенье я спускался в Пюи-дю-Сантр, но, как выяснилось, зря; и все же я снова задался вопросом, как люди, зачастую совсем юные, могут работать в таких условиях. Даже на поверхности день идет за два: постоянный грохот сортировочного конвейера, в носу – запах угля, стекольный завод тоже добавляет шума… Мой заместитель Антуан Сарден мечтает, как бы поскорее отсюда удрать. Однако я вас утомляю, вы вот-вот уснете. Изора… простите, мадемуазель Мийе, вы можете поспать часок на диване, а потом мне придется отвезти вас домой или куда вы скажете. О том, чтобы оставить вас здесь на ночь, и речи быть не может. Тем более что дома о вас наверняка беспокоятся, особенно ваша матушка.

– Мама? Пока у нее перед глазами любимый сын, она обо мне и не вспомнит!

– Даже слышать не хочу! Вы слишком разумны, чтобы говорить такие вещи, – не поверил полицейский. – Просто сегодня у вас в голове туман, вы пьяны.

– Вот как? И вы этим не воспользуетесь? Те поляки в кафе хотели меня поцеловать. Я могу переспать с вами, инспектор, на девственность мне наплевать, потому что Тома женился на другой, не на мне!

– Замолчите, вы говорите неприличные вещи, Изора. У меня есть принципы, и я не пользуюсь доступностью женщины, когда она пьяна. Раз уж мы об этом заговорили, почему бы вам не преподнести свою невинность Жерому Маро, вашему будущему жениху и мужу, которого вы не любите?

– Нет, он мне нравится. Он добрый, совсем как вы… У меня на самом деле глаза закрываются…

Пожалев ее, Девер помог Изоре подняться и отвел на диван, на котором обычно спал сам.

– Прилягте, а я схожу в ресторан за своим заместителем. Когда вернусь, решим, что с вами делать дальше.

Изора смотрела на него с отсутствующей улыбкой.

– Скажите, господин полицейский, а что вы делали в том проулке? Следили за мной? – с трудом ворочая языком, спросила она.

– Вот уж нет! Я часто бываю там, потому что он выходит как раз к кафе-ресторану «Ла-Рюш». Неподалеку есть фонарный столб, и, спрятавшись за ним, я могу наблюдать за его клиентурой. Поведение одного углекопа кажется мне особенно подозрительным. Я говорю об Амброжи, тесте вашего любимого Тома.

Инспектор тут же упрекнул себя, что так откровенно высказал свое мнение о поляке, но для оплошности была веская причина – расслабленное девичье тело оказалось слишком близко… Впрочем, сожалеть о неосторожном слове ему не пришлось:

– Мсье Амброжи? Это из-за пистолета? – пролепетала еле слышно девушка, вспомнив о том, что услышала от Жерома на пляже.

– Какого пистолета?

– Пистолета, который у него есть. У мсье Амброжи…

Плечи Изоры поникли, и Девер, пораженный неожиданным открытием, поудобнее устроил ее на диване. Она тут же закрыла глаза и провалилась в сон. Губы девушки приоткрылись, и она была так бледна, что инспектор счел нужным потрясти ее за плечо. Изора вздохнула и шевельнулась.

– Ну и новости! – цокнул языком инспектор.

Мысли Девера теперь целиком и полностью были заняты работой, однако это не помешало ему прикрыть Изору шотландским пледом. Он включил маленькую лампу на прикроватном столике, а потолочный светильник погасил. «Может статься, я все-таки закончу чертово расследование! – подумал он. – И скорее, чем ожидал!»

Он бесшумно вышел из комнаты, разрабатывая на ходу план предстоящей битвы. Первым делом – предупредить заместителя, который наверняка его заждался, затем связаться с жандармерией Фонтенэ-ле-Конта. К рассвету они пришлют в Феморо своих людей. «Скандала я не хочу. Амброжи задержим в его доме, еще до того, как он отправится на работу. И поменьше свидетелей! Странно, поляк совсем не похож на убийцу, но если у человека есть мотив…»

На ферме во владениях графа де Ренье, через полчаса, в тот же вечер

Люсьена Мийе, недоумевая, смотрела на часы, висящие на кухонной стене между двумя окнами. Стрелки показывали двадцать минут десятого. Муж закрыл конюшню и поднялся наверх, в спальню, даже не вспомнив об ужине.

«А я хотела поджарить ему большой омлет на сале… Все сегодня идет наперекосяк, и это только начало, – рассуждала хозяйка. – Изора куда-то запропастилась… Хорошо еще, что Бастьен заснул и не услышит, как она придет».

Одиночество ее тяготило, особенно после отвратительной сцены между отцом и сыном. Присев на стул возле очага, Люсьена прислушивалась к малейшему шороху во дворе и ко всему, что происходило в доме. «Скоро наш Арман уедет, а потом Изора выйдет замуж… Нелегко мне придется», – думала она с тяжелым сердцем.

Услышав поскрипывание половиц в комнате сына, Люсьена радостно встрепенулась. В следующее мгновение на лестничной площадке послышались шаги, и по лестнице спустился Арман. Мать поспешно вскочила на ноги и стала ждать, поглядывая то на стол, то на печку, в надежде, что он попросит что-нибудь приготовить.

– Мам, ты одна? – удивился юноша, входя в кухню.

– Одна, мой хороший, – тихо ответила Люсьена. – Наверное, проголодался?

Арман не стал бинтовать лицо, зная, что матери все равно: она успела привыкнуть к его внешности, навещая его по ночам на болотах.

– Слышу, как храпит эта пьяная свинья, но почему Изоры нет дома? Ей пора бы уже вернуться.

– А ведь ты прав, Арман, я тоже беспокоюсь. Может, поезд опоздал? Почтальон рассказывал, что такое случается с поездами: иногда даже с рельсов сходят… Приготовить тебе поужинать?

– Мам, неужели тебя совершенно не волнует, что дочка до сих пор не вернулась домой? По словам Изоры, вечерний поезд приходит в Феморо в половине шестого.

Люсьена помотала головой. Сейчас она думала только о том, что бы приготовить родному сыночку. Рассерженный Арман открыл окно, выглянул во двор и почти сразу же закрыл.

– Может, твоя сестрица решила остаться ночевать у Маро? – предположила мать. – И не надо так волноваться, мой хороший, она сама о себе позаботится. Изора самостоятельно снимала комнату в Ла-Рош-сюр-Йоне, там мы за ней не присматривали.

Арман сел за стол, нервным движением вынул из кармана платок и смахнул каплю слюны с уголка рта.

– Вас сам черт не поймет! Чем она вам так не угодила, бедная Изора? – взбеленился он. – До войны я ко многому относился прохладно и только сейчас осознал в полной мере, как отвратительно вы с ней обходились. Отец ее ненавидит и презирает, а ты… Такое впечатление, что ты ее не любишь, ну или самую малость.

– Ты говоришь глупости, мой мальчик. Девочек воспитывают по-другому, не так, как парней, в этом все дело. Особенно таких, как Изора. Поджарить тебе яиц с ветчиной?

– Налей мне лучше стакан вина, и довольно. Мама, мы никогда не обсуждали эти вещи, но теперь я хочу знать ответ. Там, в госпитале, мы много разговаривали с одной медсестрой. Она старалась быть полезной, помочь мне смириться с уродством. Эти беседы, а еще чтение книг научили меня думать. Теперь я хочу понять, почему отец так обращается с собственной дочерью, почему в детстве он постоянно ее бил.

Люсьена смутилась. Налив сыну белого вина, она тоже присела к столу. В отблесках открытого огня в очаге и при свете керосиновой лампы ее черты приобретали некую гармоничность, а седые волосы выглядели как белокурые, с модным пепельным оттенком. Арман с приятным волнением вспомнил, какой красивой казалась ему мать в детстве.

– Ты изменила отцу? Изора – не его дочь? – осмелился предположить он, хотя подобный поворот событий представлялся ему невероятным.

– Я? Изменить Бастьену? В своем ли ты уме, Арман! Нет, Изора – наш общий ребенок, просто твой отец очень ждал третьего мальчишку и был сильно разочарован, когда она родилась. И чем красивее становилась твоя сестра, тем хуже и строже он с ней обращался, часто и без повода, в этом я с тобой спорить не буду. А когда в четырнадцать лет она стала настоящей красавицей, он вбил себе в голову, что дочка пойдет по кривой дорожке, а то и вовсе станет гулящей.

– Но ведь ничего такого не случилось! Бедная Изора работала на ферме не меньше, чем иной мужчина, а потом сумела получить образование в городе. Мам, нужно все-таки съездить к этим Маро. Что, если с Изорой что-то стряслось по дороге домой? Не думаю, что сестра решила остаться на ночь в чужом доме. Тем более она обещала привезти с пляжа ракушку. Думаю, ей не терпелось отдать мне сувенир!

В горле у Армана пересохло от волнения. Он замолчал, обвел грустным взглядом обстановку кухни, голые стены, пожелтевшие от дыма, темный потолок и коричневый дощатый пол.

– Мне на самом деле жаль расставаться с тобой, мама. Но я нуждаюсь в том, что предлагает мне Женевьева – в уютном доме, цветущем саде, безусловной любви. Если бы я остался здесь, на ферме, я бы точно повесился на балке в сарае!

Искреннее признание вызвало у Люсьены слезы. Она снова бросила взгляд на настенные часы и вздохнула.

– Подождем еще чуть-чуть, – попросила она. – Изора может явиться с минуты на минуту.

– А если не придет, что тогда?

– Не стану же я запрягать кобылу и ехать в Феморо, когда на дворе ночь! Местные ложатся рано.

– Нет, я не смогу просто сидеть и ждать! Вот что, мама. Оденься потеплее, а я пока запрягу двуколку и зажгу фонари. Поехать с тобой я не смогу, буду ждать здесь – на случай, если Изора все-таки вернется. Да и не хочется показываться людям на глаза. Первым делом ты справишься о ней у Маро. Либо они скажут, куда она подевалась, либо выяснится, что она с Жеромом. Если нет, нужно спросить у Женевьевы, они могли ужинать вместе.

– Хорошо, малыш, сделаю все, как ты просишь, – согласилась Люсьена, для которой, учитывая ее робкую натуру, такая поездка была сродни подвигу. – Погоди, возьми-ка батарейку[46], посветишь себе во дворе!

Взвинченный до предела, юноша поспешно замотал голову шарфом и вышел. В свете фонарика туман рассы́пался мириадами сверкающих искр. Арман без труда нашел дорогу к сараю. Все его мысли крутились вокруг Изоры и чего-то неизвестного, что могло с ней приключиться.

В подсобные помещения на ферме было проведено электричество, и Арман включил свет одновременно и в конюшне, и в сарае. Лошади зашевелились, жеребец звонко заржал.

– Успокойтесь! – прикрикнул юноша на лошадей. – Эй, Фантош, тебе придется сегодня еще поработать – свозить хозяйку в Феморо!

Он не забыл тех лет, когда они со старшим братом Эрнестом помогали отцу. Арман обладал теперь ограниченным полем зрения, однако компенсировал свою ущербность возросшей ловкостью и живостью движений. Все его жесты были точны и эффективны.

Мать прибежала, когда он уже надевал на кобылу сбрую, – в потертой бархатной шляпке и зимнем пальто из того же материала и столь же поношенном.

– Как я сумею хоть что-то рассмотреть в тумане? – жалобно пропищала Люсьена.

– Фантош знает дорогу. Надеюсь, мама, что домой вы вернетесь вместе с Изорой.

– Я тоже надеюсь: одной ехать страшно.

Люсьена вошла в сарай. Она нервно пинала ногой соломинки на полу, как вдруг заприметила возле кипы сена небольшой коричневый предмет. Не проронив ни слова, она подошла посмотреть, что бы это могло быть.

– Арман, смотри-ка, сумка твоей сестры! – воскликнула она. – Вот растяпа! Наверное, бросила ее здесь утром, когда кормила лошадей!

– Дай сюда!

Проверив содержимое кожаной сумочки, Арман обнаружил использованные билеты на поезд и дилижанс.

– Мам, Изора приехала в Феморо в половине шестого, как и планировала, и она приходила домой. Похоже, как раз тогда, когда наш мерзавец отец бродил вокруг конюшни… Пойду его разбужу! Пусть объяснит, что здесь произошло!

– Арман, не надо, прошу тебя! Вы снова поцапаетесь!

Однако сын уже шел к дому, не обращая внимания на ее мольбы.

Отель-де-Мин в Феморо, часом позже

Жюстен Девер мерил шагами просторный кабинет, отведенный ему Обиньяком и располагавшийся в дальнем конце коридора, довольно далеко от комнаты, где сейчас спала Изора. Антуан Сарден с любопытством наблюдал за передвижениями начальника.

– Что-то вы разнервничались, шеф! – констатировал он. – Не портите себе кровь, мы уже связались с капралом жандармерии в Фонтенэ-ле-Конте, и он со своими людьми приедет, когда им назначено.

– Что, если я совершаю ошибку? – сухо возразил Девер. – Мы могли бы и сами арестовать Амброжи, не обращаясь за помощью к жандармам. Правда, этот тип наверняка настороже, так что лучше проявить предусмотрительность.

– Особенно если у него при себе пистолет. Зато скоро мы закроем дело и вернемся к цивилизации!

– Сарден, разговорчики! Хотите совет? Ложитесь лучше спать, мне в тишине лучше думается. А поразмыслить есть о чем. И не спешите радоваться: у нас нет доказательств, что бригадира застрелили из пистолета мсье Амброжи.

– Ладно, шеф, оставлю вас наедине с размышлениями!

Заместитель полицейского инспектора поморщился. Марсель Обиньяк выделил ему закуток с раскладной кроватью, очень неудобной. Счастье еще, что там есть печка.

– Ступайте, Сарден, и заведите будильник на пять утра!

Оставшись один, Жюстен раскурил сигариллу и снова принялся ходить взад-вперед по комнате. Ему не терпелось перейти в активным действиям, отделить правду от лжи. Особенно беспокоил один вопрос. «Откуда Изора узнала о пистолете? Скорее всего, от младшего Маро. Тома – зять подозреваемого. Но если он что-то и знает, разве стал бы рассказывать Изоре? Мне показалось, он умный парень, такого промаха не допустил бы. Наверняка это младший из братьев – слепой, которого она называет своим женихом!»

Помимо желания изобличить, наконец, убийцу бригадира Букара, имелись и другие причины для беспокойства. Сведения, полученные от Изоры, крайне важны, но проговорилась она случайно, только потому, что была пьяна и валилась с ног от усталости. «Готов поспорить, завтра, очнувшись, девочка меня возненавидит!»

В итоге он решил, что пора разбудить Изору и отвезти ее либо на ферму, либо, если она не захочет видеть родителей, в дом священника. Девер прошел по длинному коридору, но у дверей остановился. Никак не мог заставить себя войти – слишком часто билось сердце. Он вдруг ощутил странную, чуть ли не болезненную слабость.

– Ну и кретин же я! – пробормотал инспектор себе под нос. – Черт знает что со мной творится!

Через мгновение он уже смотрел на спящую Изору. Приглушенный золотой свет маленькой лампы падал на ее молочно-белое личико, подчеркивая элегантные дуги бровей. Деликатные розовые губы по-прежнему хранили капризное, как у обиженного ребенка, выражение, которое так будоражило его.

«Неужели вы все-таки родились под несчастливой звездой, мадемуазель Мийе?» – спросил он себя, с ужасом отмечая следы от ударов. Он отлично знал, что девушке пришлось стерпеть, если на нежном женском личике появились такие отметины. Однажды, еще на заре карьеры, его самого сильно избили в парижских трущобах.

В конце концов он присел возле лампы, как если бы собирался бодрствовать около нее всю ночь. В Девере боролись два чувства – логика и влечение к Изоре. «Я обязан отвезти ее к кюре! На кону – ее репутация, которую нужно сохранить, поскольку осенью девушке предстоит стать учительницей здесь, в Феморо! Но как же славно она спит. И выглядит такой безмятежной! Решено: в четыре я ее разбужу. Главное, чтобы никто из местных зевак не увидел, этого будет достаточно».

Решение показалось приемлемым, и Девер снова погрузился в размышления. Элементы и факты нынешнего расследования перемежались с личными воспоминаниями. Он припомнил визит к мерзкой вдове Виктор, предполагаемой случайной любовнице Бастьена Мийе, и в нос ударил запах разлагающегося трупа совы, прибитого к дверям сарая. В памяти всплыли картинки из детства, проведенного в Париже. Вспомнились игры со сверстниками на наклонных улочках Монмартра… Отец, вот уже десять лет покойный, был по профессии военным, мать, мягкосердечная и ласковая, – домохозяйкой. Как и тысячи других женщин, она всю войну дрожала за своего единственного сына. До сих пор сожалела, что он выбрал такую работу, и писала ему дважды в неделю. «Милая мама, ты бы предпочла, чтобы я остался в Париже, но меня тянуло в провинцию, – думал он. – Я бы хотел уже завтра привезти к тебе Изору Мийе и попросить, чтобы ты ее приютила. Она открыла бы для себя новые грани жизни – радость свободы и все прелести столицы!»

Таков был ход его мыслей, когда в дверь постучали. Прикидывая, кто бы это мог быть, он пошел открывать. На пороге стоял Антуан Сарден.

– Простите, что беспокою, шеф, но у меня закончилось курево. Может, угостите? Никак не могу уснуть. Обычно сигарета помогает, понимаете?

– Нет. Не знал, что табак используют в качестве снотворного, но охотно вас выручу. Стойте на месте, коробка с сигариллами в кармане куртки.

Инспектор слишком поздно заметил, что Сарден вошел в комнату следом за ним. Увидев на диване Изору, молодой полицейский причмокнул. Со своего места он не мог разглядеть, спит девушка или просто прилегла.

– Черт! Вижу, я вам помешал! – стушевался он. – Простите, шеф. А я все не мог понять, откуда вы узнали о пистолете Амброжи! Оказывается, от своей подружки Изоры… Я заметил, как вы на нее смотрели.

Жюстен с недовольным видом протянул коллеге сигариллу и пригласил к выходу, а потом и сам вышел за ним в коридор.

– Никому ни слова, что мадемуазель Мийе была здесь, – сухо распорядился он. – Ваша догадка верна. Она дала показания и, как я полагаю, нуждается в защите, пока Амброжи не арестуют. Вдобавок ко всему ее избил отец. Так что подружка она мне или нет, без присмотра я ее не оставлю. Пусть пока спит.

– Понятно. Инспектор, прошу меня извинить. И спасибо за сигару!

Девер был взбешен. Он не знал в эту зимнюю ночь, что неприятности только начинаются.

В квартале От-Террас, в то же самое время

Сон не шел к Гюставу Маро. Он лежал и смотрел на вертикальную линию, прочерченную на занавесках лучом уличного фонаря – Онорина имела привычку не закрывать плотно на ночь ставни. Пожилой углекоп был расстроен и озабочен. Не успел он вернуться от Станисласа Амброжи, как супруга завела еще один тягостный разговор. Их малышка Анна обречена, и ее скоро не станет. Он упрекал себя в том, что слишком редко навещает дочь, но, правда, часто пишет короткие письма с уверениями, что крепко любит и постоянно думает о ней. Набожный по натуре, он мог бы еще добавить, что регулярно ходит в церковь молиться о ее выздоровлении – каждое воскресенье, вечером, когда там уже никого нет.

Это жестокий удар, хотя, честно сказать, он потерял веру в то, что дочка поправится, много месяцев назад. И вот, оглушив его плохой новостью, жена вдруг с очевидным воодушевлением заговорила о планах на Рождество, и Жером ее поддержал. Речь шла о том, чтобы снять на праздники дом в Сен-Жиль-сюр-Ви. «Странная идея и, конечно, подала ее Изора Мийе – большая оригиналка, у которой в голове одни романы, а в книжках все получается само собой!» – воспротивился он тогда, сам не понимая, почему не задумываясь посчитал план нелепым. Теперь же он пытался разобраться.

«Я заставил Онорину плакать, хотя она и без того несчастна, а Жером сказал, что я – человек ограниченный, неспособный проявить сочувствие к собственному ребенку! – мысленно сокрушался Гюстав. – Если подумать, это не так уж дорого, а учитывая, как малышка обрадуется, я обязан сделать ей такой подарок! Завтра утром скажу жене, что согласен, и, если я хорошо знаю свою Онорину, она уже вечерним поездом отправится в Сен-Жиль-сюр-Ви!»

Гюстав Маро прислушался. По брусчатке стучали лошадиные копыта – этот звук ни с чем не перепутаешь. Кого занесло в От-Террас посреди ночи? Стук прекратился возле их дома. Гюстав поспешно встал, приоткрыл окно и увидел двуколку, с которой соскочила женщина.

– Что еще случилось? – прогремел он. – Не слишком ли поздно для визитов?

– Мсье Маро, вы уж простите, – ответила с улицы Люсьена Мийе, – но я разыскиваю дочку, Изору. Она, конечно же, осталась у вас на ночь.

– Нет, ее у нас нет!

Проснулась Онорина и подошла к мужу.

– Мадам Мийе, я сейчас выйду. – Она отошла от окна и стала надевать шерстяной халат. – Господи, Гюстав, Изора не вернулась домой! С ней наверняка что-то случилось.

Через пять минут все Маро были в сборе – отец растолкал и Жерома, поскольку тот имел право знать о проблемах невесты. Они окружили Люсьену, чье лицо в свете свисавшей с потолка электрической лампы казалось бледным, как простыня.

– Мадам, мы попрощались с Изорой перед Отель-де-Мин, – сообщил Жером. – Она как раз собиралась отнести письмо Женевьеве Мишо. Больше мы ее не видели. Неужели с ней приключилась беда?

– Святые небеса! А я-то надеялась, что она осталась у вас ночевать, – запричитала Люсьена, пристально всматриваясь в слепого юношу, который вот-вот станет ее зятем. – Ее брат – я говорю об Армане – весь извелся от беспокойства. Он возвратился после госпиталя, да только…

– Мы уже знаем, мадам Мийе, – перебила ее Онорина, в свою очередь с любопытством рассматривая посетительницу.

Они с Люсьеной давно не встречались, поскольку та с некоторых пор перестала посещать воскресную службу в церкви и редко покидала пределы графских угодий. «Господи, как она переменилась! – ужаснулась Онорина. – Седые волосы очень ее старят. Но я уверена: если бы сын не заставил, Люсьена ни за что не отправилась бы в поселок разыскивать Изору! Правда, выглядит она озабоченной и расстроенной…»

– Мы с Арманом очень волновались, – продолжала мадам Мийе. – Пришлось даже разбудить Бастьена, а это нелегкое дело. Сначала он бормотал что-то неразборчивое, а потом признался, что вечером прогнал Изору со двора за то, что она поехала с вами на море!

Жером с Онориной не могли не заметить нотку упрека в плаксивом голосе фермерши.

– Не убивайтесь вы раньше времени, – посоветовал женщине Гюстав. – Лично я вижу только один вариант: Изора пошла к Женевьеве Мишо, которая живет в кирпичном флигеле в усадьбе мсье Обиньяка. Сейчас я оденусь и схожу к ней.

– А я пока сварю кофе, – объявила Онорина. – Он придаст вам сил, мадам Мийе.

– Спасибо большое! Вы такие славные… Я мало бываю на людях! Сегодня мы с Бастьеном ездили к Дювиням колоть свинью, и там мой муженек хватил лишку.

Жером поправил повязку, закрывавшую его угасшие глаза. Он места себе не находил, представляя Изору в холодной ночи – одинокую и продрогшую.

– Для начала надо проверить, не у Тома ли она! – вдруг догадался юноша. – Он – первый, к кому она побежала бы за помощью! Мой брат часто ее утешал.

– Теперь Тома женат и вряд ли смог бы ее приютить, – возразила Онорина. – Он, скорее всего, привел бы ее к нам. Хотя проверить надо, все может статься. Пойду постучу в окошко кухни!

Как по тревоге, в доме поднялась суматоха. Тепло одевшись, Гюстав ушел. Жером тоже вышел на улицу, чтобы привязать поводья лошади мадам Мийе к настенному крюку. Что до Онорины, то она своим громким стуком в ставни прервала любовные игры Тома и Йоланты.

– По-моему, это твоя мать, – прошептала молодая полька. – Наверняка что-то случилось. Я же говорила, что слышала стук лошадиных копыт.

Тома, которому пришлось прерваться в самый яркий момент, тихо выругался. Борясь с раздражением, он надел кальсоны и майку, спустился на первый этаж и открыл дверь.

– Мам, уже двенадцатый час! Мы легли спать. – Сын явно не обрадовался визиту матери.

– Извини меня, сынок, но Люсьена Мийе разыскивает свою дочку. По ее словам, отец выгнал Изору из дома, и теперь никто не знает, где она. Жером предположил, что ты мог ее приютить.

– Глупости! После свадьбы я не видел Изору.

В следующее мгновение рядом с ним, кутаясь в одеяло, материализовалась растрепанная Йоланта.

– Снова речь об Изоре! – возмутилась она. – Тома, это могло бы подождать до завтра.

– Изора пропала. Понятно, почему все так переполошились, – невозмутимо ответил он. – Иди ложись, моя хорошая. Мне тоже придется подняться, там моя одежда. Мама, я скоро приду!

Как только молодожены остались наедине, Йоланта дала волю гневу.

– Твоя Изора нарочно это сделала! – заявила она и топнула ногой. – Тома, она на все готова, лишь бы ты тратил на нее свое время! Нам было так хорошо вдвоем в постели… Прошу, не уходи!

– Женушка моя милая, я ненадолго! Если бы Пьер вдруг пропал, ты бы пошла его искать?

– Пйотр – мой настоящий брат, а Изора тебе не сестра!

– Ты слишком ревнуешь, Йоланта. Я не могу не пойти. Но даю тебе слово: если ты будешь спать, когда я вернусь – разбужу и закончу то, что начал.

Так и не добившись желаемого, молодая красавица супруга повернулась к нему спиной, однако Тома успел сорвать поцелуй со щеки. Через минуту он уже входил в соседний дом, где приятно пахло горячим кофе. Люсьена Мийе кивнула в знак приветствия, но тут же отвела глаза.

– Добрый вечер, мадам, хоть час уже и поздний, – поздоровался он, посматривая на гостью без особой доброжелательности.

Разумеется, окрестные жители знали друг друга в лицо, чем дело частенько и ограничивалось. Так, граф и графиня де Ренье десятой дорогой объезжали шахтерский поселок с его жилыми кварталами, но, в то же время, принимали у себя доктора с женой и супружескую чету Обиньяков. Крестьяне, проживающие на землях коммуны, простые фермеры и арендаторы, тоже общались с углекопами очень мало. Другое дело – дети, которые учились в одной школе. Поэтому и родители при встрече тоже вынуждены были здороваться и обмениваться формальными приветствиями.

Тома представлял собой яркий пример такого «выборочного» общения. Он вряд ли узнал бы на улице Люсьену Мийе, хотя прекрасно помнил лица братьев Изоры – Эрнеста и Армана.

– Отец ушел к Обиньякам, – сообщила ему Онорина. – Спросит у Женевьевы Мишо, не у нее ли ночует Изора.

– Хорошо, если бы она оказалась там, – вздохнула Люсьена. – Тогда я забрала бы ее домой.

– Чтобы ваш супруг снова выставил ее за дверь? – нахмурился Жером. – Ну уж нет, если мою невесту разыщут, она придет сюда – в дом, где ей всегда рады!

– Тише, братишка! – одернул юношу Тома. – Изора вольна поступать как хочет. Вы еще даже не обручены. Мама имеет право озвучивать такие приглашения, но не ты.

– Мам, Изора могла бы пожить этот месяц в Сен-Жиль-сюр-Ви! – предложил Жером.

– Господи, да помолчишь ты хоть немного? Ты прекрасно знаешь, что отец не согласен, а Тома вообще еще ничего не знает.

Из дальнейшего разговора Люсьена узнала, что делала и о чем говорила Изора на протяжении минувшего дня. Жестокая участь, уготованная маленькой Анне Маро, не оставила женщину равнодушной, и она сочла нужным высказаться:

– Я вам сочувствую, мадам Маро! Все это очень печально. Болезнь не щадит ни старого ни малого, особенно чахотка. Но мою дочку не слушайте: она кого угодно научит проматывать деньги! Снять на праздники дом возле моря – странная фантазия!

Онорина предпочла промолчать. Она интуитивно чувствовала, насколько безразлична Изора собственной матери, и теперь намного лучше понимала Тома, который всегда был готов защищать и оправдывать подругу.

– Эта, как вы изволили выразиться, фантазия может скрасить последние дни моей маленькой сестры, – заметил Жером.

В тот же миг на пороге появился запыхавшийся Гюстав. Он снял каскет, вид у него был взволнованный.

– Женевьева Мишо нашла у себя под дверью письмо в семь вечера, но Изору не видела. Проходя мимо, я приметил свет в окнах Отель-де-Мин. Там поселили полицейских – наверное, до сих пор не спят. Надо пойти к ним. В конце концов, это их работа.

– Я схожу, – вызвался Тома. – Заодно разомнусь немного. В такой холод Изора не могла остаться на улице. В поселке много мест, куда можно свободно войти и укрыться.

– Я пойду с тобой! – заявил Жером.

– Нет, сынок, ты еще в пижаме. Дожидаясь, пока ты оденешься, брат только потеряет время, – пыталась остановить его Онорина.

– Ты так говоришь, потому что я слепой? Я справляюсь, мама, и неплохо! Я оденусь быстро, так что подожди, Тома.

Молодой углекоп не стал спорить. Через десять минут братья уже шли к Отель-де-Мин, который импозантной массой возвышался над жилыми кварталами. Прибыв на место, они столкнулись с новой проблемой: входная дверь была заперта на ключ. В окне, о котором упомянул Гюстав, все еще горел свет, да только располагалось оно на третьем этаже.

– Наверное, инспектор спит с включенным ночником, – предположил Тома. – Если я крикну, то переполошу весь поселок, а он, может, и не проснется!

– Посмотри, нет ли у двери звонка, – выдвинул идею брат. – Мне кажется, я когда-то нажимал на какую-то кнопку. Вспомнил! Звонок мраморный, круглый, справа от двери, а кнопка – белая.

– Надо же, какая у тебя память! Все так и есть. Я звоню, и, если нам повезет, Девер услышит!

* * *

Жюстен Девер дремал в кресле, закинув ноги на стул, как вдруг в холле пронзительно затренькал металлический звонок. Звук моментально разнесся по всем этажам. Он вздрогнул и с бьющимся сердцем вскочил на ноги.

– Черт, что еще стряслось?

Первой всплыла мысль о директоре компании. Не дай бог, у Марселя Обиньяка или его очаровательной жены снова неприятности: тот, кто отравил собак, вполне мог предпринять еще одну попытку. Девер быстро открыл окно и увидел на ступеньках крыльца, метрах в трех от уличного фонаря, двух мужчин. «Погоди-ка, уж не братья ли Маро? – прикинул он. – Тот, которого любят, даже обожают, и другой, который любит сам. Готов поспорить, они разыскивают одну юную особу!»

– Инспектор, нам нужно кое-что сообщить, – вполголоса сказал Тома.

– Сейчас спущусь, – отвечал полицейский.

Сам не понимая почему, Девер внутренне ликовал. Без особой спешки спускаясь по ступенькам, он анализировал чувства Изоры к старшему из братьев.

«Спорить не стану, у парня хорошая фигура и располагающая улыбка, но он отнюдь не красавец – берет скорее обаянием. Брат внешне более привлекателен, но, увы, потерял зрение, и никогда не увидит своей супруги, если когда-нибудь женится. Мое мнение – Изора откажется от этого маскарада. Тут все понятно: она соглашается выйти за инвалида, чтобы жить рядом с другим мужчиной. Но за что она его так любит? Почему именно Тома Маро?»

Верный своей привычке скрывать чувства за маской равнодушия, а иногда и иронии, Жюстен Девер предстал перед посетителями с легкой улыбкой на устах.

– Добрый вечер, господа! Чем обязан?

– Изора Мийе пропала! Отец прогнал ее из дома и с тех пор никто ее не видел, – срывающимся голосом известил Жером. – И мать теперь ее ищет.

– Это не по моей части, – отвечал полицейский, которому, несмотря ни на что, хотелось немного позабавиться за чужой счет. – Нужно сообщить в жандармерию. Но вы еще не все знаете, молодые люди: Бастьен Мийе не просто прогнал дочь со двора, он жестоко избил ее и отхлестал кнутом. А беспокоиться вам не следует: опасность девушке уже не грозит; у меня очень удобная кровать!

– Что? – занервничал слепой юноша. – Какое бесстыдство надо иметь, чтобы воспользоваться ситуацией и…

– Продолжайте, не стесняйтесь, – подбодрил его Девер. – … и соблазнить девушку? Вы ошибаетесь. Я – человек порядочный, и даже самое простое высказывание порой можно истолковать двояко. Это правда, что Изора в моей постели, вернее, на диване, но не со мной.

– Вам не следовало бы так шутить, – вступился за брата Тома. – То, что забавляет парижан, нам, «чернолицым», совершенно не кажется смешным, особенно если речь идет о чести юной девушки, дочери наших друзей, которая скоро станет невестой моего брата!

– Прошу меня простить, – тотчас же капитулировал инспектор, который в очередной раз не удержал в узде свой саркастический темперамент. – Мне не следовало представлять дело в таком свете. Что касается мадемуазель Мийе, я нашел ее в дурной компании в проулке, недалеко отсюда. Два молодых поляка, если судить по акценту, приставали к ней. Они были пьяны, и она, я полагаю, тоже выпила. Я счел необходимым привести ее сюда, накормил и уложил на своем диване. Когда она проснется, я собираюсь отвезти ее в пресбитерий.

– Почему? – удивился Тома.

– Это была ее идея. Наверное, Изора не хочет показываться никому на глаза. У ее отца тяжелая рука…

– Какой все-таки негодяй этот Бастьен Мийе! – сердито буркнул Жером. – Изоре ни в коем случае нельзя возвращаться домой. Будет лучше, если вы прямо сейчас ее разбудите: мама примет ее с распростертыми объятиями! Инспектор, я хочу ее видеть, вы меня слышите?

Наблюдая за выражением лица и фигурой речи Жерома, Тома горестно поморщился и сочувственно похлопал брата по плечу.

– Спешить некуда, Жером, теперь с ней уже ничего плохого не случится. Нам остается только вернуться домой, успокоить мадам Мийе и лечь спать.

– Это будет наилучшее решение, полностью с вами согласен, – вставил свое слово полицейский. – Изора Мийе не собирается возвращаться под родительский кров, хотя переодеться в чистое ей бы не помешало.

И снова фраза инспектора показалась братьям Маро двусмысленной. Догадываясь о ходе их мыслей, Девер объяснил не без лукавства:

– Не тревожьтесь, она спит полностью одетая. Я поговорю с ней, когда она как следует отдохнет и протрезвеет. Если мадемуазель Мийе захочет пойти к вашим родителям, вы, молодой человек, скоро с ней увидитесь. Думаю, еще до рассвета.

Обращался он при этом к Жерому.

– Думаю, я должен вас поблагодарить, – отвечал тот. – Спасибо, инспектор.

– Да, спасибо, что позаботились об Изоре, – подхватил Тома. – Мы все очень волновались. Девушка уже практически вошла в нашу семью.

– Если так, не позволяйте ей бродить под своими окнами, одинокой и несчастной, – сказал Девер. – До свидания, господа!

Не дожидаясь ответа, он поднялся на крыльцо и исчез за двустворчатой дверью. Секунду спустя в замке щелкнул ключ.

Глава 11

Когда наступил рассвет

Отель-де-Мин, среда, 8 декабря 1920 г., 4: 15 утра

Изора проснулась с тяжелой головой. Левая щека и нижняя губа немилосердно ныли. Место, в котором она находилась, показалось ей странным – незнакомая комната, погруженная в красноватый полумрак (рядом с диваном горел маленький ночник с красным абажуром).

«Где я?» – недоумевала она, садясь на диване.

Рядом слышалось чье-то размеренное, как у спящего, дыхание. Через мгновение события вчерашнего дня замелькали у нее перед глазами: отцовская ярость, жестокие побои, отчаянное бегство в Феморо и вмешательство полицейского инспектора, когда двое молодых углекопов, поляков по национальности, требовали от нее поцелуев. И это его, Жюстена Девера, она обнаружила сидящим в кресле. Ноги инспектора покоились на табурете, голова свесилась набок.

«Мне лучше уйти!» – подумала она.

В комнате было тепло, приятно пахло горящими в чугунной печке дровами. Испытывая жгучее чувство стыда, Изора встала. Сознание совершенно прояснилось. Она увидела, что ее чулки развешены для просушки на плечиках, которые, в свою очередь, висят на вбитом в стену гвозде, а ботинки набиты газетной бумагой и стоят на полу. Единственным человеком, который мог позаботиться о ее вещах, был инспектор. Краснея, она вспомнила, как натягивала принадлежащие Деверу кальсоны и шерстяные носки.

«Нужно побыстрее переодеться и уйти, чтобы не пришлось с ним разговаривать и благодарить».

И все же, помимо смущения, Изора испытывала и другие, более приятные чувства. Никто и никогда не сушил для нее ни белье, ни обувь – даже кормилица с матерью. Не делал этого и Тома, когда она бегала по поселку после уроков в своих плохоньких дырявых галошах. Стоило ей вспомнить о Тома, как на душе снова стало гадко. Кажется, произошло что-то неприятное… И вдруг она вспомнила, как он, улыбаясь, держит Йоланту на коленях и кормит булкой. Эта сцена ранила Изору своей нежностью и безусловной близостью действующих лиц. Даже если бы она застала их обнимающимися, полуголыми и целующимися в губы, было бы не так больно.

Забота, проявленная инспектором, произвела на Изору сильное впечатление еще и потому, что она отчаянно нуждалась в защите и участии. Теперь она смотрела на него другими глазами, без прежнего предубеждения. Во сне Девер выглядел моложе, лицо не казалось таким насмешливым, каким она привыкла его видеть.

Девушка решила оставить короткую записку. На столе, среди листков бумаги и карандашей, все так же стояла стеклянная банка с паштетом и лежал ломоть хлеба.

На цыпочках, как воровка, Изора проскользнула в туалет. Там почти не было света, однако она умудрилась ополоснуть водой лицо и помыть руки. Все так же, крадучись, она вернулась в комнату, чтобы взять чулки и ботинки. Жюстен открыл глаза и вскочил с кресла, как чертик из коробочки.

– Мадемуазель Мийе, что вы делаете? – громко спросил он.

– Хочу одеться и вернуть ваши вещи.

– И это все?

– Нет. Я хотела уйти, не разбудив вас. Я очень хорошо отдохнула.

Нервным движением Девер потер колючий от щетины подбородок. Потом поправил воротничок рубашки, подтянул узел на галстуке.

– Хотели уйти? Хорошо! – Он вздохнул. – Но в чью дверь вы намереваетесь постучать в половине пятого утра?

– Что? Неужели сейчас так поздно? Вернее, рано? – изумилась девушка. – Наверное, правильнее всего будет пойти к отцу Жану.

– Я тоже так думаю, хотя ваши друзья Маро вечером вас разыскивали. Меня просили передать, что вам в их доме всегда рады. Я разговаривал с Тома и его братом, вашим женихом.

– С моим женихом… – повторила озадаченная Изора. – Инспектор, я не хочу, чтобы меня видели в таком состоянии! Кюре меня примет и даст добрый совет.

– Естественно, я отвезу вас к нему на машине. Ближе к полуночи начался снегопад, сначала слабый, но теперь запорошило все вокруг.

– Снег? О, тогда я лучше пойду пешком! Обожаю снег! Зимой он украшает пейзаж. Все некрасивое прячется под его белым одеялом, как обычно пишут в книгах…

– К слову, ваша матушка, похоже, тоже вас разыскивала. То есть, если быть кратким, ваше исчезновение взволновало многих.

– Мама? В это слабо верится, – холодно отвечала девушка. – Прошу меня извинить, инспектор, я ненадолго!

Она подхватила свои вещи и снова скрылась в туалетной комнате. Девер в ее отсутствие зажег спиртовку и поставил вариться кофе. Его страшила мысль о том, как отреагирует Изора, когда услышит, что поляка Амброжи арестовали, и вспомнит, что это она на него донесла.

«Проклятье, но у меня нет выбора! Я не могу игнорировать то, что узнал от Изоры, – оправдывал себя инспектор. – И, в довершение всего, мне придется назвать источник информации. Не изобретать же несуществующего свидетеля!»

Изора вернулась в комнату, с виду совершенно спокойная, даже безмятежная. Лиловые разводы на лице и разбитая губа невольно вызывали сочувствие. Девер заметил, что она причесалась.

– Кофе? – предложил он. – Скоро он будет готов.

– Охотно, инспектор. С тремя кусочками сахара и молоком, если можно.

– Молока нет, зато есть сахар.

– Спасибо, что приютили меня, – тихо поблагодарила девушка. – Очень странная выдалась ночь. Больше никогда не возьму в рот спиртного.

– Благоразумное решение, мадемуазель. В состоянии опьянения вы склонны к необдуманным поступкам. К примеру, вчера предложили мне с вами переспать.

Он не смог удержаться, чтобы не подпустить шпильку, пусть и без особого повода; возможно, все дело было в подсознательном желании отомстить за неясное еще чувство, которое он к ней испытывал и к которому примешивалось фрустрация неудовлетворенного желания.

– Я так сказала? Я? – раскраснелась девушка. – Нет, не может быть.

– Я бы не осмелился такое придумать, мадемуазель Мийе. К счастью, я отношусь к вам с уважением и ни на мгновение не подумал воспользоваться предложением. Особенно после того, как вы сознались, что любите другого – вашего ненаглядного Тома!

Не зная, что и думать, Изора надела пальто. Ей хотелось одного – оказаться подальше от Отель-де-Мин. На полицейского она старалась не смотреть – настолько было мучительным ощущение, что она сама себя выдала.

– Надеюсь, я не наговорила еще каких-нибудь глупостей, – испугалась она.

Инспектор налил ей кофе и, разбавив свой напиток холодной водой, залпом осушил чашку. От ответа он воздержался – из-за Станисласа Амброжи.

На ферме во владениях графа де Ренье, в то же самое время

Арману Мийе не спалось. Мать вернулась из поселка незадолго до полуночи, замерзшая и расстроенная. Она попросила его распрячь лошадь и отвести в конюшню.

– Мне надо согреться, сынок, – дрожа от холода, сообщила Люсьена.

– А Изора? Где она? – Арман почти перешел на крик.

– Она в порядке, не волнуйся.

Юноша вышел во двор, радуясь, что с сестрой не случилось ничего плохого. Ночной туман уступил место ледяному ветру, небо затянули темные тяжелые тучи. Земля похрустывала под подошвами сабо и, возвращаясь в дом, он ощутил ласковое прикосновение снежинок.

Сидя у очага, Люсьена беззвучно плакала. Она терла глаза, смахивая слезы, но они все текли и текли по щекам и вдоль носа.

– Сегодня я узнала одну неприятную вещь, – сказала она Арману, как только он подошел ближе. – Представь, Маро – вся семья! – встретили меня очень любезно. И переполошились, когда я сообщила, что Изора пропала. Мать предложила кофе и сдобную булочку. Отец сходил к Женевьеве, но твоя сестра у нее не показывалась. И тогда их старший сын Тома и слепой Жером пошли в Отель-де-Мин предупредить полицейского инспектора. Оказалось, что он уже нашел Изору, когда та болталась по улицам. Несчастный мой Арман, твой отец избил ее, отстегал, бедную, кнутом! Кнутом, представляешь? Господи, да ведь он мог ее убить, а потом бросить в болото. И кто бы узнал? Кто?

Пока она рассказывала, в голосе явно сквозил страх. Закончив, измученная Люсьена заплакала еще горше. Арману, между тем, пришлось сделать над собой усилие, чтобы не броситься в комнату отца и не стащить его с кровати, на которой Бастьен Мийе безнаказанно дрыхнул. Ненависть, смешанная с презрением, закипала у него в сердце, стоило только вообразить, каково пришлось Изоре, представить ее горе, боль и унижение.

– Завтра отец устыдится, что совершил такое! Ему будет очень стыдно, – причитала Люсьена, глядя в пустоту покрасневшими от слез глазами. – Да простит Господь его прегрешения! Бастьен, он судит людей вкривь и вкось, а углекопов и вовсе на дух не переносит. Проклинает, обзывает последними словами, стоит только завести о них речь. И абсолютно несправедливо. Маро обошлись со мной по-доброму, а дом у них чистый и уютный.

Женщина глубоко вздохнула, словно бы подавляя болезненные сожаления, похороненные в глубинах боязливой души.

– Ты бы тоже жила сейчас в шахтерском поселке, если бы вышла за Альфреда Букара, каким бы бабником он ни был, – безжалостно бросил Арман. – И не пришлось бы ни пахать, как лошадь, ни жить в этом доме!

– Замолчи, сын! – замахала руками Люсьена. – Я выбрала Бастьена и до сих пор не жалею. Сердцу не прикажешь, Арман. Сам знаешь. Я все тебе рассказала, когда ты повзрослел. А Альфред никогда мне не нравился.

Больше трех часов прошло после короткого разговора, но эти три слова до сих пор крутились в голове у Армана: «Сердцу не прикажешь!».

Прислонившись спиной к изголовью кровати, он курил при свете свечи трубку, которую купил в Ла-Рош-сюр-Йоне, поскольку избыточное слюноотделение сделало курение сигарет неудобным. «Разве можно любить такого, как Бастьен Мийе? Эгоистичного хама, от которого постоянно воняет, который злословит дни напролет и к тому же нечистоплотен и жаден! – недоумевал он. – Мне в этой паршивой лачуге, где все черное от грязи, делать нечего! Даже если бы я не любил Женевьеву, все равно поехал бы с ней в Люсон – отдохнуть душой, пожить в красивом месте и получить удовольствие. Насладиться женским телом – нежным, белым и ароматным. Но я ее люблю, люблю всем своим существом. И потом, решение всегда остается за мной. Если жизнь станет совсем уж невыносимой, я всегда могу с ней покончить!»

Мысли вернулись к Изоре. Ему не терпелось из ее уст услышать о том, что случилось накануне, и было больно представлять, какой довольной возвращалась девушка из поездки к морю. Еще один раз – и с бóльшим, чем обычно, жестокосердием – отец надругался над ее радостью – радостью, которую он уловил, когда сестра рассказывала о предстоящем путешествии. Арман с огромным нетерпением дожидался этого нового, мимолетного всплеска счастья в глазах сестры – и тщетно.

– Ноги моей здесь больше не будет! – выкрикнул он, грозя потолку кулаком. – И ты, старый дурак, меня больше не увидишь!

Люсьена, которая тоже не могла уснуть, услышала его и вздрогнула, словно ужаленная в самое сердце. Лежа рядом с мужем, она снова залилась слезами, зная, что вот-вот лишится своих детей – сына и дочери. Скоро, очень скоро…

В доме священника в Феморо, в пять утра

– В пресбитерии горит свет, так что господина кюре вы не разбýдите, – пошутил Жюстен Девер тоном, в котором угадывалось раздражение. – Он с радостью примет прекрасную деву, ищущую приюта!

– Вы по любому поводу иронизируете? – поинтересовалась Изора. – Отец Жан способен кого угодно привести к Богу. Это хороший священник. Ой, помню, когда я была маленькой, его экономка Жизель дарила мне в церкви ластики.

– А, пресловутое христианское милосердие, о котором вы упоминали вчера вечером, – не удержался от шпильки инспектор. – Что ж, бегите, у меня тоже полно дел. Будет любезно с вашей стороны держать меня в курсе относительно ваших дальнейших планов. И, если понадобится шофер, не стесняйтесь! Можете оставить мне записку в Отель-де-Мин.

– И тогда о нас начнут судачить, а я буду скомпрометирована, – заметила девушка. – Хотя, наверное, я слишком поздно спохватилась…

Последнюю фразу она произнесла спокойным, почти безразличным тоном. Изора вышла из полицейского автомобиля. Мотор тихонько ворчал, и это был единственный звук, нарушающий ватную тишину раннего утра. Девер проводил девушку взглядом сквозь пелену падающих снежинок, кружащихся под порывами северного ветра. Изора взялась за бронзовый молоточек на двери, потом неожиданно обернулась и едва заметно улыбнулась. Улыбка получилась такой мимолетной, что он едва разглядел ее, – на улице было еще темно.

Почувствовав, как заныло сердце, Девер развернул авто и нажал на газ – в тот самый миг, когда отец Жан приоткрыл створку входной двери.

– Изора Мийе? Дитя мое, что случилось? – всплеснул руками священник, жестом приглашая ее войти.

– Мне некуда идти, отче, – призналась девушка. – И я вспомнила, что каждый вправе искать защиты и убежища в церкви.

Кюре посмотрел на нее с любопытством: такие речи ему приходилось слышать нечасто. Керосиновая лампа на столике с гнутыми ножками была в вестибюле единственным источником света. Но и этого хватило, чтобы рассмотреть следы побоев на лице девушки.

– Вас кто-то обидел? Идемте в кухню, Жизель нальет горячего молока. До утренней службы еще есть время, успеем поговорить.

Изора следом за ним вошла в просторную комнату, в которой витал вкусный запах горячей карамели и кофе. Мечтательным взглядом обвела стол из черного дерева, на котором стояли фарфоровый кувшин, горшочек с медом, стеклянная банка с вареньем и масленка.

Экономка, энергичная дама пятидесяти шести лет от роду, поздоровалась с Изорой. Она выглядела несколько удивленной, но все же вполне дружелюбной. Вокруг талии у нее был повязан серый полотняный фартук, на голове – маленький белый чепец, подчеркивавший цвет волос – очень темных, подстриженных на уровне затылка.

– Здравствуйте, мадемуазель Мийе, – сказала она, доставая чашку из посудного шкафа. – Раненько вы сегодня поднялись!

– И встала рано, и похожа на заблудшую овечку, – ласково промурлыкал священник. – Что с вами случилось, Изора? Может, хотите исповедаться?

– Нет, не стоит затрудняться. Я не сделала ничего плохого. Вчера вечером мой отец напился, побил меня и прогнал с фермы. Никогда еще он не был таким свирепым, никогда…

Голос у нее задрожал, и больше она ничего не смогла сказать. Растроганная Жизель налила ей теплого, подслащенного медом молока.

– Выпейте глоток, и вам станет лучше, – предложила она. – Я нажарила пончиков из пшеничной муки, сейчас принесу попробовать! Мсье кюре как раз собирался завтракать.

Неизменная преданность Жизель отцу Жану была в Феморо всем хорошо известна. На протяжении вот уже десяти лет славная женщина содержала домик священника в чистоте и творила чудеса на кухне, умудряясь тратить на это совсем небольшие деньги.

– Жизель меня балует! – Кюре с улыбкой покачал головой. – Сама не съест, но для меня прибережет что-нибудь вкусное!

Изора кивнула. В гостеприимном доме в присутствии священника и его экономки – живого воплощения простоты и добродетели – ей вдруг стало на удивление спокойно. Она даже позавидовала их размеренной жизни, ритм которой задавали повседневные заботы: хлопоты по хозяйству – для Жизель, и обязательства, диктуемые саном, – для преподобного отца.

– Мое дорогое дитя, но почему же вы отказались от работы в городе, если мсье Мийе так дурно с вами обращается, и вы не получаете от него отеческой нежности, на которую вправе рассчитывать? – спросил отец Жан. – Увы, слухи дошли и до меня. Я знаю, что дома вы были несчастливы, и, если бы не участие и щедрость госпожи графини, вы не имели бы возможности получить образование и стать школьной учительницей в поселке! Думаю, вы должны воззвать к ее доброму сердцу! Ваш отец – арендатор графа, и мадам де Ренье может все уладить.

Перед мысленным взором девушки пронеслось перекошенное от гнева лицо Клотильды де Ренье: она снова увидела себя в шато, стоящей перед капризной и высокомерной хозяйкой.

– Графиня приказала не показываться ей на глаза. Она больше не желает меня знать. Мало-помалу меня отвергают повсюду, – призналась священнику Изора.

Она не старалась внушить жалость, не искала сочувствия – просто констатировала факт. Своим низким бархатистым голосом девушка в нескольких фразах описала возвращение брата Армана, не забыв упомянуть и о том, что он намеревается вскоре уехать в город со своей довоенной возлюбленной Женевьевой Мишо.

– Пост учительницы я получу только в октябре, – продолжала она. – То есть еще несколько месяцев придется ждать, прежде чем я смогу поселиться в служебной квартире на втором этаже школы и получить первое жалованье. А еще нужно подумать о маленькой Анне…

Жизель присела к столу, хотя это было не в ее правилах.

– Ты имеешь в виду младшую девочку Маро – ту, что живет в санатории в Сен-Жиль-сюр-Ви? – спросила она.

– Да, мадам Маро вчера ездила ее проведать и взяла с собой меня. Еще нас сопровождал Жером. Анне осталось недолго; врачи уже ни на что не надеются. Я была бы рада за нее помолиться, да только с некоторых пор разучилась. Нет, я молюсь, но не так, как раньше, во времена моего первого причастия, а по-своему.

– Неважно, как человек молится, Изора, – наставлял кюре, – если его молитвы искренни и продиктованы сердцем. Очень скоро я открою церковь, чтобы вы помолились за невинного агнца, дитя мое, и никто вам не мешал. Туберкулез косит без разбора детей и взрослых, бедных и богатых, но мы, несмотря ни на что, должны верить в Божественное Провидение. Что касается вашего отца, я готов поговорить с ним, усовестить. Спиртное губит даже самых достойных из нас, Изора. Родительский дом снова распахнет перед вами свои двери!

– Я не пойду домой, никогда больше туда не вернусь! – возразила Изора, сверкнув синими глазами. – Мне очень жаль, что побеспокоила вас так рано, преподобный отец, но мне, как я уже сказала, некуда было идти.

– И где же в таком случае вы провели ночь? – заинтересовалась Жизель. – Мне показалось, я слышала урчание мотора незадолго до того, как вы постучали в дверь!

Изора задумалась. Соврать или сказать правду, рискуя шокировать кюре и его экономку? И, словно подталкиваемая лукавым роком, она предпочла ложь.

– Меня приютила Женевьева Мишо. Но только мне было так плохо и неспокойно, что я потихоньку встала и пришла к вам, в пресбитерий.

– Святые небеса, мадам Мийе, наверное, места себе не находит, думая, что вы бродите по улицам в такой холод! – вздохнула Жизель. – И все-таки странно – кто разъезжает на автомобиле в такую рань?

– Может, жандармы? – предположил кюре. – Убийство несчастного Альфреда Букара всполошило весь приход.

Фраза отца Жана заставила Изору задуматься. Ей вдруг почудилось, что она позабыла какую-то очень важную деталь, связанную с насильственной смертью бригадира. И в тот же миг она пожалела, что соврала – ведь и ее мать, и Арман, и все Маро в курсе, что инспектор приютил ее на ночь у себя.

«Какая же я глупая! – упрекнула себя девушка. – Нужно будет упросить Женевьеву, чтобы она подтвердила, будто я вскоре ушла из Отель-де-Мин и переночевала у нее!»

Стыдливо понурившись, она перевела взгляд на жаренные в свином жире, блестящие от сахарной посыпки пончики, которые Жизель как раз подала на стол.

– Спасибо, мадам, они выглядят очень аппетитно!

Кюре с экономкой с умилением наблюдали, как Изора с детской осторожностью пробует пончик на вкус.

Часом позже, помолившись в пустой церкви, девушка направилась к усадьбе Обиньяков. Огромный парк был укрыт ковром из чистого снега. При виде кустарников в белом наряде и елей, словно сошедших с рождественской открытки, Изоре захотелось одновременно плакать и смеяться – зрелище взволновало душу, но и собственные несчастья показались слишком горькими.

Женевьева Мишо уже встала и как раз заваривала цейлонский чай – свой любимый горячий напиток. Чьи-то нервные пальцы забарабанили в дверь – она отставила чайник и побежала открывать. Увидев на пороге Изору, молодая женщина ахнула:

– Благодарение господу, это ты! Я так испугалась вчера, когда мсье Маро пришел справиться, не я ли тебя приютила! Иди скорее в тепло, дорогая золовка, я напою тебя чаем!

Изора вошла, не удостоив Женевьеву ни ответом, ни улыбкой. Журчащий голос молодой женщины, радостное выражение лица и слово «золовка» только усилили гнев, который Изора считала вполне оправданным.

– Ты еще не замужем за моим братом, так что не называй меня золовкой!

– Извини, но ведь скоро мы станем одной семьей, и я по-родственному люблю тебя, можешь мне поверить! Господи, Изора, что с твоим лицом? Ты упала?

– Отец меня избил, отстегал кнутом, унизил, прогнал с фермы – и все из-за тебя, Женевьева, понимаешь ты или нет? Ты воспользовалась моей отлучкой и пришла к Арману, стала его уговаривать вместе уехать. А я так радовалась, что он останется жить с нами… Арман хороший, он защищал меня от… от этого монстра, не заслуживающего звания отца! Брат говорил, что ему будет хорошо здесь, в деревне, подальше от людей, что он сможет гулять и любоваться окрестностями, которые знает с детства. А ты со своими уловками все испортила!

Женевьева словно окаменела. Она не знала, что жених уже сообщил родителям об их намерении жить вместе. Естественно, она понятия не имела, что значит попасть под горячую руку Бастьену Мийе, поэтому обвинения Изоры восприняла как незаслуженные.

– Угомонись, Изора, – раздраженно оборвала она девушку. – Ничего я не портила. Я люблю твоего брата и, несмотря ни на что, хочу сделать его счастливым. На остальное мне плевать – абсолютно на все!

Бледная, с лихорадочным блеском в глазах цвета ночи, Изора всматривалась в лицо Женевьевы. Ее уже тошнило от этих разговоров о любви.

– Говоришь, любишь? А Арман показал тебе, что сделала с ним война? – скривилась она. – Ну признайся, он ведь прятал лицо под бинтами или закрывал платком. В тот день, когда он откроется, ты его бросишь, заставишь страдать!

– Нет, никогда! – выкрикнула Женевьева. – Вот что я скажу тебе, Изора: что нас с Арманом связывает, тебя не касается, и ты не обязана знать, что между нами вчера произошло. Мне искренне жаль тебя, я не знала, что отец может так жестоко выместить злость, но для этого, помимо моего визита, должен быть еще какой-то повод. Прошу тебя, угомонись! Ты вся дрожишь, у тебя шок. И потом, у меня есть для тебя интересное предложение.

– Я пришла к тебе с просьбой, – сникла девушка, садясь на стул, потому что ноги у нее и правда подгибались. – Ты сможешь соврать, если тебя спросят? Я сказала кюре, что ночевала у тебя. Пожалуйста, если кто будет интересоваться, скажи, что это правда!

Женевьева потянулась погладить ее по плечу, но Изора оттолкнула руку. Она все еще не могла справиться с гневом, от которого дрожало тело и сжимались зубы.

– Отец избил меня и выгнал из дома, потому что я уехала на море с мадам Маро и Жеромом, оставила Армана одного, – резко продолжила она после короткой паузы. – Знаешь, как страшно – когда перед тобой стоит тип, готовый стереть тебя с лица земли, и смотрит ненавидящим взглядом? Я испугалась, что он меня убьет! Это правда, Женевьева, мне показалось вчера, что он хочет меня уничтожить. А меня просто парализовало от ужаса, по крайней мере, в первые минуты. Но в конце концов наступает момент, когда ты больше не в состоянии выносить издевательства и несправедливость. Состояние, чем-то похожее на опьянение, – охватывает безумная ярость, и ты не задумываешься больше ни о чем. Я швырнула в него камнем! Хотелось увидеть, как он свалится на землю…

– Замолчи, Изора, замолчи! – взмолилась Женевьева. – Поверь, я не знала, что так получится. Арман никогда не говорил, что ваш отец пьет!

– О, пьяницей его не назовешь! И, говоря по правде, ему не требовалось напиваться, чтобы избивать меня, когда я была помладше. А теперь он меня прогнал. Что ж, ну и пусть, ноги моей на ферме не будет! Только что в церкви я имела возможность все обдумать. Отец Жан открыл ее так рано специально, чтобы я могла помолиться. Я попрошу кого-нибудь забрать мои вещи и вернусь в Ла-Рош-сюр-Йон. У меня осталось немного денег, так что сниму себе комнату. Работу тоже найду – что-нибудь вроде продавщицы или официантки. Если характера хватит, в октябре приеду назад в Феморо и стану учительницей. Я бы предпочла остаться тут, в поселке. И даже не знаю, почему. Вернее, нет, я слишком хорошо это знаю…

– Ты, конечно, думаешь о Жероме Маро. Вы ведь собираетесь обручиться… Изора, как я уже сказала, у меня есть предложение. Слушай внимательно: я говорила о тебе с мадам Обиньяк. Она говорит, что мой отъезд поставил ее в безвыходное положение и замены мне не найти. И тогда я сказала, что знаю одну молодую особу – красивую, образованную, вежливую, которая может несколько месяцев поработать у них экономкой, пока они не подберут подходящего человека. Это очень выгодное место, уверяю тебя! Ты будешь жить одна во флигеле, а обязанности сводятся к тому, чтобы присматривать за порядком в доме.

Изора слушала и не верила своим ушам. Она уже готова была отказаться, но Женевьева не дала ей шанса:

– Подумай хорошенько! Мадам не желает заниматься составлением меню и присматривать за хозяйством. В твоем распоряжении будет шофер, который, когда скажешь, отвезет тебя в Фонтенэ-ле-Конт, но покупать ты должна все самое лучшее – изысканную выпечку и сладости, качественное мясо, фрукты и овощи. Кухарка с сыном тоже подчиняются тебе. И садовник в придачу. Если мадам Обиньяк говорит, что желает видеть в таком-то месте розовый куст, ты передаешь указание ему. Это золотое место, Изора, и с отличным жалованьем.

– Твоя хозяйка меня не захочет. Со своей разбитой губой и синими щеками я похожа на чучело!

– Ты согласна, я правильно понимаю?

– Разве у меня есть выбор?

– Мы пойдем к мадам завтра утром, и я готова поспорить, что она тебя возьмет! А пока ты – моя гостья и можешь оставаться сколько хочешь. У меня есть раскладная кровать, я лягу на ней. Изора, прости, что из-за меня с тобой приключилась беда. Обещаю, я больше не стану называть тебя золовкой!

Последние слова Женевьева произнесла с ласковой улыбкой. Не будучи красавицей, она обладала редким обаянием, которое являлось не чем иным, как отражением ее доброй души. Противиться было невозможно, и Изора разрыдалась у нее в объятиях. Такое ощущение, словно огонек вдруг замелькал во мраке печали, в котором она утопала с тех пор, как покинула ферму. Прижимаясь щекой к шелковистым волосам невесты Армана и поминутно всхлипывая, она с любопытством, чуть ли не с радостью рассматривала симпатичную комнату, которая в скором времени, быть может, станет ее маленьким королевством.

В доме Станисласа Амброжи, в Феморо, в то же самое время

Не прошло и минуты, как Станислас Амброжи натянул старенькую шерстяную куртку и надел берет. Собираясь на работу, в шахту Пюи-дю-Сантр, он уменьшил тягу в печи и поставил кофейник в теплое место. Пьер спокойно спал в углу комнаты на раскладной кровати. После ампутации мальчик не ночевал на втором этаже – пока ему не сделают протез, это просто невозможно. Как и полагается хорошему отцу, Станислас как мог старался избавить сына от бытовых проблем. Каждый раз, когда он смотрел, как Пьер передвигается по дому на костылях, у него начинало ныть сердце.

До недавних пор готовкой, уборкой и стиркой занималась Йоланта. Теперь Амброжи приходилось делать все самому, и ему это было не в радость.

– Мой Пйотр вчера сварил суп, – пробормотал он себе в бороду. – И все бы неплохо, если бы не пришел Маро и не испортил аппетит своими проповедями!

В дверь постучали. Станислас решил, что это сосед поляк, как и он, эмигрировавший во Францию во время войны.

– Иду, Хенрик, – тихо отозвался он. – Осталось только погасить свет. Да не шуми, мальчонку моего разбудишь!

Он открыл дверь и оказался нос к носу с инспектором Девером. Тот явился в сопровождении троих жандармов и мужчины в штатском и черной фетровой шляпе, но было ясно, что он тоже из полиции. Инстинктивно мускулы поляка напряглись, дыхание участилось. Возник соблазн растолкать людей, преграждавших ему дорогу, и убежать в поля, благо дом его был на самой окраине квартала. Но и тогда у него не было бы никаких шансов… Поэтому Станислас остался стоять, сердито поглядывая на незваных гостей.

– Мсье Амброжи, советую вам пройти с нами, и без глупостей, – приказал Девер. – Я хочу вас допросить в связи с убийством Альфреда Букара.

– Вы меня уже допрашивали! Мне нечего добавить, – огрызнулся поляк.

– Мсье Амброжи, через пару минут ваши товарищи-углекопы начнут выходить из домов, потому что им пора в шахту. Мне не нравится перспектива допрашивать вас перед всем населением Феморо. Вон там, у обочины, стоит жандармский фургон, полезайте туда. Постараемся сохранить приличия. Я не такой уж монстр, можете мне поверить. Подставьте-ка запястья!

Отчаявшийся Станислас позволил капралу жандармерии надеть на себя наручники. Он не сомневался, что Хенрик наблюдает за ними из окна, и новость об аресте распространится по поселку со скоростью молнии.

– Ничего ваша предусмотрительность не даст, – глухо проговорил он. – И куда вы меня отвезете?

– В Фонтенэ-ле-Конт. Может статься, мы просто прокатим вас туда и обратно. Все будет зависеть от ваших ответов. Я предпочитаю проводить допрос там, а не в своем кабинете в Отель-де-Мин.

Разговаривал с арестованным только Девер. Остальные походили на мрачные манекены с равнодушными лицами. И только Антуан Сарден смотрел на поляка словно бы свысока, как будто он тут начальник и руководит задержанием преступника.

Амброжи направился к фургону, бормоча на ходу:

– Это зять на меня донес! Не сумел удержать язык за зубами…

– Благодарю за информацию! Значит, Тома Маро тоже кое-что знал и не потрудился сообщить в полицию! – отреагировал инспектор. – Не утруждайте себя понапрасну, мсье Амброжи, мы все обсудим позже.

Жюстен Девер спешил уехать из Феморо. Мнение углекопов и даже директора компании мало что для него значили. Он опасался последствий, которые могли породить его действия в разуме и сердце – и без того истерзанных – некой Изоры Мийе. Времени получить ордер на обыск, к сожалению, не было. Хотя, если подумать, какая в том нужда? Если Амброжи действительно застрелил бригадира, он не настолько глуп, чтобы приносить оружие обратно в дом и, тем более, прятать его там. «Нет, все-таки я кретин, – подумал Девер, уже сидя в фургоне, пока шофер заводил двигатель. – Если я хочу оставаться в профессии, придется проявлять бóльшую осмотрительность и быть рассудительнее. Я заварил эту кашу, и отступать теперь некуда. Когда с допросом подозреваемого будет покончено, мне придется вызвать Изору, Йоланту и Тома Маро, а также бедного безногого парня, младшего Амброжи. Черт бы побрал это ремесло!»

Пытаясь справиться с волнением, он раскурил сигариллу. Оставалось только надеяться, что со Станисласа в скором времени будут сняты все обвинения и он вернется домой.

В квартале От-Террас, в Феморо, через полчаса после описываемых событий

Устроившись за кухонным столом, Йоланта срезала кожицу с яблок и думала о том, какое все-таки счастье – жить в собственном доме, мыть собственную, свою и Тома, посуду, застилать супружескую постель. Она радовалась любой мелочи – вышитым занавескам, красной плитке на полу, мебели из светлого дерева, блестящим кастрюлям. Двадцать минут назад Тома ушел на работу, но она уже мечтала, чтобы он вернулся. «Муж помоется, я его вытру, мы начнем обниматься, а потом я подам на десерт яблочный пирог!» – улыбалась она своим мыслям.

Вчера Тома вернулся из Отель-де-Мин, когда до полуночи оставались считанные минуты, и она, конечно же, на него надулась. Однако он быстро поднял ей настроение, и начал со щекотки, а эта уловка всегда действует безотказно. Как известно, безудержный нервный хохот – открытая дверь для ласки и поцелуев… Примирение не заставило себя долго ждать.

– Мой муженек, любимый, – напевала себе под нос Йоланта, вспоминая их ночную любовную битву – долгую и страстную.

Внимание молодой женщины привлекли шаги на улице. Она посмотрела в окно, в котором мелькнуло лицо брата, Пьера. По его выражению Йоланта сразу догадалась: случилось что-то нехорошее.

– Входи, Пйотр! – крикнула она, выскакивая ему на встречу.

Йоланта называла брата на польский манер, когда они оставались наедине или втроем с отцом. Это был своеобразный способ почтить память матери, миловидной Ханны, слишком рано покинувшей землю.

– Йоланта, все ужасно! – сбивчиво начал паренек. – Я бы прибежал быстрее, если бы не проклятые костыли! Отца забрали в полицию. Увезли в фургоне! Я все слышал, но вмешиваться побоялся. Я был в пижаме, а двигаться так быстро, как раньше, не могу…

Мальчик залился слезами. Испуганная Йоланта поспешила его обнять.

– Получается, кто-то проговорился насчет пистолета, – прошептала она. – Это не мог быть Тома, нет, только не он! Пресвятая Дева, он не способен меня предать! Пйотр, когда мы были в той гостинице в Вуване, я рассказала ему, что видела пистолет.

Пьер Амброжи всхлипнул и сердито смахнул слезы. Он восхищался Тома – человеком, который спас ему жизнь. Тем горше оказалось разочарование.

– Выходит, он рассказал всем родственникам – вчера вечером во время ужина к нам приходил мсье Маро. Он тоже все знает. Уговаривал папу проинформировать полицейского инспектора о пистолете, иначе могут быть неприятности.

– Какие еще неприятности? У кого? – рассердилась Йоланта. – Просто не нужно было никому говорить. Все просто! Получается, я виновата. Дурочка, я даже призналась Тома, что подозреваю отца.

Йоланту и Пьера охватил панический страх. Какое-то время они стояли обнявшись, не говоря ни слова.

– Ты сказала такое Тома? – упрекнул сестру мальчик.

– Да, потому что убили бригадира, а отец никогда не говорил, что у него есть пистолет. И тебе, между прочим, тоже.

Сконфуженный Пьер вкратце объяснил сестре, зачем отцу понадобилось оружие, но Йоланте история тоже показалась неправдоподобной, как и Гюставу Маро.

– Никто не поверит, – сказала она убитым голосом. – Мне страшно, очень страшно! Отца посадят в тюрьму; полиция решит, что он преступник. Пойдем, мы должны поговорить с мадам Маро. Она наверняка знает подробности.

Молодая женщина накинула на плечи шаль и помогла брату выйти на улицу. От инея мостовая стала белой. Низкое небо мутного серого цвета, казалось, нависало над поселком. Брат с сестрой, взявшись за руки, преодолели три метра, отделявшие их от порога дома семьи Маро.

Онорина, которая как раз готовила пирог из манки, невольно вздрогнула, когда кто-то без стука вошел в дом. Она была погружена в невеселые размышления о своей несчастной маленькой дочери и гостям совсем не обрадовалась.

– Временами ты ведешь себя странно, Йоланта! Ты, конечно, теперь член семьи, но и о вежливости забывать не стоит! Здравствуй, Пьер!

– Простите, мадам, – повинилась молодая полька, – но мы пришли по важному делу. Отца арестовали.

– Что? – открыла рот Онорина. – Если это шутка, то не смешная! Зачем полиции арестовывать такого честного труженика, как мсье Амброжи?

– А вы не знаете? Удивительное дело! – вспылил Пьер. – Или, может, вам просто стыдно, что ваш муж и Тома на него донесли?

Онорина сняла кастрюлю с огня и в сердцах швырнула ложку в мойку. С минуту она молча переводила взгляд с сестры на брата и обратно, потом пронзительным голосом позвала Жерома.

– Гюстав в шахте, Тома тоже. Жером объяснит, что в ваших обвинениях нет ни слова правды. Доносить на мсье Амброжи? По какому поводу? – Онорина клокотала от негодования.

На узкой лестнице, которая вела прямо в кухню, послышались медленные шаги. И вдруг женщина побледнела на глазах, глаза ее широко распахнулись.

– Вашего отца обвиняют в убийстве Альфреда Букара? – уточнила она.

– Пока не знаю, – ответила Йоланта. Теперь она была убеждена, что свекровь даже не слышала ни о каком пистолете.

Спустился Жером – в домашнем халате, волосы растрепаны, но очки с задымленными стеклами надеть не забыл.

– Нам с мамой не все рассказывают, наверное, думают, что так называемых серьезных вещей мы не понимаем. Мне очень жаль, что так получилось, Йоланта, – обратился он к невестке. – Лично я узнал, что у Станисласа есть пистолет, из разговора брата с отцом, который подслушал на лестнице. А что именно произошло?

Слепой юноша на ощупь нашел стул и сел. Все еще не оправившись от новостей, Онорина знаком попросила гостей занять места за столом.

– Поставлю-ка я кофе, – решила она. – Подумать только, со вчерашнего дня – сплошные неприятности!

Она горестно пожала плечами и покачала головой.

– Я знаю отца и брата, они ни за что не пошли бы докладывать инспектору о пистолете Станисласа, – уверенно сказал Жером.

– Я тоже так думал, – засомневался Пьер. – Вчера вечером мсье Гюстав посоветовал отцу самому сходить в полицию, чтобы снять с себя подозрения, указав марку оружия.

– И где теперь проклятый пистолет? – не могла успокоиться Йоланта.

– Увы, у отца его украли, – развел руками ее брат.

– Только этого нам не хватало, – вздохнула Онорина. – Кто вообще был в курсе? Йоланта, Пьер, Жером, Тома и Гюстав. Видимо, кто-то еще. Если кто и проговорился, то он не из нашей семьи, можете мне поверить!

Никто не заметил, как побледнел Жером. На лице юноши внезапно не осталось ни кровинки. Сердце разрывалось на части от дурного предчувствия. «Вчера днем я рассказал Изоре – там, в Сен-Жиль-сюр-Ви, когда мы гуляли, – рассуждал он. – А вечером инспектор привел ее к себе. Должно быть, он заставил ее донести на Станисласа Амброжи… Но я же предупреждал, что это – секрет! Нет, она не из тех, кто станет болтать о таких вещах направо и налево. Но от кого еще он мог узнать, если не от нее?»

Жером уже не слышал сбивчивых восклицаний Йоланты, которая, волнуясь, перемежала французские слова с польскими. Мать первой обратила внимание на его молчание и задумчивый вид. Она также вспомнила, чем закончились поиски Изоры. Вывод для нее был очевиден:

– Жером, а ведь твоя невеста вчера вечером находилась в Отель-де-Мин! Тома сказал, что утром Изора придет к нам, поскольку не хочет возвращаться домой. Но ее до сих пор нет. Странно, если она просидела у полицейского всю ночь. Но зато она могла видеть, как этот париго уезжал арестовывать беднягу Станисласа! Йоланта, я уверена, история с арестом – недоразумение и вашего отца привезут обратно еще до обеда!

– Да услышит вас Господь, свекровь! – сложила ладони молодая женщина. – Но вы правы, Тома и мне говорил, что Изора находилась у инспектора. Жером, ты ей ничего не рассказывал?

– Нет, ни слова, – соврал слепой юноша.

– Бедная моя Йоланта, вчера, по дороге домой, нам было о чем подумать! – Онорина со вздохом поставила в центр стола дымящийся кофейник на чугунной подставке. – Моя младшенькая, Анна, скоро умрет. Да и потом, Изора вряд ли интересуется делами «чернолицых».

– Кто же тогда донес на отца? – не сдавался Пьер. – Мадам Маро, забирать отца приезжали и жандармы! Я следил за ними из окна. Потом все вместе уехали в черном фургоне. Вряд ли человека стали бы так увозить, если бы не подозревали в тяжком преступлении. Раньше инспектор вызывал людей к себе в кабинет в Отель-де-Мин или сам ходил по домам.

– Не терзайся ты так, Пьер, все уладится, – сказал смущенный Жером.

– Пока отца нет, можешь питаться у нас и спать в комнате Тома.

– Спасибо, мадам Маро, только лучше я останусь дома – на случай, если отец вернется.

– Моему брату тяжело ходить по лестнице, – объяснила Йоланта, – и если ему и придется где-то пожить, так лучше у нас!

Запутанная история начала нервировать Онорину. Мысли ее снова обратились к дочке, которая в этот самый миг боролась за свою жизнь. К чему выяснять, кто и что сказал, или не говорил? Единственное, что ее сейчас по-настоящему заботило, – Анна. Вопреки всему Онорина решила последовать совету Изоры. Она непременно снимет на праздники дом в Сен-Жиль-сюр-Ви…

* * *

В это время Изора как раз подходила к дому Маро. Любуясь поселком в его зимнем наряде, девушка шла по свежему снегу, и в ее сердце теплилась робкая радость. На укрытых белым покрывалом крышах дымили трубы, дальние холмы красовались в таких же пушистых одежках, гармонируя со светло-серым небом, ясным и безмятежным. Вокруг все еще порхали снежинки, нежно касаясь ее лица и оседая в волосах.

Женевьеве пришлось расстаться с гостьей, потому что пора было отправляться в хозяйский дом – контролировать приготовление завтрака. Оставшись одна, Изора уединилась в туалетной комнате, чтобы как следует рассмотреть себя в зеркале. Отражение девушку не обрадовало, однако и особого повода для расстройства не нашлось.

«Я займу место Женевьевы. Мадам Обиньяк обязательно должна меня взять! На ферме мне больше делать нечего. Арман уезжает, отца я ненавижу, мать – презираю…»

Принятое решение подарило ей поразительное ощущение освобождения. Приободрившись, Изора напудрилась рисовой пудрой из красивой круглой картонной коробочки, стоявшей тут же, на полке. Она долго рассматривала пуховку, которая оказалась под крышкой, украшенной восточным рисунком. «У меня тоже будут красивые безделушки, косметика и духи! Похоже, Вивиан Обиньяк раздает все, что перестало ей нравиться!»

Изора решила навестить Онорину Маро и Жерома. Наверняка они вчера беспокоились, поэтому будет правильно, если услышат из ее уст, что с ней все в порядке.

Девушка поравнялась с домом Йоланты и Тома, и сердце мучительно сжалось. «Не стоит заглядывать в окна к счастливым людям!» – грустно улыбнулась она.

Постучав в соседнюю дверь, она услышала голоса. На минуту даже испугалась, что это могут быть ее родители, но ни перед домом, ни где-либо поблизости двуколки не наблюдалось. Дверь открыла сама Онорина.

– Изора, наконец-то! Входи, моя крошка, мы тебя заждались. Господи, какие у тебя отметины на лице! Жером вчера все рассказал. Отец поднял на тебя руку!

Преисполнившись сочувствия, хозяйка дома поцеловала ее в лоб. В кухне повисла тишина. Йоланта повернулась на стуле и с любопытством смотрела на гостью, но на лице молодой польки не было и тени улыбки.

– Здравствуй, Изора! – воскликнул Пьер, не видя причин быть с ней неприветливым. – У нас в доме несчастье: на рассвете полицейские увезли папу. Инспектор его арестовал.

– Пйотр, ну как можно быть таким глупым! Ей не обязательно знать! – прикрикнула на мальчика сестра.

– Йоланта, скоро весь поселок узнáет, – вмешалась Онорина.

Изора застыла на пороге и почти перестала дышать, обдумывая услышанное. Оказывается, вот что не давало ей покоя, вот о чем пыталось сообщить подсознание, затуманенное алкоголем и печалью! Внезапно последние сомнения рассеялись: она разболтала Жюстену Деверу о пистолете мсье Амброжи! Ни какими словами, ни в какой момент, вспомнить не получалось, и все-таки она это знала. «Он воспользовался моим состоянием! Отвез меня к отцу Жану, а сам отправился обстряпывать свои грязные полицейские делишки!»

– Изора, проходи и присядь, – натянутым голосом предложил Жером. – Тебе вчера и без того пришлось несладко, так что не стоит нагружать тебя еще и этим.

Однако она так и осталась стоять – безмолвная, с застывшим взглядом.

– Моя бедная девочка, Жером прав, – пожалела ее Онорина. – Расскажи, как все было.

У всех на глазах Изора схватилась за буфет одной рукой, а другой провела по разбитым губам.

– Мне очень жаль, правда, очень, но думаю, что во всем виновата я, – драматическим голосом произнесла она. – Йоланта, Пьер, простите меня! Вчера вечером я напилась и, как мне теперь кажется, рассказала о пистолете инспектору Деверу.

Признание породило настоящий ураган гнева, презрения и возмущения, который бушевал еще много дней и принес немало разрушений.

Глава 12

Такая многоликая ревность

Феморо, квартал От-Террас, в тот же день, в тот же час

Йоланта вскочила со стула и подбоченилась с воинственным видом. Лицо у нее было красное от злости. Широко раскрытыми глазами она несколько секунд с ненавистью и презрением смотрела на Изору, после чего разразилась злобной тирадой:

– Тебе жаль, только и всего? И ты просишь у нас прощения? Ты слышишь, Пйотр, эта девчонка донесла на нашего отца в полицию, и теперь говорит, что ей очень жаль, как будто речь идет о какой-то мелкой оплошности! А я скажу тебе правду, Изора: тебе ни капельки не жаль, ты сделала это нарочно! Да-да, ты специально рассказала все инспектору, чтобы наказать меня, заставить мучиться!

Пьеру еще не доводилось видеть сестру в таком состоянии. Совершенно растерявшись, паренек не осмеливался вставить ни слова. Онорину бешеная реакция невестки вообще лишила дара речи.

– Как ты узнала о пистолете? – не унималась молодая полька. Ее лицо перекосилось от ярости. – Конечно, это Тома разболтал, потому что ты же его подружка, его маленькая сестричка! Дня не проходит, чтобы мой муж не вспомнил о тебе! Изора то, Изора это! Мало того, что ты мне постоянно отравляешь жизнь, так теперь решила еще и отца отправить за решетку?

В мгновение ока Йоланта подбежала к Изоре, которая была на полголовы ниже, схватила за плечи и стала трясти.

– От тебя мне одно только горе, Изора Мийе! Из-за тебя и твоих проклятых ужимок «а ля святая невинность» я плакала в первую брачную ночь! Ходишь по поселку с видом побитой собаки, а сама так и зыркаешь на моего Тома!

Йоланта владела французским почти в совершенстве, но в критические моменты у нее появлялся чудовищный польский акцент, отчего речь звучала довольно странно.

– Угомонись, Йоланта! – призвал ее к порядку Жером. – Тома ничего не говорил Изоре, во всем виноват я. Вчера у моря поведал о пистолете и просил сохранить информацию в секрете, потому что дело – серьезное…

– Только не это! Жером, нельзя было разглашать тайну! – раздосадовалась Онорина. – Плохо уже то, что подслушиваешь чужие разговоры, но пересказывать Изоре…

Сбитая с толку неожиданным поворотом, Йоланта отпустила соперницу – именно так, Изора выглядела в ее глазах соперницей. Полька была уверена, что Тома испытывает к девушке сильные чувства. Стоило ей завести разговор на эту тему, как муж начинал все отрицать, объясняя свой пыл искренней дружбой, заботой и братской нежностью. Однако, как и всякая любящая женщина, мириться с таким положением вещей Йоланта не желала. Арест отца стал последней каплей, лишив ее остатков самообладания: Йоланта высказала ненавистной особе все, что о ней думала, да еще в присутствии свекрови, собственного брата и Жерома.

– Ты поступила дурно, Изора, – подал голос Пьер, которому было стыдно за непотребную выходку сестры.

– Я не желала ничего плохого, мне правда жаль, – повторила Изора, у которой в голове все еще звучали слова Йоланты. – Поверьте, ничего плохого!

– Трудно поверить, – опустил голову паренек. – Я больше доверяю своей сестре.

– Оставьте Изору в покое! – вдруг взорвался Жером Маро, ударив кулаком по столу. – Я слепой, но знаю, что у нее до сих пор отметины на лице, потому что вчера вечером отец избил ее и выгнал из дома. Не представляю, когда и как ты умудрилась напиться, Изора, но никто тебя не упрекнет – при таких-то обстоятельствах! Иди сюда, ко мне поближе, и расскажи нам, как проклятый полицейский все это из тебя выудил!

– Я не помню, – едва слышно промямлила Изора, подходя к слепому юноше.

– Уж постарайся вспомнить, поройся у себя в мозгах! – прикрикнула на девушку Йоланта.

– Ну-ну, поспокойнее, дети! – сочла нужным вмешаться Онорина. – Ты вправе сердиться, Йоланта, но пока ты в моем доме, превращаться в сущую гарпию я не позволю. Не хватало еще переполошить соседей. Изора поступила дурно, тут я спорить не буду, но и Жером тоже прав – она сама не знала, что говорит и делает.

– Кто за это может поручиться? – Голос невестки задрожал от еле сдерживаемых слез. – Все видели, какими злыми глазами она смотрела на меня в церкви и в мэрии, а потом на свадебном балу! Она ненавидит меня, она ревнует! Она хотела заполучить Тома, но он женился на мне!

– Не мели чепухи, Йоланта! – оскорбился Жером. – Судя по твоему поведению, так это ты ревнуешь, а не она!

Изора с отсутствующим видом блуждала взглядом по стенам, как будто ссора ее не касалась. Она искренне сожалела, что навлекла неприятности на Станисласа Амброжи, которого уважала. И все же неприкрытая ярость Йоланты невольно вызвала ликование в ее душе.

«Жером прав, она ревнует – ко мне, к тем чувствам, которые Тома испытывает! Я дорога ему и так будет всегда. И я ужасно рада. Это даже по-своему утешает…» – думала она.

– Свекровь, вы только посмотрите на нее! Хочет, чтобы ей посочувствовали, в то время как сама донесла на моего отца! Изора не пожалела тебя, Пйотр. Ей плевать на нас обоих! Гадкая лицемерка! Алис Гренье, которая училась с ней в одном классе, так и сказала!

Пьер только кивнул в ответ – так он расстроился. Мальчик то и дело смахивал слезы, и смотреть на его страдания было куда тяжелее, чем выносить вопли его сестрицы.

– Прости меня, Пьер, – шепотом попросила Изора. – Я уверена, что ваш отец ни при чем и его скоро привезут домой.

– А ты, Йоланта, сама подозревала Станисласа! – язвительным тоном заметил Жером. – И первая рассказала Тома про пистолет. Да Изора добрее, чем ты, и ума у нее больше.

– Что? Ты от Тома узнал? Он не имел права передавать мои слова! – впала в истерику Йоланта. – Все неправда! Если у меня и были подозрения, то я быстро поняла, что неправа. Зачем отцу убивать Альфреда Букара? Зачем? При одной мысли об этом я чувствовала себя идиоткой!

Неожиданно для всех Онорина ахнула, закрыла лицо ладонями и запричитала, проливая слезы:

– Хватит! Хватит! Замолчите все! Сил больше нет вас слушать!

Она выпрямилась, положила руки на стол и попыталась успокоиться:

– Полиция свою работу сделает. Что толку нам ругаться? Моя маленькая Анна скоро умрет – она обречена, и все мои мысли только об этом! Как бы я хотела побыть с ней, приласкать в последние дни ее жизни! Помолчите – хотя бы из уважения к Анне и ко мне! Гюстав вчера пошел к твоему отцу, Йоланта, не сказав мне, куда и по какому делу, а я тем временем размышляла, как бы устроить рождественский праздник для нашей больной невинной крошки…

Пристыженная Йоланта пробормотала слова извинения и снова присела к столу. Жером взял руку Изоры, которая до этих пор лежала у него на плече.

– Я не знал о вашей дочке, мадам Маро, – едва слышно признался Пьер.

В комнате установилась тишина – тяжелая и гнетущая, изредка нарушаемая потрескиванием огня в чугунной печи.

На ферме во владениях графа де Ренье, в то же самое время

Прижавшись носом к стеклу, Люсьена Мийе окинула взглядом просторный заснеженный двор. Она оделась потеплее, поскольку пришло время кормить лошадей, свинью и кур.

– Когда я вернулась из поселка, уже похолодало и пошел снег, но кто бы мог представить, что к утру нападает столько! – сказала она.

Слова были адресованы мужу, который сидел у очага, понурив всклокоченную голову.

– Ты, конечно, удивился, когда выглянул в окно, – продолжала женщина, не дождавшись ответа. – Бастьен, пил бы ты свой цикорий!

– Выпью, когда Арман спустится. Мне надо поговорить с моим мальчиком, – буркнул фермер себе под нос.

Через минуту, правда, он удостоил супругу взгляда: Люсьена надела приталенное пальто из шерстяного драпа и повязала синий платок.

– В таком наряде ты кажешься моложе. – Тон Бастьена заметно смягчился. – Надо бы тебе съездить в город да покрасить волосы. В молодости ты была чудо как хороша… Жаль, что рано поседела.

– Моего согласия никто не спрашивал, муженек. А красить волосы – довольно дорого. Странные у тебя сегодня разговоры…

Фермер поежился и с мрачным видом положил в очаг большое полено.

– Что-то холодно в доме, правда, Люсьена?

– Слушать смешно! Ты уж сколько времени сидишь возле очага. С чего бы тебе мерзнуть?

Желая провести день в тишине и покое, Люсьена вела разговор в шутливой манере. Хватит с них вчерашнего скандала, говорить об этом ей совершенно не хотелось. Муж протрезвел, угомонился, и сейчас его наверняка мучит совесть. Люсьене даже хотелось его пожалеть.

– Арман поздно заснул, – сказала она, открывая дверь в коридор. – Так что не шуми, пускай поспит еще. И за Изору не беспокойся. Ты, наверное, уже догадался, что вчера вечером я ездила искать дочку в Феморо. Нашелся для нее ночлег, так что нечего портить кровь!

– И кто же этот молодец, который ее приютил? Почему ты не увезла девчонку домой?

– Поговорим позже. Что-то петух раскричался: наверное, лиса бродит вокруг курятника…

Люсьена вышла на улицу. Ее супруг тяжело вздохнул – тревога комком стояла в горле, мешая нормально дышать. Он страшился грядущего разговора с сыном, пытаясь догадаться, известно ли ему о том, что случилось с сестрой.

– Вот несчастье на мою голову! – пробормотал он в бороду. – Помнится, вчера я потрепал немного нашу девчонку… Она меня бесит одним своим видом. Подумаешь, какая цаца! Выучилась, работала в городе! Не повезло мне, и все дела. И принес ее черт домой, когда я был в конюшне. Если бы я ее не заметил…

Разрозненные картинки вчерашних событий замелькали в сознании Бастьена, все еще одурманенном винными парами. Он был близок к отчаянию – мучительное состояние для такого человека, как мсье Мийе.

– Нельзя отпускать парня, надо что-то сделать, чтобы он остался, – проворчал он, прижимая дрожащую руку ко лбу, словно это могло помочь привести мысли в порядок.

От энергичных шагов Армана заскрипела лестница. Фермер застыл в напряженном ожидании, взгляд заметался по комнате.

Юноша вошел в кухню. На нем был домашний халат из шотландки, на шее – шарф. Лицо Арман прятать не стал – ни под платком, ни под бинтами. Отец встретил его боязливым взглядом.

– Доброе утро, сынок, – первым заговорил он, и голос дрогнул.

– Утро будет добрым, когда я уберусь отсюда подальше, – сухо ответил Арман. – Что, боишься на меня смотреть? Мое обезображенное лицо пугает? Старый мерзавец – вот ты кто!

Фермер молча проглотил оскорбление, еще сильнее сгорбил спину. Он даже не заметил, что сын обращается к нему на «ты», чего прежде не бывало. И вдруг, к изумлению Армана, отец разразился громкими рыданиями, отчего лицо его моментально сморщилось и стало пунцовым.

– Я плохо помню, что натворил вчера, но это все из-за тебя, сынок! Ну не хочу я тебя отпускать! Ты не можешь вот так запросто взять и бросить нас с матерью, – с трудом переводя дух, всхлипывал Бастьен Мийе.

Признание собственной вины и почти униженное смирение не оставили Армана равнодушным, однако своего отношения к отцу он не переменил – слишком сильны были в нем злоба и отвращение.

– Вот как? Тебя послушать, так ты и сестру избил и прогнал со двора из-за меня! Сам-то ты ничего плохого никогда не делаешь! Плачь и стенай сколько хочешь, но меня ты этим не удержишь. Даже не надейся!

Арман прошелся по комнате, сжимая в руке носовой платок, которым вытирал слюну после каждой реплики. Бастьен встал со своего места у очага, подошел к нему и попытался взять за плечо. Сын увернулся, как будто даже отцовское прикосновение было ему отвратительно.

– Ты не можешь так просто исчезнуть, – заговорил фермер. – Придется сказать тебе кое-что, чего я не говорил никому, даже твоей матери. С тех пор как я гну спину на графской земле, я кое-что откладываю. Видишь тот шкаф с выдвижными ящиками? Так вот, за левым ящиком у меня тайник, и я, сынок, держу в нем золотые луидоры. Считай, что они – твои! Я отдам тебе все, если ты останешься дома. Будем работать на пару, посадим вдвое больше пшеницы и капусты на том участке, который я распахал этой осенью! И лошадок ты любишь… За каждую проданную лошадь будешь получать половину цены; моя половина пойдет хозяину.

Арман вздохнул. Правила, согласно которым прибыль следовало делить между арендатором и арендодателем, были ему хорошо известны. Отцу наверняка пришлось жульничать, и не раз, чтобы заполучить пресловутые золотые луидоры, которыми он теперь рассчитывал его прельстить.

– Оставь себе свои деньги, – поморщился он. – Вчера я все сказал и повторять не стану. Если ты забыл – тем хуже для тебя. Работа фермера меня совершенно не привлекает. Такая жизнь – не для нас с Изорой.

– Изора, Изора… – пробурчал Бастьен. – Fan de vesse! Если твоя мать дала девчонке другое имя, может, она не была бы такой странной!

– Ведь это графиня выбрала имя для сестры. Мог бы и отказаться, но нет же – ты всегда ходишь перед ней по струнке.

– Скажешь тоже! Разве можно отказать госпоже, если она чего-то хочет?

Фермер покосился на бутыль фруктовой водки на полке и, борясь с искушением, закрыл глаза. Пренебрежение со стороны сына совершенно его обезоружило. Более того – такое отношение было для Бастьена, как нож в сердце. Он повалился на лавку и оперся локтями о стол.

– Значит, зря я тут распинаюсь… Ты едешь в Люсон ворковать со своей Женевьевой. Зачем тогда вообще приезжал? Послал бы ей письмо, встретились бы в городе…

– Я не планировал этого заранее. А теперь… Если хочешь, чтобы я хоть иногда к вам наведывался, нужно поговорить начистоту. Я полночи не мог заснуть, все ломал голову… Чем тебе так не угодила Изора? Как смеешь ты обращаться с ней хуже, чем с собакой? Я хочу услышать правду!

Армана действительно терзали сомнения. С детства, сколько он себя помнил, отец не выказывал ни нежности, ни даже элементарной заботы по отношению к сестре. Мать могла и соврать, когда он спросил напрямую, не прижила ли она Изору от другого мужчины. Может, родители скрывают какую-то давнюю драму, какой-то ужасный секрет, скелет в шкафу, который есть у каждой семьи?

– От девчонок одни неприятности да заботы, – ответил Бастьен с неожиданной резкостью. – Я не хотел девочку. А твоя мать даже обрадовалась, когда родилась дочка, да еще такая хорошенькая. А тут и госпожа графиня вмешалась в наши дела. Она тогда была замужем без году неделю, и, по слухам, у нее случилось два выкидыша – обе девочки. Бедняжка так восхищалась нашей куклой, что мы боялись, как бы она не взяла ее под мышку да не унесла к себе в шато! Все вокруг ахали да охали, какая Изора красавица, а моя теща – старая сорока – напакостила прямо на крестинах!

– Как именно? – холодно уточнил Арман.

– Сказала, какое, мол, чудо – что у меня, с моим свиным рылом, родилась такая хорошенькая дочка! В тот вечер я напился вдрызг. Да и не только это… Чтобы ты знал, я у твоей матери не первый, так что всего можно было ждать. Ты теперь взрослый – можем говорить, как мужчина с мужчиной. Я как-то рассказывал вам с Эрнестом, что до нашей женитьбы она встречалась с Альфредом Букаром. Ха! Она до сих пор твердит, что он был ей противен, но разве от женщины правду услышишь? Встречаться тоже можно по-разному… Если верить Люсьене, однажды после танцев Букар взял ее силой. Такой уж он был по натуре – ни одной юбки не пропускал. А потом хвастался перед всеми своими «победами»… На Люсьене он готов был жениться, да только она послала его куда подальше. А я любил, причем так сильно, что, зная ее историю, все равно через год повел под венец. Конечно, быть вторым у своей жены тяжело… И вот, когда родилась твоя сестра, я дал слово присматривать за ней, чтобы она меня не опозорила. Изора росла и что ни год, делалась все красивее, а я ждал, когда же за ней начнут увиваться парни. Потому и жизнь ей устроил тяжелую – чтобы не сбилась с праведного пути. Так что, уж поверь, сплю и вижу, когда она станет женой этого Жерома Маро!

В равной мере удивленный и возмущенный рассказом отца, Арман остановился возле очага и устремил взгляд на огонь.

– Бред какой-то! Пустые слова, рассуждения дремучей деревенщины! – вдруг выпалил он сердито. – Думаешь, я поверю? Ненавидишь собственную дочку по той причине, что она слишком хорошенькая, а мама вышла замуж не девственницей? Смешно! Изора всегда была девочкой умной, послушной и работящей. Думаю, она старалась потому, что боялась тебя, а еще – надеялась заслужить хоть немного любви. Смотреть на тебя тошно! Нет, ты врешь! Должна быть другая причина…

В это мгновение в дом вошла Люсьена. Ей бросились в глаза смиренная поза мужа и выражение отчаяния на лице – ни дать ни взять загнанный зверь. Душу царапнула последняя фраза сына.

– Арман, ты обвиняешь отца во лжи? О чем вы говорили? И с каких пор ты стал ему хамить?

– С тех пор, как перешел с ним на «ты». Тебя это удивляет? Я грублю ему, потому что он никогда не был нам хорошим отцом. А у тебя, мама, не слишком ли короткая память? Или ты уже простила за то, что он натворил вчера вечером? И как обзывал последними словами Женевьеву… Проклятье, я бы хотел уйти прямо сейчас, чтобы глаза мои вас не видели! Если подумать хорошенько, зря я подозревал, что от меня скрывают какую-то правду об Изоре. Просто вы ее не любите, никто из вас – вот и вся правда. Без особой причины. Она провинилась только тем, что родилась девочкой – красивой и умной. А теперь приходится расплачиваться. Знаете, что я думаю? Хорошо, что она больше не вернется на ферму!

– И куда же она пойдет? – озлобилась Люсьена.

– Э нет, ей придется воротиться, – сверкнул глазами Бастьен. – Если ты уедешь, нам понадобится помощница.

– Но ты же ее прогнал! Найми батрака, да такого, чтобы был покорным, – посоветовал Арман. Все происходящее вызывало у него глубочайшее отвращение. – Разобрался бы для начала, чего ты хочешь, отец.

– Когда Изора вернется, я признаюсь, что зря ее потрепал. С пьяной головы и не такое может случиться. Рука у меня тяжелая: знаю, что девчонке пришлось несладко, но больше такого не повторится.

– Уж постарайся держать себя в руках, – повысил голос сын. – Особенно, если хочешь хоть когда-нибудь меня увидеть.

– Подожди, Арман, послушай! – закудахтала Люсьена. – Ты ошибаешься, мы любим Изору! И меня родители держали в ежовых рукавицах, уж можешь поверить! Я не привыкла перечить мужчине, вот и молчала, когда отец наказывал Изору. Да и то сказать – у нашей девчонки причуд хватает…

– Кормилица задурила ей голову своими глупостями, – отозвался Бастьен. – Чтобы ты знал, сынок, твоя сестрица частенько убегала из дома к Югетте – кормилице. Мы, бывало, волнуемся, с ног падаем, ее разыскивая. А она возвращается и заявляет с важным видом, как барыня: «Я ходила проведать свою первую мамочку!» Было отчего взбеситься, а? Вот я и хватался за ремень.

– Вы никогда не рассказывали, – почесал затылок Арман. – И сколько Изоре было лет?

– Сдается мне, шесть – когда она ушла в первый раз, – вспомнила Люсьена. – Вы с братом как раз получили школьные аттестаты и стипендию на учебу в колледже. Откуда вам было знать, что вытворяет Изора? А уже школьницей, лет с двенадцати, она стала шататься по лесам с братьями Маро. Твой отец весь извелся: Изора почти превратилась в девушку – хорошенькая, да и фигурка далеко не детская. К тому же приходилось жить с оглядкой на графиню. Вдруг ей что-то не понравится?

Боясь пропустить хоть слово, Арман присел к столу и стал теребить ломоть хлеба. Мать поспешила налить ему напиток из цикория, который специально оставила на угольях в стальном кувшине, чтобы не остыл.

– Госпожа графиня носилась с девчонкой, как курица с яйцом, – с самого ее рождения! Обещала, что станет хорошей крестной, а в итоге крестила Изору бабка Мийе, у которой ни гроша за душой. Правда, графиня слово сдержала: давала одежду и обувь, но такие красивые, что я не смела надеть их на Изору – она бы испортила. Не знаю, о чем только хозяйка думала! И каждый раз, когда она являлась к нам или приказывала привести твою сестру в шато, приходилось вправлять Изоре мозги!

– Fan de vesse! Ты бы слышал мадам Клотильду! – подхватил Бастьен. – Без конца твердила: девчонку надо воспитывать, она должна правильно говорить и хорошо учиться. Ты меня знаешь, сын, я всегда держался за свою ферму – и земля хорошая, можно посадить картошку и свеклу, и коней разводил на продажу…

– Отец дело говорит! Мы могли лишиться всех благ, если бы не угождали госпоже графине. Здесь всем заправляет она. Управляющий поместьем – и тот ест у нее из рук, а граф не интересуется ничем, кроме охоты. Так что отцу приходилось задавать трепку дочери, чтобы меньше болтала о феях, которых якобы видела в дубовой роще, или когда не хотела делать уроки. Нет, Арман, его не в чем упрекнуть! Теперь твоя сестра выглядит, как городская барышня, скоро станет в школе учительницей, и в подоле нам не принесла! А ведь настоящая красавица!

Прижимая платок ко рту, Арман укоризненно посмотрел на мать. Только теперь он понял, какой чудовищный сплав раболепства, страха и глупости стал причиной испорченного детства Изоры и ее безрадостной юности, полностью посвященной учебе. Сейчас сестре восемнадцать, она собирается замуж за инвалида и готовится к хмурой рутинной жизни, в которой, вполне возможно, не будет настоящей любви…

– Вот они, последствия обскурантизма[47]! – В его голосе чувствовались злость и внутреннее удовлетворение от того, что он способен бросить такое слово родителям в лицо.

– Мы ученых слов не знаем, – нахмурилась Люсьена.

– И как это понимать? – поднял брови фермер. – Меньше бы читал – больше толку. Вот Эрнест – тот был нормальным парнем, не докучал родителям. А вы с Изорой – одного поля ягоды.

– Недолго осталось меня терпеть, – огрызнулся Арман. – А за разъяснениями ступайте к госпоже графине, она поговорить любит!

Юноша поднялся на ноги. Он чувствовал себя опустошенным, и не терпелось уединиться в своей спальне. Отъезд в Люсон представлялся ему чуть ли не перемещением в другую вселенную, изысканную и мирную.

«Невежи несчастные! И мне предстоит прожить с ними еще два дня! Интересно, чем сейчас занята Изора?»

Квартал От-Террас, в тот же день, в тот же час

Что до Изоры, то она не думала ни о брате, ни о родителях. Невзирая на слезы и упреки Онорины, атмосфера в доме Маро оставалась грозовой. Правда, случилось небольшое затишье, и за это время они успели выпить по чашке кофе и без аппетита пожевать печенье – как будто во время какого-то ритуала, который обязательно следует соблюсти.

Угрюмое молчание Изоры действовало Йоланте на нервы, и она снова учинила допрос:

– Как ты вообще оказалась у инспектора? Ты сказала, что напилась. Где?

– В проулке, который ведет к кафе-ресторану, – тихо ответила Изора. – Я шла в пресбитерий, а через тот проулок – самая короткая дорога. Там я встретила пьяных парней…

Изора ощущала себя на скамье подсудимых перед лицом безжалостного судьи. Жером почувствовал состояние девушки и встал на ее защиту:

– Оставь ее в покое, Йоланта! Полицейский объяснил нам с Тома, что произошло. Или твой муж ничего не рассказывал?

– Нет, сообщил только, что об Изоре можно не волноваться, что она жива и здорова. Хотя, если честно, с головой у нее точно не все в порядке.

– Не будь такой злюкой, – попытался урезонить ее Жером. – Пара углекопов, твоих соотечественников, стали приставать к моей невесте, напоили ее водкой. Страшно подумать, что могло случиться. К счастью, мимо проходил инспектор Девер!

– Ну, конечно, все подстроили поляки! – ехидно заметила Йоланта. – У вас если иностранец – сразу виноват во всех грехах! Мы имеем право надрываться в шахте, но после работы – ни-ни, не вздумайте слоняться по улицам, а бегом возвращайтесь в свои бараки!

– Это действительно были поляки, – вклинилась Изора. – Ничего плохого они не сделали, просто напились. Многие мужчины выпивают…

Онорина с мрачным видом прислушивалась к разговору. Глаза у бедной женщины покраснели от слез. Она охотно выставила бы всю компанию за дверь, чтобы спокойно спланировать завтрашний день – благословенный день, когда она снова увидит свою крошку Анну. Утром, едва проснувшись, Гюстав обнял жену и прошептал ей на ушко:

– По поводу истории с арендой дома в Сен-Жиль-сюр-Ви… Устраивай, как считаешь нужным, – я согласен. Можешь взять что-то из наших сбережений, а если и Жером готов помочь деньгами, то не так дорого и выйдет. Зато наша бедная крошка Анна будет довольна, что мама рядом! Я постараюсь присоединиться к вам в воскресенье, еще до Рождества, но если не получится – точно приеду двадцать четвертого декабря. Сердце разрывается от одной мысли, что скоро ее не станет!

С одной стороны – облегчение, с другой – печаль: мыслями Онорина была далеко от своего дома в квартале От-Террас. Ей не терпелось собрать чемоданчик, заскочить за деньгами в Фонтенэ-ле-Конт, приехать в санаторий и прижать, наконец, к груди свою дорогую девочку, поцеловать ее волосики и сообщить радостную новость.

– Ой, вспомнила! – встрепенулась Изора, отвлекая хозяйку от печальных раздумий. – Это было позже, уже в Отель-де-Мин. Инспектор сказал, что следит за Станисласом Амброжи, и я вспомнила о пистолете. Подумала, что полиция следит за твоим отцом, Йоланта, потому что знает об оружии, и, как мне кажется, я решила уточнить у Девера. Вдобавок еще выпила вина. Я не понимала что делаю. Хотелось забыть все, что случилось в тот вечер…

Пьер посмотрел на сестру в надежде, что на этом с объяснениями будет покончено, тем более что рассказ Изоры выглядел вполне правдоподобно. И ошибся.

– Однако о том, что у моего отца пистолет, ты не забыла! Пистолет, который у него похитили, – снова завелась Йоланта. – И украл именно тот, кто застрелил бригадира, но из-за тебя, Изора Мийе, настоящего преступника теперь долго не поймают. Так что если в поселке еще кого-нибудь убьют, это будет твоя вина, и только твоя!

– Не преувеличивай, Йоланта, – возмутилась Онорина. – Ты переходишь все границы.

– Мама права. Угомонись, наконец! Мы должны доверять полиции, – поддержал мать Жером. – Если уж говорить начистоту, то виноват только я, и мне бы хотелось, чтобы ты перестала цепляться к Изоре.

– Ну конечно, защищай ее, дорогой зять! Мы всегда стоим горой за тех, кого любим. Тем более что вы собираетесь обручиться, – сквозь зубы процедила Йоланта. – Неважно, что возлюбленная спала в комнате у чужого мужчины – полицейского, который считает, как и многие другие в поселке, что поляки – плохие и пускай себе гниют в тюрьме. Ничего, мы к этому привыкли!

Молодую женщину словно подменили. Гнев не лишил ее природной красоты, но сейчас в лице Йоланты не осталось ничего ангельского, робкого и нежного – ничего того, что прельстило Тома Маро, когда он впервые ее увидел. В глазах появился холодный блеск, губы сжались, изогнувшись в пренебрежительной гримасе.

– Твои намеки совершенно не к месту, Йоланта, – перешел в наступление Жером.

Он явно нервничал: невестка затронула больное место.

– Я тоже так считаю, – начала раздражаться Изора. – Мне очень жаль, я раскаиваюсь в своем поступке, и я перед вами извинилась, но тебе, Йоланта, плевать. Главное – меня унизить, сделать больно. Мне понятны твои чувства, но не стоит обижать Жерома. Я объясню, почему не отказалась пить водку с теми поляками. Мне было очень-очень плохо. Тома рассказывал, у тебя умерла мать, и это большое горе. Зато отец тебя любит. Вчера мы побывали у моря, и, когда приехали вечером в поселок, ко мне вернулась надежда – крохотная, робкая надежда, которую мой отец грубо растоптал, едва я вошла во двор. Знаешь ли ты, Йоланта, каково это – когда бьют по лицу, оскорбляют? Что чувствует дочь, когда видит ненависть в глазах человека, который ее породил и вырастил? Ты ревнуешь, потому что Тома добр ко мне. И это глупо – бояться тебе нечего. Что касается инспектора Девера, единственное, что он сделал, – защитил меня от меня же самой. А теперь, я думаю, пора оставить мадам Маро в покое.

Голос Изоры звучал спокойно, плечи расправились, лицо выражало искреннее огорчение. Черные волосы, молочно-белая кожа и кукольные синие глаза в обрамлении слегка подрагивающих ресниц – она была восхитительно хороша.

– Отлично сказано, моя девочка, – поддержала ее Онорина. – Мне еще нужно приготовить рагу и перегладить белье. Йоланта, приходите с Тома вечером, когда он вернется с работы, и мы еще раз обговорим ситуацию. Может, и Станисласа к тому времени отпустят.

Йоланта сообразила: свекровь выпроваживает ее. Юный Пьер со смущенным видом встал.

– Слышишь, Пйотр? – взбеленилась полька. – Свекровь, я хочу остаться с вами. Мы теперь одна семья. Почему бы Изоре не уйти? Мы с братом тут лишние? Мы, а не эта девушка?

– Мы – одна семья, Йоланта, но твой дом по соседству, и тебе тоже наверняка есть чем заняться. – Онорина была непреклонна.

– Я уйду первой, – дернулась Изора.

Жером схватил ее за руку. Девушка вымученно улыбнулась – пришлось уступить.

– Ты нам не мешаешь, – сказал он. – Если у тебя есть время, я хотел бы кое-что обсудить. Насколько я понимаю, тебе придется вернуться домой?

– Нет, ни за что! – запротестовала Изора. – Тем более что теперь я имею полное право не возвращаться.

– Ну что ж, устраивайся поудобнее, – ядовито усмехнулась Йоланта. – Уступаю тебе место! Пойдем, Пйотр!

Брат с сестрой вышли, хлопнув дверью. Изора обрадовалась, что мучительный разговор наконец завершился.

– Мне нужно поделиться с вами новостями, – заговорщически прошептала она.

– Тогда присядь, – предложил Жером.

Она рассказала о предложении Женевьевы, которое пришлось как нельзя кстати. И чем больше Изора вдавалась в детали, тем менее обидными казались ей выпады Йоланты, продиктованные мстительной злобой. Главное – получить место экономки в богатом доме Обиньяков, поселиться в кирпичном флигеле, украсить его ветками остролиста и вечерами спокойно читать у печки, не опасаясь, что кто-то потревожит. Это казалось делом первостепенной важности.

Жером слушал ее, и душу наполняла грусть. В нем зрела убежденность, что единственное, в чем нуждается Изора, – надежное прибежище. «Она готова выйти за меня, лишь бы иметь возможность спокойно жить в доме моих родителей, – огорчился он. – Я уже даже не уверен, что она влюблена в Тома. А что, если это – всего лишь признательность, просто огромная благодарность за то, что он всегда о ней заботился?»

Комиссариат в Фонтенэ-ле-Конте, в тот же день

Жюстен Девер раскурил сигариллу. Металлические шкафчики с картотекой и четыре стола, на каждом из которых имелся телефон, – в черно-серой обстановке полицейского участка под привычный стук пишущей машинки он чувствовал себя в своей стихии.

Несмотря на то что Девер и его заместитель были приписаны к комиссариату города Ла-Рош-сюр-Йон, в Фонтенэ-ле-Конте им охотно выделили кабинет для допроса подозреваемого. Инспектору пришлось действовать быстро, а отсюда до Феморо гораздо ближе. Преступление в шахте – так именовала пресса убийство углекопа – потрясло Вандею, и население с любопытством ожидало развязки. Бригадир получает пулю в спину во время обвала в забое, спровоцированного взрывом рудничного газа, – отличный материал для газетной статьи и тема для оживленной дискуссии за барной стойкой.

По дороге в Фонтенэ-ле-Конт Станислас Амброжи не произнес ни слова. Он сидел неподвижно и смотрел в одну точку, полностью погрузившись в собственные мысли. Но оставшись с инспектором один на один, поляк приосанился, расправил плечи, во взгляде полыхал огонь – он приготовился себя защищать.

– Теперь мы можем поговорить с глазу на глаз, мсье Амброжи, на приличном расстоянии от ваших товарищей-«чернолицых», – перешел в наступление Жюстен Девер. – Я стремился избежать излишних волнений в поселке. Рабочие часто демонстрируют солидарность, а углекопы – тем более.

– Поляки – да, друг за дружку стоят горой. А вот насчет остальных – сомневаюсь.

– Что ж, вам лучше знать. Поговорим лучше об оружии, а именно о пистолете, о котором вы умолчали в свое время, когда я допрашивал вас в Отель-де-Мин. Ничего сложного: назовите торговую марку и модель. В зависимости от того, что вы скажете, мы либо вместе вернемся в Феморо (и вы, разумеется, упрекнете меня, что я зря привез вас сюда, в этот ужасный участок; но я предпочел принять меры предосторожности), либо мне придется взять вас под стражу, и тогда окажется, что покатались мы не напрасно.

Звучный голос полицейского и его иронические интонации действовали Станисласу на нервы, однако он сдерживался.

– Я купил Люгер калибра девять на девятнадцать. Пришлось выложить половину месячного жалованья, потому что к нему нужны были еще и пули. Один тип в Сент-Илер-де-Ложе после войны торговал Люгерами…

– Вы ввязались в грязную историю, Амброжи! Бригадира Букара застрелили именно из такого пистолета, хотя модель и калибр широко распространены, тут я с вами согласен.

– Я так и думал, – поник подозреваемый. – Если я и молчал о своем пистолете, инспектор, то только поэтому. Его украли у меня еще до смерти Букара. И если бы я рассказал полиции, меня тут же арестовали бы. Что, впрочем, в конце концов и случилось.

Девер сел за письменный стол так, что поляк оказался напротив него. Он не испытывал ни радости, ни даже удовлетворения от того, что заполучил обвиняемого, поскольку в душе был убежден: Амброжи невиновен. Он позвал Антуана Сардена, дожидавшегося в коридоре.

– Мой коллега запишет ваши показания, слово в слово. Мой совет: чем ближе они будут к правде, тем лучше.

Улыбаясь во весь рот, вошел Сарден. Он устроился за маленьким столиком с пишущей машинкой.

– Я вас слушаю, мсье Амброжи, – сказал Девер. – Вы помните, когда именно у вас украли пистолет?

– Патрон, он еще смеет заливать, что пистолет украли? – не смолчал заместитель. – За идиотов нас держит?

– Оставьте комментарии при себе, Сарден, – прикрикнул на него Девер. – Мсье Амброжи?

– Я понял, что пистолет пропал, уже после смерти нашего бригадира. Надо признать, что в связи с обвалом я думал только о своем мальчике, который остался под землей, и дома почти не бывал – приходил поспать, когда уже на ногах не стоял от усталости. Мы с дочкой Йолантой молились, чтобы Пйотр – Пьер по-вашему – вышел из шахты живым.

Поляк сидел к Антуану Сардену спиной, чем тот и воспользовался: показал, как будто играет на скрипке, давая таким образом шефу понять, что подозреваемый рассчитывает разжалобить их своей мелодраматической историей. Инспектор счел пантомиму глупой.

– Сарден, выйдите за дверь! Мне не нравится ваше шутовство. Вы, в конце концов, при исполнении! Или вас не научили вести себя достойно? Оставьте нас, обойдусь без вашей помощи. Вы меня слышите? Покиньте кабинет!

Молодой полицейский удивился избыточному проявлению гнева, но повиновался. Девер встал, закрыл за ним дверь и сам уселся за пишущую машинку. Станислас повернулся вместе со стулом и теперь с любопытством всматривался в лицо инспектора. Возможно, у него все-таки есть шанс его убедить.

– Как я уже сказал, пока мы пытались освободить из-под завала моего сына и Тома Маро, который стал мне потом зятем, о пистолете я и не вспомнил. Жена моя умерла за месяц до нашего отъезда во Францию, так что мне становилось плохо от одной мысли, что я могу потерять и Пйотра. А потом началось расследование, и от Гюстава Маро я узнал, что Букара убили – вернее, он получил пулю в спину. Мне это, господин инспектор, показалось странным, однако и в голову не могло прийти, что его застрелили из моего пистолета. Я вспомнил о нем, только когда Пьеру уже ничего не угрожало, – после ампутации.

Станислас заговорил тише, уставившись на наручники, сковывавшие его запястья.

– В тайнике было пусто, – продолжал он. – Я держал пистолет в картонке с тряпками у себя под кроватью.

– Не слишком оригинально… Но почему вы его прятали?

– Боялся. Думал, что это противозаконно. Пйотр знал, где его найти, если понадобится.

– А ваша дочь тоже была осведомлена? Поймите меня правильно, лгать на допросе крайне нежелательно, но ваши дети словом не обмолвились о пистолете.

– Я попросил Йоланту и Пйотра никому не рассказывать, но дочка все-таки проговорилась мужу.

– Ладно. А теперь объясните, зачем вы приобрели пистолет.

Поляк начал свой рассказ – обстоятельный, спокойный, без единой заминки, из которого следовало, как сильно он любит единственного сына и лошадей. Он поведал инспектору то же, что и отцу Тома накануне, – пистолет может пригодиться, чтобы при необходимости положить конец страданиям животного, если оно поранится глубоко под землей.

Когда он умолк, Девер глубоко вздохнул – он был огорчен.

– Придумайте какую-нибудь другую причину, мсье Амброжи! Ваша история не выдерживает критики. Скажите лучше, что готовились защитить честь дочки – в случае, если кто-то из углекопов попытается ее соблазнить, или рассчитывали заняться браконьерством, чтобы разнообразить рацион. Повторяю: в историю с лошадьми не поверит ни один судья.

– Но это чистая правда! – не выдержал напряжения Амброжи. – Я старался быть хорошим отцом для сына. У Пйотра ранимая душа. Он вырос среди лошадей на семейной ферме – там, в Польше. Мальчик долго оплакивал мать, когда мы жили уже в новой стране. В своих молитвах я пообещал Ханне, что позабочусь о нашем сыне – он не должен огорчаться. Понимаю, вам может показаться смешным, инспектор, но видели вы когда-нибудь, как бьется в агонии лошадь? Большое животное с испуганными глазами, которое гнет спину под землей для людей, для компании. Пьер поступил на работу в шахту, когда ему было двенадцать, и за это время на его глазах пострадало три лошади. Каждая по много часов ждала, пока ее прикончат, и мучилась так, как непозволительно мучиться ни одному живому существу! Тогда-то я и купил пистолет. Раньше мой мальчишка бегал быстро; он бы в считанные минуты поднялся наверх, забрал его из дома и принес мне.

Озадаченный Девер уставился на клавиши печатной машинки. Он привык ко всему подходить с точки зрения логики, однако на этот раз внутреннее чутье подсказывало, что Амброжи говорит правду.

– Предположим, вы не обманываете, – нахмурился он. – Но кто украл Люгер? Чтобы совершить кражу, нужно было для начала знать, что он у вас есть. Из сегодняшних показаний следует, что о пистолете знали только ваши дети – Пьер и Йоланта. И еще один досадный факт: орудие убийства до сих пор не обнаружено. Я дважды спускался в шахту Пюи-дю-Сантр, чтобы осмотреть место убийства, не говоря уже о том, что из Ла-Рош-сюр-Йона приезжала специализированная бригада рабочих, когда в галерее еще велись работы по расчистке и укреплению свода и стен.

– Если пистолет украл тот же человек, который убил Букара, он наверняка уже избавился от улики.

– Действительно, сделать это нетрудно – бросить в болото, зарыть в лесу, еще что-нибудь придумать, – тихо, словно самому себе, пробормотал Девер. – Мсье Амброжи, вы очень рискуете, если предполагаемый похититель пистолета так и не отыщется. Как только прокурора поставят в известность, он без колебаний обвинит в убийстве вас. Так что обдумайте все хорошенько! Кому вы рассказали о пистолете, не считая детей? Может, товарищу по работе или женщине?

Чувствуя, как нарастает раздражение, Девер умолк. Поляк в глубокой задумчивости опустил голову.

– Я уже думал, – признался он после паузы. – Ответ пришел не сразу. И вам он точно не понравится. Я говорил о пистолете Букару, нашему бригадиру, да только он уже не сможет дать показаний – упокой Господи его душу!

Полицейский выругался сквозь зубы. Пришло время переменить тактику и обвинить Амброжи в попытке запутать следствие. Однако он в очередной раз взял себя в руки и попытался его вразумить.

– Альфреду Букару, жертве? – переспросил он. – Почему именно ему? Вы не были в его бригаде, то есть он не нес за вас ответственность – вы и сами об этом упоминали во время первого допроса.

– Я хорошо знал Альфреда, и мне довелось поработать под его началом. Потому я спросил у него по секрету, разрешает ли французский закон хранить оружие. Ну и, раз уж зашел разговор, признался, что купил Люгер.

– И как отреагировал Букар?

– Посоветовал держать язык за зубами и пообещал, что никому не скажет. Похлопал меня по плечу. Я уважал Альфреда Букара, инспектор, и я его не убивал. Нужен же какой-то повод? Надо искать того, у кого такой повод был.

– Мотив… Правильный термин в данном случае – «мотив», а не «повод», – сухо поправил полицейский.

Дело запутывалось на глазах, и следователь, невзирая на все усилия, рисковал окончательно в нем увязнуть. Последние показания главного подозреваемого только усложнили ситуацию. «Если убийца – Амброжи, зачем ему сообщать мне модель своего пистолета? Мог бы соврать, зная, что орудие убийства все равно не нашли. Тем не менее я обязан поместить его под стражу и безотлагательно позвонить прокурору… который, кстати, большой друг Марселя Обиньяка». Такая перспектива его совершенно не радовала. Вслух Девер сказал:

– Предположим, Альфред Букар разболтал о вашем пистолете кому-то еще, хотя ничего подобного на допросах в Феморо я не слышал. Даниэль Букар могла бы распустить слухи, если, конечно, она была в курсе – сомневаюсь, что супруг доверял ей такую информацию. С самого начала расследования я пришел к грустному выводу: никто в поселке ничего не знает и ничего странного не заметил. Пресловутая солидарность углекопов, будь она неладна! Мсье Амброжи, вам придется проследовать в тюрьму. Это временная мера; прокурор ознакомится с вашими показаниями и примет решение, оставлять ли вас под стражей. Я же намереваюсь вернуться в Феморо и продолжить расследование. Я поставлю вашего сына в известность.

Поляк совсем повесил голову, по телу пробежала дрожь. Уже ни на что не надеясь, он прошелестел одними губами:

– Прошу, скажите детям, что я не убивал.

– Обязательно скажу, – пообещал Жюстен Девер.

Феморо, два часа спустя

Изора с Жеромом уже довольно долго стояли перед домом семьи Маро. Девушка подняла воротник пальто, руки спрятала в карманы.

– Холодает… Не стоит столько времени торчать на улице, на тебе всего лишь жилетка и шарф, – сказала она слепому юноше. – У меня сердце разрывается при мысли, что ты больше никогда не сможешь полюбоваться природой. За ночь выпало много снега, все вокруг побелело и выглядит великолепно – прямо как на картинах или на иллюстрациях в книге…

– То же самое ты могла бы сказать мне в любое другое время года, Изора. Я уже смирился, что не увижу ни летних цветов, ни рыжих осенних листьев, ни снега, ни твоего лица, которое тоже является своеобразным шедевром, созданным природой.

– Замолчи, я не заслуживаю таких похвал. Я ужасно злюсь на себя за то, что растрепала инспектору о мсье Амброжи, ужасно! Снова стечение обстоятельств… Вечно мне не везет! Готова поспорить, что мадам Обиньяк не захочет меня брать, хотя и надеюсь всей душой, что это все-таки случится!

Юноша вздохнул, на ощупь нашел щеку Изоры и легонько ее погладил.

– Даже если все от тебя отвернутся, я останусь рядом и приму с распростертыми объятиями. Ты стала бы хорошей женой – заботливой и здравомыслящей.

– Почему ты говоришь об этом так печально, Жером?

– Прошу, Изора, давай прекратим притворяться! Я кое-что понял – вчера в Сен-Жиль-сюр-Ви и сегодня, когда Йоланта злилась и осыпала тебя упреками. Я поступил дурно, предложив тебе замужество, – воспользовался твоим отчаянием. Тома женился на другой, а у тебя больше не было сил терпеть издевательства отца. И я воспользовался удобным случаем. Однако теперь, здесь и сейчас, я отказываюсь от всего, что сказал и сделал, – от попытки добиться тебя шантажом, что по сути низко, и от вспышек ревности… Такую женщину, как ты, надо завоевывать – доказывать, что ты ее достоин. Не знаю, кто станет твоим мужем, но не торопись с выбором. Все уладится. Ты получишь место экономки у Обиньяков, и я этому очень рад. Сможешь жить по своему усмотрению в теплом доме, и тиран-отец не посмеет больше тебя обижать.

Жером замолчал и снова тихонько обвел рукой нежный, как у мадонны, овал ее лица.

– Я освобождаю тебя от обязательств – ты больше не моя невеста. Расскажу маме, как только вернусь в дом. Но если согласишься считать меня другом, буду счастлив.

– Ты совершенно прав, Жером, и я хотела поговорить с тобой о том же, – растрогалась Изора. – Наша история с помолвкой – ужасная глупость. Я сама не знаю, чего хочу, но за предложение дружбы – спасибо. Друг мне понадобится. Помнишь, что говорила Йоланта? Она не побоялась озвучить правду перед твоей матерью и своим братом. И она совершенно права: в день их свадьбы я просто умирала от ревности. Однако позже, когда вернулся Арман, стало казаться, что мои чувства к Тома переменились. Может, я действительно люблю его как старшего брата, – так же, как и Армана? Знал бы ты, какая это радость – что он дома! Тем более он теперь относится ко мне, как ко взрослой, и вообще хороший.

– Если я правильно понял из твоего рассказа, Арман с Женевьевой в пятницу уезжают из поселка?

– Да, но я не имею права жаловаться. Он заслуживает немного счастья.

– А я даже не успел с ним поговорить… Помнишь, мы обсуждали, что я мог бы навещать его на ферме, чтобы он не чувствовал себя одиноко?

– Зато теперь мы вместе поедем к нему в гости в Люсон! Жером, я хочу кое в чем признаться. Чем больше времени мы проводим вместе, тем дороже ты мне становишься!

С уст девушки сорвался легкий смех, который удивил ее саму даже больше, чем собеседника.

Услышав чьи-то приближающиеся шаги, Изора насторожилась. Слепой юноша превратился в слух.

– Кто там? – спросил он.

– Мерзкий флик, который не имеет представления о порядочности, – ответила она едва слышно. – Инспектор Девер.

Впрочем, несмотря на язвительный комментарий, который непроизвольно вырвался у Изоры, появление полицейского не вызвало у нее неудовольствия.

Глава 13

Неистовство чувств

Феморо, квартал От-Террас, в тот же день, в тот же час

Прежде чем постучать в дверь Йоланты Маро, Жюстен Девер кивком поздоровался с Изорой и Жеромом. Колокол поселковой церкви как раз пробил одиннадцать, словно подчеркивая жест полицейского своим хрустальным звоном.

«Мадемуазель Мийе одарила меня убийственным взглядом», – отметил про себя полицейский, который и без того испытывал легкое волнение по поводу того, как примет его дочка Станисласа Амброжи.

Йоланта открыла дверь, и он вошел. Не говоря ни слова, молодая женщина кивнула в сторону кухни – возле печки, которая топилась углем, сидел Пьер.

– Здравствуйте, молодой человек, – сказал Девер. – Здравствуйте, мадам Маро. Я торопился как мог, но новость, которую я принес, плохая: ваш отец в тюрьме в Фонтенэ-ле-Конте. Хочу уточнить: пока речь идет о предварительном заключении. Я звонил прокурору. Он изучит материалы расследования и решит, освободить нашего главного подозреваемого или оставить под стражей.

– Нашего главного подозреваемого… – эхом отозвалась хозяйка дома. – Отец не сделал ничего плохого! У вас есть хоть какие-то улики, свидетельствующие против него?

– Из принадлежащего ему пистолета, который у него, предположительно, украли, вполне мог быть застрелен Альфред Букар. Люгер калибра девять на девятнадцать. Я говорю «мог быть застрелен», поскольку отдаю себе отчет, что модель ходовая и раздобыть такое оружие очень просто. Кто угодно в поселке мог купить подобный пистолет и воспользоваться им. Я отправил заместителя в Сент-Илер-де-Лож – к торговцу, у которого мсье Амброжи, по его собственным показаниям, приобрел оружие. Он держит в городе что-то вроде скобяной лавки.

– В таком случае нашего бригадира мог убить кто угодно. – Глаза Пьера налились слезами.

– Да, но инспектор хотел сделать приятное Изоре Мийе! Он у барышни в долгу, ведь это она донесла на нашего отца!

Жюстен снял шляпу, на которой поблескивали капли воды, – в теплой комнате снежинки быстро растаяли.

– Мадемуазель Мийе выдала вашего отца непреднамеренно, – пылко заявил полицейский. – Она брякнула о пистолете, будучи в состоянии алкогольного опьянения, не отдавая себе отчета в том, что делает. Я же поступил, как того требовал профессиональный долг. К тому же мсье Амброжи и раньше был у меня под подозрением, я за ним наблюдал.

Йоланта передернула плечами. Девер присмотрелся к ней повнимательнее и пришел к выводу, что она очень красива – белокурые волосы, каскадом струящиеся по плечам, розовые щечки, большие глаза оттенка ясного неба… «Должно быть, Тома Маро обожает жену», – подумал он и тут же упрекнул себя за неуместные в такой момент размышления.

– Ни вы, мадам, ни ты, Пьер, не упомянули о пистолете, когда я вас опрашивал, – продолжал Девер. – По показаниям вашего отца, Гюстав и Тома Маро также обладали информацией. Не следовало ее скрывать.

Пьер вдруг выпрямился и с удивлением посмотрел на полицейского. Жюстен невольно смягчился, глядя на его светлые вихры, голубые глаза и веснушки на щеках. Несмотря на состояние глубокой печали, в котором он находился, мальчишка излучал доброту.

– Вы не можете ставить это нам в вину, поскольку не спрашивали о подобных вещах. Когда началось расследование, я лежал в больнице. Вы допросили меня, когда я вернулся домой, но о пистолете отца речь не шла. Уверен, что и у других углекопов об этом не спрашивали!

Такая постановка вопроса застала Девера врасплох – на какую-то минуту он даже растерялся.

– Вы, безусловно, правы, молодой человек, – сказал он, едва заметно улыбаясь. – Но неужели вы думаете, что после убийства, переполошившего весь поселок, люди кинулись честно отвечать на мои вопросы? Нет, в основном врут – из страха попасть под подозрение или быть обвиненными в убийстве. Нужно было сперва обнаружить орудие преступления, на котором могли остаться отпечатки пальцев. Вот тогда-то я мог бы задавать прямые вопросы, но оружия пока не нашли.

Йоланта смотрела на полицейского с ледяной холодностью. Задыхаясь от гнева и ревности, она думала только об одном: Изора выдала ее отца полиции. Она уже запамятовала, что и сама в какой-то момент подозревала Станисласа в убийстве.

– Мадам Йоланта Маро, – неожиданно обратился к ней Девер, – будьте любезны сообщить, не пытался ли Альфред Букар соблазнить вас или принудить к отношениям особого рода, что могло вызвать гнев вашего отца?

– Ни он, ни какой-нибудь другой углекоп, – скороговоркой произнесла молодая женщина, краснея от стыда. – Мы с Тома последние два года серьезно встречались, но любовь наша началась намного раньше. Пока он был на фронте, я каждый день молилась, чтобы он вернулся. В поселке все меня уважали.

– И теперь вы, наконец, поженились. Ваш отец одобрил союз?

– Конечно, одобрил. Он уважает зятя, и Пьер его любит. У нас мирная семья.

– Ну хорошо, пора и мне оставить вас в покое. Но сегодня вечером хочу услышать показания вашего мужа, а также Гюстава Маро. Пожалуйста, передайте, что я жду обоих в Отель-де-Мин. Вот повестка.

Молодая полька кивнула.

– Не сердитесь на Изору Мийе, – добавил Жюстен, уже стоя на пороге. – На долю этой барышни тоже выпало немало страданий. Я попросту воспользовался ситуацией.

– Я сейчас заплáчу! – сквозь зубы пробормотала Йоланта. – Господи, где тот мужчина, который избавит меня от нее – увезет отсюда ко всем чертям? Я бы вздохнула свободно. Изора хотела мне нагадить, а вы, инспектор, ей помогли.

– Йоланта, не говори так, это несправедливо! – запротестовал Пьер, чье честное личико стало пунцовым от смущения.

– Считайте, что я ничего не слышал, – сказал Девер, надевая шляпу.

Сомнений не оставалось: красивую белокурую женщину с мелодичным голосом жестоко терзает ревность. Неотвратимая очевидность внушала беспокойство. «Страсть – это ад!» – сказал он себе, выходя на улицу.

И почти сразу увидел вдалеке – там, где заканчивался квартал От-Террас, и дорога начинала пологий спуск к Отель-де-Мин, – тонкий девичий силуэт. Подгоняемый северным ветром, на поселок все еще сыпался снег, белый и невесомый. «Это наверняка Изора! Несложно догадаться, чего она хочет. Поджидает меня, чтобы осыпать упреками!»

Девушка наблюдала, как он идет ей навстречу мимо домов, похожих друг на друга как близнецы, – их фасады казались блеклыми в сравнении со сверкающей белизной тротуаров. Скоро Девер поравнялся с ней, остановился и молча устремил на нее взгляд.

– Я вас ждала, инспектор Девер.

– Весьма польщен, мадемуазель Мийе.

– Оставьте дешевую иронию, я не нахожу ее забавной, – холодно произнесла девушка. – Как будто мало мне своих бед… Так нет же, из-за вас мне пришлось выслушивать упреки Йоланты Маро! Я думала, еще немного – и она набросится на меня с кулаками. Почему вы арестовали ее отца? Он ни в чем не виноват.

– Предоставьте мне доказательства, подтверждающие ваши слова, и его отпустят! Изора, в расследовании нет никаких подвижек, а благодаря вам, я получил важную информацию – первую улику, заслуживающую внимания. Спорить не буду, история у Амброжи более-менее правдоподобная, и я считаю, что он не лжет. Но нельзя сбрасывать со счетов пистолет, который, по его же словам, украли, – Люгер того же калибра, что и орудие убийства. Улик против него недостаточно, и прокурору будет сложно принять решение. Тем не менее поляк остается единственным подозреваемым.

– Этого недостаточно, чтобы бежать к человеку домой и увозить его в тюрьму! Я чувствую себя виноватой, и все в поселке меня осудят!

– Особенно Тома?

– Да! Он рассердится, что я причинила неприятности его жене.

– Изора, я думал, это Тома рассказал вам о пистолете – разумеется, с оговоркой, что информацию надо держать в секрете.

– Ну конечно, в вашем сценарии четко прописано, как поскорее обвинить его в попытке помешать следствию! Но вы ошибаетесь. Я узнала о пистолете от Жерома, брата Тома. Он рассказал мне историю у моря, в Сен-Жиль-сюр-Ви. У себя дома Жером подслушал разговор, в который его не хотели посвящать. Наверное, потому что он слепой… Хотя, сказать по правде, мне наплевать! Я хочу иметь крышу над головой, достаточное количество еды, которую я люблю, и чтобы больше никто не поднимал на меня руку. Остальное мне безразлично – и вы, и ваши интриги!

Последние слова Изора произнесла запинаясь, едва слышно – ее душили слезы. Хаос, в который превратилась ее такая недолгая жизнь, пугал девушку в той же мере, что и расстраивал.

– Я пойду, – прошептала она. – Не хочу больше вас видеть! Никогда!

Жюстен удержал девушку за руку, борясь с желанием обнять ее, утешить, осушить слезы поцелуями.

– Куда вы пойдете?

– Женевьева Мишо предложила пожить у нее до пятницы. Завра, в четверг, она представит меня хозяйке, и та возьмет меня к себе экономкой. Так что в вашей жалости я не нуждаюсь!

– Вы – несовершеннолетняя, Изора. Родители потребуют, чтобы вы вернулись домой.

– Для начала перестаньте называть меня по имени. Мы – не давние знакомые, соблюдайте правила приличия, – пробормотала она. – Отец приказал, чтобы ноги моей на ферме больше не было. Я повинуюсь. Я всегда подчинялась этому людоеду!

Полицейский отпустил ее руку. Ему вдруг стало интересно, как так вышло, что Изора вот-вот окажется на службе у Обиньяков, – очень хотелось узнать детали. К тому же пример и матери, и последней любовницы – элегантной парижанки – показывал, что Изора, надо полагать, очень переживает оттого, что вся одежда и личные вещи остались в доме родителей.

– Если я отвезу вас на ферму на автомобиле – сможете забрать свои пожитки и хотя бы поговорить с матерью! В моем присутствии Бастьен Мийе не посмеет к вам приблизиться. А по дороге расскажете, как получили предложение поступить на службу к Обиньякам.

– Очень просто! Пока я была в санатории с мадам Маро, Женевьева пришла повидаться с моим братом и убедила его уехать в Люсон, насовсем. Таким образом, место экономки освободилось, и Женевьева подумала, что Вивиан Обиньяк может взять на ее место меня.

– Это решит многие ваши проблемы, – заметил инспектор.

– Более того: я буду на седьмом небе от счастья! – вздохнула Изора.

Феморо, через несколько часов

Йоланта мерила шагами площадку перед сооружением из стекла и металла, указывающим на местоположение шахты Пюи-дю-Сантр. Смена вот-вот должна закончиться, и молодая женщина места себе не находила от нетерпения. Ноги замерзли, ее начало трясти – не спасали ни теплое пальто, ни шерстяная шаль, которая защищала ее голову и плечи от снега. Было уже полпятого, и надвигающиеся сумерки омрачили небо, и без того затянутое тучами. Близился вечер.

– Здравствуй, Йоланта! – прозвучал голос у нее за спиной. – Даже в такую противную погоду не лень поджидать своего муженька?

Оглянувшись, молодая женщина узнала Северину Мартино, жену нового бригадира по прозвищу Тап-Дюр. Внушительных размеров сорокалетняя женщина, мать трех мальчишек, она работала на стекольном заводе.

– Тома приятно, что я прихожу его встречать, да и мне захотелось размять ноги, – ответила Йоланта.

– Тем более есть что рассказать, правда? Ваш сосед Хенрик еще утром принес новость, что полицейские увезли вашего отца. Выходит, это он стрелял в Букара! Бедная моя девочка, сочувствую! Кто бы мог ожидать от Станисласа!

– Отец ни в чем не виноват, мадам Мартино! Инспектор задержал его, наслушавшись пьяной болтовни одной девчонки!

– Да неужто? Как мало надо полицейским, чтобы арестовать человека!

– Вот увидите, отец вернется сегодня вечером или завтра. У них нет против него никаких доказательств.

– Ну-ну. Ради вас с братом надеюсь, что так оно и будет! Хотя, как говорится, кому горе, кому радость… В воскресенье мы переехали в квартал Ба-де-Суа. Семье Букара жаловаться не приходилось… Видела бы ты этот дом! Все новое или почти новое, комнаты побольше наших, да и кухня тоже. Только вдова никак не желала съезжать. Нарочно заставила меня ждать, представляешь!

Пустой разговор действовал Йоланте на нервы. Она попыталась отойти, но Северина Мартино не отставала ни на шаг.

– А тут и снег пошел! – продолжала жена бригадира. – Хорошо еще, что нам есть чем топить… О чем бишь я говорила? О Даниэль Букар! Представь, она хотела остаться в Ба-де-Суа под предлогом, что ее муж был бригадиром, а значит, никто не заставит ее съехать. К счастью, мсье Обиньяк уладил этот вопрос.

– И что теперь станет с мадам Букар?

– Будет получать пенсию от горнорудной компании. А как иначе? Две ее дочки еще маленькие, работать им рано. Мсье Обиньяк выделил ей домишко в заброшенном квартале, где жил старик Шов-Сури. Уж на что Даниэль была гордячка! Зато теперь не посмеет задаваться.…

– Вам не следует так говорить о ней. Мадам Букар недавно потеряла мужа.

– Оно-то так, но сколько убийц бродит по земле! – Яд буквально сочился из уст Северины.

Йоланта стиснула зубы. Слух стремительно разнесется по поселку, и уже завтра все в Феморо будут думать, что Станислас Амброжи – преступник. Она чуть не заплакала от стыда, вспомнив, что и сама, пусть на мгновение, но поверила в его причастность к убийству.

От горестных размышлений ее отвлек знакомый гомон: углекопы выходили на свежий воздух, приминая свежевыпавший снег тяжелыми башмаками и пряча носы в шарфы. Почти все были в шапках или каскетах. Молодая женщина подалась вперед, стремясь поскорее отыскать в людском море фигуру Тома. Он заметил ее первым и поспешил навстречу. Его лицо выражало крайнюю озабоченность.

– Так и думал, что ты придешь, – сказал молодой углекоп, обнимая жену. – Хенрик еще утром принес нам плохие новости. Поверь, я дождаться не мог конца смены. Все думал о тебе, моя хорошая. Если бы я мог прийти сразу, так бы и сделал.

Крепкой рукой прижав жену, Тома отвел ее подальше от толпы. Его поддержка успокоила Йоланту; она почувствовала, что больше не одинока.

– Пйотр все утро провел со мной, – начала она. – Но потом ушел. Вернулся к нам домой… вернее, в дом отца.

– Неделю назад это был и твой дом! Не тревожься, я заберу Пьера к нам, если твой отец не вернется сегодня вечером. Ускорим шаг, Йоланта! Фор-ан-Гель с нас глаз не сводит, и Тап-Дюр с женой… Не хочу, чтобы на нас глазели с любопытством, и жалости мне тоже не надо. Расскажи, что произошло. Хенрик не смог ничего толком объяснить.

Молодые супруги быстро шли по дороге, ведущей к площади и к Отель-де-Мин.

– Инспектор узнал о пистолете, – тихо сказала Йоланта. – И знаешь, кто донес на моего отца?

В это мгновение их догнал запыхавшийся Гюстав Маро. В глубине его карих глаз читалась неподдельная тревога.

– Папа, ты не мог так поступить! Ты не имел права выдавать Станисласа! – выкрикнул Тома. – Хорошую же комедию ты разыграл сегодня утром! Как будто знать ни о чем не знаешь…

– Ты в своем уме, Тома? – непонимающе уставился на него Гюстав. – По-твоему, я мог донести на товарища, зная, что он ни в чем не виноват?

Йоланта была не рада, что в разговор вмешался свекор. Но и молчать не нашла в себе сил:

– Я как раз собиралась поведать мужу, кто желает нам зла – мне, Пйотру и нашему отцу! Изора Мийе! Да-да, она сообщила инспектору о пистолете в ту самую ночь, когда все вы так волновались о ее судьбе. Она была пьяна – полицейский сегодня утром так и сказал. Он зашел уведомить нас, что отца посадили в тюрьму.

– Боже мой! – пробормотал Гюстав.

– Изора? Этот полицейский, Девер, врет! Изора ничего не знала об оружии. А инспектор – еще тот хитрец. Он ввел Станисласа в заблуждение, заставил поверить, что на него донесли, и с его стороны большая наглость впутывать в гнусную историю Изору! Сегодня же схожу к нему – похоже, нам есть о чем поговорить!

– Тебе в любом случае придется идти, он оставил повестку, – скорбно сообщила Йоланта. – Вам тоже, мсье Маро. Тома, Господь – свидетель, ты снова защищаешь несносную девчонку! Так знай, она попросила прощения у меня и у Пьера в присутствии твоей матери! Сказала, что ей очень жаль, и даже не пыталась ничего отрицать. Теперь ты понимаешь?

Они дошли до квартала От-Террас. В свете уличных фонарей снег переливался миллионами искр. Молодая полька открыла дверь и вошла в дом. Отец с сыном последовали за ней.

– Откуда Изора могла узнать о пистолете? – спросил Гюстав, едва переступив порог. – Тома признался мне всего два дня назад.

– Что тоже очень дурно с его стороны, – процедила Йоланта, не глядя на мужа. – Ты не должен был никому рассказывать, Тома!

– Ничего такого я тебе не обещал, и сейчас речь не об этом. Кто мог проболтаться Изоре, и как она осмелилась заявить в полицию?

В душе Тома клокотал бессильный гнев. Ему хотелось оказаться одновременно в двух местах – в кабинете Жюстена Девера и на ферме Бастьена Мийе.

– Йоланта, клянусь, никогда не прощу Изоре того зла, которое она тебе причинила. Ее поступок я считаю ужасным. Папа, ты свидетель! Скажи, тебе известно, где она сейчас? У родителей?

– Вероятно, до сих пор у твоей матери. Мадам Маро… точнее, мама Онорина защищала и ее, и Жерома.

– Невестка, что ты такое говоришь? – нахмурился Гюстав. – И причем тут Жером?

Йоланте пришлось чуть подкорректировать свою версию событий, произошедших в доме Маро сегодняшним утром. Преодолевая неловкость, она рассказала, какую роль сыграл слепой юноша, и несколько раз подчеркнула, что он взял с Изоры слово молчать как рыба.

– Только слово она, конечно, не сдержала, – подвела итог Йоланта, заливаясь горючими слезами.

Расстроенный Тома гладил ее волосы, нисколько не стесняясь отца. Гюстав какое-то время немигающим взглядом смотрел на молодых и вдруг вспылил:

– Жером виноват больше всех! Подслушал разговор, который его не касался, – и давай трепаться направо-налево! Если Изора и вправду напилась, неудивительно, что у нее развязался язык. Девер достаточно хитер, чтобы заставить человека рассказать даже то, чего он и не собирался!

– Вот и вы, мсье Маро, защищаете ее, несмотря ни на что! – всхлипнула Йоланта.

– Вовсе нет. Мое мнение – виноват Жером. Он должен был понимать, какие последствия может иметь его неосмотрительность.

– Тома, я предупреждала, что Изора меня пугает, и вот – оказалась права! – добавила молодая женщина.

Она показала дрожащей рукой на повестку, лежащую на столе.

– Будет лучше, если вы поторопитесь. Вероятно, и об отце что-то узнаете.

Расстроенный Тома взглянул на жену. В блеклом свете электрической лампы на ее красивом лице без труда читались горечь и возмущение. А когда она нервно схватилась за живот, он и вовсе всполошился:

– Болит? Дорогая, ничего от меня не скрывай!

– После такого дня я едва держусь на ногах, и живот побаливает, – призналась Йоланта.

– Пожалуйста, милая, иди приляг! Ты и наш малыш – самое дорогое, что у меня есть. И не спорь! Если, вернувшись, застану тебя на кухне, задушу поцелуями!

Слабым голосом Йоланта вымолвила покорное «Хорошо!», и Тома расцеловал ее в обе щеки и в лоб. Гюстав, которому стало неловко наблюдать откровенные нежности молодых, поспешил выйти из жарко натопленного помещения. Он так и не снял куртку и шапку, и на холоде ему сразу стало легче.

«Одни неприятности в последнее время, – нервничал он. – Уверен, что Амброжи не виноват, и в аресте нет никакого смысла. Хотя, если разобраться, что я знаю об этом деле?»

На ферме во владениях графа де Ренье, через пару часов

Инспектор Девер высадил Женевьеву возле ворот. Оставшись с ним в машине наедине, молодая женщина смутилась и всю дорогу молчала. Выйдя из авто, она едва заметно кивнула ему и вошла во двор фермы.

– Я подойду минут через десять, – крикнул Девер через приспущенное стекло. – Так хозяину и скажите. Это его успокоит, если он вздумает создавать вам проблемы.

Женевьева знаком дала понять, что услышала, и направилась к дому. Свет горел только в двух окнах.

«Жюстен, старик, плохи твои дела… Еще немного, и будешь прыгать перед Изорой на задних лапках!» – подумал он. Дело в том, что девушка наотрез отказалась ехать на ферму, с которой отец с позором выгнал ее. Понятно, что это была всего лишь отговорка: в присутствии полицейского ей ничего не угрожало, однако Изора осталась непреклонна.

«Я предложил проводить ее к дому Обиньяков, и по дороге мы встретили Женевьеву Мишо. Вот уж у кого железная выдержка! Она сама вызвалась съездить в логово людоеда за вещами Изоры, хотя и осознавала, что фермер злится на нее, ведь она вот-вот отнимет у него единственного сына… Бастьен Мийе и правда похож на сказочного людоеда: жестокий, склонный к рукоприкладству садист… Отец и сын Маро – Гюстав и наш красавчик Тома – приходили давать новые показания. Оба крепкие орешки – лишнего слова не вытянешь…»

Пока инспектор приводил мысли в порядок, Женевьева стучалась в дверь будущих свекра и свекрови. Она называла их так про себя, словно это могло придать ей храбрости. «Ничего не поделаешь, я выхожу замуж за их сына! Мне придется с ними видеться и даже принимать у себя дома…»

Дверь открыла Люсьена. Узнав посетительницу, она тихонько охнула и посторонилась, пропуская Женевьеву в дом. Не обменявшись и словом, женщины вместе прошли в кухню. Хозяин сидел у очага и чистил ножом яблоко – лезвие зловеще поблескивало в отсветах пламени.

– У нас гостья, муженек, – объявила Люсьена. – Невеста Армана!

– Я приехала не одна, – поспешно пояснила Женевьева. – Со мной инспектор полиции, он сейчас придет. Дорогу засыпало снегом, так просто не проехать…

Бастьен поднял голову и презрительно уставился на молодую женщину, которая решилась украсть у него сына.

– Где Изора? – равнодушно поинтересовался он. – Мы ждали домой дочку, а не какую-то там городскую вертихвостку!

– Не обращайте внимания, мадемуазель Мишо! – Люсьена старалась быть любезной. – Мой муж сердится. Изора должна была вернуться еще утром.

– Я приютила ее у себя, мадам. Думаю, сейчас она в моем флигеле. Поскольку я уж здесь, хочу сказать: мне очень жаль, что вы расстроились из-за меня. Но мы с Арманом крепко любили друг друга еще до войны, и теперь нечего не изменилось. Это чудо, что он остался жив. Я молилась, чтобы он ко мне вернулся, и Господь сжалился. Я позабочусь, чтобы ему было хорошо.

– Вы забираете его прямо сейчас? Арман говорил, что отъезд назначен на пятницу. Лишний день с сыном очень важен для матери!

– Нет, я приеду за ним в пятницу на такси. А сегодня меня делегировали забрать одежду Изоры и некоторые личные вещи. Не могли бы вы, мадам, мне помочь? Изора сказала, что все поместится в ее чемоданчике. Еще она попросила захватить сумочку.

– Конечно помогу! И у вас будет время поговорить с Арманом.

Бастьен за это время не проронил ни звука – молча жевал яблоко, злобно поглядывая на гостью. Предупреждение, что в дом с минуты на минуту явится полицейский, возымело действие: он не осмелился закатить скандал.

– Изора еще несовершеннолетняя, – вымолвил он наконец. – По мне, так лучше пусть поживет у вас, чем слоняться по дому жениха, этого слепого Жерома. Однако скажите ей, чтобы шла домой. И точка!

Женевьева с нетерпением прислушивалась к звукам в доме: Арман в своей комнате на втором этаже должен был услышать ее голос, да и Девер мог вот-вот войти с улицы.

– У меня для вас новости, – радостно объявила она. – Мадам Обиньяк, скорее всего, возьмет Изору на мое место. Я очень на это надеюсь. Если все получится, ваша дочка поселится во флигеле, где сейчас живу я, и будет получать хорошее жалованье. А в октябре, как и планировалось, получит пост учительницы и переедет в служебную квартиру в здании школы.

Люсьена сложила руки в молитвенном жесте. Вид у нее был довольный: даже Бастьен не найдет что возразить против столь выгодного поворота событий.

– Ну, муженек, что скажешь? – заискивающе спросила она.

– Скажу, что не стоило заводить детей, которые потом разбегутся кто куда. Одно хорошо – не придется больше тратиться на эту неблагодарную!

Как по мановению волшебной палочки, Арман Мийе и Жюстен Девер появились одновременно: юноша спустился по лестнице, а полицейский постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Fan de vesse! И дома нет покоя, – буркнул себе под нос фермер.

Женевьева не решалась посмотреть на любимого, но Арман ласково погладил ее по плечу. Она подняла глаза и увидела, что голова его обмотана черной тканью, меж складок которой поблескивает уцелевший золотисто-карий глаз. Девер снял шляпу и коротко поздоровался. Люсьена вдруг забеспокоилась.

– Господин инспектор, присаживайтесь! Мы как раз говорили об Изоре. Мадемуазель Мишо, хорошо бы нам вместе пойти и упаковать чемодан.

– Прошу, мадам, называйте меня Женевьевой.

– Хорошо!

– Какой еще чемодан? – удивился Арман. – Надеюсь, не мой? Я еще не начал собираться. Объяснит мне кто-нибудь, что здесь происходит?

– Ваша невеста приютила у себя Изору, – сообщил Жюстен громким зычным голосом. – Многоуважаемый отец запретил дочери показываться на ферме, и я предложил свои услуги, чтобы она могла получить все необходимое, пока находится в Феморо.

Слова «многоуважаемый отец» он произнес холодно и презрительно. Обеспокоенный Бастьен втянул голову в плечи, а Люсьена с Женевьевой не смели двинуться с места.

– Рука у вас тяжелая, Мийе, – продолжал полицейский. – Я, кажется, уже предупреждал, чтобы не смели грубо обращаться с дочерью. Закон не запрещает родителям наказывать детей, но всему же есть предел! За убийство ребенка можно угодить на каторгу, а то и прямиком под гильотину. И еще: такие жестокие типы, как вы, будучи пьяными, представляют опасность для окружающих, и, если что-то случается, подозрение в первую очередь падает на них.

– Тем более что сейчас полиция разыскивает убийцу Альфреда Букара, – вставил Арман. Голос его прозвучал глухо из-за ткани, которой он прикрывал рот. – Отец, может, расскажете инспектору о шальной юности? О временах, когда бабник Букар соблазнил девушку, которую вы любили и на которой потом женились… Вы наверняка мечтали с ним поквитаться!

– Арман, замолчи! Бога ради, перестань нести чушь! – попыталась урезонить сына Люсьена.

– Я всего лишь хочу посодействовать полиции, – куражился сын.

Не ожидавший такого поворота, инспектор смерил инквизиторским взглядом и отца, и сына. К изуродованному молодому человеку, вынужденному скрывать лицо, он отнесся с искренним состраданием, однако невозможно было не почувствовать, насколько напряженной стала атмосфера в комнате.

– Увы, у мсье Мийе есть алиби, – сообщил Девер. – Хотя лжесвидетельства никто не отменял. Давние размолвки не всегда заканчиваются преступлением, но я благодарен за сведения, молодой человек. Обязательно нанесу повторный визит свидетелю, обеспечившему алиби вашему отцу.

Инспектор негодовал: торговка птицей мадам Виктор наверняка была в курсе давней амурной истории, да и жена Букара – тоже. Опросив жителей поселка, он пришел к выводу, что женщины знают друг друга. Опять-таки, от него утаили важные факты! Деверу не терпелось посетить обеих и уличить во лжи.

Что касается Армана, то он уже корил себя за отвратительную выходку, на которую его толкнуло желание отомстить отцу и припугнуть его.

– Простите, инспектор, это было низко с моей стороны, – повинился он. – Женевьева, поднимемся ко мне в комнату? Расскажешь, как дела у Изоры.

Люсьена последовала за молодыми людьми, едва живая от стыда и смущения. На мгновение ей даже померещилось (какой кошмар!), что она стоит перед полицейским совершенно голая.

– Вот и разговаривай после этого с сыном! – буркнул фермер, оставшись с Девером один на один. – Я покаялся перед ним, когда на сердце было тяжко и мучила совесть, а он сходу выложил все чужому человеку!

Тяжело дыша, Бастьен с трудом поднялся и кивнул на бутылку белого вина, стоявшую на столе.

– Выпьем по глотку, инспектор? Чокнемся?

– Никакой выпивки, Мийе! Почему при первой встрече вы умолчали, что в юности жена встречалась с Букаром? Помнится, вы заявили, что совсем его не знаете!

– А как я мог признаться? Букара убили, а я когда-то точил на него зуб. Если бы рассказал, меня бы заподозрили.

– Возможно, но был и другой вариант: выслушав показания, я мог сделать вывод, что старые обиды давно забыты. Не каждый подозреваемый в итоге оказывается убийцей. К тому же, если не ошибаюсь, вы получили то, что хотели.

– Ну да, Люсьена выбрала меня. Мне повезло. Если бы подонок ее обрюхатил, она бы вышла замуж за него. Инспектор, я и сам не рад, что побил Изору. Я действительно скор на расправу, но Армана не слушайте – Букара я не убивал.

– Уверенности, что вы говорите правду, мсье Мийе, у меня нет. Вполне могли замыслить убийство по каким-то своим причинам, хотя я с трудом представляю вас в шахте, это для вас – темный лес. В пользу невиновности говорит и то, что вы – трус и привыкли срывать злость лишь на слабых. Такие, как вы, предпочитают бить по лицу женщин – кулаком, палкой или хлыстом. Это второе предупреждение: не смейте прикасаться к дочери. И сейчас я говорю с вами не как флик.

– Неужели? А как кто? – осклабился фермер. – Или тоже неровно дышите к моей девчонке? Не повезло вам, у нее уже есть жених. В свою очередь, я также хочу предупредить, уважаемый господин полицейский: если вы или младший Маро опорочите мое имя, обесчестив Изору, за себя не ручаюсь!

Ненавидящие взгляды мужчин встретились, и Бастьен опустил глаза первым.

– Проклятая жизнь, – пробормотал он, наливая себе вина. – Останемся мы с Люлю совсем одни…

– И слава богу, – едва слышно отозвался полицейский.

Никому на свете он не пожелал бы оказаться в этом доме, тем более жить бок о бок с четой Мийе.

Феморо, усадьба Обиньяков, в тот же час

Изора сидела возле чугунной печки в скромном жилище Женевьевы. Невеста брата оставила ее рыдать, а сама отправилась на ферму на машине инспектора Девера. Пролив немало слез, девушка попыталась утешиться, представляя, как она обустроит флигель, если представится такая возможность. «Занавески-макраме я бы оставила, – прикидывала она. – Вполне симпатичные. Кровать лучше переставить – чтобы проснувшись утром, я могла в окно видеть сад. А на стену можно повесить картины, только они стоят дорого…»

Кто-то пару раз стукнул в дверь. Она вскочила на ноги и, не ожидая от жизни ничего хорошего, снова разволновалась.

– Кто там?

– Тома!

Изора не хотела с ним разговаривать, но куда деваться? Может, подняться на чердак и вылезти через слуховое окошко? Идея показалась нелепой. Побледнев как простыня, она пошла открывать.

В душе молодого углекопа бушевали обида и негодование, но, увидев красноречивые отметины на лице Изоры, он не мог не пожалеть подругу. Впрочем, вслух ничего не сказал.

– Зачем ты это сделала? – сухо спросил он.

– Входи скорее, ветер ледяной, – смиренным голоском пригласила девушка.

Тома не сопротивлялся. Нервным движением он снял шапку и шарф, и его русые волосы заблестели в свете лампы. Радуясь и волнуясь, Изора смотрела на него, как зачарованная. Она помнила каждую черточку любимого лица, малейшую деталь в очертаниях лба, щек и подбородка.

– Мне на самом деле очень-очень жаль, что так получилось! Я сказала это Йоланте и ее брату. Что еще добавить? Тома, я имела глупость напиться, потому что…

– Не стоит повторять свою историю, я в курсе. Старый изверг Бастьен Мийе избил тебя. Очевидно, что не врешь, – достаточно посмотреть на твое лицо. Жерому я тоже устроил нагоняй, когда мы шли домой из Отель-де-Мин. Спорить не стану, он виноват, но и тебе следовало бы подумать о Йоланте. Моя жена в отчаянии, она только и делает, что льет слезы.

– Я попросила у нее прощения, – жалобно твердила Изора. – Поверь, я совершенно не помню, что со мной происходило во вторник вечером.

– Могу освежить тебе память! Мы с отцом имели сегодня неприятный разговор с инспектором Девером. По его словам, Станислас попал под подозрение полиции, потому что вел себя враждебно и производил впечатление человека, которому есть что скрывать. И когда инспектор упомянул об этом, ты предположила, что, видимо, все дело в пистолете.

– Возможно, так и произошло. Тома, разве я могла в таком состоянии предвидеть последствия?

– А надо было, Изора, потому что я считал тебя другом, младшей сестренкой!

– Я не нарочно, слышишь? Ты тоже допускал ошибки, – впала в отчаяние девушка.

– Не спорю, только не такие серьезные. Даже если бы мой тесть был виновен – хотя я уверен, что нет, – нельзя доносить на человека, не имея доказательств, и, тем более, выдавать чужие секреты полиции! Ты все испортила. Я убеждал Станисласа пойти в полицию, и мой отец советовал.

Изоре, наконец, надоело оправдываться. Впервые Тома так безапелляционно осуждал ее и осыпал упреками – по ее мнению, чрезмерными.

– И что это меняет? Я вас не понимаю – ни тебя, ни мсье Маро, ни Йоланту! – возмутилась она. – Если верить Жерому, твоя жена сама подозревала отца. Предположим, что бригадира все-таки убил Станислас Амброжи, о чем я, допустим, узнала из надежного источника. И что, я должна покрывать его? Мне пришлось бы молчать? И это, Тома, по-твоему, было бы справедливо?

– Мне плевать! Не думаю, что когда-нибудь смогу простить – ты причинила Йоланте много горя. Ей нужно беречь себя, ведь она носит нашего малыша. Если по твоей вине мы потеряем ребенка, пощады не жди – вычеркну из своей жизни и вообще – не потерплю твоего присутствия в Феморо!

Изора впала в ступор. Тома был не похож сам на себя – никогда еще он не говорил с ней так холодно и презрительно. Со своей стороны, молодой человек, снедаемый тревогой, тоже смотрел на девушку и не узнавал ее. Интуиция подсказывала, что он зашел слишком далеко в своих упреках, однако он действительно считал поступок Изоры предательством. А ведь он всегда защищал и заботился о ней…

– Почему ты так говоришь, Тома?

– Йоланта жалуется на боли в животе, мама осталась с ней. Перед тем, как отправиться сюда, я позвал доктора Бутена, чтобы он ее осмотрел. Если ты не в курсе, из-за сильных волнений у женщины может случиться выкидыш.

– Мне очень жаль, – в который раз повторила Изора. Ее не покидало ощущение, что близится новая катастрофа. – Йоланте нужно отдохнуть, и пусть не теряет надежду. Мсье Амброжи скоро отпустят. Я знаю, что убийца не он.

Тома прислонился к ближайшей стенке и смежил веки. Тревога и раздражение душили его.

– В таком случае иди и укажи полиции на настоящего убийцу, – злобно зыркнул он. – Сделай так, чтобы Станисласа освободили, и мы с Йолантой будем счастливы. Чтобы выкрутиться из затруднительного положения, ты готова наплести что угодно, Изора.

Девушка молча наполнила водой два стакана, отпила половину из одного, а второй протянула Тома, и тот осушил его залпом.

– То есть ты бы не злился, если бы подозреваемым, то есть человеком, которому принадлежал пистолет, оказался не твой тесть, – уточнила она. – А на правду тебе плевать. Все, что не имеет отношения к Йоланте, тебя не интересует.

Тома кивнул. Она подошла и кончиками пальцев коснулась его руки.

– Раньше мы никогда не ссорились. Просто не было причин, ни единой. Тома, неужели я больше не твоя Изолина?

– Не притворяйся наивной, – отмахнулся он. – Я только сейчас понял, как много времени на тебя тратил и как ты была мне дорога, – потому и делал глупости. Из-за моей дурацкой выходки Йоланта расстроилась в день нашей свадьбы. Ревновала меня и плакала в брачную ночь – думала, что я женился только потому, что она беременна. Но теперь я не хочу доставлять ей ни малейшего беспокойства, и первое, что я сделаю, – перестану постоянно тебя защищать. Держись от нас подальше, Изора!

Девушка в ответ помотала головой. Она была не в состоянии принять ни поведение Тома, ни его слова.

– Что касается меня, у Йоланты нет повода для ревности, – сказала она. – Ты любишь ее много лет, теперь вы муж и жена, и скоро у вас будет ребенок. Чем я помешала? Можешь не бояться: отныне путь в квартал От-Террас мне заказан. Я могу даже отказаться от места школьной учительницы. Ведь единственное, чего добивается Йоланта, – чтобы меня не стало!

Отчаяние ее было столь велико, что последнюю фразу Изора буквально выкрикнула. В ее словах, однако, просматривалась своя логика, и это заставило Тома задуматься.

– Ревность не всегда рациональна, особенно когда сильно любишь, – философствовал он. – Когда-нибудь поймешь – когда сама полюбишь, и не как маленькая девочка, которой хочется поиграть в жениха и невесту, а как женщина.

Прозрачный намек был неприятен Изоре, но возразить она не решилась.

– Исправить то, что уже случилось, невозможно, – продолжал Тома. – Господи, ну зачем ты вообще пошла по темной улице в тот вечер, почему согласилась выпивать с чужими парнями? Отец побил, прогнал из дома – ну почему не прийти сразу к нам или к моим родителям? Мы бы приняли, утешили, успокоили.

– Я не осмелилась пойти к тебе, чтобы не беспокоить Йоланту, – только и смогла выдавить Изора.

– Лучше бы ты пришла.

Тома надел шарф и шапку, рассеянно обвел комнату взглядом.

– Где тебя разыскать, мне сказал полицейский. А папа объяснил, что Женевьева с твоим братом собираются пожениться.

– В прежние времена я рассказала бы сама или написала бы в письме. Но теперь тебя это не интересует. Что война сделала с Арманом, как Женевьева предложила мне занять ее место у Обиньяков – тебе наплевать. Это ведь никак не связано с Йолантой. Я больше ничего и не скажу. Ступай прочь, Тома! Уходи поскорее, пока я еще держусь на ногах.

Молодой человек отметил ее бледность, и на его лице мелькнуло выражение тревоги. Тем не менее он поспешил к выходу. За ним громко хлопнула дверь.

– Вот черт! – выругался Тома, не пройдя и десяти шагов.

Не соображая что делает, он быстро вернулся и без стука вошел в дом. Изора лежала на паркете лицом вниз, и ее тело сотрясалось от рыданий. Блестящие черные волосы скрывали лицо.

– Изора! – позвал молодой углекоп. – Изора, не надо! Вставай!

Он схватил девушку за талию и, подняв на ноги, усадил на бортик кровати.

– Почему ты еще тут? – сквозь слезы пролепетала она.

– Мама просила кое-что сказать, когда узнала, что иду к тебе: она поедет в Сен-Жиль-сюр-Ви только в пятницу. Жером составит ей компанию, так что тебе утруждаться не обязательно.

– Конечно, теперь я лишняя! Никому не нужна, – всхлипнула Изора. – А ведь я пообещала Анне, что обязательно приеду снова. Ладно, что-нибудь придумаю. Чтобы сесть на поезд, большого ума не надо.

Не замечая что делает, он убрал прилипшие к ее щекам волосы.

– Тебя есть за что пожалеть, – вздохнул он. – И не смешивай все в одну кучу. Мама очень хочет, чтобы ты поехала с ними в пятницу.

– Я буду на вокзале в назначенное время.

Изоре стало трудно дышать. Тома пришлось спасаться бегством. Он уже не был так уверен, что сердится на нее, и еще меньше – что никогда не простит.

На ферме во владениях графа де Ренье, в то же время

Арман увлек Женевьеву в спальню: мать пообещала, что сама соберет вещи Изоры. Комната, в которой заперлись любовники, встретила их интимным полумраком. Мгновение – и они уже сжимали друг друга в объятиях.

– Я скучаю по тебе, о боже, как я скучаю! – зашептала Женевьева. – Милый, скажи, ты ведь не передумал?

– Нет, конечно же, нет! Мне уже не терпится поскорее уехать и быть с тобой. И как только у тебя хватило смелости явиться? Ты, должно быть, знаешь от Изоры, что отец вернулся в тот день пьяный и закатил скандал. А когда выяснилось, что я уезжаю, выпил еще.

– И твоей бедной сестре пришлось за нас расплачиваться, – сокрушенно покачала головой молодая женщина.

– Как она?

– Нижняя губа разбита, на лице – синяки. Хорошо еще, что он не сломал ей нос!

Женевьева почувствовала, как Арман напрягся в ее объятиях.

– Попроси прощения от моего имени, скажи, что я очень ее люблю, – шепнул он ей на ухо. – Мы с отцом сильно поскандалили, но если бы я немного подождал, Изора вернулась бы домой целой и невредимой и рассказала бы, как провела день у моря.

– Ой, хорошо, что напомнил! Изора передала для тебя кое-что – ракушку. Она у меня в кармане пальто. Погоди-ка!

Молодая женщина отстранилась и положила ему на ладонь небольшую раковину мурекса[48]. Арман сжал пальцы.

– Я рассмотрю ее, когда включу свет. Знаешь, я успел полюбить темноту. – В его голосе звучала печальная ирония. – Но ты со мной, любимая, и я по-настоящему счастлив, несмотря на весь этот хаос.

– Тогда поцелуй меня, – прошептала она, хватая его свободную руку и прижимаясь к ней губами, лаская кончиком языка его пальцы.

– Перестань, ты сводишь меня с ума! Мама в соседней комнате. Женевьева, я люблю тебя. Ты просто чудо, единственная в целом свете!

Она тихонько засмеялась от удовольствия и, прерывисто дыша, прильнула к его груди.

– Я тоже тебя люблю.

Их тет-а-тет нарушил негромкий стук в дверь. Спустя мгновение в комнату вошла Люсьена.

– Почему сидите в темноте? – засуетилась она.

Арман уловил наигранную веселость в голосе матери – вероятно, Люсьена сочла этот тон наиболее приличествующим ситуации.

– Мадемуазель Мишо… простите, я хотела сказать Женевьева, мне все-таки нужна ваша помощь. Что именно Изора просила привезти? Я упаковала белье, но не решилась трогать ее костюмы – их два, и я боюсь, что они помнутся, если положу их с остальными вещами.

– Идемте, мадам.

У Женевьевы сжалось сердце, едва она переступила порог соседней комнаты. Здесь царил полярный холод, а на кровати было всего одно одеяло. На окне вместо занавесок – застиранные отрезы льняного полотна. Потолочный светильник с голой лампой посередине придавал спальне еще более убогий вид.

– Разрешите, я сама уложу! Я слежу за гардеробом хозяйки и умею упаковывать багаж для ее поездок в Париж, – объяснила она Люсьене, никак не проявив своих эмоций.

«Я обязана уговорить мадам Обиньяк нанять Изору! Надеюсь, бедняжке больше никогда не придется жить в этом доме!» – размышляла она.

Точными и умелыми движениями молодая женщина ловко расправила костюмы на плечиках и аккуратно сложила в чемодан. В комнате нашлась и подходящая коробка для обуви. Из ящика прикроватного столика Женевьева достала зеркальце, расческу и блокнот.

Стоя в дверном проеме, Арман с нежностью наблюдал за ней.

– Посмотри под кроватью, – подсказал он возлюбленной. – Там Изора прячет металлическую коробочку с безделушками. Она обрадуется, если ты захватишь ее.

– Надо же, ты знаешь о сестре больше, чем мы с отцом, – подала голос Люсьена.

– Бывало, мы с Эрнестом прятали драгоценную шкатулку, чтобы ее позлить. Изора, конечно, плакала, и через время мы возвращали ее добро. – От воспоминаний о довоенном времени Арман разволновался.

Теперь ему было стыдно и очень жаль сестру. При свете электрической лампы он успел рассмотреть раковину, привезенную Изорой. Ему захотелось ее поцеловать, но он ограничился тем, что просто поднес подарок к губам и спрятал в карман. «Это будет мой талисман, – подумал он. – Частичка сердца маленькой сестренки, которую в пятницу я увезу с собой».

Глава 14

Женевьева Мишо

Квартал От-Террас, в тот же вечер, в тот же час

Свернув на свою улицу, Тома увидел доктора Бутена, который шел ему навстречу. Тот ободряюще улыбнулся:

– А, мсье Маро! Можете не волноваться, здоровью вашей супруги ничего не угрожает. Но каких она строгих нравов! Если бы ваша матушка не прикрикнула на невестку, мне бы не удалось ее осмотреть. Следует объяснить жене, что беременность должна проходить под наблюдением. В следующий раз приглашайте повитуху или доктора Фарлье, который работает на компанию.

– Выходит, я зря всполошился. Спасибо вам, доктор, что пришли так быстро. Значит, вы уверены, что Йоланта не потеряет малыша?

– Нет, конечно! Ваша супруга – здоровая молодая женщина. Я посоветовал ей не вставать с постели до завтрашнего вечера, если снова заболит живот. Вам тоже следует быть осторожным, мсье: никаких сношений, вы меня понимаете?

Откровенная рекомендация смутила Тома, и он смущенно кивнул, давая понять, что согласен. Роже Бутен попрощался и, помахивая докторским чемоданчиком, пошел дальше. Настроение у него было не самое радужное. «Эта красавица полька нарожает целый выводок детишек! Со свадьбой им пришлось поторопиться, чтобы беременная невеста не осрамилась!» – догадался он.

Перед тем как отпустить доктора, Онорина Маро рассказала ему о трагическом диагнозе, поставленном врачами санатория ее дочери Анне. Разумеется, за долгую врачебную практику Роже Бутен привык к таким вещам, тем не менее ему было очень жаль девочку, которую он помнил веселой и улыбчивой. «Уж лучше посещать богатую клиентуру – торговцев, служащих высокого ранга, буржуа. Взять, к примеру, мою дорогую Вивиан: она не спешит в третий раз становиться матерью!»

Доктор презрительно поморщился: профессиональный долг обязывал хранить тайны пациентов. В который раз он поздравил себя с тем, что три года назад оборвал любовную связь с женой своего друга Марселя Обиньяка. Теперь он был верен супруге Жанне, родившей ему двух сыновей.

Сам не зная почему, Тома не спешил войти в дом. Минуту назад он представлял, как, перескакивая через две ступеньки, взлетит по лестнице на второй этаж, к Йоланте, а теперь почему-то торчал на улице, прижавшись спиной к входной двери. Хотел он того или нет, перед глазами стояла одна картина – Изора лежит на полу и отчаянно рыдает.

«Почему она восприняла это так болезненно?» – спрашивал он себя.

Как человек, которому не свойственны равнодушие и жестокость, Тома, пусть и с опозданием, но устыдился. Ощущение было такое, словно он наказал совершенно беззащитного зверька, угодившего в ловушку, а еще, похоже, он сам оказался в западне – на развилке жизненного пути, и ему предстоит сделать выбор.

– Я люблю Йоланту. О ней и только о ней я должен думать прежде всего. Мы женаты и скоро станем настоящей семьей, – шепотом уговаривал он себя.

Собственные слова показались ему до отвращения банальными. Тома вздохнул и закрыл глаза. Что-то в этой ситуации сбивало с толку, досаждало. Подумав хорошенько, он нашел разгадку: Изора изменилась, или, быть может, он вдруг увидел ее в новом свете. От робкой девочки-подростка, которую он привык защищать, он не услышал бы таких разумных метких суждений. Прежняя Изора не восстала бы так энергично против несправедливости. Он поймал себя на том, что думает о ней, почти как отец о дочери: «Я не заметил, как она выросла, повзрослела и превратилась в женщину. Вот в чем проблема! Йоланта воспринимает ее как угрозу, потому что Изора уже не ребенок…»

Онорина, ожидавшая его возвращения, отодвинула занавеску и выглянула в окно. Увидев сына, она издала нервный вопль и в следующую секунду уже бежала к входной двери.

– Господи, ну и денек! – запричитала она. – А ты почему стоишь на холоде? Заходи, согрейся. Йоланта все время спрашивает, пришел ли ты.

– Я переговорил с доктором, мам, и мне нужно было успокоиться. Но теперь я в порядке.

– Ты уверен, сынок?

Войдя в дом, Тома снял теплые вещи, отставил в сторону промокшие ботинки. Без белокурой и голубоглазой Йоланты кухня показалась ему удручающе пустой. Онорина с тревогой уставилась на сына.

– Ты был у Изоры? Она все еще у Женевьевы Мишо?

– Да, и можешь мне поверить, разговор выдался тяжелый. Раньше мы никогда не ссорились. Но я сказал то, что должен был сказать – все, что думаю о ее поведении. Когда уходил, она плакала.

– Все устроится, Тома. Я здесь единственная, у кого есть причины плакать. Тебе, похоже, все равно, что будет с нашей Анной, а Йоланте – тем более.

– Не говори так, мама! – запротестовал молодой углекоп. – Я ужасно расстроился. Но спорить не стану, после ареста тестя, да еще когда Йоланте стало плохо, сам уже не понимаю, на каком я свете!

Нахмурившись, Тома присел. Его мучило чувство вины. Младшей сестренке было всего семь, когда он ушел воевать, а вернувшись, он уже не застал ее – девочку отправили в санаторий.

– Прости меня, мама, – вздохнул он. – Состояние нашей маленькой Анны должно быть для меня важнее всего остального. Завтра же съезжу ее проведать и возьму с собой Йоланту, если она поправится.

– Твоя жена не больна, Тома, – просто слишком впечатлительная. Ты передал Изоре мои слова?

– Да, она будет ждать на вокзале в пятницу утром.

– Видит бог, я очень огорчусь, если не получится снять тот домик в Сен-Жиль-сюр-Ви! – распереживалась Онорина. – Это идея Изоры, причем хорошая, от всего сердца. Жаль, что не смогу поехать завтра: лучше побыть пока с Йолантой на всякий случай. Да и вещи со всем этим переполохом собрать не успела. Так что, сын, пойду-ка я домой, а ты поднимайся к жене. Я поставила тушиться картошку с салом – будет вам чем поужинать.

– Спасибо, мама.

– Бедный мой мальчик, ты совсем перестал улыбаться, – посетовала Онорина.

– На то есть причины. Хорошего тебе вечера!

Молодой человек встал и раскрыл объятия. На мгновение мать прильнула к его груди.

– Отдохни хорошенько, мой дорогой. Тебе надо выспаться. А я пойду кормить своих мужчин. Гюстав ждать не любит, да и Жером тоже.

– Как же они будут обходиться без тебя до самого Рождества?

– Понятия не имею! Как-нибудь приспособятся, – пожала плечами Онорина, кутаясь в шерстяную шаль. – Зато я смогу побыть с дочкой, порадовать ее.

Голос женщины задрожал, и она молча вышла, чуть сгорбив спину, – как будто на нее навалились все беды этого мира.

Феморо, дом Женевьевы Мишо, в тот же вечер, спустя некоторое время

На обратном пути инспектор Девер и Женевьева едва ли обменялись парой слов, хотя из-за гололеда ехать пришлось медленно. Каждому было о чем подумать, поэтому они не стали разговаривать ни о плохой погоде, ни о лисице, которая неожиданно выскочила из-за куста, но тут же убежала, напуганная светом фар.

Мысли молодой женщины крутились вокруг Армана и Изоры. Она размышляла о том, как устроить, чтобы брат с сестрой чаще виделись, причем в приятной обстановке ее дома в Люсоне. Еще хорошо бы организовать им свидание в пятницу утром, чтобы они могли попрощаться. Что касается будущих свекров, то эта встреча произвела тягостное впечатление на Женевьеву, невзирая на давнее знакомство и попытки Люсьены быть любезной.

Жюстен, наоборот, старался думать не об Изоре, а о расследовании. Он опасался, что излишне поторопил события, сообщив о новом повороте в деле прокурору, который, естественно, поделится новостью с другом – директором компании Марселем Обиньяком. Эта мысль была ему неприятна, поскольку он искренне желал обнаружить виновного и восстановить справедливость.

«Станислас Амброжи не убивал, я уверен, – рассуждал Девер. – Иначе не стал бы он рассказывать нелепую историю о раненых лошадях и болтать глупости, что пистолет ему понадобился, чтобы избавить сына от ненужных страданий. Рассказ выглядит странно, но, по-моему, похож на правду».

Когда автомобиль подъехал к распахнутым настежь воротам усадьбы Обиньяков, и водитель, и пассажир были погружены в собственные мысли.

– Я отнесу чемодан мадемуазель Мийе, – предложил полицейский. – Он не такой уж легкий. А вы возьмите сумочку.

– Я способна унести и то и другое, все-таки у меня две руки, – пошутила молодая женщина.

– Для меня это удобный случай поздороваться с вашей гостьей и узнать, не перестала ли она на меня сердиться.

– Инспектор, не знаю, почему Изора на вас дуется, но лучше подождать до завтра. Настроение у нее наверняка улучшится – сделаю все возможное, чтобы уговорить хозяйку. Изора должна получить мое место!

– Вы потрясающая девушка, – вздохнул Жюстен. – И очень сильная.

Женевьева бросила на него испытующий взгляд:

– Вы говорите так, потому что я жажду жить с мужчиной, которого люблю несмотря ни на что? – тихо произнесла она. – Сама понимаю, что рискую. Наша жизнь изменится и, нисколько не сомневаюсь, будет нелегкой, но я не желаю отказываться от Армана!

– Это достойно восхищения. Позвольте, я дам вам совет? Передайте жениху, чтобы не опускал рук. Он должен проконсультироваться с хирургами, и не один раз. Восстановительная медицина развивается семимильными шагами. Врачи чуть ли не каждый месяц трубят о новых успехах в работе с пациентами, получившими тяжелые ранения в голову и область лица. Арман Мийе показался мне парнем уравновешенным и разумным. Если умственно он здоров, поддерживайте его во всех его начинаниях. Вполне может случиться, что лицо доктора ему подправят.

– Я поговорю с ним. До сих пор мы не затрагивали эту тему. Спасибо, инспектор.

Они обменялись рукопожатиями. Не выключая мотор, Жюстен вышел из машины, чтобы передать вещи Изоры. Не желая, чтобы о пистолете и сопутствующих деталях узнал кто-либо еще, кроме уже посвященных, он таки решился обратиться к Женевьеве с просьбой:

– Вы меня очень обяжете, если попросите Изору никому ничего не рассказывать. Она поймет, о чем речь.

– Хорошо. До свидания, инспектор!

Женевьева бодрым шагом направилась к флигелю. Руки у нее были заняты тяжелым чемоданом и сумкой, поэтому в дверь пришлось постучать носком ботинка.

– Изора, открой, пожалуйста!

Ответа не последовало. За окнами горел свет, но внутри – никаких шорохов, словно там – ни души. Молодая женщина поставила чемодан на приступок и повернула дверную ручку. В большой комнате было пусто, но на спинке кресла лежало пальто Изоры, а ее ботинки сохли возле переносной печки.

– Изора! – позвала хозяйка.

Из туалетной комнаты послышался тихий звук, похожий на приглушенный стон. Не понимая, что происходит, Женевьева подбежала к двери и постучала:

– Изора, ты здесь? Открой!

Вместо ответа из комнаты донесся странный хрип. Она подергала дверь, но без толку – похоже, гостья закрылась изнутри на задвижку. Холодея от дурного предчувствия, Женевьева повернулась к входной двери и заорала что есть силы:

– Инспектор Девер! Помогите!

Всей душой она надеялась, что полицейский еще здесь, хотя уповать на это было глупо. Зачем ему топтаться у входа? Наверняка сел в машину и уехал. В следующую секунду бледный, как смерть, Жюстен ворвался в дом.

– Изора заперлась в туалете! – крикнула Женевьева. – Я опасаюсь худшего!

Мужчина с разбегу высадил дверь плечом.

– Проклятье! – рявкнул он.

Изора висела на конопляной бечевке, привязанной к трубе канализации. Просунув три пальца между веревкой и шеей, она хоть и слабо, но еще дышала. Девер схватил ее за талию и приподнял.

– Помогите же мне! – приказал он растерявшейся Женевьеве. – Быстро несите нож!

– Да, конечно! – засуетилась хозяйка. – Господи, зачем она это сделала?

– Одному богу известно, – сердито отозвался полицейский.

Одной рукой он прижимал девушку к себе, другой, наконец-то, сумел ослабить петлю у нее на шее.

– Несчастная маленькая дурочка! Надо же было выкинуть такой фортель! – шептал он, вдыхая аромат ее кожи и волос.

Он не раз становился свидетелем попыток самоубийства. Среди заключенных или подследственных, содержащихся во временном изоляторе, повешение встречалось чаще всего. Чтобы распрощаться с жизнью, человеку хватало платка или ремня. У Девера волосы встали дыбом при мысли, что они с Женевьевой могли опоздать.

Молодая экономка не теряла ни секунды и перерезала веревку с первого раза – одним ожесточенным движением. Изора в полусознательном состоянии упала инспектору на грудь, прижавшись лицом к шее.

– Решиться умереть в таком юном возрасте! – сокрушалась Женевьева. – Какой кошмар! Отнесите ее на кровать, а я пока сбегаю за доктором.

Мужчина кивнул, пытаясь унять нервную дрожь. Оказавшись, наконец, наедине с драгоценной ношей, он не выдержал:

– Изора, я бы с ума сошел, если бы тебя не стало! Господи, это было бы ужасно, – бормотал он, прижимаясь губами к ее щеке. Он никак не мог себя заставить оторваться от нее и положить, наконец, на кровать.

Главное – ощущать, что она жива, чувствовать тепло расслабленного тела, слышать напряженное дыхание. Сделав над собой усилие, Жюстен бережно устроил ее на одеяле.

– Бедная моя дурочка! – прошептал он, с нежностью глядя на Изору.

Внезапно она открыла глаза и уставилась на него. Плечи девушки затряслись от хохота. Инспектора такой поворот нисколько не смутил – он знал, что это обычная реакция человека, перенесшего короткий обморок.

– Каких еще сюрпризов от вас ожидать, мадемуазель Мийе? – пожурил он девушку. – Умереть – не самая удачная идея. Мало того что отец разукрасил вам лицо, так теперь на вашей прелестной шейке будет красоваться отвратительная багровая отметина!

– Мне надоело, – проговорила девушка едва слышно. – Сил нет терпеть…

– Тише, сейчас придет доктор. Не утомляйте себя разговорами, – сказал Девер.

– У меня ничего не болит. Я спрыгнула с унитаза и тут же пожалела о том, что делаю, – попыталась ослабить петлю. Это было ужасно – я очень испугалась!

– Т-с-с, помолчите! Объяснения отложим на потом. Вас надо показать врачу. Знали бы вы, Изора, как нас напугали, – меня и вашу подругу!

– У меня ничего не болит! И я должна рассказать! Мне захотелось умереть, сил больше не было так мучиться, но как только стала задыхаться, подумала о несчастной Анне Маро. Не понимаю, как я могла о ней забыть! Я обязана выполнить обещание – приехать в санаторий и повеселить бедняжку. Она улыбалась, когда я устроила представление с тряпичной куклой. В нашу последнюю поездку Мадам Маро подарила дочке куклу, которую сшила для нее сама. Анна дала ей имя Изолина – раньше меня так называл Тома… Нет, я не имела права сводить счеты с жизнью, ведь я не больна! Это Анна обречена, хотя ей всего двенадцать. Лезть в петлю – оскорбление с моей стороны для тех, кто не имеет выбора.

Изора умолкла и закрыла глаза. Жюстен погладил ее по лбу, пристально вглядываясь в лицо девушки. По тому, как покраснели веки, он догадался, что она много плакала.

– Что произошло, пока мы отсутствовали? – мягко спросил он. – Когда мы с мадемуазель Мишо уезжали на ферму, вы были печальны и сердиты, но мне не показалось, что вы в таком уж отчаянии, что готовы попрощаться с жизнью. Скажите, это из-за истории с пистолетом? Если да, значит, я несу ответственность за случившееся и винить следует только меня – и это еще слишком мягко сказано…

– Нет, инспектор! Говорю же вам, у меня просто кончилось терпение. Я испугалась, что не получу место у Обиньяков и придется возвращаться к родителям.

Как нельзя кстати появилась Женевьева. В волосах посверкивали снежинки, лицо выражало растерянность.

– Доктора Бутена срочно вызвали к рабочему стекольного завода, – сообщила она. – Как только вернется, жена обещала сразу оправить его сюда. Изора, ты очнулась? Как ты себя чувствуешь? Господи, какое счастье! Ты пришла в сознание!

– Прости, Женевьева, мне очень стыдно! От меня одни неприятности!

– Слава богу, ты разговариваешь со мной, смотришь на меня! Представь, как огорчился бы твой брат и другие люди, которые тебя любят!

Изора не ответила. Полицейский стал ощупывать ее шею в тех местах, где веревка оставила красный след и несколько ссадин.

– Что вы делаете? – слабо попыталась сопротивляться девушка.

– Проверяю, в порядке ли трахея и артерии, – объяснил он. – Это было под Верденом. В траншее, где мы сидели, пытался повеситься двадцатилетний парень. Слава богу, выжил, и я отнес его к грузовику Красного Креста. Медбрат показал мне, как проверить, нет ли внутренних повреждений…

– Это вы, инспектор, спасли его? – спросила Женевьева.

– Да, вышло как-то само собой. На фронте у многих возникает желание приблизить конец, чтобы не видеть больше ужасов войны… А парень погиб через несколько дней – убило артиллерийским снарядом. Что ж, думаю, что доктор мадемуазель Мийе не понадобится.

– Никто не должен знать, что я пыталась сотворить такое! – вдруг спохватилась Изора. Короткий рассказ полицейского смутил ее еще больше.

– Я не стала объяснять мадам Бутен, в чем дело, – сказала Женевьева. – Еле сдержалась – мне было очень страшно.

– Завтра утром заеду справиться о вашем здоровье, мадемуазель, – объявил Девер. – Я оставил двигатель автомобиля включенным, но звука что-то не слышно. Наверное, заглох. Изора… простите, мадемуазель Мийе, постарайтесь отдохнуть. Быть может, вам будет проще открыть израненное сердце подруге. А мне даже полезно прогуляться на свежем воздухе.

Он до сих пор был в пальто и шляпе – оставалось лишь откланяться и уйти, что он и сделал. Изора вздохнула с облегчением. Женевьева присела на краешек кровати, взяла ее руки и легонько сжала.

– Почему ты хотела умереть? Никогда не забуду ужасное зрелище – ты с петлей на шее! Благодарение господу, что вовремя одумалась! Это вселяет надежду. Но если бы не инспектор Девер – все было бы кончено, я не успела бы сбегать за помощью.

– Может, и так. Повезло еще, что я сообразила просунуть пальцы под веревку. Извини, из-за меня придется чинить дверь. Женевьева, в отличие от остальных, ты имеешь право знать правду. Тома приходил. Он отрекся от меня – сказал, что больше я ему не друг и не названная сестренка. Я больше ничего для него не значу. Это было жестоко: он кричал, что никогда не простит. Я что угодно могла стерпеть, но только не его холодность!

– Тома Маро? Я не знала, что вы так крепко дружили. Почему он рассердился? Чего он не простит?

– Его жена Йоланта очень ревнует и вечно ко мне придирается. Мы с ней поссорились, и она стала жаловаться на боли в животе. Кажется, она может потерять ребенка.

– Она беременна? Так вот почему они с Тома спешно поженились, – ахнула Женевьева. – Изора, какие глупости! Неужели из-за чьей-то жены ты решила умереть?

За душещипательными разговорами молодая женщина так и не нашла возможности передать Изоре просьбу инспектора Девера. Кроме того, ей показалось, что сейчас лучше не упоминать ни Станисласа Амброжи, ни его пистолет.

– Я же малахольная, родители сто раз говорили!

Растроганная Женевьева ласково обняла девушку.

– Самое главное, что ты жива, и в этом доме тебе ничего не угрожает. На улице – снег, а мы с тобой – в тепле. Посижу с тобой сколько захочешь. Я уверена: никогда нельзя опускать руки, и отказываться от любви – тоже. Впереди весь вечер, так что еще успеем рассказать друг другу все секреты. А сейчас я приготовлю что-нибудь вкусненькое на ужин, откроем бутылку сидра. У меня даже есть пирожные – макаруны. Мадам Обиньяк часто угощает меня сладостями – конфетами, печеньем. Страшно подумать, что мы могли найти тебя уже мертвой! Какой ужас! Не могу забыть. Если бы ты знала, как я испугалась! И надо же было тебе найти веревку, которой я по весне подвязываю ветки жимолости и виноградную лозу!

– Делая скользящую петлю, я по-настоящему хотела умереть. Была уверена, что никто за мной не заплачет.

– Вот уж неправда! Как ты могла такое подумать! Твой брат очень страдал бы – он тебя любит. Я видела, как он целовал твою ракушку, которую я ему передала. А твой жених Жером? А я – будущая невестка? Уже немало! И потом, мать тебя все-таки по-своему любит, и даже отец – я уверена.

– Ну конечно! Это о нем сложили поговорку: «Бьет – значит любит!» – ухмыльнулась девушка.

– Кто знает, может, в поговорке есть своя мудрость.

Женевьева поцеловала Изору в лоб и в обе щеки. Та мягко высвободилась:

– Мы с Жеромом передумали устраивать помолвку, и так даже лучше. Я согласилась с ним встречаться только для того, чтобы сбежать от отца.

– Ты, наверное, предпочла бы Тома? – спросила проницательная Женевьева.

– Наверное, но только потому, что он – мой единственный друг, старший брат, защитник, а не почему-то там еще, – солгала Изора.

– Совсем как ребенок. Ты еще встретишь мужчину, достойного твоей любви. А пока поживешь в этом скромном домике. Интуиция мне подсказывает: мадам Обиньяк обязательно тебя возьмет. Смею также предположить, что ты уже имеешь одного поклонника – я говорю о некоем Жюстене Девере, который вздыхает по твоим синим глазам и готов подолгу стоять на холоде у твоей двери! Если бы он не задержался, то не прибежал бы сразу, как только я закричала.

– Правда?

– Конечно!

Сложно было сдержаться, глядя на комичную гримаску Женевьевы – Изора заливисто засмеялась, отчего порозовели ее щеки, еще хранящие следы пощечин.

Феморо, дом Даниэль Букар, утром четверг 9 декабря 1920 г.

Жюстен Девер испытующе сверлил взглядом Даниэль Букар. Под этим взглядом она чувствовала себя дискомфортно, но заговаривать первой не спешила. Она открыла инспектору дверь, будучи в домашнем халате и тапочках.

– Простите, господин инспектор, но сегодня четверг, и дочки не в школе. Мы встали позже обычного.

Полицейский недовольно покосился на девочек, сидящих возле дровяной печки с ломтями хлеба, намазанными сливочным маслом. Серое жилище, расположенное в самом старом квартале поселка, показалось ему темным и тесным.

– Я бы не хотел, мадам, чтобы при нашем разговоре присутствовали дети, – заявил он официальным тоном.

– Девочки, ступайте в спальню и поиграйте в куклы, – обратилась к дочерям Даниэль Букар. – Маме нужно поговорить с этим господином.

Прикрыв за детьми дверь, она с тревогой уставилась на инспектора.

– Так значит, убийца – Амброжи? Вчера у меня была Северина Мартино – жена Тап-Дюра. Радовалась, что поймали, наконец, преступника. Да и для меня облегчение. Говорила же я Альфреду, чтобы держался от поляков подальше!

– А как насчет фермеров? Особенно одного…

– Что вы такое говорите? Мы не имеем дел с фермерами.

– Мадам Букар, вы ничего не забыли рассказать о прошлом вашего супруга, якобы совершенно безупречном? Не могу же я прибегать к пыткам, чтобы вытрясти из местных жителей нужные сведения! Имена Бастьен и Люсьена Мийе ничего вам не говорят?

Женщина залилась краской и опустила голову. Ее плечи нервно дернулись.

– Вдова Виктор просила попридержать язык, – призналась она.

– Надо же! – иронично заметил Девер. – Значит, вы знали о проделках дорогого Альфреда? Вам известно, что в молодости он собирался жениться на Люсьене Мийе, но вы предпочли об этом умолчать. Почему?

– А зачем ворошить прошлое? Дело давнее. Я и без того настрадалась, что мужа считали бабником. С интрижки с Люсьеной, если верить вдове Виктор, все и началось. Уже после свадьбы Альфред рассказал – правда, не вдаваясь в подробности, – что у него была невеста, горничная из шато, но даже имени ее не называл. Да будет вам известно, Мийе давно бегает к Марселине, так что она в курсе дела.

Борясь с раздражением, полицейский присел на стул.

– Мадам, вы отдаете себе отчет, что, если бы вы сообщили об этом с самого начала, Мийе попал бы под подозрение независимо от того, есть у него алиби или нет? Тем более что оно обеспечено любовницей – человеком заинтересованным. Я просил помочь полиции, и мне показалось, что во время второго визита вы согласились, что убийца должен быть пойман.

– Но это не мог быть Мийе! – досадливо поморщилась вдова бригадира. – Я точно знаю. Зачем наводить на него подозрения?

– Откуда такая уверенность, мадам?

– Марселина Виктор так сказала! По субботам она приносит мне яйца. На следующий день после убийства, когда я рыдала над телом моего Альфреда, она вызвала меня на разговор. Все беспокоилась, что теперь в Феморо приедет полиция. Убеждала, что не следует болтать о прошлом мужа, особенно об истории с Люсьеной, потому что флики могут заподозрить Мийе. Это она называла вас фликами, не я… Еще она поклялась здоровьем сына, который сейчас в колониях, что Бастьен Мийе был с ней, в ее постели, когда Альфреда застрелили.

– Но должен же еще кто-то из местных, помимо вдовы Виктор, знать о том, что Букар с Люсьеной некогда были помолвлены! – предположил Девер.

– В свое время, инспектор, об этом деле, наверное, много говорили. Но потом началась война. А сколько людей умерло от испанки… Те, кто мог рассказать, – родители Альфреда и Люсьены, – давно на кладбище.

– Ясно, – буркнул Девер.

Он напряженно размышлял о том, что Марселина Виктор не пожалела времени – обошла все дома в Феморо и посоветовала молчать тем немногим, кто мог своими сведениями помочь полиции. Явно хотела оградить любовника от подозрений. «А ведь он, казалось бы, ничем не рисковал! Благодаря ей у него крепкое алиби!» – рассуждал он.

– Да и какая теперь разница? Это ведь Амброжи, мерзавец, застрелил моего Альфреда! – На глаза Даниэль Букар навернулись слезы. – Надеюсь, его отправят на гильотину!

– Это мы еще посмотрим, – вздохнул инспектор вставая. – Ставлю вас в известность, мадам: мой заместитель сейчас находится в доме вдовы Виктор. Позже мы сравним ваши показания.

Настроение у него было прескверное, однако, выходя на улицу, он постарался не хлопать дверью.

Шахта Пюи-дю-Сантр, в тот же день, в тот же час

Лежа на боку и отбивая обушком уголь, Тома обливался пóтом. На улице было холодно, зато в забое стояла влажная жара. Молодого углекопа окружали знакомые звуки подземного мира – с одной стороны, успокаивали и в то же время вселяли страх.

То был концерт из повторяющихся ударов, окликов и скрипа, – оглушительный и никогда не затихающий полностью. Отголоски ударов кайлом о стену, поскрипывание колес вагонеток по рельсам, крики «чернолицых»… Временами наступал момент тишины, который быстро обрывался чьим-то возгласом или металлическим скрежетом.

Сквозь шум прорвалось конское ржание, и Тома с ожесточением стиснул зубы, вспомнив о Пьере. Паренек не приступит к обязанностям конюха, пока ему не сделают протез. «Бедный мальчик, наверное, весь извелся из-за того, что отец в тюрьме!»

Имя Станисласа Амброжи было у всех на слуху с самого начала смены. Еще неделю назад он пользовался всеобщим уважением, теперь же стал объектом презрения. Нарастало напряжение между местными «чернолицыми» и поляками, во время войны приехавшими в Феморо на заработки. Простого предположения, что один из них – преступник, оказалось достаточно, чтобы отношения между углекопами заметно охладели. Бригадирам, в чьи обязанности входило поддержание порядка в шахте, приходилось несладко.

Тап-Дюр пожаловался на это Гюставу, который шел в забое следом за сыном. Прикрыв лысую голову каской из вареной кожи, преемник Букара поставил лампу рядом с собой. Первейшей его обязанностью было надзирать за остальными углекопами.

– Не слишком приятная работенка! – сказал он. – Пришлось разнимать Хенрика и Фор-ан-Геля в «зале висельников»! Парни чуть не подрались. Эй, Маро, не хочешь на мое место? Уступлю со скидкой!

– Оставь себе, Мартино! Если судить по прозвищу, ты лучше приспособлен наводить порядок, чем я.

– Старый хитрец, твоя правда – лучше быть простым забойщиком. Хорошо, хоть кто-то от этого выиграл – моя жена! Уж как она радовалась, когда мы перебрались в квартал Ба-де-Суа! Осуществилась ее мечта. Может, устроим перерыв? А то живот свело от голода.

Тома был рад хоть на время прерваться. Он приподнялся, опираясь на локоть, и сел по-турецки, скрестив ноги.

– Сегодня душа не лежит к работе, – признался он.

Отец лишь покачал головой. В прозрачно-желтом свете шахтерских ламп измазанные сажей лица мужчин выглядели зловеще – игра света и тени искажала их черты.

– Конечно, тебе нелегко, мой мальчик! Проснулся утром, и вдруг оказывается, что ты – зять убийцы! – продолжал Тап-Дюр. – Сам-то ты ни в чем не замешан, это все знают. Мог навсегда остаться под завалом. Однако будь начеку: о вас с Йолантой уже вовсю судачат…

– Да пусть говорят что хотят! – возмутился Тома. – Станислас Амброжи не виноват! Полиция еще расследует это дело.

– Хотелось бы верить, да только у полиции, похоже, другое мнение, иначе Амброжи уже отпустили бы. Невиновных за решеткой не держат.

Расстроенный Гюстав отхлебнул из фляги пикета – вина из виноградных выжимок, и сказал уверенным тоном:

– Вчера, Мартино, я еще сомневался, а сейчас, пожалуй, соглашусь с сыном: Станислас не убивал Букара. Против него нет доказательств, да и мотива у него не было.

– А я знаю, по крайней мере, одну причину, – криво усмехнулся бригадир. – Амброжи приударял за некой женщиной – вдовой почтового служащего. Она живет в Ливерньере, в трех километрах отсюда. Так вот, по воскресеньям он ездил к ней на велосипеде. Альфред Букар встал ему поперек дороги, потому что тоже заглядывался на эту дамочку. Она еще весьма хороша собой и не слишком строгих нравов. Букар таки заслужил репутацию бабника!

Гюстав с Тома в изумлении переглянулись. По поселку и раньше ходили слухи, что бригадир изменяет жене, но отец и сын Маро не прислушивались к сплетням.

– Что ты несешь? – возмутился молодой углекоп. – Станислас чтит память о жене! Не представляю, что он мог завести любовницу или думать о повторном браке!

– Эй, святой Тома, спустился бы ты с небес на землю! – насмешливо отозвался Тап-Дюр. – Амброжи такой же, как остальные, и внизу живота у него кое-что шевелится! Я понятно объясняю? Букар – тоже из таких.

– Выбирай слова, – рассердился Гюстав. – Все-таки говоришь о покойнике, который был нашим товарищем, и убили его недалеко от галереи, в которой мы сейчас сидим!

Бригадир пожал плечами и с сердитым видом сунул в рот кусок хлеба с мясным паштетом, крепко пахнущим чесноком. Глядя на него, Тома вдруг стало интересно, почему на столь ответственный пост – требующий смекалки, умения предвидеть все опасности в шахте и поддерживать дисциплину, – Марсель Обиньяк назначил именно этого человека.

– Скажи, Тап-Дюр… если, конечно, я еще могу тебя так называть, ведь теперь ты наш начальник…

– Лучше уж зови Мартино. Прозвища в шахте – больше для забойщиков да крепильщиков. Приходится годами гнуть спину, чтобы заработать уважение. Твоего отца товарищи до сих пор кличут Гюставом, да и тебя, Тома, нескоро переименуют!

– Может, и не успеют: Йоланта просит, чтобы я шел работать на мукомольный комбинат. Однако речь не о том. Я хотел спросить кое о чем. Тебя ведь тоже допрашивал инспектор? Почему ты не рассказал о вдове, из-за которой могли поскандалить Букар и Амброжи?

– Я не доносчик, Тома, да и не видел причин. Поляк тогда еще был на свободе. А теперь, когда флики его забрали, я сделал выводы. Кстати, вы узнали что-то новенькое? Говорят, вчера вечером вас вызывали к инспектору.

– Нет, ничего такого, – нахмурился Гюстав.

– Мы знаем не больше твоего, – подтвердил Тома.

Отец и сын не стали нарушать предписаний Жюстена Девера. В своем кабинете в Отель-де-Мин он приказал ничего и никому не рассказывать о пистолете Станисласа.

– Если верить показаниям мсье Амброжи, об оружии он сообщил Альфреду Букару, и больше никому, – сказал инспектор тоном, подчеркивающим важность происходящего. – Я бы предпочел, чтобы о столь важной детали расследования никто, кроме вашей семьи, не знал – так у меня появится шанс найти другие улики или хотя бы пресловутый Люгер. Слухи здесь расходятся быстро, и если углекопы расслабятся, думая, что я уже заполучил преступника, могут всплыть интересные факты. Передайте мою просьбу родным, а я, в свою очередь, поставлю в известность мадемуазель Мийе.

Естественно, Маро прислушались к рекомендации полицейского: Онорине и Жерому было приказано хранить все в строгом секрете, равно как и Йоланте с Пьером.

– Ну, пора вернуться к работе, – стал подгонять подчиненных Тап-Дюр. – Нам, в отличие от этого париго, платят не за то, что мы суем нос в чужие дела!

Подразумевался, конечно же, инспектор Девер. Тома поморщился – его мучила совесть. Перед тем как снова взяться за обушок, он обратился к бригадиру:

– Думаю, нужно уведомить полицию об этой женщине – вдове из Ливерньера. Мартино, именно ты обязан сообщить. Знаешь, как ее зовут?

– Мария как-то там… Фигура у нее хорошая, и недотрогой ее не назовешь. А наушничать не пойду, я уже говорил. И вообще, Амброжи в тюрьме. Может, вдовушка сама на него донесла?

– Если бы да кабы во рту выросли бобы, как любит говорить моя супруга, – пробормотал Гюстав.

Отец и сын снова вернулись к тяжелой работе. Их задача – вырубить как можно больше угля. Однако разговор с бригадиром не шел Тома из головы. Как же поступить? Перед глазами то и дело возникал образ Изоры и ее слова: «Предположим, Станислас Амброжи все-таки убил бригадира, о чем я, допустим, узнала из надежного источника. И я обязана его защищать? Мне пришлось бы молчать? И это, Тома, по-твоему, справедливо?»

Спустя час он осознал, наконец, почему так взбеленилась Изора и что подразумевалось под ее эмоциональным высказыванием. Решение было принято.

Феморо, во флигеле Женевьевы Мишо, в тот же день, в тот же час

– Изора, просыпайся, слышишь?

Женевьева тихонько потрясла девушку за плечо. Угнездившись на раскладной кровати и спрятав лицо под одеялом, будущая родственница, казалось, и не думала открывать глаза.

– Изора, уже девять!

– Хорошо, встаю! – проговорила девушка, хлопая ресницами.

В комнате пахло теплым молоком, кофе и еще чем-то, но этот запах Изоре не был знаком.

– Завтрак подан, мадемуазель! – с шутливой церемонностью провозгласила Женевьева. – Смотри, что я принесла!

На паркете стоял небольшой поднос, а на нем – чашка горячего кофе, кувшинчик с молоком и три ломтя сдобной булки гаш. Вандейцы обожают такую выпечку.

– Кухарка передала специально для тебя! Я рассказала, что ты будешь работать на моем месте. Она славная женщина.

Изора приподнялась на локте и смотрела на Женевьеву так, словно не верила своим глазам. Очаровательная хозяйка флигеля успела уложить волосы в прическу и накраситься. На ней были бархатное коричневое платье и бежевая кофта.

– И давно ты на ногах?

– Обычно я просыпаюсь в семь, а в половине восьмого уже на службе. Да-да, так и следует говорить – «на службе», это льстит хозяйке. Проверяю запасы продуктов, собираю завтрак для мадам и мсье Обиньяков и подаю его к восьми утра: хозяину нельзя опаздывать на работу. Сопровождаю мадам в ее комнату, подготавливаю одежду, которую она выбрала на сегодняшний день, и развлекаю ее беседой. Когда с этим покончено, до десяти утра я свободна. Сегодня я много рассказывала о тебе, и мне показалось, Вивиан Обиньяк настроена благожелательно. Должна предупредить, Изора: здесь, в поселке, она скучает и часто не находит чем себя занять. Обиньяки вполне могли бы обойтись без экономки, но мадам нуждается в женском обществе, и ее супруг это понимает. Затем меня и наняли.

Объяснение несколько покоробило Изору. Сдержанная от природы, она не слишком любила пустые разговоры.

– Не уверена, что сумею скрасить досуг важной дамы, – призналась она.

– Ничего, ты – новый человек в доме, а это само по себе интересно.

– Что она подумает обо мне, когда увидит? Кровоподтеки на лице, губа распухла, не говоря уже о красной полосе на шее!

– Досадные мелочи мы постараемся спрятать с помощью макияжа и шейного платка. Мадам Вивиан ждет нас в своей гостиной к десяти. Ты только не сердись на меня, Изора, но я рассказала, как жестоко обходится с тобой отец. У хозяйки доброе сердце, и это сыграет в нашу пользу.

Изора настолько углубилась в свои мысли, что ничего не ответила и занялась завтраком. Благодаря доброте и заботам Женевьевы, у девушки было такое чувство, будто она переступает порог новой жизни, и единственное, что от нее требуется – показать себя с наилучшей стороны.

– Прости за вчерашний вечер, – проговорила она тихо, проглотив очередной кусочек булки. – Пришлось из-за меня понервничать… Если бы вы с инспектором Девером вернулись чуть позже, наверное, не сидела бы я сейчас в этой комнате, не пила бы кофе и не мечтала о будущем. Наша судьба висит на волоске, и оборваться ему или нет – решает случай… Пожалуйста, не говори ничего Арману!

– Хорошо. Ни ему, ни кому-либо еще. Доктор Бутен ничего не заподозрил, когда пришел вчера вечером. Так что бояться тебе нечего: сохраним в тайне твое маленькое сумасшествие.

– Спасибо, Женевьева! Но с каким великолепным апломбом ты врала доктору! – вспомнила события вчерашнего вечера Изора. – Даже на порог не пустила. Сказала, что у тебя была страшная мигрень, но к его приходу все прошло. Женевьева, ты – мой ангел-хранитель. Мне так стыдно за то, что я хотела умереть! Вот у моего брата, несмотря на все несчастья, хватило мужества не уйти на тот свет!

Женевьева поежилась, понимая, что Изора видела, во что превратилось лицо брата. Молодая женщина заранее ужасалась, представляя столкновение с реальностью, хотя жених и выдвинул некоторые условия.

– Изора, Арман согласился переехать со мной в Люсон, чему я безумно рада, но кое-что потребовал взамен – я никогда не увижу его лица. Я согласилась и, надеюсь, смогу выполнить это желание, хотя в повседневной жизни будет непросто. Вчера инспектор Девер дал мне совет: обратиться к врачам, которые специализируются на подобных случаях, и попробовать сделать еще несколько операций.

– Женевьева, это было бы чудесно!

– Сначала я наведу справки, а потом поговорю с Арманом. Ну хорошо, пора заняться твоим нарядом и прической.

Через десять минут она уже расчесывала роскошную черную гриву Изоры, упругими блестящими волнами ниспадавшую девушке на плечи.

– Ты не думала сделать модную стрижку? – спросила Женевьева. – Никто не видит красоты твоих волос. Они либо заплетены в косу, либо уложены в тугой пучок.

– Нет, мне больше нравятся длинные волосы. Ты только не обижайся, Женевьева, тебе стрижка очень идет.

– Это очень удобно, – ответила подруга. Женевьева носила каре, открывавшее ее прекрасную шею.

Изора подавила вздох. В голове все еще звучал любимый голос: «Ты – фея ночи, Изолина! Ты украла у нее синеву глаз, черноту волос, а сверкающую белизну кожи отняла у Луны…» Так ее утешал Тома еще до войны, когда кто-то обижал ее дома или в школе.

Женевьева словно прочитала ее мысли:

– Скажи, а что ты хранишь в металлической коробке? Ты рада, что я ее привезла? Это Арман подсказал, где ты ее прячешь.

– Правда? Значит, он помнит? В детстве я складывала в коробку разные безделушки, но теперь, скорее всего, выброшу вместе с содержимым.

«Засушенные цветы, оловянный солдатик, розовая лента, несколько маленьких подарков Тома и его последнее письмо», – перечислила она в уме.

– И правильно. Коробка проржавела и помялась.

Девушка кивнула, заново переживая вчерашнюю сцену, когда обожаемый Тома осыпал ее язвительными упреками и смотрел на нее с гневом и ненавистью. Она снова слышала ужасные слова, прозвучавшие, как похоронный звон по их странной дружбе. Впрочем, она хорошо помнила и тот момент, когда он поднял ее с пола и почти на руках перенес на кровать, нежным жестом убрал с ее лица волосы.

«Что будет, мы еще увидим, – повеселела она. – Если мсье Амброжи быстро выйдет на свободу, возможно, Тома простит меня».

* * *

Приняв изящную позу, Вивиан Обиньяк сидела на диване и листала последний номер Petit Echo de la Mode[49]. Она приготовилась идеально сыграть роль богатой представительницы буржуазии, измученной душевными терзаниями и такой одинокой в заброшенном шахтерском поселке.

Хотелось произвести впечатление на Изору Мийе, которую должна привести экономка. Повинуясь внезапному желанию убедиться, что с макияжем и прической все в порядке, мадам Обиньяк встала и подбежала к великолепному венецианскому зеркалу, которое висело над камином, облицованным черным мрамором. Отражение порадовало: короткие светлые кудри стянуты зеленой шелковой лентой (ее любимый цвет), подобранной в тон платью с кружевной отделкой на груди. «Боже мой, быть такой красивой и гнить здесь, в Феморо, без мужской любви! – думала она. – А все проклятый инспектор, который запретил уезжать в Париж… Если девушка понравится, будет хоть какое-то развлечение!»

Скрипнула входная дверь. Вивиан поспешила вернуться на диван и принять ту же эффектную позу. Женевьева, с многообещающей улыбкой на устах, вошла первой. Следом за ней появилась Изора.

– Мадам, вот та юная особа, о которой я говорила, – мадемуазель Мийе.

– Здравствуйте, мадам, – проговорила Изора своим низким, приятным голосом. – Счастлива с вами познакомиться.

– Здравствуйте, – тихо ответила хозяйка, пожирая глазами незнакомку.

«Не слишком высокая, элегантная, несмотря на дешевенькую одежду, и миленькая – да-да, очень миленькая! Готова поспорить, прическу ей делала Женевьева! Какая чудесная идея – уложить волосы в высокий пучок, позволив одной длинной пряди спадать на плечо… И при всей красоте – кровоподтеки и разбитая губа! Бедняжка! Некоторые мужчины – настоящие садисты!»

– Присаживайтесь, – пригласила она уже громче. – Можем выпить чаю. Я бы с удовольствием съела макарун.

– Мадам, я этим займусь! – Женевьева обрадовалась, что хозяйка сама придумала способ остаться с Изорой наедине.

– Теряю настоящий бриллиант! – трагическим голосом сообщила Вивиан гостье.

– Вы совершенно правы: Женевьева наделена многими редкими, и оттого еще более ценными, достоинствами.

Изысканная похвала, прозвучавшая из уст соискательницы, и то, как достойно она себя держала, невзирая на обстоятельства, приятно поразили потенциальную нанимательницу.

– Вы получили образование, – продолжала мадам Обиньяк с видимым удовольствием, – и осенью готовитесь занять пост учительницы в школе для девочек, не так ли?

– Да, мадам, в той самой школе, где я научилась читать и писать. Кстати, детей фермеров там было немного, в основном – отпрыски углекопов. Позвольте поблагодарить вас, что любезно согласились принять меня сегодня. Сожалею, что зрелище не из приятных.

– Ах, ваше лицо… Забудьте! Скоро от ужасных отметин не останется и следа. Советую воспользоваться мазью с экстрактом арники, она прекрасно лечит ушибы. Я обычно покупаю у аптекаря в Фонтенэ-ле-Конте, благо доктор Бутен, наш сосед и друг, выписал рецепт. Женевьева принесет вам баночку из моей ванной комнаты.

Вивиан замолчала. Она продолжала рассматривать девушку, обращая особое внимание на детали, которые представлялись ей важными. Ботинки Изоры были начищены до блеска, блузка и белый шейный платок благоухали свежестью, а волосы и вовсе вызывали восхищение.

– Так-так… – задумчиво пропела она. – Полагаю, вы сумеете написать письмо без орфографических ошибок? Мой супруг их не переносит!

С надеждой в сердце и в то же время опасаясь худшего, Изора не смела дать волю радости. Возвращение Женевьевы развеяло нервное напряжение. Как и положено образцовой экономке, она подала три чашки чая. Вивиан схватила макарун, откусила кусочек и от удовольствия закрыла глаза.

– Очень вкусно! – вздохнула она, покончив с пирожным. – Остается одна проблема, которую нужно решить. Нас связывают дружеские отношения с графом и графиней де Ренье, и моя дорогая Клотильда отзывается о вас весьма неодобрительно. Я бы хотела услышать объяснения. И пожалуйста – будьте искренни.

Женевьева кашлянула, не осмеливаясь посмотреть на Изору, которая, со своей стороны, лихорадочно решала, какую же линию поведения избрать.

– Я могла бы начать оправдываться, мадам, – заговорила она после короткой паузы. – Но вы просите быть искренней, поэтому я так и поступлю. Графиня де Ренье выбрала для меня имя, исправно выполняла обязанности крестной, когда не имела других развлечений. Правда и то, что без ее поддержки я не поступила бы в «Эколь нормаль». Однако с тех пор как я покинула пост воспитательницы в частной школе, которую держат друзья графини – мадам и мсье Понтонье, – она упрекает меня в неблагодарности. Когда же я осмелилась пожаловаться на жестокость отца, крестная назвала меня лгуньей. Не так давно я пришла к ней и умоляла меня приютить, взять на работу прислугой. Я чувствовала себя такой несчастной! Мне казалось, что я – одна в целом мире, и мне не суждено познать простейшие житейские радости. Тогда-то я и вспомнила о блуждающих огоньках и ужасном Жиле де Рэ, которого в народе называют людоедом из Машкуля. Наверное, графиня сочла меня глупой фантазеркой – отправила домой, приказав больше не показываться на глаза.

Рассказ Изоры нашел отклик в сердце хозяйки дома: взволнованная Вивиан даже подалась вперед, словно желая сделать беседу еще более доверительной.

– Отчего же вы чувствовали себя несчастной? – с неподдельным интересом спросила она.

– Когда в шахте случился взрыв рудничного газа, друг детства, человек, который мне очень дорог, оказался под завалом. Я говорю о несчастном случае, который произошел в ноябре… И было непонятно, поднимут его наверх живым или мертвым. Я чувствовала, что должна быть здесь, в Феморо, как можно ближе к нему!

Женевьева догадалась, о ком речь. Тома Маро…

– Я не совершила по отношению к своей благодетельнице ни одного неуважительного поступка, – заключила Изора. – Всегда относилась к ней почтительно. Я просто имела несчастье вызвать ее неодобрение.

– Что ж, вы мне очень нравитесь! Место экономки – ваше! – с торжествующей улыбкой объявила мадам Обиньяк. – Вы напоминаете романтических героинь, о которых писали авторы прошлого века. Браво, Женевьева! Вы в очередной раз сумели мне угодить.

– Спасибо, мадам, – скромно потупилась молодая женщина.

– Благодарю вас от чистого сердца, мадам. Приложу все усилия, чтобы вы остались довольны, – пообещала новая экономка Обиньяков.

Изора вышла из господского дома в полдень. Женевьева познакомила ее с кухаркой по имени Жермен – высокой крепкой дамой сорока двух лет, а также с ее сыном Дени, садовником и молодой горничной, которая поддерживала порядок в комнатах. «Все такие милые и приветливые, – думала она, направляясь к воротам. – Приступить к обязанностям предстоит уже в субботу утром!»

Девушка была немного растеряна, как любой человек, оказавшийся на пороге захватывающего приключения. Поведение и манеры Вивиан Обиньяк несколько ее озадачили. Новая хозяйка оказалась настоящей красавицей, и в ее обращении с прислугой присутствовала та непринужденность, которую Изора не ожидала встретить в даме, занимающей куда более высокое положение в обществе, чем она.

– Ты сумела ее очаровать, – шепнула Женевьева, когда подруги вышли в вестибюль. – Растрогала хозяйку своей искренностью. Знаешь, мне кажется, она не слишком счастлива в супружестве, но скоро ты составишь свое мнение на этот счет.

Глава 15

Другая жизнь

Квартал От-Террас, дом Йоланты и Тома Маро, в тот же день

Близился полдень. Онорина Маро, сидевшая у кровати невестки, отложила вязание.

– Пойду приготовлю что-нибудь на обед, – сказала она. – Чего бы ты с удовольствием съела?

– Немного вермишели на молоке. Больше ничего не хочется.

– Не слишком питательная еда… Зато быстро управлюсь. Покажи-ка свою распашонку! Мне показалось, что один рукав пришит неправильно.

– Я не слишком дружу с иголкой, мадам, – огорчилась Йоланта.

Женщины с самого утра трудились над приданным для младенца. Онорина принесла с собой все, что нужно, – мотки шерсти и вязальные спицы. Она терпеть не могла сидеть без дела.

– Малыш родится в июне или июле, – сказала она, рассматривая ситцевую распашонку. – На улице будет тепло, но одежка все-таки понадобится. Я как раз собиралась сходить к себе и принести вещи, которые у меня остались после Анны. Знала бы ты, какой она была чýдной малюткой! Да и позже, когда подросла, – пухленькая, просто загляденье! Кто бы мог подумать…

Волнение комком встало в горле, и она умолкла. Йоланте ужасно не хотелось перечить свекрови, однако она не сдержалась:

– Не обижайтесь, мама Онорина, но мне бы хотелось, чтобы мой малыш носил свою одежду – новую!

– Ну что ж, если у вас с Тома есть деньги, я не против – делайте что хотите. Только имей в виду: шерсть, из которой я сейчас вяжу, – это распущенные кофты Зильды и Адели. Нужна была светлая пряжа, вот я и покопалась в шкафах, как только узнала, что вы ждете ребенка. Вещи распустила, шерсть постирала и высушила на открытом воздухе.

– Это совсем другое, – заверила Йоланта. – Простите меня, свекровушка, если обидела, – мне так показалось по вашему голосу.

– Нет-нет, что ты! Но все же я считаю, что когда есть семья, лучше беречь каждый су.

– Утром, перед уходом Тома на работу, я просила его присмотреть место на мукомольном комбинате или на электростанции. Боюсь его потерять! Когда в Пюи-дю-Сантр случился обвал, я думала, что уже никогда его не увижу. Я так сильно люблю! Даже не подозревала, что такое бывает…

Растроганная Онорина тут же простила невестке обиды, которые накопились в сердце. Если говорить начистоту, увидев, как Йоланта нападает на Изору, она перестала считать невестку воплощением доброты и терпения. Тома не уставал нахваливать ласковый нрав молодой жены, ее скромность и сдержанность, но недавний инцидент совершенно не вписывался в идеальную картинку. «Конечно, Йоланту нельзя судить строго, – уговаривала себя Онорина. – Столько горя свалилось на ее голову после взрыва в шахте: брат стал калекой, а отца обвинили в убийстве и забрали в тюрьму! И вообще, у беременных женщин часто меняется настроение…»

Она свернула крохотную распашонку и посмотрела на невестку. Молодая полька сидела, подложив под спину две большие подушки. Она была очень бледной, и ее вид кому угодно внушил бы сострадание.

– Моя девочка, не так-то просто в одночасье устроиться на мукомольный завод, – засомневалась Онорина.

– Тома должен уйти из шахты, мадам! Там слишком опасно. То же самое я сказала и Пйотру.

– Называй брата Пьером! Местные не в состоянии выговорить это имя на польский манер. Ты должна быть благоразумной, Йоланта. В доме мы одни, никто нас не побеспокоит, так что последуй моему совету – поразмысли обо всем, что случилось. И об Изоре тоже. Вчера ты обошлась с ней жестоко.

Через мгновение Йоланта уже не выглядела несчастной и умиротворенной. Молодая женщина поджала губы, ее небесно-голубые глаза потемнели.

– Девочку напоили, так что сложно ее в чем-то винить: спиртное отбирает мозги у всех! – продолжала свекровь. – Взять хоть моего Гюстава. Замечательный человек и муж, но и я в молодости натерпелась, когда он с друзьями каждый вечер захаживал в бистро. А однажды ночью облегчился в окно – подумал, что он в туалете. Даже Тома и Жером огорчали меня поначалу, когда только пошли работать в шахту. По воскресеньям они тоже стали выпивать – не много, но достаточно, чтобы переполошить поселок!

– Мужчины любят выпить, и мой отец себя не обделяет, – признала Йоланта. – Но чтобы девушка пила – такое встречается реже. Вспомните, в каком состоянии была Изора на нашем свадебном банкете. Тогда вы, дорогая свекровь, не очень-то радовались.

– Твоя правда, но когда человеку плохо, он часто делает глупости.

Молодая полька привстала на кровати. Ее лицо, как и несколько дней назад, исказилось от гнева.

– Ей было плохо, потому что Тома женился на мне! Я уверена, Изора не пойдет замуж за Жерома. Это еще одна хитрая уловка!

Неуместная проницательность смутила Онорину, и она опустила голову. Йоланта попала в точку.

– Ты права, они отказались от помолвки, – вздохнула она. – Жером рассказал мне вчера вечером после ужина. Господи, у меня голова идет кругом от твоих домыслов! Изора с Тома – давние друзья. Ну и что? Тебя, а не ее, он повел к алтарю и тебе поклялся в верности. Откуда столько ревности?

– Во вторник, убирая в спальне, я нашла картонку из-под обуви, набитую письмами Изоры. Она писала ему дважды в неделю, пока училась в «Эколь нормаль». Я проверила по почтовым оттискам на конвертах. Еще там были письма, отправленные в октябре из Ла-Рош-сюр-Йона, и открытки.

Признание шокировало Онорину – ей и в голову не пришло бы рыться в карманах у мужа или у него в шкафу.

– Йоланта, тебе не следовало заглядывать в коробку, – упрекнула она невестку. – А теперь ты изводишь себя без причины.

– Я все рассказала Тома, и он не рассердился – наоборот, стал меня утешать. Я так плакала! У Изоры красивый почерк, и она такая образованная! А я – нет. Я ходила на вечерние курсы, чтобы выучить французский язык, но до сих пор читаю с трудом, а писать и вовсе не умею.

Закрыв лицо руками, молодая женщина расплакалась. Жалея ее, свекровь присела на кровать и стала гладить по волосам.

– Тома это совершенно не волнует, он обожает тебя, Йоланта, – проговорила она тихо. – И он уже сейчас любит вашего малыша. Тома будет хорошим отцом и мужем. Знала бы ты, сколько указаний он оставил мне утром, перед тем как уйти на работу! Так что не плачь. А поладить с Изорой – в твоих интересах. Если у вас родится девочка, Изора будет учить ее в школе.

– Подожду, пока отца выпустят из тюрьмы…

Онорина встала. Придавленная непосильным грузом забот, она тяжело спустилась в кухню и приготовила вермишель на молоке. Поведение Йоланты внушало ей тревогу, и на то была серьезная причина: Онорина планировала отпраздновать Рождество в Сен-Жиль-сюр-Ви, собрав всю семью и пригласив в гости Изору. «Мне остается только день и ночь молиться, чтобы Станисласа Амброжи объявили невиновным и он поскорее вернулся в Феморо!» – подумала она.

Во флигеле Женевьевы Мишо, через два часа после описанных событий

Небо прояснилось, и парк Обиньяков заблистал в снежном убранстве под лучами робкого солнца. Синички стайкой порхали вокруг яблони, на которую была привешена кормушка с семечками. Изора в окно наблюдала за птичьей суетой, прислушиваясь к голодному чириканью.

Женевьева нашла себе другое занятие: она опустошала платяной шкаф, раскладывая вещи на кровати.

– Если бы, возвращаясь в Феморо после похорон, я могла предположить, что через неделю поеду обратно, не стала бы везти столько одежды! Я рассчитывала пробыть в поселке еще как минимум год. Но в мою жизнь пришли перемены, и я ужасно рада!

Изора кивнула. Ей не очень хотелось отпускать Женевьеву, с которой они за короткое время стали очень близки.

– Нужно, чтобы ты сегодня же ввела меня в курс дела, Женевьева! Ты выглядишь очень компетентной и чувствуешь себя в господском доме, как рыба в воде! Боюсь, у меня так не получится. И что еще не дает мне покоя: я не смогу попрощаться с Арманом, ведь завтра в семь утра я уезжаю с мадам Маро!

Женевьева лукаво улыбнулась, держа в руке пару туфель-лодочек.

– Примерь-ка туфли! Если подойдут, забирай! Они почти новые. У тебя нет приличной обуви, не считая ботинок. Возможно, оставлю тебе еще пару юбок и несколько блузок. И перестань волноваться, все сложится наилучшим образом – я поняла это еще во время разговора с мадам. И я уже придумала, как поступить вам с Арманом. Я вызвала такси по телефону на шесть утра. Мы вместе отправимся на ферму к твоим родителям, но ты подождешь в машине. Минут через десять вернемся в Феморо, к Отель-де-Мин. Там вы с братом сможете поговорить, а потом мы отвезем тебя на вокзал.

– Ты настоящий бриллиант, Женевьева! Это не только мои слова, Вивиан Обиньяк тоже так сказала.

После приятного известия Изора со спокойной душой занялась примеркой подарков. Очень скоро она стала обладательницей замечательного комплекта нижнего белья, нескольких атласных и шелковых комбинаций, украшенных кружевами, четного бархатного платья с вышивкой на груди, плиссированной юбки, трех тонких шерстяных кофт, двух головных платков, кожаных туфелек и пеньюара в восточном стиле.

– Ты ухитрилась накупить себе столько одежды? – с удивлением спросила она, радуясь неожиданной удаче.

– О нет, я не такая транжира! Это принадлежало когда-то хозяйке. Одежда быстро ей надоедает, и каждый раз, возвращаясь из Парижа, она привозит много новых вещей, а старые раздает. Кое-что перепадает кухарке и горничной. Даже Жизель, экономка нашего кюре, иногда получает что-то в подарок.

– Поверить не могу, что мне так повезло, – вздохнула Изора, которая как раз надевала собственные вещи, – теперь они казались ей убогими.

– И не надо об этом думать, – одернула ее Женевьева. – Ты должна радоваться каждой мелочи и наслаждаться маленькими удовольствиями, которые дарит жизнь!

– А большие удовольствия – какие они?

– Большие? О чем ты, Изора?

– Ты прекрасно меня понимаешь – те, что люди получают в браке, те, что дает любовь. Женевьева, ты – единственная, у кого я могу спросить. У меня ведь нет ни сестер, ни подруг. А ты так радуешься тому, что вы с Арманом теперь будете вместе день и ночь…

– Понимаю…

Женевьева усадила гостью на край кровати и присела рядом. С минуту она размышляла, как лучше ответить на вопрос.

– Главное – влюбленность, сильная страсть, – сказала она. – Плотские отношения между мужчиной и женщиной могут удовлетворить потребность в чувственном наслаждении, но удовольствие намного сильнее и чудеснее, когда вы любите друг друга. До войны мы с Арманом много раз занимались любовью, а когда его мобилизовали, мне было очень плохо без него. Словно отняли часть меня самой… Я тосковала по нему, скучала по его поцелуям, по его телу… по тому сумасшедшему блаженству, которое мы дарили друг другу. И ничего не изменилось – во вторник я была с ним в постели. Даже сейчас, когда вспоминаю, у меня одно на уме – поскорее увезти Армана в Люсон и закрыться с ним в темной комнате…

Изора покраснела от смущения.

– Скажи, а все пары получают удовольствие, когда они вместе, ну… когда они спят друг с другом?

– Хочется верить, но бывает, что супруги не очень подходят друг другу или один любит сильнее, чем другой. Тогда начинаются измены. Ты должна знать, что некоторые мужчины получают удовольствие с проститутками или даже со своими женами, не слишком заботясь о желаниях партнерши и ее ощущениях.

– Откуда ты знаешь? – спросила Изора, несколько шокированная откровенностью Женевьевы.

– Достаточно поговорить с другими женщинами, послушать их признания. Ты скоро поймешь, что я имею в виду, – когда пообщаешься с мадам Обиньяк. От нее я узнала, что они с доктором Бутеном были любовниками. Ты – первая, кому я рассказываю. Когда работаешь прислугой, нужно уметь держать язык за зубами.

– Думаю, ты права. Я никому не скажу, можешь быть спокойна. Знаешь, по сравнению с тобой я простушка, наивная, как ребенок. Хотя… Инспектор Девер сказал, что в тот вечер, когда меня избил отец, я вела себя очень странно. Говорит, что предложила ему переспать, когда он позволил мне пару часов отдохнуть на диване в своей комнате в Отель-де-Мин. У меня одно оправдание – я напилась до безобразия.

Женевьева нервно засмеялась и ущипнула Изору за талию. Она с трудом представляла, как будущая золовка делает полицейскому инспектору неприличные авансы, да еще столь прямодушно.

– Бедный, тяжело ему пришлось, – прыснула она.

– Почему?

– Очень просто, Изора, я вчера уже говорила: инспектор в тебя влюблен, это бросается в глаза. И он охотно принял бы непристойное предложение, но, как порядочный человек, не захотел пользоваться твоей слабостью. Но ты-то, Изора, почему на такое решилась?

– Не помню! Может, надоело быть простушкой, – слабо улыбнулась она.

На том разговор и завершился – в окошко постучал сын кухарки Дени, послышался его звонкий голос:

– Мамзель Женевьева, вас зовет хозяйка!

– Иду! Уже бегу, – ответила молодая женщина.

Изора осталась в доме одна. Она решила повесить новую одежду в шкаф, чтобы иметь возможность еще раз полюбоваться каждой вещью и вдохнуть приятный запах – свежий цветочный аромат, который наводил на мысли о весне и… о любви.

Феморо, Отель-де-Мин, в тот же вечер

Жюстен Девер целый день просидел над бумагами, закрывшись в комнате, которая служила ему рабочим кабинетом. Он заставил себя заново пересмотреть все документы по делу об убийстве Букара и сформулировал несколько новых предположений. По словам заместителя, Марселина Виктор подтвердила показания Даниэль Букар. «Что ж, придется отнести Бастьена Мийе к числу тех, кто не совершал убийства, – не без сожаления рассудил инспектор. – Мерзавец! С радостью упрятал бы его за решетку – чтобы неповадно было избивать родную дочь!»

Думать о графском арендаторе означало думать и об Изоре, чье хорошенькое личико стояло у него перед глазами. Утром он наведался во флигель, но там никого не оказалось. Удивительное дело, но Девер испытал облегчение и наносить повторный визит не стал.

«Слышала ли Изора, что я говорил, когда держал ее в объятиях? – в сотый раз спрашивал он себя. – Даже если и так… Надеюсь, с ней все хорошо. Она в хороших руках, в доме у Женевьевы Мишо. Напрасно я волнуюсь…»

Он машинально перечитал отчет об аутопсии собак Марселя Обиньяка. Выяснилось, что боксеров отравили стрихнином – ядом, часто используемым в хозяйстве для избавления от ворон и грызунов. Доза была большая, выше смертельной.

«Бедные зверюги! Кому они могли помешать? Вероятно, речь идет о банальной мести директору горнорудной компании! Три углекопа погибли, четырнадцатилетнему подростку ампутировали ногу…»

Стоп! Предположение указывало на Станисласа Амброжи, как на самого вероятного подозреваемого. Поляк вполне мог затаить злость на Марселя Обиньяка, ведь его сын стал инвалидом. «Проклятье, нужно спросить у него. Завтра утром съезжу в Фонтенэ-ле-Конт, – решил он. – Интуиция редко меня подводит. Ну никак не могу себя убедить, что Амброжи – убийца!»

В комнату ворвался Антуан Сарден. В зубах у него была сигарета.

– Шеф, один углекоп хочет с вами поговорить. Тома Маро…

– Вы забыли постучать, Сарден, – нахмурился Жюстен. – И выньте изо рта окурок, если хотите, чтобы ваша речь была членораздельной. Честное слово, я бы обошелся совсем без заместителя, чем иметь такого, как вы. Тома Маро? Пускай войдет!

В дверном проеме появился молодой углекоп. Деверу он показался бледным и очень расстроенным.

– Добрый вечер, инспектор, – решительно произнес Тома. – Я пришел сообщить нечто важное.

– Присядьте!

– Нет, я лучше постою, потому что времени у меня немного. Я долго думал, идти к вам или нет, но уверен, что в этом деле нужно установить истину.

– Вы меня заинтриговали! Сарден, выйдите! Я позову, если понадобитесь.

– Хорошо, шеф, – разочаровался заместитель тем фактом, что придется остаться в неведении.

Тома сразу почувствовал себя свободнее. Инспектор это заметил, предложил ему сигариллу.

– Спасибо, не нужно. Буду краток, инспектор. То, что я узнал сегодня утром, показалось мне важным. Со слов Шарля Мартино, которого недавно назначили нашим новым бригадиром, Альфред Букар и Станислас Амброжи ухаживали за одной и той же женщиной – вдовой не слишком строгих нравов, которая живет где-то в Ливерньере, в нескольких километрах отсюда.

– Речь идет об ухаживании или о постоянных встречах?

– Это все, что я знаю. Таким образом, есть вероятность, что из-за женщины между ними могли возникнуть трения.

Полицейский с изумлением посмотрел на Тома и тихо, все так же не сводя с него глаз, сказал:

– Понимаю, почему вы сомневались. Новые факты свидетельствуют не в пользу вашего тестя. А ведь еще вчера в этой же комнате вы утверждали, что он невиновен!

– Я не знал, что у него есть женщина! Станислас – не из болтливых. Теперь я вспомнил, что он редко бывал дома по воскресеньям и мы с Йолантой пользовались случаем, чтобы побыть наедине. Выходные – всегда радость.

– Если благодаря вашим показаниям я, наконец, раздобуду ответы на свои вопросы, а прокурор получит доказательства, которых пока не имеет, ваша супруга очень рассердится, – предположил Жюстен.

Тома кивнул, всем своим видом давая понять, что заранее смирился и с гневом Йоланты, и с разочарованием Пьера.

– От меня либо от кого другого, но вы все равно рано или поздно узнали бы, – заметил он. – Жене придется примириться с моим решением – во имя справедливости. Нельзя попирать истину, даже если речь идет о родном человеке.

– Это делает вам честь, мсье, и я благодарю вас за помощь полиции, – пожал ему руку Девер. – Вам известно имя вдовы?

– Нет, но ее муж работал на почте, а Ливерньер – крошечный поселок. Что ж, мне пора…

Тома ушел. На душе было прескверно. Он выполнил свой долг, однако это не принесло ему ни малейшего удовлетворения. Он думал только о том, как уберечь от потрясения Йоланту, и склонялся к мысли, что лучше ей как можно дольше не знать о его походе в полицию. Молодой человек едва не столкнулся нос к носу с Антуаном Сарденом, который прохаживался по коридору. Оба пробормотали что-то, приличествующее ситуации. Маховик судьбы пришел в движение…

Ливерньер, через полчаса

Увидев на пороге своего дома двух незнакомых мужчин, Мария Бланшар испуганно вскрикнула. Она как раз возвращалась из курятника с фонарем в руках. Еще немного – и побежала бы назад.

– Не бойтесь, мадам, мы из полиции, – сказал Сарден.

– Из полиции? По какому делу?

– Мы хотим задать вам несколько вопросов, мадам, – заговорил Жюстен Девер. – Простите, что беспокоим в столь поздний час.

– Что ж, входите, – предложила оробевшая женщина.

Электричества в доме не было. Погасив фонарь, Мария зажгла керосиновую лампу. Быстро смахнула рукавом со стола несуществующие пылинки.

Рассмотрев ее получше, инспектор подумал, что соперничество между Букаром и Амброжи действительно могло возникнуть. Миловидная рыжеволосая женщина – обладательница приятных округлостей – внимательно смотрела на него лучистыми серо-голубыми глазами. Инспектор отметил про себя, что глаза такого цвета встречаются довольно редко. В комнате было чисто, в очаге танцевал огонь, отбрасывая золотистые отсветы на натертую воском мебель.

Хозяйка дома не спешила садиться. Пальцы нервно теребили концы черной шерстяной шали.

– Мадам Бланшар, вы знакомы с человеком по имени Станислас Амброжи? – задал вопрос Жюстен.

– Со Станисласом? Конечно! Не случилось ли с ним какой беды? Может, он умер?

Ее испуганный взгляд перескакивал с одного лица на другое.

– Нет, мсье Амброжи жив, – поспешил успокоить женщину Сарден.

– Мне что-то нехорошо… Лучше я присяду, – вздохнула вдова Бланшар.

– В каких вы отношениях с Амброжи? – спросил Девер.

– Станислас хотел, чтобы мы поженились, но никак не решался рассказать обо мне детям. Боялся, что не одобрят. Он тоже вдовец, но опасается, что если женится во второй раз, детишкам не понравится.

– Детишкам? Слишком сильно сказано! Дочь мсье Амброжи сама уже замужем, а сыну четырнадцать лет.

– Я знаю, – жалобно пропела Мария Бланшар. – Когда с Пьером случилась беда, Станислас, наконец, набрался смелости. Стал говорить, что в доме должна быть женщина – вторая мать для мальчика. А мне лучшего и не надо! Во время войны, мсье, я лишилась единственного сына – Филиппа. Он погиб в Эбютерне, в регионе Па-де-Кале. Ему тогда было двадцать, я родила его в день своего восемнадцатилетия…

Жюстен в смущении отвернулся, чтобы не видеть, как эта симпатичная женщина плачет. Он уже составил о ней мнение: Мария Бланшар – не из тех, кого можно назвать ветреными и легкодоступными.

– Альфред Букар одобрял ваши планы выйти за Станисласа Амброжи?

– А кто это?

По дороге инспектор поделился с заместителем информацией, и тот решил применить метод психологического давления:

– Только не надо изображать святую невинность! Вы, мадам, прекрасно знакомы с Альфредом Букаром, который соперничал за ваши прелести с Амброжи!

– Нет, что за наглость! Я никогда не слышала об этом человеке и попросила бы вас меня не оскорблять!

Раскрасневшись от возмущения и досады, Мария вскочила, подбежала к буфету и сняла с полки фотографию в рамке.

– Вот! – воскликнула она. – Это мой муж Франсис, его убили в Вердене. Война отняла у меня двоих любимых мужчин, и я могу поклясться их памятью, что знать не знаю вашего Альфреда Букара! И зарубите себе на носу: я своими прелестями не торгую! Спросите хоть у Станисласа. Он ничего от меня не получил, даже самой малости, и не получит, пока не поведет к алтарю, чтобы кюре нас благословил. Станислас это знает. Он – человек серьезный и с добрым сердцем. По воскресеньям он приезжает ко мне часа в четыре. Я накрываю на стол, а он привозит сидр. Мы сидим за столом и разговариваем.

– Мадам, простите моего заместителя, – смутился Жюстен Девер. – В Феморо ходят слухи о вас, и нам необходимо было отделить правду от вымысла. Если фамилия Букар вам незнакома, возможно, вы встречаетесь еще с кем-нибудь помимо мсье Амброжи, а тот мужчина мог назваться чужим именем?

Несчастная женщина промокнула слезы носовым платочком.

– Нет, я встречалась только со Станисласом. Но что стряслось? В шахте произошла драка? Я газет не читаю, чтобы лишний раз не расстраиваться.

– Мсье Амброжи задержали по подозрению в убийстве, – мрачно сообщил Сарден. – Пока он содержится под стражей. Говорил ли он вам когда-нибудь, что имеет пистолет?

– Станислас – убийца? Вот глупость! Не желаю в это верить. Конечно, он купил пистолет на случай, если в шахте поранится лошадь. Дело в его сыне: по рассказам Станисласа, мальчик обожает лошадей, и ему очень тяжело видеть, как они мучаются. Его любимчик – Датчанин, красивый черный мерин с белой отметиной на лбу. Ну подумайте сами! Если с лошадью случится беда, это огорчит мальчика. Ему и так тяжело – одну ногу отняли…

Тут было от чего расстроиться: Жюстен Девер потер виски, потом снял шляпу и пригладил волосы. Не будучи профессиональной актрисой, Мария Бланшар вряд ли смогла бы с такой спонтанной искренностью отреагировать на обвинения в адрес своего жениха-поляка. К тому же она выдала ту же нелепую историю о покупке пистолета, что и сам Амброжи.

– Не будем больше докучать, мадам, – кивнул он на прощанье. – Прошу вас в ближайшие дни приехать в Феморо, в Отель-де-Мин, для дачи показаний.

– А как же Станислас? Вот несчастье! Почему вы его обвиняете?

– Если он невиновен, бояться ему нечего, – вежливо заверил полицейский. – До свидания, мадам Бланшар!

Она проводила их глазами, нервно прижимая к сердцу портрет покойного супруга.

В машине Жюстен глубоко вздохнул. Сарден закурил сигарету. На его худом лице читалась растерянность.

– Ваше мнение, шеф?

– Шарль Мартино, он же Тап-Дюр, назначенный недавно бригадиром, врет. Он сообщил заведомую ложь Тома Маро, и я должен выяснить, с какой целью. Навестим-ка его в новом доме в квартале Ба-де-Суа!

Квартал Ба-де-Суа, некоторое время спустя

Северина Мартино закипала от злости: пара полицейских ввалилась в дом во время семейного ужина. Она завела гостей в кухню, желая продемонстрировать, что все домочадцы собрались за столом.

– Скажите, а до завтрашнего утра нельзя было подождать? Покоя нет честным людям! – подбоченилась хозяйка. – Шарль, господа пришли с тобой поговорить.

Жюстен Девер сразу узнал углекопа, которого товарищи прозвали Тап-Дюр, по его лысине и раскосым глазам. Вместо приветствия бригадир поднял стакан с красным вином. По лицу отчетливо читалось, что посетители ему не в радость.

– Добрый вечер, инспектор, – негромко поздоровался он. – Чем могу быть полезен?

– Хотелось бы задать вам несколько вопросов, но не в присутствии детей, – ответил полицейский.

– Еда остынет, ну да ладно!

Шарль Мартино встал, и супруга снова заняла свое место во главе стола. Под сердитым взглядом матери трое мальчишек сразу же уткнулись в свои тарелки. Старшему было двенадцать лет, среднему – восемь, а младшему – пять.

– Приятного аппетита, парни! – Антуан Сарден сделал попытку проявить доброжелательность.

– Спасибо, мсье! – откликнулся старший.

Тап-Дюр тем временем привел инспектора в соседнюю комнату, заставленную деревянными ящиками. Сарден поспешил следом.

– Вы переезжаете? – поинтересовался инспектор.

– Уже переехали – я же теперь бригадир.

– Директор компании поставил меня в известность: хватило одного телефонного звонка. Мсье Обиньяк упоминал, что ваше семейство переезжает в дом Альфреда Букара – в такой желанный для местных квартал Ба-де-Суа!

– Желанный? Ну, тут вы преувеличиваете, инспектор! Конечно, имея троих детей, нельзя не отметить, что места здесь больше, да и удобства в доме лучше, чем в других кварталах. Кто действительно рад, так это моя жена!

Волнение Тап-Дюра не укрылось от полицейского. В блеклом свете единственной электрической лампочки, свисавшей на проводе с потолка, бригадир нервно кружил по комнате.

– Мсье Мартино, – приступил к делу инспектор, – сразу сообщу причину нашего визита. Вы сказали Тома Маро, забойщику из вашей бригады, что Станислас Амброжи и покойный Альфред Букар часто наведывались к одной даме, вдове по имени Мария Бланшар.

– Сказал, и что?

– А то, что мы только что были у нее и хорошенько обо всем расспросили. Увы, она отрицает факт знакомства с Альфредом Букаром! Говорит, что первый раз слышит это имя, и я ей верю. По словам женщины, за ней ухаживал только Амброжи, и с серьезными намерениями. И я бы не назвал ее легкодоступной, скорее, наоборот – серьезной и заботящейся о репутации. Зачем вам понадобилось болтать небылицы?

Тап-Дюр дважды провел рукой по блестящей лысине и глуповато улыбнулся.

– Я рассказал только то, что сам слышал, инспектор. Вы уж меня простите, но Букар был тот еще волокита – ходок, как сказала бы моя супруга.

– В таком случае почему вдова, мадам Даниэль Букар, ни словом не обмолвилась? – Девер впился взглядом в углекопа. – Я несколько раз ее допрашивал, и она уверяла, что Букар всегда оставался верным мужем, экономным хозяином и хорошим отцом.

– Бедная Даниэль либо ничего не знала, либо притворялась – из гордости, – предположил Тап-Дюр. – Муж приносил домой получку и каждую ночь спал в супружеской постели, а на остальное ей плевать!

– Допустим, так оно и есть. Но вы не ответили на вопрос. Повторяю: почему вы оклеветали Марию Бланшар, представив отношения с Амброжи в невыгодном для него свете?

– Ну вы же его арестовали? А дыма без огня не бывает. Без причины людей за решеткой не держат. И тут я вспомнил эту историю. Кровь у Станисласа горячая, вот я и подумал, что он запросто мог прикончить соперника!

– Если бы они с Букаром были соперниками! – вставил Антуан Сарден, которому не терпелось поучаствовать в разговоре.

– Кто рассказал вам об этом любовном треугольнике? – задал новый вопрос Жюстен.

– Пас-Труй. Он любил болтать по делу и без дела.

– Пас-Труй, он же Жан Розо – увы! – погиб вместе с Альфредом Букаром и углекопом по прозвищу Шов-Сури под завалом в шахте. Скажите, мсье Мартино, нет ли у вас живого свидетеля, который мог бы подтвердить ваши слова?

– Нет, инспектор, к сожалению. Историю я слышал от нашего славного Пас-Труя. Может, сходите к его вдове? Она всегда любила посплетничать. Возможно, сама и рассказала мужу.

Ощущение у Жюстена Девера было такое, словно он снова уперся в стену. Катрин Розо предстояло в одиночку воспитывать шестерых детей, не рассчитывая на жалованье супруга. Инспектору не хотелось надоедать бедной женщине, которую он уже допрашивал после похорон мужа.

– Я подумаю, – пообещал он. – До свидания, мсье Мартино, и приятного вам аппетита. Я вызову вас, если понадобитесь.

– К вашим услугам, инспектор, – ухмыльнулся углекоп.

Сев за руль своего авто, полицейский раскурил сигариллу и с досадой окинул взглядом ряды домов и кучи грязного снега перед каждым порогом.

– Что думаете, шеф? – нарушил паузу Сарден. – Если лысый говорит правду, значит, Мария Бланшар наврала нам с три короба!

– Нет, думаю, что она ничего не скрывала. А вот Шарль Мартино, похоже, врет – я чувствую. Об этом говорят его жесты, бегающий взгляд и нервозность. Но, судя по материалам допросов, которые я внимательно изучил, и по комплектации бригад, работавших в день убийства, преступником он быть не может. По моему скромному мнению, Тап-Дюр кого-то покрывает. И этот кто-то – и есть убийца, но у меня нет ничего, что могло бы развязать Тап-Дюру язык!

– Зачем тогда он наговорил на вдову? Мог бы догадаться, что она будет утверждать обратное, – вставил слово Сарден.

– Хотел окончательно утопить Амброжи, но сделал это весьма неловко, весьма… – объяснил Жюстен. – И у меня, наконец, появилась маленькая догадка, но я предпочел бы пока не делиться ею…

Феморо, пятница, 10 декабря 1920 г., 6: 30 утра

Такси было припарковано перед Отель-де-Мин. Зная, что придется подождать, водитель, сунув руки в карманы, прохаживался невдалеке от своего автомобиля. Еще не рассвело, и его фигура отбрасывала длинную тень в свете уличных фонарей. Женевьева сделала вид, что забыла во флигеле Обиньяков какую-то безделушку, чтобы Изора с Арманом смогли побыть наедине. Они остались сидеть на заднем сиденье – бок о бок, почти не смея смотреть друг на друга.

– Надеюсь, мы будем часто видеться, Изора, – сказал молодой человек. – Я бы не смог спокойно оставить ферму, зная, что тебе придется жить там до осени.

– Ты бы все равно уехал…

– Да, я хочу получить свою долю счастья, раз уж так вышло, и Женевьева до сих пор меня любит. Поверь, мне было комфортнее в хижине на болотах, чем дома. Там я видел только маму – добрую и ласковую, которая утешала меня как умела. Поначалу я думал, что смогу терпеть отца, но быстро понял свою ошибку. Он внушает мне отвращение, а когда я узнал, как он с тобой обошелся, захотелось его убить.

– Не говори так, Арман, – Изора пыталась урезонить брата, хотя прекрасно помнила свой импульс убийственной ненависти, заставивший ее швырнуть в обидчика камень.

– Хорошо, что ты получила место у Обиньяков. Женевьева вкратце объяснила мне условия найма. Тебе будет хорошо – никто не обидит, есть крыша над головой. Ты заслуживаешь этого, Изора.

Девушка с благодарностью сжала руку брата, давая ему почувствовать свою нежность и привязанность.

– Береги себя, Арман. Ты даже больше, чем я, заслуживаешь счастья – большого счастья. Я уверена в Женевьеве: она обладает даром сводить на нет все трудности и делать жизнь приятной.

– Ты будешь часто приезжать к нам в Люсон. Договорились?

– Конечно. Я решила, что хватит горевать о том, что было, – лучше готовиться к лучезарному будущему.

– И всего-то? – пошутил Арман. – Приятно слышать, сестренка! У тебя есть преимущество: твое прошлое – всего лишь восемнадцать лет, а впереди – целая жизнь, полная сюрпризов.

Изора кивнула, испытав неловкость при мысли о недавней попытке суицида. Она по собственной воле чуть не отказалась от всего того, что поистине бесценно, – размеренного дыхания, биения сердца, движения крови по жилам, способности чувствовать и осязать.

– Иногда происходят события, которые меняют ход вещей, – прошептала она.

– Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Возникают обстоятельства, которые, хотим мы того или нет, ведут нас туда, куда мы должны прийти, даже если ради этого приходится сносить побои. Да, Изора?

– Или ты напиваешься и говоришь то, чего не следовало, – продолжила девушка. – Арман, обещаю писать тебе каждую неделю. Буду рассказывать, как справляюсь с обязанностями экономки и компаньонки, которая живет на полном пансионе: ей предоставляют жилье, кормят и обстирывают.

Смех Армана прозвучал несколько приглушенно – он прикрыл лицо темной тканью, шляпу надвинул на самые брови и поднял воротник пальто.

– У меня остался один глаз, – проговорил он вполголоса, – но я тебя вижу, и уже это большая радость. Ты очень красивая, Изора. А твой Жером – счастливчик.

– Не сказала бы…

– Твоя правда, я несу чушь! Он ведь слепой, бедняга.

– Нет, я говорю так не потому, что он незрячий. Мы передумали обручаться, решили остаться друзьями. У меня еще будет время подумать о любви.

Вернулась Женевьева. Взволнованная Изора бросилась в объятия брата. Арман с горестным восклицанием прижал ее к груди.

– Прости меня за поспешный отъезд, сестренка, хорошая моя! Я сохраню твою ракушку. Это будет мой талисман, он убережет меня от отчаяния и мрачных мыслей, потому что их у меня будет предостаточно.

Подошел водитель и с помощью пусковой рукоятки принялся заводить двигатель. Женевьева села рядом с Изорой. Пять минут спустя девушка уже выходила из машины перед небольшим зданием вокзала в Феморо. Последовали объятия и прочувствованное прощание.

Такси скрылось с глаз, и на платформе, по которой прохаживалась Изора, появилась Онорина. Жером сопровождал мать, прощупывая землю перед собой белой тростью. «Нас уже заждались в Сен-Жиль-сюр-Ви, – думала Изора. В горле стоял комок, а в глазах – слезы. – Зато я повеселю Анну и снова увижу океан!»

Сен-Жиль-сюр-Ви, санаторий «Вилла Нотр-Дам», два часа пополудни

Анна Маро смотрела на мать, и ее маленькое личико светилось от радости. Онорина только что объявила дочке, что сняла домик недалеко от санатория и проживет там до конца месяца.

– И мы все время проведем вместе! Я буду появляться утром и уходить, когда ты ляжешь спать. Директриса не против.

– Мамочка, правда? Ты будешь со мной каждый день? Как я рада!

– Правда, замечательно? Это Изора придумала, еще во вторник, а сегодня мы все устроили.

Девочка привстала на кровати, крепко прижимая к худенькой груди тряпичную куклу.

– Мам, я хочу сесть. Ты должна мне рассказать все подробности!

Онорина устроила ее поудобнее – подложила под спину подушку и сложенный пополам валик. Радость девочки и облегчение, которое она испытала, услышав новость, доказывали, насколько Изора оказалась права: Анна отчаянно нуждалась в присутствии матери, она устала жить вдали от семьи.

– Все очень просто, – сказала она, присаживаясь на край кровати. – Во вторник на обратном пути к вокзалу Изора приметила на калитке хорошенького домика вывеску «Сдается». И уже в поезде рассказала об этом нам с Жеромом. Я, моя крошка, была сама не своя – так не хотелось от тебя уезжать! Давно мечтаю самостоятельно ухаживать за тобой, читать тебе, понемножку баловать… Выслушав Изору, я поняла, что должна находиться рядом.

– Потому что скоро я умру, – сказала Анна.

Девочка произнесла фразу обыденно, без страха и огорчения – просто констатировала факт, который не изменишь.

– Нет, моя хорошая, конечно же, не поэтому! Просто пришла зима, выпал снег – и в Феморо тоже. Из-за плохой погоды выходить на террасу дышать воздухом нельзя, а вывозить тебя на пляж в инвалидной коляске тем более не разрешат. Видела в окно тяжелые серые тучи и проливной дождь? Не очень-то веселое время для маленьких больных, особенно если мама далеко. Но у меня есть еще одна хорошая новость!

Анна широко улыбнулась матери, желая доказать, что она, возможно, и не обречена на скорую смерть.

– Накануне Рождества, двадцать четвертого декабря, и на следующий день после праздника мы все вместе соберемся в том доме в Сен-Жиль-сюр-Ви! Приедут папа, Тома с Йолантой, и Зильда с Аделью, и Жером! Устроим замечательное семейное торжество.

– Правда? А мне позволят выйти из санатория?

– Да, пришлось повоевать с директрисой и главврачом, но они разрешили.

Девочка захлопала в ладоши, на ее щеках появился румянец. Она стала считать на пальцах, шепотом проговаривая цифры.

– Мама, до Рождества еще четырнадцать дней, и все это время ты будешь тут, в Сен-Жиль-сюр-Ви! Я – самая счастливая на свете! Пресвятая Дева меня услышала, и все ангелы господни! Мне иногда было очень тоскливо – даже когда я играла с Изолиной или читала сказки Шарля Перро в красивой книжке, которую мне прислал Тома на мой двенадцатый день рождения.

Растроганная Онорина погладила дочку по голове. Было мучительно больно осознавать, что скоро она потеряет свое дитя. Оставалось пусть слабое, но утешение: по меньшей мере в ближайшие дни ее Анна будет купаться в материнской нежности и любви.

– Мам, ты приехала одна? – спросила девочка.

– Нет, со мной Изора и Жером. С вокзала мы сразу пошли к тому дому с объявлением об аренде. Слава богу, бумажка оказалась на месте. Изора расспросила соседа, и он дал нам адрес и имя хозяйки – очень любезной пожилой дамы. Она рассказала, что летом сдает дом семье из Ньора, которая приезжает на море купаться. Жером из своих сбережений заплатил арендную плату за месяц – он сам настоял на этом. Ключи мы получили только к одиннадцати часам – хозяйка оказалась весьма разговорчивой.

Улыбаясь, Анна жадно ловила каждое слово матери. По мере того как продвигался рассказ, ее живая фантазия рисовала сцены происходящего.

– Я оставила Изору с Жеромом и наказала им открыть дом и хорошенько его проветрить, – продолжала Онорина. – Потом они сходят за покупками – мне нужно будет чем-то питаться… А я торопилась сюда, чтобы уладить самое важное дело – убедить директрису и твоего доктора. Они отнеслись с пониманием.

Все так же продолжая улыбаться, Онорина ненадолго замолчала. «Еще бы им не согласиться, – горевала она. – Говорят, жить Анне осталось совсем недолго. Несколько дней – так они сказали. Да и кто откажет несчастному ребенку в том, чтобы умереть у матери на руках, в последний раз увидеть родных? Если верить докторам, ее может не стать еще до Рождества. Нет, Господь этого не допустит!»

– А ты сказала хозяйке дома, что у меня туберкулез? – встревожилась Анна. – Она может передумать, испугаться, что я принесу в дом заразу.

– Я не хотела признаваться, – смутилась Онорина. – Да только она сама догадалась, потому что никто не снимает дом у моря зимой. Она прямо спросила об этом, а Изора ответила. Бог свидетель, она сумела настоять на своем, причем очень вежливо: сыпала цитатами из статьи о чахотке, которую читала, когда училась в Париже. Жером тоже молодец – стал убеждать хозяйку, что мы будем очень осторожны и перед отъездом хорошенько все вымоем. Анна, радость моя, не плачь!

Девочка всегда держалась по-взрослому мужественно, но слезы вдруг сами покатились из глаз – горячие и горькие. Слова «перед отъездом» перевернули ей душу. Отъезд состоится, когда она умрет и будет похоронена в песчаной земле Сен-Жиль-сюр-Ви… Разумеется, Анна знала, что больных чахоткой избегают и боятся, как раньше чумных: однажды в коридоре она услышала нечто подобное из уст возмущенной медсестры.

– Что с тобой, моя крошка? – заволновалась Онорина.

– Ничего, мамочка, это от радости. Мне бы так хотелось надеть в сочельник красивое платье!

– Конечно, у тебя будет платье! – пообещала мать, едва дыша. Ей тоже хотелось разрыдаться. – А теперь нужно отдохнуть. Изора и Жером придут тебя навестить ближе к полудню. А я, моя хорошая, теперь рядом с утра до вечера.

– Мне так хочется поскорее увидеть Изолину!

– Если поспишь, время пройдет быстрее. Я уже сказала Изоре спасибо, что она так замечательно все придумала. Удивительная девушка! Чем больше я ее узнаю́, тем больше она мне нравится!

– Я ее очень люблю, – призналась Анна, укладываясь на кровать.

Глаза девочки были закрыты, у сердца – тряпичная кукла…

Глава 16

Улица Пти-Маре

Сен-Жиль-сюр-Ви, улица Пти-Маре, в это же время

На душе у Изоры было светло и радостно, а такое случалось с ней нечасто. Едва переступив порог арендованного дома, она распахнула ставни и принялась изучать содержимое шкафчиков, восторгаясь каждой находкой. Обремененный тяжелой сумкой с продуктами, Жером терпеливо ждал.

– Какая красивая посуда! У хозяйки дома хороший вкус, – щебетала девушка. – Занавески на окнах из розового ситца… Надо побыстрее растопить печку. Я никогда такой не видела – чугунная, с эмалевым покрытием, разрисованная цветочками!

– Скажи лучше, куда поставить покупки! Тяжело держать! Я совсем не ориентируюсь в доме, и для меня это ужасно неудобно. У родителей я точно знаю, где двери и как расставлена мебель.

Изора взяла у него клеенчатую сумку и поставила у стены. Ее пальцы случайно коснулись руки слепого юноши.

– Извини, Жером! Сейчас все тебе расскажу, обещаю! Сама не знаю, почему мне сегодня так радостно.

– Не извиняйся, я рад, что тебе весело. Думал, все будет наоборот, и придется тебя утешать.

– Почему?

– Тома рассказал маме, что заходил к тебе в среду вечером. Признался, что разговор получился тяжелый – ты расплакалась, когда он стал тебя упрекать.

Изора как раз заглянула в резной шкаф-буфет и поморщилась – в нос ударил запах затхлости.

– Это было ужасно, – призналась она. – Не думала, что Тома может быть таким злым и презрительным. Однако с тех пор много чего произошло: я получила место экономки у Обиньяков, и теперь у меня есть жилье, я буду получать хорошее жалованье. Так что пускай твой брат злится сколько хочет и может не прощать мою оплошность – это страшное-престрашное прегрешение!

Последние слова она нарочно произнесла насмешливо-торжественным тоном, и сама же засмеялась.

– Уж не напилась ли ты тайком, еще в поезде? – шутливо поинтересовался Жером. – Я тебя не узнаю!

Изора даже пожалела, что не может рассказать ему правду. Желание умереть, неудавшаяся попытка самоубийства – такие вещи лучше хранить в секрете. В глубине души она знала, что трагические мгновения в итоге оказались целительными – помогли понять, насколько ценна жизнь. Поэтому ее ответ прозвучал полушутливо-полусерьезно:

– Похоже, отец своими оплеухами поставил мозги на место! А еще я так рада, что сбежала, наконец, с фермы, – никак не перестану улыбаться. Пойми меня правильно, Жером, когда я думаю о твоей сестре – сердце разрывается, но в то же время говорю себе: Анна с утра до вечера будет с мамой и отпразднует Рождество в окружении семьи. Все как она мечтала!

Взволнованный Жером осторожно приблизился, опираясь на трость.

– Ее мечта исполнится благодаря тебе. Пожалуйста, Изора, будь веселой, улыбайся! Господи, я бы дорого дал, чтобы увидеть твою улыбку! Думаю, ты становишься еще красивее.

Он удивился, ощутив ее совсем рядом. Еще немного – и их тела соприкоснулись бы.

– Даже если бы и хотела, я просто не могу грустить! Такое чувство, будто сбежала из ада, – произнесла девушка очень тихо. – Ладно, я обещала тебе, что опишу дом. Слушай внимательно! Калитка, выходящая на улицу, окрашена в светло-зеленый цвет, двор вымощен галькой, возле входной двери – розовый куст. Окна маленькие, с толстыми ставнями – наверняка чтобы защитить дом от ветра. Сегодня он сильный, но ты и сам слышишь. Мы сейчас в кухне. Стены здесь желтые, потолочные балки – из очень темного дерева. Буфет, стол и стулья – такого же зеленого цвета, как и калитка. Мне очень нравятся рисунки над камином, на них – морские пейзажи. Идем, в доме еще несколько комнат!

Она легонько поцеловала его в правую щеку и взяла за руку.

– Изора, как ты приятно пахнешь! – отметил Жером.

– Моя будущая невестка Женевьева Мишо подарила мне стеклянный флакон с остатками духов – они мне очень понравились, а еще – много красивой одежды. Я буду по ней скучать. Последние два дня мы так много разговаривали, что ложились за полночь. Ты помнишь Женевьеву?

– Да. Воспитанная девушка и очень симпатичная.

– Более того! Элегантная, умная – настоящий бриллиант! Она говорит, что нужно черпать удовольствие во всем в чем только можно и что надежда и сила духа помогут преодолеть многие препятствия. С ней Арман будет счастлив, я уверена.

Жером не ответил, настолько он был озадачен происходящим: Изора вела его, держась при этом так близко, словно сама искала возможность прикоснуться к нему.

– А сейчас мы в комнате, похожей на гостиную. Здесь есть камин и кровать под красным покрывалом. Твоей матери не придется вечером ничего делать: по словам хозяйки, в шкафу найдутся новые простыни и подушки, завернутые в бумагу. Я сейчас сварю суп. Во дворе есть запас дров, но туда мы сходим чуть позже.

Голос Изоры слегка дрожал. Она испытывала странное волнение, смешанное с восторгом, от того, что оказалась с Жеромом наедине в темной комнате. Женевьева разбудила в ней любопытство своими рассказами о таинствах плотской любви и об удовольствии, которое получает женщина, – об этом говорилось только шепотом и при выключенной лампе.

Она представила себя с Жеромом на кровати, как будто они обнимаются и занимаются любовью. Приятное тепло волной разлилось внизу живота, заставляя сердце биться чаще. Непривычное ощущение ей понравилось, придало дерзости.

– Жером! – шепотом позвала она.

– Что? Что ты хочешь?

Вместо ответа Изора обняла его, сделав так, чтобы Жером уронил трость. Потерлась лицом о его плечо, вздохнула и поцеловала в губы, лаская их своими губами. Юноша отступил на шаг.

– Изора, что за шутки? Мы отменили помолвку. Не провоцируй меня!

– Я такая неумеха, – пожаловалась она.

– И ты решила на мне потренироваться? – с наигранным возмущением отозвался слепой юноша. – Ради кого? Неужели ради инспектора?

– Нет, дело не в этом, ты ошибаешься! Просто любопытно. Сегодня мне все кажется не таким, как всегда, и ты мне очень нравишься. Тебя я не боюсь.

– Не сомневаюсь, но ты затеяла опасную игру, Изора! Мужчины вспыхивают быстро, даже слепые!

Однако она снова потянулась его обнять, снова прильнула к губам, думая в этот момент о Жюстене Девере. «Если бы сейчас я оказалась в незнакомом доме с полицейским, испытывала бы такое приятное волнение? – задалась она вопросом. – Да, и ощущения были бы еще сильнее». Придя к неутешительному выводу, Изора сняла пальто. Ей больше не хотелось ждать: прямо сейчас она узнает все секреты своего тела, поймет, как именно мужчина может дать ей наслаждение. Подобно человеку, спасшемуся после кораблекрушения, ей хотелось получить от жизни максимум удовольствий, тем более что настроение у нее удивительное – она испытывала какую-то странную, пьянящую эйфорию.

– Прикоснись ко мне, – взмолилась она.

Жером моментально позабыл и об осторожности, и о здравом смысле. Обхватил ладонями ее грудь, легонько сжал и начал ласкать. Она тихонько вскрикнула от удивления и восторга.

– Изора, милая моя, самая красивая на свете! – задыхался Жером. – Надо остановиться, или я потеряю голову. Если мы переспим, я больше не смогу без тебя жить, все время буду тебя хотеть. Понимаешь? Все время буду тебя хотеть!

– Тем хуже для тебя, а может, и лучше, мне все равно! Я должна узнать!

– А если мама войдет? Она может в любой момент прийти осмотреть дом, – пробормотал он без особой уверенности. – Изора, для тебя это будет первый раз, и тогда ты выйдешь замуж уже не девственницей. Или нам придется все переиграть и как можно скорее пожениться.

В его словах было столько логики и здравого смысла, что Изоре пришлось вернуться с небес на землю. Она с разочарованным видом пожала плечами.

– У меня остались бы чудесные воспоминания об этом дне, если бы ты не был таким благоразумным и дал себе волю, – надула губы она. – Хотя, возможно, ты и прав. Пойду открою ставни и постелю твоей матери постель!

Она отошла и какое-то время передвигалась по комнате молча. Жером по звукам догадывался, чем она занимается: вот заскрипели петли ставен, зашуршала ткань, снова стали тикать часы – девушка их только что завела.

– Изора, не сердись! Знала бы ты, как мне тяжело отказываться от тебя! Нет, ты не в состоянии представить… Но поговорить об этом мы можем.

– О чем? – тихо переспросила она.

– О твоей неосведомленности в данном вопросе, которая, кстати, делает тебе честь. Тебе ведь всего восемнадцать…

– В таком возрасте некоторые уже имеют ребенка.

– Учась в «Эколь нормаль», ты жила в пансионе. Только не говори, что все соседки по комнате были невинными созданиями и никто не заводил разговоров о том, чем занимаются мужчина и женщина в постели. Когда я попал на фронт, узнал многое – сначала в казарме, потом и в траншеях. Солдатам хочется забыть о войне и смерти, которая бродит совсем близко. Отсюда рассказы о женщинах, их телах и нижнем белье, и бог знает о чем еще…

– И ты тоже участвовал? – с интересом спросила Изора.

– Иногда. Случалось, я рассказывал о тебе, но – обращаю внимание! – говорил уважительно, как о девушке чистой и достойной восхищения. Ни один парень не посмел грязно пошутить о тебе!

– Очень мило с твоей стороны, – сказала она. – Идем, нужно растопить печку!

Проходя мимо, Изора снова его коснулась. Юноша с жадностью вдохнул ее аромат, но руку протянул напрасно.

– Я хотела, чтобы первым у меня был Тома, – призналась она едва слышно. – И не важно, женится он на мне или нет. Но теперь мне плевать на невинность. Я хочу выбросить из головы твоего брата и влюбиться в кого-то другого.

– Хорошая новость! – оживился Жером. – И почему же ты вдруг передумала?

– В среду вечером я чуть не умерла от горя, потому что он повел себя жестоко и несправедливо. Но я жива. И теперь хочу жить и быть счастливой. И хочу узнать, что чувствуют пары, оказавшись в постели. Во вторник Женевьева переспала с Арманом, несмотря на его уродство. Послушать ее, она словно в раю побывала! И Йоланта с Тома… Я как-то вечером заглянула к ним в окно. Она сидела у него на коленях, а он прижимал ее к себе так крепко, как будто какая-то сила притягивала их друг к другу. Пора и мне познать радости любви.

– Но ты сейчас говоришь о тех, кто крепко влюблен друг в друга. У тебя нет ко мне таких чувств, а я тебя люблю, и давно.

Сдерживаясь, чтобы не заплакать, Изора бросилась ему на шею. Жером обнял ее, нашел ее губы и поцеловал по-настоящему, как целует мужчина, обезумевший от желания, – бесстыдно, властно, пылко. Так, не размыкая губ, они и упали поперек кровати, на красное покрывало.

Минуты, когда Жером жадно поглаживал ее тело, показались им по-настоящему бесконечными. Сначала он ласкал ее шею, руки, живот, бедра и колени через одежду, потом осмелился проникнуть и под юбку, и в вырез блузки. Дыхание его было прерывистым, и все же он как будто бы слегка успокаивался, стоило ему прижаться губами к ее коже или легонько прикусить плоть, отчего у девушки вырывался нервный смех.

Укрывшись от себя самой в темноте (она решила не открывать глаза) и борясь с природной стыдливостью, Изора ощущала, как пробуждается ее тело. Мало-помалу она заставила себя забыть, кто этот мужчина, исследующий влажную чашу, спрятанную под завитками волос у нее между ног. Дерзкие пальцы, которые ловкими движениями дарили ей наслаждение, представлялись девушке маленькими существами, явившимися из другого мира, где таких понятий, как мораль и этические нормы, попросту не существует.

– Тебе хорошо? – внезапно спросил Жером. – Ты не передумала?

Очарование момента улетучилось. Изора приоткрыла глаза и увидела Жерома в блеклом свете дождливого дня. Он стоял на коленях, немного смешной в своих очках с дымчатыми стеклами и расстегнутой ширинкой, из которой торчал темный возбужденный член. Она отвернулась, испытывая страх и что-то похожее на отвращение. Продолжать? Нет, невозможно!

– Нет, я больше не хочу. – Она вскочила и стала одергивать одежду. – Извини, мне очень жаль. Может, в другой раз. И вообще, я замерзла, и у нас нет на это времени!

Она убежала, воспользовавшись первым предлогом, который пришел в голову. Дверь, выходящая во двор, открылась и захлопнулась. Обманутый в самых сладких ожиданиях, юноша застегнул брюки. По его мнению, такая реакция Изоры объяснялась страхом, что будет больно, или порывом неконтролируемого отвращения. Кровь стучала в висках, но Жерому удалось взять себя в руки. Он получил больше, чем когда-либо смел надеяться. Прикоснуться к ее интимному местечку – уже удовольствие, поэтому он совершенно на нее не сердился. Улыбаясь своим мыслям, он понюхал пальцы, хранившие слабый аромат ее тела. «Глупышка, ты еще не готова…» – сделал вывод он.

Слепой юноша так и остался сидеть на кровати. Изора вернулась с охапкой поленьев и веток – он догадался по мимолетному запаху влажного дерева. Скоро послышалось потрескивание, и комнату заполнил характерный дух горящей бумаги.

– Нам повезло: дрова нарублены как раз по размеру кухонной печки! – сообщила девушка. – А я так и не заглянула в третью комнату. Наверное, вам придется спать по несколько человек. Надеюсь, места хватит всем.

Изора дала понять, что приступ безумия кончился, и им обоим лучше предать его забвению.

– Сходи и посмотри сама, – отозвался Жером. – А я пока приду в себя.

– Ладно!

Минуту спустя девушка открыла межкомнатную дверь, расположенную слева от буфета, и вошла в просторную затененную спальню. Здесь стояло три кровати с медными изголовьями. «Можно посчитать: Онорина и Гюстав, Зильда и Адель, Жером, Йоланта и Тома… Нет, им наверняка постелют в соседней комнате. Пьер Амброжи тоже приедет – не оставят же они его одного на Рождество!»

Она заметила в углу чугунную переносную печь – все было, как и обещала хозяйка.

– Дом со всеми удобствами, это делает ей честь! В санузле все новое, и за дрова отдельно платить не придется!

Арендная плата сначала испугала Онорину, но Жерому удалось добиться скидки посредством простого аргумента: в доме они проживут не месяц, а на неделю меньше.

– Все в идеальном состоянии, – прошептала Изора. – Я буду приезжать к Анне по воскресеньям, потому что теперь свободна – могу делать что хочу!

– Ты что-то сказала? – спросил слепой юноша, который приблизился к ней, касаясь стены рукой.

– Я разговаривала сама с собой, мой милый друг, – пояснила она.

– Я снова стал тебе другом? Никем больше?

– Да! Друзья оказывают друг другу услуги, что ты и сделал. Теперь я больше знаю о мужчинах. И о женщинах тоже…

Жером невесело засмеялся:

– Изора, какая же ты наивная! Поверь, тебе еще учиться и учиться! – заметил он с оттенком иронии.

– Ничего, остальные уроки я пройду позже, – надулась она. – Мне еще нужно почистить овощи.

Санаторий «Вилла Нотр-Дам», через два часа

В Сен-Жиль-сюр-Ви бушевал сильный северо-западный ветер. Дождь стучал в окна санатория, рисуя на стеклах дорожки из капель. Онорина стояла в коридоре и созерцала грустный спектакль, устроенный природой, фоновым сопровождением которому служил рокот разбушевавшегося океана.

Она ненадолго вышла из палаты, где Анна забылась неспокойным сном, перемежающимся приступами кашля. «Мне придется наблюдать медленную агонию моей девочки, моей маленькой крошки. Видит бог, было не так страшно, когда я находилась далеко от нее, в Феморо. Мне и в голову не приходило, как это мучительно для Анны – месяцами жить вдали от меня и от отца!»

Мимо прошли две монахини, поздоровались с Онориной. Где-то на другом конце просторного здания кто-то жалобно вскрикнул. Эхо чужой боли ужалило нервы несчастной женщины. «Больному плохо или, может, кричала мать, только что потерявшая свое дитя!» – подумала она.

Со стороны лестничной площадки послышались шаги. Онорина оглянулась. Навстречу шла Изора в сером головном платке, завязанном под подбородком. За ней следовал Жером.

– Наконец-то! – оживилась она. – Анна выглядит еще хуже, чем раньше. Бедная, она так ослабла!

– Мама, нельзя отчаиваться! – тихо проговорил Жером, обнимая Онорину. – Если бы я мог совершить чудо и отвести беду, которой мы все так боимся!

– Что сказали главврач и директриса? – спросила Изора. – Они согласны отпустить Анну из санатория на Рождество?

– Они разрешили, и даже не пришлось уговаривать, – горестно вздохнула Онорина. – Думаю, они понимают, что малышки к тому времени, скорее всего, уже не будет с нами. Так что они ничем не рискуют.

Новость поразила Изору. Она замотала головой, как делают раздосадованные дети.

– Нельзя терять надежду, мадам Маро! – сказала она вполголоса. – Нам можно войти?

– Она спит, так что лучше немного подождать. А пока расскажите, хорош ли дом, который мы сняли?

– Очень уютный, – заверила ее Изора. – У вас будет все необходимое. Я постелила постель и растопила печку. На плите томится суп. Давайте я пока сбегаю вниз, в столовую – куплю нам полдник. На первом этаже мы только что говорили с сотрудником, и, по его словам, можно заказать горячий шоколад со сдобными булочками.

– Беги, моя хорошая! Ты такая заботливая, – всхлипнула убитая горем мать.

Жером до сих пор обнимал ее за плечи. Онорина прижалась к сыну, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

– Никак не могу поверить, сынок! Нашей Анны скоро не будет на свете. Я боюсь находиться одна в чужом доме – и сегодня вечером, и еще много вечеров подряд. Перед глазами будет стоять моя крошка – как она кашляет и сплевывает кровь в платочек…

– Мам, я прекрасно тебя понимаю. Может быть, мне остаться с тобой? Тебе было бы легче. По дому я, конечно, почти ничего не могу делать, но зато ты будешь не одна.

– Как же это, Жером? Ты же ничего с собой не взял!

– Изора предупредит папу. Попросит, чтобы он обязательно приехал в воскресенье и привез сменную одежду.

– И ей придется возвращаться на поезде одной? Будет уже совсем темно. Нет, не очень разумно.

– Думаю, ничего страшного не случится.

Слепой юноша принялся уговаривать мать, как вдруг из палаты донесся кашель. Онорина тут же бросилась к двери, заскочила в палату и подбежала к кровати. Анна тяжело дышала, ее личико казалось желтоватым, словно вылепленным из воска, лоб блестел от пота.

– Радость моя, я здесь! Мамочка с тобой!

Жером с порога вслушивался в прерывистое дыхание сестры и сжимал кулаки, проклиная жестокость судьбы.

– Анна, я приехал! Дай я тебя поцелую! – сказал он.

– Жером! – пробормотала девочка, прищурившись. – А Изора? Где Изора?

– Она пошла за полдником, – ответила Онорина, которой никак не удавалось справиться с эмоциями.

– Уже прошло, мамочка, – прошептала Анна. – Поскольку у меня гости, я хочу сесть. Моя кукла тоже соскучилась по Изоре!

Жером сдержал слово: пока мать помогала больной сестренке сесть, он расцеловал ее в обе щеки, погладил по голове. В дверь постучали. Вошла монахиня и, придерживая дверь, пропустила Изору с подносом.

– Не буду вам мешать, – проворковала она. – Только следите, чтобы наш маленький ангел не слишком переутомлялся.

От этих слов у Онорины кровь застыла в жилах – как будто Анна уже не принадлежала к миру живых. Нахмурившись, она взяла у Изоры поднос. Девушка сняла пальто и присела на край кровати.

– Здравствуй, Анна! Привет, кукла Изолина! – улыбнулась она.

– Здравствуй, настоящая Изолина! – ответила девочка.

Зрачки у нее были расширены, и дышала она тяжело и неровно.

У Изоры внезапно заныло в груди – ей стало безумно жаль этого ребенка. С их последней встречи Анна еще больше похудела, личико было слишком бледным, на губах – ни кровинки, а светло-голубые глаза, окруженные синеватыми кругами, казались просто огромными.

– Садись поудобнее, моя хорошая! – сказала она Анне. – Твоя кукла хочет со мной поговорить, а я буду ей отвечать.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась девочка.

Онорина тяжело осела на стул, прижала руку ко лбу. Жером привалился к стене, сжимая пальцами набалдашник белой трости.

– Сначала нам всем нужно поесть, – объявила Изора высоким резковатым голосом тряпичной куклы Изолины, которую секунду назад взяла в руки. Кукла послушно затанцевала на месте. – Мадам Маро, что-то вы совсем раскисли! Вам надо подкрепиться. У нас есть теплое молоко и бриоши. А вы, мсье Жером, не хотите перекусить?

Анна устроила голову на подушке, но ложиться не захотела. Ее глазенки блестели.

– А знаете ли вы, милейшая барышня, – продолжала Изора, заставляя игрушку потешно подпрыгивать на кровати, – знаете ли вы, что ваша подружка Изолина с субботнего утра идет экономкой в дом мосье и мадам Обиньяк? Вот так удача!

– Правда? – весело спросила Анна.

– Чтоб мне лопнуть, если вру! Дама Вивиан Обиньяк – очень красивая и добрая. Сейчас покажу!

Изора и сама увлеклась игрой: сняла с головы платок, завернула в него куклу и изменила голос.

– Здравствуйте, мадемуазель Мийе! Вы любите макаруны? Они такие вкусные! М-м-м! Пальчики оближешь! Но графиня де Ренье рассказывает о вас странные вещи, мадемуазель Мийе, и меня это беспокоит. Послушать ее, так вы водите дружбу с лесными колдуньями, и вообще неблагодарная особа!

У Изоры выходило так потешно, что Жером прыснул со смеху. Даже Онорина – и та немного успокоилась, взяла чашку с горячим шоколадом, откусила кусочек булки.

– И что ей сказала мадемуазель Мийе? – включилась в игру Анна. Видеть ее такой оживленной было непривычно.

– Что она постарается угодить мадам – не станет бить роскошный китайский фарфор, не запутается ногами в великолепном восточном ковре, а если начнет воровать вкусные макаруны, то оставит парочку хозяйке, – отвечала Изора голосом куклы. – Ой, как же я проголодалась! Дайте и мне кусочек булки!

Естественно, ее комичные ужимки могли видеть только Онорина и Анна. Жером, который в такие моменты горько сожалел о том, что незрячий, едва слышно вздохнул. Он любил Изору и раньше, но теперь, после поцелуев и взаимных ласк, его отношение к ней превратилось уже в обожание. Впрочем, любой бы умилился стараниям девушки развеселить маленькую пациентку. Онорина встала и подвела сына к столу, на котором стоял поднос. Усадив его на стул, дала в руки чашку. Свою порцию получили и Анна с Изорой. Онорине бросилась в глаза некрасивая красная отметина у девушки на шее, прикрытая воротничком блузки. «Неужели отец мог с ней такое сделать? – заинтересовалась она. – Я не заметила этой полосы утром, потому что Изора была в платке. Странно… Синяков на лице уже практически не видно…»

Она пообещала себе как можно скорее все выяснить.

Феморо, шахта Пюи-дю-Сантр, в тот же день, через час после описанных событий

Как это обычно бывает в декабре, сумерки опустились на поселок рано. На дорогах стояла грязь: островки почерневшего снега перемежались с лужами. Углекопы торопились разойтись по домам. Женщины и девушки, занятые на сортировке угля, они же «кюль-а-гайет», которыми в свое время были Зильда, Адель и Йоланта с Онориной, шли следом за мужчинами, болтая и перебрасываясь шутками, несмотря на дождь и холод.

Зима вступала в свои права, и рабочие смены, которые люди проводили в продуваемых сквозняками ангарах, равно как и в забоях, немного сократили. Все спешили домой – к теплой печке, вкусному овощному супу и удобной кровати.

Возле куста лещины стоял инспектор Девер в бежевом плаще и кожаной шляпе. Он поджидал Гюстава и Тома Маро. Жюстен не пытался прятаться, и многие углекопы кивали ему в знак приветствия, что можно было расценивать как знак уважения. Арест Станисласа Амброжи посеял в шахтерском поселке глухой страх, и отношение к полиции изменилось – ее сотрудники теперь казались едва ли не всемогущими.

Он не получал новостей об Изоре с того прискорбного вечера в среду, когда она попыталась свести счеты с жизнью, и это его тревожило. Он трижды наведывался во флигель к Обиньякам, но дверь и ставни были заперты. К счастью, садовник Бернар оказался в курсе событий.

– Такая молоденькая, наша новая экономка? Думаю, она куда-то отправилась на поезде. В шесть утра у нее уже горел свет, а потом подъехало такси.

Жюстен наконец вздохнул спокойно, и все-таки он дорого бы дал за то, чтобы увидеться с девушкой, поговорить. Но пока у него были другие дела, и касались они текущего расследования.

«А вот и отец с сыном! И фигурой похожи, и походкой», – подумал он, заметив Гюстава и Тома. Махнул им рукой и двинулся навстречу.

– Добрый вечер, господа! Хочу с вами поговорить.

– Добрый вечер, инспектор, – вежливо откликнулся Гюстав. – Нам опять придется идти в ваш кабинет?

– Нет. Иначе я не ждал бы вас здесь.

Тома с любопытством всматривался в лицо полицейского. Девер осунулся и выглядел обеспокоенным.

– Пройдемся, инспектор, хоть погода и не располагает к прогулкам! – невесело усмехнулся молодой углекоп.

– Доставлять вам неудобства не входило в мои планы, но, вспомнив, что «у стен бывают уши», я решил поговорить на улице. Не удивлюсь, если в моем кабинете в Отель-де-Мин пресловутые «уши» имеются. Я хочу получить больше информации о Тап-Дюре, или Шарле Мартино, вашем новом бригадире. Мсье Тома, вы говорили супруге, что ваш тесть навещает женщину в Ливерньере?

– Нет, решил не спешить. Йоланта рассердится, почувствует, что ее предали, и будет права.

– Что ж, так даже лучше. Я хотел сказать, что лучше оставить ее в неведении – вам же будет спокойнее. Вы поступили правильно, мсье Маро, когда рассказали мне о слухах, которые распускает Тап-Дюр. Я нанес визит вдове Бланшар и на основании ее показаний надеюсь добиться освобождения вашего тестя.

Гюстав с озадаченным видом пригладил усы. Прежде ему не доводилось иметь дел с полицией, и все-таки Девер казался ему немного чудаковатым.

– А разве людям вашей профессии не запрещено распространяться о таких вещах? Все-таки расследование еще не закончено, – недоверчиво покосился он на инспектора.

– Мой дорогой мсье Маро, я всего лишь беседую с зятем задержанного, против которого у прокурора нет серьезных улик. И сейчас я не на службе, поэтому разговор останется между нами.

– Я правильно понял? – переспросил Тома. – Тап-Дюр соврал?

– Мария Бланшар впервые услышала имя Букара из моих уст. Она, бесспорно, очень приятная женщина, но до сих пор горюет по мужу и сыну, которые не вернулись с войны. Она не делала никаких авансов Станисласу Амброжи, а тот, со своей стороны, звал ее замуж. Важный момент: стоило мне упомянуть о пистолете, как женщина изложила ту же версию, что и подозреваемый, – оружие было куплено на случай, если придется пристрелить раненую лошадь. В ее искренности я не сомневаюсь. Да и придумать такой неправдоподобный аргумент довольно сложно.

– Опять-таки, если я правильно понимаю, теперь вы хотите разобраться, почему Мартино соврал? – спросил Тома.

– Именно так, юноша, – вздохнул Девер. В его голосе прозвучали отеческие нотки. – Послушайте, я не такой уж злодей, каким кажусь. Я уверен, что Станислас Амброжи говорит правду: у него украли пистолет и Букара он не убивал. Сегодня утром мы обыскали его дом и забрали картонку, в которой он прятал оружие, – теперь она под замком. Мне же придется начинать с нуля, если только вы не вспомните что-то подозрительное в связи с Мартино, которого назначили бригадиром и так спешно переселили в квартал Ба-де-Суа. Вчера вечером я был у него. Так вот, новый бригадир утверждает, что о любовном соперничестве между Амброжи и Букаром узнал от Пас-Труя, а тот – от своей супруги. Раз уж покойника не разговоришь, пришлось идти к его вдове, Катрин Розо. Она никогда не говорила мужу ничего подобного. Поэтому я решил обратиться за помощью к вам!

– Ничего плохого о Мартино сказать не могу, – заявил Гюстав. – Мы проработали вместе десять лет. Он – серьезный парень, не пьет по субботам, не изменяет жене. А теперь, инспектор, с вашего позволения я пойду домой!

– Ступайте!

– Ты ужинаешь у нас, пап! – напомнил Тома отцу, который успел отойти на несколько шагов. – И не вздумай не прийти: Йоланта печет кофейный пирог с заварным кремом!

– А мать вы не приглашаете? – пошутил Жюстен.

– Мама на время перебралась в Сен-Жиль-сюр-Ви, поближе к нашей младшей сестренке Анне. У нее туберкулез, и она живет в местном санатории. Изора подала идею встретить Рождество всем вместе в Сен-Жиль-сюр-Ви. Сегодня она тоже туда поехала.

Голос молодого углекопа дрогнул от волнения, и полицейский это заметил.

– Анна скоро умрет, – прошептал Тома, не отдавая себе отчет, что рассказывает о наболевшем инспектору, который до недавних пор казался ему весьма неприятным типом.

– Сочувствую вашим родителям и вам. Туберкулез – страшная болезнь, быть может, даже господне проклятие – как испанский грипп, который унес столько жизней. Будто мало тех, кто погиб во время последней ужасной войны… Но вернемся к Шарлю Мартино. Интуиция подсказывает мне, что он что-то знает или даже замешан в убийстве Букара. И если я прав, пистолет очень скоро будет найден, поскольку всплыло обстоятельство, объясняющее арест Амброжи.

Тома, которому объяснения Девера казались непонятными, тем не менее, поймал себя на мысли, что старательно анализирует услышанное, почти не замечая самого инспектора. А еще он осознал, что полицейский, чьи методы работы казались как минимум оригинальными, ему доверяет. И это было приятно.

– Почему? – тихо спросил он.

– Очень просто. Если кто-то хочет свалить вину на Амброжи, он предоставит доказательства против него – такой ход продиктован логикой. При этом убийца и его предполагаемый сообщник пока не знают, что Изора рассказала мне о пистолете, в результате чего я и упек горемыку Станисласа за решетку.

– А если узнают, то сделают так, чтобы вы нашли пистолет, да?

– Правильно! И спрячут не где попало, а в месте, которое недвусмысленно укажет на нашего подозреваемого, чтобы стало ясно, что убийца – Амброжи, и никто другой. Но я не могу так рисковать, потому что прокурор моментально ухватится за улику – вашего тестя осудят и отправят на каторгу. За всем этим делом стоит чей-то изобретательный ум… Не следовало бы делиться с вами своими умозаключениями, но я рассчитываю на вашу сдержанность. Обычно эту роль я отвожу заместителю.

Жюстен нервно раскурил сигариллу. Было отчего разозлиться: он оказался в шаге от правды, но не имел возможности действовать по собственному усмотрению.

– Самое простое, что можно сделать, – арестовать Шарля Мартино, – продолжал он. – Отвезти его в комиссариат в Ла-Рош-сюр-Йон, блефовать, давить – словом, заставить расколоться. Но это, увы, незаконно – арестовывать человека только потому, что он пересказал чужую ложь. Однако я вас задерживаю…

Тома пожал плечами. Манера Девера строить версии казалась ему интересной. К тому же его не очень тянуло домой. Йоланта даже не попытается скрыть раздражение и будет разговаривать по-польски с Пьером, которого они тоже позвали на ужин.

– Признаться, у меня тоже настроение отвратительное, – сказал он. – Жена настаивает, чтобы я ушел из шахты, а я себе плохо это представляю. Опасность, тяжелая работа – да, но под землей я чувствую себя на своем месте.

– Вы могли остаться там навсегда, будучи заживо погребенным вместе с Пьером Амброжи.

– Но я все-таки вышел! И остался цел и невредим, в отличие от мальчика – вот кого нужно пожалеть. Инспектор, я не настолько образован, как вы, и заботы у меня другие, но все-таки меня мучит один вопрос. Кто мог до такой степени ненавидеть Альфреда Букара, чтобы всадить пулю в спину? Это напоминает мне войну, когда во время наступления ты готов пристрелить противника, как собаку, забывая, что он – такой же человек, чей-то жених, муж или отец. Я насмотрелся ужасов, и они до сих пор снятся по ночам…

По лицу Тома промелькнула странная улыбка, больше похожая на болезненный оскал. Желтоватый свет ближайшего уличного фонаря падал на его выразительное смуглое лицо, особое очарование которому придавали зеленые с золотинкой глаза. Он был очень хорош собой. Сделав такой вывод, Жюстен невольно подумал об Изоре: «Неудивительно, что она его любит!» Он испытал укол ревности и тут же устыдился.

– Единственное объяснение, которое мне кажется правдоподобным, – преступление на почве страсти. Я с самого начала думал об этом, – признался инспектор. – Позже я допросил каждого углекопа – всех мужчин в поселке, включая рабочих стекольного завода. И ни у кого не имелось претензий такого плана к покойному Букару. С другой стороны, если любовница Букара была не местная, маловероятно, чтобы жених или обманутый муж смог проникнуть в шахту Пюи-дю-Сантр и застрелить соперника, предварительно похитив у Амброжи пистолет!

Тома в растерянности развел руками, показывая, что больше времени на разговоры у него нет.

– Мне пора. Йоланта наверняка волнуется. Если смогу чем-то помочь – всегда пожалуйста. Чем скорее выпустят тестя, тем спокойнее мне будет.

– И вы простите мадемуазель Мийе? – не подумав, довольно резко спросил Девер.

– Извините, инспектор, но это вас не касается. Изора разочаровала меня по-настоящему! До свидания!

Молодой углекоп ушел. Жюстен выругался про себя, бросил сигариллу на землю и ожесточенно раскрошил ее каблуком.

Сен-Жиль-сюр-Ви, улица Пти-Маре, в то же самое время

Онорина в задумчивости разглядывала интерьер, в котором предстояло провести двадцать дней без родных и всего, что ей знакомо. Комната была уютной и теплой, здесь вкусно пахло супом.

– Ты успела сделать очень много, моя девочка, – похвалила она Изору. – А у меня словно камень с души свалился, когда Жером согласился остаться со мной. Одной мне было бы ужасно тоскливо. И удивляться нечему: я переехала в квартал От-Террас вечером после свадьбы, двадцать семь лет назад! Все мои дети родились там – в доме, куда Гюстав привел меня хозяйкой. Я так ко всему привыкла! Представить не могла, что когда-нибудь придется спать не в своей постели!

– Вы сердитесь на меня за эту затею с переездом? – забеспокоилась девушка.

– Господи, нет, конечно! Благослови тебя бог, Изора! Благодаря тебе я поняла, в чем состоит материнский долг, и говорю тебе спасибо. Видела бы ты, как обрадовалась моя крошка Анна, когда услышала приятные новости! Ты гораздо сообразительнее, чем я, и намного добрее. Я понятия не имела, что в детстве ты часто играла не только с моими сыновьями, но и с младшей девочкой, и что она тебя так любит. Сегодня тебе снова удалось развеселить ее забавной игрой с куклой, которую ты придумала.

Испытывая легкое смущение, Изора кивнула.

– Вот и хорошо! Понимаете, мадам Маро, у меня это выходит само собой. Мне тоже весело, когда я разыгрываю перед Анной сценки с ее маленькой Изолиной!

– Еще бы тебе не веселиться после ужасов, которые ты пережила! Ой, мы болтаем, а ведь пора провожать тебя на вокзал.

Жером, сидящий в плетеном кресле возле кухонной печки, не вымолвил ни слова с тех пор, как они втроем вернулись из санатория. Онорина обратила на это внимание.

– Если передумал, можешь ехать домой в Феморо, мой мальчик, – предложила она. – Я тоже беспокоюсь. Как мы отправим Изору одну вечерним поездом?

– Мама, я все-таки останусь и побуду с тобой. Мне нужно было подумать об этом раньше. Тогда я бы захватил с собой свои вещи и, конечно, учебник, по которому я изучаю шрифт Брайля. Что бы я, по-твоему, делал весь день и весь вечер без тебя?

– Не волнуйся, Жером, я попрошу твоего отца привезти в воскресенье все необходимое, – заверила Изора. – И вам, мадам Маро, лучше остаться дома – на улице такой ветер! Я прекрасно доберусь до вокзала сама.

– Даже слышать не хочу! Сейчас надену пальто и захвачу сумочку. Они на кровати.

Изора воспользовалась моментом и подошла к слепому юноше. Погладила его по темным волосам, поцеловала в щеку.

– Я скоро вернусь, – шепнула она ему на ухо.

– Хорошо бы, – ответил он. – Изора, береги себя! Ты мне очень дорога.

* * *

Через пять минут женщины торопливым шагом направлялись к вокзалу. Невзирая на сильный ветер с моря, на улицах до сих пор было людно. Они шли мимо освещенных, притягивающих взгляд витрин.

– На обратном пути куплю Жерому сливочного печенья, – поделилась планами Онорина. – Он так его любит!

– А меня Женевьева Мишо угощала макарунами. Такая вкуснотища!

– Теперь у тебя будет все необходимое, и я очень рада! Скажи, моя девочка, это правда было несерьезно – ваши с Жеромом планы пожениться? Вчера вечером он сказал, что вы передумали. Я расстроилась, и тогда он признался, чем руководствовался сам и что сподвигло тебя.

В замешательстве Изора еще сильнее сжала локоть несостоявшейся свекрови.

– Мне очень жаль, – пролепетала она. – Тем более что Жерому будет нелегко найти жену. А ведь он не сможет жить один…

– Пока мы с Гюставом живы, позаботимся о нем, но потом… Однако ты не обязана жертвовать собой. Теперь, когда ты избавилась от отца, у тебя будет спокойная жизнь. Кстати, коль уж об этом зашла речь… Я заметила у тебя на шее некрасивую отметину. В среду, когда Йоланта набрасывалась на тебя с упреками, ее, как мне кажется, еще не было. Бастьен снова тебе досаждал?

– Нет, я не виделась с отцом. – Изора сказала первое, что пришло в голову.

– Откуда же взялась красная полоска?

– Наверное, заснула в колье, которое мне давала поносить Женевьева. Вчера я примеряла ее бижутерию.

Они уже подходили к привокзальной площади, располагавшейся по соседству с портом. Со стороны причала доносился рассерженный рокот штормовых волн.

– Не пытайся меня обмануть, – вздохнула Онорина. – Ты пыталась покончить с собой, не так ли? А теперь расскажи, как было на самом деле, или я всю ночь не сомкну глаз!

– А вы никому не расскажете, мадам Маро? Никто не должен знать, особенно Тома!

– Не люблю клясться и обещать, зато молчать умею!

Уложившись в несколько коротких рубленых фраз, Изора рассказала о приступе отчаяния, причиной которому послужили упреки Тома, и о желании покончить разом со всеми бедами – неумолимом порыве, подтолкнувшем ее найти веревку и попытаться повеситься. Она призналась также, что тут же пожалела о содеянном, – и это тоже прозвучало убедительно. Рассказала, как неистово пыталась повернуть время вспять, дать обратный ход событиям. И о своевременном вмешательстве инспектора Девера и Женевьевы тоже не умолчала.

Онорина ощутила, как мутная пелена, до сих пор закрывавшая ей глаза и уши, наконец, рассеялась. И это открытие ее потрясло.

– Бедная ты, бедная! – твердила женщина. – Господи, как же тебе было плохо, если вздумала учинить над собой такое после разговора с Тома! Бедная моя крошка, теперь я понимаю: ты его любишь!

– И да и нет, мадам! Я его любила. Уже можно говорить в прошедшем времени, потому что с этим покончено, – уточнила Изора рассудительным тоном, которому могла бы позавидовать любая учительница младшей школы. – Как только я пришла в себя, мрак рассеялся. Я так обрадовалась, что жива и впереди – целая жизнь!

– И ты никогда больше такого не сделаешь?

– Никогда!

В это мгновение неистовое пение океана заглушил свисток локомотива.

– Иди ко мне, моя хорошая! – сказала Онорина, обнимая Изору. – Не хочется тебя отпускать. Теперь ты мне как дочь, даже если и не выйдешь замуж за одного из моих парней.

Изора закрыла глаза, позволяя себя приласкать.

– Спасибо, мадам Маро, благодарю вас! То, что вы сказали, – самый прекрасный подарок, который я получала в жизни.

Вокзал в Феморо, через два часа после описанных событий

С поезда Изора сошла слегка утомленной. На подъезде к Феморо она задремала, поэтому мысли ее путались, а тело слегка занемело. «Я могла бы остаться в Сен-Жиль-сюр-Ви, – думала она, шагая по блестящей от дождя платформе. – Только бы мадам Маро ничего не рассказала Жерому! Он разволнуется, если узнает. Увы! Сама виновата. По глупости сняла платок».

Был еще один повод для волнения: отныне Онорина знает, что язвительные заявления Йоланты касаемо влюбленности соперницы в ее мужа, не беспочвенны. «Ну и пусть! Мне все равно, – отмахнулась от грустных мыслей Изора. – Сегодня вечером я возвращаюсь к себе. И у меня в сумочке – ключ от дома, в котором я полноправная хозяйка!»

Девушка испытывала детскую радость, предвкушая момент, когда спрячется от окружающего мира во флигеле Обиньяков. Правда, придется сперва подняться на вершину холма, к Отель-де-Мин, но зато потом… «Растоплю печку, заварю чай и надену подаренные Женевьевой тапочки!» – мечтала она.

Обойдя павильон, в котором располагались кассы, она увидела черный автомобиль с включенным двигателем. Фары горели в темноте, подсвечивая моросящий дождь, – мелкий и беззвучный. Изора узнала мужчину на водительском кресле и не смогла сдержать улыбку.

– Могу я предложить вам услуги шофера, мадемуазель Мийе? – спросил Жюстен Девер через приспущенное окошко.

– Не откажусь, – обрадовалась девушка. – На улице темно и холодно.

Полицейский моментально выскочил из салона и открыл перед ней дверцу. Изора с неподдельным удовольствием устроилась на переднем сиденье.

– Вы появились очень кстати, – заметила она, когда машина выехала на дорогу. – Мне хотелось поскорее добраться до дома. А как вы оказались на вокзале? За кем-то следили?

– Ждал вас, – негромко ответил инспектор Девер. – Я предполагал, что вы приедете последним поездом. У меня к вам две просьбы, мадемуазель!

– Говорите!

– Вы позволите называть вас по имени, когда мы наедине? И вторая: разрешите пригласить вас на ужин. Меню в ресторане Отель-де-Мин сегодня изысканное: слоеные пирожки с мясом, мидии в сливках и белом вине, капуста опять-таки в сливках! Я предпочел бы насладиться прекрасными кушаньями в вашем обществе. В противном случае мне придется таращиться на неприятную физиономию моего заместителя!

Девер вел машину медленно, словно желая дать ей время на раздумья. Изора снова испытала странное чувство – то самое, что заставило ее сегодня броситься на шею Жерому в маленьком доме на улице Пти-Маре. Ее тело снова проснулось, одновременно умиротворенное и возбужденное, и хотя происходящее вызывало у нее удивление, отказываться или сражаться с собой она была не намерена. «Что со мной такое?» – не могла понять она.

Ответ пришел внезапно. Страх и огорчение рассеялись. Осознание, что она свободна, что не придется делить будни с родителями, что есть на свете люди, которым она дорога, и даже те, кто ее желает, разбило хризалиду[50] – этот жесткий, удушающий кокон.

– Наконец-то я бабочка! – произнесла Изора вполголоса.

– Что, простите? – изумился Жюстен.

– Поломайте немного голову, господин инспектор, – пошутила девушка. – Если не догадаетесь, я не смогу с вами поужинать, и придется называть меня мадемуазель Мийе…

– Вы удивляете меня, Изора. Но, кажется, я все-таки догадался. Я посадил в салон прекрасную ночную бабочку с синими бархатными крылышками, но на улице – декабрь, и чтобы уцелеть, ей нужно поскорее попасть туда, где уютно и тепло…

Изора ответила лукавой и радостной улыбкой. Жюстен был сражен наповал. Он никогда еще не видел, чтобы она так улыбалась.

– Океанский воздух вам явно на пользу, – вздохнул он. – Так мы едем ужинать или миска супа с вермишелью под крышей вашего маленького жилища все же предпочтительнее?

– Я выбираю суп, инспектор, и предлагаю составить мне компанию. В конце концов, вы спасли мне жизнь!

Глава 17

Вивиан Обиньяк

Феморо, флигель в усадьбе Обиньяков, в тот же вечер, через час

Жюстен Девер с удовольствием смотрел на стоящую перед ним суповую тарелку белого фарфора. Изора подбросила в печь поленце и снова вернулась за стол.

– Последний раз я ел овощной суп с вермишелью в детстве, – сказал он мягко. – Хотя нет, нам давали его в армии, во время войны, но, конечно, не такой вкусный. Нужно взять у вас рецепт, моей матери это будет интересно.

– Я делала все так, как научила Женевьева, – рассудительно пояснила девушка. – Если бы вы не вспомнили в машине о вермишелевом супе, я бы не стала его готовить: мне хватило бы хлеба с маслом и сливовым вареньем. Женевьева оставила две банки.

– Ваша будущая невестка – шикарная дама… Варенье мы можем припасти на десерт. Изора, меня беспокоит один вопрос: позволено ли экономкам Обиньяков, живущим во флигеле, принимать у себя мужчин? Мне бы не хотелось навлечь на вас неприятности.

– Автомобиль мы оставили возле церкви, и никто не знает, что вы здесь. Как бы там ни было, я не получала на этот счет особых указаний.

Ослепленный девичьей красотой, он не сводил с нее глаз, отслеживая каждую перемену в выражении лица. Изора распустила волосы, и они волнами упали на плечи. Белая шерстяная кофточка облегала грудь и стройную талию. Спереди она застегивалась на перламутровые пуговицы, и легко было представить, как он одну за другой их расстегивает…

Сразу по приезде девушка убежала в туалетную комнату переодеться, а он стал растапливать дровяную печку. Ситуация обоим представлялась странной и неприличной. И все же они старались вести себя непринужденно, как старые приятели или кузены, оказавшиеся вдвоем в заброшенной хижине.

– Как продвигается расследование? – спросила она, чуть наклонив головку.

– Это такой обходной маневр? Хотите узнать, как дела у мсье Амброжи?

– Думаю, вы все равно ничего не расскажете. Ну и пусть! Я ужасно разозлилась на себя, когда его арестовали, но на вас – еще больше. Впрочем, если мсье Амброжи не виноват, его отпустят.

– Думаю, он действительно не виноват, и я это докажу. А пока мы можем поговорить о чем-то более приятном? Постоянно быть при исполнении – тяжело даже для полицейского.

Изора встала, ощущая некоторую нервозность. Убрала грязную посуду, вынула из шкафа бутылку белого вина. Он следил за ней глазами, попутно любуясь изгибом бедер под тканью юбки.

– Тома Маро рассказал мне сегодня о своей сестре Анну, – завел он непринужденный разговор, пытаясь отвлечься от одолевавшего его желания. – Вы ездили к ней с мадам Маро и вашим женихом, верно?

– Жером мне больше не жених, иначе я не пригласила бы вас на ужин. Но мне показалось, вы хотели поговорить о чем-то приятном, – ответила Изора с ноткой упрека. – Анна скоро умрет, и мать с братом будут с ней каждый день, до самого конца. А мне хотелось бы забыть обо всем, хотя бы сегодня вечером!

– Простите, я допустил бестактность.

Ничего не ответив, она поставила перед гостем варенье и хлеб и показала на бутылку с вином.

– Вы хотите опьянеть, Изора? Поостерегитесь! Если вы снова сделаете мне скандальное предложение, я ведь, вопреки своим принципам, могу и согласиться!

– Я всего лишь наслаждаюсь свободой, которой раньше не имела, инспектор.

Жюстен поморщился: такое обращение было ему неприятно. Изора, между тем, что-то делала у него за спиной. Чиркнула спичка, и в следующее мгновение электрическая люстра под потолком погасла: девушка зажгла старую керосиновую лампу и поставила ее на буфет. Комната наполнилась мягким, успокаивающим светом.

– Так лучше, – хрипло проговорил он, сглатывая комок в горле. – Вы могли бы зажечь одну-две свечи – было бы еще романтичнее.

– Бабочки обжигают крылья о пламя свечи. В детстве я не могла смотреть на их страдания. Они падали в горячий воск и били крылышками, а я их жалела. Часто добивала, как бы ужасно это ни выглядело, и тогда отец говорил, что я – малахольная.

– Отвратительное слово! Странно слышать грубые речи из ваших уст. Известно ли вам, Изора, что вы – чудесное создание? С некоторых пор я не могу представить себе мир, в котором вас бы не существовало. Когда я навсегда уеду из Феморо, – не знаю, правда, когда именно, – у меня будет одно утешение: знать, что вы здесь, прекрасная, молчаливая и таинственная! Этот печальный шахтерский поселок поначалу показался мне черным и мрачным, но потом явились вы и осветили мир своим присутствием!

Изора в волнении опустила голову. Тома часто делал ей изысканные комплименты, но слова полицейского, прочувствованные и, вне всяких сомнений, искренние, произвели на нее совершенно другое впечатление. Они были сказаны не в утешение, потому что ее кто-то обидел или наказал, а в душевном порыве. Он просто открыл ей свое сердце, обнажил чувства.

– Благодарю вас, мсье, – пробормотала она, превозмогая стеснение.

Изора осмелилась, наконец, поднять глаза. Девер выглядел усталым, но его карие глаза сверкали нежностью. Прядь светло-каштановых волос упала на лоб, отчего он стал выглядеть моложе. Он улыбался.

– Вы мне нравитесь, правда, – призналась девушка.

Жюстену хватило ума не отвечать, воздержаться от привычной иронии. Он позволил девушке себя рассматривать, читая в ее бездонных глазах явный призыв.

– Налейте вина, – прошептала Изора низким мелодичным голосом. – Нужно выпить за мою новую жизнь!

– Вы хотите сказать, за ваше обновление? Это слово подходит лучше. Изора, я с трудом вас узнаю́. Вы кружите мне голову. Чего вы от меня хотите?

– Уроков, мсье Девер.

От растерянности он не нашел, что сказать. Отпивая маленькими глоточками вино из бокала, Изора по-прежнему не сводила с него глаз, задумчивая и безмолвная.

«Я сейчас на побережье, на дюне, – думала она, поднося к губам третий бокал. – Ветер ласкает мои ноги, поднимает юбку… Еще немного – и я побегу вниз, к линии прибоя, и брошусь в океан. Волны уложат меня на мокрый песок, будут перекатывать во все стороны, а я буду голая и отдамся их страсти…»

Жюстен тоже молчал, но себе наливал побольше, чтобы не дать ей шансов опьянеть. Изора решила ему отдаться – теперь он был твердо уверен. От этой мысли бросало то в жар, то в холод, ощущение радовало и пугало одновременно, как если бы речь шла о святотатстве. Природная порядочность нашептывала, что нужно уйти, и как можно скорее.

– Изора, уже поздно, мне пора, – неожиданно заявил он.

– Но мы еще не приступали к десерту…

– Ничего не поделаешь.

Он передернул плечами, встал, взял пальто и надел шляпу.

– Нет! Прошу вас, Жюстен, останьтесь!

Она остановила его у двери, прильнула к груди. Ему ничего не оставалось, кроме как наклониться и поцеловать ее в губы, но так нежно и едва ощутимо, что девушка, не отдавая себе в том отчета, обвила руками его шею. Сладкий и бесконечный, поцелуй пьянил, пробуждая каждую клеточку девичьего тела, заставляя ее трепетать от чистейшей радости. Уже знакомая теплая волна вожделения родилась в самом интимном местечке и поднялась выше, разливаясь внизу живота. Ей захотелось увлечь его на кровать, как она проделала это сегодня с Жеромом, – таким же неловким и нетерпеливым порывом.

– Секунду, мадемуазель, – возразил Жюстен, придерживая ее за талию. – Если я правильно понял, вы хотите взять урок, поэтому я просто обязан вести себя, как полагается хорошему учителю.

– Пожалуйста, не нужно слов! – томным голосом попросила Изора.

– Изора, мое прекрасное дитя, предупреждаю: я сделаю, как вы просите, если вы действительно хотите ускорить события. Но для вас предпочтительнее было бы сохранить приятные воспоминания, чем большинство молодых женщин похвастаться не может.

Он почувствовал, как она напряглась и вот-вот отстранится, и поцеловал ее снова, медля с ласками, всего лишь придерживая ее крепкой рукой. Эксперт в искусстве поцелуя, он был внимателен к малейшей реакции, следил, как снова становится податливым ее тело.

Со своей стороны, она удивлялась тому, какое удовольствие испытывает от чувственного слияния губ – без настойчивого вмешательства языком с его стороны. Это было лучше, чем с Жеромом. Наконец, Жюстен ее отпустил.

– Перейдем к более серьезным вещам, – с улыбкой сказал он. – Профессор Девер сейчас объяснит вам, моя красавица, основные правила. Правило первое: счастливый избранник должен предварительно освежиться в ванной. Гигиеной мы не пренебрегаем ни при каких условиях!

– Но я уже чистая, – смущенно пробормотала девушка.

– Не сомневаюсь. Я говорил о счастливом избраннике.

Подмигнув, он удалился. Изора осталась в растерянности, не зная, чем себя занять в его отсутствие. Сердце колотилось в груди. Она вспомнила темный напряженный член Жерома, и сомнения вернулись… «Женевьеве в первый раз было больно, – подумала она. – Но наверняка не так, как во время родов! Мама говорила, что чуть не умерла, когда рожала Эрнеста. Жюстен производит впечатление человека деликатного, в нем нет грубости…»

Примирившись с необходимостью немного подождать, девушка улеглась на кровать. Такой он ее и застал – расслабленной, с умиротворенным лицом. Не говоря ни слова, он устроился рядом.

– Почему? – спросил он, склонившись к ее уху. – Почему сегодня? И почему я, противный полицейский инспектор, старик, которому недавно исполнилось тридцать два?

– А мне в январе будет девятнадцать! И не называйте себя стариком, это смешно!

– Хорошо, но повторяю вопрос: почему?

– Вы мне нравитесь. Вы спасли мне жизнь, и я слышала, что вы говорили в среду вечером, когда несли меня на руках. Голос долетал будто бы издалека, но я разобрала все слова, и это было приятно. Как будто кто-то меня любит…

Жюстен погладил ее черные, как смоль, волосы, любуясь их блеском.

– Вас есть кому любить, мадемуазель! Вас любят брат, Женевьева и Тома. Правда, не так, как вам хотелось бы, тут я спорить не стану. И ваши родители, что бы вы об этом ни думали.

– А вы? Вы хоть немного меня любите?

– Боже, как неприятно, когда тебя допрашивают! – пошутил он, стремясь скрыть волнение. – Изора, не знаю, можно ли любить женщину, с которой знаком всего лишь месяц. Скажу честно: я до безумия в вас влюблен, а это чувство несколько отличается от глубокой привязанности. С нашей первой встречи я был вами очарован, увлечен. Я сопротивлялся, называл себя идиотом, потому что очень скоро понял, что вы обожаете привлекательного Тома Маро. Удалось ли вам побороть в себе чувство к нему? Или вы решили взять уроки удовольствия в отместку?

– Нет, это не тот случай. Но так ли необходимо все объяснять? – недоумевала она. – Вы делаете все, чтобы я передумала, а жаль. Я решила жить полной жизнью, выбросив Тома из головы. Он женат и скоро станет отцом. Я была для него названной сестренкой, несчастной девочкой, которую нужно утешать и защищать. А теперь – хватит! Забудем о нем!

Жюстен нежно поцеловал ее в лоб, в щеки, в кончик носа, потом снова, и с той же деликатностью, занялся губами. Изора закрыла глаза, смущенная тем, что он так близко. От мужского тела исходило приятное тепло, и, сама не замечая, что делает, она одной рукой провела по его плечу, обняла за спину, а вторую сунула в ворот рубашки. И тогда он поцеловал ее уже по-другому, более настойчиво, и она ответила, замирая от желания, пронизывающего ее девственное тело.

– Правило второе, – прошептал он, силясь отдышаться. – Раздеваться следует медленно, постепенно обнажая свои прелести…

Она не осмелилась ответить. Не открывая глаз, принимала его ласки – волнуясь и в то же время сгорая от нетерпения. Решимость Изоры стать женщиной именно сейчас проистекала из дурманящего ощущения свободы. Это был ее выбор, ее решение, и в глубине души она собой гордилась. Полицейский расстегнул на ней кофточку, под которой оказалась синяя атласная комбинация, отделанная кружевом. Сквозь ткань просматривались напряженные соски. Он коснулся их пальцем, снял с девушки юбку.

– Ты такая красивая, – вздохнул он, переходя на ты. От осознания исключительности происходящего у него перехватывало дыхание.

Фигура Изоры, не утратив подростковой утонченности, сочетала в себе худобу и восхитительные женственные округлости. Он провел ладонью по ее бедрам, очертил указательным пальцем контур щиколотки, обтянутой какой-то тоненькой шелковистой тканью.

– Шелковые чулки? – заметил он.

– Подарок Женевьевы, – ответила девушка вполголоса. – И все остальное тоже – духи, одежда…

– У тебя восхитительное тело, – проговорил он с восторгом. – Остальное меня не интересует…

Инспектор Девер имел немалый опыт в отношениях с женщинами. Но Изора была особенная, удивительная, сильная, и ему хотелось оказаться на высоте, быть достойным того дара, который она ему преподносит, и больше всего – доставить ей радость, дать насладиться сексуальным актом.

– Не бойся, – сказал он нежно. – Я слишком тебя уважаю и не стану принуждать. Если захочешь остановиться, я пойму.

– Нет, я хочу продолжать, я не боюсь, поверьте! – горячим шепотом отозвалась она.

Он опустил бретели комбинации так, чтобы обнажились ее груди – молочно-белые, с коричневыми сосками. Он поцеловал каждую, поласкал кончиком языка, потерся лбом. Изоре не хватало воздуха, дыхание стало прерывистым. Жюстен еще долго колдовал над ее телом – целовал нежно в губы, затем ласкал грудь и снова возвращался к губам. А потом вдруг отодвинулся, наклонился к ее животу и стянул с нее шелковые трусики.

Через мгновение он мягким движением развел ей ноги, открывая доступ к ее сокровищу. Она замерла, ожидая, что сейчас он в нее войдет. Однако, к ее ужасу, он поцеловал прямо туда – в нежные складочки плоти, спрятанные в самом тайном уголке ее тела, под завитушками волос, таких же черных, как и ее грива.

– Нет! Что вы делаете? О нет! – запротестовала она.

Однако он настоял на своем, и она перестала противиться, утонув в головокружительном забытье. Забыв о стыде, она отдалась неизведанному ранее удовольствию, которое дарили ей эти дерзкие ласки. Она изогнулась, подалась навстречу, открылась, издавая короткие жалобные всхлипы, не в состоянии думать о чем бы то ни было. Скоро ощущение пустоты, острой жажды заставило ее стонать: низ живота пылал огнем. Она нуждалась в нем, ему предстояло избавить ее от этой пустоты, заполнить собой ее всю, усмирить охватившее ее безумие.

Жюстену передалось ее нетерпение и, двигаясь с бесконечной осторожностью, он приготовился взять последний рубеж – ее девственность. Изора сдержала крик и тут же впилась пальцами в его бедра, умоляя не останавливаться.

– Прости, – прошептал он, растроганный до слез.

Он продолжил продвижение вглубь и, наконец, замер. Она смотрела на него блестящими глазами цвета ночи, в которых он просто утонул.

– Я соврал тебе, – признался он едва слышно. – Я тебя люблю, Изора, как никогда не любил ни одну женщину. Так, как тебя, – никогда!

Он закрыл глаза, и они снова обменялись страстным поцелуем.

– Я мог бы оставаться в тебе до самой своей смерти, – сказал он, по-прежнему сохраняя неподвижность.

Она сладко улыбнулась в ответ и обняла его крепче. И тогда он начал двигаться в ней взад-вперед, сначала потихоньку, потом – быстрее. Изоре казалось, будто ее уносит в прекрасный мир наслаждений, где золотыми всполохами сверкает блаженство. Она утонула в нарастающем возбуждении, от которого хотелось плакать, смеяться и кричать. Крошечная частичка ее тела, казалось, полыхала в огне, ежесекундно порождая порывы наслаждения, которое становилось все более острым, почти невыносимым. И вдруг перед ней возникло видение бушующего океана, и огромная волна, увенчанная пеной, подняла ее высоко в небо. Она взлетела, словно отданная всем ветрам, содрогаясь в невыразимом экстазе…

Спустя некоторое время она лежала на кровати, мечтательно улыбаясь и наслаждаясь упоительным ощущением расслабления и счастья, похожим на чудесное забытье, в котором больше не было места событиям прошлого.

Она ни на миг не задумалась, что именно делает Жюстен. А он, между тем, вышел из нее еще до того, как излилось семя, чтобы собрать его в специально приготовленный носовой платок. Мужчина встал и уже успел натянуть брюки.

Приподнявшись на локте, девушка успела заметить, как он выбросил что-то в печку.

– Что вы делаете? – поинтересовалась она ласково.

– Правило третье: не рисковать. Девушек и дам следует оберегать от неприятностей, – слегка смутился он.

Он продолжал предложенную Изорой игру, скрывая за ней восторг, силу своего желания и глубину чувств.

– Ах, могли бы не беспокоиться! – покраснела девушка.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он снова присел на кровать и посмотрел на нее. Изора уже подняла бретельки комбинации, но и сейчас, с растрепанными волосами и обнаженными плечами, она показалась ему ослепительно красивой.

– Я говорю серьезно. И простите, что до сих пор «выкаю»… Просто ничего страшного не произошло бы. Я не смогла бы забеременеть.

Ответ обескуражил Жюстена. Он погладил девушку по щеке.

– Умнейшая из учениц, теперь вы даете урок своему профессору? – иронично заметил он.

– Моя кормилица Югетта была чуть-чуть ведьмой, а может, знахаркой. Родители отдали меня ей на воспитание младенцем, а потом забрали, но я тайком бегала ее проведывать. Она жила недалеко от фермы. Однажды, когда мне было тринадцать, случилось нечто, что очень меня испугало и встревожило. Ну, вы понимаете? Ничего не сказав матери, я побежала с вопросами к Югетте. Она все объяснила. Бедняжка, в свое время она родила дочку, которая через три месяца умерла. Это ей предназначалось молоко, которым Югетта меня вскормила… Так вот, моя кормилица очень горевала и не хотела пережить такое снова. Она стала считать свои «луны» – так она называла «плохие» периоды у женщин. И, уверяю вас, это сработало: больше детей у нее не было. И у моей матери тоже – Югетта и ее научила. Выходит, что незадолго до и сразу после «плохого» периода риска забеременеть нет.

Жюстен внимательно выслушал ее и понимающе кивнул: девушка говорила со знанием дела.

– Значит, если я правильно понял, для вас сейчас опасности нет. Вы уверены, Изора? Жаль, что я не знал заранее.

Ее смех прозвучал тихо, чувственно и слегка провокационно.

– Можете говорить мне ты, меня это не смущает… Вы очень спешите вернуться в Отель-де-Мин, да, инспектор?

Она откинулась на подушки.

– Совершенно не спешу, но я хотел бы знать, как случилось, что неразговорчивая и неприветливая девушка вдруг превратилась в очаровательную одалиску, эдакую бесстыжую соблазнительницу…

– Честно, не знаю! Наверное, причина – в моих несчастьях, белом вине или, быть может, в ощущении свободы.

Жюстен отметил про себя, что ей знакомо слово «одалиска», и это порадовало. Изора демонстрировала редкую образованность и живой ум. В довершение ко всему, ей несвойственно притворное целомудрие. «Я женюсь! Хочу на ней жениться, чтобы никогда не расставаться! – Мысли сменяли одна другую. – Я увезу ее в Париж. Нельзя оставлять ее в этом захолустье, как в тюрьме…»

Она взяла его руку и сжала своими маленькими пальчиками, словно прочла его мысли.

– Изора, я счастлив, очень счастлив, – признался он. – Но одна вещь меня тревожит. Почему вы с Жеромом изменили свои планы?

– Он считает, что, даже не попытавшись меня завоевать, предложил сделку, недостойную его чувств, – это его собственные слова. Дома мне приходилось несладко, и он попросил выйти за него, чтобы я имела возможность жить рядом с Тома, а заодно и сбежать от отца.

– Звучит мерзко, – не стал спорить Девер.

Личико Изоры посерьезнело. Она с тревогой посмотрела на полицейского.

– Что с тобой? – забеспокоился он.

– Сегодня в Сен-Жиль-сюр-Ви – в доме, который сняла мадам Маро, – я повела себя очень дурно, – тихо призналась девушка. – У меня было странное настроение, и когда мы с Жеромом остались наедине, я его поцеловала. А потом попросила… словом, я хотела с ним переспать, чтобы понять, приятно это или ужасно. Правда, в последний момент передумала и убежала.

Жюстен был несколько озадачен признанием. Помолчав несколько секунд, он прошептал:

– Бедный парень, я сочувствую ему от всего сердца! Однако какой удар по моему самолюбию! Я-то думал, что ты теряешь голову только со мной, хочешь меня одного!

– Это правда. – Она придвинулась, чтобы его обнять.

Прижавшись к его груди, – так, чтобы он не видел ее лица, – девушка добавила:

– Только не расстраивайся! Когда Жером меня целовал, я представляла на его месте тебя. Уже тогда мне казалось очевидным, что с тобой мои ощущения и приятное возбуждение, от которого дрожали колени, – все было бы намного сильнее и ярче. А потом выяснилось, что ты ждешь меня на вокзале. Я восприняла это как знак…

Испытав упоительное чувство облегчения, Жюстен приподнял ее с постели и впился в губы, ища новых поцелуев. Оба отдались безумной страсти, сжигавшей их изнутри. Теперь комбинация полетела на пол, а полицейский снял с себя брюки и рубашку. Нагота восхитила Изору – чувство было такое, будто это уже не она, а другая девушка, которая родилась в то самое мгновение, когда вся открылась взгляду мужчины…

Очень скоро он забылся внутри нее, околдованный ее пылкостью и неистовой радостью. Больше часа они не могли насытиться удовольствием, которое давали друг другу, и, словно четки, нанизывали тайные законы экстаза, не отвлекаясь ни на какие предосторожности. Изора постигала новую науку с энтузиазмом и не противилась, даже когда он захотел полюбоваться ею во всех ракурсах, увидеть все тайные местечки, которые она никогда и никому не показывала.

И все же она устала раньше, чем он.

– Я хочу есть! А ты? – улыбаясь, прошептала она.

– Очень хочу! Просто мечтаю о ломте хлеба с вареньем!

Изора встала, и тело отозвалось болью, закружилась голова. Жюстен нехотя оделся, но туфли и пиджак надевать не стал. Изора завернулась в атласный пеньюар, который, в числе прочего, подарила Женевьева, и прибавила огня в керосиновой лампе. Перспектива поесть хлеба с вареньем в обществе Жюстена грела сердце.

– С тобой все просто, – щебетала она. – Очень просто!

Он хотел ответить, как вдруг кто-то забарабанил в дверь флигеля. Стук сопровождался громкими рыданиями.

– Мадемуазель, откройте! Сжальтесь надо мной! Откройте!

Это был голос Вивиан Обиньяк. Удивленные Изора и Жюстен не смели шевельнуться.

– Скорее, мне нужна ваша помощь! Прошу, откройте!

– Сейчас! – откликнулась Изора.

Полицейский тем временем уже схватил шляпу, пиджак, галстук и туфли. Она жестом указала на туалетную комнату. Он молча кивнул.

– Мадемуазель, умоляю, откройте! – стенала под дверью Вивиан. – Муж не должен меня увидеть! Умоляю!

Перепуганная Изора крикнула, что уже идет, а сама протянула Жюстену коробку с сигариллами – он быстро сунул ее в карман.

– Выберешься через окошко в туалете, оно как раз в задней стене дома, – едва слышно проговорила она.

Он поцеловал ее в губы и ускользнул в крошечное помещение – то самое, где Изора едва не распрощалась с жизнью. Дверь так и не починили. Он прислонился к ней спиной, приводя себя в надлежащий вид. Изора же впустила в дом Вивиан Обиньяк. Хозяйка была в ночной рубашке и в наброшенном сверху меховом полушубке. Волосы – в беспорядке, вид – испуганный.

– Спасибо! Скорее закройте дверь на ключ! Господи, какое счастье, что вы дома! Я увидела, что сквозь ставни пробивается свет, и подумала о вас… Сейчас сюда явится мой муж. Я заперла его в ванной, но он поднял такой шум, что кто-то из прислуги уже наверняка его выпустил. Пожалуйста, если он постучит, скажите, что ничего не видели и не слышали. Хотя нет, вам он, конечно, не поверит. Лучше так: вы слышали плач, и я, по вашему мнению, пошла в пресбитерий. Марсель не посмеет явиться к священнику и устроить там скандал! Слух быстро разлетится по поселку, ведь Жизель очень болтлива… Жизель, экономка нашего кюре!

Произнеся свою сбивчивую тираду, Вивиан пошатнулась и вцепилась в руку Изоры.

– Мы, женщины, должны помогать друг другу, – пробормотала она. – По ночам муж не оставляет меня в покое. Принуждает спать с ним, а у меня два месяца назад случился выкидыш. С того времени начались проблемы по-женски, но разве ему это интересно? Раньше меня защищали собаки, особенно старший, Дюк. Он рычал и не подпускал ко мне Марселя. Славные были боксеры… Если бы я могла отправиться в Париж, как планировала! А виноват во всем противный инспектор. Если бы не он, я давно уехала бы из этой провинциальной дыры и наслаждалась бы сейчас компанией сестры и матери!

– Сочувствую вам, мадам, – вежливо сказала Изора.

Девушка пыталась сообразить, слышит ли их сейчас Жюстен. Интуиция подсказывала, что он до сих пор в доме. «Если бы он вышел, я бы услышала хоть какой-то звук!» – рассуждала она.

Ей было жаль расстроенную хозяйку, поэтому она как могла старалась ее утешить.

– Мадам, я понимаю, что вы сейчас чувствуете, и сделаю все, что от меня зависит, чтобы вас защитить. Ваш супруг вас бьет?

– Нет, он не поднимает на меня руку, но я бы предпочла побои! Не выношу, когда он ко мне прикасается, а он ведь настаивает. Не могу больше терпеть.

Вздрагивая всем телом, она разрыдалась. Изора заметила, что красивые бархатные тапки хозяйки совершенно промокли.

– Боюсь, что Марсель скоро явится! Мне страшно! Он не должен узнать, что я здесь. А, он уже идет, слышите?

Со стороны парка доносился мужской голос. Хозяин снова и снова повторял женское имя, перемежая призывы с невнятными ругательствами. Вскоре в дверь постучали, на этот раз намного громче и сильнее.

– Мадемуазель, откройте! – потребовал Марсель Обиньяк. – Я точно знаю, что жена спряталась в вашем доме! Предупреждаю, если не послушаетесь, я вышвырну вас вон завтра же утром! У моей жены нервный срыв, и я уже позвал доктора Бутена.

Изора прильнула к дубовой двери. Во рту пересохло от волнения.

– Мне очень жаль, мсье, но мадам здесь нет.

– Вранье! – рявкнул мужчина. – Она не могла далеко уйти. Вы слышали, что я сказал? Открывайте, или потеряете место. Это я плачу жалованье прислуге, а не моя жена, поэтому без зазрения совести отправлю вас обратно на навозную кучу! Мне не нужна фермерская дочь, которая шныряет по дому и всюду сует свой нос!

Вивиан умоляюще смотрела на Изору. Она была уверена, что угроза мужа возымеет действие – девушка растеряется и выдаст ее.

– Увольняйте, если считаете нужным, мсье, – не испугалась новая экономка. – Но если позволите выразить мое мнение, то, на мой скромный взгляд, мадам могла найти приют в доме священника, как поступают все мятущиеся души. Отец Жан никому не отказывает в помощи.

Последовало короткое молчание. Потом снова заговорил мужчина, однако на этот раз не Марсель Обиньяк.

– Добрый вечер, господин директор! Сегодня мне открылась новая грань вашей личности, – произнес из-за двери Девер. – Отправлять очаровательную девушку на кучу навоза… Звучит очень грубо, вы не находите?

– А, инспектор! Что вы делаете в моем парке в столь поздний час?

– Еще и двенадцати нет, мой дорогой мсье. Я работаю.

Изора и Вивиан навострили уши, стараясь не упустить ни слова.

– Расследование еще не закончено? Вы же арестовали Амброжи. Я нашел у себя на столе вашу записку.

– Я настоял, чтобы вам ее доставили, несмотря на то, что вас не было на месте.

– У меня тоже есть обязанности, инспектор. Я принимал инженеров из Ньора. Компания ищет подходящее место для новой шахты, такой же рентабельной, как Пюи-дю-Сантр. В этом году мы добыли двадцать тысяч тонн угля.

– Углекопы добыли двадцать тысяч тонн, – сухо поправил полицейский.

– Не будем играть словами. Вернемся лучше к нашему делу. Вы заполучили своего преступника и теперь можете вздохнуть свободно.

– Пока это подозреваемый, мсье, всего лишь подозреваемый. Увы, я так и не смог разыскать орудие преступления. А возможные свидетели покоятся на поселковом кладбище. Не вернуться ли вам в дом? На улице холодно, а вы в одной рубашке и домашних туфлях…

Вивиан нервно прыснула. Изора же попыталась представить себе эту сцену. Жюстен наверняка выглядел как человек, вышедший из автомобиля, и Марсель Обиньяк никогда бы не догадался, что полицейский только что выбрался из окошка туалетной комнаты в его же флигеле.

– Я требую объяснений, Девер, – заявил он. – Что вы делаете у меня в усадьбе?

– Присматриваю за важным свидетелем – мадемуазель Мийе. От нее я узнал, что у Станисласа Амброжи был пистолет, и теперь опасаюсь, как бы другие углекопы-поляки не надумали ей отомстить. На суде ее выступление будет решающим. Поручаю вам позаботиться о ней, мсье Обиньяк. И если вы решите ее уволить, мне придется поселить ее в Отель-де-Мин, разумеется, за ваш счет.

– О нет, об этом речи быть не может. Завтра же извинюсь перед мадемуазель Мийе. Я позволил себе лишнее, поскольку весьма встревожен. У моей жены слабые нервы. Она изводит меня своими капризами, жалобами и слезами. Что бы я ни делал, ей все не так! Даже если бы я прошелся по улице на руках или станцевал джигу на людях – она и тогда нашла бы повод поплакать. Инспектор, вы оказали бы мне огромную услугу, если бы разрешили ей уехать на неделю в Париж.

– Скоро это станет возможно.

– Теперь уже нет смысла беспокоиться: в будущую пятницу домой возвращаются дети. Они учатся в религиозной школе в Ла-Рош-сюр-Йоне, разумеется, на полном пансионе. А теперь позвольте пожелать вам спокойной ночи, инспектор. Моя супруга переночует в пресбитерии или же, я полагаю, вернется домой, как только пройдет блажь. Да, такова семейная жизнь! Супруги ссорятся, ну, или по меньшей мере между ними существуют разногласия. Сожалею, что вам пришлось стать свидетелем моей вспышки. Признаюсь, весьма нелепой…

– О, не извиняйтесь, – ответил Девер с какой-то странной интонацией.

Замешательство Обиньяка было настолько явным, что даже Изора это почувствовала. Вивиан же с негодованием закатила глаза.

Мужчины обменялись рукопожатием. Жюстен, надо полагать, успел сделать несколько шагов, но голос его прозвучал четко, когда он обронил как бы в задумчивости:

– Я собираюсь устроить Шарлю Мартино по прозвищу Тап-Дюр очную ставку с мсье Амброжи. Утром вызову Мартино к себе в кабинет, так что предупредите бригаду, что их начальник запоздает. Может статься, я задержу его на целый день. Понимаю, это не слишком приятно – когда бригадир не является на работу.

– Мы все уладим, – пообещал Марсель Обиньяк. – Его заменит Гюстав Маро. Делайте свое дело, инспектор.

Последнюю фразу директор компании произнес несколько изменившимся голосом. Изоре стало не по себе, а Вивиан снова заплакала.

– Мадам, успокойтесь, прошу вас, – обратилась к ней девушка. – Ваш муж ушел, и бояться вам больше нечего. Прилягте! Я накрою вас покрывалом, чтобы вы согрелись. Могу приготовить травяной чай.

– Полагаю, у Женевьевы должна быть фруктовая водка. Кухарка сливает то, что остается на донышке, в отдельную бутылку и отдает ей…

– Водка? Сейчас поищу, мадам.

– Мы одни и можем разговаривать без излишнего официоза, – сказала Вивиан, кутаясь в меха. Она сидела на стуле возле печки. – Я буду называть вас Изорой. Надо же, как нам повезло! Если бы не инспектор, муж вполне мог бы выломать ставни или даже дверь.

Изора была обескуражена случившимся, но задавать вопросы хозяйке все же не решилась.

– И почему вы не поставили меня в известность, что замешаны в полицейском расследовании? – продолжала Вивиан. – Но я вас поздравляю: это правильный поступок – изобличить преступника. И то, что им оказался поляк, меня совершенно не удивляет. Я предупреждала Марселя еще во время войны, когда он только привез в Феморо иностранцев для работы в шахте… Этот человек должен заплатить за содеянное! И ваш друг, который вам так дорог, – вы рассказывали о нем вчера вечером! – он ведь тоже мог погибнуть. Подумать только!

Шокированная жестокостью, таившейся в словах хозяйки, Изора удержалась от комментариев. Она нашла бутылку водки и налила немного в стакан.

– Вот то, что вы просили, мадам!

– Спасибо. Выпейте и вы немного, у вас странный вид.

– Нет. Не сочтите меня ломакой, мадам, но для меня это слишком крепкий напиток и не пойдет на пользу.

Вивиан обвела комнату взглядом. В уголках ее губ залегла горькая складка.

– Люблю этот флигель. Прошлым летом я часто пряталась здесь, в прохладе и полумраке. Женевьева взяла продолжительный отпуск – почти на пять месяцев. У меня был ключ, о котором я никому не говорила, чтобы иметь возможность хотя бы ненадолго уединиться. От детей так быстро устаешь! Мой сын Поль – настоящий шалопай! Мне нравится это слово – шалопай… Софи тоже – только бы побегать и пошалить! Монахини никак не могут с ними сладить.

– Я с удовольствием ими займусь.

– Ах да, теперь вспомнила! В будущем году, в октябре, вы станете учительницей. А теперь расскажите-ка, как вы разузнали, что этот углекоп-поляк – убийца?

Изора так утомилась морально и физически, что решила присесть. Сегодня она встала в пять тридцать и за день пережила массу треволнений, не говоря уже о любовной схватке, после которой остались немного болезненные ощущения.

– Я разочарую вас, мадам, если скажу, что ничего не разузнавала. Я всего лишь имела глупость повторить чужой секрет, о чем очень сожалею. Я хорошо знаю мсье Амброжи и уверена, что он не виноват.

Вивиан встала и смерила девушку внимательным пронизывающим взглядом. На лице отразилось неприкрытое недоумение.

– Не виноват? Что ж, вполне может быть. Но тот, кто пошел на такое, кто без колебаний застрелил человека… Это было жестокое и наверняка предумышленное убийство. Стрелять из пистолета в забое, когда два бригадира опасались взрыва рудничного газа, – само по себе преступление!

– Меня не посвящали в такие подробности. Когда в шахте произошел взрыв, я была в Ла-Рош-сюр-Йоне, а потом – на ферме у родителей.

– Боже мой! Ферма, ваш отец-изверг! И Марсель еще смеет говорить, что отправит вас обратно на навозную кучу! Когда супруг злится, становится грубияном. Мне неудобно перед вами, Изора. Скажите, вы ведь придете завтра утром на работу? Вы меня не бросите?

– Конечно не брошу, мадам, но сейчас нам пора спать. Я поставлю себе раскладную кровать. Вам нужно отдохнуть.

– Я выпью еще водки… Мне уже лучше. Вы не против поговорить о другом? Завтра вечером у нас ужинают друзья – нотариус и доктор, разумеется, с супругами. Ближе к полудню Бернар отвезет вас на машине на рынок в Фонтенэ-ле-Конт. Вы сами составите меню.

Услышав новость, Изора оживилась. Судя по всему, вечерний скандал никак не повлиял на светские планы семейства Обиньяков, и ей предоставится возможность продемонстрировать свои способности. Прикрыв глаза, она стала вспоминать: «Сколько раз, учась в Париже, я бегала в Ле-Аль[51], чтобы поглазеть на продукты и дорогущую снедь, вкуса которой я не знала!»

– Только не засыпайте, пожалуйста! – всполошилась хозяйка.

– Я думаю, мадам. В качестве закуски – лангустины под майонезом с зеленым салатом. Основное блюдо – жареные перепела на пюре из каштанов, затем – жаркое из говядины и жареный картофель. На десерт – слоеные пирожные с кремом.

– Боже мой, великолепно! Немного простовато, но все равно замечательно. Что ж, мне пора возвращаться к родным пенатам. Тем более что выбора у меня теперь нет.

– А как же ваш муж, мадам? Мне показалось, он на вас злится.

– Он уже успокоился, руку даю на отсечение. Вы очень добры, Изора, но у меня свои привычки. Мне нужна моя комната, знакомая обстановка, уединение. Даже не пытайтесь меня понять.

Неординарная молодая дама встала и направилась к двери.

– В худшем случае дам ему то, чего он хочет, благо выпила я достаточно, – обреченно сказал она. – На несколько дней он оставит меня в покое. Знаете, Изора, Женевьева ни разу не была свидетельницей подобных сцен между мной и Марселем. Думаю, нет смысла рассказывать ей, да и вам не стоит беспокоиться по этому поводу. У меня восприимчивая натура, и все неприятности – выкидыш в октябре, затем трагедия в шахте, отравление собак, отъезд Женевьевы – окончательно расшатали мне нервы. Я так радовалась, когда она вернулась, и вдруг она бросает все, чтобы сбежать с женихом! Это ваш брат, не правда ли? И, как я поняла со слов Женевьевы, настоящий красавец…

– Да. У него золотисто-карие глаза, светло-каштановые вьющиеся волосы, прямой нос, высокий лоб и в довершение – очень обаятельная улыбка, – перечислила достоинства брата Изора, и у нее болезненно сжалось сердце. Было ясно, что Женевьева не стала ничего рассказывать хозяйке.

– Ах, любовь! – воскликнула Вивиан. – Спокойной ночи, Изора. Жду вас завтра в половине девятого. Жермен, наша кухарка, поставит завтрак на поднос, а вы принесете ко мне в спальню.

– Хорошо, мадам.

Когда это противоречивое существо скрылось, наконец, с ее глаз, Изора с облегчением вздохнула. Хозяйка казалась ей жалкой и в то же время очаровательной, несносной и вызывающей умиление. Однако она сомневалась, что их будущие отношения с мадам Обиньяк будут безоблачными. «Из меня не получится образцовой прислуги, – думала девушка. – Слишком долго я подчинялась, гнула спину и тяжело работала на родителей!»

Она подбросила в печь поленце побольше, перенесла керосиновую лампу на стол у изголовья кровати и с наслаждением скользнула под шерстяное одеяло, даже не сняв атласный пеньюар. Это было такое блаженство, что она невольно улыбнулась. «Никогда не имела такого мягкого матраса, легкой пуховой подушки… И не засыпала в теплой комнате», – перечисляла она, и мысли становились все туманнее.

Глухой стук в глубине дома развеял дрему. Борясь со страхом, девушка привстала. Послышался щелчок, затем чьи-то осторожные шаги по паркету. Через секунду возле кровати появился Жюстен – в шляпе и при галстуке.

– Я вернулся пожелать тебе спокойной ночи и поцеловать на прощание, – прошептал он, наклоняясь. – Убегая, я оставил распахнутым окно в туалете, и его нужно было закрыть. Но, как выяснилось, сделать это можно только изнутри.

– Я забыла, – призналась Изора, потрясенная его внезапным появлением, которое сделало бы честь любому взломщику. – Я так устала! Я уже почти спала.

– Спи, мое сокровище, – шепнул он, нежно целуя ее в губы. – Завтра я вынужден ненадолго отлучиться, но я вернусь. Будь осторожна.

Полицейский хотел сказать что-то еще, но передумал. Изора подарила ему слабую улыбку.

– Я уже заперла дверь за Вивиан Обиньяк, а теперь придется вставать и закрывать за тобой. – От усталости она с трудом ворочала языком.

– Прости, но сон покажется еще слаще, когда ляжешь, наконец, в постель, справившись с неожиданным маленьким затруднением. И это – правило четвертое, – пошутил он.

Изора сердито посмотрела на Жюстена, сбросила одеяло и последовала за ним до двери, а уже там обняла.

– Вы тоже будьте осторожны, господин инспектор.

– Обещаю. У меня есть для этого серьезная причина: поскорее тебя увидеть, – ответил он.

Они снова поцеловались. Оставшись в одиночестве, Изора постояла несколько секунд и только потом вернулась в постель.

– И я никогда не была так счастлива, – дополнила она свой список радостей, но очень тихо, как будто боялась лишиться этого счастья, внезапно осознав, что оно ей только приснилось…

Глава 18

Новая экономка Обиньяков

Феморо, в доме Йоланты и Тома Маро, на следующий день, суббота, 11 декабря 1920 г.

Пора вставать… Тома с огорчением смотрел на стенные часы, только что пробившие шесть раз. Столько вопросов вчера осталось без ответа, что он долго не мог заснуть. Растрепанная Йоланта повернулась к нему лицом.

– Ты очень беспокойно спал этой ночью, – нежно сказала она. – Болел живот после моей еды?

– Нет, милая, все было очень вкусно. Отец съел две тарелки супа, и твое рагу из свинины ему очень понравилось.

Молодая женщина улыбнулась и, довольная собой, прильнула к мужу. Ей нравилось просыпаться с ним рядом в теплой постели и наслаждаться мгновениями близости, принадлежавшими только им двоим.

– Я так рада, что Пйотр согласился ночевать у твоего отца, – сказала она.

– Папа тоже доволен, можешь мне поверить! Без мамы и Жерома в доме стало пусто. Тем более что для него это невиданное дело – чтобы Онорина уехала за сотню километров!

Тома просунул руку ей под спину так, чтобы придвинуть к себе поближе. Ему не терпелось отвлечься от мыслей, которые испортили ночной отдых. Все смешалось: Тап-Дюр со своей ложью, мрачный взгляд инспектора Девера и его мысли вслух, таинственная вдова из Ливерньера, о которой он так и не осмелился рассказать ни Йоланте, ни Пьеру. И, конечно, Изора, показавшаяся ему совершенно не похожей на себя прежнюю. Он ее обидел… Перед глазами то и дело возникала картинка: она лежит на полу – хрупкое создание, сраженное его жестокостью, словно молнией.

– Иди ко мне, – задыхаясь, сказал он жене. – Будет что вспомнить о сегодняшнем утре, когда спущусь в шахту, – что-то приятное… До сих пор идет дождь, хотя я предпочел бы снег. Ну же, мне нравится гладить твою грудь. Она красивая и немного налились из-за малыша…

Йоланта приложила палец к губам, призывая к молчанию. Она все еще очень стеснялась и неохотно соглашалась делать то, что считала неприличным. Но в спальне было темно, и ей хотелось доставить Тома удовольствие.

– Милая моя, хорошая, – бормотал он, пока она направляла его напряженный член себе между ног. – О да! Не думай ни о чем, только о нас, моя красавица!

Молодая женщина засмеялась:

– Я думаю только о тебе, мой Тома!

Он привстал и начал яростно двигать чреслами. Смех Йоланты оборвался; она застонала, дыхание участилось. Они по очереди, чуть ли не поспешно, достигли пика.

– Проклятье, мне пора вставать! – выругался молодой углекоп. – А ты, моя хорошая, полежи еще. Я сварю кофе и оставлю его в тепле.

– Спасибо. Мне так не хочется шевелиться, – призналась Йоланта, уютно устраиваясь у него под боком. – Я люблю тебя. Люблю до безумия!

Тома поцеловал ее с особой нежностью: этому выражению он научил ее в самом начале их идиллии, когда Йоланта еще плохо говорила по-французски.

– Отдохни хорошенько! И до вечера, моя любимая женушка! Кстати, ты присоединишься к нам завтра? Папа предложил всем вместе навестить Анну – поедем втроем в Сен-Жиль-сюр-Ви на поезде. И мама обрадуется, и моя маленькая сестренка. Я не видел ее уже много недель. Никогда не знаешь, что может случиться…

– Нет, Тома, я не поеду. Туберкулез – это опасно для нашего малыша. От этого умерла моя мать, или забыл? Я уже ездила к твоей сестре, еще не будучи беременной, но и тогда испытала не самые лучшие эмоции.

– Можешь подождать нас в доме, в Сен-Жиле. – Ты не обязана идти в санаторий, – не сдавался он.

– А мой брат? Оставить его в одиночестве на все воскресенье! Поезжай с отцом, а я останусь здесь. Продолжу шить распашонки, вязать. Пйотр побудет со мной.

– Хорошо, ты права.

Тома быстро оделся и спустился в кухню. К горлу снова подступили тревога и угрызения совести.

«Как я мог наговорить Изоре столько гадостей? Она этого не заслужила. Кому-то другому я простил бы неосторожное слово, вырвавшееся по пьяной лавочке. А ее в тот день избил и прогнал из дома старый мерзавец Бастьен Мийе! Сегодня суббота, мы заканчиваем раньше, так что есть возможность зайти к ней… Моя бедная маленькая Изолина!»

Феморо, Отель-де-Мин, в тот же день

Жюстен Девер грезил наяву, поигрывая ножом для резки бумаги, с которым он никогда не расставался. Талисман достался ему в наследство от бабки по материнской линии. Часы показывали шесть тридцать утра. В его временном кабинете приятно пахло горящим деревом и кофе: заместитель недавно растопил большую чугунную печь и принес поднос с завтраком.

– Официантка из ресторана положила вам два круассана. Симпатичная девушка! Думаю, у меня с ней есть шанс. Сегодня вечером приглашу в кабаре.

– В какое еще кабаре? – удивился инспектор, отвлекаясь от сладких воспоминаний, в которых Изора стонала под ним, обнаженная и прелестная.

– Ну, это не настоящее кабаре, но приезжают парни из Пюи-де-Сер и играют в ресторане – в том, что возле почты. Туда чаще наведываются углекопы и есть место для танцев.

– Ясно! Заведение, где Тома Маро праздновал свою свадьбу. Надеюсь, Сарден, вы не забыли о поручении? Вам пора идти! Приведите ко мне Шарля Мартино. Он не должен спуститься в шахту.

– И под каким предлогом, шеф?

– Скажите, что у меня остались вопросы. И перестаньте называть меня шефом, это раздражает.

– Хорошо, инспектор.

Молодой полицейский вышел, позабыв шляпу и зонт. Жюстен выпил кофе и съел оба круассана. Он был голоден.

«За работу, старик! – подстегивал он себя. – Нужно перестать думать об Изоре, иначе дела вообще не будет. И потом, что я могу ей предложить? О том, чтобы сделать ее своей любовницей, не может быть и речи. Она – серьезная девушка, планирует стать учительницей. Но и замужество вот так сразу предложить не смогу! Она откажется, и правильно – как бы там ни было, а мы слишком мало знакомы! Может, она до сих пор любит своего дорогого Тома. Проклятье! Меня перевели в Ла-Рош-сюр-Йон год назад, и я не собираюсь в ближайшее время уезжать. Да и неизвестно, когда мне предложат очередной переезд… Честно, чувствую себя идиотом! Эта девочка вскружила мне голову!»

Мысли не давали покоя, и Девер раздражался все больше. Перспективу превратить Изору в домохозяйку и мать семейства он отмел сразу как неприемлемую. В роли поселковой учительницы, которая по утрам дает уроки, а по вечерам проверяет домашние задания в квартирке, расположенной в здании школы, он тоже ее не представлял.

«Она – единственная в своем роде, и ее жизнь должна быть увлекательной и оригинальной! Вот если бы мы жили в Париже на бульваре Капуцинов, у нас была бы масса возможностей – интересный досуг, концерты, музеи…»

Он пришел к выводу, что единственный вариант – перевезти ее в столицу. И все же о многом еще предстояло подумать… Девер закурил сигариллу. В дверь постучали. Он крикнул «Входите!» и с изумлением уставился на Шарля Мартино, который вместе с Сарденом вошел в комнату.

– Так быстро? – проворчал он.

– Уложился в пятнадцать минут! Проверял по часам, – с гордостью сообщил заместитель.

– Fan de vesse! Чего еще вы от меня хотите? – пыхтел углекоп. – Мне платят не за безделье! Я – бригадир, и моим людям придется меня дожидаться.

– Не придется. Я предупредил директора, что у вас сегодня выходной, – уведомил его Жюстен. – Вас заменит Гюстав Маро. Присаживайтесь, мсье Мартино! Кофе? У меня где-то должна быть чистая чашка.

– Спасибо, не хочу. Я пью не кофе, а отвар цикория.

Обветренной рукой мужчина провел по лысой голове, которая блестела под лампой: шапку он снял еще на пороге.

– Мсье Мартино, хочу получить разъяснения по поводу слухов, которые якобы до вас дошли и которыми вы поделились с отцом и сыном Маро, зная, что арест Станисласа Амброжи тревожит их больше, чем остальных, – продолжал полицейский. – Так вот, я выслушал вдову Пас-Труя. История о соперничестве между Букаром и моим подозреваемым для нее – новость. Я перестал спать, Тап-Дюр, чуть голову себе не сломал. Зачем вы придумали нелепую сказочку?

Глядя куда-то в пространство, бригадир покачал головой и с раздражением воздел руки к небу.

– Держать бы мне язык за зубами, так нет! Жил бы себе спокойно, а теперь вы всех собак хотите на меня повесить! Не помню, кто рассказал о вдове из Ливерньера. Давно это было! Наверное, кто-то из бригады ляпнул. Парни перешучивались между собой, а я услышал и, когда Амброжи арестовали, вспомнил.

– Решили окончательно его «утопить»? – издевательски усмехнулся Девер, которому вся эта история уже начала надоедать. – Идиотский маневр, который только подстегнул мое профессиональное любопытство. У вас были какие-то претензии к Амброжи? Или вы ненавидите поляков?

– Отстаньте от меня! – рявкнул углекоп. – Никого я не ненавижу, просто ходили слухи, что у Амброжи есть пистолет. Он вполне мог быть убийцей, почему нет?

– Говорите, слухи ходили? Дело в том, что у Амброжи действительно имелось оружие, но я попросил всех, кто об этом знал, хранить сей факт в секрете. Откуда вы узнали о пистолете?

– Кто-то сказал, а я услышал, вот и все, – растерялся Тап-Дюр.

Жюстен вздохнул, как вздыхает довольный рыбак, зная, что рыба уже на крючке. Фраза Тап-Дюра «А теперь вы всех собак хотите на меня повесить!» до сих пор звучала у него в голове. Девер вспомнил, как Вивиан Обиньяк сокрушалась во флигеле у Изоры, что потеряла домашних любимцев, – мол, собаки защищали ее, когда супруг слишком докучал.

«Это везение – что я задержался в туалете, пока надевал туфли. Лишившись радостей супружеской любви, наш дорогой Марсель вполне мог сам отравить собачек», – предположил он.

Девер налил себе вторую чашку кофе и некоторое время молча отпивал по глоточку.

– Сарден, наденьте на мсье Мартино наручники. Прокатимся в Ла-Рош-сюр-Йон, куда перевезли Станисласа Амброжи. На очной ставке узнаем много интересного, поскольку наш собеседник что-то скрывает, не так ли? Ничего, мы к этому еще вернемся.

– Наручники? Зачем? – взвыл Тап-Дюр, чувствуя, что земля начинает гореть у него под ногами. – Сам-то я ничего не сделал! У меня алиби, инспектор. Известно вам это или нет?

– Сегодня я не могу предоставить вам в сопровождение жандармов, так что наручники – простая мера предосторожности, мсье Мартино. Прошу проследовать в машину!

Феморо, дом Вивиан и Марселя Обиньяков, час спустя

Сегодня Изора собрала волосы в тяжелую косу и постаралась выбрать элегантный наряд: твидовый красно-коричневый костюм с длинной юбкой и приталенным жакетом и бежевую шелковую блузку. Шею прикрывал серый платок. Девушка на секунду остановилась перед двустворчатой дверью с омедненной окантовкой, увидела бронзовый дверной молоток с головой дракона и постучала. Меньше чем через минуту ей открыла горничная.

– Мадемуазель Мийе, – тихо проронила она, – нужно заходить в дом через заднюю дверь, которая ведет прямо в кухню.

– Извините, но Женевьева меня не уведомила.

– Теперь вы знаете, – сказала девушка. Ее рыжие волосы были подстрижены чуть ниже затылка. – Прошу вас, входите, Жермен уже ждет.

– Как вас зовут? – спросила Изора. – Не знаю вашего имени, или, возможно, мне говорили, но я забыла. Если так, извините!

– Надин! Я родом из Вувана, работаю у господ с августа. И, увы, пока еще очень неуклюжа.

– Вуван… Владения феи Мелюзины, – едва слышно произнесла Изора.

– Только не говорите такое Жермен, она очень суеверная. Она и так меня терпеть не может.

Войдя в просторную кухню, новая экономка испытала детскую радость при виде разложенных тут и там продуктов, которые, кажется, играли роль украшений. Посреди длинного лакированного стола стояли три большие миски из глазурованной глины. Каких только овощей в них не было: брюква, морковь, лук-порей, капуста, репчатый лук, свекла… С поперечины между двумя огромными, почерневшими от дыма потолочными балками свисали окорока и колбасы. На красивых полках вдоль стен выстроилась целая батарея медных кастрюль.

– Какая у вас тут красота, мадам Жермен! Когда в четверг утром я приходила с Женевьевой, мне было неудобно смотреть по сторонам. – С этими словами Изора протянула руку кухарке, стоящей возле большой печки с четырьмя конфорками.

– Не нужно никаких «мадам», просто Жермен, – поправила ее внушительных габаритов женщина в белом фартуке. – Хотите чаю или кофе? Женевьева любила чай.

– Нет, ничего не нужно, спасибо. Я уже позавтракала. Вот мое меню на сегодняшний вечер. По поручению мадам часов в одиннадцать я поеду на рынок в Фонтенэ и куплю все необходимое.

Жермен взяла листок, который ей протягивала девушка. Надин с улыбкой наблюдала за ними.

– А тебе что, заняться нечем? – рявкнула кухарка, указывая на дверь. – Нужно вытереть пыль в гостиной, вымыть туалет на первом этаже, выбить ковер из прихожей! Кыш! За работу!

– Уже бегу! – покраснела от смущения миниатюрная горничная.

– Мсье рассчитывает, что я ее вышколю. За девчонкой все время приходится присматривать, – вздыхая, пояснила толстуха.

– Вышколите? – с надрывом переспросила Изора.

– Научу ее работать как следует. В доме золотое правило – держать язык за зубами: ничего не слышать, ничего не видеть и не болтать понапрасну. Хозяин на этот счет очень придирчив.

– Мсье Обиньяк?

– Ну конечно! Кто же еще в доме хозяин, если не наш мсье? Но что-то я разболталась… Сейчас дам вам поднос, а уж расставлять, мадемуазель, будете сами.

– Как это?

– Вот напасть! Выходит, Женевьева ничему вас не научила. Берем чистую салфетку, обязательно белоснежную, и хрустальный стакан для апельсинового сока. Кстати, купите на рынке апельсинов и проследите, чтобы были самые лучшие. Тонкие ломтики ржаного хлеба должны лежать на тарелочке вот такого размера, но цвет тарелки надо менять почаще. Только обязательно, чтобы с золотым ободком, – мадам такие нравятся. От пшеничного хлеба у нее колики, она ест только ржаной. Булочник в Фонтенэ выпекает специально для нас. Вот две чашечки: одна для сливочного масла, другая – для конфитюра. Зимой кладем конфитюр из инжира, летом – малиновый.

Изора только молча кивала, поражаясь требовательности Вивиан Обиньяк, Когда же пришло время поднять расписной деревянный поднос, у нее затряслись руки.

– Не уроните? Не уроните все это на полпути? – закудахтала Жермен.

– Нет, справлюсь. Правда, в чайничке почти литр, и в молочнике тоже. Только бы не перевернулся стакан с соком!

– Ну ничего! Сегодня – ваш первый день, со временем привыкнете. Сейчас открою дверь!

Изоре повезло: как только она оказалась в вестибюле, из шкафа под лестницей выглянула Надин.

– Я провожу вас на второй этаж, мадемуазель. Комната мадам находится примерно посередине коридора. Мсье уже уехал.

Ступени мраморной лестницы покрывал красный ковер, удерживаемый медными рейками. Если бы Изора осмелилась оторвать взгляд от подноса, она полюбовалась бы люстрами, картинами и комнатными растениями, но об этом не могло быть и речи.

Улыбающаяся горничная повернула позолоченную ручку белой двери.

– Остается только толкнуть створку ногой, – прошептала она. – Удачи!

– Спасибо, вы очень добры.

Вивиан встретила экономку с глазами, полными слез. Она лежала на кровати среди разбросанных в беспорядке подушек и смятых розовых шелковых одеял и простыней. Ее красивые ножки были обнажены до середины бедер, а вырез открывал остроконечную грудь, едва прикрытую тончайшей тканью ночной рубашки.

– Доброе утро, мадам! Ваш завтрак! – объявила Изора, борясь с искушением получше рассмотреть некоторые детали ее нижнего белья – еще более красивого, чем у Женевьевы.

– Доброе утро, Изора. У меня болит спина и живот. Помогите мне сесть! Совсем нет аппетита, но приходится себя заставлять – таковы предписания доктора!

Как и полагается расторопной прислуге, Изора исполнила приказ, слегка смущаясь при виде небрежного утреннего наряда хозяйки. «Если муж с утра до вечера видит ее полуголой, неудивительно, что он настаивает на своих правах!» – подумала она. Раньше подобная мысль даже не пришла бы ей в голову, но и тот небольшой опыт, который Изора приобрела в сфере физической любви между мужчиной и женщиной, сделал многое понятным. Некоторые вещи схватываешь быстро…

– Вы не умеете подбирать одежду, – вдруг обратилась к ней Вивиан. – Носить коричневый, бежевый, серый при том, что у вас синие, как ультрамарин, глаза, белая кожа и черные волосы, – неправильно.

– Какие же мне следует выбирать цвета, мадам? – спросила девушка, не подав вида, что уязвлена.

– Можно белый, только не белоснежный, а оттенка сливок. Подойдет вся гамма синего и ткани в цветочек, желательно мелкий. Черный тоже будет к лицу.

– Я последую вашему совету, мадам. Вы хорошо спали после событий вчерашней ночи?

Вивиан сердито воззрилась на нее и резко отставила чашку с чаем, в который уже добавила немного молока, – даже пролила немного жидкости на салфетку.

– Не представляю, о чем вы говорите, Изора! Это бестактно и нескромно с вашей стороны. Боже мой, ну почему Женевьева меня покинула?

Разволновавшись, Изора не нашлась с извинениями. Себя она утешила предположением, что Вивиан Обиньяк – сумасшедшая или же подвержена приступам деменции.

– Где мои лекарства? – воскликнула хозяйка, хватая стакан с апельсиновым соком. – Доктор требует, чтобы каждое утро я принимала две облатки[52]. Бога ради, Изора, помогите мне или я швырну поднос вам в лицо!

– Уж лучше я его уберу, мадам. Тому, кто голодал, больно смотреть, как разбрасывают еду!

Хозяйка опустила голову и, пожав плечами, взяла кусочек хлеба и стала его жевать.

– Держу пари, вы говорили о себе, – нарушила молчание она. – Расскажите о своих несчастьях, мадемуазель, это поможет мне забыть свои проблемы. Я взяла вас на службу из-за тех отметин на смазливой мордашке – вы напомнили мне мученицу. Мне нужно видеть рядом с собой людей с разбитым сердцем, тогда я не чувствую себя такой одинокой!

– Кажется, я вас понимаю, мадам, – отозвалась Изора. – Мне можно присесть, пока вы завтракаете?

– Садитесь на табурет перед туалетным столиком.

Трюмо было великолепно – из лакированного дерева и с тремя зеркалами, снабженными поворотным механизмом из позолоченного металла. Изора окинула взглядом баночки из цветного стекла, серебряные пудреницы, флаконы духов и набор расчесок из резной слоновой кости.

– Муж меня балует, не правда ли? – иронично прокомментировала Вивиан. – У меня есть все, чего только может желать женщина, и даже больше. И все, что от меня требуется, – быть красивой женушкой директора горнорудной компании, которой по рангу полагается принимать гостей, болтать о пустяках, жаловаться на собственных детей, – словом, делать все, что в богатых семьях считается хорошим тоном. Но мне скучно, Изора. Знали бы вы, как мне тоскливо! Марсель предложил мне тысячу развлечений на выбор, но меня ничто не увлекает. Я ненавижу бридж, верховую езду, лошадей, фортепиано, шитье. Он даже презентовал мне холсты и краски, чтобы я могла писать картины акварелью, но я швырнула подарки в огонь. Он ужасно разозлился. Вы сейчас скажете своим низким серьезным голосом: «Тому, кто не имел игрушек, музыкального инструмента и коробки красок, больно это слушать!»

– Нет, мадам, потому что мне позволяли пользоваться упомянутыми предметами в доме графини де Ренье. Что касается лошадей, то я иногда вскарабкивалась на оградку и уже оттуда – на спину лошади. Но каталась я недолго – боялась, отец увидит.

– Ах, вы меня удивляете! Но почему вдруг Клотильде де Ренье вздумалось примерить на себя роль крестной-феи, склонившейся над вашей колыбелью? Мне кажется, тут кроется какая-то тайна. Может быть, ее муж Теофиль изнасиловал вашу мать, и вы – дочь графа?

– Вам нужно писать романы, – улыбнулась Изора. – Вы заблуждаетесь. Если бы я была дочкой графа, да еще рожденной во грехе, графиня не стала бы заботиться обо мне, прививать тягу к знаниям, требовать, чтобы я получила хотя бы минимальное образование. Это, кстати, доставляло немало хлопот моим родителям. Я выросла в постоянном страхе перед госпожой графиней. «Изора, что скажет хозяйка, если ты испачкаешь платье? Нас прогонят с фермы, если ты не получишь сертификат об окончании школы!» и так далее… Я была неким подобием игрушки, но на самом деле графиня ко мне равнодушна. Она ни разу не обеспокоилась тем, что меня обижают, морят голодом и унижают.

– Вот-вот! Она вам мстила, я права! Ее муж, ужасный Теофиль, принудил ее о вас заботиться, а она тайком платила вашему отцу, чтобы он над вами издевался! – заключила Вивиан с горящими от возбуждения глазами. – Все мужчины – монстры, Изора!

– Нет, мадам, это неправда. Среди них много настоящих героев, взять хотя бы наших храбрых солдат. И не только. Не нужно судить обо всех по отдельным недостойным представителям мужского пола.

– Какие изысканные выражения! Изора, мне нравится с вами беседовать. Я так рада, что вы со мной!

Девушка в очередной раз усомнилась в душевном здоровье очаровательной Вивиан, наделенной, ко всему прочему, еще и живым воображением.

– Мадам, что касается моего рождения, – продолжала она, – я действительно дочь Бастьена Мийе, хотя этот факт меня огорчает.

– Как вы можете быть уверены? По поводу матери сомнений не возникает, но знать в точности, кто отец – никому не дано. Ваша матушка могла утаить от всех, что пережила насилие. Подумайте сами. Ведь это же граф! Кто осмелится на него пожаловаться?

– Я знаю своих родителей, они любят друг друга. Я на шесть лет младше своего брата Армана, жениха Женевьевы. В детстве у меня была отвратительная привычка подслушивать под дверью перед тем, как войти – чтобы понимать, не грозит ли мне новое поручение по хозяйству. Так вот, однажды я услышала, как отец упрекает мать за то, что она меня родила. Будучи пьяным, он кричал, что она его охмурила в один погожий весенний вечер, пообещав, что родит третьего сына. Я передаю вам мельчайшие детали… В то время я мало что поняла из их разговора, кроме одного: я не должна была появиться на свет.

– Господи, это ужасно! – всхлипнула Вивиан и тут же разразилась слезами.

Она плакала долго, откинувшись спиной на подушки. Изора решила убрать поднос, который все еще стоял на сервировочном столике.

– Где ваши лекарства, мадам? Полагаю, они лечат ваши больные нервы?

– В ящичке прикроватного столика, вон там! Извините, я вспомнила о своем нерожденном ребенке. Я бы очень любила его! Я не имела возможности воспитывать двоих своих детей, как мне бы того хотелось. Разве только, когда они были совсем крошками… О, малыши – такая прелесть! Жизнь обретает смысл, ты чувствуешь себя сильной, хочешь их оберегать… Но моя свекровь, эта ужасная гарпия, отняла у меня детей! Я видела их только изредка, и то недолго. Потом их отправили в религиозный пансион – так решил Марсель. По его мнению, я никудышная мать, а так – получаю массу свободного времени на развлечения и поездки. Что ж, я нашла применение своей свободе. Часто ездила в Париж к родителям и в Ньор, где живут мои кузены. Лишь бы только сбежать от него, Изора, потому что он хочет одного – чтобы я ему подчинялась. А я его ненавижу, презираю!

– Зачем же было выходить за него замуж?

– Поначалу думаешь, что, если страстной любви нет, это можно пережить. Дружеские отношения, деньги, дети – и достаточно. В средствах я нуждаюсь, поскольку они дают возможность окружить себя приятными вещами. И потом, сестра меня все время предупреждает: если покину Марселя, то потеряю завидное положение в обществе и солидное состояние. Но мне просто хотелось сохранить ребенка…

Вивиан заплакала еще горше, всем своим видом вызывая жалость и умиление. Изора подала ей две облатки и апельсиновый сок, чтобы запить.

– Ну-ну, не нужно плакать. Вы не виноваты, что случился выкидыш. Иногда я встречала вашего мужа в поселке. Знаю, что вы намного моложе, чем он, и можете еще родить ребенка.

– Нет! Я хотела этого малыша! А Марселю больше не позволю ко мне прикасаться, я ему поклялась! Господи, я так устала, Изора, мне так все надоело… Я немного посплю. Откройте мой гардероб! Я дарю вам редингот[53] с воротником-стойкой из темно-синей шерсти. К нему есть фетровая шляпка-клош. Вы будете выглядеть шикарно, когда поедете на рынок в Фонтенэ. Очень красивая и шикарная… Возвращайтесь к трем пополудни. Нужно будет выбрать мне одежду на ужин.

Открыв дверцу шкафа, Изора едва сдержала восхищенный возглас. На плечиках были развешены моднейшие шелковые платья прямого силуэта, юбки, блузки, жакеты.

– Мадам, я предпочла бы остаться в своем костюме, – отказалась она от подарка. – Женевьева оставила мне прекрасную одежду!

– Как хотите, Изора. Хорошо, что не лебезите передо мной, ведете себя достойно, – сонно прошептала Вивиан. – Эти облатки – чудо. Такое ощущение, будто я взлетаю… Открою вам секрет, крошка Изора: я ненавижу мужа потому, что он принудил меня избавиться от ребенка. Никто не должен знать, иначе наш дорогой друг доктор попадет за решетку. Женевьева была в Люсоне, она ничего не знает, и я этому рада. Если бы она осталась на службе, возможно, я рассказала бы ей. Но мне не хватило времени – она меня покинула. А Жермен, кухарка, как мне кажется, догадалась. Я так плакала! Только никому не рассказывайте, никогда!

– Хорошо, мадам, – тихо пообещала Изора.

Взбалмошная Вивиан наконец уснула. Экономка бесшумно вышла из комнаты, позабыв захватить с собой поднос. В голове крутилась популярная в народе поговорка: «Счастья за деньги не купишь».

Ла-Рош-сюр-Йон, в тот же день, через час после описанных событий

Жюстен Девер и Станислас Амброжи сидели друг напротив друга в маленькой, плохо освещенной, жуткого вида комнате, куда заключенных приводили для бесед с полицейскими. На поляке были наручники. Бледный, с растрепанными седыми волосами, он выглядел подавленным, но ни в коей мере не возмущенным.

– Есть новости, инспектор? – спросил он, первым начиная диалог.

– Возможно, только мне понадобится ваше содействие, мсье Амброжи, – ответил полицейский.

– Не старайтесь быть вежливым. Мне плевать на все эти ваши «мсье». Они меня из тюрьмы не вытащат.

– Вместо того чтобы упрекать, послушайте лучше, что я хочу сказать! Я собираюсь устроить вам очную ставку с Шарлем Мартино и…

– Что? С Тап-Дюром? За что вы его арестовали?

– Проклятье, дайте же мне сказать! – сурово оборвал его Девер. – Для начала ответьте честно: Альфред Букар ухаживал за некой Марией Бланшар, вдовой из поселка Ливерньер, к которой наведывались и вы?

Углекоп переменился в лице. Покраснев, как рак, он вперил в инспектора негодующий взгляд:

– Кто вам сказал о Марии? – набычился он.

– Тап-Дюр. Его назначили главным в бригаду Гюстава и Тома Маро. Он сообщил им, что вы посещаете эту даму небезупречного поведения, и представил Букара вашим соперником.

Станислас вскочил на ноги, прижав кулаки к широкой груди. Жюстен инстинктивно отодвинулся: силы у подследственного хватило бы на двоих.

– Тап-Дюр свихнулся, если несет такую чушь! Инспектор, я уверен, что он не может знать Марию. Она не из Феморо, и мы старались не выставлять наши отношения напоказ, из-за детей. Я никак не осмеливался им сказать, что хочу снова жениться.

Жюстен кивнул. Показания поляка совпадали с тем, что говорила Мария Бланшар.

– Мсье Амброжи, знаете, что не дает мне покоя? Тап-Дюр придумывает невесть что, пытаясь объяснить свое вранье относительно Букара, но в одном он прав: вы действительно встречались с женщиной из Ливерньера. Откуда он мог узнать? Может, вы поделились матримониальными планами с кем-то из коллег? Прошу вас, хорошенько подумайте! Быть может, вы упускаете какую-то важную деталь. Сигарету?

– Что? А, это с удовольствием, – пробормотал Амброжи.

– Я купил пачку на площади Наполеона. Шарль Мартино все уши мне прожужжал своими просьбами о куреве.

– Альфред Букар не стал бы ухаживать за такой серьезной женщиной, как Мария, – после паузы заговорил поляк. – Он был бабником, и все это знали, кроме его жены. А может, она просто не хотела ничего замечать.

– Я видел его только мертвым и в ужасном состоянии – лоб разбит, лицо в грязи, – сказал Жюстен. – А еще – на фотографии, какие обычно делают для документов.

– Погодите-ка, инспектор! – воскликнул Станислас. – Кажется, я вспомнил! Это было в воскресенье. Я как раз ехал к Марии – на велосипеде, как обычно. Практически прибыл на место, уже даже видел Марию, которая ждала меня на пороге. И тут навстречу промчался Альфред Букар, тоже на велосипеде. У него были рыболовные снасти, и меня удивило, что они чистые, как новенькие, несмотря на то что он возвращался с рыбалки. По крайней мере, я так подумал, потому что он направлялся в Феморо. Мы помахали друг другу, но ни он, ни я останавливаться не стали. Я тогда еще подумал, что, вероятно, он был с утра в своей хижине на берегу пруда – около речушки Орель, в лесу Буа-дю-Куто.

– Какие подробности, оказывается, можно вспомнить, если постараться! – заметил полицейский. – Откуда вы знаете, что у Букара там хижина?

– Слышал разговор других углекопов в «зале висельников». Букар долго ходил в бригадирах. По субботам он часто приглашал к себе, особенно Жана Розо, нашего славного Пас-Труя.

– Разумеется, никто из углекопов не счел нужным сообщить мне о существовании этой хижины, – рассердился Жюстен.

– А зачем им рассказывать? У многих есть либо хижина, либо мостки на пруду в Феморо. Они проводят там выходные вместе с семьями. Но иностранцы – такие, как я и остальные поляки – остаются для них чужаками. Некоторые привилегии – не для нас.

– Я понимаю. Это прискорбно.

– Глядите-ка, я уже начал жаловаться! Сидение за решеткой не идет мне на пользу. Я все время думаю о сыне, ему без меня плохо. На самом деле у меня есть кое-какие сбережения, и компания предлагала выкупить участок на пруду, и даже не очень дорого, но я сам не захотел.

– Подведем итоги. В тот день Альфред Букар мог сделать выводы насчет вас и Марии, потому что она вас поджидала. Он мог потом поделиться новостью с приятелями, в том числе и с Тап-Дюром, о чем тот впоследствии вспомнил. Нужно будет допросить его перед очной ставкой. Поедете со мной в комиссариат. В фургоне. Капрал с жандармом будут нас сопровождать – таковы правила.

– Инспектор, я бы не хотел встречаться с Мартино. Боюсь, что наброшусь на него с кулаками. Говорить гадости о Марии! Посмотрим, кто крепче бьет, когда я выйду на свободу… или даже раньше.

Жюстен Девер встал.

– Ведите себя как следует, – спокойно сказал он. – Иначе по своей же вине лишитесь шанса на освобождение. Ваш сын держится молодцом, дочка тоже. Подумайте о них!

Через четверть часа полицейский входил в кабинет, который закрепили за ним год назад. Здесь он чувствовал себя, как дома. На столе – небольшая рамка с фотографией матери, на ближайшей к столу стене – присланные ею почтовые открытки с видами Парижа. Таким своеобразным способом она предлагала сыну поскорее вернуться в столицу, как только провинциальная жизнь ему наскучит.

Единственное окно выходило во двор, где росло фиговое дерево. Два металлических шкафчика-картотеки образовывали угол, в котором находился второй стол, поуже, – на нем стояла печатная машинка. Перед ней на табурете сидел Антуан Сарден.

– Привести Шарля Мартино, инспектор? – спросил он. – Он здорово струсил, это видно.

– Нервничает?

– Можно и так сказать.

– Приведите! – распорядился Девер, надеясь, что еще немного – и расследование будет закончено.

– Слушаюсь, шеф… простите, инспектор!

Едва переступив порог, углекоп мрачно посмотрел на полицейского и поднял перед собой руки, скованные наручниками.

– Развлекаетесь? Нравится издеваться над невиновными? – сердито поинтересовался он. – За такое в поселке и пришибить могут…

– Угрожаете? – насмешливо отозвался Жюстен. – Увы, мсье Мартино, развлекаться у меня нет желания. Я бы даже сказал, шутка слишком затянулась. Для вас же будет лучше, если сразу признаетесь в содеянном.

– Вот незадача! Сам-то я ничего не сделал! Меня не было в забое, когда застрелили Букара!

– Только что в Отель-де-Мин вы сказали, что, судя по слухам, у Амброжи имелся пистолет. Я спросил, откуда у вас информация, поскольку мы держали ее в строгом секрете. Однако вы так и не ответили, ну, или по меньшей мере ответ прозвучал неубедительно. Думаю, вы со мной согласитесь. Букара застрелили из Люгера калибра девять на девятнадцать, и он действительно мог принадлежать Амброжи. Мы это узнаем, когда найдем пистолет. Ну, что теперь скажете?

Полицейский сознательно пошел на риск, поскольку Гюстав и Тома Маро могли поделиться сведениями со своим новым бригадиром еще накануне, во время рабочей смены. «Нет, они – люди честные, и после вчерашней беседы обещали молчать», – подбадривал он себя.

– Повторяю: откуда вы узнали, что у Амброжи есть пистолет, именно вы? – спросил он жестко. – Снова из рассказа одной из жертв? От Букара, Пас-Труя или старика Шов-Сури?

– Не помню, – буркнул углекоп, окончательно растерявшись. – Оставьте меня в покое, мне нечего рассказывать. Я вообще тут ни при чем, и ваш базар мне неинтересен!

– Осторожнее, Мартино! Не самая большая радость – несколько лет провести за решеткой за пособничество убийце! – отпустил язвительную ремарку Антуан Сарден.

– Вы кого-то покрываете, – продолжал Жюстен. – И я быстро выясню, о ком идет речь. Говорите, это в ваших интересах, я учту чистосердечное признание. В противном случае отправлю в камеру предварительного заключения за лжесвидетельство. И это – не единственный повод. Я уверен, что вы сыграли определенную роль в нашем прискорбном деле, и намереваюсь выяснить, какую именно.

– Чушь! – огрызнулся углекоп, бледнея. – Я ничего не могу рассказать, потому что не знаю.

– А я знаю, что Амброжи рассказал о пистолете Букару – поступок порядочного человека, тем более что Букар был бригадиром долгое время. Букар же, в свою очередь, мог рассказать кому-то еще.

Жюстен умолк, не сводя глаз с углекопа. Шарль Мартино волновался: об этом свидетельствовало нервное подергивание левой ноги, крошечные жемчужинки пота на лбу и бегающий взгляд.

– Я сожалею, что приходится прибегать к крайним мерам, – сказал полицейский со вздохом. – В камере у вас будет время подумать.

– Проклятье! Вы не засадите меня за решетку! – разошелся бригадир углекопов. – А как же моя жена, дети? Они будут волноваться.

– Считайте, что это мера предосторожности с моей стороны, Тап-Дюр. Было бы прискорбно лишиться свидетеля, для разнообразия – живого, – иронично ответил Девер, на губах которого играла едва заметная улыбка. – Те, кто слишком много знает, часто получают пулю в голову. Осторожность прежде всего, ведь пистолет так и не нашелся. Что ж, Сарден, приведите Станисласа Амброжи. Ему есть что сказать о Марии Бланшар.

Шарль Мартно вытаращил глаза и будто даже съежился на своем стуле. Однако когда ввели поляка, тоже закованного в наручники, неожиданно начал вопить:

– Убийца! Хочешь и меня втянуть в свое грязное дело? Это он – убийца, слышите? Он, Амброжи!

Станислас смотрел на него с презрением. Не сделав и шага, он с устрашающим видом подался вперед.

– Меня можешь обзывать, как хочешь – мне плевать, Мартино. Но попробуй сказать хоть одно кривое слово о Марии, и мало тебе не покажется – хоть в тюрьме, хоть за ее стенами!

Сарден усадил подследственного подальше от Тап-Дюра. Жюстен разместился между двумя углекопами.

– Мсье Амброжи, как вам кажется, присутствующий здесь гражданин мог проникнуть в ваш дом и украсть пистолет, если бы знал о его наличии?

– Может быть. Мы работаем в разные смены, а в последнее время по воскресеньям меня часто не было дома.

– Очень хорошо. Мы быстро с этим разберемся благодаря отпечаткам пальцев, снятым с картонной коробки, в которой вы прятали оружие. Шарль Мартино, если украли вы, лучше признайтесь сразу. Мы все равно вычислим по отпечаткам.

– Если только он не надел перчатки, шеф, – вставил Антуан Сарден, чем заслужил разъяренный взгляд начальника.

Мысленно пообещав себе, что отошлет молодого заместителя как можно дальше от Вандеи, Жюстен попытался загладить его оплошность:

– Возможно, вы правы, Сарден. Но у меня хорошие новости. Эксперты сняли много отпечатков. Часть принадлежит мсье Амброжи, часть – его сыну Пьеру, но есть и те, которые еще предстоит идентифицировать, – блефовал инспектор.

– Сволочь! – выругался поляк. – Какая же ты сволочь, Мартино! Точно, это ты украл пистолет, так где гарантия, что убийца – не ты?

– Ничего не знаю, ничего не скажу, – повесив голову, твердил Тап-Дюр. – Я в вашей истории не замешан.

– Вы – крепкий орешек, Мартино, – с досадой протянул полицейский. – Сарден, оформите документы на временное взятие под стражу. Мсье Амброжи, а вас я попрошу еще немного потерпеть. Уверен, Рождество вы встретите с семьей.

Глава 19

Рождественские розы

Феморо, флигель в усадьбе Обиньяков, шесть вечера

Изора устроилась в кресле возле печки, распространявшей приятное тепло. Ноги она положила на стул, предусмотрительно накрыв его подушкой. День девушке показался длинным – она почти не присела, если не считать поездки в автомобиле на рынок и обратно. Садовник Бернар ближе к полудню сменил колпак с фартуком на черную фуражку и пиджак – свою шоферскую ливрею, как он сам их называл. Энергичный мужчина лет шестидесяти с седыми усами был очень вежлив и любезен с новой экономкой.

«Бернар – обаятельный мужчина, – счастливо вздыхала Изора. – Мог бы стать замечательным дедушкой, если бы в свое время женился. Помог донести корзины. Даже слушать не хотел, чтобы я тащила их сама!»

В голове вихрем кружились яркие оживленные картинки сегодняшней приятной поездки в Фонтенэ-ле-Конт. Впервые в жизни она покупала продукты, не задумываясь о цене, и очень удивлялась, когда ее принимали за обеспеченную даму. Она вспомнила прилавок с рыбой и снова буквально почувствовала характерный запах моря.

«На завтрашний вечер я купила устриц и моллюсков Сен-Жак[54]. Как, должно быть, просто и приятно жить, когда у тебя столько денег!»

По возвращении выяснилось, что Вивиан Обиньяк до сих пор не встала и пребывает в чуть ли не коматозном состоянии. Ее супруг, который прогуливался по коридору второго этажа, поприветствовал экономку кивком, не проронив ни слова и даже не подумав извиниться за свое поведение прошлой ночью.

– Эта женщина отчаялась, – произнес он вполголоса. – И все золото мира ничего не изменит…

Изора закрыла глаза, чтобы полной мерой насладиться комфортом и спокойствием своего жилища и вспомнить вчерашний вечер, когда она отдалась Жюстену Деверу – сознательно, потому что так хотела. «Честно говоря, он мне нравился с самого начала. Он не похож ни на кого из местных, и его манера иронизировать, насмехаться над всем мне импонирует, хотя я и корю его за это…»

Изора была полностью поглощена своими мыслями, когда в дверь постучали. Она даже не стала запирать ее на замок.

– Войдите! – крикнула девушка, которой совершенно не хотелось вставать.

Она надеялась, что приедет Жюстен, но это мог оказаться и Дени, сын кухарки, которого часто отправляли из хозяйского дома с запиской или поручением. Велико же было ее изумление, когда в дом вошел Тома.

– Не помешал? – вежливо поинтересовался молодой углекоп.

На нем были черный непромокаемый плащ и серая шапка. В левой руке он держал букет белых, с зелеными серединками, цветов. Морозник, который в народе еще называют рождественской розой…

– Я нарвал их в саду у матери, – сказал Тома, подходя к креслу. – Изолина, у меня на душе очень скверно. Я был с тобой ужасно груб в среду вечером. Я пришел об этом поговорить.

– Ты меня простил?

– Да, иначе не пришел бы к тебе с букетом.

Она вскочила с кресла, нашла свои тапочки. При виде зеленых с золотинкой глаз Тома, в которых читалась нежность, у нее замерло сердце.

– Ты очень красивая. А какое платье! – похвалил он.

Чтобы угодить Вивиан Обиньяк, Изора переоделась в черное платье с вышивкой на груди.

– Женевьева оставила мне вещи, когда-то подаренные ей хозяйкой. Теперь они мои. Хочешь чего-нибудь горячего? Чаю или кофе? Хотя, конечно, ты слишком торопишься…

– Изора, мне некуда спешить. По субботам мы заканчиваем раньше.

Тома снял плащ и головной убор и присел к столу. Казалось, он даже немного робеет.

– Теперь у тебя есть свой уголок, – констатировал он. – Родители не пытались с тобой увидеться?

– Нет, не к ночи будь сказано… Я начинаю жить никого не боясь, не испытывая ни холода, ни голода. Зато теперь есть риск, что я стану такой же массивной, как кухарка Жермен. Она дала мне сегодня бриошь, горшочек меда и немного вяленой ветчины. Что ты выберешь – чай или кофе?

– Решай сама.

Оба молчали, пока Изора ставила цветы в вазу, которая в итоге оказалась перед глазами у гостя.

– Помнишь? – спросил он, кивая в сторону букета.

– Конечно! Наше знакомство перед церковью в Феморо. Мальчишки из моего класса меня толкали, пока я не упала в грязную лужу. Тогда они утащили мои сабо. Я плакала, не смея встать, и тут появился ты. Тебе было пятнадцать, и ты уже спускался в шахту, а мне – всего десять. Ты догнал тех сорванцов, принес мои сабо, и в одном оказался букетик цветов…

– …которые я на бегу сорвал во дворе пресбитерия! – продолжил за нее молодой углекоп. Мне хотелось тебя утешить. Было больно смотреть, как ты лежишь на земле – бледная, с испачканным личиком!

– Когда ты вернулся, я уже встала. Помню, как ты сказал: «Не плачь, маленькая. Вот твои сабо. Только они все в трещинах. У тебя, наверное, ноги промокли!» А я, увидев рождественские розы, сразу перестала плакать, – улыбнулась Изора. – Я заварю чай с бергамотом – еще один маленький подарок моей будущей невестки Женевьевы.

– Минутку, я еще не закончил! – возразил Тома со своей лучистой улыбкой, от которой у девушки сердце начинало стучать в груди, как сумасшедшее. – В тот день, в декабре, я назвал тебе свое имя, а ты потупила глазки и прошептала: «Изора». Я никогда такого не слышал. Ты была похожа на потерявшегося испуганного котенка.

– Скорее на банальную мокрую кошку, – поправила его Изора. – Мне бы хотелось забыть о тех временах, Тома!

– А мне – нет. В нашу самую первую встречу я поклялся себе, что буду защищать маленькую Изору, которую скоро стал звать Изолиной.

Девушка повернулась к нему спиной, желая скрыть волнение. Подготовить заварочный чайник, налить в кувшинчик молока – простые действия помогали казаться безучастной и немного отстраненной.

– Я вспоминаю прошлое с определенной целью: чтобы ты поняла, что мы – давние друзья и не должны предавать нашу дружбу или отказываться от нее. Я много думал сегодняшней ночью и утром. Ты – очень добрый человек, Изора, и окажись на моем месте, простила бы меня, не стала бы осыпать упреками. Я сожалею о том, что мерзко себя повел, Изора. Прими мои извинения! Я так испугался за малыша, что вообще плохо соображал, что говорю и делаю. У Йоланты болел живот, и я разозлился, испугался и потому обвинил тебя во всех бедах.

– Я на тебя не сержусь, – вздохнула девушка, опускаясь на стул. – С отцом я к этому привыкла.

– Как ни грустно признавать, но в тот момент я проявил себя ничуть не лучше, чем он.

Тут уж Изора не выдержала. Она осмелилась посмотреть Тома в лицо, и вид у нее был расстроенный.

– Пожалуйста, не сравнивай себя с подлым садистом! – взмолилась она. – Никаких параллелей, если ты мне друг. И не будем больше об этом, раз уж пришел. Я думала, что больше тебя не увижу – разве что случайно, на улице. Боялась, что и тогда ты сделаешь вид, что не заметил меня…

С задумчивым видом она стала разливать чай. Тома мысленно восхитился ее грацией, перламутровой белизной кожи, сиянием глаз – таких синих, какие не часто встретишь.

– Мне здесь очень уютно, – объявила повеселевшая Изора. – Так повезло, что я получила место Женевьевы! Сегодня Бернар, садовник и шофер Обиньяков, возил меня на рынок в Фонтенэ – на заднем сиденье, как какую-нибудь знатную даму! Замечательная штука – автомобили: ездят быстрее, чем четверка лошадей! Я купила апельсины у зеленщика, а еще – лимон и ананас. Помню, когда жила в Ла-Рош-сюр-Йоне, умирала от желания его попробовать. А мясо! Видел бы ты, как я разыгрывала из себя привередливую покупательницу и расспрашивала с пристрастием мясника! Вот уж повеселилась! Я радуюсь с тех пор, как поступила на это место. Чуть не забыла – я купила подарок Анне, за свои деньги. Сейчас покажу, он – чудесный!

Было видно, что Тома развлек ее рассказ. Изора вскочила, подбежала к буфету, вынула сверток и, улыбаясь, вернулась к столу.

– Я знаю, что твой отец завтра едет в Сен-Жиль-сюр-Ви. Передашь ему от меня. Я не могу отлучиться: в воскресенье мадам Обиньяк принимает у себя кузенов, которые приедут то ли на обед, то ли на ужин – точно не знаю.

– Что это? Любопытно посмотреть! – заинтересовался он.

– Маленькая музыкальная шкатулка. Она из дерева и сделана в виде манежа с лошадьми. Они скачут под музыку – вверх-вниз, вверх-вниз. Внизу есть маленький ключик, который надо повернуть, чтобы привести в действие механизм. Сейчас я ее разверну! Ничего страшного – потом снова аккуратно упакую.

Через минуту они уже вдвоем любовались изящной безделушкой, раскрашенной в пастельные тона с позолотой.

– Ты, наверное, дорого заплатила за игрушку, – забеспокоился Тома.

– У меня отложено немного денег, я экономная. Кстати, здесь я буду получать очень хорошее жалованье. Я люблю Анну, и она, думаю, относится ко мне так же. Каждый раз, когда приезжаю в санаторий, стараюсь ее развеселить.

– Очень мило с твоей стороны – купить ей такой чудесный подарок. Я передам его сестренке сам, потому что завтра еду с папой. Йоланта останется дома с Пьером. В ее состоянии трястись в поезде нежелательно.

– Конечно. Поцелуй за меня Анну. Ты давно у нее не был, Тома. Боюсь, ты будешь поражен, увидев, насколько она переменилась. Очевидно, что конец близок. Но твоя маленькая сестренка очень сильная. Она знает, что скоро умрет, и все равно смеется, рассказывает сны и полагается на Господа и Пресвятую Деву с беспредельной верой, присущей невинным детям…

На глаза навернулись слезы, и Изора умолкла. Тома взял ее за руку и заговорил вполголоса:

– Изолина, посмотри на меня! Ты тоже – щедрая душой и очень сильная. Спасибо, что предупредила. А теперь посмотри мне в глаза и не плачь! Мы помирились и вместе устоим перед любыми невзгодами – даже перед лицом смерти!

Голос молодого углекопа вибрировал от необычайной, страстной уверенности. Изора подчинилась и робко подняла на него глаза. Тома улыбался, и его кудрявые русые волосы золотистым, мерцающим в свете лампы ореолом окружали лицо. Девушка затаила дыхание. Ее сердце забилось быстрее, а все тело охватила странная слабость – настолько она испугалась и обрадовалась, снова ощущая на себе власть невыразимого обаяния Тома. Он заслонил собой весь мир, и одного лукавого или умиленного подмигивания хватило бы, чтобы она забыла об остальных мужчинах. Любовь, которую она к нему испытывала, была выше плотских желаний, физического притяжения, божественных и людских законов. Жюстен перестал что-либо для нее значить. Он попросту исчез из магического круга, в котором она оказалась, – счастливая до потери пульса уже оттого, что Тома нежно держит ее за руку.

Он разрушил волшебство одной будничной фразой:

– Жалко, если чай остынет!

– Правда, ведь ты уже налил себе в чашку молока, – прошептала она.

Удивительный момент единения душ, только что ими пережитый, промелькнул, оставив по себе смущение с привкусом ностальгии. Изора старательно делала вид, что ничего особенного не произошло.

– Ты мог бы оказать мне услугу? – спросила она. – Жером решил остаться с матерью до самого Рождества. Ему понадобятся одежда, бритва и учебник чтения по Брайлю. Я собиралась просить мсье Маро, но теперь это сделаешь ты. Мне не с руки появляться в квартале От-Террас.

– Из-за Йоланты?

– И поэтому тоже. Не хочу с ней встречаться. Я сделала глупость, и она до сих пор на меня сердится.

– Скажи, а вы с Жеромом правда передумали обручаться?

– Да, причем решение было взаимным, и мы расстались хорошими друзьями. Тома, мне не хочется сейчас об этом говорить.

– Понимаю. Не беспокойся, я прослежу, чтобы Жером получил все необходимое. Папа удивился вчера вечером, когда он не приехал в Феморо. Подумал, что Жером, как полагается заботливому сыну, решил первую ночь остаться с матерью. Хорошо, что сказала, иначе сегодня вечером мы бы ждали его обратно. Спасибо, Изолина, моя маленькая Изолина!

– Я выросла, Тома, – мягко одернула его девушка.

Он кивнул, отдавая себе отчет, что продолжает обращаться с ней, как с маленькой, только чтобы не видеть в ней женщину колдовской красоты.

– Ты выросла, я знаю. И изменилась, – признал он. – Ладно, мне пора. Йоланта, наверное, уже волнуется.

– Не забудь музыкальную шкатулку! Сейчас быстренько упакую.

Тома надел плащ и шапку. Прошелся по комнате, остановился перед акварелью, на которой был изображен пруд перед шато де Ренье, бросил взгляд на узкую дверь туалета, оклеенную бумагой в полоску.

– Что случилось с дверью? – удивился он. – Кажется, замок сломан.

– Понятия не имею, Тома, – торопливо ответила Изора. – Садовник на днях все починит. Много месяцев во флигеле никто не жил. Наверное, сюда наведывались мальчишки, они и поломали… Готово! Передаю подарок для Анны. Не урони!

Она с торжественной улыбкой протянула ему сверток, перевязанный розовой лентой. Он галантно поклонился, подошел к девушке и поцеловал в лоб.

– Наслаждайся новой жизнью, Изолина, – прошептал он.

В тот самый миг, когда Тома собрался уходить, в дверь постучали. Он машинально открыл дверь и оказался нос к носу с Жюстеном Девером.

– Здравствуйте, инспектор, – удивился он неожиданному гостю. – Новости в связи с расследованием?

– Я здесь не по работе, – резко ответил Девер. – До свидания, мсье Маро!

Изора раздосадованно вздохнула. После ухода Тома она предпочла бы побыть в одиночестве, чтобы помечтать о нем, снова пережить каждую секунду сегодняшней встречи. «Быть может, нам покровительствует сама фея Мелюзина», – подумала она.

По выражению лица девушки Жюстен сразу понял, что допустил ошибку. Только что он намеревался похвалить ее платье и прическу, но вместо этого сбивчиво пробормотал слова извинения.

– Как глупо! Незачем было грубить Тома, – пожурила она. – Он приходил мириться. Он меня простил, а тут вы со своими намеками, будто нас связывают дружеские отношения или даже нечто большее.

– Изора, я удивился, когда увидел его здесь, в твоем доме. А за что он тебя простил?

– Будет лучше, если мы снова перейдем на «вы», и вы не станете приходить слишком часто. Я дорожу своим местом.

– Я полагал, тебя это не смущает. К тому же, здесь нас некому подслушивать. Изора, я очень спешил тебя увидеть! Так почему Тома приходил извиняться? И что ты такого сделала, за что тебя нужно прощать?

Расспросы полицейского вызывали раздражение. Изора провела пальчиком по цветку морозника.

– Это допрос, проводимый по всей форме? – спросила она. – Вы недостаточно проницательны, инспектор. У мсье Амброжи из-за меня неприятности, поэтому Йоланта заболела. Тома разозлился и стал распекать меня, что я напилась и выболтала о пистолете. Но теперь он сожалеет, что не сдержался, и принес мне букет. Мы помирились. В этом нет никакой тайны и вообще – ничего особенного.

– И снова Тома! Не стоит себя утомлять, мне не нужны объяснения. Ты его любишь и будешь, как дурочка, любить еще много лет. Тебе понадобился учитель, эдакий Пигмалион, и я справился с задачей, а теперь мне пора убираться! Но скажи, Изора, на что ты надеешься? Этот тип женат на очень привлекательной женщине, и у них скоро будет ребенок. Ты рассчитываешь разбить семью или избавиться от соперницы, наведя на нее порчу, чтобы она умерла в родах?

Даже в состоянии холодной ярости Девер не терял чувства юмора. В отличие от Изоры. Она просто лишилась дара речи – настолько его слова ее поразили.

– Зачем приносить свою молодость в жертву мужчине? – спросил он, с жалостью глядя на девушку.

– Вы заблуждаетесь, – наконец обронила Изора. – Я не умею наводить порчу и не желаю Йоланте зла. Прошу вас, успокойтесь. В вас говорит ревность.

– Да, я ревную, а еще – вы разочаровали меня, Изора, – признался мужчина. – Прошлой ночью я поверил в чудо, но теперь понимаю, что ошибся.

Полицейский посмотрел на букет цветов на столе и горько усмехнулся.

– Морозник! Древние наделяли его магическими свойствами и использовали в черной магии. Его еще называют травой безумцев, потому что он как будто бы лечит деменцию. Ядовитое растение – такое же опасное, как любовь, – подытожил он.

– А еще – это рождественские розы. Название пришло из красивой легенды. Я прочла ее в книге по траволечению. Одной пастушке очень хотелось почтить младенца Иисуса в ночь его появления на свет. Шел снег. У бедной Маделон не было подарка, и она горько заплакала. Ангел увидел, как слезы капают на снег, и превратил их в белые цветы, формой похожие на звездочки – рождественские розы. Как видите, Жюстен, любое событие можно представить в черном и белом свете – как мрачное и злое или сотканное из света и доброты.

Она собрала грязные чашки и заварочный чайник и отнесла в мойку. Инспектор Девер почувствовал себя самым несчастным человеком в мире.

– Я не должен был ничего этого говорить. Изора, простите меня! С самого утра думаю только о том, когда же, наконец, увижу вас и поцелую. Я переживаю приступ романтизма и с трудом узнаю в себе парижского флика, который иронизирует по любому поводу и изображает равнодушие в общении с дамами, даже если они одарили его своей благосклонностью. Скажите, вы правда желали только получить опыт в постели? Лишиться девственности в отместку жестокому отцу? Ведь если Мийе узнает, он убьет меня на месте!

– Не сомневаюсь, – ответила Изора, которую не оставил равнодушной его искренний порыв. – Поэтому на вашем месте я бы сделала все, чтобы о нас не начали судачить в поселке. Если люди заметят, что вы бываете здесь в любое время дня и ночи, мне придется подыскивать другую работу и, к тому же, попрощаться с должностью учительницы, которую я рассчитываю получить в будущем году. Жюстен, послушать вас, так я поступила с вами дурно. На самом же деле, благодаря вам, я была очень счастлива прошлой ночью. И я говорю правду: вы мне нравитесь.

Этого признания полицейскому оказалось достаточно. Сгорая от желания, он подошел к ней и обнял. От наплыва чувств голова у него шла кругом.

– Поцелуй! Один-единственный поцелуй, а потом – еще… Я закрою дверь на ключ, потушу лампу, и мы продолжим урок. Ты – исключительно способная ученица, и красивая – такая красивая, что даже святой не устоял бы перед тобой!

Но девушка отодвинулась – спокойно и уверенно, не переставая улыбаться.

– Теперь моя очередь просить прощения, но я вынуждена отказаться. Вчера вечером я упоминала о некоторых моментах, связанных с женским здоровьем и «лунами». Так вот, это было незадолго «до»… – соврала она.

– Я понимаю… Извините. Нет, обращение на «вы» меня огорчает: ты как будто выстраиваешь между нами стену. Пожалуйста, позволь мне хотя бы говорить тебе «ты»!

– Мы подумаем об этом завтра, Жюстен. Через час я должна быть в кухне господского дома, чтобы проследить за оформлением блюд. Еще мне предстоит проверить, все ли мои замечания учла горничная, накрывая на стол в столовой. После полудня я провела несколько часов с мадам Обиньяк – помогала ей привести себя в порядок, причесаться, выбрать платье и украшения.

– Если так, я не задержу надолго. Прошу, удели мне несколько минут! Изора, я полностью тебе доверяю, и сейчас это докажу. В моем деле открылись новые факты, и мне нужно с кем-то поделиться своими догадками. С моим заместителем разговаривать бесполезно – он глупец и допускает оплошность за оплошностью.

– Обещаю, я никому не расскажу. В любом случае мне не хочется, чтобы из-за меня еще кто-нибудь пострадал. И мне приятно тебе помочь.

– Возможно, твоя ошибка в итоге будет иметь позитивные последствия, как маленькая искорка, которая воспламеняет порох. Вернемся к моим догадкам. Я подозреваю, что настоящий преступник – Марсель Обиньяк. У них с Альфредом Букаром, наверное, была одна любовница на двоих, и господин директор устранил соперника. Обиньяк неравнодушен к женскому полу, как и Букар при жизни, в этом я совершенно уверен. Что касается директора, то жалобы его супруги доказывают, что он требователен по данной части, причем настолько, что вполне мог отравить собственных собак. Чистое везение – я услышал, как она жалуется, когда прятался в туалете. Презираю таких мужчин: настолько не уважать чувства жены, у которой случился выкидыш, пренебрегать ее здоровьем…

Изора на мгновение задумалась, вспоминая слова хозяйки и ее отчаяние.

– Вивиан Обиньяк в ужасном состоянии, – сказала она без малейших колебаний. – Сегодня утром она призналась мне, что ненавидит мужа, но не осмеливается его бросить, потому что дорожит своей «золотой клеткой» и всем тем, что дают большие деньги. Если верить ей, Обиньяк отнял у нее детей под предлогом, что она не способна ими заниматься. И, что еще хуже, это был вовсе не выкидыш, он принудил ее сделать аборт. Не знаю, можно ли верить ее словам. Временами складывается впечатление, что мадам не в себе. Нервы у нее расшатаны до крайности и настроение может поменяться в одну секунду. Только, пожалуйста, никому не передавай мои слова – я обещала, что сохраню ее секрет. В противном случае неприятности будут у доктора, которого она считает своим другом.

Полицейский снова привлек девушку к себе и поцеловал в щеку. Он ликовал, предчувствуя, что скоро таинственное убийство будет раскрыто.

– То, что ты мне сейчас рассказала, Изора, проливает свет на обстоятельства, которым я до сих пор не находил объяснения. Думаю, насчет Обиньяка я прав.

– Тогда объясни и мне, – попросила Изора, в которой вдруг взыграло любопытство, – настолько заразительной оказалась его увлеченность расследованием.

– Держу пари, любовницей Букара была Вивиан Обиньяк. И для меня большая удача – что я отправил Мартино в тюрьму. Теперь он никуда не денется, мы его расколем – это словечко из нашего полицейского лексикона. Все стало на свои места! Как тебе такая версия? Красивая скучающая супруга директора компании поддается чарам бригадира, с которым познакомилась… понятия не имею, где. Обиньяк узнает, что жена его обманывает. Мало того – носит ребенка от другого мужчины. Он заставляет ее сделать аборт и решает избавиться от Букара. Будучи директором, он наверняка хорошо ориентируется в шахте Пюи-дю-Сантр. Вполне мог переодеться в «чернолицего» и спуститься в забой к бригаде Букара.

– А зачем было брать пистолет Станисласа? Он богатый, мог бы купить себе оружие.

– Этот тип – большой хитрец, и вдобавок ко всему – они большие друзья с прокурором. Еще до убийства он прикинул, на кого можно будет свалить вину. Поляк с раздражительным нравом подошел идеально. Остается уточнить, какую роль сыграл в этом Тап-Дюр, он же Шарль Мартино, хотя и так понятно. Недаром Обиньяк назначил своего сообщника бригадиром и в мгновение ока перевез со всем семейством в квартал Ба-де-Суа. Наш убийца наверняка думает, что если он – директор и друг прокурора, ему все сойдет с рук! Никому даже в голову не придет его обвинять. Я бы его и не заподозрил, если бы не грубый промах Мартино.

– Жюстен, я только что вспомнила одну странную вещь, – воскликнула Изора. – Вивиан Обиньяк сказала утром, что два бригадира опасались взрыва, из-за газового кармана, – в общем, что-то в таком роде. Я не могу повторить слово в слово.

– Букар мог сообщить Обиньяку, и тот воспользовался шансом. Надеялся, что преступление будет похоронено под тоннами обломков. А если получится по-другому, всегда можно обвинить Амброжи. Слышала ночью наш разговор с директором? Я нарочно упомянул про пистолет, и вот сегодня в шесть утра Шарль Мартино был уже в курсе событий! Мсье Обиньяк сам себя выдал. Изора, сокровище мое, думаю, что ты потеряешь место экономки, и с этим ничего не поделать!

– Пожалуйста, не называй меня так, звучит глупо. Я – не сокровище и, уж тем более, не твое.

– Меня называла так мама, когда я был мальчишкой.

Изора растроганно вздохнула. Невзирая на любовь, которую она питала к Тома, ее влекло к инспектору, которому чаще, чем другим, удавалось ее развеселить. Ее не впервые посещала мысль, что профессиональная деятельность Девера добавляла пикантности их отношениям.

– Увы! Есть одна загвоздка, – почесал затылок Жюстен. – Люгер, из которого застрелили жертву, по моим расчетам, давно должен был всплыть. В качестве вещественного доказательства он нам крайне необходим. Где может быть спрятан этот проклятый пистолет?

– Марсель Обиньяк выбросил его в пруд, – предположила Изора.

– Нет, он должен был его оставить и устроить так, чтобы оружие нашли у Амброжи.

– И что теперь делать? Твоя теория представляется правдоподобной, но ведь и ты можешь ошибаться. А мне пора, иначе я опоздаю и за мной пришлют Дени, сына кухарки.

Жюстен стал думать, как же ему лучше поступить. Он не мог арестовать без серьезных доказательств директора горнорудной компании, который, к тому же, дружен с прокурором.

– На этот раз я не ошибаюсь! Нужно вернуться в Ла-Рош-сюр-Йон и добиться от Мартино признания. Завтра я приду сюда с жандармами, и тогда Вивиан Обиньяк, не боясь больше мужа – а она его боится, – изложит нам свою версию событий. Мы на верном пути, Изора, и цель близка. Будь осторожна, старайся вести себя естественно и не задерживайся в господском доме. Знаешь, когда все разрешится и мадам Обиньяк позволят распоряжаться деньгами супруга, она оставит тебя на службе еще на несколько месяцев. Ты сумеешь ее утешить.

– Я бы с радостью согласилась, потому что в противном случае даже не знаю, куда мне деваться, – хочется сохранить свободу и не оказаться снова в грязных лапах отца!

– Можешь не волноваться, мир не без добрых людей. Я с тобой, Изора, я рядом. И помогу тебе – как друг или как любовник, выберешь сама. Беги скорее исполнять свои обязанности экономки. Я хочу, чтобы о моем визите никто не знал.

Девушка кивнула, надела пальто и быстро вышла, даже не подумав поцеловать его на прощанье. Оставшись в комнате один, инспектор Девер с трудом поборол в себе желание швырнуть рождественские розы в печь. Было бы глупо с его стороны… Он закурил сигариллу и бросил грустный взгляд в сторону кровати, на которой пережил несколько самых пьянящих часов в своей жизни.

* * *

Изора вошла через заднюю дверь, которая вела прямиком в просторную кухню. Находиться в доме возможного убийцы, с невозмутимым видом присматривая за ходом званого ужина, – ее волнение вполне объяснимо. Зато можно поболтать с Жермен, прикоснуться к великолепной посуде, насладиться созерцанием корзин с фруктами и овощами.

Над длинным столом горели две большие лампы в фаянсовых абажурах, но в кухне никого не оказалось. Не доносилось ни звука и из кладовой в подвале, где держали продукты, которым для сохранения свежести требуется холод.

Изора на всякий случай заглянула туда, чтобы убедиться, что ни Дени, ни его матери в помещении нет. В кладовой было пусто и темно, там ощутимо пахло лангустинами. Еще более сильный йодистый аромат распространяла вокруг себя корзина с устрицами.

– Ничего не готово! – заключила Изора шепотом, возвращаясь к огромной печи.

Услышав торопливые шаги в коридоре, она испытала большое облегчение. В кухню вбежала Надин и вскрикнула от неожиданности.

– Мадемуазель Мийе, что вы тут делаете? – удивилась горничная. Она была в пальто и в шляпке. – Я спешу: перед церковью меня ждет дядя, чтобы отвезти в Вуван на своем грузовичке. Разве Дени вас не предупредил? Мсье отпустил прислугу до понедельника. Сегодняшний ужин отменили. Я обзвонила всех гостей. Раньше мне не позволяли даже прикасаться к аппарату, так что я ужасно довольна!

– Но почему отменили ужин, Надин?

– Кажется, мадам очень плохо – ужасная мигрень. Ее даже вырвало, бедняжку!

– А я накупила столько продуктов на сегодняшний вечер и на завтра! – посетовала Изора. – Лангустины испортятся!

– В понедельник вы с Жермен что-нибудь придумаете. Мсье нечасто дает выходной, так что они с сыном ушли еще в пять часов, Бернар тоже – уехал на велосипеде. Мадемуазель, мне пора бежать!

Горничная проворно выскочила за дверь. Изора инстинктивно чуть было не последовала ее примеру – внезапная перемена в распорядке дома ничего хорошего не сулила. «Я сама себя накручиваю, – отмахнулась она от мрачных мыслей. – Если бы Жюстен не рассказал мне о своих подозрениях насчет мсье Обиньяка, я была бы совершенно спокойна. Я – экономка, поэтому обязана подняться к хозяйке и спросить, не нуждается ли она в моих услугах».

Как бы Изора ни уговаривала себя успокоиться, ее не отпускало ощущение, что огромный тихий дом наполнен скрытыми опасностями. В столовой и гостиной было темно: Вивиан и ее супруг словно испарились.

– Мне это совершенно не нравится, – прошептала девушка.

Перед лестницей она остановилась и прислушалась, надеясь уловить малейший шорох или эхо разговора. Не услышав ни звука, стала подниматься – очень медленно, придерживаясь за поручень, чтобы не споткнуться. Несколько раз она оборачивалась и обводила взглядом вестибюль, в котором в эту зимнюю ночь тоже было темно. С площадки второго этажа на лестницу падал слабый свет, что позволяло Изоре различить медные рейки, которыми красный бархатный ковер крепился к ступенькам.

– Мадам! – позвала она, поднявшись до половины лестницы, но ответа не получила.

Тревога комком встала в горле. Позвать громче Изора не решалась. Стоило девушке оказаться на лестничной площадке, как у нее появилось ощущение, что где-то совсем близко, в одной из комнат, кто-то есть. Здесь тоже стояла полнейшая тишина. Изора медленно, улавливая каждый звук, прошла мимо двух дверей и остановилась перед третьей. «Это комната мсье Обиньяка. Он там, я уверена. Убежать, пока не поздно! Однако где его жена? Что он с ней сделал?»

Мысли, одна страшнее другой, теснились в голове. Изора вообразила трагедию, единственным свидетелем которой могла стать она. А что, если Обиньяк убил Вивиан и теперь намеревается скрыться? Если он застанет ее, Изору, в коридоре, то будет вынужден застрелить – так же, как убил бригадира.

Она отступила на шаг. Во рту пересохло, сердце билось глухо и отрывисто. И тут из-за двери из темного дуба прозвучал голос Вивиан Обиньяк – протяжный и томный.

– Кто там? Марсель? Входи! Ну входи же!

Изора приободрилась. У нее даже появилось обманчивое впечатление, что ничего особенного не случилось. Стремительно войдя в комнату, девушка оказалась прямо перед дулом пистолета, который хозяйка дрожащими от напряжения руками держала на уровне лица.

– Глупая девчонка! – взвизгнула Вивиан. – Я могла вас убить! Уходите немедленно, спасайтесь! Почему вы до сих пор в доме? Марсель отослал всю прислугу. Вам не следовало сюда приходить.

– Меня никто не предупредил, мадам. Опустите пистолет, умоляю! Это опасно. – Изора старалась говорить как можно спокойнее.

– Нет, Марселю не сойдет с рук, хоть он и притворяется порядочным человеком! Видели бы вы, Изора, как он, мерзавец, обливался сегодня потом от страха! Потому что инспектор посадил Тап-Дюра за решетку. И Тап-Дюр все расскажет!

Вивиан трясло. Рука с пистолетом, нервно подрагивая, незаметно опускалась. Теперь дуло Люгера было направлено Изоре в грудь.

– Мадам, если вы кого-нибудь застрелите, тоже пойдете в тюрьму. Ничего плохого я вам не сделала. Опустите оружие, и мы сможем поговорить – вы и я.

Словно вернувшись в реальность, Вивиан уронила руки, но пальцы все так же крепко держали пистолет, прижимая его к бедру.

– Марсель приказал мне собрать два чемодана – для него и для меня, – пояснила она, устремив перед собой затуманенный, невидящий взгляд зеленых глаз. – Он ушел в Отель-де-Мин за деньгами, которые хранятся у него в кабинете. Через пять минут будет здесь. Знали бы вы, что он посмел сделать днем, как только вы ушли отдыхать! Я была в расслабленном состоянии после лекарства. Он вошел и отхлестал меня по щекам, а потом взял силой. Вел себя, как безумец! Чтобы не кричала, зажал мне рот кулаком…

Решив расставить все точки над і, Изора спросила едва слышно своим низким, успокаивающим голосом:

– Поэтому вы хотите убить мужа? За то, что он принудил вас… к отношениям?

– За то, что покрыл меня, как животное, вы хотели сказать? Навалился сверху, придавил, три раза дернулся и вышел? Нет, он не заслуживает жить! Он уничтожил того, кого я любила, и моего ребенка тоже. Я должна отомстить. Я оказалась хитрее Марселя, я нашла пистолет – здесь, в комоде! Мне было известно, что у одного из ящиков двойное дно. Я украла пистолет и надежно спрятала. И вот доказательство – теперь у меня есть оружие, а он заплатит за то зло, которое мне причинил…

– Супруг признался в убийстве? – мягко допытывалась девушка.

– Не напрямую, но я догадалась. Я постоянно теребила его, с утра до вечера. Он все отрицал, обвинял всех без разбора. Господи, когда арестовали поляка, какое он испытал облегчение – этот респектабельный директор горнорудной компании, хороший начальник, снисходительный к нуждам своих «чернолицых»! В тот момент он почувствовал, что я знаю правду – о нем и его сообщнике Тап-Дюре. Стал угрожать: «Если расскажешь полиции, застрелю сначала тебя, а затем пущу себе пулю в лоб. Подумай о детях, о наших бедных малышах!»

Изора дорого бы дала за возможность немедленно увидеть инспектора и рассказать ему все, что знает. Но она была здесь, с Вивиан, и с минуты на минуту мог появиться Марсель Обиньяк.

«Что же делать? – запаниковала она. – Жюстен собирался в Ла-Рош-сюр-Йон допрашивать Тап-Дюра. Я не смогу ему дозвониться, если он уже в дороге!»

– Бегите из дома, Изора, – вдруг встрепенулась Вивиан. – Мне бы не хотелось, чтобы муж причинил вам вред.

– Мадам, пойдемте со мной! Если поторопимся, успеем выйти через заднюю дверь. Жюстен наверняка уже ушел, но, быть может, он еще в поселке. Отдадите ему пистолет. Вашего мужа арестуют и посадят за решетку, а вы уедете в Париж – будете жить с сестрой и родителями и получите, наконец, возможность самостоятельно воспитывать детей.

– Мне уже не хочется жить, Изора – ни в Париже, ни где-либо еще! Я любила Альфреда. Он был красив и нежен, и он меня понимал.

– А как же ваши сын и дочь? Подумайте о них! Дети – вот самое важное!

– Мои дети будут счастливы с бабушкой. Уходите, или я выстрелю!

Как ни силен был страх, Изора сумела сохранить хладнокровие. Отступив на шаг, она лихорадочно соображала, как убедить Вивиан пойти с ней. Однако подыскать нужный аргумент не успела: паркет в коридоре задрожал под тяжелыми шагами, и в комнату ввалился Марсель Обиньяк.

Глава 20

Ангел покидает землю

Феморо, дом Обиньяков, в тот же вечер, в тот же час

Встретившись взглядом с Марселем Обиньяком, Изора оцепенела. Мужчина секунду смотрел на нее так, словно не мог поверить своим глазам, а затем ткнул пальцем в супругу. С этого момента события начали разворачиваться с головокружительной скоростью – под аккомпанемент душераздирающих криков. Увидев наставленный на него пистолет, Обиньяк заорал: «Не-е-ет!», и, казалось, этот вопль никогда не кончится. Вивиан издала страшный хриплый рык, как разъяренный зверь. Изора инстинктивно подалась назад и закричала так пронзительно, как не кричала никогда в жизни. В тот же миг прогремел выстрел…

Доктор Бутен, который как раз закрывал ставни в кабинете, вздрогнул. Он был охотником, работал в свое время военным врачом, поэтому сомнений у него не возникло: в соседнем доме, у его друзей, кто-то стрелял. Прибежала перепуганная жена.

– Ты слышал, Роже? По-моему, стреляли – и совсем близко. Все это очень странно… Сначала отменяют ужин, причем звонит какая-то горничная с жутким провинциальным говором, теперь – выстрел…

– Пойду посмотрю, что там у них, а ты не выходи из дома! Жанна, боюсь, что случилось самое страшное!

– Будь осторожен и захвати свой чемоданчик – вдруг кто-то ранен.

Последовав совету жены, доктор Бутен выскочил за дверь. Больше всего он беспокоился о Вивиан. В последние дни ее нервы совершенно расшатались. Она принимала успокоительное, не знала меры с алкоголем – временами ее речь становилась бессвязной. «У Марселя ведь нет огнестрельного оружия! Что заставило их в последний момент отменить приглашение?» – Вопросы оставались без ответа.

Он пересек знакомый парк и подбежал к парадному, но дверь оказалась заперта. В окнах первого этажа свет не горел, и это обстоятельство напугало его еще больше. Он вошел через служебный вход, невольно возвращаясь мыслями в те времена, когда они с Вивиан были любовниками. Им приходилось довольствоваться торопливыми встречами в ее спальне во время частых отлучек директора компании. С тех пор прошло пять лет, и Бутен испытывал нечто похожее на смутную ностальгию, вспоминая восхитительное тело Вивиан, ее пьянящий запах и жажду наслаждения, которая так его возбуждала и которую он так и не сумел утолить.

В вестибюле доктор первым делом повернул электрический выключатель: темнота действовала ему на нервы. Откуда-то сверху доносились рыдания и стоны.

– Господи, что тут происходит? – воскликнул он. – Вивиан!

Перескакивая через две ступеньки, он взбежал по лестнице и остановился, чтобы сориентироваться и перевести дух.

– Быстрее! Помогите! – Раньше Бутену не доводилось слышать этот молодой звучный голос.

Задыхаясь, он ворвался в единственную освещенную комнату. Здесь сильно пахло порохом. На полу бился в конвульсиях Марсель Обиньяк – с окровавленной грудью, открытым ртом и выпученными глазами. Над ним склонилась женщина, но он успел заметить только черное бархатное платье и антрацитовые волосы, заплетенные в косу. В дрожащих руках она держала пропитанную кровью салфетку. Здесь была и Вивиан – сидя на кровати, она то смеялась, то рыдала с таким безумным лицом, что у доктора кровь застыла в жилах. В руке хозяйка держала пистолет.

– Одна-единственная пуля… Как жаль, жаль, жаль! – как заклинание, повторяла она.

Роже Бутен действовал быстро – вырвал пистолет из рук бывшей любовницы и занялся раненым. Изора смогла, наконец, встать на ноги.

– Он еще жив, – пробормотала она.

– Да, но задето левое легкое, рядом с сердцем, – отозвался доктор. – Его нужно срочно отвезти в больницу. Быстро вызовите по телефону скорую!

– По какому номеру звонить? – уточнила девушка.

Бутен посмотрел на нее. Лицо юной особы было ему знакомо, но имени ее он так и не вспомнил.

– Мадемуазель, вы тоже пострадали? – спросил он, глядя на пятна крови у нее на лбу и на руках.

– Нет, доктор, я пыталась зажать рану. Когда-то читала, что в некоторых случаях это помогает. Быстро говорите, куда звонить!

Было очевидно, что девушка взвинчена до предела и находится на грани паники. После минутного напряженного раздумья, прикинув шансы Обиньяка остаться в живых, доктор передумал и сухо распорядился:

– Мы потеряем драгоценное время, пока будем ждать скорую из Ла-Рош-сюр-Йона. Если есть силы, мадемуазель, бегите в Отель-де-Мин. Я расскажу, как сократить путь: выйдете из дома через застекленную дверь в конце вестибюля, пройдете вдоль парковой ограды. Слева обнаружите калитку, которая ведет в мой сад. Вниз по склону будет тропинка. Потом повернете направо и увидите кованые ворота. Пройдете через них и спуститесь по дороге прямиком к Отель-де-Мин. Инспектор и оба медбрата должны быть на месте. У них есть носилки. Скажите, пускай их захватят и приедут сюда на грузовичке. Вы все запомнили?

– Да, доктор. А она?

– Я займусь ею, я друг семьи. Поторопитесь!

Изора кивнула и выбежала в коридор. Вслед неслось жутковатое бормотание Вивиан:

– Жаль, жаль, жаль…

Невзирая на полнейший хаос в ощущениях и мыслях, Изора неукоснительно следовала указаниям доктора. Она заново переживала жуткий момент, когда директор горнорудной компании вошел в комнату, а его супруга не раздумывая наставила на него пистолет и выстрелила. Так страшно Изоре не было еще никогда. Крики, выстрел, глухой удар – тело Обиньяка рухнуло на паркет. Похоже на оживший кошмар – секунды ужаса, за которые смерть успела нанести удар.

Холодный и влажный воздух помог ей немного успокоиться. Испытавая невыразимое чувство облегчения, она глядела на небо, на котором поблескивали звезды, на тонкий серп луны, окруженный стайкой облаков, на верхушку ели и крыши жилых кварталов у подножия холма, перемежающиеся золотыми точками горящих уличных фонарей.

Подчиняясь нервному ритму ее шагов, в голове стремительно мелькали мысли: «Как страшно оказаться на войне! Даже грохот одного выстрела оглушает, а там стреляют одновременно десятки, сотни людей, рвутся снаряды… Как такое вынести? Кровь, тысячи раненых, убитые… У тех, кто приходит домой, выбор только один – вернуться к нормальной жизни. Боже, какую же силу нужно иметь, какое мужество!»

Изора вспомнила, как улыбался Тома, когда вернулся с фронта, каким казался добрым и безмятежным. Ее восхищали и последовательная решимость Жерома в изучении шрифта Брайля, и безрассудное желание Армана любить, несмотря на изуродованное лицо. Жюстен тоже сражался на фронте, но это не мешает ему получать удовольствие от тарелки банального супа с вермишелью… «У женщин – свои сражения, – думала она. – Они готовы убить, если мужчина истязает их тело, лишает надежды иметь ребенка… А я, безмозглая идиотка, собиралась умереть из-за какой-то глупой ссоры, из-за слов, брошенных на ветер человеком, которого люблю! Я могу распорядиться своей жизнью куда лучше, я тоже должна по мере своих сил бороться с несправедливостью и облегчать страдания несчастных и обездоленных…»

Эта мысль дала Изоре крылья, заслонив собой все ужасы, пережитые в доме Обиньяков. Перед глазами возник прекрасный образ бабочки. В душе не осталось горечи и детских обид, они растаяли без следа. Только почему так хочется плакать?..

* * *

Жюстен открывал дверцу автомобиля, когда услышал, как кто-то громко зовет его по имени. Он застыл на месте, потому что узнал голос Изоры.

Антуан Сарден уже сидел на пассажирском месте. Перед поездкой в Ла-Рош-сюр-Йон полицейские быстро перекусили в ресторане Отель-де-Мин.

– Инспектор, вы слышали? – спросил заместитель.

– Да.

В тот же миг из-за угла импозантного здания появилась девушка. Увидев, что автомобиль вот-вот отъедет, она замахала руками и бросилась навстречу.

– Изора! – закричал испуганный Жюстен, кинувшись ей наперерез.

Дрожа и задыхаясь от волнения и быстрой ходьбы, она прильнула к его груди. Не заботясь об общественном мнении и о том, какие комментарии последуют со стороны Сардена, он крепко ее обнял. Даже беглого взгляда хватило, чтобы заметить пятна крови у нее на лбу и руках.

– Сокровище мое, что случилось? – спросил он шепотом, наклонившись к ее уху.

– Вивиан нашла пистолет и выстрелила в мужа. Прибежал доктор, который живет по соседству. Сказал вызвать скорую! Нет, подожди… Нужны носилки, медбратья и грузовичок! О, Жюстен, мне было так страшно!

– Ну-ну, все уже кончилось, – успокаивал он девушку, поглаживая по спине. – Я сделаю все что нужно. А ты пока подожди меня наверху, в моей комнате. Вот, держи ключ! Отдохни, выпей чего-нибудь горячего.

– Нет, я хочу вернуться с вами – я хотела сказать, с медбратьями, с тобой и твоим заместителем. Не хочу оставаться одна, ты мне нужен!

Выйдя из машины, Антуан Сарден с интересом следил за парочкой. Он догадался, что случилось что-то серьезное, но с расспросами решил подождать – просто стоял и бесстрастно наблюдал за происходящим.

– Хорошо, ты поедешь с нами, – уступил Жюстен. – Только если ты не ранена. Ты не ранена? – вдруг встревожился он.

– Не, со мной все хорошо.

– Тогда поспешим! Как бы там ни было, ты – единственный свидетель трагедии! Ты должна мне все рассказать.

– Жюстен, спасибо! Какое счастье, что ты здесь, и я успела вовремя! – проговорила Изора, с улыбкой глядя на него.

Инспектор Девер не устоял: прижал ее еще крепче и поцеловал в губы на глазах у коллеги и кучки ошеломленных жителей поселка, как раз входивших в Отель-де-Мин. Ни Изора, ни он сам не заметили среди местных Тома. Как нарочно, Йоланта отправила его в ближайший магазин за сахаром, когда до закрытия оставались считанные минуты.

* * *

Прошло два часа. В своем импровизированном кабинете на втором этаже Отель-де-Мин Жюстен Девер смотрел на пистолет, который так долго не мог отыскать, – Люгер калибра девять на девятнадцать немецкого производства. Вивиан Обиньяк сидела напротив. Она была в меховой шубке – бледная, с опухшими веками.

Пальцы Антуана Сардена замерли над клавишами пишущей машинки: он приготовился печатать показания.

– Мадам Обиньяк, – начал инспектор, – учитывая ваши расстроенные нервы, которые доктор Бутен настоятельно просил поберечь, я согласился выслушать вас здесь, а не в камере предварительного заключения. Прошу, будьте предельно точны. Чем скорее мы управимся, тем скорее сможете отдохнуть. Опять же, по просьбе вашего друга доктора, на ночь останетесь в больничной палате в этом же здании, но под надежной охраной.

– Я не собираюсь убегать, – ответила женщина.

– Разумное решение. Не хотелось бы опережать события, но все же надеюсь, что суд примет во внимание смягчающие обстоятельства, если ваш супруг останется жив.

Мадам Обиньяк вздрогнула, и полицейский это заметил. Судя по всему, Вивиан предпочла бы видеть мужа в списке покойников.

– Ваша экономка мадемуазель Изора Мийе рассказала, что именно произошло. Теперь я хочу услышать вашу версию, и, пожалуйста, начните с самого начала. Завтра я получу признание Шарля Мартино и сверю с вашими показаниями. Скажите, вы в состоянии продолжать?

– Да. Доктор Бутен дал мне успокоительное. Я все расскажу – это принесет мне облегчение. Только обозначьте, что для вас важно, а что – не очень.

– Для начала – как вы познакомились с Альфредом Букаром? – поинтересовался Жюстен.

– Дело было в мае. Однажды в воскресенье он пришел к нам с корзиной весенних грибов. «Для патрона!» – сказал он. Если бы я не сидела в шезлонге в саду, его проводили бы к Жермен, и мы бы не встретились. Я незнакома ни с кем из углекопов, разве что имею о некоторых какое-то представление исходя из слов мужа. Конечно, случалось видеть кое-кого перед Отель-де-Мин, но чаще я встречала их жен на мессе. Мужчины предпочитают посещать бистро. Но вернемся к Альфреду. Он мне понравился. Рассказал, что вот уже десять лет работает бригадиром. Красивый, подтянутый, любезный, обаятельный мужчина… Он смотрел на меня, как на принцессу, и я все прочитала по глазам. Он даже покраснел, когда я подала ему руку на прощанье. Разумеется, в следующее воскресенье он пришел снова. Марсель как раз играл в бридж у графа де Ренье. Альфред принес вишен и садовой земляники. Через три недели мне захотелось проводить его к воротам. Горничная как раз закончила уборку во флигеле и оставила дверь и окно открытыми.

Вивиан замолчала – при воспоминании о счастливых моментах у нее до сих пор замирало сердце. Она заново переживала первые радости страстного увлечения Букаром, на губах у нее играла слабая улыбка.

– Во флигеле в то время жила Женевьева Мишо?

– Нет, незадолго до этого она попросила длительный отпуск и уехала ухаживать за тяжелобольной матерью. Альфред заглянул в дом. Я подала ему знак, чтобы вошел, и недвусмысленно заявила, что он может иногда навещать меня здесь. Оказавшись внутри, мы бросились друг другу в объятия. Меня охватила прямо-таки безумная радость. Я заперла все двери, и мы занялись любовью.

Инспектор Девер кивнул, думая при этом уже о своем. При своей склонности иронизировать по любому поводу он просто не мог не улыбнуться. Сердце забилось чаще, стоило подумать об Изоре, прекрасной в своей девственной наготе. «Сейчас она, бедная, вынуждена сидеть в коридоре, – мысленно пожалел он девушку. – Уходить не захотела. Если мадам Обиньяк пустится в пространные воспоминания, допрос рискует затянуться!»

Со своей стороны, Антуан Сарден с нетерпением ожидал продолжения. Он тайком любовался красивой белокурой женщиной, которая то и дело меняла положение ног, обтянутых шелковыми чулками телесного цвета.

– У нас обоих были семьи, – продолжала Вивиан. – Приходилось соблюдать осторожность, но ни ему, ни мне в голову не пришло остановиться. И тогда Альфред предложил встречаться у него в хижине – под Ливерньером, на берегу пруда в лесу Буа-дю-Куто.

– Хоть и недалеко от Феморо, но вы вряд ли ходили туда пешком, мадам, – заметил Жюстен. – Машину, насколько я помню, вы не водите.

– Я ездила на велосипеде, инспектор. И Альфред тоже. Марсель постоянно был чем-то занят: гольф в Ньоре, бридж в шато де Ренье и бог знает что еще. Он даже обрадовался, что я периодически даю себе физическую нагрузку. Говорил, что я стала лучше выглядеть. А я была счастлива, по-настоящему счастлива. Это самое прекрасное лето в моей жизни.

– Но ведь летом ваши дети приезжают на каникулы! Как вы нашли возможность продолжать тайные встречи? – спросил Девер.

– В июле свекровь вывозит детей к морю, у нее вилла в Сабль-дʼОлоне. Правда, в августе начались настоящие игры с огнем: я бегала к Альфреду в наш флигель ночью или на рассвете. А потом забеременела. В октябре я уже была совершенно уверена в этом. К тому же как-то странно изображать любовь к велосипедным прогулкам, когда на улице льет дождь. Я сообщила новость Альфреду. Он страшно гордился и стал еще нежнее…

– Минутку! – оборвал ее Жюстен. – Как вы могли знать, кто отец ребенка?

– Я знала наверняка, инспектор. В интимном плане мы с Марселем всегда плохо ладили. Я не желала изменять Альфреду, поэтому муж не получал от меня ничего. Очень помог доктор Бутен, он может подтвердить. Он порекомендовал Марселю воздержание под предлогом, что я больна по-женски. Не помню, о каком заболевании шла речь – возможно, о сальпингите[55]. Не правда ли, отвратительное слово?

– Я вижу, вы сумели сделать семейного врача своим надежным союзником, – заметил полицейский.

– У нас была короткая связь, и Роже решил меня защитить. Он ко мне неравнодушен… Что происходило дальше, инспектор, вы и сами можете представить. Когда муж заметил мои приступы тошноты и необъяснимое отвращение к табачному дыму и запаху вареной капусты, у него появились подозрения. Хотя, быть может, он догадывался и раньше, благодаря Шарлю Мартино!

– Объясните!

– Альфред считал Мартино другом и поделился сокровенным – рассказал о нашей любви и моей беременности. Когда Альфред признался, что не удержал язык за зубами, мы поссорились в первый и последний раз, а потом мирились в хижине на пруду. Бернар привез меня туда, а через два часа приехал забрать. В тот день Альфред заговорил о разводе. Хотел открыться жене и просил меня рассказать о нас Марселю, но этот болван Мартино по кличке Тап-Дюр его опередил. Он сразу побежал доносить на бригадира. В итоге муж все узнал раньше, чем мы успели подготовиться к разговору.

– И какой же у Мартино был интерес?

– Думаю, он хотел денег. В тот же вечер муж устроил ужасную сцену. Отослал из дома прислугу, надавал мне пощечин и выудил все подробности. Я думала, он меня убьет, но нет! Просто взял с меня клятву, что буду молчать и больше не увижусь с Альфредом. Это случилось в День всех святых. А через десять дней мужчина, которого я так любила, погиб в шахте. С тех пор живу, как в аду. Я была вынуждена скрывать свое горе, инспектор. Я боялась – о, как я боялась мужа! Я исполняла его требования и разыгрывала комедию перед знакомыми и прислугой, и даже перед вами. Но силы мои были на исходе. Муж сам отравил собак, чтобы иметь возможность постоянно мучить меня, угрожать.

У Вивиан Обиньяк начали стучать зубы, и она затравленным взглядом посмотрела сначала на инспектора, а потом на заместителя. Сарден даже перестал печатать.

– Не знаю, как Марсель и Шарль Мартино сошлись и как планировали преступление, – снова заговорила женщина. – Но я нашла пистолет, и чем больше беспокоился муж, тем сильнее я радовалась – это была моя месть. В тот вечер, когда я спряталась у Изоры, он ужасно разозлился на своего верного Тап-Дюра, который оказался слишком жадным до денег, к тому же лицемером и глупцом – кретином каких свет не видывал!

– Почему же ваш муж разозлился? – спросил Жюстен, заранее зная ответ.

– В доме Тап-Дюра в Ба-де-Суа есть телефон. И он позвонил Марселю. Первая ошибка! Думаю, раньше они встречались тайком. Я сделала вид, что иду в столовую, а сама вернулась и стала подслушивать. Знали бы вы, какой нагоняй он устроил этому Мартино! Упрекал, что тот рассказывает небылицы о своих товарищах, и предупреждал, что если и дальше будет продолжать в том же духе – до беды недалеко. В такие моменты муж становится грубым, даже вульгарным. Я показалась из-за угла и засмеялась. А потом решила совсем унизить его, пообещав, что пойду в полицию, и он окажется за решеткой.

– Весьма опрометчиво, мадам.

Жюстен Девер счел нужным рассказать Вивиан, как Тап-Дюр пытался оклеветать другого углекопа перед отцом и сыном Маро и каким образом ложь была в итоге опровергнута.

– Думаю, мадам, что, находясь во флигеле, вы слышали, как я в разговоре с вашим супругом упомянул о пистолете. Уже тогда я начал его подозревать. И уловка сработала: полагаю, он сразу позвонил сообщнику и сообщил, что Амброжи наверняка осудят. Ну что ж, завтра я добьюсь признания от Тап-Дюра, и мы узнаем детали.

– Не сомневаюсь. Знаете, инспектор, я ни о чем не жалею. Марсель заслуживал смерти. Из-за него я потеряла ребенка: он заставил меня сделать аборт. Это было ужасно. А сегодня он меня изнасиловал.

– Я знаю, мадемуазель Мийе меня проинформировала. Пожалуй, остановимся, мадам. Скорее всего, мне понадобятся еще кое-какие уточнения, но в целом я собрал достаточно сведений, чтобы подкрепить свою версию перед прокурором. Он удивится, узнав, кто на самом деле совершил убийство. Завтра допрошу Мартино. Гнусный тип до последнего все отрицал! Идемте, провожу вас в медицинское отделение. Сарден, следуйте за нами!

* * *

Когда дверь открылась, Изора буквально вздрогнула – нервы были на пределе. Она имела массу времени, чтобы подумать, что ждет ее в ближайшем будущем. Размышляла и о том, какая участь ждет женщину, у которой она служила, хоть и недолго, а также о том, каковы шансы директора компании выжить.

«Что мне теперь делать? – терзалась она, сидя на скамейке в пустом коридоре. – Я обесчещена (по крайней мере, в глазах Церкви и фермера Бастьена Мийе) и лишилась работы, не успев получить ни су жалования. Мне вздумалось переспать с мужчиной, который на тринадцать лет меня старше, хотя люблю другого, а тот вообще женат. Не говоря уже о Жероме, которого я спровоцировала глупейшим образом!»

При виде Жюстена Девера, державшего под локоть Вивиан, ей стало спокойнее.

– Можно мне поговорить с Изорой? – Мадам Обиньяк умоляюще посмотрела на полицейского. – Это важно!

– Хорошо. Но я останусь с вами, и мой заместитель тоже.

– О, можете слушать сколько угодно! Изора, сожалею, что втянула вас в грязную историю и угрожала пистолетом. Я бы в вас все равно не выстрелила: у меня была всего одна пуля, и она предназначалась Марселю. Могу я попросить вас об услуге?

– Да, мадам.

– Не знаю, что со мной будет дальше, но обязательства, которые мы с мужем на себя взяли, нужно выполнить. Я прошу вас выплатить жалованье Жермен, Надин и Бернару. Пойдете в кабинет Марселя – не здесь, а у нас дома. Он – человек очень организованный и методичный. Ключ от большого ящика секретера из красного дерева спрятан за статуэткой богини Дианы, которая стоит на нем же. В ящике лежат конверты с деньгами для кухарки, садовника и горничной. Еще там есть конверт синего цвета для Дени, каждый месяц я выделяю ему небольшую сумму. И, конечно же, возьмите свой пакет – там ваше декабрьское жалованье.

– Но, мадам, я работала всего один день, я не могу принять эти деньги!

– Прошу вас, возьмите, мне будет приятно. Во флигеле можете оставаться сколько угодно. Никто вас не прогонит. Марсель выкупил усадьбу через год после того, как его назначили директором. Когда мы переехали, то какое-то время жили здесь, в Отель-де-Мин. Думаю, сюда скоро явится моя свекровь, поэтому будет лучше, если вы ее предупредите. Номер найдете в записной книжке на комоде с инкрустацией, который стоит в вестибюле. Она меня терпеть не может, а теперь и вовсе возненавидит. Зато очень обрадуется, что детей передадут под ее опеку.

Вивиан протянула Изоре свою холодную руку. Тронутая таким вниманием, девушка сжала ее пальцы, словно желая их согреть.

– Вы очень добры, мадам, спасибо! Я не знала, куда мне деваться после случившегося – теперь я спокойна. Не тревожьтесь, за домом я присмотрю. Мне вас очень жаль, правда! Сердце переворачивается, честное слово!

– Я вижу, вы – добрая девушка. Возьмите мои духи и украшения. Не стесняйтесь, в тюрьме они мне не понадобятся.

– Нет, с моей стороны это было бы низко, – категорически отказалась Изора. – Крепитесь, мадам! До свидания!

– Думаю, пора заканчивать, – сказал полицейский. – Сарден, сопроводите мадам Обиньяк! Жандармы из Фонтенэ уже приехали, я только что видел капрала в конце коридора. Возьмите еще одного человека и вместе с ним охраняйте палату. Я провожу мадемуазель Мийе.

– Слушаюсь, шеф! – пробормотал заместитель, пряча насмешливую улыбку.

Флигель Обиньяков, некоторое время спустя

– Удобно устроилась? – спросил Жюстен, подоткнув одеяло ей под спину. – Я так на себя зол! Нельзя было оставлять тебя одну, отправлять прямиком в пасть к волку!

– Но кто же мог знать, что волк отменит званый ужин и отпустит всех слуг, кроме меня? – вздохнула Изора.

– Кстати, хотелось бы прояснить этот момент, – согласился полицейский. – Почему забыли предупредить тебя? Проклятье! Слуги Обиньяков молчали, как рыбы, когда я их опрашивал. Теперь я уверен, что кухарка и горничная знали об аборте – ведь хозяйка днями лила слезы и глотала успокоительные… Шофер-садовник тоже хорош: подрабатывал таксистом у жены-изменщицы, но когда мы беседовали, заверял меня, что ничего странного не заметил. Каждый боялся лишиться своего места, потому и не распускал язык. Мадам и мсье это точно не понравилось бы.

Изора ненадолго сомкнула веки, чтобы лучше ощутить тепло одеяла и мягкость подушки.

– Жюстен, признай, в начале расследования ты ни на минуту не допускал, что виновного следует искать в особняке мсье Обиньяка – директора компании и друга прокурора!

Инспектор кивнул и погладил ее по волосам. Девушка расчесала их щеткой, и теперь они блестящими черными волнами струились по белой подушке.

– Знала бы ты, как я испугался, когда увидел на тебе кровь, – хриплым голосом признался он. – Если бы эта сумасбродка тебя ранила, не знаю, что бы я с ней сделал! Я едва удержался, чтобы ее не ударить.

– Тише, – пыталась урезонить его Изора. – Она не сумасшедшая, и мне ее жаль. Теперь все разрешилось, ты получишь подробные показания Шарля Мартино. Если мсье Обиньяк выживет, возможно, что-то добавит. Правда, что Станисласа Амброжи в понедельник уже освободят? Ты уверен?

– Если есть шанс добиться его освобождения в воскресенье, оформив все бумаги, я это сделаю. А теперь отдыхай, мне еще нужно поработать.

Он не мог оторвать от нее глаз. В ночной рубашке с высоким воротником, завязанным на синюю ленту, девушка всем своим видом вызывала умиление. Она хорошенько вымылась, пока он растапливал печь и подогревал для нее молоко с медом. Потом с глубочайшей нежностью и едва ли не отцовской заботливостью он заставил ее лечь в постель.

– Ты не будешь бояться, зная, что поблизости никого нет? – спросил он, огорчаясь, что вынужден ее покинуть. – Я бы с удовольствием смотрел, как ты засыпаешь, и всю ночь сидел бы рядом… Изора, я хочу задать тебе вопрос. До конца месяца ты останешься здесь, но куда потом?

– Я могу снять домик на улице Пти-Маре в Сен-Жиль-сюр-Ви. Мне так нравится на побережье! Я бы несколько раз в день ходила любоваться океаном и, возможно, смогла бы найти себе там работу до октября – пока в школе не начнутся занятия. Я буду очень экономить и беречь каждый су из тех денег, что получила от Вивиан Обиньяк.

Жюстен тихонько вздохнул. Он не осмелился предложить другие варианты, которые крутились у него в голове.

– Спи спокойно, ночью я вернусь и устроюсь спать на кресле. Так что опасаться тебе больше нечего, правда?

Он наклонился поцеловать ее в лоб и в губы, не настаивая больше ни на чем и не демонстрируя своих мужских желаний. Но Изора удержала его, обхватив руками за шею. Сегодня она пережила много страшных минут, но теперь, когда тело и душа обрели покой, ее переполняла нежность к мужчине, который так о ней заботился. Поцелуи Жюстена из целомудренных стали дерзкими, они все длились и длились… Наконец, тяжело дыша, они отодвинулись друг от друга.

– Дурно с вашей стороны, мадемуазель, разжигать желание в мужчине, который от вас без ума, – зная, что большего ему не получить, – в шутку пожаловался он.

– Я соврала, – вполголоса призналась Изора. – Прости меня.

– Что значит соврала?

– Ну попытайся понять, мне неудобно говорить! Это было не «до», а наоборот, сразу «после»! А значит, ты можешь ненадолго задержаться и забыть о работе.

Радуюсь такому сюрпризу, Жюстен не захотел прислушаться к внутреннему голосу, который настойчиво нашептывал: «Она не захотела тебя, потому что Тома только что ушел, потому что принес ей цветы…» Он снял туфли, пиджак, галстук и откинул одеяло. Изора засмеялась тихим, чувственным и возбуждающим смехом, потом привстала и стянула с себя ночную рубашку.

– Иди ко мне, – прошептала она, открываясь в своей наготе.

– Я иду, сокровище, и буду с тобой каждый раз, когда захочешь.

Феморо, Отель-де-Мин, понедельник 13 декабря 1920 г., полдень

Жюстен Девер решил еще раз внимательно перечитать показания Шарля Мартино, который накануне во всем признался. Документ, отпечатанный на машинке Сарденом, в тот же вечер должен был оказаться на столе у прокурора в Ла-Рош-сюр-Йоне. В ближайшее время инспектор рассчитывал добавить сведения, полученные от Марселя Обиньяка, который до сих пор был слишком слаб, чтобы его допрашивать.

Инспектор намеревался выехать из шахтерского поселка после обеда. Дорожную сумку он уже собрал. Однако помимо чувства выполненного долга он испытывал странную грусть, которая была ему в новинку. «Наверное, я никогда по-настоящему не влюблялся, – думал он. – Мысль, что не увижу Изору ни завтра, ни следующие несколько дней, уже делает меня несчастным!»

Девер прекрасно понимал, что вскоре ему предстоит с головой погрузиться в новое расследование, вдали от Феморо с его жилыми кварталами и маленьким флигелем, где живет избранница его сердца – любимая бабочка, как он называл ее про себя. «Она пообещала, что поедет со мной в Париж, к моей добрейшей матери, праздновать Новый год. Изора в Париже! Долгая поездка на поезде, мы вдвоем… Жизнь прекрасна, и жаловаться мне не на что».

Кое-как успокоившись, Жюстен взял бумаги с показаниями Тап-Дюра и пробежался по ним глазами. Что ж, сколько бы углекоп ни играл в молчанку, толку вышло мало.

– Лысая голова, а мозги в ней – куриные, – пробормотал он, снова складывая листы в папку.

Все началось, когда Альфред Букар на рыбалке рассказал Тап-Дюру о своей связи с Вивиан Обиньяк. До этого Букару удавалось держать все в секрете, но когда любовница забеременела, захотелось поделиться радостью с тем, кого он считал лучшим другом. Они обсудили, что в такой сложной ситуации можно предпринять, и в конце концов Букар остановился на разводе – другого выхода он не видел.

– Меня это не пугает, – заявил он. – Мы с Вивиан любим друг друга и готовы потерять все, что имеем. Первое, что надо сделать, – сбежать из Феморо.

Тап-Дюр решил, что план – глупый, но ничего не сказал другу, решив, что просто обязан уведомить о затее парочки директора компании. На допросе бригадир долго отпирался, но в итоге признал, что гнусный поступок был продиктован корыстью. Он сразу смекнул, что за ценные сведения можно потребовать кругленькую сумму и повышение по службе.

Марсель Обиньяк выслушал его не моргнув глазом. «Я давно подозревал!» – закричал он (если, конечно, верить показаниям Мартино).

Скоро директор согласился выполнить требования углекопа, но при условии, что они станут сообщниками. Обиньяку нужна была помощь: он хотел избавиться от Букара, стереть его с лица земли. Они с Тап-Дюром встретились и вместе выбрали человека, на которого можно повесить убийство. Еще до описываемых событий бригадир Букар счел нужным сообщить своему патрону и то, что у Станисласа Амброжи есть пистолет, и то, зачем он ему понадобился. Обиньяку этого показалось достаточно: поляк отлично подходил на роль козла отпущения.

Воспользовавшись выходным, предоставленным ему высокопоставленным сообщником, Тап-Дюр проник в дом Амброжи днем, зная наверняка, что Станислас с дочкой и сыном на смене, равно как и их ближайшие соседи – мужчины, у которых еще не было семьи. Никто не видел, как он входил в дом и искал пистолет, место хранения для которого Станислас выбрал довольно-таки банальное.

Получив предупреждение о возможном взрыве рудничного газа от Букара и еще одного бригадира, Обиньяк решил действовать. Натянув робу углекопа и испачкав лицо сажей и грязью, он приблизился к бригаде, работавшей под присмотром любовника жены. Великолепный стрелок, он попал точно в цель, а после выстрела моментально упал на землю и на четвереньках добрался до ствола шахты, пока рушилась галерея. Удалившись на некоторое расстояние, он встал и в атмосфере всеобщей паники добрался до подъемника. Оказавшись в «зале висельников», он уединился в кабинке туалета, располагавшегося тут же, и снял робу, под которой у него были рубашка, полосатый жилет и галстук. Пистолет марки Люгер прекрасно уместился в кармане брюк.

Оставалось только сунуть грязную робу в сумку, которую Тап-Дюр заранее оставил в своем шкафчике. Уже через несколько минут директор компании метался по площади среди привлеченной взрывом толпы. Женщины, дети и старики слышали, как он кричит:

– Взрыв газа! Я спускаюсь в шахту! Сообщите пожарным в Фонтенэ, быстро!

Однако еще до приезда инспектора Девера Вивиан Обиньяк расстроила хорошо продуманный план супруга. Смерть Альфреда Букара стала для нее тяжелым ударом. Узнав, что он убит выстрелом в спину, она стала искать в доме орудие убийства – и нашла пистолет.

– Патрону было плевать, что он тоже может умереть вместе с Букаром, – сказал Тап-Дюр. – Я предупреждал, что рискованно стрелять в забое – взрыва может и не произойти. В шахте все непредсказуемо – заранее никто сказать не может. Когда я услышал грохот, то перекрестился, не зная, увижу ли еще мсье Обиньяка живым. Он спасся. Потом мы оба думали, что полиция ничего не заподозрит, тем более что трупы останутся под завалом, но получилось по-другому. Тогда, как и было условлено, вину свалили на Амброжи. И тут у патрона пропал пистолет. Проклятье, он места себе не находил! Бесился, да что толку?

Жюстен раскурил сигариллу, задумчиво глядя перед собой.

Разумеется, Обиньяк испытал чувство облегчения, узнав об аресте Амброжи, хотя мотивы инспектора на тот момент были ему непонятны. Получив разъяснения – в тот вечер, когда Вивиан спряталась от него во флигеле Изоры, – он подумал, что спасен. Так бы и случилось, если бы не глупая выходка Тап-Дюра, который решил окончательно «утопить» поляка и приплел к истории вдову, за которой ухаживал Амброжи. Тап-Дюр позвонил сообщнику, чтобы похвастаться своей предприимчивостью, но в ответ Обиньяк осыпал его язвительными упреками и оскорблениями. «Получается, если бы не оплошность Изоры, которая под действием алкоголя сболтнула о пистолете, до правды я бы не докопался. Местные не спешат делиться подозрениями, даже если таковые имеются, и не хотят помогать полиции. Перешептываться межу собой – сколько угодно, но стоит полицейскому сунуть свой нос, и тишина! Прямо закон молчания[56] какой-то!» – досадовал Жюстен.

В дверь постучали. Ответить он не успел: в комнату вбежала Изора – улыбающаяся, очень красивая в своем черном бархатном платье с синей шалью на плечах.

– Ты здесь! Я боялась, что ты уже уехал, – не скрывала она своих эмоций.

Он заключил ее в объятия и прижал к груди.

– Я бы не уехал, не поцеловав тебя на прощанье, – шепнул он ей на ухо. – Честно говоря, мне жаль, что расследование закончено. Я буду очень скучать по тебе, Изора!

– Мы же договорились о встрече, все будет хорошо. Тридцатого декабря на вокзальной площади в Ла-Рош-сюр-Йоне!

Она нашла его губы своими – такими же легкими и нежными, как крылышки бабочки.

Сен-Жиль-сюр-Ви, дом на улице Пти-Маре, пятница, 24 декабря 1920 г., четыре пополудни

Изора с чувством выполненного долга обозревала плоды своих усилий. Дом на улице Пти-Маре обрел, наконец, праздничный вид. Она приехала в четверг, прожив десять спокойных дней во флигеле Обиньяков. Жюстен часто навещал ее после наступления темноты. Оба предпочитали скрывать друг от друга свои чувства, поэтому продолжали играть в постели в учителя и ученицу.

Впрочем, сегодня ее мысли были о другом: Изоре хотелось подготовить все наилучшим образом еще до приезда скорой помощи, которая должна привезти ослабевшую Анну и Онорину. О Девере она даже не вспомнила.

– Чувствуешь, как пахнет хвоей, Жером? – мечтательно спросила она.

– Конечно, я же сижу рядом, – пожал плечами слепой юноша. Настроение у него было мрачное.

– Как хорошо, что я заприметила эту елочку у зеленщика! С игрушками она смотрится чудесно!

– Ну да, с игрушками, которые ты привезла из дома убийцы! – заметил Жером.

– Они такие красивые! Я сейчас тебе опишу: невероятно тонкие стеклянные шары, серебристые гирлянды, ангелочки из золотой бумаги. Анне понравится.

– Анна при смерти, Изора. Я твержу тебе со вчерашнего вечера, да ты и сама утром все видела, когда навещала ее. Мама опасается, что она не успеет доехать сюда из санатория.

– Успеет! Она еще увидит свою елочку, поест блинчиков и попьет горячего шоколада из чашки, которую я ей подарю!

– Чушь! Зачем праздновать Рождество, если через пару дней мы ее похороним?

– Не говори так, – вздохнула девушка. – Я понимаю Анну. Ей хочется хоть немного настоящей радости, прежде чем расстаться с вами навсегда. Не знаю, что на тебя нашло! Возьми себя в руки, Жером.

Она окинула взглядом просторную комнату. Тесто для блинчиков стояло в накрытой кухонным полотенцем салатнице. На столе – красивая красная скатерть с узором из листьев самшита. В вазе – ветка остролиста, а по обе стороны от нее – по блюду: одно с ветчинной нарезкой, второе – с сырами.

– Ваш отец обещал привезти сидр, – продолжала Изора, поправляя гирлянды, которыми оплела потолочные балки, – благо до них можно дотянуться рукой.

– Да, папа должен купить сидр и печенье, – кивнул Жером. – Знаешь, Изора, ты могла бы приехать к нам после ареста Вивиан Обиньяк. Ты потеряла работу и целыми днями была свободна. Грязное дело – это убийство… Мама по утрам покупала газету и читала мне. И знаешь, что для меня ужаснее всего? Как повел себя Мартино. Я ведь хорошо знал Тап-Дюра, он опытный забойщик. За те два года, что я проработал в Пюи-дю-Сантр, он научил меня ремеслу. Выходит, деньги портят даже самых лучших… Тап-Дюр рассказывает Обиньяку, что Букар и его жена – любовники, и требует за информацию денег, а Обиньяк предлагает ему еще больше, но с условием, что они обтяпают дело так, чтобы за убийство осудили другого!

– Действительно, все было продумано до мелочей. Украли у мсье Амброжи пистолет, чтобы потом его обвинить. Но Вивиан разрушила план, когда выкрала у мужа оружие. И хуже всего, Жером, что несчастный Букар сам предупредил Обиньяка, что один углекоп-поляк имеет Люгер. И он же рассказал Тап-Дюру, что Станислас ухаживает за вдовой в Ливерньере. Я тоже читала прессу. Меня упоминали как важного свидетеля.

– Изора, гордиться тут нечем.

– А я и не горжусь. Просто мне придется присутствовать на суде.

– Сочувствую, обязанность не из приятных. И все-таки в мире нет справедливости: Марсель Обиньяк остался жив, а моя сестренка – ангел, спустившийся с небес на землю, – умирает!

– Твоя правда, миром правит несправедливость. Однако этот недочеловек проведет в тюрьме много лет. Его жена, думаю, получит меньшее наказание. Я вчера рассказывала вам с мамой, что ей пришлось вытерпеть.

– Это ее не оправдывает. У Вивиан Обиньяк были дети, полно денег, красивый дом, прислуга, но ей приспичило изменять мужу. О таких, как она, в народе говорят…

– Молчи, сегодня сочельник – большой праздник. Или ты забыл, чему нас учили в воскресной школе? И вообще, мне надоело думать об убийстве и о том, как жестоки бывают люди. Все уладилось. Станислас Амброжи в воскресенье вышел из тюрьмы – на следующий день после стрельбы в доме директора, а уже в понедельник вернулся в Феморо. Тома заходил – рассказывал, как это было. Йоланта выбежала навстречу отцу, и он схватил ее на руки, осыпая поцелуями. Бедняжка Пьер плакал от радости.

– Йоланта не захотела праздновать с нами Рождество. Сказала, что лучше останется в Феморо с братом и отцом.

– И Тома вместе с ними!

– Нет, Изора. Тома приедет к нам. Утром я получил от него письмо. Пишет, что его драгоценная супруга опасается ехать на поезде в такую даль, да к тому же заразится от Анны. Наверное, она носит какого-то особенного ребенка, если боится лишний раз шевельнуться, чтобы не заболеть! Меня это злит.

– А что тебя не злит, Жером? – игриво поддела его Изора.

Она постаралась не выказать пьянящей радости, нахлынувшей на нее, как волна: Тома через несколько минут будет здесь, и без Йоланты!

– Сейчас я зажгу свечи. Я купила пятьдесят с лишним красных свечей и с десяток маленьких подсвечников на прищепках – их можно прикрепить на елку. И каждый из вас получит подарок!

– Святые небеса! Ты внезапно разбогатела? – усмехнулся Жером.

– Мадам Обиньяк настояла, чтобы я взяла жалованье за весь месяц. Когда я узнала, сколько – у меня перехватило дыхание. У нее доброе сердце. К тому же ее щедрость, вероятно, имеет объяснение.

– Какое же?

– Я рассказывала ей, что отец обижал меня в детстве. Поведала и о том вечере, когда он выгнал меня из дома. Когда она сама оказалась в беде, то, зная о моих горестях, решила просто подарить мне эти деньги. Конверты с жалованьем я взяла из директорского секретера только в понедельник. Вчера я не говорила, чтобы не шокировать твою мать. В общем, когда слуги пришли на работу, я пошла в кабинет Обиньяка, достала конверты и вручила им. Свой я открыла позже, уже во флигеле, и не поверила глазам: на эту сумму можно жить три месяца, даже не имея работы! А, я упустила еще одну деталь!

– Какую же? – спросил слепой юноша.

– Когда я упомянула, что Марсель Обиньяк отпустил всю прислугу, кроме меня, вы не задали вопрос, который сразу возник у инспектора Девера: почему мне никто ничего не сказал? Ответ оказался банальным. Дени, сыну кухарки, перед уходом поручили зайти ко мне и предупредить. Он пришел и даже собирался постучать, но услышал голос инспектора и не осмелился. Оно и понятно: слуги не увидели ничего странного в том, что ужин отменили. Так что Дени убежал к приятелям, решив, что я сама наведаюсь в дом и разберусь что к чему. И слава богу! Если бы не я, Марселю Обиньяку не успели бы оказать помощь. Он умер бы на глазах у жены.

– И что делал у тебя инспектор? – язвительно поинтересовался Жером. – Приличные девушки не принимают у себя мужчин!

– Какой ты глупый! Каждый обязан открывать полиции и отвечать на поставленные вопросы. Или я должна была разговаривать с ним на холоде, когда на улице – зима? Жером, перестань ворчать, как какой-то старик! К дому уже подъехала скорая… Кровать для Анны постелена. Все готово.

Медбрат внес Анну Маро в дом. Он с многозначительным вздохом опустил девочку на кровать – выражение лица у него было удрученное. Онорина прислушивалась к дыханию своей малышки, следила за каждым ее движением и беззвучно плакала.

– Ей сделали укол, чтобы поддержать сердце, – тихо сказал медбрат.

Жером едва сдерживался, чтобы не разрыдаться. Изора, стоявшая чуть поодаль, подумала, что была права, распорядившись переставить кровать из соседней спальни в большую, жарко натопленную комнату.

– Спасибо, мсье! – проговорила Анна, едва оказавшись в постели. – Мамочка, не плачь! Посмотри, какая рождественская елка! Господи, какая красота! Изора?

– Я здесь, Анна.

– Это ты ее нарядила? Все сверкает, словно в сказке…

Тут уж Изоре пришлось сдерживать слезы. Она поцеловала девочку в лоб, погладила по волосам, блеклым и влажным от избыточного потоотделения. Похоже, это действительно конец. Лицо у ребенка было словно восковое, обведенные коричневыми кругами глаза лихорадочно блестели, щеки ввалились, губы – бледные.

– Сейчас я украшу елку свечами! – объявила Изора изменившимся от волнения голосом. – Придется немного подождать твоих сестер, папу и Тома, они уже скоро придут.

Девушка быстренько закрепила на ветках подсвечники, приготовила маленькие свечи и спички. Она стояла к Анне спиной, но личико маленькой больной стояло у нее перед глазами. «Анна прижимает к груди куклу… Наверное, и в скорой ее не отпускала. Господи, я не обращалась к тебе несколько месяцев, а теперь прошу – помоги, сделай так, чтобы она уснула без страданий, но только чуть позже, не сейчас!»

Проговорив про себя молитву, Изора повернулась и подошла к кровати.

– Анна, ты заметила, какое на мне платье?

– Конечно! Черный бархат тебе очень идет, Изолина! Ты должна носить только его…

Приступ кашля помешал девочке договорить. К ним поспешно подошла Онорина, помогла дочке сесть. Изора сбегала в спальню и принесла еще две подушки.

– Спасибо, моей крошке удобнее сидя, – поблагодарила мать. – И правда, Изора, в черном бархате ты еще красивее!

– А я лишен возможности видеть! – расстроился Жером. – Раньше, глядя на волосы Изоры, я всегда вспоминал черный бархат. Неудивительно, что сегодня вечером она так красива в этом платье!

И такая горечь звучала в его словах, что у Изоры сжалось сердце. Она подошла к нему поближе.

– Мне очень жаль, Жером. Если бы я могла вернуть тебе зрение, какое бы это было счастье! Только прошу, давай попробуем быть веселыми, несмотря ни на что!

– Хорошо, давай попробуем, – согласился он. – Погоди… Вот и остальные!

С улицы и правда послышались голоса. Скоро вошел Гюстав Маро с сумкой в руке. За ним следовал Тома, а дальше – Адель и Зильда в монашеских одеяниях.

– С Рождеством! – воскликнул слепой. – Добро пожаловать, милые родственники!

– Счастливого Рождества! – подхватила Анна, смеясь от радости. – Мама, ты взяла с собой мою музыкальную шкатулку? Я хочу показать сестрам.

Изора оказалась в объятиях Гюстава, который по-отечески поцеловал ее в щеку. Тома тоже приобнял девушку, целомудренно чмокнув в лоб.

– В этом платье ты хороша, как рождественская роза, – шепнул он ей на ушко.

Зильда и Адель степенно подошли и по очереди ее расцеловали, поблагодарив за такую замечательную идею.

– Хорошо, что мама была с ней каждый день, – едва слышно проговорила Адель. – Боже мой, наша бедная крошка Анна!

– Я сейчас растоплю печку, пора готовить блинчики! – вместо ответа объявила Изора.

У нее словно выросли крылья – она была счастлива: Тома рядом, и его родные так тепло ее принимают. Онорина присела на табурет у изголовья кровати и тихонько утирала слезы.

– Мама, не бойся, – сказала ей Анна окрепшим голоском. – Сегодня сочельник, и мы все вместе. Если я сейчас умру, Иисус встретит меня в раю, я чувствую – он совсем рядом, да-да, он со мной!

Молодые монахини взволнованно перекрестились. Гюстав склонился над дочкой, с изумлением вглядываясь в ее лицо.

– Крошка моя, ты сильнее духом, чем твои родители, – сказал он. – Пожалуйста, прости, что не мог навещать тебя так часто, как хотел бы. Но я все время думал о тебе и часто просил Господа нашего, чтобы он тебя исцелил.

– У него слишком много забот на земле, папа. Он забыл обо мне, но это не страшно. Он посылает мне прекрасные сны, он показал, каков рай! Там много невиданных цветов, восхитительных птиц, удивительных ароматов – и все яркое, как наша елочка!

Гюстав понурился – слова застряли у него в горле. Он поцеловал Анну в щеку и пошел открывать бутылку сидра. Зильда и Адель начали раскладывать еду по тарелкам, пока Тома нарезал хлеб. Их поспешность была понятна. «Боятся, что она вот-вот уйдет, – догадалась Изора. – И это действительно может случиться внезапно, в любую минуту. А нам ведь нужно успеть поесть и немного повеселиться…»

Анна попросила шкатулку. Мать повернула ключик, и послышалась тихая мелодия. Все Маро собрались около кровати, а Изора тем временем вылила на сковороду первый половник теста. Через минуту подошел Тома и предложил помощь.

– Я могу посыпать блинчики сахаром и сворачивать, – сказал он. – Жером достал свою гармонику, а Зильда сейчас что-нибудь споет.

– Прекрасно! Сахар в шкафчике.

Она повязала фартук Онорины, волосы собрала под бархатную широкую ленту.

– Ты сегодня очень красивая, – прошептал Тома.

– Спасибо, – тихонько промурлыкала она. – Значит, Йоланта добилась своего? Твоя мать говорит, что ты переходишь на мукомольный завод – там же, в Феморо. Мука и пыль от зерна вместо угольной! Теперь ты станешь «белолицым»…

– В Пюи-дю-Сантр сейчас неспокойно, – пояснил Тома. – Скорее всего, не я один спешу убраться из шахты. Обязанности Обиньяка пока выполняет заместитель, но ходят слухи, что шахту вообще могут закрыть. Хотя я в это не верю.

– Йоланта осталась в поселке, чтобы не встречаться со мной?

– Нет, совершенно не поэтому. Она так рада, что отмечает Рождество с отцом и братом! Готовит какое-то польское рагу с непроизносимым названием. И, насколько я понял, они ждут гостью – Марию Бланшар. Станислас, наконец, рассказал о ней детям. Пьер очень обрадовался.

Изора понимающе улыбнулась. Тома же посмотрел на нее так внимательно, словно хотел прочитать, что там – в ее душе и сердце. Девушка смутилась и уткнулась взглядом в сковородку.

И вдруг запела Зильда. Чистым сильным голосом она выводила «Ангелы, к нам весть дошла»[57], и Жером старательно ей аккомпанировал. Следующую песню исполнила Адель, голос у которой был пониже, – «Родилось божественное дитя»[58].

Как только мелодия кончилась, Гюстав объявил, что проголодался. На самом деле у него совсем не было аппетита, но он заметил, что Анна уже хлопает глазами, утомившись от всеобщего оживления.

Семья села за стол, и каждый буквально заставлял себя есть.

– Она спит, – сказала Онорина, которая чуть ли не поминутно заглядывала в лицо дочери.

С едой покончили быстро. Блинчики имели большой успех, особенно когда к ним подали сидр и приготовленный Изорой кофе. Девушка все время искала, чем себя занять, чтобы заглушить страх, нараставший в ее душе. Те же чувства испытывали и остальные.

Анна проснулась в девять вечера и стала любоваться елкой, украшенной горящими свечами, – Тома как раз вставил в подсвечники новые.

– Я так счастлива, – из последних сил пыталась радоваться девочка. – Мне хочется попробовать блинчик с горячим шоколадом, как раньше. Помнишь, мама? А ты, папа, не забыл?

– Конечно! – ответили родители хором. – Ты любила кушать блинчики в воскресенье, после мессы.

Изора подала девочке тарелку с чашкой и присела на кровать, чтобы помочь ей справиться с едой.

– Какая красивая чашка! – восхитилась Анна, сделав глоток шоколада. – А цветы на фарфоре – такие же, как в моем раю! Мама, Тома, идите сюда! Подойдите ко мне все! Не бойтесь! Я чувствую – добрый Иисус здесь, он ждет меня!

Они собрались вокруг кровати – печальные лица, губы крепко сжаты, чтобы горькие слова любви и скорби не вырвались наружу. Тома встал с другой стороны узкой кровати, напротив Изоры.

– Спасибо тебе, Изолина, – прошептала Анна. – Ты исполнила мою мечту. Я буду молиться за тебя. Дай мне руку! Ты тоже, старший брат!

Стараясь не заплакать, Изора исполнила просьбу девочки, которая в этот момент казалась намного старше своих лет – как существо неизмеримой мудрости, пришедшее из другого мира и спешащее в него вернуться. Анна посмотрела на нее, потом на Тома и молча соединила их руки, которые держала своими исхудавшими пальчиками.

– Желаю вам стать однажды очень-очень счастливыми, – почти по слогам проговорила она.

Жером не мог наблюдать эту сцену, однако буквально кожей ощутил перемену в настроении окружающих – странное напряжение, которое чувствовалось уже по тому, как родители и сестры затаили дыхание. Девочка разжала пальцы, и ее глаза закрылись. Задыхаясь от душивших его слез, Тома выбежал из дома. Щеки Изоры полыхали огнем, она тоже встала. Зильда и Адель присели на их место.

– Помолимся, сестричка, – сказала Зильда.

– Спасибо, с радостью, – прошептала Анна.

* * *

Кутаясь в шерстяную шаль, Изора вышла на улицу. Тома с сигаретой во рту вышагивал взад-вперед перед домом. Увидел, что она идет к нему, и поежился.

– Это слишком тяжело! – Он отчаянно старался не заплакать. – Словно натянутая нить, которая в любое мгновение может оборваться у нас на глазах.

– Не спорю, тяжелый момент, но только для нас. Анна сейчас счастлива – лежит рядом с рождественской елочкой в окружении всей семьи, у нее есть любимая кукла и музыкальная шкатулка.

– Если бы это была твоя сестра, ты бы запела по-другому! – обиделся он.

– Тома, я ее люблю, как младшую сестренку, хотя у меня никогда не было сестер. А когда любишь, нужно думать о том, кого любишь – о его радостях, а не о собственных страданиях.

– Ты, конечно, права… Знаешь, в последнее время ты очень изменилась, Изора.

– Я свободна – вот и весь секрет. Представь, я получила от родителей письмо, они поздравляют меня с зимними праздниками. Отец даже написал три слова: «Дочка, будь серьезной!» – и нацарапал под ними свою подпись.

– Похвальный совет, только слегка запоздавший, – окрысился Тома. – Видел бы он, как ты позволяешь инспектору Деверу целовать себя в губы!

– Кто тебе сказал?

– Никто. Я сам вас видел. Прямо ошалел от удивления. Я-то думал, ты порядочная девушка, будущая учительница. Ты спишь с ним?

Такого Изора никак не ожидала. Холодность его тона уязвила ее.

– Тебя это совершенно не касается. К тому же не тебе учить меня нравственности: Йоланта была беременна, когда ты на ней женился, да или нет? Ты и ее обзывал распущенной?

Тома повернулся к ней спиной, бросил окурок на землю и яростно растоптал его. Только сейчас Изора заметила, что идет снег. Она подставила лицо снежинкам, и тут ее осенила неожиданная догадка:

– Такое впечатление, что ты ревнуешь, – усмехнулась она.

– Что за чушь? Я все еще забочусь о тебе, защищаю, потому что твой отец так и не научился это делать.

– Мне ничего не угрожает. Да, Жюстен мой любовник. Он мне нравится. В конце месяца мы вместе едем к его матери в Париж праздновать Новый год. Понятия не имею, что будет дальше. Скорее всего, вернусь в Феморо или, может, сюда – в Сен-Жиль. Одно знаю точно – хочу оставаться свободной. Впрочем, сейчас не время об этом говорить. Пойдем в дом!

Тома подбежал к девушке и схватил ее за локти. Не сводя с нее пристального взгляда, тихо спросил:

– А если забеременеешь, что тогда? Конечно, он на тебе женится! Любой бы женился. Изора, ты такая красивая и…

Голос у Тома был ласкающий, с ноткой чувственности, выдающей его волнение. Она подняла голову, чтобы увидеть его лицо. Снежинки сверкали в ее черных волосах, словно подаренная зимой диадема. Трепеща от переполнявших его чувств, Тома прижался ртом к ее губам. Изора полностью отдалась поцелую, о котором так часто мечтала. Губы у ее большой любви были теплые, сладкие и нежные. Он обнял ее, не переставая целовать. Прижавшись к нему, она снова вернулась в тот чудесный кокон безопасности и полнейшего счастья, который спасал от любой беды еще в те далекие времена, когда она была маленькой и так нуждалась в участии Тома. Теперь она выросла, в объятиях другого стала женщиной, но ощущения остались те же – ни с чем не сравнимое блаженство.

С порога донесся крик Зильды.

– Быстрее! Где вы? Анна! Быстрее! Это конец.

Тома с Изорой поспешили в дом с неприятным ощущением, будто их резко выдернули из запретного мира, в котором они оказались по чьему-то недосмотру.

– Тома! Изора! – причитала Онорина. – Скорее, она отходит! Наш маленький ангел нас покидает!

Бледная, с закрытыми глазами, девочка едва дышала. Жером держал ее за руку и вполголоса читал молитву. Тома, никого не стыдясь, заплакал. Отец похлопал его по плечу, глотая слезы:

– Держись, сынок! Хорошо, что она хоть не мучается. Если бы ей было больно, мы бы увидели, верно?

Изора опустилась на колени возле кровати, прижалась лбом к тоненькому телу умирающей:

– Анна, моя маленькая Анна, не знаю, слышишь ли ты меня, но обещаю тебе жить полной жизнью – ради тебя. Буду сильной, как ты, и такой же мужественной! Я стану присматривать за детьми, которых мне доверят, научу их читать и думать, а когда им взгрустнется – обязательно развеселю. Моя тряпичная кукла всегда готова танцевать перед маленькими больными девочками или перед теми, кого обижают. Часто, очень часто я буду рассказывать о тебе, Анна, потому что ты этого заслуживаешь, и я тебя люблю!

После слов Изоры, которая не осмеливалась посмотреть на агонизирующую малышку, в комнате установилась глубокая тишина. И вдруг она ощутила легкое прикосновение – словно крыло бабочки коснулось волос: Анна услышала и ответила в последнем усилии, кончиками пальцев. Девочка дернулась в последний раз и угасла без единого стона, с лучистой улыбкой на лице.

За окном шел снег, укрывая крыши Сен-Жиль-сюр-Ви, санатория «Вилла Нотр-Дам», дюны и пустынный пляж. На необъятных просторах тучи снежинок падали в океан, чей монотонный, ворчливый напев звучал сегодня, в канун Рождества 1920 года, как протяжные рыдания.

Примечания

1

Саспенс (англ. suspense – неопределенность, беспокойство, тревога ожидания) – кинематографический термин, введенный в обиход Хичкоком. Сюжетный прием затягивания драматической паузы, вызывающий напряженное ожидание. (Примеч. ред.)

2

Пйотр и Йоланта – польские имена, соответственно мужское и женское. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иное.)

3

Culs à gaillettes – буквально «угольные задницы». (Примеч. пер.)

4

Passe-Trouille – прозвище, буквально «Не дрейфь!» (Примеч. пер.)

5

Уменьшительно-ласкательное от «Пьер». (Примеч. пер.)

6

Galibots (диал.) – самые юные работники шахты. (Примеч. пер.)

7

Во Франции в эти дни обычно работают продовольственные рынки. (Примеч. пер.)

8

Уменьшительно-ласкательное от «Изора». (Примеч. пер.)

9

Bas de soie – буквально «шелковые чулки». (Примеч. пер.)

10

Этому прозвищу (gueules noires, буквально «черные рожи») углекопы обязаны своим вечно черным от угольной пыли лицам.

11

Во Франции закон до сих пор требует публичного оглашения намерений пары стать супругами. Объявление соответствующего содержания вывешивается возле мэрии. Ранее это входило в обязанности приходского священника. (Примеч. пер.)

12

Каскет (франц. casquet, уменьш. от casque) – шлемообразный головной убор. (Примеч. ред.)

13

Шато – принятое во Франции название загородного усадебного дома высшей аристократии и вообще дворянства, часто с парком и винодельческим хозяйством. (Примеч. ред.)

14

Fort-en-Gueule, буквально «луженая глотка». (Примеч. пер.)

15

Святая покровительница углекопов.

16

Женский монашеский Орден Святой Клариссы. (Примеч. пер.)

17

Пенсионные кассы для углекопов были учреждены в 1894 г.

18

Chauve-souris, буквально «летучая мышь». (Примеч. пер.)

19

До скончания века (лат.). (Примеч. пер.)

20

Сукин сын! (фр., диал.) В зависимости от контекста может выражать огорчение, удивление. (Примеч. пер.)

21

Аутопсия (то же, что вскрытие) – посмертное исследование тела, в том числе внутренних органов. (Примеч. ред.)

22

Шляпка-клош (от фр. cloche, колокол) – элегантная дамская шляпка в форме колокольчика, которая была в моде в 1920-х годах. (Примеч. ред.)

23

Каштаны надрезают перед жаркой, чтобы потом их было проще чистить. (Примеч. пер.)

24

Традиционная вандейская сдоба с более плотным, чем у бриоши, мякишем.

25

Крепкий спиртной напиток, полученный путем дистилляции виноградных выжимок, сброженного фруктового или ягодного сока. (Примеч. пер.)

26

В католической традиции период, предшествующий Рождеству. Первый день Адвента – 4-е воскресенье до Рождества. (Примеч. пер.)

27

Имеется в виду специально обработанный прессованный картон. (Примеч. пер.)

28

«Под мостами Парижа» – популярная песня, написанная в 1914 г. Стихи – Жана Родо, музыка – Венсана Скотто.

29

Парижанин (жаргон). (Примеч. пер.)

30

Исходя из более весомого (лат.). (Примеч. пер.)

31

Брассери (фр. Brasserie – «пивоварня») – тип французских кафе. В начале ХХ века французские брассери были излюбленным местом поэтов, художников, музыкантов. (Примеч. ред.)

32

Ecole Normale – высшее педагогическое учебное заведение во Франции. Находится в Париже. (Примеч. пер.)

33

Метод, используемый французской полицией с 1904 г.

34

La Ruche (фр.) – «Улей». (Примеч. пер.)

35

Эбеновое дерево, или эбен – древесина некоторых тропических деревьев, произрастающих во влажных тропических африканских лесах. Имеет глубокий черный цвет, иногда с серыми прожилками. (Примеч. ред.)

36

Tape-Dur, буквально «Бей крепче!» (Примеч. пер.)

37

Мелюзина – фея из кельтских и средневековых легенд, дух свежей воды в святых источниках и реках. Часто изображалась как женщина-змея или женщина-рыба, иногда с двумя хвостами. (Примеч. ред.)

38

Toile de Jouy – плотная хлопчатобумажная ткань с монохромным рисунком, обычно на белом фоне. Производилась во Франции с 1760 г. (Примеч. пер.)

39

Protégé(e) – тот, кто пользуется чьим-либо покровительством. (Примеч. пер.)

40

«Les Gueules cassées», букв. «изуродованные лица» – во Франции объединение инвалидов Первой мировой войны, получивших серьезное лицевое ранение. Создано полковником Пико, который в 1916 сам получил такое ранение, с целью помочь товарищам по несчастью. (Примеч. авт., дополнено пер.)

41

Сыщик, шпик (разг.). (Примеч. пер.)

42

Достоверный факт.

43

Иеремиада (книжн. устар., теперь ирон.) – горькая жалоба, сетование, длинная тирада, обличающая пороки общества и лживую мораль. (Примеч. ред.)

44

Пресбитерий – возвышение для алтаря и мест духовенства в восточной части католического храма. (Примеч. ред.)

45

Антисептическая жидкость розового цвета с запахом жавелевой воды (хлора), разработанная во время Первой мировой химиком Генри Декином.

46

Во Франции так принято называть карманный фонарик, который работает от батарейки.

47

Обскурантизм (от лат. obscurans «затемняющий»), мракобесие – враждебное отношение к просвещению, науке и прогрессу. (Примеч. ред.)

48

Мурекс – род хищных брюхоногих моллюсков, распространенных в тропических морях. Они достигают значительных размеров. (Примеч. ред.)

49

Еженедельный французский женский журнал, основанный в 1880 году Шарлем Юоном де Пенанстером, издавался до 1983 года.

50

Хризалида (греч. chrysallis, от chrysos золото) – золотистого цвета куколка, из которой выходит бабочка.

51

Ле-Аль (фр. Les Halles) – центральный рынок Парижа, до 1970-х годов функционировавший в самом сердце города. Сейчас на этом месте парк и подземный торговый центр.

52

Небольшой твердый и тонкий, полый внутри кружок из крахмальной муки для приема лекарств в порошках.

53

Редингот (франц. redingote – от англ. Riding-coat) – верхняя одежда прилегающего силуэта с двумя небольшими воротничками и сквозной застежкой. (Примеч. ред.)

54

Так во Франции называют морские гребешки. (Примеч. ред.)

55

Сальпингит – инфекционное заболевание, сопровождающееся односторонним или двусторонним воспалением фаллопиевых труб. (Примеч. ред.)

56

Автор имеет в виду омерту – кодекс чести сицилийской мафии, который в числе прочего включает и закон молчания, запрет на сотрудничество с полицией и правительством. (Примеч. пер.)

57

«Les Anges dans nos campagnes» (фр.) – популярный французский рождественский гимн.

58

«Il est né le divin Enfant» (фр.) – народная французская рождественская песня.

Content

Мари-Бернадетт Дюпюи
Лики ревности

От автора

Лики ревности

Глава 1 В недрах земли

Глава 2 Изора Мийе

Глава 3 Блуждающие огоньки

Глава 4 Мелодия праздника

Глава 5 Печали и радости

Глава 6 Брат и сестра

Глава 7 На берегу океана

Глава 8 Такая разная любовь

Глава 9 Слезы и горечь потери

Глава 10 Жюстен Девер

Глава 11 Когда наступил рассвет

Глава 12 Такая многоликая ревность

Глава 13 Неистовство чувств

Глава 14 Женевьева Мишо

Глава 15 Другая жизнь

Глава 16 Улица Пти-Маре

Глава 17 Вивиан Обиньяк

Глава 18 Новая экономка Обиньяков

Глава 19 Рождественские розы

Глава 20 Ангел покидает землю

Примечания