Сергей Алексеев

Суровый век: рассказы о царе Иване Грозном и его времени

Рисунки Г. Метченко

Глава первая

Великий князь говорить будет

В 1530 году у великого русского князя Василия III родился сын. Назвали его Иваном.

Сложное время переживала тогда Россия.

Прошло всего пятьдесят лет с той поры, когда страна освободилась от более чем двухвекового ига золотоордынских ханов.

Народы, населяющие нашу страну, хотели видеть свою родину сильной и передовой для своего времени державой.

Многое сделал, укрепляя Русское государство, великий князь Василий III. Продолжить дело отца предстояло сыну.

Об Иване IV, получившем в истории прозвище Грозный, о времени, в котором он жил, и написаны эти рассказы.

Первая глава книги рассказывает о детстве и молодых годах царя Ивана.

Подарок индийского царя

Индийский царь подарил русскому царю Ивану Васильевичу Грозному слона.

Слон был учён. Умел кланяться.

Везли слона долго и осторожно. Много опасностей подстерегало в пути. Поднимались в горы. Спускались в долины. Переправлялись через широкие реки.

День за днём. День за днём. Двигался караван. Шли проводники и погонщики. Шёл слон.

Солнце всходило и заходило. Страшную жару сменяли холода. Чередовались то знойные, то леденящие ветры. С неба срывались грозы. Бушевали дожди и ливни.

День за днём. День за днём. Более года двигался караван. Шли проводники и погонщики. Шёл слон.

Прибыл гигант в Москву.

Сбежался народ смотреть на заморскую невидаль. Поражались люди:

– Размером с боярский терем.

– Кишка вместо носа.

– Как опахало уши.

Наступил момент представить слона царю. Вышел царь Иван Васильевич Грозный. Поднял на слона тяжёлые, свинцовые веки.

Предупреждён был царь, что слон учён – умеет кланяться.

Ждёт государь поклона.

Но вдруг заупрямился слон.

То ли непривычно было ему на новом месте. То ли устал с дороги. Стоит слон, даже в сторону царя не смотрит.

Помрачнел царь. Нахмурился. Напряглись, сжались, как клещи, руки. Понимают приближённые государя: собираются в царе недобрые силы.

Подбежал индус-погонщик. Что-то прокричал на своём языке слону.

Вместо поклона хлопнул ушами слон.

Вновь прокричал погонщик. Даже палкой упрямца кольнул под брюхо.

Не поклонился слон. Лишь свернул в запятую хобот.

– У-у, животина! – кто-то бросил из царских слуг.

Стоит царь Иван Васильевич Грозный. Стоит перед ним упрямец. Зреет, зреет Иванов гнев.

Минута.

Минута.

Ещё минута.

Не поклонился учёный слон.

Повернулся Иван Грозный к стражникам. Поднял свинцовые веки. Подал какой-то знак.

Подбежали к слону с бердышами, с секирами стражники. Изрубили при всех непокорного.

На троне

Рос Иван IV без отца, а затем и без матери. Умер великий князь Василий III – отец Ивана Грозного, когда Ивану было всего три года. Умерла мать – княгиня Елена Глинская, когда сыну исполнилось семь с половиной лет.

После смерти Василия III, в трёхлетием возрасте, Иван и был провозглашён великим князем Иваном IV.

Нерадостным оказалось Иваново детство. Не детским. Другие ребята в кости, в горелки играют. Купаются в реке Неглинке, в Яузе, в Москве-реке. У великого князя Ивана IV – государственные дела.

Вот и сейчас. В Кремле, в каменных палатах, идёт посольский приём. Слева и справа полукругом стоят бояре. В центре на троне восседает мальчик – великий князь.

Вручают послы свои посольские грамоты. Произносят какие-то слова, обращаясь к князю.

Не интересны Ивану послы и их речи. Сидит он задумчивый. Взгляд отсутствующий. Мысли где-то далеко-далеко от этих каменных плит, от этих посольских камзолов и бородатых боярских лиц. Кажется, вот-вот – и Иван расплачется.

Но вдруг оживился великий князь: то прожужжала муха. Стал следить он за мухой. Села та на боярина Ивана Бельского. Запуталась в бороде.

Отогнал боярин муху. Вновь зажужжала она над посольскими и боярскими головами. Продолжает наблюдать за ней князь Иван, гадает, на кого теперь сядет муха: на боярина Воротынского, Оболенского, Мстиславского? Вот бы села на князя Ивана Шуйского.

Не любит великий князь Иван князя Ивана Шуйского. Шуйских несколько. Кроме Ивана есть ещё князь Василий Шуйский, есть ещё князь Андрей Шуйский. Иван Шуйский сейчас из них по положению в государстве самый старший. Он же и самый из них противный.

Заметил Иван Шуйский, что великий князь сидит неспокойно, послов не слушает, всё глазами по сторонам бегает. Глянул на великого князя искоса, строго.

Сжался Иван от этого взгляда. Сидит теперь смирно. Смотрит прямо перед собой, делает вид, что слушает посольские речи.

Однако прошло несколько минут, и вновь муха привлекла Иваново внимание. Летела она теперь как раз в сторону князя Ивана Шуйского.

Стоит Шуйский. Важный. Дородный. Борода до пояса конским хвостом свисает. На голове, как сковорода, большая лысина.

Гадает великий князь Иван: пролетит муха мимо Шуйского, не пролетит? Вот бы села на боярскую лысину. Поравнялась муха с Шуйским. Сделала круг. Уселась, и как раз на боярское темя. Оживился Иван. Смотрит на муху. И кажется ему, что и та на него смотрит. Улыбнулся Иван мухе. И муха великому князю в ответ улыбнулась.

Тряхнул в это время Шуйский головой. Слетела с головы муха. Метнулась к открытому окну – на свет, на волю. Проводил её Иван грустным взглядом.

Сидит великий князь Иван IV на троне. Печальный-печальный. Слушает посольские речи.

Карусель

Поражался простой народ. Что ни год – из Кремля, из дворцовых палат, всё новые и новые вести тайной молвой разносятся.

Сразу же после смерти Василия III зашевелилось боярство. Каждому поближе к власти стать хочется. Момент удачный. Великий князь Иван IV малолеток, недоросль. При таком-то князе, конечно, советчик нужен. Много желающих стать советчиками, а ещё лучше быть первым – первосоветчиком, первосоветником.

Удачливее других оказался князь Овчина-Телепнёв-Оболенский. Дороден он с виду. Умом не глуп. Он и вышел на первое место.

Перешёптывается московский люд:

– Сила в руках у Телепнёва-Оболенского. Овчина теперь за главного.

Однако недовольны другие бояре, что власть досталась Овчине-Телепнёву-Оболенскому.

– А мы чем хуже!

Выбрали бояре момент. Скинули князя Овчину-Телепнёва-Оболенского. Заковали в оковы, бросили в страшное подземелье. Умер в оковах, в темнице князь.

Власть в стране перешла к боярам, к совету, состоявшему из самых именитых, к Боярской думе.

Вышли теперь на первое место князь Иван Бельский и князья Шуйские. Однако не возникло между ними согласия. Князь Иван Бельский и его сторонники были за то, чтобы в России усиливалась власть великого князя и в своём единении государство крепло. Шуйские и их приближённые – за то, чтобы ограничить власть великого князя, чтобы и другие князья и бояре право на власть имели.

Началась между Бельским и Шуйскими борьба.

Шёпот идёт по домам, по московским улицам:

– Бельский осилит Шуйских. Бельский!

Но рядом с этими слышны и другие речи:

– Шуйские станут над Бельским. Шуйские!

И верно. Осилили Шуйские Бельского. Брошен в темницу Бельский.

Прошло недолгое время. Снова шёпот ползёт по домам, по московским улицам:

– Выпущен Бельский. Всё же Бельский осилил Шуйских.

И верно. Выпущен из заточения Бельский. Первым советником ходит Бельский.

Не утихает борьба между боярами. Прошло два года, и новая новость плывёт по городу:

– Сброшен, не удержался Бельский. Снова у власти Шуйские.

И верно. Организовали Шуйские заговор против Бельского.

Не удержался у власти Бельский.

Догоняет новость одна другую:

– Сослан на Белоозеро Бельский. Посажен в тюрьму, в заточение.

И сразу за этим:

– Скончался в заточении Бельский. Людишками Шуйских в тюрьме прикончен.

Одержали Шуйские верх над Бельским. В первосоветниках ходят Шуйские.

Крутится, крутится карусель.

Забавы

Высоко над городом поднялись княжеские терема. Островерхими крышами упёрлись в небо.

У одного из теремов собрались люди. Задрали головы. Смотрят вверх.

По крутому наклону крыши лезет мальчишка. Ужом извивается. Чудом держится.

Вот соскользнула нога.

Вздрогнули люди.

Вот не удержалась рука.

– Ах! – вырвался общий вздох.

Цепок мальчишка. Всё выше и выше смельчак поднимается.

– Великий князь, великий князь, – перешёптываются внизу люди.

Интересно народу смотреть на забавы великокняжеские. Всё больше и больше людей у терема. Идут пересуды:

– Долезет.

– Сорвётся.

– Считай, повернёт назад.

Упорен мальчишка-князь. Хоть и скользит, хоть и срывается, а лезет, лезет и лезет вверх.

Вот на середину крыши уже поднялся. Поправил торбы-мешки, висящие через плечо.

– Что там в мешках у князя? – гадают люди.

– Непонятное что-то…

Вновь заработал руками, ногами мальчик.

– Долезет! Долезет!

И верно. Добрался до верха великий князь. Добрался. Уцепился. Надёжно держится.

Глянул сверху на людей, на землю. Взгляд отсутствующий, возбуждённый. Словно бы смотрит вниз и ничего не видит.

Потянулся рукой к одному из мешков. Запустил в него руку. Что-то вытащил.

Что там в руках у князя?

– Так это же кот!

– Кажись, он.

– Вон и уши, и хвост кошачий.

Взял князь беднягу, бросил на крышу, на острый скат. Понесся мурлыка, словно камень с высокой кручи.

Слетел он с крыши, на землю шлёпнулся. Удачливым кот оказался. На ноги упал, на ногах удержался. Очумело мотнул головой вправо, влево. Бросился в соседний проулок, словно крутым кипятком ошпаренный.

Улыбнулся сверху зловеще князь.

Потянулся ко второму мешку Иван. Снова люди впились глазами.

– Никак, псина?

– Так и есть.

– Вона и уши, и хвост собачий.

Размахнулся князь, швырнул и собаку с высокой крыши. Не оказался барбос удачливым. Слетел он с крыши. О землю ударился. Расшибся. Лежит. Не дышит.

Смотрят люди туда – наверх, на крышу высокого терема. Смотрят сюда – на землю.

– Эх ты, забавы княжеские…

Должность

Освободилась в служебных государственных верхах важная должность.

Место и почётное, и доходное.

Предстоит новое назначение.

Заволновались в боярских и княжеских семьях. Много претендентов на эту должность.

– Нам бы на должность. Нашему роду, – идут разговоры в семье князей Таракановых. – Мы, Таракановы, всех важней. Наш род ого-го с какого века и дороден и славен. Не было б Москвы – не будь Таракановых. Не было бы Руси – не будь Таракановых. Нашему роду – должность! – твердят Таракановы.

И под крышей дома бояр Бородатовых тоже идут пересуды:

– Нет других, чтобы нас важнее. Наш пращур Додон Бородатый на Куликовом поле ещё воевал. Наш предок Извек Бородатый в Ногайские степи ходил походом. Наш прадед Тарах Бородатый при великокняжеской псовой охоте в дружках при великих московских князьях ходил.

И пошло, и пошло, и поехало.

Получается: нет достойнее бояр Бородатовых. От них, от Бородатовых, кто-то и должен вступить на должность.

И в усадьбе бояр Кологривовых всё тот же – о должности – разговор:

– Нам, Кологривовым, место сие уготовлено. Кому, как не нам. Кто же знатнее, чем мы, Кологривовы? Нет рода древнее, чем мы, Кологривовы. Нет рода богаче, чем мы, Кологривовы. Не допустит Господь, не допустит, чтобы нас обошли на должность. Первое право – наше.

Собрались вместе затем бояре в высшем совете, в Боярской думе. Решали вопрос о должности, о хорошем служебном месте, то есть, как в старину говорили, «местничали».

Рядили бояре. Гудели. Шумели. Кричали. Обиды старые вспоминали.

Не кончились ссоры речами, глотками. Дело дошло до рук.

Таракановы вцепились в бороды Бородатовых.

– Мы важнее!

Бородатовы – в бороды Кологривовых.

– Мы важнее!

Кологривовы за грудки трясли Таракановых.

– Мы самые, самые, самые важные!

А так как были ещё и другие, которые о той же мечтали должности, то превратилась Дума в кромешный ад.

Накричались. Вспотели. Охрипли бояре.

Решился всё же вопрос о должности. Нашёлся самый из них дородный. Он и занял высокий пост.

А умён ли?

А смышлён ли он?

А умел ли в делах служебных?

Об этом не было речи. Не это, по боярскому разумению, главное. Не по уму, не по делу – по чину ступай на должность.

О, бедная, бедная, бедная должность!

Молодой князь и бояре

Невзлюбил юный князь Шуйских, возненавидел. Немало обид и унижений перенёс от них молодой Иван.

Самолюбив, памятлив на обиды великий князь. Не простится боярам прошлое.

Ещё в тот год, когда князья Шуйские выступили против князя Бельского, один из приближённых Бельского спрятался от преследователей в спальне спящего Ивана. Ворвались сторонники Шуйских в спальню, разбудили, перепугали мальчика.

На всю жизнь запомнилась Ивану IV эта ночь. И топот чужих ног, и крики, и собственный страх.

Запомнил Иван и тот день, когда в одну из комнат великокняжеского дворца вошёл князь Иван Шуйский, бесцеремонно уселся на лавку, опёрся на постель Иванова отца, великого князя Василия III, даже ногу на неё положил.

Глянул на князя Ивана Шуйского исподлобья маленький Иван, глазёнки налились гневом.

Самолюбив, памятлив на обиды великий князь. Не простится боярское непочтение.

Укрепив свою власть, Шуйские и вовсе перестали считаться с мнением Ивана. Однажды другой князь из рода Шуйских, Андрей, будучи в хмельном состоянии, даже руку пытался поднять на молодого князя.

Не думали бояре, что подросток князь неожиданно проявит крутой характер. Терпел, терпел Иван. И вдруг… Случилось это из-за Фёдора Воронцова. Приблизил к себе Иван боярина Фёдора Воронцова. Милым он оказался ему человеком.

Видят Шуйские: молодой Иван всё время рядом с Воронцовым держится. При разговорах с другими всё о Фёдоре Воронцове говорит.

И умён Воронцов. И красив Воронцов.

И характер – не злой, а ласковый.

Заволновались Шуйские. А вдруг из-за такого к нему внимания Фёдор Воронцов силу большую приобретёт в государстве. Решили отдалить Воронцова от великого князя. Даже пытались его убить. Иван заступился за любимого человека. Неохотно отступили Шуйские. Убить Воронцова не убили. Однако всё же сослали подальше от Москвы, от Ивана на Волгу, в город Кострому.

Случай с Воронцовым и оказался для Шуйских роковым. Не отступил Иван, не смирился с их решением. Кликнул к себе псарей. Приказал схватить ставшего к тому времени самым могущественным из всех Шуйских, Андрея Шуйского.

– Не сметь! – кричал князь. – Я Шуйский.

Не послушались псари. Выполнили Иванов приказ – забили до смерти князя Андрея Шуйского.

Задумались бояре. Поняли: время приходит грозное.

Было великому князю Ивану IV в ту пору тринадцать лет.

Сатана

Отправилась как-то бабка Марефа к бабке Арине в гости. Заболела бабка Арина – в пояснице, в костях ломило. Несла ей бабка Марефа квас, пироги и сбитень. Прошла вдоль улицы, обогнула часовенку на бугре, вошла в проулок – и вдруг… Смотрит бабка: что-то в белом саване верстой немереной на неё движется. Неземное что-то ступает. Неведанное.

Вскрикнула, ойкнула бабка. От страха на землю подкошенным колосом рухнула.

Переступило чудище через бабку. Дальше пошло верстой.

Отлежалась, вскочила бабка Марефа. Мчала домой, как молодая.

– Сатана! Сатана! – кричала.

Возвращался как-то кузнец Кузьма Верёвка домой от дружка своего, Басарги Подковы. Хорошее настроение у Кузьмы. Долго сидели они с приятелем. О жизни, о прошлом, о будущем говорили. Угощал Басарга Кузьму медовым настоем. Хорош настой у Басарги Подковы!

Шёл Кузьма, и вдруг… Смотрит: что-то в саване белом верстой немереной на него движется. Замер Кузьма от страха. Неземное ступает что-то. Неведанное.

Поравнялось загадочное с кузнецом. Задело саваном. Чем-то стукнуло по голове. Рухнул Кузьма на землю.

Переступило чудище через Кузьму, дальше пошло верстой.

Отлежался Кузьма. Поднялся. Мчал рысаком под родную крышу.

– Сатана! Сатана! – кричал.

Разнеслось по Москве, по домам, по площадям, по улицам:

– Сатана! Сатана явился!

Отважные оружейные мастера из пушечной слободы решили схватить сатану.

Поймали. Потянули за белый саван. Слетел саван. Под ним ходули. На ходулях – великий князь.

Пали ниц перед ним мастера. Лежат. Удалился великий князь. Поднялись мастера. Переглянулись. Перекрестились. Кто-то сказал:

– Свят, свят.

А затем все вместе – зло и решительно:

– Сатана.

Продолжаются Ивановы увлечения. То пронесётся он с ватагой дружков-приятелей верхом на конях по московским улицам.

Берегись в такие минуты городской народ. Зазеваешься – под копыта, под конские взмахи ляжешь.

То ворвётся с той же ватагой на торжище. Миг – и раз-бой на торжище. Полетела с прилавков мясная и огородная снедь. От побитых горшков и посудин – черепки и гора осколков.

Привыкли московские жители к забавам великокняжеским:

– Сатана!

Великий князь говорить будет

Боярин Афанасий Бутурлин имел острый и злой язык. Не может Бутурлин удержаться, чтобы не сказать о ком-нибудь нехорошего или колючего слова.

Ещё когда Шуйские были в силе, «разбойники!» – называл всех Шуйских.

Нелучшие слова говорил и о князе Бельском.

– И этот – разбойник. Вурдалак! Встретишься с ним на большой дороге – без ножа зарежет.

Великую княгиню Елену Глинскую, мать Ивана IV, и ту и хитрой лисой, и змеёй называл. Даже про молодого великого князя, случалось, не удержится – недоброе бросит. Правда, не громко, не вслух. А лишь при надёжных, доверенных людях.

– Послал нам Господь зверёныша.

А ещё любил боярин Бутурлин при любом разговоре всегда первым выпрыгнуть, по любому поводу своё мнение первым высказать. Другие бояре только ещё прикидывают, что бы сказать, а он тут как тут – готовы слова бутурлинские. Вот и великого князя повадился боярин перебивать.

Посмотрел на него однажды косо великий князь Иван. Посмотрел второй раз косо. Что-то, видать, в уме отметил.

Нужно сказать, что боярин Афанасий Бутурлин таким был не один. И другие бояре наперёд великого князя лезли. И у этих свои советы, свои мнения. Едва поспевает молодой князь крутить головой налево, направо. Советы и наветы то одного, то другого боярина слушать.

В 1545 году великому князю Ивану исполнилось пятнадцать лет. По порядкам того времени это считалось совершеннолетием.

В Кремле торжественно отмечался день рождения Ивана IV. Зашёл разговор о делах государственных. Не удержался боярин Афанасий Бутурлин, по старой привычке и здесь первым сунулся.

Грозно посмотрел на него великий князь. Не заметил этого Бутурлин. Ведёт себя, как глухарь на току, – ничего не видит, ничего не слышит. Словами своими, всякими советами и наставлениями упивается.

Нахмурились Ивановы брови. Хоть и юн, а глаза свинцом налились.

На следующий день великий князь Иван вызвал своих приближённых и приказал отрезать язык боярину Бутурлину. Узнали другие бояре. Притихли. Ясно: не им теперь лезть с речами, с советами.

Великий князь говорить будет.

«Искать в России!»

Великому князю Ивану исполнилось шестнадцать лет. Наступило время жениться.

Рано женились в те годы. Подоспела пора заводить семью и молодому князю.

Забегали приближённые. Засуетились. Не простое дело жениться князю, к тому же великому.

Многое надо учесть. Многое предвидеть. Как правило, великие князья брали себе в жёны заморских принцесс – дочерей королевских или царских фамилий или родовитых иностранок.

Вот и мать самого Ивана, Елена Глинская, была дочерью князя Глинского из Великого княжества Литовского и родственницей сербских правителей.

И мать великого князя Василия III, отца Ивана, София Палеолог, тоже была иностранного происхождения, племянницей византийского императора.

Ищут приближённые заморских принцесс. Прикидывают:

– Кто там есть из невест во французском королевстве?

– Кто там есть из невест в немецких княжествах?

– Кого присмотреть на земле греческой, земле сербской, польской или чешской?

И вдруг:

– Не хочу иноземной принцессы, – заявил великий князь Иван. – Желаю найти невесту в России.

Пытаются приближённые объяснить ему про старые порядки:

– Так ведь такое ведётся издавна, испокон веков. Вот и батюшка твой великий князь Василий III, и дед…

– Искать в России! – грозно повторил князь Иван.

Пришлось приближённым невесту искать в России. Разъехались гонцы в разные концы Русского государства. Стали отбирать в невесты великому князю самых знатных, самых красивых девушек.

В Москве состоялись смотрины. Выстроились невесты в ряд. Идёт вдоль ряда молодой князь. Выбирает себе суженую.

Остановился князь Иван около девушки, которую звали Анастасией.

– Захарьина, – кто-то назвал фамилию.

– Вот, – указал на девушку пальцем князь.

Видного рода девушка, знатного. Ещё в XIV веке её предок, Андрей Кобыла, в числе русских знатных людей ходил.

Обвенчали в соборе Ивана и Анастасию Захарьину по тогдашним законам. Пропели священники им здравицу и пожелали счастья на долгие годы.

Свадьбу праздновали несколько дней. Молодые выходили на площади Кремля, представлялись народу.

Бойко идёт веселье. Ещё бы и дольше праздновали. Да вдруг прервал князь Иван буйные пиры:

– Хватит!

Решил он вместе с молодой супругой отправиться в далёкую Троице-Сергиеву лавру и там помолиться Богу.

Запрягли им княжеский возок. И вновь поразил всех великий князь.

– Нет, – замотал головой Иван.

Решил он отправиться пешком. Неблизко Троице-Сергиева лавра – семьдесят вёрст от Москвы.

Зима. Ветер срывается стылыми вихрями. Шагает великий князь Иван. Шагает великая княгиня Анастасия.

Верста за верстой. Верста за верстой. Ложится под ноги земля России.

Царская деньга

Любимке Ноздре досталась золотая деньга. Прямо с неба деньга свалилась…

Когда Ивану IV исполнилось шестнадцать лет, ещё одно важное событие произошло в жизни и самого Ивана, и всего Русского государства. Заявил молодой князь:

– Хочу венчаться на царство.

До этого Русским государством управляли великие князья.

И отец Ивана IV – Василий III был великим князем.

И дед Ивана IV – Иван III был великим князем.

Иван IV пожелал назваться царём.

Крутой поворот начинался в стране. Кончалось княжество на Руси. Царская власть создавалась.

Венчание на царство Ивана состоялось в Кремле, в Успенском соборе. Собрались сюда бояре, князья, священники самых высоких званий. Вокруг храма сгрудился народ.

– Что там?

– Венчание на царство.

– Как же это понять?

– Государева власть крепчает.

Стоит Иван IV в храме. Застыл. Свечи горят. Мерцают лампады. Лица святых с икон и со стен смотрят. Митрополит, старший из священников, благословляет царя. Надевает ему на голову знаменитую шапку Мономаха. И сразу за этим пожелание многолетия государю:

от духовенства,

от бояр и князей,

от народа.

Кончилось богослужение. Стал царь Иван выходить из собора. И тут посыпались вдруг на него золотые монеты. Два знатных боярина, стоя на возвышении, бросали деньги. Сыпались они золотым дождём на лестницу, на ступени, на каменные плиты у входа в храм.

Это было пожеланием богатства стране и успехов царю.

В этот момент и появился у Успенского собора Любимка Ноздря. Видит: у входа в собор толпа. Ускорил шаг. Подошёл вплотную.

– Что там, любезные?

– Венчание.

– Кого?

– Князя Ивана.

– На что?

– На царство.

– Как же сие понять?

– Государева власть крепчает.

Видит Любимка: выходит из храма великий князь.

– Царь!.. Царь!.. – понеслись голоса.

Прошёл царь – прямой, молодой, высокий.

Выждали люди момент, второй. Бросились к каменным плитам, к ступеням храма. Потянулись к монетам. Блестит на ступенях, на плитах золото. Переливается. Досталась и Любимке золотая деньга.

Зажал он деньгу в ладони.

– Царская!

Был 1547 год. Начиналась в России новая пора. Стал великий князь Иван IV называться царём Иваном IV.

С него и пошли на Руси цари.

Огнём начинается

Ездил Осирка Рябой под Звенигород к брату, а когда вернулся домой в Москву – нет дома. Сгорел дом, даже трубы не осталось.

Страшные пожары произошли в Москве в тот памятный 1547 год. Невиданные.

Первый из них вспыхнул 12 апреля. Загорелась в центре города одна из торговых лавок. За ней вторая, третья. Затем запылала Никольская улица. Пробушевал пожар вплоть до стен Китай-города. Пробушевал. Успокоился.

Прошла неделя, и снова огонь побежал по московским улицам. Вспыхнул на этот раз он за рекой Яузой. Это трудовая окраина города. Жили здесь гончары и кожевники. Понеслось, заплясало пламя по мастерским, по домам, по подворьям. Оставило груду пепла и плач обездоленных.

Хоть и великий был урон от двойного огня в апреле, однако самые страшные беды ожидали москвичей впереди. Прошёл май, к исходу шагал июнь. И тут…

Не видел Осирка Рябой пожара. Прибыл из-под Звенигорода на пепелище. Уезжая, оставил Москву Москвой, вернулся – мертва красавица.

Вспыхнул огонь на Арбатской улице. Ветер гулял в те часы над Москвой. Вмиг добежало пламя до стен Кремля. Перепрыгнуло стены. Заметался в Кремле, как в западне, огонь. Обдало кремлёвские площади жаром. Большинство строений в Кремле в те годы были деревянными. Вспыхнули терема и кремлёвские палаты еловым лапником. Расхохотался, радуясь силе своей, огонь. Гигантским кострищем взметнулся в небо.

Накалились кремлёвские стены. А в стенах пороховые склады. Порох стал взрываться. Ломал, крошил стены. Адский грохот стоял над городом.

Завершив расправу с Кремлём, огонь побежал по московским улицам.

Идёт, идёт по Москве огонь.

– Господи, помилосердствуй!

Не жалеет огонь людей.

– Господи, помилосердствуй!

Более тысячи жителей погибло в пламени.

Смотрит Осирка на пепелище:

– Вон оно – царство. Огнём начинается.

Двойная сила

– Глинскую! Глинскую!

– Анну Глинскую!

– Волхову!

Четыре дня разносил ветер пепел с московского пожарища. На пятый день заволновалась, зашумела трудовая Москва. Пошли голоса:

– Москву подожгли!

И шёпотом, шёпотом от одного к другому:

– Дело рук Глинских. Глинские подожгли.

Князья Глинские – родственники царя Ивана IV. Юрий и Михаил Глинские – родные братья скончавшейся матери Ивана, Елены Глинской. Анна Глинская – родная бабка царя Ивана. Недобрую славу сыскали среди народа князья Глинские. Пользуясь близостью к Ивану, стали Глинские незаконно богатеть, кичиться и злоупотреблять своим положением. Против царской родни и поднялся теперь народ.

Восставшие двинулись в Кремль. Михаила Глинского не было в это время в Москве. Бабка Ивана, Анна Глинская, узнав о народном возмущении, из Москвы бежала. Хотел бежать и дядя царя, Юрий Глинский. Но не успел. Спрятался в Кремле, в Успенском соборе.

Сидит он за крепкими церковными стенами. «Сюда-то, в святую обитель, чёрный народ не сунется», – рассуждает Глинский.

Однако восставшие не устрашились. Окружили они Успенский собор.

– Там он, там!

– Хватай вора! – неслись голоса.

Ворвались в собор люди. Разыскали Юрия Глинского. Выволокли на площадь.

Накипело в народе. Много обид приняли они и от Глинских, и от других бояр.

– Смерть!

– Смерть! – неслись голоса.

Кто-то схватил камень, бросил в боярина.

– Смерть!

– Смерть!

Забили люди до смерти камнями Глинского.

Не закончилось на этом народное возмущение. Кто-то пустил слух, что во всём виновата царёва бабка, Анна Глинская. Мол, старая княгиня с нечистой силой связана, что она «Волхова». Нашлись люди, которые подтвердили, что, прикинувшись сорокой, летала она над Москвой и какой-то огненной водой разносила пожар по городу.

Народ повалил в село Воробьёво, где в это время находился молодой царь. Все решили, что здесь укрылись и царские родственники. Стали восставшие требовать от Ивана выдачи княгини Анны и Михаила Глинских.

– Волхову! – кричали люди. – Волхову!

Царь был напуган. Растерялся. Приготовился и сам к смерти. Однако Ивана восставшие не тронули.

С большим трудом удалось приближённым царя убедить людей, что тут нет Глинских. Уговорили они горожан разойтись по домам.

Прошло несколько дней. Москва утихла. Жители успокоились.

Молодой царь не простил восставших. Приказал он схватить зачинщиков. Казнили их люто и всенародно.

Царь победил. Однако долго ещё не забывалось ему московское возмущение. Долго ещё, просыпаясь, вздрагивал Иван по ночам. Пугал вскриком своим молодую жену Анастасию.

– Боярство – сила. В народе – двойная сила, – шептал Иван.

Глава вторая

На востоке, на юге

Задолго до царя Ивана Грозного стало происходить собирание земель вокруг Москвы.

При Иване IV границы России ещё больше расширились. Наша Родина стала складываться как многонациональное государство. В него вошли татары, башкиры, чуваши, мордва, мари, некоторые народы Северного Кавказа. Правда, не сразу, не в один день это произошло.

Многие годы Россия страдала под игом Золотой Орды. В 1480 году, при великом князе Иване III – деде Ивана Грозного, Россия окончательно скинула власть восточных завоевателей. Золотая Орда распалась. Образовалось несколько самостоятельных ханств, в том числе Казанское и Астраханское ханства. Ханские воины часто совершали набеги на земли Русского государства. Мешали торговле. Разоряли мирные селения. Угоняли людей в плен.

Война была неизбежной.

О военных походах царя Ивана на Казань и на Астрахань, о победах России над ханской властью, о дальнейшем расширении границ Русского государства вы и узнаете из рассказов, которые составили вторую главу этой книги.

Три похода

1545 год. Начался первый поход войск Ивана IV против Казани.

Идут войска. Идёт и Угрюм Нога. Вернее, не идёт, а плывёт. Плыли русские войска на судах. Продвигались к Казани несколькими отрядами, разными путями – по рекам Волге, Каме и Вятке.

Неудачей закончился этот поход. Воеводы между собой не договорились. Отряды действовали разрозненно. Устояло Казанское ханство.

Вернулся Угрюм домой.

– Ну, ну где же Казань?

Объясняет Угрюм:

– Мы бы побили, да воеводы – врозь.

Усмехаются люди:

– Ани́ки-воины! (Это значит – плохие воины.)

Прошло два года. 1547 год. Снова русское войско двинулось на Казань. Снова в походе Угрюм Нога. Войска выступили зимой, в декабре месяце. Во главе похода сам царь Иван. Ему семнадцать лет.

И вновь неудача. Дошли войска до Владимира, до Нижнего Новгорода. Здесь, у Нижнего Новгорода, в феврале стали переправляться через Волгу. Однако наступила сильная оттепель. Лёд стал рыхлым. Не выдержал. Многие пушки и люди провалились, пошли на дно. Царь вернулся в Москву. И хотя московское войско дошло до Казани, хотя и обратило отряды казанского хана в бегство, однако штурмовать Казань не решилось. Простояв у города семь дней, воеводы повернули обратно.

Вновь вернулся Угрюм домой.

– Ну, ну где же твоя Казань?

Объясняет Угрюм:

– Мы бы побили. Да зря, что поход – зимой.

Усмехаются слушатели:

– Аники-воины!

Прошло ещё два лета. 1549 год. Ноябрь. Тронулись в третий поход войска. И снова Нога в походе. И снова царь во главе похода.

И вновь неудача. Опять начались оттепели. Даже дожди просыпались. Реки вскрылись. Дороги пришли в негодность. Обозы отстали. Подвоз продовольствия прекратился.

Прибыл Иван IV под Казань. Ходил хмурый. Смотрел на талую землю, на серое небо, на непролазь. Тут, под Казанью, у берега Волги, и попался Угрюм Нога на глаза государю. Хотел он побыстрее от царя улизнуть в сторонку, однако Иван опередил:

– Завоюем Казань?

Замялся Угрюм.

– Ну, ну!

– Завоюем! – гаркнул Угрюм Нога.

Ушёл в свои мысли Иван. Затем произнёс, то ли для себя, то ли для тех, кто был рядом с ним в царской свите, то ли для Угрюма:

– Видать, не велит Господь.

Кто-то, бывший в царской свите, осмелился:

– Оно бы летом, по-сухому, по-тёплому, государь.

– По-тёплому, – поддакнул Угрюм Нога.

Глянул грозно царь на советчиков. И одного и другого как ветром в секунду сдуло.

Было это на десятый день прихода русских к Казани. Прошёл ещё день. Отдал царь приказ прекратить осаду города. Повернули войска домой.

Пришагал снова Угрюм в Москву.

– Ну, ну где же твоя Казань?

Сплюнул Нога с досады.

Смеются люди:

– Аники-воины!

Свияжск на Свияге

Люди князя Пронского были согнаны на княжеский двор. Стоят среди других Артюшка, Давыдко и Юшка.

Приказ брать топоры, брать пилы. Собираться в дальнюю дорогу.

– Куда нас? – гадает Артюшка.

– Куда нас? – гадает Давыдко.

– Куда нас? – гадает Юшка.

И по другим боярским и княжеским поместьям собирали людей. Сошлось несколько сотен. Вместе с лошадьми и телегами погнали их в далёкий Угличский уезд.

Леса здесь дремучие. Сосны и ели высокие. Как сторожевые башни, стоят дубы.

Начали лес валить. Падают, падают, падают зелёные великаны.

– Куда же столько? – гадает Артюшка.

– Куда же столько? – гадает Давыдко.

– Куда же столько? – гадает Юшка.

Понял Иван и царские воеводы после своих неудач под Казанью, что без хорошей подготовки город не возьмёшь. Особенно важно недалеко от Казани иметь надёжное место для хранения пушечных и оружейных припасов и продовольствия.

В 20 километрах выше Казани в Волгу впадает река Свияга. Вот оно, отличное место. Тут, в устье реки Свияги, Иван IV и приказал строить крепость. Получила она название Свияжск.

Для строительства новой крепости и нужен был лес, который рубили в верховьях Волги.

Ясно Артюшке, ясно Давыдку, ясно Юшке, ясно другим, зачем их пригнали сюда, под Углич.

Дела важные, считай, ратные. Стараются люди.

Быстро идёт работа.

– Поспешай! Поспешай!

– Не зевай! Не зевай!

По приказу царя лес не только рубили. Здесь же, под Угличем, специальные мастера готовили отдельные части Свияжской крепости. В разобранном виде эти части спустили в Волгу, связали в плоты. Тронулись плоты вниз по течению.

Плывут Артюшка, Давыдко и Юшка. Уставился Артюшка в небо.

– Хорошо!

Уставился Давыдко в воду.

– Хорошо!

Смотрит Юшка на проплывающие мимо волжские берега.

– Хорошо!

Отдыхай ратные люди.

Прошли плоты мимо Ярославля, Костромы, Нижнего Новгорода. Вот и река Свияга.

Только приткнулись плоты к берегу, как тут и закипела вовсю работа.

– Поспешай! Поспешай!

– Не зевай! Не зевай!

Быстро построили люди крепость. Всего за четыре недели. Немалых размеров крепость. Величиной не в пятак, не в ладонь. В длину она тянулась почти на километр. В ширину на 610 метров. Высота стен Свияжской крепости достигала 8 метров. Через каждые 70–95 метров сооружалась башня. В стенах были проделаны бойницы. Во многих местах в два этажа, в два яруса. Стены крепости строились необычно: собирались они в виде отдельных срубов, которые затем засыпались камнями и землёй.

Ладно идёт работа.

– Поспешай! Поспешай!

– Не зевай! Не зевай!

Как в сказке, вырос Свияжск на Свияге.

«Как каждый из вас решит»

Летом 1552 года русские войска вновь подступили к Казани.

Впереди шёл Ертоул – легкоконный полк. Выполнял он роль разведывательного отряда. Легки на ногу кони в этом полку. Ловки и быстры наездники. За Ертоулом шагает посошная рать – специальные отряды, которые создавались для починки дорог. Они же строили мосты, а если надо, прокладывали гати через сырые места и болота. Вслед за Ертоуль-ским полком и посошной ратью двигались Передовой, Царский, Большой и Сторожевой полки. Это главная, ударная сила войска. По обе стороны от Царского полка шли полки Правой и Левой руки.

Грозная сила идёт к Казани.

Но и Казань ведь немалая сила.

Был в русском войске Несвитай Сукно. Не новичок он. Боец бывалый. Уже дважды ходил к Казани. Пока шагали долгие вёрсты, Несвитай всё про Казань рассказывал.

– Стоит она, – говорил Несвитай, – на Казанке-реке. Пять вёрст от неё до Волги.

Действительно, в те годы Волга не подходила, как сейчас, к самому городу, а протекала в пяти километрах от стен Казани.

– А кроме речки Казанки есть ещё речка Булак, – продолжал Несвитай. – Вот как раз тут, где впадает Булак в Казанку, и поднялась Казань. А по ту сторону, за Казанью, – Арское поле и Арский лес.

Потом начинал про крепость.

– Стены дубовые, – говорил Несвитай. – Тянутся в два ряда.

Слушают другие, задают вопросы:

– Как – в два ряда?

– Как ремень на портках, а поверх кушак, – объяснял Несвитай.

Действительно, Казань была окружена двойным крепостным кольцом. Между одной стеной и второй, внутренней и наружной, расстояние составляло несколько метров. Промежуток был засыпан камнями и глинистым илом. Получалась как бы единая крепостная стена, ширина которой превышала восемь с половиной метров.

– Так как же пушки стену такую возьмут?! – удивлялись слушатели.

– Умельством, умельством, – отвечает бывалый воин.

Улыбаются ратники.

– А стоит Казань на приподнятом месте, – продолжал Несвитай и уточнял: – Словно шапка на лысом темени.

Улыбаются ратники:

– Так скинем шапку.

– Скинем!

– А перед стенами – глубокий ров, – стал рассказывать о новом теперь Несвитай. – А перед воротами тарасы.

И тут же про тарасы: мол, это деревянные срубы, заполняемые землёй. Ставят их перед воротами, чтобы защитить городские ворота от огня неприятельской артиллерии.

– Ясно.

Подошли войска к Казани. Верно – город шапкой поднялся над ровным местом. Верно – дубовые стены его опоясали. Верно – ров. Верно – тарасы.

Стоит Казань. Приготовилась к бою.

Ратники к Несвитаю.

– Будет победа, не будет?

– Будет так, как каждый из вас для себя решит, – ответил загадкой воин.

«Не скривил»

Защищая от русских крепость, казанцы разделили своё войско на две части. Одна из них укрылась за стенами Казани. Другая, которой командовал хан Япанча, расположилась недалеко от города, в Арском лесу, за Арским полем.

Перед началом штурма Казани Иван IV собрал военный совет. Выступают царские воеводы. Слушает царь Иван.

Вот поднялся первый воевода. Говорит он, что надо и русские войска разделить на две части. Большая, основная, пусть осаждает Казань. Вторая пусть постарается разбить воинов Япанчи перед стенами города. Опасен Япанча, объясняет воевода. Укрылся в Арском лесу, угрожает он с тыла русским. Даже если ворвёшься в Казань, Япанча со спины ударит.

Второй воевода выступил. И этот говорит о том же.

Третий выступил. Третий тоже, чтобы разделить русские полки.

– Опасен хан, – в один голос говорят воеводы. – Надо с него начинать.

Согласен с таким мнением царь Иван. Командовать войсками, которым предстояло вступить в сражение с Япанчой, был назначен воевода Александр Борисович Горбатов-Шуйский.

Зашевелилось русское войско. Двинулось к Арскому лесу. Идёт вместе с другими Никита Петух. Голос у Петуха звонкий. Смеются соседи:

– Пропоёшь, прокричишь победу!

Втянулись русские в лес. Набросились на них воины Япанчи. Завязалась упорная сеча. Бьются русские. Бьются казанцы. Шлёт налево, направо удары Никита Петух. Шлют удары другие ратники.

Однако чем дальше бой, тем яснее: не осилят всё же русские казанских воинов.

– Братцы, вперёд! Братцы, вперёд! – кричит Никита Петух.

Не получилось вперёд у русских. Ещё немного – и начали русские отступать. Отходят, отходят. Вот уже и на Арском поле. Отходят, отходят. Вот уже и на исходном месте. Захлебнулась атака русских. Не устоять им в жаркой, упорной схватке. Давит на них хан Япанча. Ясно ему: миг – и победу схватит. И вдруг…

Что такое? Несутся по полю всадники. Присмотрелся Петух.

– Наши! – закричал. – Наши!

Оказалось, вступив с казанцами в бой, Горбатов-Шуйский пошёл на хитрость. Не всех своих воинов послал он в атаку на Арский лес. Большую часть воевода укрыл в засаде. Да и задача у тех, что пошли на лес, была не в том, чтобы разбить неприятелей, а в том, чтобы выманить воинов Япанчи из леса на открытое место. И вот теперь, когда оказались казанцы на Арском поле, дал Горбатов-Шуйский команду выйти войскам из засады. Устремились они вперёд.

– Наши! Наши! – не перестаёт кричать что есть силы Никита Петух.

Отрезали русские казанцев от Арского леса. Завязалась упорная битва. Не устояли казанцы. Дал сигнал хан Япанча к отходу. Да перекрыты пути назад.

Разбил на Арском поле казанцев воевода Горбатов-Шуйский.

Стали ратники разыскивать Никиту Петуха.

– Петух! Петух!

– Кричи победу!

Не откликается Никита Петух. Сложил он свою голову, погиб в жаркой схватке на Арском поле. Много и русских и казанцев тогда погибло.

Доволен одержанной победой царь Иван.

Пропели удачу полковые дудки.

Довольны победой и ратники. Говорят, вспоминая хитрый маневр воеводы Горбатова-Шуйского:

– Хоть по фамилии он и Горбатов, а в бою не скривил, всё, что надо, исправно сделал.

Стал воевода Горбатов-Шуйский первым героем Казанской битвы.

Арский человек

Случилось это за Арским полем, в Арском лесу. Когда ворвались сюда боевые отряды воеводы Горбатова-Шуйского, среди ратных русских людей были и Путила Мешок, и Евсей Зерно.

В сражении с казанцами и Путила и Евсей были тяжело ранены.

Откатилась битва из леса на Арское поле. Остались в лесу побитые и недобитые.

Неизвестно, сколько времени прошло. Пришёл в себя Путила: «Где я? Что со мной?» Не сразу и вспомнил, что была битва, что в бою ранен. Попытался подняться – не может.

Посмотрел – рядом человек. Показалось Путиле, человек чем-то ему знакомый. Присмотрелся внимательно: так это ж Евсей.

– Евсей! – затормошил он приятеля.

Шевельнулся Евсей. Чуть приоткрыл глаза, чуть голову приподнял:

– Путила!

Отлежались они, решили выбираться из леса. Пытались подняться – не могут.

– Надо ползком, – предложил Путила.

Согласился Евсей. Однако люди по характеру были они поперечные.

Предложил Путила ползти в одну сторону.

– Нет, – говорит Евсей, – поползли в эту, – и показывает в сторону как раз противоположную.

Не сговорились они. Направились в разные стороны. Однако проползли метр, два и снова от ран забылись.

Появился в это время в лесу незнакомый человек. Увидел он Путилу. Нагнулся.

Пришёл Путила опять в себя. Приоткрыл глаза. Видит человека.

– Евсей! – закричал Путила.

Замотал отрицательно человек головой.

– Нет.

– Кто же ты? – спрашивает Путила.

– Арский я человек, – ответил незнакомец.

Вскоре он заметил и второго русского воина. Подошёл человек к Евсею. Наклонился. Тронул за плечо. Приоткрыл тот глаза.

– Путила!

Замотал отрицательно человек головой.

– Нет.

– Кто же ты? – спросил Евсей.

– Арский я человек, – ответил незнакомец.

Трудно сказать: выбрались ли бы Путила и Евсей сами из леса. Или навеки в лесу остались. А вот незнакомец им помог. На плечах вытащил. Уложил у самой кромки леса. Тут их и подобрали русские ратники.

– Евсей!

– Путила!

– Мы самые.

Стали ратники интересоваться, как они, Евсей и Путила, здесь оказались.

– Человек добрый вынес.

– Как его звать?

Молчит Путила. Молчит Евсей. Не знают, как звать незнакомого человека.

– Как звать? – повторили ратники.

Пожимает плечами Евсей. Пожимает, поводит плечами Путила.

– Арским человеком назвался, – наконец произнёс Путила.

– Арским назвался, – сказал Евсей.

– Понятно, – сказали ратники.

Арскими людьми называли себя башкиры. Тут рядом лежат их земли.

Тянулись башкиры к русским. Вот и этот доброе дело сделал.

Про брёвна, туры и московского дьяка

Было это ещё на пути к Казани. Загадали загадку ратникам воеводы. Был отдан приказ, чтобы каждый воин заготовил по одному бревну. Бревно на плечи – и марш к Казани.

Нашлись недовольные.

– Зачем нам брёвна?

– Плечи наши, кажись, не лужёные.

– Ноги наши, кажись, не дубовые.

Прикрикнули сотники и десятники:

– Но, но! Воеводам тут лучше знать.

– Приказ государя!

Примолкли строптивые. Тащат.

Прошли немного. Новый приказ: приготовить туры и тоже тащить к Казани.

Туры – это большие плетёные корзины, в которые засыпалась земля. Применялись туры при строительстве оборонительных сооружений.

И вновь недовольные:

– Зачем нам туры?

– Туры-дуры. Идём не затем, чтобы за турами спать. Крепость идём воевать.

Прикрикнули сотники и десятники:

– Но, но! Воеводам тут лучше знать.

– Приказ государя!

Подошли, осадили русские войска Казань. Выглядывают казанцы из-за казанских стен. Высоки стены. Хорошо кругом всё видно. Русские войска отсюда – как на ладошке.

Русских числом больше. Однако чтобы подойти к крепости, надо преодолеть открытое место. Много здесь при штурме ляжет лихих голов.

Ждут в Казани атаки русских. Прошло несколько дней. Не начинают атаку русские. Глянули как-то рано утром снова казанцы с казанских стен. Небывалое что-то вокруг Казани.

– Что там такое? Что там такое?!

Не зря тащили русские воины брёвна. Не зря тащили тяжёлые туры. По приказу воевод расставили ратники за ночь туры напротив казанских стен. Между турами возвели забор из брёвен. Быстро у русских идёт работа. Окружили город одним кольцом из туров. Окружили вторым кольцом. Укрыли туры и брёвна русские войска от обстрела с казанских стен. Есть надёжная защита теперь у русских.

– Ну как – зря тащили? – спрашивают сотники и десятники.

– Нет, – отвечают ратники.

– То-то.

– Кто же сие придумал?

– Один человек.

– А по имени как?

– Дьяк Иван Выродков.

– Умный, выходит, дьяк.

– Голова-человек.

Вскоре – и ещё одно новое. Когда начался штурм Казани, задвигались вдруг туры, зашагали, словно живые, брёвна. Передвигая вперед брёвна и туры, укрываясь за ними от пуль и стрел, стали приближаться к казанским стенам русские ратники.

Это тоже придумал дьяк Иван Выродков.

Ценил его царь. Ценили другие. С него и пошли на Руси военные инженеры. Дьяк Иван Выродков стал, как и воевода Горбатов-Шуйский, одним из героев Казанской битвы.

Про срубы и самоходные башни

Не закончились казанские заслуги Ивана Выродкова созданием туров и движущихся стен.

В осаде Казани принимало участие 150 орудий. Высоки казанские стены. Широки казанские стены. Грозно поднялись боевые башни. Бьют по крепостным стенам русские пушки, бьют. Разносят ядра первую дубовую кладку. Разлетаются в щепы брёвна. А за брёвнами камни и слежавшийся глиняный ил. Увязают ядра в земельной толще. А за этой толщей новый дубовый ряд. Это внутренняя крепостная стена. Не скоро пробьёшь такую защиту. Не скоро ворвёшься в город.

О многом размышлял Иван Выродков во время казанской битвы. Хотел он увеличить в бою значение русских пушек. Вот бы придумать такое, чтобы пушечные ядра били не только в крепостные стены, но и могли бы точно поражать и улицы самого города. То есть чтобы пушкари и улицы, и дома, и площади Казани своими глазами видели.

Но как?

Ровные места вокруг Казани. Не поднимешь под небо пушкарей и пушки. Под небо – нет. А вот так, чтобы пушки оказались выше казанских стен?

Придумал такое Выродков.

Снова согнали ратников. Снова у них в руках топоры и пилы. Ходит Выродков, объясняет, что делать. Прислушиваются к его советам строители.

– Умный дьяк.

– Человек-голова.

Сбивают люди огромный сруб. Растёт он, растёт. Но это не просто сруб, а вырастает башня. Поднялась башня. Почти в два раза выше казанских стен. Заберись на неё. Посмотри на Казань. Вот они, улицы и дома, вот они, городские площади.

Поднялись на башню пушкари:

– Всё видно!

Не русские теперь войска, а казанские смотрятся, как на ладошке.

Построена башня. Вместе с ней ещё несколько. Затащили люди на них орудия. На одну из таких башен, высота её была 15 метров, подняли и установили сразу 10 тяжелых пушек.

Поднялись пушки на высоту. Но и это ещё не всё. Придумал Иван Выродков и устройство, с помощью которого башни могли передвигаться.

Собрались люди.

– Поднавалились!

– Поднавалились!

Тронулись башни под напором человеческих тел. Поплыли к стенам вражеской крепости.

Уставились с высоты пушки, как коршуны, на Казань.

Четыре подкопа

Возмущался стрелецкий сотник Сухой-Кишкин:

– Как кроты!

– Не о том говоришь, Иван Гаврилович. Пользы не понимаешь, – возражал ему воевода Михаил Воротынский.

Был князь Михаил Воротынский одним из тех воевод, которые руководили осадой Казанского кремля. Слыл храбрым и знающим воином.

Не отступал, стоял на своём Кишкин:

– Нет чести воину лезть в преисподню к дьяволу. Небогоугодное, сатанинское это дело.

Кому пришла первому в голову мысль рыть подкопы под казанские стены – сказать трудно. Называли близких царю людей: Василия Серебряного, Алексея Адашева. Мысль была верной, счастливой.

Первый подкоп рыли под казанский тайник. Узнали русские лазутчики, что в Казани плохо с водой. Узнали и про тайник, через который в город поступала вода. Решили тайник взорвать.

На рытьё подкопа среди других попал и Савлук Подкова. Не обрадовался он такому известию. Спускаясь под землю, перекрестился, бороду расправил:

– Ну, сотоварищи, к дьяволу в пасть!

Многие тогда считали спускаться под землю опасным делом. Ничего не случилось с Подковой. Вскоре поднялся на поверхность. Жив и здоров.

– Ну, как там? – полезли к нему товарищи. – Схватили черти тебя за бороду?

Осмелел Подкова, улыбается:

– Надо – так сам схвачу.

Подошёл сотник Сухой-Кишкин. Глянул на проём в земле. Покачал головой. Повторил своё: «Небогоугодное это дело».

Рыли подкоп 10 дней. Подземная галерея получилась длиной в 53 метра. Заложили в неё 11 бочек пороха. В намеченное время раздался взрыв. Он не только разрушил тайник казанцев, но и вызвал обвал в крепостной стене.

– Взяла! Взяла! – торжествовали ратники.

Вновь подошёл сотник Сухой-Кишкин. Вновь покачал головой. Однако на сей раз не осуждаючи, а с явным уже интересом.

Первый подкоп послужил началом. Стали теперь осаждающие подводить пороховые галереи и под сами казанские стены. Тянутся, тянутся, высятся стены, надёжно опоясывают кремль Казанский. Ворота смотрят на восток, на запад, на юг, на север. Башня сменяет башню. Новый подкоп проложили к Арским воротам. Ещё одну галерею, а длиной она оказалась 200 метров, провели между воротами Аталыковыми и Тюменскими. Ещё один подкоп, четвёртый, произвели под Ногайские ворота. Ушли в глубину на много метров. Почти четыре тонны пороха перенесли под землю.

Проходил этим местом как-то воевода Михаил Воротынский. Смотрит: кто это там такой горячий? Стоит человек у начала подкопа, руками машет, что-то возбуждённо ратникам говорит.

Подошёл Михаил Воротынский ближе.

Оказывается, это сотник Сухой-Кишкин. Выходит, поверил в дело.

Продолжается осада Казани. Не могут пушки пробить мощную казанскую стену.

Спокойны русские ратники. Знают они о подкопах. Тут же со всеми Савлук Подкова. Он тоже теперь за подкопы. Повернулся к стене казанской:

– Не даёшься, стена, по-старому. С корня тебя возьмём.

Штурм

– Царь предлагает!

– Царь предлагает!

Желая избежать кровопролития, Иван IV направил в казанскую крепость своих послов.

– Царь предлагает!

– Царь предлагает!

Предлагал царь казанцам прекратить сопротивление. С отказом вернулись послы назад.

Тогда начался штурм Казани. Были взорваны два подкопа. Страшный грохот заполнил небо. Образовались в стенах проломы. Русские со всех сторон устремились на приступ крепости.

Ещё за день до начала штурма смельчаки подбирались к казанским стенам. Землёй и брёвнами они засыпали рвы, навели мосты.

Идут, идут по этим мостам, через эти бывшие рвы атакующие. Впереди стрельцы и отряды боярских дворовых людей. Среди дворовых людей – Тимофей Ведро.

Со стен и крепостных башен казанцы ответили огненным боем. Ударили пули. Метнулись стрелы.

Бежит Тимофей. Сражён сосед справа, сражён сосед слева. Продолжают бойцы атаку.

Вот совсем рядом стены. И в эту минуту оттуда, с их высот, полетели в атакующих камни. Сбит сосед слева, сражён сосед справа. Невредим Тимофей Ведро. Продолжают бойцы атаку.

Всего шаг до стены остался. И вдруг…

– Берегись!

– Берегись!

Это стали осаждённые со стен крепости лить на атакующих кипящий вар. Дико закричал сосед справа, забился в стонах сосед слева. Невредим Тимофей Ведро. Продолжают бойцы атаку.

Вот они рядом, стены. И тут…

– Сторонись!

– Сторонись!

Поднял глаза Тимофей. Оттуда сверху неслось бревно.

«Вот она – смерть!» – лишь подумать успел Тимофей. Ударило бревно. Смело Тимофея, смело других. Дальше, играючи, покатилось.

Заняли место Тимофея новые ратники. Продолжают бойцы атаку.

А за стрельцами, за боярскими дворовыми людьми на штурм Казани следом идут и идут полки: Передовой, Сторожевой, полк Правой руки, полк Левой руки. Это вторая линия. И за ними в третьей, в последней, – ратники Большого полка. И тут же, правда чуть в стороне, в резерве, застыли воины полка Царского.

Всюду море голов и спин.

Царь Иван ждал исхода битвы. Для него под Казанью была взята походная полотняная церковь. Поставили церковь. Идёт молебен.

– Господи праведный… – выводит священник.

Царь молится.

Закончен молебен. Иван вышел из церкви, сел на коня. Минута – и Царский полк поведёт в атаку.

Но не надо уже атаки. Не надо огня и новых жертв. На стенах, на башнях Казани уже вскинулись русские стяги.

Храм

Со всей России скликали в Москву мастеров: землекопов, каменотёсов, каменщиков, плотников, лудильщиков, кровельщиков, мастеров по малярному делу, по резному, по живописному. Людей известных, трудом своим прославленных. Умельцев из умельцев.

Идут по Москве разговоры:

– Храм будут строить.

– Господний!

– Храм!

Иван IV в честь казанской победы решил построить в Москве собор. Название уже дано: храм Покрова-на-рву.

Вырыли землекопы глубокий котлован. Заложили каменщики фундамент. Стали от земли подниматься стены.

Ходила старуха Анна Рытова, смотрела, как тянется к небу храм.

Погиб её сын, стрелец Кирей Рытов, в бою под Казанью. Знает старуха: в память о русской победе, о воинах, павших в бою, воздвигается этот храм. Смотрит на стройку, представляет Кирея, представляет и себя, входящей в уже построенный Покровский собор. Молится. Молится. Молится. За память Кирея, за всех других. Царство им вечное, царство им вечное, Царство Небесное…

– Скорее, скорее, – торопит строителей старая Анна.

Тянется, тянется к небу храм.

Смотрит на стройку старуха Анна. Что же такое? Не один, выходит, здесь строят храм. И верно: поднимается церковь, а рядом другая. И тут же ещё и ещё. Считала Анна. Сбилась. Опять считала. Пальцы для точности загибала. Девять церквей насчитала Анна.

Все они вместе. Все они рядом. Крепко прижались одна к другой. Девятикратная память воинству.

Удивительный строился храм. Девять церквей – и не похожи одна на другую. Девять красавиц. Девять стоят сестёр.

Поднимите голову. Взгляните на купола. Ликуют, спорят одна с другой церковные маковки. И любая на свой манер.

Храм Покрова строили пять лет. Не осуществилась мечта Анны Рытовой. Не дождалась. Умерла. Не помолилась в храме. Другие помянули добрым словом славных сынов России.

Прогромыхали лавиной годы. Сменились века и люди. Собор и нынче стоит в Москве. В самом центре. На Красной площади. Только давно его уже не называют храмом Покрова-на-рву. Всей стране он известен, всему миру известен как собор Василия Блаженного.

Увидеть храм Василия Блаженного – значит увидеть чудо.

Храм построили по проекту русских архитекторов. Звали их Барма и Постник.

Существует такое предание. Когда сооружение собора было завершено, вызвал строителей царь Иван IV к себе. Смотрел долго на Барму. Смотрел на Постника. О чём-то думал. Наконец отпустил. Вызвал затем приближённых.

– Ослепить! – приказал царь.

Решили приближённые, что ослышались.

– Ослепить! – повторил Иван.

Не хотел он, чтобы талантливые мастера где-то могли повторить подобную красоту. Слеп человек. Так-то надёжнее.

Есть и такое предположение, что Постник и Барма не два человека, а одно лицо – Постник Барма. Постник – имя, Барма – фамилия.

Как Хузангайка Трофимкой стал

Чебоксары. Город Ала́тырь. Циви́льск. Шу́мерля. Волга. Река Сура́. Это Чувашия. Трудолюбивый и щедрый край.

В годы царствования Ивана Грозного Чувашия вошла в состав России. Состоялось это незадолго до падения Казани.

И Хузангайка стал Трофимкой именно в те годы. Вот как случилось это.

Шли русские войска ещё в свой первый казанский поход. Один из отрядов остановился в чувашском селе. Приняли их хорошо чуваши. Накормили. Напоили. Приготовили для русских воинов ночлег.

Перед тем как ложиться спать, Трофим Рябой, был он и в самом деле рябоват лицом, стал возиться с хозяйскими детьми. Особенно ему понравился мальчик лет шести. Глазёнки живые-живые, цепкие. Туда-сюда, как маятник, бегают. На лице и у него рябинки.

– Как звать?

– Хузангайка.

– А я – Трофим.

Познакомились они. Подружились. Трофим Рябой резную игрушку ему смастерил. На пальцах свистеть научил.

Не хотел расставаться Хузангайка с Трофимом Рябым. Когда уходили русские, всё стоял у околицы. И махал, и махал, и махал.

И ещё раз свела судьба Трофима Рябого с чувашским селом. Было это уже в четвёртый, в главный поход на Казань. Многое изменилось тогда в селе. Присоединились в тот год чуваши к России. Под защиту России стали.

Рады жители Трофиму Рябому. Рады другим ратникам. Снова приветствуют и угощают русских воинов. И Хузангайка вновь всё время около Трофима Рябого вертится, всё рядом с ним. Подрос мальчишка за эти годы. Однако глазёнки всё такие же живые-живые. Маятником всё так же бегают.

Как родных, провожали жители чувашского села русских воинов на бой. Пала тогда Казань.

Ждали в чувашском селе победителей. И правда, прошли полки. Однако среди воинов Трофима Рябого не оказалось. Узнали жители: убит при штурме Казани Трофим Рябой.

Вскоре после соединения с Россией чуваши стали называть своих детей русскими именами. Многие и из взрослых брали второе имя. Появились Иваны. Появились Николаи. Появились Степаны.

Заявил тогда Хузангайка:

– Трофимом хочу быть.

Стал он Трофимом.

Пошли по всей Чувашии новые имена. Да и жизнь становилась новой. В большом государстве теперь чуваши. И не только они одни. Вскоре и другие народы Поволжья и приволжских рек – татары, башкиры, мордва, мари – вошли в государство Русское. С той поры в общем Отечестве все они. Вместе. Как большая семья – за одним столом.

Всюду родные поля. Всюду родная земля. Родина всех – Россия.

«Прибыли»

С низовьев Волги, из далёкой Астрахани, торопился в Москву гонец. Загнал он трёх лошадей. Недоспал десятки ночей.

Примчался в Москву гонец.

– Измена!

После падения Казани Иван IV решил предпринять поход и на далёкую Астрахань. Там, в низовьях Волги, при впадении Волги в Каспийское море, после распада Золотой Орды образовалось Астраханское ханство. Не давало покоя оно Ивану. Враждовало с Россией, перекрывало очень важные для России торговые пути, которые вели в южные страны и Среднюю Азию.

И вот тридцатитысячное русское войско было посажено на суда и двинулось вниз по Волге. Второе войско шло по рекам Вятке и Каме.

Успешным оказался поход на Астрахань. Разбили русские ханские войска. Овладели городом. Назначили русские воеводы управлять астраханскими землями хана Дербыш-Али. Оставили небольшой отряд казаков. Вернулись домой.

Верили русские астраханскому хану. Однако нарушил клятву Дербыш-Али.

Примчался в Москву гонец.

– Измена!

Изменил хан Дербыш России.

Грозно глянул царь Иван на гонца. Сжались от гнева, как клещи, руки.

И вот на Астрахань снова идут войска. Идут по Волге, по Вятке, по Каме. Грозная сила, как молох, движется.

Разбит был Дербыш-Али.

Доложили царю:

– Взята Астрахань, государь.

– В заморские страны бежал Дербыш.

Прошёл год. Снова из Астрахани мчится в Москву гонец. Загнал он трёх лошадей. Недоспал десятки ночей. Вот и в Москве гонец.

Ждал царь Иван важных вестей из Астрахани. Дождался. Вбежал гонец.

– Прибыли, государь, прибыли!

Улыбнулся слегка Иван. Пригладил свою золотистую бороду. Догадался, что вести – хорошие. Вести были о том, что приехали в Астрахань заморские купцы.

Докладывает гонец царю:

– Из Шемахи.

– Из Дербента.

– Из Ургенча.

– Из Бухары.

Грозно смотрит на приближённых Иван. Но всем ясно: доволен царь. Нет отныне помех России для торговли с востоком, с югом. Потянулись купцы в Россию.

Доволен царь. Расправились, расслабились руки-клещи.

– Торговому люду хвала и слава!

Общее небо

Познакомьтесь – Микулка. Вот он сидит на струге. На самом носу. На самом виду. Налево, направо смотрит. А рядом другие струги. Бегут по крутой волне, как утицы, колыхаются.

Проплывают мимо леса. Пробегают поля. Словно скатерть легла земля – то степи и дали пошли бескрайние. И солнце светит. И синь в вышине. И где-то в небе играет жаворонок.

Не жизнь – красота!

Не жизнь – чудеса!

Ратные люди сидят на стругах. Одетно. Оружно. Путь далёкий. За Каспийское море на реку Терек. Это Северный Кавказ. Много живёт здесь разных народов. Часто набегают сюда враги. Просят защиты местные жители у России. Отдал царь Иван IV приказ строить здесь русские городки. Ратных людей поселять по Тереку.

Вот и движет сюда один из таких отрядов.

Вместе с отрядом и плывёт Микула. Пристал он к отряду где-то под Нижним Новгородом. Пробрался незаметно на одно из походных судов. Уже в пути и обнаружили ратные люди его на корме под лавкой.

– Кто ты? Откуда?

– С вами хочу!

Про отца, про мать у мальчишки спросили.

– Нет отца, – объясняет мальчик. Мол, погиб под Казанью. Нет матери, мол, в лесу придавил медведь.

Смотрят на мальчика ратники. То ли правда. То ли врёт.

– Сбежал?!

– Нет, – говорит мальчишка. И опять про Казань и про лес с медведем.

– Как звать?

– Микулкой.

– Микула, значит. Доброе имя, богатырское имя.

Поколебались, посовещались, подумали ратники. Взяли Микулку с собой в поход.

Нелёгкий, далёкий к Кавказу путь. Качала струги волна речная, бросала волна морская. Преодолели ратные люди Каспий. Дошли до Кавказа, до гор, до Терека.

Увидел Микулка высокие горы. Земля здесь, как конь непокорный, вздыбилась. Увидел горные реки. Вода в них, как море в прибое, вспенилась. Горных орлов увидел. Раскинули гордые птицы крылья. Ввысь за собою манят.

Расселились по Тереку русские люди. Избы свои поставили. Стал и Микулка жителем дальних гор.

Много важного тогда на его глазах совершилось. Вошли в состав России кавказские земли – Кабарда, Чечня. Другие потянулись к Москве народы.

Понимал царь Иван важность южных земель для России. Когда у него скончалась жена Анастасия, он даже себе в новые жёны взял дочь кабардинского князя Темрюка – юную княжну Кученей. Мария – такое имя получила она в России.

Ширится. Ширится. Крепнет Россия. Далеко разбежались её границы. Много народов разных под общим небом, под общим солнцем, в общем доме теперь живут.

Вырос Микулка, стал защитником новых земель и друзей России. Имя богатырское оправдал.

Глава третья

«Коно, людно и оружно»

Во времена правления Ивана Грозного многое менялось в жизни Русского государства. Территория страны значительно расширилась. Много новых народов населяют теперь Россию. Стали осваивать новые земли, строиться новые города. Поощрялась торговля. Менялось многое и в управлении самим государством. Стали едиными мера веса, мера длины. Была выпущена единая для всей страны монета – копейка. Приступили к созданию первой географической карты России. Была выпущена первая печатная книга.

О том, как управлялось Русское государство во времена царя Ивана Грозного, и о том новом, что происходило в жизни страны, вы и узнаете из третьей главы этой книги.

«Большой чертёж»

Двинул Акинф Дунайку:

– Вставай!

Потянулся на лавке Дунайка:

– Что?

– Вставай, вставай!

Поднялся Дунайка.

– Государь землю велел замерить, – зачастил вдруг Акинф, – и чертёж всему государству сделать.

– Ну и что? – отозвался Дунайка.

Акинф и Дунайка – родные братья. Подневольные люди они, холопы. Дьяк Харитонов у них хозяин.

После походов на Казань, на Астрахань расширилось Русское государство. Действительно, царь Иван приказал измерить русские земли и всё: границы, реки, озёра, города – нанести на карту.

Создавались землемерные команды. Старшим одной из них и был назначен дьяк Харитонов. Решил он Акинфа и Дунайку взять с собой.

Отправилась команда на реку Каму. Широка, лесиста, угрюма Кама.

Разные люди в команде. Главные в ней – землемеры. Измеряют землю они, сверяют. На листах бумаги наносят что-то.

Акинф и Дунайка – в слугах, в помощниках. На вёслах сидят – гребут, костры разжигают, кашу, похлёбку варят, от своего хозяина и владыки дьяка Харитонова комаров и мошку отгоняют.

Многие землемерные команды отправил Иван Грозный тогда по Руси. Во многих городах и сёлах можно было услышать тогда слова:

– Государь землю велел измерить и чертёж всему государству сделать.

Ходили команды по Волге, по Оке, по Северной Двине, по Печоре, по другим русским рекам, другим местам. Ходили на юг – в низовья Дона, в прикаспийские земли. Дошли до Урала, зашли за Урал. Спускались до Чёрного моря, поднимались до Ледовитого океана.

И всюду:

– Государь землю велел измерить и чертёж всему государству сделать.

Появился чертёж – карта России.

Долго велась работа. Завершилась она уже после смерти царя Ивана.

Дожил до этого времени Акинф. А Дунайка не дожил. Случилась беда с Дунайкой. Попали они с Акинфом на Каме на быстрину. К тому же ветер сорвался. Перевернуло лодку.

Выплыл с трудом Акинф. Добрался до берега.

– Дунайка!

– Дунайка!

Тишина. Немота. Погиб в камской воде Дунайка.

Нелегко приходилось тогда землемерным командам. Погибали люди в лесах, погибали в Уральских горах. Зимой замерзали в пути, потеряв дорогу.

Однако свою работу сделали землемеры.

880 рек было обозначено на карте, 400 городов. Много озёр, деревень. Много других примет.

«Большой чертёж» – была названа карта.

Глянешь на карту – велика, в плечах широка Россия.

Первопечатник Иван Фёдоров

– Пожар!

– Горит!

– Что горит?

– Друкарня Ивана Фёдорова.

Иван Фёдоров был первым русским печатным мастером. В 1564 году вместе со своими помощниками он напечатал первую русскую книгу.

А ещё задолго до этого была встреча у Ивана Фёдорова с царём Иваном Грозным.

Знал уже царь Иван, что есть такой умелец – Иван Фёдоров. Доложили царю о том, что Иван Фёдоров строит печатный станок, изготовляет из металла буквы. Мол, на этом станке с помощью этих металлических букв будет печатать книги.

Заинтересовался государь. До Ивана Грозного печатных книг на Руси не было. Книги переписывались от руки и стоили очень дорого. Понял царь преимущество печатного дела. Вызвал Фёдорова к себе.

Долго и пристально смотрел он на умельца. Принёс Фёдоров с собой готовую буквицу. Показывает царю. Рассматривает царь Иван. Любопытно.

Объясняет Федоров:

– Буква к букве – получается слово. Слово к слову – целая строка.

– Так, – кивает головой царь.

– Строка к строке – получается целая страница.

Потом Иван Фёдоров царю про печатный станок рассказал, объяснил, как работает. Показал пробный готовый оттиск. Дивился государь:

– Умное дело!

Решил Иван Грозный поручить Ивану Фёдорову построить первую русскую типографию. Горячо взялся печатник за дело. Облюбовал место в Москве недалеко от Кремля. Нанял мастеров. Казалось, быстро пойдёт работа. Но у нового дела нашлись враги. Они считали печатание книг занятием вредным.

– Небогоугодное это дело, – говорили они. – Противоестественное.

Стали они мешать Ивану Фёдорову. Прошло долгих десять лет, прежде чем типография была наконец построена.

В ней Иван Фёдоров и выпустил первую русскую печатную книгу.

Не успокоились враги книжного дела. Это по их наущению была подожжена типография или, как тогда говорили, друкарня, Ивана Фёдорова.

Взметнулось рыжим облаком пламя.

– Горит!

– Горит!

– Что горит?

– Друкарня Ивана Фёдорова.

Погибла первая русская типография. Ивану Фёдорову даже пришлось бежать из Москвы – вначале в Литву, затем на Украину, в город Львов. Там он продолжал заниматься печатным делом. Там же и умер.

Сейчас в Москве неподалёку от того места, где находилась первая русская типография, возвышается памятник Ивану Фёдорову.

Краткая надпись на памятнике: «Николы Чудотворца Гостунского диакон Иван Фёдоров».

В каком городе ты живёшь?

Прославился Анисим Веков в делах строительных. Был он потомственным плотником. Искусный и быстрый мастер.

При царе Иване IV в России стало закладываться много новых городов. Особенно быстро они возникали по берегам реки Волги. После падения Казани и Астрахани открывался по Волге большой торговый путь. Вот и стали переселяться сюда люди.

Попал в эти места вместе с другими строителями и Анисим Веков. Стали возводить они город Самару.

Стучат топоры над Волгой. Любит работу Анисим Веков. Чудо, смотрите – чудо! Было пустое место – дом поднимается. Улыбается плотник Веков. Весь он в движенье. Весь в нетерпенье. Посмотрите: глаза разгораются. Чудо, чудо – дом поднимается. Строится, строится новый дом. Бежит работа, бежит и ладится.

Понравились под Самарой места Анисиму Векову. Особенно Волга. Бежит она с севера к югу, затем, не доходя до Самары, поворачивает резко на восток, потом так же резко на запад и дальше, словно спохватившись, снова идёт на юг. Обегает в этих местах Волга горы. Называются они Жигули. Красивы, как сказка, стоят Жигули. Влюбился Анисим Веков в дивное место. Век бы здесь прожил.

Однако сложилось так, что недолго он пробыл в Самаре. Послали плотника закладывать новый город. Назвали его Саратовом. Это тоже на Волге. Намного южнее Самары.

Возводили Саратов на вышине, на правом, приподнятом берегу реки. Глянешь отсюда на левый берег. Дали, дали, за далями – дали. Заволжские степи бухарским ковром лежат.

Стучат топоры над Волгой. Любит работу Анисим Веков. Чудо, смотрите – чудо! Было пустое место – дом поднимается. Улыбаются люди. Улыбается Веков. Весь он в движенье. Весь в нетерпенье. Посмотрите: глаза разгораются. Чудо, чудо – дом поднимается. Строится, строится новый город. Бежит работа, бежит и ладится.

Понравились Анисиму Векову места под Саратовом. Век бы прожил в Саратове. Однако неспокойная жизнь у строительного люда. И вот уже на новом месте Анисим Веков.

Стучат топоры в Царицыне. (Это нынешний Волгоград.) Любит работу Анисим Веков. Чудо, смотрите – чудо. Было пустое место – дом поднимается. Улыбаются люди. Улыбается Веков. Весь он в движенье, весь в нетерпенье. Посмотрите: глаза разгораются. Чудо, чудо – дом поднимается. Строится, строится новый город. Бежит работа, бежит и ладится.

Хороши, привольны места царицынские. Царицын южнее ещё Саратова. Волга здесь шире. Течение плавное. Солнце яркое, на тепло щедрое. Южная сторона. Вечно жил бы в Царицыне Веков. Да только снова в дорогу зовёт судьба…

Не только здесь, на востоке, вдоль Волги, обживались незнакомые места. Поднимались строители и к самому северу, к Белому морю. Возникали новые поселения и на южных окраинах русских земель. Для защиты от набегов крымцев и южных степных народов здесь построили целую оборонительную линию, состоящую из двадцати крепостей и городов. Называли эту линию Засечной чертой. Изогнулась она дугой, выступом к югу, словно лука́ у боевого лука. Не подходи! Берегись – спустится тетива. Под зорким присмотром теперь граница. Поднялись русские крепости и города.

Дорогой читатель! Если ты родился, вырос или живёшь в городе:

Архангельске,

Самаре,

Саратове,

Волгограде,

Арзамасе,

Йошкар-Оле,

Уфе;

если родился и вырос в:

Воронеже,

Орле,

Белгороде,

Шацке,

Старом Оско́ле,

Ливнах,

Епифани,

Данко́ве,

Люби́ме —

знай: твой родной город в числе тех, которые были основаны в XVI столетии, в годы правления царя Ивана IV Грозного.

«Коно, людно и оружно»

Скачут, мчатся во все концы России гонцы:

– Коно, людно и оружно!

– Коно, людно и оружно!

Были трудные дни для страны. Часто в те времена нападали на русские земли враги из Крыма. Вот и опять напали. Срочно собирали гонцы ратных людей в поход.

Кузьма Коков и Китай Хряков – дети боярские. Дети боярские – это вовсе не означает, что их родители бояре. Это просто одно из сословных званий той поры. По своему положению они, конечно, ниже князей и бояр. Но и дети боярские, как правило, богатые люди. И у них есть свои вотчины. И они большими земельными наделами владеют.

При царе Иване Грозном постоянная регулярная русская армия только-только зарождалась. Появились лишь первые отряды, которые стали потом называться стрелецкими. А воины этих отрядов – стрельцами.

Большинство же людей призывалось в армию лишь на время войны. Вооружались и одевались воины не за счёт государства, а на средства богатых людей, которым они принадлежали или от которых зависели. В случае войны такой богатый человек должен был явиться к месту назначенного сбора «коно, людно и оружно», то есть с уже вооружёнными воинами. Всё зависело от величины земельного участка, которым владел влиятельный человек – боярин, князь, или сын боярский, или просто дворянин, помещик.

Чем больше земельный надел у господина, тем и больше вооружённых людей он должен был поставить для армии.

Прибыли на сборный пункт со своими людьми и боярские дети Кузьма Коков и Китай Хряков. Точное число воинов привёл с собой Коков. Даже пять лишних взял. А вот Хряков схитрил. Людей в его отряде в два раза меньше, чем надо было. Надул, обманул всех, выходит, Хряков.

Отважно сражались тогда воины. Вернулись домой с победой.

После победы царь Иван решил проверить, насколько точно, поставляя вооружённых людей для войска, выполняли богатые люди свои обязанности.

Дошла очередь до Кокова. Проверили Кокова. Молодец Коков! Даже привёл пять лишних воинов.

Дошла очередь до Хрякова. Проверили Хрякова. Что такое? В два раза меньше, чем надо было, привёл с собой людей Хряков.

Доложили царю Ивану Грозному про Хрякова, доложили про Кокова.

Порадовался царь, что есть на Руси такие люди, как Коков. Пришёл в гнев, узнав, что попадаются и такие, как Хряков. Приказал Иван Грозный отнять земли у Хрякова, передать Кокову. А кроме того, снять с Хрякова нарядные одежды и «бить всенародно кнутом на торгу».

«Оскудневший службой», – сказал о нём Иван Грозный.

Довольны люди:

– Поделом Хрякову.

В любое время хитрец встречается. В любое время обман карается.

Копейка

Принёс как-то Кизей Седло деньгу. Новая деньга, ранее никем не виданная. Привыкли люди к другим монетам. Разные в те годы были они в обращении. Московские, новгородские. Форма у многих с нашими современными внешне несхожая – удлинённые, усечённые, а то и вида совсем непонятного. А эта круглая. На монете всадник изображён. Конь. Человек в доспехах. Копьё в руке.

Объясняет Кизей: деньга новая, только что выпущенная. Будет она единой монетой теперь в стране.

Смотрят люди. Красиво выглядит всадник с копьём в руке. Кто-то сказал:

– Копейка.

Понравилось Кизею слово «копейка». Схватил он монету. Помчался дальше к соседям хвастать.

Прибежал к Емеле Немятому.

– Копейка! Копейка!

Стал Немятый рассматривать деньгу. Монета круглая. Конь изображен на монете. Человек в доспехах верхом на коне. Копьё в руке.

– Копейка! Копейка! – кричит Кизей. И объясняет: деньга, мол, новая. Чеканка умелая. Будет единой монетой теперь в стране.

Примчал Кизей к Истоме Рваному.

– Копейка! Копейка!

Стал Рваный рассматривать деньгу. Конь. Человек в доспехах. Копьё в руке.

– Копейка! Копейка! – кричит Кизей. И опять про то, что деньга новая, что будет единой монетой теперь в стране.

Многие увидели в тот день новую монету.

– Копейка! Копейка! – кричал Кизей.

Смотрят люди: и верно, копейка. Вон же – у изображённого на ней всадника копьё в руке.

Звучным оказалось слово «копейка». Закрепилось оно за новой монетой. Полетело гулять по городам и сёлам.

Несколько столетий с тех пор сменилось. Не раз за это время менялись названия монет и денег. Однако слово «копейка» сохранилось, пережило всех и до нас дошло.

И даже когда не было на русских копейках ни коня, ни всадника, ни копья (в советское время чеканился на ней герб), по-прежнему оставалась она копейкой.

Во времена Ивана IV вводилась не только единая денежная система. Не было до этого в России и общей меры. Ни метр, ни сантиметр тогда ещё не существовали. Почти в каждом городе было своё определение длины. Не было и единого веса. Ни грамм, ни килограмм в ту пору ещё не появились. Что ни город – то и тут вес особый, собственный.

Боролся Иван Грозный за наведение порядка по всей стране. Даже иностранцы о том писали. Мол, немало сделал московский царь. Вот и об этом: «По всей Русской земле теперь одна деньга, один вес, одна мера».

…Бежит от соседа к соседу Кизей Седло:

– Копейка! Копейка! Копейка!

Рассуждают жители:

– Один вес, одна мера, одна деньга. Видать, государство растёт, крепчает.

«Кручина»

В Посольском приказе начался переполох. Пропала одна из важных и срочных бумаг. К тому же не ответили на эту бумагу вовремя.

При Иване IV на Руси возникло много разных служебных ведомств и учреждений. Назывались они вначале «избами», а затем «приказами». Были Челобитенный приказ, Посольский приказ, Разрядный, Ямской, Разбойный, другие приказы.

Челобитенный приказ рассматривал просьбы и жалобы, поступающие на имя царя. Посольский занимался делами дипломатическими, иностранными. Разрядный – делами военными. Ямской – делами дорожными, службой связи. Разбойный – следственными, судебными вопросами. Много дел и у других приказов.

Чиновников, которые работали в служебных ведомствах, называли «приказными людьми».

И вот – беда, переполох в Посольском приказе. Не ответили вовремя чиновники на важную бумагу. Да и бумага сама пропала. А тут сам государь её вдруг потребовал.

Забегали приказные люди:

– Где бумага?

– Где бумага?

– Где бумага?!

Была. Все видели. И вот – нет.

Приказной человек Кирилл, к которому вначале попала бумага, кивает на Степана: мол, отдал Степану.

– Была. Как же – была, – не возражает Степан.

– Так где бумага?

– Отдал.

– Кому?

– Мефодию.

– Была, – подтверждает Мефодий.

– Так где бумага?

– Отдал.

– Кому?

– Кирьяну.

– Была, – не возражает Кирьян.

– Так где бумага?

– Отдал.

– Кому?

– Меркулу.

– Была, – подтверждает Меркул.

– Так где бумага?

– Отдал.

– Кому?

– Сысою.

С тем же вопросом о бумаге теперь к Сысою.

– Как же, была, была, – отвечает Сысой.

– Так где же бумага?

– Так я же отдал её Кириллу.

Вот чудеса, получилось: все вернулось опять к первому, к Кириллу.

Начинается новый круг.

– Так где бумага?! – повторный вопрос к Кириллу.

– Отдал её Степану.

Степан:

– Отдал её Мефодию.

Мефодий:

– Отдал её Кирьяну.

Кирьян:

– Отдал её Меркулу.

Меркул:

– Отдал её Сысою.

Сысой:

– У Кирилла она, у Кирилла.

Так и идёт по кругу – от одного к другому. Словно белка бегает в колесе.

Потерялась, короче, важная бумага. С фонарём, с огнём не найти конца.

Ждёт доклада царь Иван Грозный. Никак не найдут бумагу.

Недолюбливал Грозный приказных людей. Не всех, конечно, а лишь нерадивых и волокитчиков разных. Немало таких развелось в те годы среди чиновного люда. «Ленивая братия» – называл их царь. Оказались такие и здесь, в Посольском приказе. И хотя нашлась всё же потом бумага, оказалось, где-то в пути в каком-то служебном столу застряла, приказал всё же царь Иван Васильевич Грозный вызвать к себе нерадивых.

Вот стоит перед ним приказная братия:

Кирилл,

Степан,

Мефодий,

Кирьян,

Меркул,

Сысой и вместе с ними ещё Редедя. Это главный начальник «братии».

Знают виновные: будет им от царя «кручина», то есть суровое наказание.

Не жаловал волокитчиков грозный царь. Ковал в кандалы, сажал в тюрьмы, отправлял в ссылку.

Вот и эти будут сейчас в ответе.

Глянул царь на посольских лихих молодцов. Выждал минуту:

– Всыпать плетей. На площади. Всенародно.

Всыпали им всенародно плетей. Больше всех начальнику их – Редеде.

Торговые мужики

Расширились при Иване IV дела торговые. Поощряет коммерческих людей государь. Прок всем от них. Выгода. Стали при Иване Грозном набирать силы торговые связи с другими странами. Крепчает предприимчивый люд и внутри страны.

В те годы появилось много купцов из простых, из нижних людей – из крестьян и посадских жителей. Называли этих новых купцов «торговые мужики» или «торговые люди». Были они людьми деловыми, предприимчивыми. Немалая польза оказалась от них государству.

От года к году увеличивалась торговля рожью, солью, древесиной, мехами, рыбой.

Часто торговые люди сами же производили или добывали продукт и сами же его продавали. Пошли целые торговые фамилии – Прощалыгины, Савины, Кобелевы. Однако встречались среди них и нахрапистые.

Торговый мужик Дормидонт Кольцо стал богатеть от торговли солью. Начал с малого, с малого. Завёл он на каком-то озере, недалеко от Галича, крохотную соляную варницу. С утра до позднего вечера с сыновьями на варнице возится. По три пота с них и с себя сгоняет.

Идут годы. Крепчает, крепчает, крепчает дело. Поднимается в гору Дормидонт Кольцо. Выбивается в люди. Нет уже в помине старой крохотной варницы. Целыми соляными угодьями владеет теперь Кольцо. Не гнут уже ни он, ни его сыновья в три погибели на тяжелой работе спины. Наёмные люди трудятся на Дормидонтовых варницах.

Идут годы. Всё больше набивает торговый мужик мошну. Скупил по всей округе другие варницы. По всему большому краю он главный теперь по соли. Он и цены диктует теперь на соль. Поступает хитро. Прижмёт, припрячет запасы соли. Исчезла вдруг соль в продаже.

– Со́ли!

– Со́ли!

– Со́ли! – кричит округа.

Начинает Дормидонт Кольцо понемножку выбрасывать соль в продажу. Только берёт теперь за неё втридорога. Что поделаешь – клянут его люди, но тащат деньги.

Богатеет, богатеет торговый мужик Дормидонт Кольцо. Богатеют Прощалыгины, Савины, Кобелевы. Богатеют другие.

Всё шире идёт торговля рожью, солью, овсом, смолой, древесиной, мехами, рыбой. Как сок берёзовый по весне, прёт купец с небывалой силой. Торговое время. Дорогу – торговый мужик идёт. Осторожней – любого в пути собьёт.

И в Италии, и в Испании

Во времена царя Ивана Грозного появилось много разных налогов и податей. В том числе и налог, который назывался «полоняничные деньги».

Огромны границы Русского государства. Проходят на востоке, на юге, на западе. Окружают Россию другие страны, другие народы. Не со всеми у России покой и мир.

По-разному оказывались русские люди на чужбине, за пределами Русского государства. В неудачном бою попадали воины в плен. В лихих набегах выкрадывали русских людей степные народы. Враги ходили на Русь походами и угоняли вместе с собой мирных людей как свою добычу.

Пленённых и угнанных людей затем продавали в рабство в Турцию, в Персию, в другие страны.

Елизарка Большое Ухо был нерусским. Мордвин он. Из-под Саранска. Однако в плену оказался как русский воин. В одном из боёв, будучи ратником в русском войске, в плен угодил Елизарка.

Рослым он был, плечистым. Продали его гребцом на галеры. Приковали Елизарку цепями к лавке. Водит и водит он целые дни веслом.

Нет тяжелее труда, чем труд гребца на галерах. Солнце кострищем палит на небе. Пот ручьями бежит по телу. Машет и машет веслом Елизарка. Ветер волком бежит по морю. Волны к небу горбами тянутся. Машет и машет веслом галерник.

Девять лет промучился Елизарка. Был в Италии и в Испании, был на Корсике и в Мавритании. Был на Сицилии и Сардинии, был в Португалии и Иллирии. Только не видел он Италии и Испании. Не ходил по Корсике и Мавритании. Не дышал воздухом Сицилии и Сардинии, Португалии и Иллирии. Сидел он в тюрьме галеры-крепости. Цепью к лавке навек прикован.

Вспоминает Елизарка Большое Ухо родные места: дом над рекой, речку Алатырь. Далёкой всё кажется сказкой.

Ходили как-то они на галере к знойной Африке. Попал к ним новый тогда галерник, цветом – чёрный-чёрный.

Поражался Елизарка Большое Ухо, что есть на белом свете вдруг люди чёрные.

– Подобен саже, темнее ночи.

Отвечают Елизарке:

– Бывают ещё чернее.

Оказались рядом они на веслах. Подружились. Гребли, каждый на своём языке о чём-то своём шептались.

На десятый год плена попал Елизарка неожиданно на торговый корабль. С этим кораблём прибыл он в Чёрное море. А оттуда в устье реки Днепра. Тут и свалилось небесным даром на Елизарку счастье.

Объявили вдруг Елизарке, что выкупает из плена, из полона его Россия.

Опешил Елизарка:

– Как – выкупает? На что?!

– На полоняничные деньги, – ответили Елизарке.

Много в России налогов разных. Ропщут люди. Однако не скупились они на полоняничные деньги. Исправно всегда вносили. Неспокойно пока на границах России. Понимали: беды, плен, полон может случиться с каждым.

И вот шагает домой Елизарка.

Не один он. Набралось много таких, кто был выкуплен из разных заморских мест.

Разные люди идут из плена. Вот рослый, вот низкий. В летах, молодой. Одинокий, с детьми, с женою. Всех их возвращает на родину Родина.

Вот русский идёт, вот чуваш, вот татарин. Снова русский, опять чуваш. Смотрит Елизарка: а вот свой из своих, такой же, как он, саранский мордвин шагает.

Переглянулись они с земляком саранским. Хорошо у них на душе.

Излюбленный голова

Был Фома Вскинь Рука простым промысловым человеком. Жил он на Севере, на реке Пи́неге. Рыбу ловил, имел бобровые гоны, уточные ловища, лавку в местном городе на посаде.

Был Фома простым человеком и вдруг стал излюбленным головой. Это должность такая. Выборная. Появились во времена царя Ивана здесь, на Севере, такие должности. Излюбленный голова считался как бы старшим над тем местом, где жил. Следил он, чтобы люди вели себя мирно – не бранились, не ссорились, улаживал разные споры, решал вопросы о наказании провинившихся, отвечал за поимку разных лихих, разбойных людей, если объявлялись такие в округе.

И ещё была одна важная обязанность у излюбленного головы – следить, чтобы люди не перепивались, чтобы по собственному почину придорожные корчмы не открывали, а главное, чтобы тайно не варили пиво. А если его и варили, так только в канун праздников, на поминки, на крестины или на роди́ны, то есть по случаю рождения ребёнка. Да и то на такое варение надо было предварительно получить разрешение от излюбленного головы. Довольны были жители своим головой. Распорядительный он человек, решительный. Крепко держит дело в своих руках.

Однако прошло какое-то время, стали замечать люди: тот голова и вроде уже не тот. Всё под себя гребёт Фома Вскинь Рука, всё к себе тянет. Бобровые гоны свои незаконно расширил. Уточные ловища раздвинул. На посаде, помимо одной лавки, скрытно две новые ещё открыл.

Ясно: злоупотреблял он своим положением.

А тут и ещё одно. Принюхались как-то люди – пахнет от Фомы пивом. Принюхались второй раз – снова пахнет. А потом уже и принюхиваться не надо было. За версту от него разит.

Загулял, не удержался в слабостях человек. Море стало ему по колено.

Ясно: ошиблись при своём выборе люди.

То ли кто-то донёс в Москву о пинегском излюбленном голове, то ли молва сама за тысячу вёрст туда добежала. Только прибыли как-то из Москвы, из какого-то приказа, чиновные люди. Проверили, как ведёт себя на Пинеге излюбленный голова.

Всё подтвердилось: бобровые гоны нечестным путём увеличил, утиные ловища расширил, в городском посаде две новые лавки скрытно держит. А главное, нарушая все спиртные правила и законы, пиво и пьёт, и варит.

Скорым был суд у приказных людей.

Приказали они Фоме сварить сорок вёдер пива.

Не понимает Фома, в чём дело. Сварил.

Приказали наполнить пивом огромную бочку.

Не понимает Фома, в чём дело. Наполнил.

– Раздевайся! – сказали Фоме.

Разделся Фома. Схватили его приказные люди и утопили в пиве. Жил человек. И нет человека.

Жестокое время. Суровый век.

«ВОЛЮ твою исполнили»

Не любил царь Иван боярина Голохвастова. И криклив, и в Думе спесив. И во всякое дело – с делом, без дела – лезет. К тому же доносили царю, что, мол, по каким-то слухам он, Голохвастов, где-то, когда-то, кому-то, при ком-то слово про государя недоброе произнёс. Находились даже такие, которые чуть ли не в измене Голохвастова обвиняли. Мол, бежать собрался. То ли в Литву, то ли в Польшу, то ли даже чуть ли не в Турцию. Были в те годы случаи, когда кое-кто из русских сословных, даже близких к царю людей, опасаясь непредвиденных царских кар, бежал за границу.

Зреет, зреет в душе у царя недовольство боярином Голохвастовым.

Была для этого и ещё одна причина. Поступила вскоре от посадских людей челобитная – жалоба на боярина. Был Голохвастов наместником в каком-то городе. Как мог, обирал местных жителей.

Долгие годы на Руси существовал порядок, когда наместник того или иного округа или края был полным и единственным там хозяином. При царе Иване IV права его были ограничены. Он всё больше и больше становился зависимым от московской центральной власти.

Не пожелал считаться с новым указом царя боярин Голохвастов. По-прежнему был он и владыка, и царь, и бог у себя в округе. К тому же в челобитной Ивану Грозному сообщалось, что Голохвастов совершает неправедный суд над посадскими людьми. Недовольных бросает в подвал. «И там, – сообщалось в челобитной, – Ефимка Косой (это, видимо, кто-то из приближённых боярина Голохвастова) тех неугодных огнём пытает и своими руками душит».

Ознакомился царь с челобитной.

Шепчут опять советчики:

– Не исполняет, государь, боярин Голохвастов указа твоего. С волей твоей не считается.

И опять про Литву и Польшу. Мол, измену задумал боярин.

Не раз сходило до этого Голохвастову его самоуправство. Сейчас не сошло. Во многих делах государственных царь Иван наводил порядок.

– На дыбу, – сказал государь.

Поскакали приближённые к Голохвастову. И вот вернулись теперь назад.

– Дозволь сказать, государь.

– Говори.

– Не застали в живых Голохвастова.

– Как?! – поразился царь.

– Посадские люди его прикончили.

Оказывается, очень долго ходила по разным чиновным рукам челобитная. Не дождавшись ответа из Москвы, посадские люди сами судили Голохвастова, сами его убили.

Усмехнулся один из царских приближённых:

– Выходит, государь, порешив Голохвастова, холопья волю твою исполнили.

Нахмурился Иван. Напряглись, сжались, как клещи, руки. Глянул сурово на приближённых:

– Карать, миловать – не холопье…

Пристукнул по полу посохом:

– Царское это дело.

Приказал он схватить посадских людей. Опять оказался Ефимка Косой при деле. Покатились людские головы.

Взятка

Попала к царю Ивану жалоба. Писал её горожанин Никита Ветка. Жаловался на городские власти, а точнее, на дьяка Разбойного приказа Мелентия Никуду. Разбойный приказ ведал делами судебными.

Писал Никита Ветка, что засудил понапрасну Мелентий Никуда его брата, Ермилку Ветку. И теперь Ермилка безвинно в остроге мается.

А дело в том, что кто-то у кого-то увёл быка. Похититель нашёлся. Быть бы в суровом ему ответе. Однако родные оказались у него богатыми. Подкупили они судью Мелентия Никуду. Дали большую взятку.

Оправдал Никуда похитителя. Виновным объявил Ермилку Ветку.

«А Ермилка вовсе тут ни при чём. Не уводил он того быка», – писал о брате Никита Ветка. И дальше о том, что он, его брат Ермилка Ветка, в Москве в ту пору и вовсе не был.

А ходил он за сто с лишним вёрст от Москвы в Иосифо-Волоколамский монастырь поклониться святым иконам. И есть, мол, тому свидетели.

«Рассуди, государь, – просил Никита Ветка. – Тот дьяк из Разбойного приказа Мелентий Никуда, раз он взятки берёт, выходит, и сам разбойник».

– Дознаться, – приказал Иван Грозный, ознакомившись с жалобой.

Устроили царские приближённые сыск. Всё подтвердилось.

Не виновен Ермилка Ветка. Не уводил быка. Откупился виновник истинный. Принял дьяк Мелентий Никуда взятку.

Привели Мелентия Никуду к Грозному.

Пытался было он оправдаться:

– Взятка! Какая взятка?!

Тогда крикнул Грозный пыточных мастеров. Бухнулся взяточник в ноги царю, во всём признался:

– Бес попутал! Бес попутал!

– Разбойник! – кричал Иван Грозный. Руки тряслись. Борода дёргалась. – Лихоимец!

Грозный царь Иван Грозный. Приказал он со взяточника кожу содрать с живого.

Кое-кто заступиться пытался было за Никуду. Мол, и дороден, и сановит. И дело неплохо знает. Да и взятка невелика.

Непреклонен был государь.

– Цыц! Разве дело в том – велика, мала. Разбойное время. Разбойное семя.

Повторил он суровый приказ.

Бросили Мелентия Никуду на плаху. Содрали с живого кожу.

«Рука к руке тянется»

В мае 1553 года три английских корабля покинули родину и вышли в открытое море. Капитаном одного из судов был Ричард Ченслер.

Далёкий путь предстоял английским мореплавателям. Двинулись они северными морями на восток. Надувает упругие паруса суровый северный ветер. Плывут корабли в неведанные места, в незнакомые земли.

Неудачно сложился путь кораблей. Во время одной из бурь их разнесло в разные стороны. Не смог капитан Ричард Ченслер найти других. Стал продвигаться вперёд один. Продолжали идти на восток и два других корабля. Шли они до глубокой осени. А когда начались морозы, причалили к пустынному берегу и здесь зазимовали. Трагически закончилась зимовка английских моряков. От лютой стужи все они погибли – замёрзли.

А Ричард Ченслер уцелел. Пришёл он со своим кораблём в русские земли, в Белое море, в устье реки Северной Двины.

Отсюда Ченслер санным путём решил ехать в Москву.

Узнал царь Иван о приходе английских моряков в устье Северной Двины, обрадовался, послал навстречу своего гонца.

Встретил гонец Ченслера на полпути, поклонился, поприветствовал, передал ему царское приглашение быть гостем России.

Не растерялся Ченслер, назвал себя «королевским послом».

Радушно приняли Ченслера в Москве. Большое значение придавал царь приезду англичанина.

Не было тогда у России ни на западе, ни на юге выходов к морю. И вот, оказывается, через Север можно было морским путём сообщаться с другими странами. Понимал царь: если приплыл Ченслер, значит, могут приплыть и другие. Могут и русские моряки отправляться в далёкие путешествия.

Обещал Иван Грозный покровительство английским морякам и английским купцам. С наступлением весны отпустил он Ченслера домой. Вернулся тот в Англию. А через год снова приехал в Россию.

Теперь уже не придумывал он себе звание королевского посла. Действительным послом английского короля ехал Ченслер к царю Ивану. Приехали с ним и представители английского купечества. Говорили с царём о делах торговых. Сдержал царь Иван Грозный своё слово, подтвердил привилегии для английских купцов.

Теперь, в свою очередь, в Англию направился царский посол. Был им Осип Непея.

Вместе с Непеей возвращался на родину и Ченслер. Однако в море, когда послы были уже у берегов самой Англии, разыгралась страшная буря. Ченслер погиб. А Осип Непея оказался везучим – спасся. Добрался он до Лондона. Дружески встретили его англичане. С большим почётом он был принят английским королём и королевой. В ответ на русские льготы получил Осип Непея от англичан привилегии в делах торговых и для русских купцов.

Радовался царь Иван:

– Рука к руке тянется. Узел на дружбу вяжется.

Толмачи

Произошла эта история во время войны со Швецией. Приезжали как-то в Москву к царю Ивану Грозному от шведского короля послы. Были при послах два толмача. Так назывались в те времена люди, знающие иностранные языки и переводившие разговорную речь.

Вернулись послы в Швецию. А толмачей нет. Король к послам:

– Где толмачи?

– Остались в России.

– Как – остались?!

– Русский царь задержал. Не отпустил.

Разгневался шведский король.

– Как?! Почему?!

Посылает он гонца с сердитым письмом к царю Ивану. В письме вопрос: «Почему задержали шведских толмачей в России?» Требует король немедленно отпустить их домой на родину.

Получил шведский король ответ от Ивана Грозного.

«Нужны мне твои толмачи, потому и задержал, – писал царь. А ниже: – Польза и тебе от того, что они в России».

Задумался шведский король. Что за загадки в ответе царя Ивана? Да и живы ли вообще толмачи? Вновь посылает гонца в Россию.

«Живы, – приходит ответ, – живы!»

Сами же толмачи написали этот ответ. А ниже: «Русских детей шведскому языку обучаем».

Действительно, жили они в Москве и обучали шведскому языку русских детей.

Для этого и задержал их царь Иван в России. Говорил им часто:

– К новым местам пробиваемся. Нужно и нашим знать языки чужие.

Прошёл год. Вызвал царь толмачей:

– Обучили?

– Обучили.

Вызвал детей:

– Научились?

– Научились.

Приказал царь Иван проверить.

Действительно, хорошо овладели дети шведским языком.

Наградил Иван Грозный щедро учителей и отпустил на родину.

Шведскому же королю написал:

«Как замиримся, приезжай. Лишних персон не бери. Теперь у нас собственные толмачи есть».

Живучее слово

Разные, необычные были в тот век имена. Многих сейчас не встретишь: Иберя, Суря, Субота, Харя, Луня, Оноша, Ворох, Калкей, Шестак, Четвертак, Ушак…

Где-то в верхневолжском сельце проживал мужичонка по имени Разгильдяй.

Мужик как мужик. Человек как человек – руки, ноги, шея, голова на шее. Всё, казалось, при Разгильдяе есть. И всё же…

Собрались как-то крестьяне ехать зимой за дровами в лес. Коней в сани уже запрягли. Все собрались. Разгильдяя нет.

– Разгильдяй! Разгильдяй!

Спит Разгильдяй.

Разбудили.

Явился.

– Ну, поехали…

Но тут:

– Стой!

– В чём дело?

Оказывается, топор забыл Разгильдяй.

Сбегал за топором.

Явился.

– Ну, поехали!

И снова:

– Стой!

– В чём дело?

Оказалось, пилу забыл Разгильдяй.

Сбегал за пилой.

Явился.

– Ну, поехали.

Но тут опять:

– Стой!

– Так в чём же дело?

Оказывается, торбу с едой на дорогу забыл Разгильдяй.

Целый час из-за Разгильдяя напрасно тогда потратили.

Или вот ещё случай. Решили крестьяне починить подгнивший мост через речку. Снова ждали почти час Разгильдяя. Снова в три горла ему кричали.

Явился наконец Разгильдяй. Приступил к работе. Раз топором ударил. Два топором ударил.

Нет топора.

– Где же топор?

Утопил по неосторожности Разгильдяй топор. Взялся теперь за пилу. Раз потянул. Два потянул. Нет пилы.

– Где же пила?

Утопил Разгильдяй пилу.

Потом унесло водой у него бревно. Потом унесло багор. Потом унесло и его самого, Разгильдяя. Еле его спасли.

И так всегда.

И так во всём.

И так по любому случаю.

Намучились крестьяне с односельчанином. Уже и по-хорошему к нему. Ласково называют: Разгильдяюшка, Разгильдедюшечка, Разгильдедейчик, Разгильдедешечка. Не помогает. Сплюнули крестьяне с досады, вернулись к старому:

– Разгильдяй!

Побывали как-то в верхневолжском селе мужики из села верхнедвинского. Узнали они про Разгильдяя.

– Э-э, да и у нас есть такой. Только имя его Окул.

Вернулись крестьяне к себе на Двину. Понравилось имя им Разгильдяй. Слово звонкое, запоминающееся. Стали они теперь своего Окула называть Разгильдяем.

Побывали как-то в верхнедвинском селе мужики из села верхнеднепровского. Узнали они про Разгильдяя.

– Э-э, да и у нас есть такой. Только имя его Поздей.

Вернулись к себе на Днепр. Понравилось и им имя Разгильдяй. Стал Разгильдяем теперь Поздей.

Шли годы. Менялись на Руси имена и фамилии. Рождались новые, забывались старые. Многих нет теперь и в помине. Нет и имени Разгильдяй. Имени нет – слово осталось. Вот и в наше время часто его услышишь:

– Разгильдяй!

Оказалось живучим слово.

Сокольники

Хороши, хороши Сокольники! Лыжи бери – поспешай в Сокольники. Поезжай на прогулку, на встречу с друзьями. Выставку международную посмотри. Поброди по аллеям чудесного парка. Полюбуйся на сосны, берёзы, ели. Целебным воздухом подыши.

Садись в метро – поезжай в Сокольники.

Давно уже Сокольники находятся почти что в центре самой Москвы. В годы Ивана Грозного был здесь далёкий дремучий лес.

Раздолье здесь было лесному жителю. Важно ходили лоси. Кабаны, как князья, ступали. Лисы-плутовки целыми стаями бегали. Заячьи уши чуть ли не за каждым кустом торчали.

А птицы… Сколько здесь было птицы лесной! В дни своих птичьих свадеб на токах, на полянах тетерева в бесконечных танцах топтались. Пели песни сердечные длиннобородые глухари.

Любил царь Иван охоты всякие. С собаками, с загонами, с рогатинами – на медведя.

Торжественно обставлялась в те дни охота. Отправлялся в путь целый царский охотничий поезд. С князьями, с боярами.

Рвутся собаки. Подрагивают в нетерпении кони. Псари и ловчие – наготове, словно солдаты в преддверии боя.

Приготовились. И вот сейчас все устремятся туда – на поля, в леса. Охота царская начинается!

Любил Иван Грозный охоты всякие. Однако больше всего с соколами.

Едет Иван Грозный верхом на коне. Сокол сидит у него на руке. Грозно поводит глазами по лесу Грозный. Грозно поводит глазами по лесу сокол.

Всё спокойно. Всё тихо. Но вот…

Метнулся из-под кустов заяц. Бежит поляной. Бежит, петляет. Сорвался сокол. Ядром из пушки. Стрелой из лука. Бедняга заяц. Крик очумелый. Призыв прощальный. В когтях добыча.

Взлетела с ели лесная птица. Пружиной – сокол. Вдогон как пуля. Как взмах кинжалом. Как шайба в спорте. Качнулась птица в бездонном небе. Торжествует молча победу сокол. Несут добычу к ногам царёвым.

В честь царских соколиных охотничьих забав заповедный лес под Москвой был назван Сокольниками.

Так и пошло. Так и до нас дошло.

Шахматы

Илейка Худой научился играть в шахматы. Это Долмат Воронов о шахматах ему рассказал. Долмат, как и Илейка, московский мальчишка. Только он старше Илейки. Долмату двенадцать лет.

Началось всё с того, что Долмат научил Илейку играть в шашки. Понравилась очень игра Илейке. Особенно если пешкой пролезешь в дамки. Особенно если у противника на доске получился фук.

И вот теперь Долмат принёс шахматы. Показывает он фигуры Илейке.

– Король, – объясняет Долмат. – По-нашему, значит царь.

Взял Илейка фигурку в руки. Царь! Держать боязно.

– Королева, – продолжает Долмат. – По-нашему, значит царица.

Рассказал про туру, про другие фигуры. Особенно конь по душе Илейке. И правда, что конь. В любую сторону по доске, пожелаешь, скачет.

Стали они играть. Обхватил Илейка руками голову. Думает.

– Думай, думай, – наставляет Долмат. – Игра непростая. Мозговая, учёная.

Потом помолчал – и вдруг:

– Только про игру никому ни слова!

Оказалось, что шахматы – игра запрещённая, недозволенная. Не разрешалось в те годы на Руси играть в шахматы. Даже в Стоглаве, в своде законов того времени, об этом было записано. Больше других церковь и церковники были против шахмат.

Убедился вскоре в этом Илейка.

Как-то попался он на глаза местному попу. Взял его поп за ухо.

– Играешь в шахматы?

– Нет, – тут же соврал Илейка.

– Брешешь! По лицу вижу, неправду говоришь, – сказал поп. И так крутанул Илейку за ухо, что мальчик решил: оторвалось ухо.

После этого завёл поп своё поповское:

– Проклятье будет на этом свете.

– Проклятье будет в загробном мире.

– В котёл тебя черти бросят.

– Будешь гореть, аки хворост, в пламени адовом.

Нагнал он на Илейку страха. Полгода тот боялся касаться шахмат.

А потом снова как-то с Долматом сыграли они партию. А потом и ещё, и ещё, и ещё.

Только тайно теперь играли. Хоронились ото всех. В подвал прятались, в погреба забивались, даже в колодец глубокий однажды лазили.

Нравится Долмату и Илейке играть в шахматы. Игра мозговая, умная.

Вскрылись всё же их тайные игры. Было им наказание. Били Илейку и Долмата палками по голым пяткам.

Привлекли к ответу и отцов. И этих били. Секли розгами. На торговой площади. Всенародно. Правда, сами отцы в шахматы не играли. Секли их за плохое воспитание сыновей.

Хоть и не разрешалось в то время играть в шахматы, как тогда говорилось, «бесчинствовать» шахматами, однако находилось всё больше и больше людей, которые нарушали этот запрет. Всё более популярной становилась шахматная игра в России. И знатные люди, и простые горожане играли в шахматы.

Даже сам царь Иван Грозный и тот играл.

Глава четвёртая

На западе

Русский запад. Река Наро́ва. Там, за Наровой, за озёрами Чудским и Псковским, лежит Ливония.

Это земли латышей и литовцев. Вторглись сюда в давние времена немецкие рыцари. Подчинили себе местных жителей. Возник здесь Ливонский рыцарский орден. Не раз рыцари нападали на нашу Родину. Поднимались тогда русские люди, давали отпор врагам.

Вспомните князя Александра Невского.

Вспомните знаменитое Ледовое побоище. Это наши предки громили немецких рыцарей, напавших на русские земли.

Во времена царя Ивана Грозного борьба с Ливонским орденом вспыхнула с новой силой.

Россия рвалась на запад, к торговым путям, к Балтийскому морю. Ливонские рыцари мечтали о западных русских землях. В 1558 году между Россией и Ливонией началась ожесточённая война. Получила она название Ливонской и продолжалась более двадцати лет.

Разошлись и сошлись

Русские штурмовали ливонскую крепость Нарву. Сильной, хорошо укреплённой считалась крепость. Стоит она на пограничной реке Нарове. Поднялись высоко в небо её боевые башни.

Не удержалась Нарва под натиском русских войск.

Сражались под Ливонской крепостью, в числе других, братья Нил и Кирилл Коржовы. Вот какая случилась с ними в те дни история.

Честно сражался Нил.

Честно сражался Кирилл.

Взяли приступом русские Нарву. Отыграли победу трубы. Есть победа – значит, добыча, награда будет.

Многие из защитников Нарвы попали после сражения к русским в плен. Нил и Кирилл тоже двоих схватили. Стали допытывать имена. Назвались пленные:

– Юхан.

– Яак.

Оказалось, что они, так же как Нил и Кирилл, родные братья. Поразились такому совпадению братья Коржовы. Словно бы на всём белом свете только они, Нил и Кирилл, и могли быть братьями.

– Кто вы – немцы?

– Эсты, – ответили Яак и Юхан.

По законам тех давних времён пленные считались военной добычей. Ты пленил – ты и хозяин. Есть хозяин теперь у Юхана. Есть хозяин теперь у Яака. Пленных, как правило, затем продавали в разные дальние страны. Вот и братья Коржовы своих пленников продадут.

Однако тут пришёл вдруг царский приказ отпустить по домам всех пленённых эстов.

– Как?!

– Почему?!

– По какому праву?!

Жалко было поначалу Кириллу и Нилу лишаться живой добычи. Честно же взяли в плен. Даже прикинул уже Кирилл, сколько за Юхана он получит.

– Три золотых, – заявил Кирилл.

– Пять золотых, – размечтался Нил.

Прикинул уже и Нил, большой ли доход от продажи Яака.

И вот приказ: отпустить всех пленных. Обидно Кириллу и Нилу.

– Несправедливо, – сказал Кирилл.

– Обижают, – промолвил Нил.

Однако потом, посмотрев ещё раз на Яака, на Юхана, уже по-другому заговорили братья:

– Так ведь – эсты. Так ведь люди они подневольные.

И вот расставание. Уходят недавние пленники к себе домой. В дальнейший поход отправляются братья Коржовы. Стоят они у дороги. Люди напротив людей. Братья напротив братьев.

Махнул на прощанье рукой Кирилл.

Юхан ему ответил.

Махнул на прощанье рукой Яак.

Ответил приветом Нил.

Смотрят братья эстонцам вслед.

– Разошлись наши судьбы, – Нилу сказал Кирилл.

– А может, как раз сошлись, – тихо ответил Нил.

Кот Фердинанд, пёс Элефант

Немецкий купец Вильгельм Кёнигсмарк при взятии русскими Нарвы бежал из города.

Бросил он в Нарве дом.

Не жалеет, что бросил дом. Благодарит судьбу, что живым остался.

Бросил он в Нарве торговую лавку.

Не жалеет, что бросил лавку. Благодарит судьбу, что живым остался.

Бросил в Нарве на реке Нарове торговый корабль.

Не жалко ему корабля. Спасибо, что жив остался.

Спрятался беглец где-то на далёком эстонском хуторе. Сидит. Дрожит.

Хорошо жилось в Нарве купцу Кёнигсмарку. Нарва – город торговый. Балтийское море почти что рядом. Нарова – река полноводная. Из ближних и дальних стран мира приходят в Нарву торговые корабли.

– Э-эх, жизнь какая была доходная! – вспоминает Вильгельм Кёнигсмарк. Понимает: не видать ему больше Нарвы.

Прошло несколько дней. И вдруг приносит хозяин хутора известие: всех, кто жил в Нарве, созывают назад. И горожан, и купцов, и просто рабочий люд.

Усмехнулся Вильгельм Кёнигсмарк:

– Не такой я дурак! Так и побегу. Слава богу, что жив остался.

Прошло ещё несколько дней. Снова хозяин хутора приносит всё ту же весть. Созывают русские в Нарву всех, кто жил и родился в Нарве, – и жильцов, и купцов, и ремесленный всякий люд.

Посмотрел недоверчиво на хозяина хутора Кёнигсмарк: «Может, просто решил от меня избавиться?»

Вновь посмотрел: «Может, смерти моей желает?!»

Не вернулся в Нарву купец Кёнигсмарк.

Сам не пошёл – так за ним явились.

Ведут его в Нарву. Идёт: «Эх, час мой последний пробил!» Прибыл в Нарву. Подвели его к дому.

– Твой?

– Мой!

Видит: всё как было. Даже кот Фердинанд на трубе сидит.

Подвели его к лавке.

– Твоя?

– Моя!

Видит: всё как было. Даже пёс Элефант у дверей лежит.

Ведут к реке Нарове, туда, где стоят торговые корабли.

– Твой?

– Мой! – закричал Кёнигсмарк.

Говорят купцу:

– Забирай. Промышляй. Торгуй!

Царь Иван Грозный придавал большое значение Нарве, как большому торговому и ремесленному городу. Это по его приказу вернули в Нарву бежавших жителей. Особенно наказывал царь оберегать купцов. Выдал им специальные грамоты. Разрешил без пошлин торговать по всей России.

Доложили вскоре царю:

– Наладилось всё в Нарве. Вновь заморских гостей[1] полно.

Обрадовался царь, как такому же известию тогда из Астрахани.

– Ждём вас в гости, торговые гости.

Старый город

Продвигаются русские войска в глубь Ливонии. Вслед за Hap-вой были взяты крепости и города Не́йшлос, Ве́зенберг, Нейга́узен. В июле 1558 года московские полки приступили к осаде Дёрпта. Упорно сражались немецкие рыцари. Пятьсот пушек обороняли город. Не уставая, палили они по русским, смерть налево, направо сеяли.

Оказался здесь, под Дерптом, среди русских ратников знающий человек – Варсонофий. Пробыл он до этого шесть долгих лет в монахах. Не вынес монастырской жизни. Бежал. И вот сразу из монахов попал в ратники. Ростом он человек высокий. В плечах широкий. Как столб верстовой, сразу в глаза бросается.

Показал как-то Варсонофий рукой на ливонскую крепость, произнёс:

– Не Дерпт это вовсе, а город Юрьев.

Сказал, посмотрел на других ликующим взглядом: пусть, мол, все видят, видят и знают, какой он осведомлённый человек.

Только не дождался бывший монах удивления.

– Верно, конечно, Юрьев, – послышались в ответ голоса. Выходит, многие знали другое название этого города.

Прекрасен современный эстонский город Тарту. Второй по величине в республике. Новые здания. Старые улочки. Река Эмайыги. Тартуский государственный университет.

Юрьев, Дерпт, Тарту – это названия одного и того же города.

Когда-то на этих землях находилось поселение древних эстов – Тарбату. Во времена киевского князя Ярослава Мудрого русские основали здесь город, который был назван Юрьевом.

В 1210 году Юрьев был захвачен немцами.

Позднее на какое-то время он вновь переходил к России.

В годы Ливонской войны им владели немецкие рыцари и бывший Юрьев и будущий Тарту называли Дерптом.

После Риги и Ревеля (так в те годы называлась столица современной Эстонии город Таллин) Дерпт был важнейшим ливонским городом.

Две недели штурмовали войска Ивана Грозного стены рыцарской крепости. Как волны шли на приступ стрелецкие отряды.

– Возьмём Юрьев – свечку поставлю Богу, – говорил Варсонофий.

Бьют по-прежнему без отдыха пушки. Летят ядра из крепости в крепость. Смерть налево, направо щедрой рукой бросают.

– На слом! На слом! – неслось в рядах ратников.

– Круши! Круши! – кричал бывший монах и мчал на приступ аршинным шагом.

Не пришлось Варсонофию сдержать данное слово. Не поставил он Богу свечку. Не добежал до стен Юрьева. А другие дошли.

Не выдержал Дерпт осады. Сдали немецкие рыцари город.

Тариф и Дружина

Не поверил Дружина Подкова своим глазам. И в первый миг. Да и вслед за первым.

– Привиделось! Привиделось! Наваждение, сгинь!

Штурмовали русские ливонскую крепость Мариенбург. Неприступной считалась крепость. Глубокое озеро. Среди озера высится остров. На острове крепость. Это и есть Мариенбург. Прямо у стен вода. Только дело было зимой. Замёрзло озеро. По льду и шли русские ратники на штурм Мариенбурга. Катили пушки. Ставили туры. Здесь при штурме…

Впрочем, надо начать с другого. Было это во время боёв за Казань. Как и сейчас, шли тогда русские войска на крепостные стены. Шёл и Дружина. А когда подорвали одну из стен и устремились в пролом, вот тут-то всё и случилось.

В бою на какой-то миг вдруг засмотрелся Подкова на одного из казанцев. Уж больно бесстрашно казанец бился. Залюбовался Дружина. И то ли откликнулось отважное сердце в тот миг на отважное, то ли что-то другое в Подкове двинулось, только был момент, когда мог Дружина сразить казанца. А тут вдруг отвёл копьё. Был он тогда в копейщиках.

Быстротечна при схватке встреча. Разнесло их тут же в разные стороны. Однако почудились всё же Дружине: казанец понял, что русский ратник отвёл копьё.

Потом снова солдатская судьба их друг к другу бросила. Занёс над Дружиной казанец меч. Да вдруг задержал, не опустил на темя. Ответило, видимо, отважное сердце отважному. И вновь раскидал их бой.

Что случилось затем с казанцем, Дружина Подкова не знал. Может, погиб в бою. Может, не вынес плена.

Восемь лет прошло с той поры. И вот Мариенбург. Война с Ливонией. Толкает Подкова вместе с другими пушку. Подтаскивают её ратники по льду поближе к ливонской крепости. Напрягается Дружина. Упёрся плечом. Почувствовал рядом плечо другое.

Поднял глаза.

– Свят, свят!

Рядом тот – из Казани. Как громом сражён Подкова. «Да как же так? Вместе? В одном войске?! Плечо к плечу!» Моргает, моргает, моргает Дружина.

– Привиделось! Привиделось! Наваждение, сгинь!

Прошла минута. Пришёл в себя от неожиданности Подкова. Понимает: конечно же тот самый перед ним казанец. Он! Настоящий. Он!

Слегка улыбнулся Дружина. И казанец лёгкой ответил ему улыбкой.

«Признал», – понимает Подкова.

Улыбнулся сильнее. И тот сильнее. Шире, шире, плывут улыбки.

Восемь лет прошло с момента присоединения Казани к России. Немало изменений за эти годы произошло в жизни и страны, и людей. Многие народы населяют теперь Россию.

В Ливонской войне вместе с русскими ратниками принимали участие и татары, и башкиры, и чуваши, и мордва, и мари, и даже жители далёких Кавказских гор.

– Как звать? – спросил наконец казанца Дружина.

– Тариф.

– Дружина, – назвал себя русский ратник.

Толкают пушку Тариф и Дружина. Идут рядом. Плечо к плечу.

«Орёл» и «Сокол»

Большую роль в победе русских войск в Ливонии сыграли пушки и русские пушкари. Без них не взять бы царю Ивану хорошо укреплённых ливонских крепостей и рыцарских замков.

Пушки в то время чаще называли «наряд». Существовало и выражение «большой наряд» или «стенной наряд». Это большие тяжёлые пушки. Главная их задача – пробивать крепостные стены.

Большим пушкам часто давали разные названия, собственные имена. Были пушки «Лебедь», «Павлин», «Куница», «Волк», «Медведь». Пушкари Ефим Зубатый и Фрол Чулок назвали свои большие наряды «Орёл» и «Сокол».

Лихими, упорными были в бою и Ефим и Фрол. Не уступали один другому. Каждому честь дорога. Каждый хочет доказать, что он не просто пушкарь, а настоящий мастер.

Даже вскоре так повелось, что другие стали гадать на Ефима и на Фрола. Мол, кто из них первый стену вражеской крепости пробьёт – Зубатый или Чулок? Какой отличится больше из их нарядов – «Орёл» или «Сокол»?

Пищальник Лышика Пень даже стал биться на них об заклад, то есть играть на деньги.

Когда штурмовали Нарву, Лышика Пень заявил, что первым стены Нарвы из своего наряда «Орёл» пробьёт Ефим Зубатый.

Ошибся Лышика.

Первым при штурме Нарвы были «Сокол» и Фрол Чулок.

Пришлось Лышике раскошелиться.

Тогда в следующий раз – а брали в то время ливонскую крепость Нейшлос – поставил Лышика Пень на Фрола Чулка и на его «Сокола».

Вновь не повезло Лышике. Отличился при штурме Нейшлоса как раз Ефим Зубатый и его «Орёл».

Вновь пришлось раскошеливаться Лышике.

Невезучим оказался Лышика.

Проиграл он, когда брали крепость Нейгаузен.

Проиграл, когда брали Дерпт.

То же случилось и при взятии Мариенбурга.

Неудачлив, видать, Лышика.

Зол он за свою неудачу на Фрола Чулка и Ефима Зубатова. Даже хотел побить.

А вот Ефим Зубатый и Фрол Чулок удачливы. Удачливы и их большие наряды «Орёл» и «Сокол». На поле боя в лучших они всегда, в первых, в везучих. Нет им устали на ратном поле. Нет им равных в пушкарном деле.

Хвалят ратники пушкарей:

– Молодцы! Молодцы! Герои!

Самих называют Орёл и Сокол.

– Сокол, ударь из «Сокола»!

– По-орлиному бей, «Орёл»!

Не играет Лышика теперь в заклад ни на Ефима Зубатого, ни на Фрола Чулка, ни на кого другого. Лишь на победу ставит.

Смеются другие ратники:

– Хоть ты и Лышика, хоть и Пень, а поступаешь верно!

Движутся русские войска вперёд. Победа идёт к победе.

Московит

Ливонский город Лудза был одним из самых близких к русской границе. Переехал границу – улицы Лудзы бегут навстречу.

Жила в Лудзе девочка Айна.

Пугали немецкие рыцари и бароны латышей и эстонцев русскими. Называли их московитами. Всякие небыли о них говорили. Даже видом страшили. Мол, медвежьей шерстью они поросли. Мол, волчьи хвосты у каждого.

Стали и родители пугать своих детей московитами. Чуть нашалят, чуть напроказят ребята, чуть не так поступят, как бы хотелось взрослым, так сразу же:

– Вот московит придёт!

– Вот московит тебя заберёт!

Шепчут в страхе потом ребята:

– Медвежьей шерстью они поросли.

– Волчьи хвосты у каждого.

Пугали московитами родители и маленькую Айну.

Произошло это в самом начале Ливонской войны. Прошли русские войска стремительно через Лудзу. Задержался лишь небольшой отряд. Среди тех, кто остался в городе, был русский ратник по имени Пётр, по фамилии Негожа.

Вскоре в доме, в котором жила Айна, случилась беда. Вспыхнул пожар.

То ли в трубе загорелась сажа, то ли на деревянный пол выпал огонь из печки, то ли что-то ещё случилось, только взыграло вдруг в доме пламя. Дом деревянный. Дом двухэтажный. Побежал, как стрела, огонь.

Девочка в доме была одна. В комнате на втором этаже. Почувствовала маленькая Айна дымный запах. Побежала к лестнице. Глянула вниз. Бушует пламя. Отпрянула. Заметалась по комнате. Бросилась к окну. Выглянула. Высоко.

В комнате стоял шкаф. Подбежала к нему Айна. Открыла дверцу. Вот где надёжное место. В шкафу от огня и спряталась.

Заметались по улице люди. Сбежались к дому.

– Пожар!

Кинулся кто за ведром, кто за багром.

Прибежала мать девочки.

– Айна! Айна! – забилась в истерике.

Русский ратник Пётр Негожа как раз в этот момент и оказался рядом с горящим домом. Пылает, ревёт огонь. Рыжей гривой из окон рвётся.

– Айна! Айна! – кричит несчастная женщина. Показывает руками на второй этаж.

Понял Пётр Негожа, в чём дело. Девочка в доме. Быстр на решение русский ратник. Перекрестился. Сказал: «С Богом!» – и бросился в пламя.

Вбежал в дом:

– Айна! Айна!

Взлетел на второй этаж:

– Айна! Айна!

Не откликается девочка.

Бушует кругом огонь. Жаром смертельным дышит. Хотел Негожа возвращаться вниз. Да тут словно что-то его задержало. Привлёк внимание Петра Негожи шкаф. Приоткрыл он дверку. Вот она – девочка. Ни жива ни мертва. Кажется, даже не дышит. Видно, от страха лишилась чувств.

Схватил Айну Негожа. Пробился сквозь огонь. Вынес из горящего дома её на улицу.

– Спас! Спас! – сразу понеслись голоса по улице.

– Кто спас?

– Московит.

– Московит?

– Московит!

Узнали люди, что имя русского ратника Пётр. Обступили его.

– Пётр Московит.

– Спасибо тебе, Московит.

Был он Негожа. Стал Московит. Пётр Московит. Тоже звучит неплохо.

Пришла в себя маленькая Айна. Узнала и она, что спас её русский воин. Смотрит на московита. Гадает: «А где же медвежья шерсть? А где же волчий хвост?»

Ищет глазами. Нет ни хвоста, ни шерсти.

Гадает.

Гадает.

Гадает.

«Видать, от пожара в огне сгорели», – решила Айна.

Город Гапсаль

Московские войска продвигались всё дальше на запад. Вновь были жаркие сражения. Но всё чаще встречались ливонские города и крепости, которые – одни после недолгого боя, другие вовсе без боя – открывали ворота русским.

Сдался без боя и город Га́псаль. (Теперь этот эстонский город называется Ха́апсалу.)

Ратник из новеньких, Плакида Жук, поражался:

– Как так – без боя!

Готовился он к войне, к схватке, к настоящему сражению. Храбрость думал свою испытать. А тут без боя! «К чему бы это? – рассуждает Плакида. – Не иначе как будет хитрость». Уверен он, что, как только войдут они в город, выскочат из разных засад и укрытий ливонские воины и перебьют русских.

Однако когда вошли они в город, никто из засад не выскочил, никто вражды к русским не проявил. Наоборот. Едва расположились воины на отдых, как вдруг приходят к ним от горожан посыльные. Приглашают ратников на ужин.

Поражается Плакида:

– Как так – на ужин!

Понимает Плакида: идёт война. Сила спешит на силу. А тут вдруг нет боя. А тут вдруг – ужин! «Неспроста это, неспроста, – теперь уже полностью уверен Плакида Жук. – Во время еды отраву небось подсунут».

Пришёл он всё же с другими на ужин. Однако весь вечер сидел. Ничего не пил, ничего не ел. Смотрит на других, на тех, кто ел, на тех, кто пил. Поражается Плакида. Никто за живот не хватается. Никто в судорогах не корчится. Никто не умирает.

Прошло ещё немного времени. Вдруг заиграла музыка.

– Никак, пляски затеяли, – всполошился Плакида Жук.

Недоброе сразу почувствовал ратник. «Заманивают, конечно, заманивают. Их бабы небось с ножами. По команде ножами наших сейчас пырнут». Смотрит внимательно он на пляшущих. Нет, не видать ножей.

Весело было в тот день в Гапсале. Играли на флейтах, на дудках, на каких-то диковинных струнах. Плясали, кружились все. Затем все вместе, взявшись за руки, устроили радостный хоровод.

Смотрел, смотрел на других Плакида. Не сдержался. Левой, правой ногой притопнул. Поднялся. Расправил плечи. Пошёл колесом по кругу.

– Чудное, чудное! Невероятное, – твердил в тот вечер Плакида Жук. Смотрел на своих, смотрел на ливонцев: – Словно и нет войны. Так бы и жили все годы вместе. – Подумал, добавил: – Может, когда-нибудь так и будет.

Весело было в тот день в Гапсале. Отмечали ливонцы какой-то народный праздник.

Показал

Рыцарский военачальник, ландмаршал Филипп фон Белль, считался одним из самых храбрых немецких воинов. Известно это имя по всей Ливонии.

– Белль упорен в бою.

– Белль удачлив в бою.

– Слов на ветер фон Белль не бросит.

Поклялся ландмаршал, что одержит победу над русскими.

– Покажу себя, – заявил фон Белль.

Русские войска двигались на замок Эрмес. Умно поступил фон Белль. Приказал он из тех мест, через которые прошли, направляясь к Эрмесу, русские, привести к себе местных жителей.

Явились к нему трое крестьян-латышей.

Первый вопрос у Белля: сколько к Эрмесу русских идёт солдат?

Переглянулись крестьяне.

– Тысяч пять, – заявил один.

– Тысяч пять, – подтвердил второй.

– Да, тысяч пять, – подумав, ответил третий.

– Ладно, пусть будет десять, – накинул Филипп фон Белль.

Второй к латышам вопрос: сколько у русских пушек?

Переглянулись крестьяне.

– Десять, – назвал один.

– Десять, – сказал второй.

– Верно, десять, – подумав, ответил третий.

– Ладно, пусть будет двадцать, – сказал фон Белль.

Прикинул Филипп фон Белль силы русских, прикинул свои.

Больше у Белля солдат и пушек. Значит, будет победа на его стороне.

Третий вопрос у немецкого рыцаря: какой дорогой русские воеводы к Эрмесу ведут войска?

Все трое крестьян одну и ту же указали дорогу.

Устроил на этой дороге фон Белль засаду. Стал на пути у русских.

Ждут рыцари появления московских войск. Приготовились к бою.

Смотрят дозорные вперёд на дорогу.

Ждёт от дозорных фон Белль сигнала.

– Ну как?

– Не появляются русские.

Ещё через какое-то время:

– Как?

– Не появляются русские.

И вдруг:

– Русские! Русские!

Только не с той стороны, откуда их ждали. С тыла вдруг появились московские войска.

– Как так – с тыла?! – не верит Белль.

Бросились русские в атаку. Начался бой под Эрмесом. Всё больше, всё больше подходит ратников.

– Тысяч двадцать, – докладывают Беллю.

Ударили русские пушки.

– Штук сорок, – сообщают Беллю.

– Не может быть! – разводит руками Белль.

Не знал в ту минуту Белль, что это латышские крестьяне помогли под Эрмесом русским. Это они, отвечая на вопросы Белля, специально преуменьшали количество московских войск. Это они провели русские отряды обходными лесными дорогами, и те ударили Беллю в спину.

Проиграли сражение под Эрмесом немецкие рыцари. Более 500 человек осталось на поле боя. Многие рыцари и немецкие дворяне попали в плен.

Обещал показать себя русским Белль. Увидели русские Белля. Идёт он вместе с другими в колонне пленных.

Вот он, смотрите, смотрите, смотрите – отважный ландмаршал Филипп фон Белль.

Ээд и Энн

Родились они в самом центре эстонской земли. Ээд – это она. Энн – это он. Он и она. Парень и девушка. Молоды оба. Стройны. Красивы.

Счастливы Ээд и Энн. Любят землю свою. Любят небо своё. Любят речку свою. И друг друга – любят.

Несвободные люди и Ээд и Энн. Крепостные они. Немец-помещик, Ганс Плеттенбинд, их хозяин и их господин.

Хотели Ээд и Энн пожениться. Не разрешил помещик. Ходили к немцу родные Энна.

– Нет.

Ходили родные Ээд.

– Нет.

Соседи просить ходили.

– Нет.

Отправил помещик куда-то подальше Энна. Послал на барскую кухню работать Ээд.

Рухнуло счастье. Погибли надежды. И вдруг…

Проходили теми местами русские. Бежал без оглядки немец-помещик. Бросил свои владения. Бежал помещик. Зато к дому родному вернулся Энн.

Вот снова вместе сердца молодые. Он и она. Ээд и Энн. Энн и Ээд. Нет хозяина больше над ними. Сами себе господа. Могут теперь жениться.

Сыграли эстонцы весёлую свадьбу. От угощений ломился стол. Пригласили на свадьбу и русских ратников. Все понимают: без них не бежал бы помещик-немец, не было бы этой свадьбы. Усадили гостей на почётном месте.

Идёт по кругу щедрая здравица:

– За молодых!

– За урожай!

– За землю-кормилицу!

– За долгий век!

И все в один голос:

– За людское добро!

– За соседство!

Спели хозяева потом по-эстонски. Гости по-русски спели. Прошли в танце эстонском люди. Ответили русские русской пляской.

Солнце покинуло выси. Месяц идёт по небу.

Не утихает свадьба.

Месяц покинул выси. Солнце плывёт по небу.

Не утихает свадьба.

Смотрит на землю солнце:

– Люди, цените дружбу!

Небывалая вышла свадьба. Счастливы Ээд и Энн.

Непобедимый Густав

На горе высится замок Лоде. Замок как замок. Крепостные стены. Высокие башни. Бойницы в башнях. Ров перед замком. Подъёмный мост. Вода под мостом во рву.

Живёт в нём рыцарь Густав фон Зи́длиц. Был он со своими воинами под Нарвой. Принимал участие в сражении с русскими. После падения Нарвы вернулся в свой замок. Теперь отдыхает. С русскими в это время наступило как раз временное перемирие. Был перерыв в боях. Лежит замок в стороне от основных дорог. Укрыт лесами. Можно пожить спокойно.

Густав фон Зидлиц – молодой рыцарь. Жил в замке и рыцарь старый, отец Густава – Вольфганг фон Зидлиц.

Был старый Зидлиц в какой-то войне контужен. Странность имел с тех пор. Каждое утро поднимался он на самую высокую башню замка. Брал в руки подзорную трубу. Медленно подносил её к глазам. Внимательно смотрел в одну, затем в другую, затем в третью и, наконец, в четвёртую сторону. Затем говорил:

– Аллес гут. Всё хорошо, – и спускался вниз.

Привыкли в замке к этой причуде. Не обращали внимания на старого рыцаря. Правда, слуги Аллесгутом его прозвали.

И вот Аллесгут как-то снова поднялся на башню.

Взял в руки подзорную трубу. Медленно поднёс к глазам. Посмотрел в одну сторону. Посмотрел во вторую, в третью. Перевёл трубу на четвёртую сторону. И тут! Видит: приближается к замку войско.

– Идут! Идут! – закричал Аллесгут. – Идут!

– Кто идёт?

– Они! Они! Московиты! Русские!

Удивился Густав фон Зидлиц. Так ведь перемирие! Поднялся молодой рыцарь сам на башню. Взял в руки подзорную трубу, да тут же понял: не нужна труба. И так всё видно. Окружают отряды замок со всех сторон.

– К бою! – прокричал Густав фон Зидлиц. – Фбрвертс! Вперёд!

Под стенами Лоде развернулся бой. Только этот бой был совсем не с русскими. Произошло восстание местных крестьян.

Не только здесь, но и под Ревелем, под Ригой, в других ливонских землях поднимались в те годы на бой с немецкими рыцарями эсты и латыши. Заметались немецкие помещики. Не знают, кого опасаться больше. То ли ратников из России. То ли ливонских мстителей.

Самоотверженно всюду сражались восставшие. Вот и под замком Лоде. Атаковали восставшие Лоде. Ещё немного – и взяли бы штурмом рыцарский замок. Однако удержался Лоде. Крепкими были стены. Надёжной была охрана. К тому же из соседних замков на помощь прибыли со своими войсками другие рыцари.

Подавили немецкие рыцари восстание местных крестьян.

Прославился этой победой Густав фон Зидлиц. Даже свои шутили:

– Непобедимый Густав.

Илгварс

Не испугаешь страшным ратного человека. Но тут даже видавшие виды вздрогнули.

Шла стрелецкая сотня сотника Романа Тутолмина лесом. Вдруг видят ратники: к стволу огромной сосны, лицом к стволу, человек привязан. Гол человек. Искусан, изъеден весь комарами. Спина от ударов плетьми до костей иссечена.

Ясно: забит человек. Подошли ратники к сосне. Прислушались. Нет, кажется, жив. Значит: бит, не добит. И брошен.

Отвязали, сняли они человека. Понимают: лат.

Пришёл тот в себя. Застонал. Но опять забылся. Когда несчастный очнулся снова, с вопросом к нему стрельцы:

– Звать-то как? Звать?

– И́лгварс… – простонал человек.

– Кто же тебя?

– Рыцарь.

– Да мы ж его!

Узнали русские ратники историю Илгварса. Был у Илгварса сын – маленький Гунар. Рос мальчик без матери. Скончалась у Гунара мать. Всё время мальчик с отцом.

Была у рыцаря необычная ферма. Жили на ней павлины. Называл их рыцарь райскими птицами. Илгварс как раз работал на этой ферме. Здесь же целые дни проводил и Гунар. Среди птиц у рыцаря был любимый петух. Огромного роста был этот райский петух. И очень красив. Имел он длиннющий-длиннющий хвост. Волочился тот по земле за петухом, как королевская мантия. Бывали минуты, когда совершалось чудо. Хвост у петуха вдруг поднимался. Тянулся к небу. Распускался огромным веером. Переливался красным, синим, зелёным цветом. Рябило тогда в глазах. Замирал от этой прелести маленький Гунар.

Гордился рыцарь своим петухом. И вот однажды то ли что-то недоброе съел петух, то ли кто-то отраву ему подсунул, только негаданно сдох петух.

Заподозрили Гунара. Рыцарь приказал схватить мальчика. Били его кнутами. Допрашивали. Не вынес Гунар побоев. Умер.

Отгоревал на могилке сына Илгварс. Направился в лес. Вернулся с большой дубиной. Решил он рыцаря убить. Однако был схвачен. Придумал страшную смерть ему рыцарь: запороть кнутами, тело оставить в лесу на съедение комарам и зверю. Исполнили слуги лютый приказ немецкого рыцаря.

Отошёл, отлежался Илгварс, смотрит на русских ратников.

– Нет мне пути домой.

Подумали русские, пригласили с собой в поход.

И вот пристал Илгварс к стрелецкой сотне сотника Романа Тутолмина, а точнее, к десятку десятника Постника Дыбы. Было их девять в десятке тогда человек. Погиб один из стрельцов недавно. Занял его место Илгварс. Стал в десятке как раз десятым.

Лютым в бою был Илгварс. Не знал усталости на бранном поле.

Шепчутся стрельцы:

– Рыцаря своего ищет.

Неизвестно, нашёл, не нашёл он рыцаря. Точно лишь то: был Илгварс, ливонский житель, в русском стрелецком войске. Славу храброго заслужил.

Лучники

Сходили на нет при Иване Грозном и лук, и стрелы. Устаревшим были уже оружием.

Но тут…

Русские двигались к городу Вейсенштёйну. По дороге они узнали, что в 50 верстах от этих мест с большим рыцарским войском находится сам великий магистр Ливонского ордена – Го́тгард Кётлер. Великий магистр – значит самый старший, самый главный над всеми рыцарями. Четыре пеших, пять конных полков под началом Кетлера.

Отдали воеводы приказ: быстрее идти навстречу рыцарским полкам.

Стремительно пошли войска. Торопят сотники и десятники:

– Одна нога тут, другая там!

– Одна нога тут, другая там!

Готовятся воеводы нанести неожиданный удар по Кетлеру.

Быстро идут войска. Однако вскоре путь им преградили топкие места и болота. Проваливаются в трясину по брюхо, по шею кони. Застревает наряд, телеги.

Перекликаются ратники:

– А-у-у!

– О-го-го!

Ропщат:

– Эка ж места проклятущие!

– Бросил под ноги нам чёрт болота.

– Ничего, ничего. Чёрт не утянет, леший не схватит. Смелей вперёд!

Весь день штурмовали войска болота. Вот и снова сухое место. А вот и рыцари Кетлера.

Ударили русские.

Приняли рыцари бой. Однако пока русские шли, пока одолевали болота, наступила уже темнота. Какой же бой в темноте? Соседа и то не видно. Что же делать? Прекратить сражение? Напали русские на рыцарей неожиданно. В этом их преимущество. Бой отложить на завтра – значит, облегчить положение Кетлера.

Не прекратили русские бой.

Ночной бой – непростое дело. Кругом темнота. Кругом чернота. И всё же приладились воины. И русские, и ливонские. Когда стреляли из ружей тех времён, то вместе с зарядом из ружейного ствола вылетал и огонь. Вот и целили сейчас по этим огням противники. Увидит воин неприятельский выстрел и тут же туда стреляет. Несёт потери и та сторона и наша.

И вот тут…

– Лучников сюда! Лучников! – прошла по русским рядам команда.

Удалой народ лучники. Туго натянута тетива. Смертельным жалом летит стрела.

Правда, большинство русских воинов уже были вооружены пищалями, то есть ружьями, стреляли пулями, но находились в войсках, совершавших ливонский поход, ещё отряды и лучников.

– Лучников сюда! Лучников!

Прибыли лучники. Перестали русские стрелять из ружей. Вышли лучники вперёд.

И вот… Всё изменилось на поле боя. Стреляя по русским, немецкие солдаты не видели теперь цели. Уходят пули куда-то в ночь. Зато русские лучники по ружейным вспышкам определяли место, где находились немецкие стрелки, и тут же без промаха били рыцарей.

Ночное сражение продолжалось полтора часа. Лучники и решили его исход. Бросились в завершение боя русские врукопашную. Не удержались ливонские рыцари. Дрогнули. Побежали.

Русские ратники гнали их несколько вёрст. Дошли до глубокой реки. Рядом оказался мост. Кинулись на него рыцари. Не выдержал, обвалился под их тяжестью мост. Многие потонули.

Правда, сам Кетлер остался жив. Бежал он с немногими уцелевшими немецкими солдатами.

– Э-эх, пожалела его стрела!.. – сокрушались лучники.

Три Ивана

– Ну, ну, расскажи.

И вот уже в какой раз Абдул-Кериб начинал рассказывать про Кавказ. Про высокие горы, про вечные снега на вершинах гор. Про глубокие ущелья, стремительные реки. Про дома, повисшие над горными обрывами. Про крик орлов и разноцветье высокогорных трав.

Слушал зачарованно молодой ратник Иван Верша.

Поражался, услыхав про горы:

– Чтобы земля и так вздыбилась!

Поражался, узнав про снега на горах:

– Как же так? Как же так? Оно раз горы, так к солнцу ближе!

Абдул-Кериб из Черкесии. Не один он. Принимали участие в Ливонской войне несколько отрядов людей с Кавказа.

Сдружился с Иваном Абдул-Кериб. Вместе под Нарвой были. На стены других крепостей ходили. Под Нейшлосом сражались оба.

Крепость Нейшлос стояла на северном берегу Чудского озера. Важен Нейшлос для русских. В этом месте из озера вытекает река Нарова. По реке Великой, затем по Чудскому озеру и Нарове проходил речной путь из русского Пскова в Балтийское море. Перекрывала немецкая крепость этот путь.

Здесь, под Нейшлосом, Иван Верша и совершил свой солдатский подвиг. Спас он от смерти Абдул-Кериба. Обрушился рыцарь с мечом на черкеса. Хорошо, оказался рядом тогда Иван. Бросился ратник под рыцарский взмах. И как затем всё случилось, даже представить трудно. Вырвал на взмахе он меч из рук рыцаря. И тут же немца тем же мечом сразил.

Поражались тогда другие:

– Эка же сила!

– Эка же удаль!

Выходит, немец меч на погибель себе ковал.

Обнял друга Абдул-Кериб.

– Кунак. Кунак. Верен буду тебе до гроба.

Приглашал он Ивана к себе на Кавказ:

– В горы поедешь. Восходящее солнце увидишь первым. Мечтал Иван Верша попасть на Кавказ. Подняться в горы и первым увидеть солнце.

Не судьба. Погиб он вскоре при штурме новой ливонской крепости.

Вернулся с войны домой Абдул-Кериб. Женился. Родился сын у Абдул-Кериба. В память о русском друге назвал он его Иваном.

Второй родился сын у Абдул-Кериба. И этого тоже назвал Иваном.

Третьего сына Абдул-Керибу судьба послала.

– Быть и тебе Иваном! – сказал Абдул-Кериб.

Старший, средний и младший – три брата, три Ивана растут на Кавказе.

Красный крест по белому

Сенька Косой и Курбат Босой – московские мальчишки. Два соседа, два одногодка. Друзья они, неразлучные приятели.

Растолковывал как-то Курбат Сеньке про ливонских рыцарей:

– В латах они, в доспехах. А сверху плащ белый. На плаще, на груди и на спине, – красный крест по белому.

Живут Сенька и Курбат на берегу реки Яузы. А напротив, на левом берегу реки, на высоком холме, – монастырь, Андрониковым называется.

Крутился как-то Сенька Косой возле Андроникова монастыря, заглянул за монастырскую стену – и ахнул. Идёт человек по подворью.

«Рыцарь, – соображает Сенька. – Ливонский рыцарь!» Не верит. «Рыцарь, неужто рыцарь?!» И сразу же: «Так это же снится». Ущипнул себя в руку, ущипнул себя в щеку. Нет, не снится. Кошельком раскрылся у Сеньки рот.

– Откуда же здесь, на Яузе, ливонский рыцарь?!

Метнулся к другу:

– Курбат! Курбат!

Рассказывает, торопится:

– Красный крест по белому. Доспехи. Латы. Ливонский рыцарь!

– Не врёшь?

– Прибей меня гром!

Бегут они к Андроникову монастырю.

– Красный крест по белому, – повторяет Сенька.

Прибежали, сунулись за ограду. Никого за оградой. Пусто.

Какой-то монах одиноко бредёт по монастырской площади. Галка, с ближайшего дерева глянув на мальчишек, недовольно каркнула.

Смотрит Курбат на Сеньку. Обманул!

– Таратуй, обманщик, – сказал Курбат.

Зря он обижался на Сеньку.

В первых же боях с Ливонским орденом русскими в плен было взято много немецких рыцарей. Приказал Иван Грозный отправить пленников в Москву. Показать народу. Часть из них как раз и поместили временно рядом с Яузой в Андрониковом монастыре.

И вот:

– Ведут!

– Ведут!

Несётся по московским улицам:

– Ведут!

– Ведут!

Несётся по московским улицам:

– Рыцари!

Сенька Косой и Курбат Босой тоже вместе со всеми дивиться на немцев бегали.

Гонят пленных рыцарей по Москве.

– Вон он! Вон он! – кричит Сенька. Тычет пальцем на высокого рыцаря.

Идёт тот, ссутулив плечи. В доспехах, в латах. На плаще – красный крест по белому.

Смотрят на пленных немецких рыцарей московские жители. – Значит, сила сломила силу.

Кормление

– Новый князь – на кормление!

– Новый князь – на кормление!

Новость неслась по городу Любиму. Передавалась из дома в дом, от одного жителя к другому.

Царь за заслуги своим приближённым раздавал вотчины и даже целые города. Получивший такой дар имел право с населения собирать в свою пользу всякие подати и налоги. Это и называлось кормлением.

Успехи русских войск в Ливонии продолжались. Шла к царю Ивану тогда удача. Русские войска во многих местах вышли к Балтийскому морю, доходили до Риги, до Ревеля, даже до прусской границы. Пало немало ливонских замков и городов.

Стоял август 1560 года. Иван Грозный приказал штурмовать Фелли́н. Крепость Феллин считалась одной из лучших в Ливонии.

Окружили её русские войска, перекрыли все пути, начали осаду города.

Прошёл слух, что в крепости находится бывший великий магистр Ливонского ордена – Фюрстенберг. Долго пробыл во главе ордена Фюрстенберг. Всего лишь год, как заменил его Кетлер. Стар Фюрстенберг. Более молодой пришёл к власти. Не удалось под Вейсенштейном взять Кетлера в плен. Мечтают ратники теперь захватить Фюрстенберга.

– Схватили?

– Схватили!

Смельчаки ходили в разведку. Верно, в крепости находится Фюрстенберг.

Три недели под ударами русских пушек держалась ливонская крепость, но вот пушки пробили стены. Сдался упорный Феллин.

Взяли русские крепость:

– Где Фюрстенберг?

– Где Фюрстенберг?

– Здесь Фюрстенберг.

Разыскали. Схватили. К царю доставили. Рад Иван Грозный большой победе. Благодарит за Феллин, за Фюрстенберга воевод и ратников.

Ждут в городе Любиме нового князя на кормление.

Прибыл.

Интересуются жители у слуг:

– Откуда?

– Из Ливонии.

– Значит, за воинские заслуги. За победы великие. Как звать?

– Фюрстенберг.

– Как-как?

– Фюрстенберг.

Разводят жители руками.

– Неизвестный какой-то, вроде нерусский, заморский князь.

Когда Фюрстенберга вели к русскому царю, не ожидал бывший великий магистр пощады. Стар Фюрстенберг. Горд Фюрстенберг. Не дрогнет перед русским царём. Не упадёт на колени. Не побоится смерти.

Не дрогнул великий магистр перед русским царём.

Не упал на колени.

Не побоялся смерти.

Готов был Фюрстенберг к худшему. Глаза поднял к небу. С жизнью прощался.

Однако неожиданно милостиво встретил его царь Иван. Долго смотрел на старика. На седины его, на морщины. О чём-то думал.

Затем отпустил Фюрстенберга. Все поражались: распорядился Иван Грозный отправить старика в город Любим на кормление.

Кормили, поили его горожане. До самой смерти в Любиме прожил.

Победы русских войск в Ливонии нанесли сокрушительные удары по Ливонскому ордену. Теперь с падением Феллина он и вовсе распался.

Говорили тогда в России:

– Александр Невский начал, а мы добили.

Как военная сила скончался Ливонский рыцарский орден. Зачеркнула его История.

Глава пятая

Накатилась волна и отпрянула

Всю свою жизнь царь Иван IV боролся с боярами, боролся за упрочение своей царской власти. Он хотел видеть Россию объединённым, мощным государством. Лишь сильная царская власть, по его мнению, могла сделать это. Бояре не хотели терять своих прав. Упорно сопротивлялись. Противодействие бояр Иван IV решил сломить силой.

В 1565 году Иван Грозный создал опричнину – особое войско из приближённых и верных ему людей.

Наступило суровое время. Беспощадно расправлялся царь Иван со своими настоящими и предполагаемыми врагами. Отправлял людей на казнь, на муки. Опричники, а часто и сам царь проявляли поразительную жестокость.

О тяжёлых годах опричнины, о необузданных, неуравновешенных чертах характера царя Ивана IV вы и узнаете из рассказов, составивших пятую главу этой книги.

Новые обиды

Случилось это ещё до похода русских войск в Ливонию.

Заболел тяжело царь Иван. Пошёл слух, что не выживет. Возник вопрос о судьбе престола. Совсем недавно у царя Ивана родился сын. Назвали мальчика Дмитрием. Крохотный он совсем. В пелёнках ещё барахтается.

Плохо царю Ивану. Смерть действительно вот-вот постучится в двери. Потребовал тогда Иван от бояр, чтобы они присягнули на верность маленькому Дмитрию.

Зашептались бояре:

– Не нужен нам малолеток.

– Не хотим пелёночника.

– Не хотим Захарьиных.

Не хотят бояре Дмитрия, опасаются, что тогда власть в стране достанется Захарьиным – родственникам царицы Анастасии, матери маленького царевича. Многие же из бояр сами мечтают об этой власти.

Присяга в те времена считалась принятой, если человек поцелует крест. Иван IV требовал от бояр немедленного целования креста. Многие присягнули. Однако нашлись и такие, которые прикинулись больными. Князь Иван Шуйский под каким-то предлогом и вообще попытался от целования креста отказаться.

Заколебался и один из героев Казанской битвы, князь Александр Борисович Горбатов-Шуйский.

Время было напряжённое, неясное.

Бояре стали называть свою кандидатуру на русский престол. Произносили имя князя Владимира Старицкого. Князь Владимир Андреевич Старицкий был двоюродным братом Ивана Грозного. Строен, статен, красив князь Старицкий. Посмотришь на царя Ивана, посмотришь на князя Владимира Андреевича – не царём Иваном, Старицким залюбуешься.

А главное, характером он незлобив. С таким боярам ужиться проще. Потянулись к Старицкому все те, кто был вообще против сильной царской власти. Все те, кто мечтал о том, чтобы сохранилось всё по-старому, не были нарушены прежние боярские права и боярские привилегии. Оказался в те годы Старицкий не только соперником Иванова рода на русский престол, но как бы и врагом самой идеи Ивана Грозного о государственном единоначалии.

Царю Ивану становилось всё хуже и хуже. Бояре подходили на цыпочках к комнате больного.

– Дышит?

– Пока дышит.

– Скоро?

– Скоро.

С минуты на минуту ждали конца. Не сбылись боярские ожидания. Царь Иван пересилил болезнь. Пройдут годы. Не забудутся царём Иваном ни старые боярские, ни новые обиды. Поднимется тяжёлая рука государева.

«Не нужно царя другого»

В воскресенье 3 декабря 1564 года царь Иван Грозный неожиданно покинул Москву. Увёз семью, забрал с собой казну и дорогие иконы, а также большую свиту.

Затихли все. Следят, куда же движется царский поезд.

Вот она, первая весть:

– Прибыл в село Коломенское. (Это было недалеко от Москвы.)

Через две недели:

– Прибыл в Троицкий монастырь. (Это уже от Москвы изрядно.)

Прошло ещё время:

– Прибыл в Александрову слободу. (Почти сто вёрст от Москвы Александрова слобода.)

Ждали новых вестей. Однако дальше царь Иван не двинулся. Остался он в Александровой слободе.

Через месяц царь направил в Москву послание. Сообщал Иван Грозный, что отрекается от престола.

Растерялись бояре. Не знают, печалиться, радоваться ли. Вот и боярин Мансур Дупло. Всё думал, как поступить: выступать за Иваново отречение, не выступать? Скажешь – да, а царь одумается, и попадёшь на плаху.

Бегал Мансур Дупло к другим советоваться. Пришёл к соседу, князю Фаддею Затонскому. Мол, что скажешь, соседушка-князь.

Конечно, рад был бы князь Фаддей Затонский, если бы царь Иван действительно отрёкся от трона. Однако ушёл он от прямого ответа. Осторожен, осмотрителен князь Фаддей.

Пошёл боярин Дупло к другому соседу, боярину Истоме Лыкову. Конечно, рад был бы Истома Лыков, если бы царь Иван покинул русский престол. Однако вслух свои мысли произносить не стал. Выжидал, осторожничал боярин Истома Лыков.

В своём послании царь Иван говорил не только о желании уйти от власти. Он высказывал также жалобы на бояр и приказных людей, упрекал их в нерадивости и даже в изменах.

Заёкали боярские сердца.

Из Александровой слободы царь Иван обратился и к чёрному, то есть к простому посадскому, люду. Однако тут уже не было грозных суровых слов. Писал царь, чтобы посадские люди «никакого сумнения не держали», что опалы на них не будет и царского гнева нет.

Забурлила Москва.

Устали посадские от боярских смут. Они – за царя Ивана. На стороне царя и купеческий люд. Поощряет государь дела торговые. «Наш он царь, хотя и крутой, и грозный. Не нужно царя другого».

Должны были высказать своё мнение князья и бояре.

Чертыхнулся боярин Мансур Дупло. Однако сказал:

– Не нужно царя другого.

Чертыхнулся князь Фаддей Затонский. Однако сказал:

– Не нужно царя другого.

Чертыхнулся боярин Истома Лыков. Однако сказал:

– Не нужно царя другого.

И другие князья и бояре за царя Ивана слова сказали.

В Александрову слободу были направлены посыльные. Просили они, чтобы царь Иван «государства своего не оставлял» и всем владел и правил, как посчитает нужным.

Принял Иван Грозный послов из Москвы. Выслушал. Согласился остаться на русском троне. Ушли посыльные.

Сверкнули глаза Ивановы. Налились свинцом.

– Ужо!

Сжались в кулаки, до боли в пальцах, царёвы руки. Поднял он посох и грозно по полу стукнул.

Особые

Дивились все на Гришку Плещеева.

– Ну и ну!

– А зачем же собачья морда у седла?

– Шерсть-то, шерсть-то к чему, как метла, на конце кнутовища?

Ухмылялся Гришка. Выпячивал губы:

– Для опознания.

Сидит Гришка на высоком коне. Сверху на Гришке грубая, почти нищенская роба. Откинул край: с внутренней стороны роба подбита овчинным мехом. Откинул сильнее. Под робой – нарядный кафтан. Суконный. Золотом шитый. Заметили люди – снова мех, но не овчинный теперь, а то ли куний, то ли соболиный. Дорогой, редкий.

– Ого!

Но не столько людей поразил Гришкин наряд – бедная роба и дорогой кафтан, – сколько то, что к шее лошади, на которой сидел Гришка, была привязана собачья голова. В руках у Плещеева плеть. На её конце метёлкой болтается кусок шерсти.

– Дивное что-то, – поражаются люди.

Поселившись в Александровой слободе, Иван Грозный провозгласил опричнину («опри́чнина» от слова «опри́чный» – «особый») – создал отдельный, особый воинский корпус. В него было зачислено 1000 человек.

Гришка Плещеев – один из опричников.

– Что же это такое? – интересуются люди.

– При царе будем, – отвечал Гришка.

– Так мы ж тоже все при царе.

– Это другое дело, – растолковывал Гришка. – Мы опричные. Мы особые. Царь нам верит. Царь выделяет. Но, но! – прикрикнул на сдвинувшуюся было лошадь. – Стой!

Давно уже зрел у Ивана Грозного план нанести решительный удар по боярству. И вот создана опричнина.

Отбирал царь людей в опричники с особым расчётом. Попали туда и богатые люди из старых княжеских родов, и представители боярской знати. Но большинство опричников были выходцами из незнатных фамилий или из малоземельных дворян. Выдвигал таких людей Иван Грозный. Поддерживал. Считал, что они будут более преданно служить и ему, и государству.

Гришка Плещеев был как раз из таких – небогатых.

– А голова-то собачья зачем? Голова у конячьей шеи? – не отпускают Гришку жители.

Посмотрел Гришка с высоты на людей:

– Будем кусать, как собаки.

– А метла?

– Выметать всё крамольное, царю неугодное.

Присвистнул Гришка. Коня вшпорил. Умчался.

Заболталась на скаку собачья голова. Заметалась на кончике плети волосяная метла по ветру.

Старый и новый

Стоял в тот день крик по всему Белёву. С насиженных дедовских мест выселяли князя Данилу Гавриловича Холмского. Несколько веков тому назад, ещё при Ярославе Мудром, здесь поселились Холмские. Вот ведь с каких годов.

Любит князь свою вотчину, свой Белёв. Любит Оку, хотя она ещё и не очень широка в этих местах. Любит простор под Белёвом. Лес, что на той стороне реки.

Всё и всех знает здесь князь Данила Гаврилович. И князя все знают. Приросли к нему. И дворяне, и страдники, то есть крестьяне, и все остальные. Есть на кого опереться князю. Вот уж где-где, а здесь, в Белёве, он воистину – князь. Владыка.

И вот приказ царя Ивана – выкатывайся из родного гнезда, князь Данила.

Под опричнину Иван Грозный отдавал целый ряд уездов и городов. Сюда вошли Можайск, Вязьма, Ростов, Ярославль, Козельск, Вологда, другие города. Вошёл и Белёв. Из опричных городов и уездов царь приказал выселять старых владельцев и вместо них помещать опричников.

Не без умысла так поступал Иван Грозный. Прав князь Холмский: отрывал царь неугодных ему князей и бояр не только от старых вотчин, но главное – от старых связей, привязанностей и привычек. Лишал опоры и тех корней, которые давали им власть.

Чернее тучи ходит князь Холмский по отчему дому.

– Так-то – за родовые заслуги. Собирайся. Езжай. Да куда? В казанские земли. К чёрту под язык, к сатане под лавку! – ругался князь.

Действительно, многих князей и бояр Иван Грозный переселял на Среднюю Волгу. И тут есть расчёт у царя Ивана – пусть обживают русские новые земли.

Не может успокоиться князь Холмский:

– Ирод! Подальше от Москвы гонит. Своих-то – к себе, поближе.

И в этом тоже не ошибался Холмский. Окружил царь Иван Москву надёжным кольцом опричников.

Отдают земли, усадьбу, дом и всё ранее принадлежавшее князьям Холмским опричнику… Князь Данила Гаврилович даже фамилии не запомнил. Первый раз слышит.

– Ни роду, ни племени, – снова кривится князь. – Э-эх, клюкой бы, вурдалака, по темени! – Повёл головой по кругу: нет ли кого поблизости. И в мыслях, затаённых, запрятанных: «Заодно б и его той же клюкой – царя-ирода, Ивашку».

Приказ есть приказ. Собрались Холмские. Покатили телеги.

А навстречу тоже идут телеги. Опричник. Новый владелец едет.

Рюриковичи

Красив князь Владимир Старицкий. Незлобен. А главное – смелый и добрый воин.

Ходил под Казань воеводой Владимир Старицкий. Отличился в боях под Казанью.

– Брат мой. Кровь моя, – не раз говорил Иван Грозный, обращаясь к своему двоюродному брату, Владимиру Старицкому.

Оба они из Рюриковичей, то есть потомки знаменитого русского князя Рюрика. Нет на Руси других, кроме них, потомков.

Хотя и ценил царь Иван Владимира Старицкого, однако всё же где-то на душе у царя всё время неспокойно было. Понимал царь Иван, что многие и среди князей, и бояр, и детей боярских, и просто дворян и людей служилых не его, Ивана, а князя Владимира Андреевича видеть русским царём желали бы.

А тут ещё нашлись шептуны.

– Ты, батюшка, да князь Владимир – всего лишь двое вас осталось из Рюриковичей.

Намекали наушники Ивану Грозному, что, мол, и князь Старицкий из царских кровей, мол, и он право на русский престол имеет.

– Остерегись, остерегись, государь!

Ударило Ивана Грозного по больному. Принялся коситься в сторону Старицкого. К тому же пошли ночные видения. Стал являться во сне царю Ивану князь Владимир. И всё в одном виде: идёт князь Владимир Старицкий со скипетром в руке, в царских регалиях.

Мучают царскую душу страшные подозрения. Точат, терзают грудь.

Не выдержал царь Иван. Начал с того, что лишил он князя Старицкого его Старицкой вотчины. Переселил.

– Не будет гнезда осиного!

Свою родную тётку – мать Владимира Старицкого, злую на язык княгиню Евфросинью, – тоже не забыл. Постригли, погнали силой её в далёкий монастырь, в монахини.

Чуть отлегло от души у Грозного. И тут…

– Признался!

– Признался!

– Кто признался?

– Повар.

Сыскались недобрые, злые люди. Подкупили они царского повара, и тот показал, будто бы князь Владимир Старицкий дал ему яд, требуя, чтобы тот отравил царя.

Хотел было усомниться Иван, да что-то внутри: «Так и есть, так и есть. Так оно даже лучше. Возрадуйся».

Перекосилось лицо у Грозного.

– Смерть!

Схватили царские слуги князя Владимира Андреевича. Заставили выпить отраву. Скончался Владимир Старицкий.

Успокоился Грозный: один он остался теперь из Рюриковичей.

«Перебираем»

Расправы царя Ивана Грозного над боярами начались ещё до гибели князя Владимира Старицкого. В числе первых был казнён один из героев казанской победы, воевода Александр Борисович Горбатов-Шуйский. Не простил ему царь Иван колебаний в тот день, когда лежал он при смерти и когда присягали бояре на верность малолетнему сыну Ивана Грозного, царевичу Дмитрию.

Погибли боярин Головин, князья Оболенские, погибли другие.

После смерти князя Владимира Старицкого были казнены боярин Иван Иванович Турунтай-Пронский, воевода Кирик-Тырнов, князья Шаховские, князья Ушастые. И пошло. И пошло.

Беспощаден царь Иван к своим настоящим и предполагаемым врагам. Подозрителен. Гору в песчинке видит.

Свирепствуют опричники. Придумывают разные казни: одного посадят на кол, другого четвертуют, третьего тонкой верёвкой надвое перетрут.

Пример подаёт сам царь.

Воевода Никита Козаринов-Голохвастов, опасаясь царской немилости, бежал из Москвы, постригся в монахи и тайно поселился в какой-то лесной обители. Не избежал он державного гнева. Разыскали его опричники.

– Найден, – доложили царю.

– В лесной обители?

– В монахах укрылся, великий царь.

Приказал Грозный прикатить бочку пороха. Усадили на бочку Голохвастова. Подвели, подожгли фитиль.

– Он же монах, он ангел! – рассмеялся злорадно царь. – Вот пусть и летит на небо.

Грохнул громом зловещим взрыв.

Долгие годы Ивану Грозному честно служил боярин Иван Петрович Фёдоров-Челяднин. Одним из главных был он в Боярской думе. Ценил его Грозный. И вдруг резко изменилось к нему отношение. Показалось царю, что Челяднину мало почестей, жаждет он большей власти.

Вызвал Грозный его во дворец. Подвёл к царскому трону:

– Садись!

– Что ты, государь. Что ты!

– Садись!

Не знает Челяднин, как поступить. И престол царский занимать негоже, и ослушаться царя нельзя.

– Садись! – закричал Иван. Грозно глаза сверкнули.

Сел Челяднин.

– Ты имеешь то, что искал, – произнёс царь. Взял кинжал и заколол Челяднина.

Ожидал расправы и воевода князь Василий Прозоровский.

Узнал Грозный, что Прозоровский любил медвежью охоту.

– На медведя ходил?

– Ходил, государь.

Приказал Грозный пригнать медведя.

Привели медведя. Большого. Шатуна. Злого. Голодного. Распорядился Иван Грозный выпустить его на Прозоровского.

Растерзал шатун безоружного человека.

Продолжаются казни. Карает Иван Грозный правого, неправого. Рушит боярство.

– Перебираем людишек. Перебираем.

Новгород

– А-а-а! За что, батюшка?!

Сабля опричника сверкнула, как молния. Покатилась с плеч голова несчастного.

Древний Новгород – чудо родной земли. Река Волхов. Озеро Ильмень. Новгородский кремль. Башня Княжья. Башня Дворцовая. Знаменитый Кукуй. Софийский собор. Церковь Покрова. Церковь Входа в Иерусалим. Вечевая площадь. Знаменитая Торговая сторона.

Был когда-то Новгород самостоятельным, не зависящим от Москвы городом. Его даже называли Господин Великий Новгород. При царе Иване III, деде Ивана Грозного, Новгород потерял свою независимость и был присоединён к Москве.

Жил в Новгороде Неудача Цыплятев. Из богатых он людей, из зажиточных. Нет уже прежней знатности у Новгорода. Однако Неудача Цыплятев по-прежнему его называет:

– Господин Великий Новгород.

Да и другие называют. Есть и такие, которые вообще против Москвы недоброе скажут.

И вот кто-то донёс в Москву царю Ивану Грозному, что якобы новгородцы вынашивают план измены. Поверил Грозный доносу. Даже обрадовался. Имеются в Новгороде недовольные. Вот и есть повод у Ивана Грозного утвердить свою окончательную власть над Новгородом.

В январе 1570 года во главе 15-тысячного опричного войска Иван Грозный неожиданно появился на берегах Волхова.

Установили опричники вокруг Новгорода сторожевые посты и заставы. Приказ:

– Всех задерживать. Никого не выпускать из города.

Больше месяца пробыл Иван Грозный в Новгороде. Всё это время не прекращались казни.

Был схвачен и Неудача Цыплятев.

Пытали его опричники.

– Измену умышлял?

– Упаси Господи!

– «Господин Великий Новгород» говорил?

– Так это по глупости.

Короток суд у опричников. Вместе с другими погнали Цыплятева к Волхову. Тут главное место казни. Сотни людей в те дни лишились здесь жизни. Погиб и Цыплятев.

Сбросили опричники тела казнённых в Волхов. На их место новых ведут людей.

Что там за скорбный голос идёт над Волховом? Это не выдержал, плачет Волхов.

Малюта Скуратов

– Малюта Скуратов!

– Малюта Скуратов!

Вот он промчался верхом на коне. Налево, направо стегнул нагайкой. Метнулись люди в разные стороны.

– Малюта Скуратов!

– Малюта Скуратов!

Много преданных опричников у Ивана Грозного. Действительно, псом голодным не то что измену, даже самую малую кроху любой непокорности выгрызут, действительно, любого неугодного царю, как метлой, выметут. На первом месте Малюта Скуратов.

Уж если сердца нет у кого, так это у него – у Малюты Скуратова.

Уж если совести нет у кого, так это у него – у Малюты Скуратова.

Уж если стыда нет у кого, так это у него – у Малюты Скуратова.

Бровью не поведёт, жилкой не дрогнет Малюта при самой безжалостной казни.

Казнили Ивана Висковатого. Был он одним из умнейших людей в государстве. Долгие годы руководил Посольским приказом. Попал в немилость. Казнили Висковатого распятием на брёвнах. Добивали ножами.

Малюта, конечно, в первых. Первым подошёл и ножом ударил. Ударил. Усмехнулся. Нагайкой щёлкнул.

Казнили государственного казначея Никиту Фуникова-Карцева. И здесь он, Малюта, первый. Необычная смерть и у Фуникова. Казнили его водой. Сам Малюта её и придумал. То льёт на Фуникова из ведра кипящей водой, то холодной. Опять кипящей, опять холодной.

Льёт горячей, приговаривает:

– Погрейся, злодей, погрейся.

Льёт холодной, приговаривает:

– Остынь, злодей, остынь.

И снова:

– Погрейся, злодей. Остынь. Погрейся, злодей. Остынь.

Наслаждается Малюта страданием человека.

Когда казнили Михайло Темрюковича – был он родным братом второй жены Ивана Грозного, кабардинской княжны Кученей – Марии Темрюковны, – сажали его на кол, так первым он же, Малюта, его подсаживал. Ухмылялся:

– Ловчее, Михайло, ловчее. Садись поудобнее.

Зло посмотрел на мучителя Михайло Темрюкович.

Расхохотался Малюта. Ударил плёткой. А ведь были в неразлучных друзьях до этого.

Трудно вспомнить все душегубства Малюты. Клещами людей разрывал. На слабом огне сжигал. Руками душил за горло.

Палач он из палачей.

Даже Грозный и тот подивился как-то:

– Откуда лютость в тебе такая, Малюта?

Ощерился в улыбке Малюта. Рад, что царя поразил:

– Служу тебе правдой, отец-государь. А людишки – что? Горох же людишки, просо.

Крепко запомнилось на Руси имя Малюты Скуратова. Из века в век, если скажут про человека: «Эх ты, Малюта!», «Эх ты, Скуратов!» – это значит, такой человек довёл других до последней точки. Жестокий, безжалостный человек. Предел в пределе.

Обесславил, обесчестил Малюта некогда доброе русское имя. Исчезло имя. Пойди поищи Малюту.

Суровый век

Заговорили как-то дьяк Чепурной и подьячий Третьяк о грозных делах Ивановых.

– Грозный, грозный у нас государь.

– Мало грозный. Слово едино – лют.

Говорят они шёпотом, ухо в ухо. Вдруг как услышат стены – будет им за слова крамольные.

Лютый, лютый. Слово едино – кат[2].

Говорят они тихо-тихо. Голос пухом плывёт сквозь зубы. Вдруг как услышит небо – будет им за слова змеиные.

И крут и лют, конечно, царь Иван IV. Грозным не зря называется. Словом недобрым в истории поминается.

Много шло от несдержанного характера царя Ивана. Во многом виноваты были бояре. С малых лет нет царю от бояр покоя. Есть и ещё причина. Жил Иван Грозный в то время, когда по всей Европе правилом стала для королей жестокость. Соревновалась суровость тогда с суровостью. Крутое время повсюду было.

Франция. В те же годы, когда правил в России Иван IV, произошла здесь знаменитая Варфоломеевская ночь. При короле Карле IX в одну из ночей в Париже из-за религиозных несогласий была уничтожена почти половина французской знати. Сам французский король мечом убивал своих подчинённых.

Испания. Современник Ивана Грозного – испанский король Филипп II всегда с радостью отправлялся на площадь Майор в Мадриде, где на бесчисленных кострах сжигали виновных и невиновных людей Испании. Никогда не улыбался Филипп II. Лишь здесь, на мадридской площади, появлялась на лице у короля улыбка. И было это в минуту человеческой смерти.

Швеция. Король Эрих XIV в припадках безумной злобы рубил без счёта головы своим приближённым.

Англия. Когда возраст короля или время его правления были кратны числу «семь», то есть делиться могли на семёрку, в стране по этому поводу производились специальные казни – приносились в жертву каким-то никому не известным силам жизни совсем безвинных людей.

XVI век. Жестокий век. Льётся и льётся кровь человечья.

Слыхали дьяк Чепурной и подьячий Третьяк о жестокостях в западных странах. Говорили:

– Так ведь то далеко. За межой. В тридесятом царстве.

И опять за своё.

– Лютый, лютый у нас государь.

– Люты государь и время.

Как ни таились дьяк Чепурной и подьячий Третьяк, да всё же, видать, услышали стены их несогласные, дерзкие речи. Схвачен Чепурной. Схвачен Третьяк.

Сидит на колу Третьяк. Чепурной на куски иссечён.

Жестокое время. Суровый век.

Накатилась волна и отпрянула

1570 год. Неспокойно на южных границах Российского государства. Войска давнего врага России, крымского хана Девлет-Гирея, появились под Новоси́лем, под Рыльском. Поднимались и дальше на север. Доходили до реки Упы, до города Тулы.

Новую негаданную беду принёс и следующий, 1571 год. В мае крымские войска неожиданно появились у стен Москвы.

Мирошка Кривая Нога, дворовый человек боярина Ивана Дмитриевича Бельского, мчал к дому от самого Таганского луга с оленьей прытью.

– Тьма крымских людей идёт! Тьма-а! – вопил Мирошка.

Нелегко пробираться домой Мирошке. Много разного народа в те часы на улицах Москвы скопилось. Не удержали русские воеводы Девлет-Гирея ни на Оке, ни у Серпухова. Бросились жители окрестных городов и сёл к Москве. Искали в городе укрытия и спасения. Забили беженцы московские улицы.

Бежит Мирошка, торопится. Натыкается на стариков, на женщин, на плачущих детей. Чуть ли не по человеческим головам перебирается.

Примчался домой Мирошка.

– Пришлых людей тысячи! – кричит. – Крымских людей тысячи!

С огромной армией подошёл крымский хан Девлет-Гирей к Москве.

Подожгли крымцы городские посады. Загорелись окраины города. Сильный ветер понёс огонь к центру. Пламя охватило Китай-город, перебросилось в Кремль. Заполыхала гигантским костром деревянная Москва. Забушевало, загудело кругом пожаром.

Огонь вплотную подошёл и к усадьбе боярина Бельского.

Смотрит боярин, смотрят другие. Куда от беды укрыться? Слева, справа огонь. Перед тобой огонь. Со спины огонь. Жаром кругом полыхает. Смерть в обнимку с огнём шагает.

– Батюшка боярин, Иван Дмитриевич! В погреб! – во всю грудь завопил Мирошка.

Бросился Бельский, бросились другие в погреб. Влетел Мирошка. От быстрого бега и страха:

– Уф!

Не спас их погреб. Хотя был и каменный. Задохнулись от дыма, от чада люди.

Сотни, тысячи москвичей погибли тогда от огня и в огне. Прошёл огонь по городским концам, словно коса по полю.

Устрашился огня и Девлет-Гирей. Побоялся вступить в пылающий город.

Накатились крымцы, как волна, на Москву. Как волна, от неё и отпрянули.

Сгорела Москва. Ни деревянного шеста не найдёшь, ни столба на пустынном месте. Путнику коня привязать не к чему.

Фрося

Как ком с горы, как колесо в пути, катились на Русскую землю новые беды. То утихая, то вспыхивая с новой силой, шёл по русским городам и сёлам великий мор.

В 1563 году жестокая эпидемия сыпного тифа обрушилась на город Полоцк. Через два года эпидемия в Полоцке вспыхнула вновь. Затем она перебросилась в Великие Луки, в Торопец, в Смоленск. Страшная болезнь захватывала всё новые и новые области Русского государства. Не пощадила она и Москву.

Гулял мор по России и в 1570-м, и в 1571 году. На смену тифу пришла чума.

Девочка Фрося жила в Пскове. Подобралась и к Пскову смерть. За новостью входит новость.

Померли сразу трое на соседней от Фросиного дома улице: бабка Лукьяна, внучка Татьяна, старик Федул.

Померли сразу пятеро на поперечной улице: гончар Еремейка, бондарь Евсейка, дети – Иван, Кудеяр, Ларюк.

Гуляет по Пскову, как ветер, смерть. Стучится к любому в двери. Подходит всё ближе и ближе к Фросиному дому.

Помер Евграф Телега. Это сосед, что живёт от них справа.

Помер Киприан Заноза. Это сосед, что живёт от них слева.

Скончались лучшие из лучших подружек Фроси: Анна, Степана, Кулиса, Анфиса.

Заволновались отец и мать. Куда-то ходили. О чём-то шептались. Смотрит Фрося: готовит отец телегу. Впрягли коня. Усадили Фросю. Бежит лошадёнка. Катит телега.

Едут и Фрося, и мать, и отец. Путь их – к востоку, к Новгороду. Ищут они тут от чумы спасенья. Бежит, то как стрела, то вдруг, как змея, дорога. Среди лесных чащоб и болот петляет. На взгорки ползёт, ковыляет низинами. Вот и показались соборы Новгорода.

Вдруг застава. Стрельцы с пищалями.

– Куда?

– В Новгород, – ответил отец.

– Откуда?

– Из Пскова.

– Хватай! – закричал караульный.

Опасались новгородцы, как бы к ним из Пскова не пришла чума. Не знали родители Фроси, вышел приказ: всех, кто приезжает из Пскова в Новгород, тут же хватать и бросать в огонь.

Жестокое время. Жестокие меры. Схватили, потащили на гибель родителей Фроси. Хотели бросить в огонь и девочку. Однако нашёлся среди караульных жалостливый. Удержал он других от страшного дела. Уцелела, не умерла девочка Фрося.

Всюду добрые люди встретятся. На доброте человеческий мир и поныне держится.

И сын, и внук

Заявил крымский хан Девле́т-Гире́й, что на следующий год он опять с войсками придёт в Москву. Даже письмо Ивану Грозному специальное написал. Угрожал вновь разорить Москву, а самого царя взять в плен и привести на аркане в Крым.

Сдержал свою угрозу Девлет-Гирей. Летом 1572 года двинул он снова огромную армию на Москву. Взял Девлет-Гирей в этот поход и сына, и внука.

Сыну говорил:

– Запоминай. Рассказывать будешь, как царя Грозного брали в плен.

Внуку говорил:

– Запоминай. Передашь своим детям, внукам и правнукам, как полонили царя московского, как брали Московский Кремль.

Движут на север крымцы. Сотня идёт за сотней. Тысяча движет за тысячей. Бьют кони копытами в травы, в землю. Поднимают степную пыль.

Едет Девлет-Гирей.

Едет сын.

Едет внук.

Всё ближе Москва, всё ближе. Сто вёрст до Москвы осталось. Семьдесят. Пятьдесят. Впереди небольшая река Лопасня. Здесь у её берегов, в 45 километрах от Москвы, вблизи деревни Молоди, и встретились русские в главной битве с войсками Девлет-Гирея.

Давит, давит Девлет-Гирей.

Стоят, не колеблются русские.

Послал Девлет-Гирей в битву сына.

Погиб в сражении сын.

Послал Девлет-Гирей внука.

Убит в сражении внук.

Не будет детей у сына. Не будет у внука внуков. Устояли русские в жарких схватках. Разбиты враги у берегов Лопасни. Не достались крымскому хану ни Москва, ни Московский Кремль, ни московский царь. Рухнули планы Девлет-Гирея.

Гудят, переливаются в летнем небе могучим звоном московские колокола. Встречает Москва победителей.

Победа при реке Лопасне имела огромное значение в жизни России. Дело в том, что к этому времени царь Иван разуверился в опричнине. Это опричные воеводы допустили в 1571 году крымские войска к Москве. А многие из опричников и вовсе к своим войскам тогда не явились. Это усилиями простых русских людей в 1572 году был разгромлен Девлет-Гирей.

Распустил Иван Грозный опричное войско. Даже под угрозой смертной казни вспоминать об опричнине запретил.

Глава шестая

Последние годы

Жизнь царя Ивана Грозного приближалась к концу. Шла к завершению и Ливонская война. Успехи России встревожили соседние государства. Польша, Литва, Швеция давно сами мечтали стать хозяевами ливонских земель. Тянулась к ним и далёкая Дания. Вскоре Польша и Литва объединились в одном государстве. Стало оно называться Речь Посполи́тая. В начале Ливонской войны Россия сражалась только с ливонскими рыцарями. Теперь ей пришлось вступить в борьбу сразу с несколькими государствами. Русские войска были вынуждены отступать, стали терпеть поражения.

О неудачном завершении Ливонской войны и последних годах правления царя Ивана Грозного вы и узнаете из заключительной главы этой книги.

Дурные приметы

Хвастал Степан Догони Коня:

– А я царя спас!

Действительно, был такой случай. Произошло это под городом Вёнденом.

Ливонская война продолжалась. Московские полки стояли у Риги, у Ревеля. Однако сил взять эти крепости не хватило. Трудности ожидали русских и в других местах.

В 1576 году в объединённом польско-литовском государстве – Речи Посполитой – стал новый король Стефан Баторий. Он был опытным полководцем. Вспыхнула война и со Швецией. России теперь пришлось сражаться и со шведскими войсками, и с литовскими, и с польскими.

Упорные бои развернулись за город Вёнден (ныне это Цёсис – один из красивейших городов Латвии). Сам царь Иван принимал участие в штурме крепости. Чуть не погиб при штурме. Пушки из крепости вели огонь по наступающим русским. Царь наблюдал за боем. Вдруг…

– Государь, наклонись! – услышал он чей-то голос.

Пригнул царь голову. Пролетело рядом ядро. Не раздайся чей-то предупреждающий крик, сразило б оно Ивана.

Отлетела лихая минута. Повернулся Иван Грозный в ту сторону, откуда раздался голос. Стоит перед ним ратник.

– Как звать? – спросил царь.

– Степан Догони Коня.

– Как-как?

– Степан Догони Коня.

Часто в те времена попадались фамилии странные. Развеселила она царя Ивана. Улыбнулся царь, рассматривает ратника. Высок. Плечист. Длинноног. Поджар. Действительно, такой коня и догонит и схватит.

Смотрит и ратник на царя. Вот он перед ним, суровый их государь. Называется Грозным. А с виду не очень грозный. Запомнил Степан: наружно чуть грузен. Ростом – велик. Борода длинная, густая, рыжая не рыжая – золото с чернотой. Улыбнулся Степану царь. И Степан улыбнулся Грозному.

Подбежали здесь государевы приближённые, увели царя.

Венден был взят. Однако вскоре войска Речи Посполитой в союзе со шведами снова его отбили.

Приказали русские воеводы начать новый штурм.

Не получился штурм. Отразили его осаждённые.

Вторично посылают русские воеводы войска на крепость.

Устояли вторично защитники Вендена.

Третью попытку овладеть городом предприняли русские.

И вновь удержалась ливонская крепость.

Не только удержалась. Подошли в это время к Вендену новые отряды польских, литовских и шведских войск. Между ними и русскими полками произошло сражение.

Сильнее оказались поляки, литовцы и шведы. Одержали они победу. Много русских погибло тогда под Венденом. Многие не вернулись назад в Россию.

Был в этой битве и Степан Догони Коня. Отважно сражался ратник. Двадцать шесть ран получил в бою. А когда завершилась сеча, оправдал он свою фамилию. Догнал обезумевшего от боя коня. Вскочил. Ускакал от смерти, от плена.

Узнал царь Иван о поражении русских войск. Вспомнил, что и сам чуть не погиб под Венденом.

– Дурные приметы, – сказал Иван.

Двадцать лет, как идёт война

Для ведения войны нужны были деньги. Много денег. Разъехались по всей России сборщики податей и налогов.

Поехал с отрядом ратных людей и Фёдор Курдяпа. Решительный человек Курдяпа. Уезжал, говорил:

– Я живо. Я живо. У меня – не пикнут. Рекой польются в государеву казну богатства.

За годы Ливонской войны не раз уже устраивались тяжёлые поборы с жителей. Вот и ещё один из таких поборов.

Приехал Курдяпа под город Вологду.

– Богатые места, богатые, – рассуждает Курдяпа. – Бывал. Видел. Вологодский житель от века крепок. Одной скотины – что капель в море.

И вдруг… Приехал царский посланник в одну деревню, в другую, в четвёртую, пятую. Посмотрел – и ужаснулся. В разорении лежит земля вологодская.

Прокатывались в те годы частые поборы по русским городам и сёлам, как злые волны.

Попался Курдяпе крестьянин Ефимка Сухой.

– Выгребли, выгребли, батюшка, всё из нас. Метлой берёзовой вымели.

Попался крестьянин Ищутка Слепой.

– В хилости, батюшка, всё теперь, в чахлости.

И другие:

– Разбежался, батюшка, работящий народ.

– Многие вовсе померли.

Не слепой Фёдор Курдяпа. Видит и сам, что в запустении край. Однако повысил голос:

– Но, но! Государев приказ. Плетей захотели? А может, дыбы?

Как ни старался Фёдор Курдяпа, не получилось ничего у него с поборами.

Вернулся Курдяпа с пустой сумой.

Был у царя. Объясняет: в разорение приходит земля Русская.

И из других мест приехали сборщики: из-под Каргополя, с Мологи, из-под Рязани, с Шелони. И тоже царю все говорят про великое разорение.

– Пора бы с войной кончать.

Насупился царь Иван:

– Не вам решать.

Сжались в кулаки Ивановы руки.

– Не всё сделали. Драть холопьев плетьми.

Разъехались сборщики вновь по России. Пущены в ход и кнуты, и розги, и нагайки, и плети.

Взлетают, взлетают розги, кнуты и плети.

Бьют Ефимку Сухого. Бьют Ищутку Слепого. Бьют сотни и сотни других людей.

Только сколько ни стегай по мужицким спинам, не выбьешь ты из них ни золота, ни серебра.

Выдыхается, знать, Россия. Двадцать лет, как идёт война.

Три друга

Это случилось тоже во время боёв у Вендена. Как раз в последние минуты последнего боя.

Не был очень героического вида Сысой Клешня. Никто не ожидал от него такого.

Нет ничего героического и во внешнем виде Навейки. Худ. Невысок. На штанах поясок. Вот вам и весь Навейка.

Сысой Клешня, Питирим Борода и Навейка – три закадычных друга.

Сысой Клешня родом с реки Оки. Питирим Борода – с севера, из Новгородской земли. С Заволжской стороны, с востока – Навейка. Навейка – марийский житель.

Пришли они под Венден как пушкари. В каждом сражении их пушки стояли рядом. Вот и в этом, последнем для них бою.

Место они выбрали удобное. Чуть на взгорке. Нависли пушечные стволы над самым откосом. Хорошо пушкарям всё видно. К тому же если будет атака врагов, врагам подниматься в гору.

– Отменное место, – сказал Сысой.

– Лучше не надо, – сказал Питирим.

– Будем стоять до гроба, – заявил, как бы от имени всех, Навейка.

Отважно сражались в тот день пушкари.

Однако битва сложилась не в пользу русских. Потеснили неприятели пешие наши части. Обрушили удар на русские батареи. Батарея Клешни, Бороды и Навейки оказалась в кольце врагов.

Всё уже, всё уже кольцо окружения.

– Взять живыми! – приказали неприятельские командиры.

Ясно противникам: быть русским пушкарям полонёнными.

Ясно и русским: не вырваться из окружения. Не избежать, не уйти от плена.

Ближе враги. Всё ближе.

И тут… Стреляли пушки. И вдруг замолкли.

Насторожились солдаты Батория. Остановились. Прислушались. Нет, не стреляют пушки.

Кто-то сказал:

– У московитов кончились ядра.

Действительно, расстреляли все ядра русские пушки. А враги – вот они, рядом.

Глянул Борода на Клешню. Посмотрел Клешня на Навейку, Навейка – на Бороду.

– Не дамся, – сказал Сысой Клешня.

– Не дамся, – сказал Питирим Борода.

– Не дадимся, – произнёс от себя и от имени всех Навейка, марийский житель.

Ворвались враги на русскую батарею.

– Сдавайтесь!

Молчание на батарее.

Не захотели русские артиллеристы сдаваться в плен. Не пожалели жизней. На стволах пушек своих повесились. Вот они рядом. Словно в строю. Словно в бою. Сысой Клешня, Питирим Борода и Навейка, марийский житель.

Стоят поляки, стоят литовцы, стоят шведы. Смотрят на подвиг русских солдат.

Преклонили неприятели головы. Отдали дань героям. Тихо над полем. Замерло всё в округе.

Вёдра, верёвки и стены

Не ходит неудача одна, без пары.

Летом 1579 года король Речи Посполитой Стефан Баторий пошёл войной на Россию. Переступил границу. Ударил на Полоцк.

Важным в те годы был город Полоцк. Стоял он на берегу реки Западной Двины. Отсюда открывались дороги из России в Ливонию и дальше к Балтийскому морю, до самой Риги.

Не ожидали русские воеводы, что Баторий пойдёт на Полоцк. Не оказалось здесь нужной силы. Мало в Полоцке русских войск.

Началась героическая оборона Полоцка. Многие в те дни прославились. И ратные люди и не ратные. Прославился и полоцкий горожанин бондарь Кузьма Рукавичка.

Не смогли солдаты Батория взять Полоцк штурмом. Забросали они Полоцк раскалёнными ядрами. Начались в городе пожары. Надо гасить огонь.

Полоцк стоит над Двиной. Вода рядом. Да только не в городе она, а за крепостной стеной, там, на виду у солдат Батория. Всё сильнее, сильнее пожары. Не будет воды – выгорит полностью Полоцк.

Хоть бы ударил гром. Хоть бы просыпался дождь. Хотя бы росинка на землю капнула. Чисто небо. Нет грома. Не жди дождя.

Появился человек на крепостной стене неожиданно. Верёвка в руках, ведро. Смотрят другие:

– Так это же бондарь Кузьма Рукавичка.

Обвязался смельчак верёвкой. Свободный конец отдал одному из ратников:

– Держи.

Понял тот, в чём дело. Поняли и другие. Взялись за конец верёвки.

– Давай!

Стал Кузьма Рукавичка со стены спускаться. Спустился. Подбежал к реке. Зачерпнул воды. Снова к стене несётся. Открыли неприятельские солдаты огонь. Ударяют пули рядом с Кузьмой. Прикрывает он телом ведро.

– Но, но, не балуй! – это он с пулями разговаривает.

Наблюдают ратники со стены.

– Добежит?

– Не добежит?

– Добежит?

– Не добежит.

Добежал Кузьма. Схватился за верёвку. Втянули его наверх.

– Герой! Голова!

Только что же одно ведро. Как пылинка в огромном поле. Сотни тут надо вёдер.

Нашлись и другие теперь смельчаки.

Десятки людей появились с вёдрами. Десятки спустились со стен к Двине. Немало под выстрелами неприятельских солдат их тогда полегло. А Кузьма уцелел, в живых остался.

Вот он снова бежит с ведром. Вот он снова бежит под огнём. Славный полоцкий бондарь Кузьма Рукавичка.

И вновь поражались, глядя на подвиг русских людей, неприятельские солдаты.

Уже и Полоцк был взят. И другие припограничные русские крепости в жарких боях захвачены.

Но всё ещё представлялись солдатам Батория полоцкие стены, вёдра, верёвки и храбрецы на стенах.

Хоть и взят был врагами героический Полоцк, однако спасён от огня был город.

Чихаев

Много отважных, смелых людей в России. Вот хотя бы Чихаев.

Было это во время войны России со Швецией. Царём Иваном Грозным к шведскому королю с важным письмом был направлен русский гонец Чихаев.

Наказ Чихаеву – передать письмо только в руки самого шведского короля. Однако король не пожелал принимать гонца. Распорядился, чтобы с содержанием письма прежде ознакомились его приближённые.

Прибыл Чихаев. Не допускает королевская стража царского гонца к королю.

– У меня письмо, – говорит Чихаев.

– Ну и что?

– Самому королю.

– Давай нам.

Не отдаёт Чихаев.

– Отдавай, – повторяют шведы. – Таков приказ. Приехал ты в нашу землю, так выполняй волю нашего короля.

– Верно, – говорит Чихаев. – Приехал я в вашу землю. Однако приказ мне надо выполнять не вашего короля, а своего царя.

Требует Чихаев, чтобы его допустили к шведскому королю.

Не соглашаются шведы. И Чихаев не отступает.

– Посадим тебя в тюрьму, – грозят шведы.

– Сажайте.

– Лишим тебя пищи.

– Лишайте.

– Не будем давать воды.

– Не давайте.

– Погибнешь в тюрьме.

– Ну что же, если воля Божья – погибну. Не обнищает Россия. Из-за одного меня не станет у моего государя ни людно, ни безлюдно.

Злиться стали шведы. Ну и упрямец попался! Не выдержал один из них, ударил Чихаева в грудь, замахал над ним боевым топором.

– Голову отсеку!

Подставил Чихаев голову.

– Секи.

Видят шведы: ничем не напугаешь русского гонца. Решили силой отнять письмо. Набросились на Чихаева, стали обыскивать. Раздели. Разули. Нет письма.

Перетрясли вещи Чихаева. Дорожный сундук взломали. Нет письма.

– Да у тебя и нет-то никакого письма, – говорят Чихаеву.

– Есть.

– Покажи!

– Только шведскому королю! – говорит Чихаев.

Пришлось шведам доложить обо всём своему королю.

– Ладно, – сказал король. – Ведите.

Ввели Чихаева. Передал он письмо Ивана Грозного, как и было ему приказано, в собственные руки шведскому королю.

Вести в письме были хорошие. Царь Иван предлагал перемирие.

Вспоминали шведы потом Чихаева. Поражались его смелости и настойчивости.

Даже сам шведский король сказал о Чихаеве:

– Полцарства за такого отдать не жаль!

Походный шатёр

Прошёл год после падения Полоцка. Вновь двинул войска на Россию Стефан Баторий.

Ударил на город Великие Луки. Стояли насмерть его защитники. На атаку отвечали атакой. Но сил у Батория было больше, и город пал. Разорил Стефан Баторий Великие Луки.

Одержали в тот год воеводы Речи Посполитой победы над русскими и в других местах: под Невелем, под Торопцем. Один из воевод, Филон Кмита, даже начал поход на Смоленск.

Смоленск. Припограничный в те годы город. Город-боец. Город-герой. Не раз штурмовали Смоленск враги. Не раз кипели здесь жаркие битвы.

Вот и тогда. Идут на Смоленск войска Речи Посполитой. Воевода Филон Кмита ведёт полки. Честолюбив Кмита. Самолюбив Кмита. Одержали другие воеводы победы над русскими. Теперь вот и он одержит.

Как-то подарил Стефан Баторий воеводе Филону Кмите походный шатёр. Шатёр дорогой: из парчи, из бархата. Золотом, серебром расшитый.

Везут солдаты под Смоленск дар короля Батория. Заявил воевода:

– Возьму Смоленск – королевский пир в королевском шатре устрою.

Уже наметил Кмита, кого пригласит на пир. Уже поварам наказал, что из еды приготовить.

Подошли солдаты Речи Посполитой к Смоленску. Приказал воевода перед Смоленском на видном месте шатёр расставить. Пусть все знают, пусть все видят – пришёл воевода Филон Кмита.

Начался бой под Смоленском.

– Вперёд! Вперёд! – командует Кмита.

Бросаются в бой королевские солдаты. Только крепко стоят под Смоленском русские ратники.

– Вперёд! Вперёд!

Надорвал свой голос Филон Кмита. Пытается пробиться к воротам Смоленска. Не пробился. Всё тише, всё тише напор врагов. Всё сильнее удары русских.

Удар!

Снова удар!

Ещё удар!

Не устояли, побежали солдаты Речи Посполитой.

– Шатёр! Мой шатёр! – кричит воевода Филон Кмита.

Свернули быстро шатёр солдаты.

Бежит со своим войском Филон Кмита. Добежал до Спасских лугов. Это 40 вёрст от Смоленска.

Место ровное. Место удобное. Решил воевода: даст он на Спасских лугах новую битву русским. Уверен в своей победе.

– Расставить шатёр, – приказал Кмита.

Снова стал думать, кого пригласить в шатёр на победный пир, чем угостить гостей.

Не получилось у Филона Кмиты с победным пиром. Разбили русские и на Спасских лугах королевского воеводу.

Захватили русские походный шатёр.

– Где Кмита?

Нет воеводы. Бежал воевода Филон Кмита. Не воевода Филон Кмита, а русские в королевском походном шатре победу свою отпраздновали.

Герои Пскова

Прошёл ещё год. Третьим походом пошёл на Россию Стефан Баторий. Ударил на город Псков.

Январь 1582 года. Лютует мороз на улице. Ветер несёт позёмку. Сбивает в сугробы снег.

Нахохлились птицы. В норы забились звери. Продрогли красавцы лоси. Завывают ночами голодные волки. Всё ближе к селениям их непрошеный след.

Пятый месяц войска Стефана Батория штурмуют Псков. Взять Псков, открыть своим войскам дорогу в глубь русских земель – таков план польского короля.

Рвётся Баторий к победе. Однако стал на пути неприятелей неприступной твердыней Псков.

Пробили солдаты Батория в одном месте псковские стены.

– Виват! Виват! Победа! – несётся над вражеским войском.

Устремились солдаты в прорыв вперёд. Ждёт Баторий: вот и запросит пощады город.

Но что такое?! За этой пробитой стеной видят солдаты вторую стену.

– Что за стена? Откуда?!

Возвели, оказывается, её псковичи. Все эти месяцы, как могли, укрепляли город.

Продолжают войска Батория штурмовать Псков.

Высоко над городом поднялась Покровская башня Псковского кремля. Много раз атаковали её неприятельские солдаты. Наконец удалось её захватить. Поднялись враги на башню. Смотрят с высоты на город. Хотел подняться на башню и сам Стефан Баторий. Сделал шаг. Но тут грохнули русские пушки. Смели пушкари-умельцы метким огнём вражеских солдат и весь верх у Покровской башни.

Ещё выше Покровской поднялась Свинузская башня Псковского кремля. Удалось солдатам Батория захватить Свинузскую башню. Набились в неё солдаты:

– Победа! Виват!

Хотел и Стефан Баторий подняться на башню. Сделал шаг. И вдруг взлетела под небо башня. Битым камнем на землю рухнула. Это русские герои пробрались в башенное подземелье. Заложили порох. Подорвались сами и подорвали башню.

Кипит, полыхает за Псков сражение. Все, как один, поднялись на защиту родного города. И женщины, и дети, и старики в общем ряду с отважными.

Минные подкопы приказал Баторий подвести под Псковский кремль. Не получилось у них с подкопами.

Приказал вручную кирками долбить псковские стены. Не вышло, не получилось с кирками.

По льду реки Великой бросил на штурм Пскова Баторий свои войска. Не привёл к победе и этот штурм.

Бился Баторий, бился. Не сломился упорный Псков. Сломился зато Баторий. Затрубили призывно трубы. Отступили войска от Пскова.

Зима. Холод. Поредели войска Батория. Пришлось королю Стефану Баторию пойти с царём Иваном Грозным на мир. Пришлось ему вернуть России Великие Луки и ряд других захваченных им русских городов. Однако русский Полоцк и некоторые города отошли к Речи Посполитой.

Вскоре было заключено перемирие и со Швецией. И тут царю Ивану пришлось уступить. Русские города Ям, Копорье, Ивангород и северная часть Эстонии были переданы под власть шведского короля.

Ливонская война, длившаяся более 20 лет и так успешно для России начавшаяся, закончилась неудачей. Иван Грозный не хотел смириться с поражением, считал его временным. Он собирался продолжить борьбу за выходы России к берегам Балтийского моря.

Планам этим не суждено было осуществиться. Жизнь Ивана Грозного подходила к концу.

Личный лекарь

Был у Ивана Грозного личный лекарь. Приехал из Англии. Звали его Елисей Бомёлий.

Полюбил его Грозный. Приблизил к себе. Незаменимым стал человеком он при царском дворе.

Набирает силу Елисей Бомелий. С опаской посматривают на него приближённые царя. Начинают на всякий случай искать с ним дружбы. Всё чаще теперь стараются угодить Бомелию.

Набирает силу Елисей Бомелий. Всё ближе к царю он, всё ближе. Вот уже и князья и бояре его, как огня, боятся. Хоть положений они и высоких, а перед лекарем униженно кланяются. Улыбками царёва любимца осыпают.

Улыбками осыпают, а про себя:

– Без ножа бы его зарезали.

– Без верёвки на осину бы вздёрнули.

Бармалеем его прозвали.

Перешёптываются бояре: мол, пробрался змеёныш в душу царя. И там, как кот на печи, разлёгся.

Угождал Елисей Бомелий царю во всём и тут же всегда на кого-нибудь наговаривал. Исполнял он и тайные поручения царя. Изготовлял яды, отравы всякие. Много у царя врагов, и тайных и мнимых. Есть кому подложить отраву.

Могуч при царском дворе Бомелий. А всё ему мало. Решил ещё более усилить своё влияние на царя Ивана. Сказал, что по звёздам гадать умеет.

Поступал хитро. Предскажет Ивану Грозному какие-нибудь выдуманные беды.

– Государь, а звёзды говорят: быть на святое Рождество небесному грому. И быть, государь, тебе этим громом битому.

Или:

– Государь, а звёзды снова сулят недоброе: случится с тобой водянка. (Это болезнь такая.)

Напугает Бомелий Ивана, а затем шёпотом, шёпотом: мол, только он один и может от этих болезней и бед уберечь царя.

Верит во всём государь вруну Бомелию.

Начинает Елисей Бомелий царя от страшных бед спасать. И верно, «спасает»: не ударяет в царя небесный гром, не заболевает Иван водянкой.

– Верой служу тебе, государь, – не раз клялся Елисей Бомелий. – Верой и правдой. До последнего вздоха верен тебе, до гроба.

Стареет царь Иван. Как никогда, доверчив.

Несколько лет прожил Елисей Бомелий в России. Разбогател. На русских хлебах разъелся. И всё же не покидает его тревога. Понимает: рано или поздно может раскрыться его обман. Решил он бежать из России. Собрал свои богатства. Покинул Москву. Добрался до Пскова. В Пскове его и схватили.

Привезли Бомелия в Москву. Предстал он перед царём Иваном. Смотрит Иван Грозный на своего любимца.

– Бармалей. Бармалей.

Страшную принял смерть Елисей Бомелий. В муках огненных жизнь закончил. Проткнули через него металлический прут. На огромном костре зажарили.

Поход Ермака

Дальние дали Русского государства – Урал, Зауралье, река Тура. Идут по реке лодки. Взмах вёслами. Снова взмах. Это продвигается отряд казаков.

Впереди, на головном струге, прославленный атаман – донской казак Ермак Тимофеевич. Оживлён, улыбается Ермак. Улыбаются казаки.

Взмах вёслами. Снова взмах. Река Тура. Западная Сибирь.

После падения в России ига Золотой Орды одна из групп ордынцев обосновалась в Западной Сибири. Здесь они образовали своё ханство, получившее название Сибирского.

Во времена Ивана Грозного во главе Сибирского ханства стоял властный, решительный хан Кучум. Ханские воины не раз нападали на русские земли, разоряли селения, угоняли жителей в рабство.

Иван IV старался обезопасить восточные границы Русского государства. В 1581 году против Кучума были посланы казаки.

Лихи, бесстрашны в бою казаки. Лих атаман Ермак Тимофеевич. Вот он – в шлеме, в кольчуге, глаза светлые, быстрые, борода черна, как глубина бездонная, топор боевой у пояса. Слово атамана для всех закон. И смел, и мудр Ермак Тимофеевич. Пылок душой и удачлив делом. Почёт атаману, почёт и слава!

А вот противник Ермака Тимофеевича – хан Кучум. Он здесь всему хозяин. Хоть и стар, хоть и слеп Кучум. За Кучумом – и ум, и годы.

Плывут, плывут по Туре казаки. Что их ждёт впереди?

1582 год. Ермаку удалось одержать свою первую победу над войсками хана Кучума. Казаки взяли город Чинги́-Typа́. Это теперешняя Тюмень.

Из Туры казацкие струги переплыли в реку Тобо́л. Всё дальше и дальше в глубь сибирских земель уходит Ермак Тимофеевич.

Нелегко пришлось казакам в походе. Кучум собрал большое войско. С боями, с потерями идут вперёд казаки. Всюду заслоны кучумовских войск. Тучей вздымаются в воздух стрелы. Ощетинились грозно копья. Идут казаки, словно сквозь колючие заросли пробиваются.

Страшны, конечно, стрелы. Остры, конечно, копья. Но у казаков оружие понадёжнее. Огненного боя. Пищали.

Не было здесь, в Сибири, ни пушек, ни ружей. Продвигаются вперёд казаки. Пробивают огнём дорогу. Дошли до устья реки Тобол. Вот он – Иртыш и иртышский берег.

25 октября 1583 года казаки Ермака взяли столицу Сибирского ханства Искёр.

Об успехе своего похода Ермак донёс в Москву царю Ивану IV. В Сибирь в помощь казакам прибыли стрельцы и русские воеводы.

Иван Грозный был очень доволен сибирским походом Ермака. Говорят, он даже послал Ермаку со своего плеча царскую шубу.

Только не пришлось Ермаку Тимофеевичу долго носить царский подарок. После падения столицы Сибирского ханства борьба с Кучумом не закончилась.

Хоть и стар, хоть и слеп Кучум, берегись, не простак Кучум. Выследили его воины ночной привал Ермака. Напали. Погиб Ермак в схватке с воинами Кучума.

Юрьев день

Во времена правления царя Ивана Грозного большие изменения произошли в жизни крестьян. И ранее крестьяне принадлежали крупным землевладельцам – боярам, князьям, помещикам. Однако они ещё не были полностью крепостными. Раз в году крестьяне имели право менять своего хозяина, могли переходить от одного владельца к другому.

Это было осенью, когда завершались основные полевые работы, в Юрьев день. Переходить можно было в срок за неделю до Юрьева дня и неделю спустя.

Ждут, бывало, не дождутся крестьяне этого дня.

Ждали в тот, 1581 год Юрьева дня и в семье Телегиных. Принадлежали Телегины боярину Верхотурову. Вот эта семья – Ефимка Телегин, отец Ефимки – Хабар Телегин, мать Ефимки – Анна, сестрёнки Наденька и Олюшка и бабка – старая Пелагея.

Особенно ждала бабка. Намучилась она за свою долгую жизнь у боярина Верхотурова. Хоть на край света идти готова, хоть к самому дьяволу в пасть. Всё надеется – в другом месте будет лучше.

– Присмотрела я, присмотрела, – говорила старая Пелагея. – Есть сын боярский Тимофей Мещерин. Вот у кого люди живут так живут. Не лют, не крут. Шкуру с живых не сдирает. К нему и пойдём.

И мать о новом месте всё думает. И отец к новой жизни рвётся. Ждут они Юрьева дня.

Скорей бы!

А Ефимке всё равно. И Наденьке и Олюшке всё равно. А если говорить честно, то переезжать на новое место им и вовсе не очень-то хочется.

Тут речка. Зовут Серёжа. Привыкли к речке. Тут лес. Вековой, дремучий. С грибами, с ягодами. Привыкли к родному лесу. Тут дружки и подружки. Катька, Анфиска, Мотька, Митрошка, Игнатка, Ларюк, Меркул. Как же без них? Без дружков, без приятелей.

Не нужен ребятам Юрьев день. Сказал Ефимка:

– Хоть бы и вовсе не был.

– Не был, не был, не был, – заверещали Наденька и Олюшка.

Кончилось лето. Настала осень. Отец посветлел. Даже в плечах расправился. Оживилась, стала проворнее бегать мать.

– Дождались, дождались, – твердит старая Пелагея. – Ещё две недели – и Юрьев день.

И вдруг! Что такое?! Как?! Почему?!

Объявлено: не будет в этом году Юрьева дня. И в будущем не будет. Ввёл царь Иван Грозный временный запрет на переход крестьян от одного помещика к другому.

Заплакала, запричитала старая Пелагея.

– Как же так?! Как же так?!

Подошёл Хабар Телегин, наклонился к матери.

– Вот те и Юрьев день.

И Ефимка, и Наденька, и Олюшка подбежали к бабушке.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Только не было в их словах сожаления. Глупые они, несмышлёные. Довольны, что не надо никуда уезжать. Схватили лукошки, помчались в лес.

…Прошло десять лет. При сыне Ивана Грозного, царе Фёдоре Ивановиче, вышел специальный указ, который навсегда отменил право крестьян переходить от одного помещика к другому. В России окончательно установилось крепостное право.

Иван – сын Ивана

Первый сын царя Ивана Грозного Дмитрий, которому бояре много лет тому назад приносили присягу на свою верность, умер ещё ребенком. Второй сын царя, как и отец, носил имя Иван.

Он и стал наследником русского престола.

Иван Грозный любил, но в то же время и ревновал сына. Молод царевич Иван. Характером более мягок. Не страшились его, как царя Ивана Грозного, а, наоборот, тянулись к царевичу люди.

Подозрителен царь Иван. Недобрые мысли в голову заползают. А тут ещё и советчики нет-нет да и шепнут:

– Остерегайся, государь. Уж больно люди не те вокруг царевича.

Не находит в такие минуты царь себе места. Всё кажется ему, что царевич Иван «желает царства», то есть мечтает побыстрее сам стать русским царём.

Растравит себе душу царь Иван. Прикажет казнить кого-нибудь из друзей царевича. Затем успокоится. Встретится с сыном, старается что-нибудь доброе сказать. Как бы вину свою искупает.

Готовил Иван Грозный сына к престолу, в государственные дела посвящал, не таил своих намерений и планов.

И всё же не мог до конца изменить свой несдержанный, жестокий характер царь. То вместе с сыном в застолье, вместе на охоте, радостен и светел, то вновь снова нахмурится, коршуном на него смотрит.

Вот и в тот день.

Заперечил в чём-то сын отцу. Произнёс не то слово. Не сдержался опять Грозный. Лавиной бранных слов на сына обрушился. Даже ударил.

Боярин Борис Годунов, бывший случайно при этой вспышке царского гнева, пытался было стать на защиту царевича.

Ещё больше взвился теперь Иван Грозный.

– Заступники! – кричал на Годунова. – Не желаете мне добра. Вороги кругом. Изменники!

Избил он жестоко боярина Годунова. Отступил боярин Борис Годунов.

Повернулся Иван Грозный опять к сыну. Вновь неосторожное что-то сказал царевич.

– Щенок! Ирод! – закричал Грозный. Потерял он окончательно власть над собой. Глаза помрачнели. Забегали, забегали из стороны в сторону. Волосы на бороде вздыбились. Нос, и до этого длинный, вовсе стал выглядеть клювом. Ссутулился, сгорбился царь Иван. И вдруг, как пружина, выпрямился. – Щенок!

Сжал он тяжёлый посох, бывший у него в руке. Поднял руку. Ударил сына. Пришёлся удар посоха в висок царевича. Упал как подкошенный царевич на пол.

Не отходили лекари молодого Ивана.

Умер царевич Иван.

«Отписать»

Была у Ивана Грозного борода: рыжая не рыжая – золото с чернотой.

В один день превратилась в золото с белизной. Тяжело переживал царь Иван смерть своего сына.

– Нет мне прощенья. Нет мне прощенья.

Уединился. Отошёл ото всех дел. По церквам и монастырям ездит. Бьёт земные поклоны Богу.

Приезжают гонцы из разных концов России.

– К кому?

– К государю.

– Нельзя. Царь молится.

Приезжают гонцы из разных ближних и дальних заморских стран.

– К кому?

– К государю.

– Нельзя. Царь молится.

Молится, молится царь Иван. Осыпает деньгами церкви и монастыри.

Тянут свои печальные песни священники и монахи. Поминают погибшего царевича.

Похудел царь Иван. Осунулся. Страшно глянуть теперь на Грозного.

Стал царь вспоминать вдруг прошлые годы. Вспоминает опричнину, казни. Эх, эх, сколько извёл людей! Ох, ох, жить самому недолго. Простит ли Господь суровость?

Задумался.

«Может, Господь и простит. А люди?»

Решил царь вернуться к делам казнённых. Пересмотреть суровые свои приговоры. Приказал отписать, то есть занести в специальные списки, фамилии тех, кто подлежит прощению.

Стоят приближённые, называют царю фамилии.

– Князь воевода Горбатов-Шуйский. Тот, что Казань…

– Помню, помню, – перебивает царь. – Отписать.

– Князь Владимир Андреевич Старицкий.

Вспомнил Иван Грозный двоюродного брата.

– Прости меня, грешного. Отписать.

Продолжают называть приближённые казнённых царём людей.

– Боярин Иван Петрович Фёдоров-Челяднин.

Вспоминает царь, как заставил тогда Челяднина сесть на царский трон.

– Отписать.

– Дьяк Иван Висковатый.

Вспомнил Грозный, как добивали ножами Висковатого.

– Отписать.

– Воевода Никита Козаринов-Голохвастов.

Вспомнил, как посадили Голохвастова на пороховую бочку и подожгли фитиль.

– Отписать.

– Кабардинский князь Михайло Темрюкович.

Вспомнил, как сажали на кол Темрюковича.

– Отписать.

Идёт фамилия за фамилией. Всё тише и тише Иванов голос.

– Отписать.

– Отписать.

– Отписать.

– Отписать.

Кто-то вспомнил и о Елисее Бомелии, бывшем царском лекаре, любимце царя Ивана:

– Ещё, государь, Елисей Бомелий.

Посмотрел царь на сказавшего. Как в былые годы, глаза вновь налились свинцом.

– Не бывать сему, – произнёс Иван Грозный. – Вор. Лихоимец. За измену карать и впредь.

Всё новые и новые идут имена.

И снова Иванов голос:

– Отписать.

– Отписать.

– Отписать.

Последний день

Царю Ивану снился тяжёлый сон. Куда-то стремительно вперёд за даль, за синь уходит большак-дорога. Люди справа, слева стоят от дороги. По дороге, как по коридору, проходит царь.

«Слава царю, слава!» – раздаются приветственные голоса.

Но тут же, разрезая кинжалом воздух, оттесняя, опережая радостные крики, несутся слова другие:

«На плаху его, на плаху!»

И вот уже бежит к царю палач. Сажень в плечах. Пудовый замах. Топор в руках.

Иван вскрикивал и просыпался. Тупо вглядывался в ночную темноту. Судорожно водил рукой по кровати. Казалось, что-то искал. Сердце билось тревожно. Царь, успокаивая себя, произносил:

– Пустое, пустое.

Переворачивался на другой бок. Опять засыпал. Однако сон возвращался. И справа, и слева гремело снова:

«Слава царю, слава!»

«На плаху его, на плаху!»

Промучился царь всю ночь. Утром ходил подавленный, раздражённый.

Шут Кузёмка было бросился к царю, закричал:

– Сгинь, нечисть! Не трожь Ивашку!

Но получил по шее.

Ещё больше изменился царь Иван за последнее время. Постарел. Телом обмяк. Ссутулился. Морщины на лице глубокой бороздой легли, словно пахарь прошёлся плугом.

Шли последние дни царя. А вот и самый из них последний.

Мылся в бане в тот день Иван. Мылся долго. Плескал на тело водой лениво. Погружён был в мысли свои государь. То ли о Боге, о жизни загробной думал, то ли о здешних, земных делах.

Кто-то из злых языков шепнул:

– Грехи государь смывает.

Из бани Иван вернулся к себе в покои. Приказал принести шахматы. Любил Иван Грозный эту игру. Хоть и по-прежнему запрещёнными были в те годы в России шахматы, хоть и считались сатанинским делом.

Расставил царь на доске фигуры. Крикнули слуги ему напарника.

Сидит за шахматной доской царь Иван. Вот оно, поле боя. Пешки, офицеры, другие фигуры. А вот и королевы и короли.

Оживился, глядя на доску, царь. Двинул фигуры вперёд, в атаку. Глаза на секунду прежним огнём сверкнули. И вдруг качнулся, упал Иван. Бросились слуги. Нагнулись. Мёртв государь.

Бояре боялись народной смуты. Захлопнулись враз ворота Кремля. Застыла у стен, у входов, у выходов грозная стража.

Однако весть уже поползла по Москве.

– Царь умер!

– Умер!

– Умер!

И вот…

«Умер!» – подтверждая смерть Ивана Грозного, ударили московские колокола.

«Вижу! Вижу!»

Прошли годы тяжёлым шагом, словно медведь по цветам и травам.

Хватала за горло людей война. Измотали поборы боярские, истощили подати царские. Пожар плясал по селу. Мор накатил на жителей. Оголил недород поля. Все возможные и невозможные беды, казалось, на них обрушились. Разорено село и разрушено. Всё живое навек приглушено.

Росла когда-то при селе у дороги, на зависть округе, груша. Большая, ветвистая. Любили все место у старой груши.

Соберутся ребята. В игры свои играют: в салки, считалки, скакалки, сиделки, гуделки, сопелки, догонялки.

Весело здесь ребятам.

– Догони!

– Догони!

– Догони!

Соберутся и взрослые возле груши. Разговоры об урожае, о недороде, о дожде, вообще о погоде, о барах, о боярах, о податях и налогах, о сенокосе, о медосборе, об опоросе, об Юрьевом дне, о свадьбах, о крестинах, о колдунах и всякой нечистой силе, о конце света, о грозном царе Иване.

При самой дороге груша. Пронеслись над селом, над округой, над всей Россией лихие ветры. Погибла, засохла и старая груша.

Не слышно здесь больше детского смеха.

Не слышно речей крестьянских.

Не присядет на отдых под грушей путник.

Не укроется конь в тени.

И вдруг… Дело было как раз по весне. Прибежали как-то, резвясь и играя, дети Викулка и Дуняша, по старой памяти, к старой груше.

Поравнялись. Остановились. Замерли.

– Видишь? – тихо спросил Викулка.

– Вижу, – так же негромко в ответ Дуняша.

Стоят они притихшие, смотрят на грушу. Не верят своим глазам. Ожила вдруг груша. Будто проснулась. Листочком брызнула.

– Видишь? – уже громче спросил Викулка.

– Вижу! Вижу! – кричит Дуняша.

Схватились за руки дети. Бегут они к людям.

– Ожила!

– Ожила!

– Выжила!

Радости нет конца.

Налетел вдруг весенний ветер. Подхватил он Викулку. Подхватил Дуняшу. Оторвал от земли. Высоко над полями поднял.

Летят они чистым небом. А под ними лежит Россия – реки, озёра, леса, сёла и города.

Ищут ребята родное село и грушу. Вот они! Вот они! Вон он – на груше листочек брызнул. На груше листочек брызнул!

Нет у жизни, видать, конца. Конец лишь у этой книги.

Примечания

1

Г о с т и – богатые купцы.

2

К а т – палач.

Content

Сергей Алексеев
Суровый век: рассказы о царе Иване Грозном и его времени

Глава первая Великий князь говорить будет

Подарок индийского царя

На троне

Карусель

Забавы

Должность

Молодой князь и бояре

Сатана

Великий князь говорить будет

«Искать в России!»

Царская деньга

Огнём начинается

Двойная сила

Глава вторая На востоке, на юге

Три похода

Свияжск на Свияге

«Как каждый из вас решит»

«Не скривил»

Арский человек

Про брёвна, туры и московского дьяка

Про срубы и самоходные башни

Четыре подкопа

Штурм

Храм

Как Хузангайка Трофимкой стал

«Прибыли»

Общее небо

Глава третья «Коно, людно и оружно»

«Большой чертёж»

Первопечатник Иван Фёдоров

В каком городе ты живёшь?

«Коно, людно и оружно»

Копейка

«Кручина»

Торговые мужики

И в Италии, и в Испании

Излюбленный голова

Взятка

«Рука к руке тянется»

Толмачи

Живучее слово

Сокольники

Шахматы

Глава четвёртая На западе

Разошлись и сошлись

Кот Фердинанд, пёс Элефант

Старый город

Тариф и Дружина

«Орёл» и «Сокол»

Московит

Город Гапсаль

Показал

Ээд и Энн

Непобедимый Густав

Илгварс

Лучники

Три Ивана

Красный крест по белому

Кормление

Глава пятая Накатилась волна и отпрянула

Новые обиды

«Не нужно царя другого»

Особые

Старый и новый

Рюриковичи

«Перебираем»

Новгород

Малюта Скуратов

Суровый век

Накатилась волна и отпрянула

Фрося

И сын, и внук

Глава шестая Последние годы

Дурные приметы

Двадцать лет, как идёт война

Три друга

Вёдра, верёвки и стены

Чихаев

Походный шатёр

Герои Пскова

Личный лекарь

Поход Ермака

Юрьев день

Иван – сын Ивана

«Отписать»

Последний день

«Вижу! Вижу!»

Примечания