Фрозен Ника

СТРОИТЕЛЬНАЯ ЖЕРТВА

Стройка не заладилась с самого начала, но то, что произошло теперь, ни в какие ворота не лезло.

Серега нервно сплюнул и потер лоб грязной рукой.

— Этого еще не хватало!

Он оглядел остатки стены, вздохнул, и уныло побрел в теплушку, где ждали его злые, уставшие от неприятностей работяги.

— Видали?

Парни загудели:

— Валить надо отсюда к чертовой матери!

— Видали, делать-то что?

— Е**ть на х*й такой объект!

Каждый стремился переорать соседа, Серега почувствовал, как на него накатывает раздражение вкупе с головной болью.

Налив крепкого горького чая, высыпав туда четыре ложки сахара, он уселся на перевернутый ящик в самом дальнем углу теплушки и уставился в пол.

Три месяца назад его бригада подрядилась восстанавливать старую церковь, разрушенную в 1917 году ярыми большевиками, а ныне вновь переданную в ведомство патриархата. Получив такое предложение, Серега обрадовался — шутка ли, денег попы предложили много даже по столичным меркам, а уж в их захолустье-то это вообще, почитай, неслыханное богатство.

Его, правда, слегка удивило то, что за строителями церковники отправились в такую глушь.

— Неужто поближе желающих не нашлось? Или в Москве бригады перевелись? — спросил он у мужика, приехавшего к ним в Вичугу заключать договор.

Тот забегал глазками и промямлил:

— Ну видите ли, церковь все же, а у нас либо пьяницы на стройки подряжаются, либо гости из ближнего зарубежья. Пьяницы нам не нужны, а гостей из зарубежья нанимать не хотим — как-то нехорошо, православная церковь, а возводить нехристи будут. Есть, конечно, и нормальные бригады, но у них запросы такие, что никаких средств не хватит…

Поняв, что сболтнул лишнего, мужик захлопнул рот и замялся, втайне надеясь, что ушлый прораб не ухватится за его оговорку и не поднимет цену.

Серега хмыкнул — понятное дело, московским платить больше придется, а попики сэкономить желают, вот и подались в такую даль.

Обсудив с мужиками сроки строительства и деньги, он подписал договор подряда, и уже через две недели бригада, простившись с семьями, отбыла в столицу.

Объект оказался на окраине города, от жилых домов его отделял пустырь; с прежних времен сохранился только мрачный, растрескавшийся фундамент да кургузый обломок стены, сиротливо торчащий на фоне неба.

— Ну что, ребятушки, вздрогнули! — скомандовал Серега, и строительство началось.

И тут же посыпалось.

Сначала двое из его ребят чуть не погибли, когда разбирали древний фундамент — бадейка с обломками перевернулась буквально в трех сантиметрах от них, отделались синяками да царапинами; после никак не могли заложить новый фундамент — не схватывается раствор, хоть ты тресни; потом стали возводить стены, и даже достроили до середины, так один из каменщиков сорвался и сломал себе ногу. Дружная доселе бригада постоянно ссорилась, несколько раз вспыхивали драки, время строительства грозило растянуться на неопределенный срок.

И не успел Серега порадоваться тому, что стены наконец-то возвели, как вот тебе! Рухнули стены, в один миг рухнули, как будто подорвал их кто, хорошо, хоть парней не задело.

Бухтя и досадуя на неудачи, строители укладывались на спать. Серега тоже прилег, но ему не спалось — он злился на себя и думал, думал о том, что же теперь делать и как оправдать бригаду перед заказчиками. Не виноваты его парни, не первый год работают, не одну стену на своем веку возвели, делали все как нужно, по правилам.

— Чертовщина какая-то, — пробурчал Серега себе под нос.

Покрутившись еще с полчаса и поняв, что уснуть ему не удастся, он выбрался из-под одеяла и вышел на улицу.

Развалины церкви темнели в свете одинокого фонаря, казалось, что это какой-то зверь, затаившийся перед прыжком.

— Не спится? — голос раздался откуда-то слева, на плечо легла тяжелая рука. Серега вздрогнул и тут же расслабился — это оказался всего лишь Кузьмич, старый каменщик из его бригады.

— Уснешь тут, — буркнул Серега, недовольный тем, что Кузьмич нарушил его размышления, — эта, не побоюсь сказать, чертова церковь из меня все соки выпила.

Кузьмич заскрипел, словно старая дверь — засмеялся:

— Это ты правильно говоришь, про соки-то. Знаешь, как в старину церкви или какие другие важные здания возводились?

Отчего-то Сереге стало жутко. Ночь, синий свет фонаря и бородатый, древний Кузьмич, кажущийся то ли гоблином, то ли каким-то джинном.

Он разозлился сам на себя — нашел кого бояться.

— Как?

— А вот так, как ты, а коли не шло строительство, так на крови — жертву строительную надобно сюда.

— Ты чего городишь-то? — зашикал Серега, — какую еще жертву?

— Строительную, — терпеливо, как неразумному, повторил Кузьмич, — ты вот послушай меня да подумай как следует. Храм как в семнадцатом году снесли, так ничего и не построили на этом месте. А почему? А я вот поискал недавно, порыл, в интернете, в библиотеке местной — многое тут строили. И музей хотели сделать, и стадион поставить, когда Москва разрослась — школу хотели строить, только не выходило ничего. То денег не дадут, то материал гнилой закупят, то еще что. Плюнули градовладельцы, отдали обратно попам — стройте, мол, свою церковь, только и тут не выходит.

— Выйдет, куда оно денется, — процедил Серега сквозь зубы.

— А ты не перебивай, дальше слушай. Я на днях, вечерком, на соседнем объекте побывал, с тамошним бригадиром разговаривал — они тоже сюда подряжались, только ни с чем уехали, даже развалины расчистить за месяц не смогли: то света нет, то техника не работает, то вся бригада в дрова напилась, даром что никто в рот никогда не брал, то бадья парнишке на голову упала, умер парнишка. Разорвал тот прораб контракт, неустойку выплатил да отправился восвояси.

— И что ты предлагаешь?

— В старину жертвы строительные клали, в стену или в фундамент живьем вмуровывали. Коли дом строили аль сарай — так животное, а коли церковь или еще что значительное-так человека.

Серега поперхнулся.

— Ты что, из ума совсем выжил?

— Я, Сереженька, как раз в своем уме, не нами заложено, не нам и судить. Жертва тут нужно. Или платить нам неустойку и убираться подобру-поздорову, только вот денег-то у нас на неустойку нет. А дома семьи. Надо из своих выбрать или же выйти на перекресток и первого прохожего… Мы — люди приезжие, нездешние, трудовые да непьющие, к тому же — русские все. Если все сделать тихо, на нас никто и не помыслит. Думай, я все сказал.

С этими словами Кузьмич пошаркал обратно в теплушку, а Серега еще долго курил, глядя на развалины.

Три дня ушло у них на разбор завалов, и все это время Серега думал. Правду говорил Кузьмич — денег нет, но из своих кого живьем в бетон закатать он решиться не мог: с юности они все дружили, как потом жене его в глаза смотреть?

Оставался третий вариант.

На четвертый день Серега, удостоверившись, что все легли, потихоньку выбрался на улицу и побрел через пустырь по направлению к жилым домам.

— Только бы старик или бомж какой, — молился он про себя, — только бы старик…

Встал на перекрестке, прикурил.

И тут же увидел, что ему навстречу движется молодая женщина, на руках у нее был ребенок лет двух.

— Ну-ну, тише, сейчас уже придем домой, — говорила она ребенку, — тише, Ванечка, тише.

Серегу прошиб холодный пот.

«Нет, только не это», — пронеслось у него в голове, и тут же, следом, другая мысль, холодная, — «но у нас ведь тоже дети, и нам надо их кормить».

Женщина поравнялась с ним, опасливо стрельнула глазами — что делает тут этот рослый мужик?

И тут же ощутила нож у горла.

— Не дергайся!

От испуга женщина не смогла вымолвить не слова, лишь пискнула, когда он засовывал ей и ребенку в рот кляп и скручивал веревкой руки; она покорно побрела, подталкиваемая Серегой, в сторону стройки, мальчишку он подхватил подмышку и нес, словно кутенка, не обращая внимания на его похныкивания.

«Ничего, двое — даже лучше, вернее выйдет», — думал он про себя.

Через пятнадцать минут они оказались на стройке. Серега молча подтолкнул женщину к зданию, отдернул валяющийся на земле брезент и она с ужасом увидела глубокую узкую яму у самого края фундамента.

— Полезай! — Серега говорил нарочито грубо, пытаясь подбодрить себя, — в яму лезь, тварь!

Девушка замотала головой, глаза ее расширились от ужаса, она замычала, но Серега не ответил, лишь схватил ее в охапку и бросил вниз, туда же отправился и ребенок.

Несмотря на кляп, было слышно, как он взвизгнул, ударившись о землю.

О яме Серега позаботился заранее.

Бетономешалка стояла неподалеку, и через несколько минут все уже было кончено, на том месте, где еще недавно зияла яма, застывала бетонная масса.

Трясущимися руками Серега прикурил, затянулся и, прошептав «Прости господи», побрел спать.

Как ни странно, уснул он моментально.

Наутро все, случившееся ночью, стало казаться ему сном. Да и некогда было ему размышлять — стройка пошла полным ходом. Не было больше ни неприятностей, ни сложностей, и, спустя два месяца, бригада сдавала готовый объект.

Церковь получилась что надо — легкая, словно сотканная из кружева, белая, изящная, она невольно приковывала взор.

Серегина бригада получила расчет и отправилась восвояси. К тому времени Серега полностью успокоил свою совесть, убедив себя, что все ему приснилось, и лишь иногда, замечая на себе пристальный взгляд Кузьмича, он ежился и вспоминал умоляющие глаза женщины, но тут же гнал от себя эти мысли, предпочитая не думать — что сделано, то сделано, кто старое помянет, тому глаз вон.

К тому же, тешила его мысль, что все к лучшему. Подумаешь, тетка какая-то, небось шалава, раз так поздно шлялась, да еще и ребенка таскала за собой, зато церковь возвели, богоугодное дело сделали, да и себя не обидели, вон сколько денег отвалили попы, года два теперь можно не работать…

Наверное, Серега так бы и выкинул этот эпизод из своей памяти, если бы одним воскресным утром не включил за завтраком телевизор:

— …сегодня, в недавно построенной церкви Великомученицы Екатерины случилось невероятное, — вещала с экрана блондинистая девчонка-дикторша, — на стене проступила икона божьей матери…

Камера отъехала в сторону, показав свежеокрашенную белую, как снег, стену, на которой четко проступала икона. Больше всего она походила даже не на икону, а на большую цветную фотографию.

Дева Мария стояла, воздев руки к небу, в каком-то то ли колодце, то ли земляном тоннеле, огромные, небесной синевы глаза, полные муки и ужаса, застилали крупные кровавые слезы, а возле нее жался, едва стоя на пухлых ногах, младенец с зареванным, испуганным личиком.

— …патриарх московский и Всея Руси еще не прокомментировал чудесной иконы, но не оставляет сомнений, что это — истинно божье чудо…

Дальше Серега не слышал, перед его глазами стояло лицо Девы Марии, точнее, той неизвестной, убитой им в качестве строительной жертвы.

Очнулся он уже в поезде на Москву.

Соседи сторонились подозрительного мужчину с всклокоченными волосами, талдычащего, как заведенный:

— Прощения, прощения просить, прощения…

Когда Серега добрался до церкви, было уже темно. Дверь оказалась закрыта, но хлипкий замочек он без труда вскрыл гвоздем, подобранным тут же, у порога.

Внутри царила тьма. Продолжая бормотать на ходу сочиняемые молитвы, он на ощупь нашел лоток со свечами и, выбрав ту, что потолще, поджег ее. Руки тряслись, запах горящего воска казался удушливым и вызывал рвотные порывы, но Серега сдержался.

В тусклом пламени свечки он разглядел среди прочих икон, что украшали церковь, ту самую, подошел поближе — как есть та женщина! Упал перед ней на колени:

— Прости ты меня, не со зла, не со зла я! Не со зла!

Женщина все так же смотрела вверх, и тут Серега заметил, что красные слезы из ее глаз стекают по стене; на полу образовалась уже целая лужа, пахнущая землей и свежей кровью…

* * *

Дьячок Мефодий приходил в церковь всегда в одно и то же время — к пяти утра. Ему нравилось самому отпирать двери, нравилось в тишине раскладывать церковный инвентарь и думать в Боге, молиться и готовиться к службе. Вот и в это утро он без десяти пять уже стоял перед церковными дверями, нащупывал ключ и думал о том, пришлют ли им в скором времени звонаря, без звонаря ведь церковь как немая…

Ключ провернулся два раза, но щелчка не последовало. Мефодий потянул дверь — и та легко подалась вперед.

— Вот же батюшки, что же это — не запер я, что ли? — охнул он, вошел внутрь и застыл.

Пол церкви заливала кровь, на стенах тут и там виднелись кровавые отпечатки рук. Куски мяса, искромсанные и обгрызенные, валялись повсюду, а на люстре, как на новогодней елке, висели человеческие органы.

Венчали картину кишки, намотанные на алтарные двери, словно гирлянды.

Мефодий собрал все свое мужество и вышел (скорее, выполз) обратно за порог, сбиваясь, тыча не в те кнопки на стареньком мобильнике, вызвал полицию и через несколько минут в церкви было полно народу.

В поднявшейся суматохе никто не обратил внимания на икону.

Дева Мария больше не плакала, не тянула рук к небу. Сурово и страшно смотрела она на суетящихся по церкви полицейских из своего сырого тоннеля, и сидел у ее ног, сыто улыбаясь, ребенок с перепачканными кровью губами.

Content

Фрозен Ника
СТРОИТЕЛЬНАЯ ЖЕРТВА