ЦВЕТОК В ПЫЛИ

ПОСЛЕДНИЙ ЭКЗАМЕН, ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Стоял чудесный майский день, похожий на все другие дни мая своим теплом и хорошей погодой. Сезон дождей уже закончился, и солнце еще не пекло по-летнему, когда невозможно долго находиться вне спасительной тени. Природа изобретательна и прихотлива в своих красках в мае, она еще не иссушена зноем и радует людей многоцветьем и запахами, несущими ощущение свежести.

Утопающий в зелени деревьев университетский городок в этот день заполнен студентами. Заканчивалась сессия, последний экзамен был как последнее испытание перед каникулами, которое нужно преодолеть, чтобы до самой осени иметь возможность отдыхать, выбирая занятия на свой вкус.

Для Махеша Капура, студента юридического факультета, этот экзамен был не только последним экзаменом в сессии, но и последним в его студенческой жизни. После короткого отпуска, который даже не называется каникулами, как у других студентов, ему предстоит начать трудовую жизнь. Учеба закончена, и в новой жизни, наверное, будет меньше веселья и больше забот, как у всякого взрослого человека. Идя на экзамен, Махеш, как всегда, непременно волновался и страстно хотел экзамен сдать, это была его единственная забота до того самого момента, когда старенький профессор, который обычно слушал ответ студента, прикрыв глаза и явно подремывая, сказал:

— Отлично, господин Капур. Я вполне удовлетворен вашим ответом.

В тот самый миг, когда профессор вывел в экзаменационном листе рядом с фамилией Капура «отлично», Махеш испытал прилив радости. Но лишь на миг. Что-то примешивалось к чувству торжества, и оттого само чувство словно притупилось, а это стало понятно через несколько минут, когда Махеш вышел из здания университета.

Картина была очень знакомой, подобное неизменно повторялось в каждую сессию: в тени деревьев отдельными группами расположились студенты. Некоторые лихорадочно переворачивают страницы конспектов, надеясь в оставшиеся до экзамена несколько минут успеть вобрать те знания, на которые обращали мало внимания весь семестр. Кто-то прикрыл глаза, вспоминая, — ведь он учил, учил всю ночь, а теперь вот все словно в дымке, и куда оно подевалось?

И Махеш понял вдруг, почему к его радости примешивалась соседка-грусть. Все, что он видел вокруг, уже не было его жизнью. Он теперь чужой, с того самого мгновения чужой, когда старый профессор поставил ему «отлично». У него нет здесь больше дел, его диплом и экзаменационный лист пришлют по почте, прямо на дом, и значит не будет повода появиться в университете еще раз.

— Привет! — окликнул его приятель. — Как экзамен?

— «Отлично».

— Поздравляю!

Махеш в длинном ряду велосипедов, стоящих у стены, нашел свой и медленно покатил по дорожкам, лавируя между озабоченными студентами, сосредоточенно изучающими свои конспекты. Уже у самых ворот, где людей было меньше, он прибавил скорость, и в этот самый миг откуда-то из боковой аллеи стремительно выскочил велосипедист, так стремительно, что Махеш не успел затормозить — и велосипеды столкнулись.

Махеш вылетел из седла и упал на землю, но тут же вскочил, готовый сказать невнимательному велосипедисту что-то неприятное, но слова застряли у него в горле, потому что на земле, под велосипедом, лежала девушка.

— Простите, — пробормотал он обескураженно и хотел помочь ей, но девушка, сверкнув глазами, сердито передразнила:

— «Простите»!

Отвергнув помощь юноши, она поднялась с земли и только теперь обнаружила, что ее красивый шелковый шарф изорвался, попав в колесо велосипеда. Кажется, это сильнее огорчило ее, чем падение и ушибы.

— Поверьте, я очень сожалею, — пробормотал Махеш.

Его слова прозвучали не очень убедительно, как бывают неубедительны оправдания любого провинившегося человека.

— Можно подумать, от ваших сожалений что-то изменится: мой шарф станет целым, а велосипед — исправным.

Переднее колесо велосипеда, действительно, стало никуда не годным — оно изогнулось «восьмеркой», и нечего было думать ехать дальше.

Все-таки неспроста у него испортилось настроение после экзамена. Он чувствовал, что будут неприятности.

— Я оплачу вам ремонт.

А что еще он мог сказать?

— Вы очень любезны! — пожала плечом девушка, показывая, что не нуждается ни в помощи, ни в утешениях.

Возле них остановился один из студентов и поинтересовался с улыбкой:

— Что случилось, Махеш? — А сам тем временем смотрел на девушку. В его улыбке читались интерес и вызов.

— Маленькая авария.

— Помочь?

Девушка бросила на весельчака испепеляющий взгляд. Таким взглядом повергают противника наземь, не оставляя ему никаких надежд. Парень все понял, пожал плечами.

— Как хотите, — сказал он. — Желаю успеха.

И, усмехнувшись, покатил дальше.

— Это ваш товарищ? — поинтересовалась девушка. — Он не очень-то воспитан.

Кажется, эти слова относились и к самому Махешу. Он сделал вид, что не обратил внимания на укол, наклонился, поднял оба велосипеда разом.

— Я сдам ваш велосипед в ремонт.

— Не надо! Я тороплюсь домой.

— Ну, так я вас провожу. Не нести же вам этот покалеченный велосипед на себе?

И Махеш двинулся вперед. Девушка пошла следом за ним. Ей не хотелось идти с этим парнем, но он был прав — велосипед ей не донести.

— Как вас зовут? — спросил Махеш.

— Никак.

Он пожал плечами и промолчал. Ход был абсолютно верный. Теперь как-будто он стал потерпевшей стороной. Он, несмотря на падение — ему ведь тоже больно, — взялся помочь девушке, а что получил в ответ на свой вполне невинный вопрос? Грубость.

— Мина, — сказала девушка через несколько шагов.

— Что?

— Я говорю, что меня зовут Миной.

— А, вот оно что. Красивое имя.

— Не надо.

— Чего не надо?

— Не надо всех этих слов, ладно?

— Ладно. А почему?

— Глупо звучит. Ненавижу все эти банальности: «Девушка, как вас зовут?», «Который час, девушка?», «Мы с вами уже где-то встречались?», «Ах, как мне нравится ваше имя». Это обычно произносят при знакомстве.

— Вы хотите сказать, что я столкнулся с вами исключительно с целью познакомиться? Неплохо задумано, да? Представляете, мы с вами столкнулись, я тут же вскакиваю и говорю: «Как чудесно, что мы с вами встретились! Я как раз хотел узнать, который час!»

Девушка неожиданно засмеялась.

— Почему вы смеетесь?

— Я представила: если бы на самом деле произошло так, как вы говорите.

— Но теперь-то вы снимаете с меня обвинения в гнусной попытке знакомства?

— А почему — «в гнусной»?

— Потому что мой вопрос о вашем имени был истолкован как попытка познакомиться, и мне тут же дали отпор.

— Глупости! — рассмеялась Мина.

— Я прощен?

— Вполне!

— Спасибо.

— За что?

— За то, что облегчили мою ношу. После ваших слов эти велосипеды, которые я тащу на себе, полегчали едва ли не вдвое.

— Вы, наверное, сильно ушиблись? — спросила Мина участливо. — Все-таки это я в вас врезалась.

— Пустяки. А вот вам досталось, да? Извините.

— A-а, ничего.

Солнце над их головами стремительно поднималось к зениту, Тени домов стремительно уменьшались, словно вода испарялась под палящими лучами. Люди уходили с улиц в прохладу домов. И только лоточники с непроницаемыми лицами стерегли свой товар.

— Вы учитесь в университете? — спросила Мина.

— Учился. Сегодня сдал последний экзамен.

— И как?

— «Отлично».

— Поздравляю.

— Спасибо. Вы тоже студентка?

— Да. Последний курс.

— Отучились последний курс или остался последний курс?

— Я закончила учебу.

— И я.

Это их сближало. Почти родственные души, если разобраться. Большой кусок жизни остался позади, и теперь — одни и те же мысли и переживания.

— Немного грустно, правда? — спросил Махеш.

— Да, грустно, — кивнула Мина и добавила, подумав: — и тревожно немного.

— Отчего же?

— Я иногда пытаюсь представить свое будущее — и не могу. Словно в дымке — не разобрать деталей.

— Все будет хорошо, поверьте.

— А вы откуда знаете?

— Умею заглядывать в будущее.

— И в мое?

— Да, конечно.

— И что же ждет меня?

Мина поддержала шутливый тон юноши, но сейчас ей хотелось, чтобы он действительно оказался прорицателем, и она ждала ответа с непонятным ей самой волнением.

— Все у вас будет хорошо, — торжественно произнес Махеш.

Он даже закрыл глаза, чтобы ничто его не отвлекало.

— Хорошая работа, — продолжал он. — Дружная семья. Счастливые годы, ничем не омраченные.

Он споткнулся и едва не упал.

— Как видите, будущее я вижу лучше, чем то, что происходит у меня под носом.

— И вы думаете, я вам поверила?

— Конечно.

— Вот как? И откуда же такая уверенность?

— Всегда хочется верить в лучшее. Ведь так?

— Да, — согласилась девушка.

Улица, по которой они шли, была застроена одно- и двухэтажными домами, огороженными высокими заборами. Здесь было тихо и уютно, как бывает в ухоженных кварталах.

— Вы живете где-то здесь?

— Да. Вон тот дом с плоской крышей, видите?

— Это ваш дом?

Мина засмеялась, будто этот вопрос застал ее врасплох.

— Да, — сказала она после паузы. — Я в нем живу.

Они остановились у ворот.

— Я бы все-таки хотел сдать ваш велосипед в починку.

— Спасибо, не надо. Я сделаю это сама.

— Вы не сердитесь на меня?

— Сержусь? — улыбнулась девушка. — Что вы, нисколько. Спасибо вам.

Сейчас она выглядела несколько смущенной.

— Я ведь даже не знаю, как зовут вас, — в раздумье проговорила она.

— Это лишнее, наверное. Мы сейчас расстанемся и вряд ли увидимся когда-нибудь.

— Мало ли. Бывают же случайные встречи.

— Я приезжий. И скоро уеду. Экзамены сдал, в университете у меня нет теперь никаких дел.

— А прощальный вечер? Послезавтра. Вы разве не будете на нем?

— Какой прощальный вечер?

— Ну как же, будет большой концерт для выпускников.

— Я не знал. Ради такого события стоит задержаться в этом городе. Вы ведь тоже там будете?

— Конечно.

— Тогда до встречи! — сказал повеселевший Махеш. — Значит, послезавтра?

— Но вы забыли назвать свое имя.

— Махеш.

— Красивое имя.

— Ах, не надо таких слов!

— Вы меня передразниваете?

— Нисколько!

Раздался скрип, створка ворот медленно открылась, и две любопытные детские рожицы — мальчика и девочки — показались в образовавшемся проеме.

— Мина, здравствуй, — сказал мальчик, но смотрел при этом не на девушку, а на Махеша.

В его глазах застыли ехидство и подозрительность.

— Это ваши брат с сестрой?

— Да.

— Довольно любопытные дети.

Девушка улыбнулась:

— Мягко сказано.

— Прощайте, — сказала она.

— До встречи, — поправил ее Махеш.

ДЯДЯ, ТЕТЯ, НЯНЯ И ДРУГИЕ

Мина почти не помнила своих родителей. Точнее, маму она не помнила совсем — та умерла при родах. Мина родилась здоровой, крепкой и прожила со своим отцом целых три года. Отца она помнила высоким и сильным, с черными пушистыми усами, и очень добрым. Единственное, что осталось у Мины из воспоминаний о том периоде жизни: отец вечером приходит домой, Мина бежит ему навстречу и, добежав, утыкается личиком в ноги отцу, а он тут же подхватывает ее на руки и подбрасывает к высокому потолку. В такие мгновения девочка испытывала самый настоящий страх, а затем заботливые и надежные руки отца опять принимали ее, и не было во всем мире ничего более родного и радостного.

А потом в один из вечером отец не вернулся, как обычно, а слуги были суетливы и несчастны, и никто не мог объяснить малышке, где ее папа. Она так и не увидела его больше, и только много позже, когда она подросла, ей сказали, что отец погиб в автокатастрофе.

Ее взял в свой дом младший брат отца. Он лишь недавно женился, и Мина заменяла ему собственных детей, которых у него пока не было. Молодая жена дяди особого восторга с появлением Мины в доме не выказывала, но и перечить не посмела, боясь людской молвы, готовой осудить всякого, кто посмеет обидеть сироту.

Так и росла Мина в доме своих родственников, не лишенная крова и хлеба, но и не видящая родительской ласки. У дяди один за другим родились два ребенка — мальчик и девочка. Ему теперь было о ком заботиться, он и заботился о них, а Мина росла как бы отдельно — она же была не его дочь. Тетя быстро уловила изменения в настроении мужа и, как могла, постаралась выставлять племянницу мужа в не очень приглядном свете, тем более что это было совсем нетрудно: порванное нечаянно платье или оброненный за завтраком кусок лепешки, — мало ли прегрешений можно заметить за ребенком и превратить их едва ли не в трагедию.

Поначалу дядя, чувствуя, что девочка не так уж и виновата, и пытаясь ее защитить, говорил жене:

— Ну что ты, право? Она же ребенок.

— Ребенок, — кивала жена. — Я уже молчу о том, что это не наш ребенок, ладно, пусть. Но если она живет в нашем доме и ест наш хлеб… — При этих словах голос тети достигал трагического накала: — … если ест наш хлеб, то она должна вести себя так, как ведут порядочные и послушные дети во всех семьях. Мы кормим ее, обуваем, одеваем! А что взамен?

В эту минуту ей самой Мина казалась исчадием ада.

— А она! — кричала женщина. — А она!..

— Ну ладно, ладно, — успокаивал ее муж.

Он не переносил женских слез.

— Мы относимся к ней, как к собственной дочери, — продолжала жена. — И все — за наш счет. После ее отца осталось двадцать тысяч рупий… — При упоминании о деньгах она начинала кричать еще сильнее: — … но мы ни рупии оттуда не взяли. Все, все за наш с тобой счет! И после этого она еще рвет платья!

Становилось ясно, что с этой девчонкой надо основательно разобраться. Что такое, в самом деле? Как она смеет?

И только один человек в доме любил и жалел девочку. Этим человеком была старенькая няня Гангу. Она жила здесь давно, ей довелось растить еще дядю Мины, а когда он вырос, она поднимала Мину и родившихся дядиных детей. У старой женщины было очень доброе сердце, и она не могла согласиться с хозяином в том, что касалось Мины. Конечно, она никогда не спорила с ним, но это не мешало ей одаривать сироту сладостями, купленными на свои деньги, и утешать девочку, когда она бывала несправедливо обижена. Гангу словно старалась компенсировать ту разницу, которая существовала в отношении хозяина к собственным детям и к племяннице. Она в чем-то заменяла девочке мать, если, конечно, родную мать можно действительно заменить.

Мина росла, и росли придирки к ней. Дядина жена использовала любой повод, чтобы продемонстрировать свое недовольство. Она особенно не церемонилась с девочкой, но единственное, что ей было не под силу, — совсем избавиться от нее. Выгнать Мину из дома она не решалась, а других способов не видела. Вот только разве замужество этой несносной девчонки? Но до окончания университета и думать об этом не имело смысла.

Когда Мина вошла во двор, катя свой искалеченный велосипед, брат спросил ее, глядя широко раскрытыми глазами:

— Ты что, сломала его?

— В меня врезались.

— Врезались! — завопил мальчик. — Ей сломали велосипед!

И бросился к дому.

— Подожди! — крикнула девушка. — Постой!

Но было уже поздно. Маленький ябедник ворвался в дом и подбежал к матери, сидящей в кресле:

— Мина сломала велосипед! Представляешь? В нее кто-то врезался!

— Сломала велосипед?!

Глаза хозяйки недобро сверкнули. Она тяжело поднялась из кресла — это она, негодная девчонка, забирает у нее здоровье своей неблагодарностью — и направилась к мужу.

— Ты слышал? — поинтересовалась она злорадно. — Твоя племянница сломала велосипед. Ты горбатишься день и ночь, зарабатываешь для нее деньги, а она, неблагодарная…

Это было слишком знакомое вступление, чтобы не знать, что делать дальше.

— Сломала? — вздохнул дядя.

Он был расстроен то ли самим фактом поломки, то ли тем, что жена не оставляет его в покое и опять придется-таки наказать племянницу.

— Где она?

— Там, во дворе, — ответила с готовностью жена. — Что она о себе возомнила в самом деле?

Дядя поднялся из-за стола и направился к выходу. Жена семенила следом, ожидая увидеть скорую расправу. Маленький ябедник увязался было за ними, но мать несильным, почти ласковым шлепком направила его в другую сторону.

— Ну, что ты опять натворила? — поинтересовался дядя, спускаясь с крыльца.

Его усы топорщились, демонстрируя высшую степень охватившего его негодования.

— Что, сломала велосипед?

— Да, — ответила Мина, понурившись. — В меня врезался какой-то парень.

— В тебя врезался? — переспросил дядя.

Это несколько меняло дело. Получалось, что девушка не виновата. За что же ее наказывать? Он обернулся к жене, ища поддержки, но та считала иначе.

— Кто-то врезался в нее, видите ли! — возмутилась женщина. — А она сама куда смотрела?

Дядины усы снова встопорщились, он готов был уже обрушиться на племянницу, но в этот момент из дома выбежала няня Гангу.

— Что же это такое? — вскричала она, подбегая и тревожно всматриваясь в лицо Мины. — Ты не ушиблась, девочка моя? Ах, господин Санд! Что же вы напустились на нее из-за этого велосипеда? Разве это самое главное? Ведь нужно узнать прежде, все ли в порядке с самой Миной, а уж потом печься об этой груде железа.

— Ничего с ней не произошло, — возразил хозяин с досадой.

Он и сам чувствовал, что не совсем прав, напустившись на племянницу, а тут еще няня поучает его.

— Не сердитесь на меня, — сказала хозяину няня. — Когда ты был маленьким, я заботился о тебе. Сейчас я точно так же забочусь о Мине и молю Всевышнего, чтобы у нее все было хорошо.

Санд махнул раздраженно рукой и пошел прочь.

— Никто и не думал обижать твою Мину, — сказала его жена, прежде чем уйти в дом. Она не хотела, чтобы о них судачили на улице. — Ты же знаешь, Гангу, что все мы ее любим. Но она должна быть аккуратнее, вот и все, что от нее требуется.

Гангу обняла Мину, прижала к себе.

— Пойдем, моя девочка. Все действительно хорошо? Ты не ушиблась? Ну и славно. Как твой экзамен?

— Сдала, няня.

— Ты умница, — сказала Гангу. — Знаешь, я догадывалась, что ты сдашь сегодня экзамен, и поэтому заранее приготовилась.

— Приготовилась?

— Да, я купила тебе сладостей.

— Няня! — воскликнула Мина. — Добрая няня!

Кто еще мог бы так заботиться о ней? Только родная мать.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЕЧЕР

Такое случалось только раз в году. В конце мая, когда заканчивалась летняя сессия, университет провожал своих воспитанников, тех, кто пять лет провел в его стенах и теперь должен был покинуть его. Последняя общая встреча, последний вечер перед тем, как расстаться. Особым был этот вечер, здесь больше грустили, чем веселились, но грусть эта была светлой, потому что впереди каждому выпускнику виделась — правда, пока и не очень отчетливо — новая жизнь, а разве в будущем может быть плохо?

Официальной части, с речами и напутствиями, никогда не было, цель вечера — встретиться, а потому — вечерний концерт, в котором сами же студенты и участвуют.

Вечер, тихий и свежий, опускался на город. Солнце еще не зашло, но его лучи уже не обжигали, а тени удлинились, предвещая близкую ночь. Аллеи на территории университета были пустынны, и только по центральной дорожке тянулись к главному университетскому корпусу молодые люди.

Махеш приехал в университет загодя. Он надеялся встретить здесь Мину и даже занял удобную для наблюдения позицию у ворот, но прождал более получаса и в конце концов ушел, поглядывая на часы, — скоро должно было начаться представление. Она не придет, наверное. От этой мысли ему стало одиноко и грустно, и спасение от этого настроения он мог найти только в зале, среди товарищей.

Свободных мест уже почти не оставалось. Махеш с трудом нашел одно в середине зала, сел, оглядываясь, в поисках своей новой знакомой, но тут бархатистый занавес пошел вверх, все захлопали, и Махеш стал смотреть на сцену, где уже появился конферансье.

Это был человек в университете известный: он вел все концерты, которые проходили в этих стенах, и его появление тоже было грустным напоминанием — и меня вы видите в последний раз, друзья, — и поэтому ему хлопали с чувством, не давая возможности начать концерт.

Ведущий мог бы объявить скороговоркой первый номер и уйти, но сегодня он не имел права использовать этот испытанный прием, он прощался с присутствующими в зале, а они прощались с ним. Он заговорил мягким вкрадчивым голосом, почти зашептал в микрофон, и это подействовало: волна аплодисментов откатилась к задним рядам и там погасла, уступив место тишине, и в этой тишине сейчас был слышен только голос ведущего.

Он напомнил всем о пяти годах, проведенных в университете, сказал, что эти воспоминания останутся с ними на всю жизнь. Еще он предположил, что учеба дала присутствующим так много, что впереди их ждет одно только светлое будущее, где нет места печалям.

Все это были слова, которые повторяются из года в год на всех подобных мероприятиях, но каждый раз для присутствующих они звучат по-особенному, накладываясь на охватившее их состояние грусти от скорого расставания.

Концерт начался с песни, щемяще-грустной, словно задающей тон всему вечеру.

Махеш повернул голову и вдруг увидел Мину. Девушка сидела от него совсем недалеко, через два ряда, и смотрела на сцену с интересом и, как казалось Махешу, немного печально. Свободного места рядом с ней не было, и пришлось ждать перерыва, чтобы подойти и поздороваться.

Девушка улыбнулась, увидев Махеша, еще секунду назад ее лицо было грустно-задумчиво, и вдруг — как всплеск, как метнувшийся луч солнца — улыбка.

— Здравствуйте, — сказала Мина. — И вы здесь?

Она хотела добавить, что рада видеть своего нового знакомого, но промолчала, немного смутившись.

Выпускники потянулись к выходу.

— Пройдемся, пока не началось второе отделение? — предложил Махеш. — Здесь немного душно, правда?

Они вышли на улицу. Солнце спряталось, быстрая южная ночь бесшумно захватила город. Свет фонарей на аллеях казался призрачным — настолько слаб он был перед чернотой ночи.

— Вам нравится концерт? — спросила девушка.

— Нравится, да, — ответил Махеш чуть задумчиво. — Но веселья нет.

— И у меня. А почему, как вы думаете?

— С нами прощаются.

— Кто?

— Эти стены, деревья. Они знали нас долгие пять лет. Теперь нам на смену пришли другие, а мы уйдем. Оттого и грустно.

— Но мы ведь все это возьмем с собой.

— Вот как?

— Конечно. Будем помнить.

— Это не то, — покачал головой Махеш. — Воспоминания тоже будут покрыты налетом печали. Так вспоминают детство, когда еще очень многого не знаешь и тебе дано великое право быть беззаботным.

— А разве мы с вами не беззаботны? Ведь все впереди у нас.

— Да, все впереди. Кстати, а почему мы до сих пор на «вы»?

— Не знаю, — пожала плечами Мина. — Давай перейдем на «ты».

И сразу повисла пауза. Она была ощутимо тяжелой, набухала от втекающего в нее времени, превращаясь в огромных размеров шар, и этот шар Мина проткнула одним вопросом-уколом:

— А ты всегда так печален?

— Я? Печален? — встрепенулся Махеш. — Вот уж нет! Это все ночь, она насылает на нас такое настроение.

Он взял девушку за руку, очень легко, так, что казалось, он почти ее не касается, и увлек за собой в просторное и ярко освещенное фойе. Здесь было шумно и бестолково, продавали мороженое и сладости, кто-то собрал вокруг себя толпу и рассказывал что-то интересное, слов было не разобрать, и только смех позволял догадываться о том, чем рассказчик привлек слушателей.

Махеш купил две порции мороженого и вернулся к своей спутнице.

— Кстати, — сказал он, — свой последний экзамен я сдавал одному очень интересному профессору. У него привычка спать на экзамене, и, когда ему отвечаешь, главное, что от тебя требуется, — говорить негромко и размеренно. Тогда он дремлет и можно нести всякую чушь.

— И ты тоже?

— Что — я тоже?

— Нес чушь.

— Конечно.

— Все время?

— Нет. Я знал почти все по билету, но в одном месте буксовал. Там и пришлось изворачиваться.

— И что же ты рассказывал профессору вместо требуемого?

— О том, как ходят поезда в Бангалор.

Мина взглянула на юношу недоверчиво и засмеялась.

— Ты шутишь, наверное, — сказала она.

— Ничуть! Я рассказывал примерно так: «Поезда в Бангалор ходят строго по расписанию. Надо взять билет в кассе, предъявить его проводнику и проследовать на свое место. Громоздкие вещи при этом следует сдать в багажное отделение…»

— Ты шутишь! — сказала Мина, смеясь.

Махеш подозвал какого-то парня.

— Это Кришан, — представил он его. — Мой однокурсник. Мы вместе с ним, кстати, сидели на том экзамене. Помнишь последний экзамен, Кришан?

— Да, конечно, — ответил парень и заулыбался.

— Что я там рассказывал нашему старику? Подтверди, а то мне не верят.

— Про поезд, — сказал Кришан. — До этого, как его…

— До Бангалора.

— Вот-вот, до Бангалора. Это был рассказ о том, как купить билет и ехать до Бангалора.

— Значит, все это правда? — залилась смехом Мина. — И профессор слушал от начала до конца?

— Ну, не совсем до конца, — поправил Махеш.

— Он маху дал, — подсказал Кришан.

— Кто?

— Да Махеш! В одном месте своего рассказа он сказал так: «И вот вы подъезжаете к Бангалору. Красив ли город Бангалор?» Он интонацию сменил, понимаете? У него интонация была вопросительная, а это уже иначе звучит. Профессор уловил разницу, пробудился, на Махеша смотрит.

— А он?

— А он сразу сориентировался и говорит, все так же вопросительно: «Можно ли так подходить к этому вопросу?» И сам себе отвечает: «Да, можно. Как утверждает доктор права Чандр в первом томе своих «Основ юриспруденции», основой любого гражданского договора является…» Профессор услышал знакомые слова — и опять в дрему.

— И вовремя! — сказал Махеш. — Потому что как раз дальше я не знал, что говорить. Вылетел у меня этот Чандр из головы.

Выпускники потянулись из фойе в зал.

— Второе отделение, — сказал Кришан. — Пойдем?

— М-м, не знаю, — протянул Махеш и посмотрел на свою спутницу.

— Я не очень туда хочу, если честно.

— Может быть, прогуляемся?

— Да, было бы неплохо.

Они вдвоем вышли в университетский парк.

— Ты смешной, — сказала Мина.

— Ничуть!

— Смешной, смешной, правда. И часто тебе приходилось вот так водить за нос преподавателей.

— Это было в первый и последний раз. Честное слово. Это не то, что я выкрутиться хотел там, где не знал материала. Тут другое.

— Озорство?

— Да, наверное.

— Вот, видишь. Я же говорю: смешной.

— Такие истории могут с любым случится. Разве не так? У тебя не было ничего подобного?

— Нет, — Мина качнула головой и улыбнулась. — Я ведь не живу в Бангалоре и потому не могу рассказывать о том, как туда ехать. У тебя родители в Бангалоре, да?

— Отец. Мама умерла несколько лет назад.

— Прости.

— Ничего.

Помолчали.

— Ты загрустила, кажется?

— Немного.

— А причина?

— Так, личное.

— Какие-то неприятности?

— В прошлом. Я потому загрустила, что о своих родителях вспомнила. Их нет уже.

— Обоих?

— Да.

Это их сближало. Махеш взял девушку за руку, она ее не отняла и ничего не сказала.

— Странный вечер, — произнес юноша таким тоном, что казалось — он извиняется. — Все нас с тобой на грустные воспоминания тянет.

— Это хорошая печаль. Она не ранит сердце. Правда?

— Да.

Улица за университетскими воротами была пустынна и тиха.

— Здесь чудесно, — сказала Мина. — Такое чувство, будто время застыло.

— Ты не ждешь наступления завтрашнего дня?

— Пока не жду.

Они как раз проходили под фонарем. Махеш взглянул своей спутнице в глаза, они были темны и печальны, как обступившая их ночь. В этой ночи можно укрыться, и никто их не найдет. Юноша наклонился и быстро поцеловал Мину в губы. Она отшатнулась, но руку свою не отняла, спросила только:

— Зачем?

— Извини, — смутился Махеш.

Ему не нужно было делать этого, наверное. Что-то изменилось вокруг после поцелуя. Или они изменились?

— Ты сердишься?

— Немного, — призналась после паузы Мина.

— Прости.

— За что?

Улица, по которой они шли сейчас, казалось Махешу знакомой.

— Где мы идем? — спросил он.

— Подходим к дому, в котором я живу.

Он сам испортил этот вечер.

— Ты обиделась все-таки.

— Ничуть.

— Ну тогда погуляем еще?

— Уже поздно.

У знакомых ворот они остановились.

— Прощай, — сказала Мина.

— Нет!

— Что — нет?

— Не хочу слышать слово «прощай». Уж лучше — «до завтра».

— А что завтра?

— Я приду к тебе.

Девушка запросто могла сказать «нет». Это был бы приговор, но Махеш готов был подчиниться.

— Хорошо, — сказала Мина.

— Правда?! Я приду? Ты не сердишься?

— Нисколько.

Он был прощен.

ИСЧЕЗНУВШИЙ СЫН

Старый Руп Чанд гордился своим сыном. Его Махеш, его гордость, учился в университете, — не многие соседи с их улицы могли этим похвастаться. И профессия будет престижная — юрист. Адвокатом ли сын станет или судьей, все равно будет уважаемым человеком. Сам Руп Чанд тоже был уважаемым. Он держал лавку на одной из центральных улиц и слыл человеком рассудительным и благочестивым, но, кроме этих прекрасных качеств, он имел еще одно, немаловажное — прозорливость, и эта прозорливость подсказывала ему, что уважение к торговцу — это не совсем то же самое, что уважение к судье. Времена менялись — менялись и герои. Старик видел, как совсем молодые люди, получившие университетское образование, в несколько лет добивались того, до чего ему самому пришлось идти полжизни. Он преодолевал препятствия, падал, снова поднимался, чтобы сделать еще несколько шагов к благополучию, а рядом с ним совсем молодые люди шли, казалось, без помех.

Руп Чанд был мудр и понял, что жизнь, которой он жил, уходит, его Махешу нужно идти другим путем, и этим другим путем стал университет.

Дела в лавке шли неплохо, все было как всегда, день сменяла ночь, а ночь сменял день, но старика все происходящее, кажется, уже не интересовало. Торговля отошла на задний план, все заслонили успехи сына.

Махеш преодолевал курс за курсом, и сознание того, что его сын — парень с головой, переполняло сердце отца гордостью. Тем более что и люди отмечали серьезность и усердие юноши, а недавно даже сам Рай Сахеб, остановив на улице Руп Чанда, поинтересовался, как идут дела у сына.

Рай Сахеб был человеком в городе известным. Известность его, как у всякого уважаемого человека, проистекала от его богатства. Никто не знал, сколько у него денег, но никто не сомневался, что нет в городе человека более богатого, чем он. Когда люди покупали в магазине сладости, то почти наверняка можно было сказать, что сладости эти произведены на фабрике, принадлежащей Рай Сахебу. И магазин, в котором эти сладости продавались, тоже был его собственностью. Ему же принадлежали и машины, развозившие товар по магазинам, и много что еще в этом городе принадлежало Рай Сахебу. Вот почему его внимание к Махешу старый Руп Чанд расценил как добрый знак.

Узнав, что Махеш заканчивает учебу и вот-вот должен вернуться в отчий дом, Рай Сахеб кивнул удовлетворенно и сказал:

— Что ж, его ждет хорошее будущее. Ваш сын умен и образован, уважаемый Руп Чанд. И я был бы рад познакомиться с ним поближе.

Старик поблагодарил Рай Сахеба за добрые слова, с трудом скрыв свое удивление вниманием столь уважаемого человека к своему сыну, и только по возвращении домой ему открылась подоплека происходящего. У Рай Сахеба была дочь, которую звали, кажется, Малти. Она достигла того возраста, когда родители уже задумываются о подборе жениха для своей дочери, не этим ли был вызван интерес Рай Сахеба к Махешу? Руп Чанд хотел надеяться, что дело обстоит именно так, хотя не до конца верил в собственную догадку — слишком желанной она была. Породниться с таким человеком! Можно ли мечтать о чем-то большем?! Поразмыслив, старик решил, что нет ничего невозможного, и стал готовиться к возвращению сына.

А Махеш все не приезжал. Прошли все сроки сдачи экзаменов, наступило лето, пора каникул, а юноши все не было. Состояние ожидания постепенно сменялось чувством тревоги. Руп Чанд не находил себе места, и это даже сказалось на его делах. Он запустил торговлю, но не переживал об этом, потому что единственный его заботой сейчас был Махеш.

Дважды в его дом приезжал Рай Сахеб, они вдвоем по-стариковски неспешно пили чай, беседовали о том, о сем, но разговор неизменно переходил на Махеша.

— Не едет, — жаловался Руп Чанд. — И не пишет ничего, совсем ничего. Где он? Экзамены сдает. Так они давно закончились. Почему же не возвращается?

— Дела задерживают, — отвечал степенно Рай Сахеб.

Он еще ни словом не обмолвился о том, почему проявляет такой интерес к юноше, а то, что интерес есть, Руп Чанд не сомневался. Только раз Рай Сахеб сказал словно между прочим:

— В городском суде освобождается должность помощника судьи. От него в судьи шагнуть проще простого.

Сказал — и сразу перевел разговор на другое, но не таков он был, чтобы сотрясать воздух ничего не значащими словами. Сказанное им тоже к Махешу относилось. Руп Чанд понял это и еще больше укрепился в собственный догадке. Все так шло, как он с самого начала и думал, и только отсутствие сына в отцовском доме все портило.

Старик вздыхал, не таясь, и говорил гостю:

— Приедет, должен приехать. Не забыл же он отца.

Он верил, что так и будет. Но день шел за днем, а Макеш все не приезжал.

СЧАСТЛИВЫЙ МЕСЯЦ

Дни установились жаркие, какими они и были в этих местах все годы в такое время. Ближе к полудню, когда солнце поднималось к зениту и тени домов и деревьев съеживались, лишая прохожих спасительной прохлады, люди уходили с улиц в свежий сумрак своих домов, и улицы становились пустынными, только торговцы выглядывали из своих лавок в надежде привлечь покупателя.

Мина и Махеш полуденного зноя, казалось, не замечали. Они нашли прекрасное убежище — парк, где и проводили целые дни с утра до вечера. Махеш заезжал за девушкой на велосипеде, и они вдвоем ехали по улицам. В парке у них были свои любимые уголки — тенистые и безлюдные, где можно бродить, обнявшись, и не думать о том, что кто-то их увидит.

— Странно, — говорила Мина. — Просто удивительно, что мы не встретились с тобой раньше.

— Раньше — это когда?

— Год назад, два года назад. Ведь мы учились вместе пять лет.

— И встретились буквально в последний день.

— Да, в последний день.

Сейчас учеба в университете не казалась им чем-то далеким и ушедшим безвозвратно. Все будто продолжалось, и грусть расставания с университетом и товарищами растаяла.

— Мне было так печально в последние дни учебы, — призналась девушка.

— И мне. Но сейчас этого нет. Правда?

— Да.

Они бродили по парку, взявшись за руки, а когда уставали, опускались в высокую траву и сидели, прижавшись друг к другу.

— Здесь хорошо, — говорил Махеш. — Тебе нравится?

— Нравится, — отвечала девушка и замолкала.

Они о многом не говорили друг с другом. Каждый рассказывал о себе немало, но о совместной судьбе ни слова, это была запретная тема. Что-то удерживало их, и откровенность заменялась шуткой или ничего не значащими словами. Тот вечерний поцелуй после концерта в университете был первым и единственным, после него Махеш не решался сделать следующий, боясь, что он же станет и последним. Им обоим казалось, что эти чудесные дни и прогулки по парку закончатся в один миг, стоит только сделать неверный шаг, а какой шаг можно было считать неверным, неведомо им, поэтому лучше уж оставить все так, как есть.

— Ты еще не думал о работе? — спросил Мина.

— Если честно, нет, — ответил Махеш, растягиваясь в траве. — Я сейчас даже на один день вперед не загадываю.

— Почему?

— Потому что мне хорошо в дне сегодняшнем. А о завтрашних делах я и буду думать завтра.

Мина неожиданно вздохнула.

— Что случилось? — приподнялся на локте Махеш.

— Так, ничего.

— А все-таки?

— Просто подумала о завтрашнем дне, — неохотно ответила девушка.

— А что будет завтра?

— Ну, не именно завтра. Так, в ближайшее время…

— И что же будет?

— Работа.

Она не договаривала что-то.

— А ты не думай об этом, — посоветовал юноша. — Как я, например.

— А ты не думаешь?

— Ничуть. Хотя мой отец напоминает мне об этом едва ли не каждый день.

— Твой отец?

— Да. Он шлет мне письма, и в каждом — одно и то же: «Приезжай, ведь пора подумать о работе, жду тебя».

— А ты?

— Что — я?

— А ты что делаешь?

Махеш рассмеялся.

— А я лежу вот здесь, в траве, — сказал он. — И работа меня ничуть не интересует.

— Что же тебя интересует?

— Не что, а кто.

Мина смутилась и отвернулась.

— Уже вечер, — сказала она.

— Прекрасная пора. Не жарко.

— Но скоро стемнеет.

— Пусть.

— Меня хватятся.

— И что?

— Будут искать.

— Там о тебе так беспокоятся?

— Я не сказала бы, — пожала плечами девушка и посмотрела на Махеша. — Мне не всегда хочется туда возвращаться.

— Почему? — спросил он, удивленный ее откровенностью.

— Я чужая там. Иногда бывает такое чувство, что никому не нужна.

— А я?

— Что — ты?

— Ты мне нужна.

Мина вспыхнула. Ей было неловко отчего-то, но Махеш взял ее за руку и сказал горячо:

— Я не обманываю тебя, да ты и сама об этом знаешь. Нам хорошо вдвоем, ведь так? И не обращай внимания на этих людей, иногда родственник для человека дальше, чем совсем чужой человек.

Он не был бы так откровенен сейчас, если бы не откровенность самой девушки. Она словно приоткрыла перед ним занавес, скрывавший ее мысли, и эта открытость вызвала у Махеша чувство теплой благодарности. Он поднес руку Мины к своим губам и поцеловал — едва ощутимо, легким прикосновением. Мина руки не отняла, сидела рядом, затихшая.

Вечер опускался на парк теплым покрывалом. Бронзовое от лучей заходящего солнца небо казалось остывающей после дневного зноя чашей, опрокинутой на землю.

— Ты не уедешь? — спросила вдруг девушка.

— Куда? — не понял Махеш.

— Домой, к себе.

Она боялась снова остаться одна в этом городе. И Махеш ее понял.

— Не уеду, нет.

Ему хотелось продлить это счастливое время; Завтрашний день — какой смысл думать о нем? Ведь так хорошо сейчас, именно сейчас, и этим днем и надо жить.

— Такие счастливые дни, — сказал юноша.

Он привлек Мину к себе и поцеловал.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ РАЙ САХЕБА

В один из вечеров, когда солнце закатилось за горизонт и на Бангалор опустилось легкое покрывало прохлады, Руп Чанд угощал своего гостя, Рай Сахеба, чудесным бомбейским чаем. Они сидели на открытой веранде, поглядывали на яркие звезды, усеявшие небосвод, и лишь изредка перебрасывались фразами — короткими и ничего не значащими.

Руп Чанд уже не сомневался, что оказался прав в своих догадках, и сердце его переполнялось счастьем и гордостью за сына. Он всегда знал, что его Махеш — мальчик с большим будущим. Уж если сам уважаемый Рай Сахеб так благоволит к его сыну — какие еще нужны подтверждения.

Растроганный отец непроизвольно вздохнул.

— Что такое? — встрепенулся гость.

— Вспомнил о сыне.

— Я давно хотел спросить вас: он что, так и не пишет?

— Нет.

Теперь пришел черед Рай Сахеба вздохнуть.

— Жаль, — произнес он и отпил глоток душистого чаю. — Я, кстати, давно хотел поговорить о вашем сыне.

Выдержав паузу, он добавил, словно между прочим:

— И о своей дочери тоже. Вы ведь знаете мою Малти?

— Очень хорошо знаю, — кивнул Руп Чанд. — Чудесная девушка. Красива, умна.

Он понял, что наконец-то состоится этот важный, так страстно ожидаемый разговор.

— Да, красива и умна, — повторил слова собеседника Рай Сахеб, пребывая при этом будто в легкой задумчивости. — Она моя единственная дочь, и я, как отец, желаю ей счастья.

Он повернулся к собеседнику и задал несколько неожиданный вопрос:

— А что есть счастье, когда речь идет о молодой девушке?

— Любовь ее родителей, — подсказал Руп Чанд, сделав вид, что не совсем понял собеседника.

— Э-э, нет, — не согласился тот. — В жизни любой девушки всегда наступает такой момент, когда одной родительской любви ей становится мало. Должен появиться кто-то, кто возьмет на себя заботу о ней, окружит любовью и вниманием. Вы понимаете меня?

Руп Чанд благоразумно промолчал. От него сейчас и не требовалось ответа.

— И в такой момент от любящих родителей требуется только одно — сделать правильный выбор для своей дочери. От этого зависит очень многое, если не все. Вся ее дальнейшая жизнь!

Рай Сахеб склонился к собеседнику и заглянул ему в глаза.

— Но и родителям юноши тоже необходимо позаботиться о своем сыне, — произнес он негромко. — Не так ли?

— М-м, да, — пробормотал Руп Чанд, еще не до конца веря, что все идет именно так, как ему мечталось.

— И, как видите, интересы сторон совпадают! Потому что интерес родителей заключается только в одном: чтобы их дети были счастливы!

Рай Сахеб откинулся на спинку кресла, в котором сидел, и допил остывший чай.

— Почему бы нам вместе с вами, дорогой Руп Чанд, не подумать о будущем наших детей? Они могли бы составить чудесную пару.

Чашка дрогнула в руке Руп Чанда, и он поспешно поставил ее на стол.

— Ваш сын умен и образован. Впереди у него большое будущее, поверьте мне. Сейчас такие молодые люди, как он, в большой цене. Он может добиться многого. Конечно, жизнь не без трудностей, и любому молодому человеку нужна поддержка и дружеский совет, особенно на первых порах. Получить хорошее место сразу после университета не так-то просто. Но ведь это все вопросы решаемые, — он внимательно посмотрел на собеседника. — Я как-то говорил вам о том, что освобождается должность помощника судьи. И почему бы вашему Махешу не занять его?

— А это возможно? — робко поинтересовался Руп Чанд.

Он много сил вложил в своего сына, дал ему возможность получить образование, но дальше — дальше он вряд ли чем-либо мог помочь. Его сын вступал во взрослую жизнь, где все очень непросто, где нелегко разобраться в поступках и отношении окружающих тебя людей, где тебе могут помочь, а могут и растоптать. И вот — какое счастье! — сам могущественный Рай Сахеб предлагает свое покровительство и руку своей дочери.

— Возможно ли это? Конечно! Такие места как раз и предназначены для молодых и умных юношей, подобных Махешу. Пройдет какой-нибудь год, и у него будет свой коттедж, автомобиль — все, что он пожелает. Наши дети должны жить лучше нас. Вы согласны со мной? Это мы в юности терпели нужду и лишения и слишком хорошо знавали, что это такое — не иметь поддержки.

Руп Чанд кивнул, соглашаясь. Все, что он имел сейчас, было нажито им долгим и упорным трудом. И если его Махешу представляется возможность одним махом перешагнуть через бедность молодости — пусть так и будет. Не о том ли он сам по-отцовски мечтал?

— Да, — согласился Руп Чанд. — Вы правы, уважаемый.

Собеседник удовлетворенно кивнул.

— Наша с вами обязанность — заботиться о наших детях, — заключил он. — Так давайте объединим и свои усилия, и жизни наших детей.

Они поднялись из кресел и заключили друг друга в объятия, подтверждая этим свою готовность породниться.

— Я напишу Махешу. Обязательно напишу. О том, что для него есть хорошая работа. Я думаю, он все поймет и приедет немедленно, — заключил Руп Чанд.

ДОЖДЬ, ВЕЧЕР И ЛЮБОВЬ

Мине казалось, что она никогда еще не была так счастлива, как в эти дни. Границы мира вокруг нее вдруг расширились, словно рухнула в один миг окружавшая ее стена. Девушка оглянулась и увидела, что мир велик и прекрасен. Она не замечала этого раньше, просто не обращала внимания, и теперь смотрела вокруг себя счастливыми и широко открытыми глазами.

— Как много изменилось, — сказала она Махешу.

— Что именно?

— Все вокруг. Да и сама моя жизнь.

— С каких пор?

— С недавних. С той самой минуты, когда я познакомилась с тобой.

Мина прижалась к юноше, счастливая и благодарная. Деревья парка скрывали их от любопытных взоров.

— И что же изменилось в твоей жизни?

— В ней появился ты.

— Ой, ой, не надо таких красивых фраз, — сказал Махеш шутливо.

— Нет, это правда. Я счастлива. Знаешь, все было так привычно до сих пор. Университет, занятия, подруги… И казалось, все так и будет — все время, всегда. И вдруг — последний экзамен. И впереди…

Девушка задумалась, словно вглядывалась в себя — ту, прежнюю.

— А что впереди — неясно, — произнесла она. — Привычный мир рассыпался, не оставив ничего внутри, кроме печали.

Повернулась к юноше, взглянула в его глаза вопросительно.

— Вот ты, скажи — и у тебя так было?

— Не совсем так, наверное. Не так остро.

— А почему?

— Мужчины не так боятся будущего. И потому ждут его с большим спокойствием, чем женщины.

— Но почему мужчины так спокойны?

— Они более безрассудны, — рассмеялся Махеш. — И беспечны.

— Неправда.

— Почему же неправда?

— Потому что ты не такой.

— Плохо же ты меня знаешь.

— А мне кажется, что я тебя очень хорошо знаю.

— Тебе не холодно?

— Нет.

Вечерняя свежесть уже стелилась над травой. Птицы в листве деревьев допевали свои последние на сегодня песни. Махеш склонился и поцеловал девушку в губы.

— Я хочу сказать тебе…

Мина широко раскрыла глаза и посмотрела на него почти испуганно.

— Я хочу сказать тебе…

— Не надо, — попросила она.

— Тебе холодно все-таки, мне кажется.

— Нет.

Но Махеш видел, что она дрожит, и крепко обнял девушку.

— Это не от свежести, — прошептала Мина. — Это… Это что-то другое.

Ветер гнал по небу тучи. Становилось сумрачно и неуютно.

— Может быть, пора уходить?

Это был лишний вопрос. Обоим не хотелось расставаться.

Где-то далеко грянул гром.

— Я все-таки скажу тебе, — прошептал Махеш. — Я…

Он еще что-то сказал, но слов не было слышно, потому что прямо над их головами загрохотало, молния надвое разорвала небо, и в образовавшуюся прореху хлынули потоки воды.

— Бежим! — юноша схватил Мину за руку, и они помчались по аллее парка.

Толстые нити дождя образовали стену, словно пытались удержать двух беспечных молодых людей в своей власти.

— Я промокла! — крикнула на бегу девушка и засмеялась счастливо, как смеются маленькие дети, озорно прыгающие по лужам.

Смех ее был так легок и заразителен, что и Махеш засмеялся, но вдруг остановился — так неожиданно, что немного приотставшая Мина налетела на него, и он, обняв девушку, стал целовать ее волосы, шею, лицо, и казалось, что это не поцелуи, а просто кто-то заботливый снимает капли с ее лица теплыми и нежными прикосновениями.

— Сумасшедший, — прошептала Мина. — Почему ты остановился?

А сама не делала попытки освободиться из его объятий.

Через несколько минут, почти у самого выхода из парка, они увидели крохотный домик с единственным окном и дверью, закрытой на обычную задвижку, и забежали туда. Внутри было сумрачно и сухо.

— Переждем здесь, — сказал юноша.

В сумраке, едва различимые, лежали метелки, совки и лопаты. В углу, у самого окна, стояла лавка. Махеш усадил на нее Мину, сам сел рядом и обнял девушку.

— Ты по-прежнему дрожишь, — сказал он.

— Зябко.

Дождь барабанил по крыше. Казалось, на многие километры вокруг нет никого, ни одной живой души. Они укрылись за дождем — от людей и от прежней жизни.

Махеш нежно привлек девушку к себе и стал целовать. Мина была тиха и беззащитна в первые минуты, и вдруг ее губы ответила на поцелуй — сначала робко, потом с жаром. Она дрожала, но это не был озноб, это было что-то совсем другое, и когда юноша понял это, он почувствовал, как на него нахлынула обволакивающая теплая волна, лишающая рассудка.

— Нет, нет, — шептала Мина, а губы ее отвечали на жаркие поцелуи Махеша. Она не пыталась остановить любимого, только словами, но что значат слова в минуты, когда чувства подавляют разум.

Горячие, нежные руки Махеша ласкали тело девушки, заставляя его трепетать.

— Нет, — шептала Мина. — Нет, нет.

А шелест дождя за окном завораживал, заставлял забыть обо всем. Хотелось одного — чтобы это ощущение нежности и счастья длилось бесконечно. Внезапная боль пронзила тело Мины, она вскрикнула, но уже не могла, не было сил противиться, ей было хорошо.

— Любимый, милый мой…

Ее шопот сливался с шелестом дождя за стеной. Ночь подкралась незаметно и заглянула в окно.

ПИСЬМО

Тетя Мины неодобрительно наблюдала за девушкой: что происходит с ней, где она пропадает целыми днями? То весела, то задумчива, а спросишь у нее — ответит невпопад или вовсе промолчит, отчего-то смутившись. Своему мужу, Санду, она наконец сказала:

— Ты бы приглядывал за племянницей.

— А что? — поинтересовался тот лениво.

Жена была придирчива и часто несправедлива, он поэтому старался не вникать в подробности того, что она время от времени нашептывала ему.

— Ничего особенного, — пожала плечами она. — Просто, я думаю, ей пора было бы подумать о будущем.

— О чьем будущем?

— О ее собственном, естественно. Учебу она закончила. Пора думать о работе.

— У нее каникулы сейчас, — напомнил Санд. — Отдых после экзаменов.

— Не будет же он продолжаться вечно, этот отдых! — возразила она, заметно раздражаясь. — Не может она все время сидеть дома!

— Она и сейчас не сидит. Днем ее нет.

— Вот-вот! А где она шляется?

Грубость жены покоробила дядю.

— Ей скучно здесь, — произнес он примирительно. — Вот она и гуляет.

— Гуляет! И догуляется!

Санд встревоженно посмотрел на жену.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего.

— Нет уж, скажи. Ты что-то знаешь?

— Я знаю только, что ее безделье может плохо кончиться. Плохо для всех нас.

— Что же делать?

— Поговори с ней. Узнай, где она пропадает целыми днями.

— Хорошо, я так и сделаю, — пообещал удрученный Санд.

Вечером, после ужина, он придержал за руку готовую уйти Мину и спросил словно невзначай:

— Как отдыхается тебе?

— Хорошо, дядя.

— Только жарко, наверное? Дни стоят солнечные.

— Я стараюсь не быть на открытом солнце.

— И где же ты находишь тенистые места?

— В парке, например, — ответила Мина и смутилась, но Санд этого не заметил, к счастью.

— Тебе не бывает скучно? — спросил он. — Ты ведь, наверное, бродишь по аллеям одна?

— Иногда одна, а бывает — с подругой.

— С какой подругой?

— Мы вместе учились в университете.

Мина не могла объяснить даже самой себе, почему говорит неправду. Это было нехорошо, и даже когда она уединилась в своей комнате, еще некоторое время чувствовала, как горят ее щеки. Что-то удерживало ее от того, чтобы рассказать дяде о Махеше.

С Махешем они проводили все дни. То, что произошло в дождливый вечер, сблизило их. В первый момент, осознав происшедшее, Мина испугалась. Нет, совсем не так, представляла она, все должно было случиться: знакомство, ухаживания, потом непременно свадьба. Так принято. И поэтому Мине стало неприятно и тревожно в первый момент, и Махешу стоило немалых трудов ее успокоить.

— Ничего особенного не произошло, — уговаривал он ее. — До свадьбы, после свадьбы — какая разница.

Когда впервые прозвучало слово «свадьба», Мина вскинула голову.

— Ты сказал — «свадьба»? — В ее голосе переплелись недоверие и надежда.

— Именно так я и сказал. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

— О, мой любимый! — девушка порывисто бросилась к нему.

— Мы поженимся. Ведь я люблю тебя.

— И я, — шептала счастливая Мина.

Она поверила в то, что ей пообещал Махеш: она счастлива, все у них будет хорошо, как чудесно, что все так складывается. Еще совсем недавно ей было стыдно и тревожно: учеба закончилась, и она чувствовала себя так, будто стояла перед закрытой дверью, а открыть эту дверь боялась, не зная, что увидит за ней. За той дверью была ее дальнейшая жизнь! Как же боязно ее открыть — вдруг за ней ничего, кроме сумрачной неустроенности. Она стояла перед дверью в нерешительности, и вдруг с ней рядом оказался Махеш. Он распахнул дверь быстрым уверенным движением, а за ней — свет и тепло.

— О, Махеш! — шептала счастливая Мина.

Ее избранник, добрый и сильный, был готов взять ее в жены и вести по жизни, даря защиту и ласку.

В своих мечтах она пыталась выстроить их дальнейшую жизнь, но ничего не получалось, все было скрыто в теплом, ярко-золотом тумане. День догорал за окном, дом затихал, но девушка, не замечая ничего, смотрела в окно, за которым вместо цветов и деревьев видела тот самый золотой туман.

Старая няня Гангу поглядывала на Мину с доброй улыбкой. Она ни о чем ее не спрашивала, сердце женщины было чутко и всевидяще. Единственное, что она позволяла себе, — это изредка погладить девушку по волосам мягким и добрым движением.

— Няня, — начала Мина разговор в один из вечеров. — Чего больше в жизни: бед или радостей?

— А ты как думаешь, девочка моя?

— Сейчас мне кажется, что радостей.

— Значит, ты счастлива.

— Да, няня.

— Пусть и дальше так будет.

Гангу поцеловала девушку и вышла из комнаты. Она была стара и мудра, и знала, что судьба отпускает людям счастье по крохам. Эти крохи столь малы, что человек не всегда их замечает, и уж если ее девочка почувствовала себя счастливой, значит, ей досталось необыкновенно много.

В тот самый вечер Мина почувствовала дурноту. Возможно, она просто перегрелась на солнце, так она подумала, вот и дядя Санд ее предупреждал, что надо быть осторожнее. Ночь прошла беспокойно и утром Мина, измученная бессонницей, выглядела неважно. Из зеркала, к которому она подошла, на нее смотрел кто-то незнакомый — с осунувшимся, в одночасье посеревшим лицом, с запавшими глазами и темными кругами под ними. Глядя в зеркало, девушка видела свое отражение на фоне стены, а на той стене — большой календарь с фотографией ребенка. Ребенок смотрел на нее внимательным и чуть тревожным взглядом.

Догадка, пугающе правдоподобная, вспыхнула, как молния в тот дождливый вечер.

— Нет! — пробормотала Мина. — Нет, неправда, нет, нет!

А сама уже знала, что правда, вот только верить не хотелось. У нее будет ребенок, все-таки это случилось. Какой позор! Она застонала и упала на кровать. Ребенок, рожденный вне брака, не получит в этой жизни ничего, кроме насмешек и унижений, и унижения эти он разделит со своей матерью. Люди отвернутся от них, так уж заведено в этой жизни. Мина слышала подобные истории, они передавались из уст в уста, и никогда в голосе рассказчика не было ни понимания, ни участия, ни прощения. Родившая вне брака женщина прощения не заслуживала. На лестнице жизни каждый занимал свою ступеньку. Кто-то выше, кто-то ниже. Все хотят наверх, и каждый боится опуститься хотя бы на одну ступеньку ниже. Мина же, споткнувшись, скатилась в самый низ, больно ударившись, и теперь лежала, распростертая, и никто, никто не протянет ей руку помощи.

— Махеш! — прошептала она и приподнялась на локте.

Он один мог спасти ее честь и жизнь. Мина выбежала из дома. По вечерним улицам шли люди, лоточник на углу торговал мороженым. Мина бежала, не замечая никого.

Махеш был дома, когда она вошла.

— Что-то случилось? — спросил он, вглядываясь в лицо девушки с участием и тревогой.

— Ох, дорогой… — У нее после быстрого бега не было сил, и она, устало опустившись на стул, заплакала. — Случилось, действительно случилось!

— Что произошло?

Его руки были нежны и добры.

— У меня будет ребенок.

Руки Махеша дрогнули при этих словах. Мина подняла заплаканное лицо:

— Ты должен жениться на мне!

Это было не требование, а мольба. Сейчас все зависело от Махеша.

— Да, конечно, конечно, — пробормотал юноша.

— Ты женишься на мне? Правда?

— Да. Мы ведь собирались это сделать.

Мина почувствовала, как давивший на нее груз свалился, и судорожно вздохнула.

В этой комнате она была впервые. Стол, два стула, кровать, на кровати — распахнутый чемодан. Чемодан? Девушка резко обернулась.

— Ты собираешься уезжать?

— Да. Я сегодня вечером получил письмо от отца…

— А как же я!

Отчаяние вновь охватило Мину, она готова была разрыдаться.

— Это ненадолго, — сказал Махеш поспешно. — Всего несколько дней, поверь. Он пишет мне, что подыскал хорошую работу. Вот, слушай: «Работа, сынок, такая, что через год у тебя будет и свой коттедж, и машина». Неплохо, да? Нам с тобой очень пригодится и то, и другое. Не так ли?

Он обнял девушку, погладил по волосам.

— И еще — я хочу поговорить с отцом о нас с тобой. О нашей свадьбе.

— Но ты вернешься?

— Обязательно! — с жаром сказал Махеш.

— И еще — пиши мне.

— Непременно. Я напишу тебе завтра же, как только приеду в Бангалор.

Мина прижалась к возлюбленному.

— Только приезжай быстрее, умоляю. Мне будет очень плохо без тебя.

— Несколько дней, потерпи, — попросил Махеш. — Всего лишь несколько дней.

ОЖИДАНИЕ ПИСЬМА

Утро следующего дня для Мины началось с мысли о Махеше. Он уже, наверное, подъезжает к своему городу. Или уже приехал? И сейчас сидит за письменным столом, пишет письмо ей, Мине.

Дядина жена за завтраком посмотрела на девушку подозрительно, долго молчала, терзаемая любопытством, потом поинтересовалась:

— Что это у тебя круги под глазами? Плохо спала?

— Плохо, тетя, — ответила Мина. — В комнате, наверное, было слишком душно.

Тетя промолчала. Мина ушла в свою комнату, чтобы ее больше не тревожили расспросами. Сегодня ждать письмо от Махеша было бессмысленно, но она все-таки прислушивалась, не звонит ли колокольчик почтальона на улице.

В кресло она садилась так, чтобы календарь с фотографией ребенка оставался у нее за спиной. Она не могла видеть глаза малыша, на душе сразу становилось тяжело и мрачно.

Днем она прилегла отдохнуть и пропустила тот миг, когда на улице зазвонил колокольчик почтальона. Услышав этот звук, она вскинулась, выбежала из дома и увидела, как дядина жена возвращается от ворот с почтой.

— А мне нет письма, тетя? — спросила Мина на всякий случай.

— Тебе разве кто-то должен написать? — удивленно посмотрела на нее тетка.

— Н-нет, — смутилась Мина.

— Зачем же спрашиваешь? — раздраженно сказала женщина и прошла в дом.

Этот день показался Мине бесконечно долгим. Солнце повисло в небе и не собиралось прятаться за горизонт. Завтра должно было прийти письмо от Махеша. Завтра! Но до завтра еще будет остаток этого дня, а потом — целая ночь.

Няня Гангу заметила состояние девушки, спросила обеспокоенно:

— Тебе нездоровится, девочка моя?

— Все хорошо, няня. Просто я плохо спала.

Ночью Мине снились деревья. Деревья были большие, до самого неба, а они с Махешем ходили под этим деревьями и смеялись, счастливые от того, что они вместе.

— Ты меня любишь? — спрашивала Мина.

— Конечно, родная, — отвечал юноша.

С этим сном девушка проснулась. Новый день дарил надежду, и она улыбалась, веря, что все будет хорошо.

— Сегодня, наверное, тебе не было душно спать, как в прошлую ночь? — спросила утром тетя.

— Да, все было чудесно, — ответила девушка.

Все пело в ней. Сегодня! Сегодня! Сегодня она получит письмо от Махеша! И в этом письме будут слова любви и обещание скорого приезда.

— Ты получила из университета экзаменационный лист с оценками? — поинтересовалась тетя.

— Нет еще.

— Странно, что они так долго не высылают документы.

Какая чепуха — экзаменационный лист! Ей не было сейчас до него никакого дела, она и забыла уже, что учеба в университете закончилась и вскоре предстоит подыскивать работу. Их с Махешем жизнь была сейчас для нее самым важным и самым приятным предметом мечтаний.

Мина ушла в комнату, чтобы никто не мешал ее мыслям. Она твердо решила не ложиться отдыхать сегодня днем до тех пор, пока не дождется почты, — хотела сама получить из рук почтальона письмо от Махеша.

Колокольчик зазвонил ближе к полудню. Мина сорвалась с места и выскочила на крыльцо.

— Почта! — крикнул из-за закрытых ворот почтальон. — Возьмите, пожалуйста.

Мина улыбнулась ему, как самому желанному гостю.

— Вам сегодня много писем, — сказал почтальон.

— Да-да, — согласилась Мина. — Вы правы.

Она приняла из рук почтальона стопку писем и начала поспешно перебирать их в поисках письма от Махеша. Почтальон не уходил, он достал из сумки очередную пачку писем и сейчас рассматривал адреса на конвертах, чтобы определить, к какому дому ему направиться.

Мина перебрала письма и посмотрела на почтальона растерянно. От Махеша ничего не было.

— Разве больше нам ничего нет? — спросила Мина.

— Нет, госпожа, — ответил почтальон. — Больше ничего.

Расстроенная и растерянная, Мина пошла к дому. Ее хорошего настроения, с которым она проснулась утром, как не бывало. Махеш не написал ей. Это казалось невероятным и необъяснимым, но это было так. Ее любимый, ее Махеш, там, в далеком городе, забыл о ней. Нет-нет, этого не может быть. Это почта виновата. Письмо придет завтра… Надо только дождаться.

На следующий день Мина услышала колокольчик почтальона еще издалека. Выбежала на крыльцо, чувствуя, как от волнения бьется в груди сердце. Колокольчик звенел все ближе… Почтальон с тяжелой сумкой катил по дороге на велосипеде, Мина подбежала к воротам — и обнаружила, что почтальон не собирается останавливаться возле их дома. У него не было письма для Мины! Девушка остановилась в воротах, оперлась о створку, чтобы не упасть от охватившей ее слабости.

Почтальон проехал мимо, не остановившись и даже не взглянув в ее сторону.

От Махеша ничего не пришло ни завтра, ни послезавтра. Она уже поняла, что что-то случилось, но по привычке выбегала к воротам, заслышав звук знакомого колокольчика. В один из дней почтальон остановился все же возле их ворот. Мина сбежала с крыльца, промчалась через двор. Почтальон слез с велосипеда и стоял, рассматривая что-то у себя под ногами.

— Есть письма? — спросила Мина, подбегая. — Для меня есть письмо?

— Сегодня для вас ничего нет, госпожа. Совсем ничего, — и опять наклонился.

Только сейчас Мина увидела, что у велосипеда почтальона соскочила цепь.

На следующий день Мина сидела в своей комнате, когда туда ворвались племянники и закричали хором:

— Мина! Готовь для нас сладости! Мы принесли тебе хорошую новость!

Мина вскинула голову.

— Что такое? — спросила она, а сама уже видела в руке мальчишки какой-то конверт.

— Смотри! — крикнул малыш. — Тебе письмо!

— Письмо! — выдохнула Мина, еще не веря.

— Да, письмо! Из университета.

Мина вскрыла конверт. В нем был экзаменационный лист. Ректор университета уведомлял Мину о том, что она успешно сдала все экзамены.

— Что? — спросили малыши. — Хорошая новость?

— Я сдала экзамены на «отлично», — пробормотала Мина, но в ее словах не было радости.

Дети запрыгали по комнате, закричали:

— Поздравляем! Поздравляем! Нашу Мину поздравляем! У нашей Мины самые хорошие отметки! — и выскочили из комнаты, чтобы поделиться радостью с матерью.

А Мина готова была расплакаться. Взгляд ее упал на календарь. Малыш на фотографии смотрел на нее требовательно и печально. Мина не выдержала, сорвала календарь со стены, швырнула его в угол.

В комнату вошла няня Гангу, сказала с улыбкой:

— Я слышала, ты успешно сдала экзамены, Мина.

— Да, няня, — девушка пыталась улыбнуться.

— Что с тобой, девочка моя? Тебя не радуют твои успехи?

— Радуют, няня. Просто… Просто мне нездоровится. Голова болит.

Гангу вздохнула. Она уже заметила, что в последние дни с Миной происходит что-то неладное.

Прошло еще два дня. Окончательно убедившись, что от Махеша писем нет и не будет, Мина решила ехать к нему. Но она не представляла, что скажет тете. Та начнет расспрашивать, куда и надолго ли Мина собралась, а что ей ответить?

Решившись, Мина подошла к тете в тот момент, когда та развешивала во дворе белье, и сказала несмело:

— Тетя, я хочу…

— Чего же ты хочешь? — спросила та, не оборачиваясь.

— Можно, я уеду на два дня?

— Уезжай, — на удивление легко согласилась тетя. — Мне-то какое дело.

— Я уеду на два дня на свадьбу к подруге, — сказала Мина.

— Можешь ехать, — пожала плечами тетя. — Меня не очень-то интересует, куда ты едешь, если честно.

Она бросила через плечо быстрый взгляд. В этом взгляде были и насмешка и неприязнь.

— Ты уже взрослая. Нужно ехать? Езжай, никто тебя не держит.

Прозвучало это очень оскорбительно, но Мина не обратила внимания на ее слова. Ей хотелось одного: чтобы тетя ни о чем не расспрашивала ее.

— Вы скажите дяде, — попросила она. — Я приеду послезавтра.

— Можешь приехать завтра, можешь — послезавтра. Если вообще не вернешься — я ему ничего не скажу, — усмехнулась тетя. — Мне-то какое дело.

Она, наверное, действительно была бы счастлива, если бы Мина уехала из дома и больше не вернулась.

«ЭТО БУДЕТ СЧАСТЛИВЫЙ БРАК, МАХЕШ!»

Во всем Бангалоре в эти дни было не сыскать человека более счастливого, чем Руп Чанд. Он словно сбросил с плеч груз прожитых лет, распрямился и повеселел, его усы топорщились торжествующе, а походка приобрела величавость, несвойственную лавочнику Чанду ранее. Знакомые, завидев старика, непременно останавливались, чтобы после обычных приветствий выяснить, что же такого значительного случилось в его жизни. Чанд ничего не таил, и начинал разговор сам, не дожидаясь расспросов.

— Мой Махеш вернулся домой, — говорил он. — Вы ведь знаете, он учился в университете. Теперь вот закончил, с большим успехом, и даже самый главный в ихнем университете лично жал моему Махешу руку на прощание, потому что никто не учился так хорошо, как мой сын.

Эту историю с рукопожатием Руп Чанд придумал, но в его устах она звучала так убедительно, что он и сам поверил в нее уже на второй день и рассказывал ее со значительным видом и законной гордостью.

Иначе и быть не могло. Махеш, его гордость и надежда, не обманул отцовских ожиданий, и Руп Чанд был в эти дни бесконечно счастлив.

«Скоро его увидит Рай Сахеб, — думал он. — Что ж, пусть полюбуется. Ему достанется хороший зять». Об этой свадьбе Руп Чанд думал, как о деле уже решенном. С Махешем прямого разговора он пока не заводил, выжидал, давал сыну отдохнуть после экзаменов.

— Ты писал мне о работе, — напомнил Махеш отцу.

— Да, сынок, хорошее место, поверь. У тебя будет все, ты заслужил это.

— Заслужил — что?

— Место помощника судьи. Рай Сахеб уверил меня, что вопрос уже решен — место достанется тебе.

— Рай Сахеб? — переспросил удивленный Махеш.

Это имя было ему хорошо знакомо. Он впервые услышал его, когда был совсем маленьким. В его детских представлениях имя Рай Сахеба связано было с чем-то желанным и сладким, потому что сладости, которые продавались во всех лавках, были сделаны на фабрике Рай Сахеба, и даже он, мальчишка, знал об этом.

Когда Махеш подрос и пошел в школу, опять этот невидимый, но, наверное, могущественный Рай Сахеб был где-то рядом. Потому что все школьники знали, что их школа построена на деньги этого человека.

И даже учась в университете, Махеш встречал знакомое с детства имя в газетах: в заметках из его родного Бангалора нередко мелькало имя Рай Сахеба.

— Он поможет мне получить место помощника судьи? — переспросил отца удивленный юноша.

— Конечно, — важно ответил тот. — Я уже разговаривал с ним о тебе.

Все это выглядело невероятно, но еще больше Махеш удивился, когда в один из вечеров в их дом пожаловал Рай Сахеб, собственной персоной.

Они втроем пили на веранде чай, вели неторопливый разговор, Рай Сахеб расспрашивал Махеша об учебе в университете, о планах на будущее, и взгляд его постепенно теплел, юноша ему нравился, он был рад, что не ошибся в выборе жениха для своей дочери. О свадьбе в этот вечер не было сказано ни слова, Махеш до сих пор пребывал в неведении, и только уже прощаясь, Рай Сахеб сказал Руп Чанду:

— Приезжайте завтра к нам вместе с сыном. Я познакомлю вас со своей дочерью.

И посмотрел на Махеша. Юноша не обратил внимания на эти слова, попрощался учтиво и, только когда Рай Сахеб уехал, спросил у отца:

— Почему он приглашает нас в гости? Меня удивляет его доброе к нам отношение.

Руп Чанд засмеялся счастливым смехом и сказал, похлопав сына по плечу:

— Все меняется, мой мальчик. Еще совсем немного, и мы будем на короткой ноге с самим Рай Сахебом!

Он поднял палец к небу.

— Каким образом?

— Ты еще ничего не понял? Он дочь свою за тебя отдает!

Махеш вздрогнул и с недоверием посмотрел на отца.

— О чем ты говоришь?

— Не верится в такое счастье, да? — засмеялся тот. — Но это правда. Все уже обговорено, Рай Сахеб согласен, поэтому готовься к свадьбе. Ах, как я завидую тебе! Это будет счастливый брак, Махеш!

Старик мечтательно покачал головой.

— Ты получишь сразу все: и чудесную жену, и богатого родственника, и отличную работу.

Махеш молчал, потрясенный, но отец, кажется, не замечал его состояния.

— А там, совсем скоро, глядишь — и из помощника ты станешь судьей. Наш судья уже стар, ему недолго осталось — вот тебе и должность подоспеет.

— Н-нет, — пробормотал Махеш.

— Что — «нет»? — не понял Руп Чанд.

— Я не могу жениться на дочери Рай Сахеба.

Эти слова поразили старика.

— Не могу, отец. Потому что у меня уже есть девушка, она будет моей женой.

— Кто?! Кто она такая?! Откуда взялась?

Эта новость была столь неожиданной, чтобы отец мог сдержаться.

— Она очень хорошая девушка. И я от нее не откажусь, — сказал Махеш с твердостью, на какую был способен в эту минуту.

— Кто ее родители? — спросил Руп Чанд. — Может быть, они богаче Рай Сахеба?

Это был не вопрос. Это была насмешка. И Махеш ее уловил.

— У нее нет родителей, — волнуясь, ответил он. — Но какое это имеет значение?

— Ты спрашиваешь, какое это имеет значение?! — воскликнул отец. — Я объясню тебе, мой маленький несмышленый мальчик. Я, твой отец, сил своих не жалел на то, чтобы обеспечить твое будущее. Я выкладываюсь, не считаясь ни с чем, и вот, когда наступает момент, когда от меня не так уж многое зависит, Всевышний посылает нам удачу. Ты думаешь, эта удача — Рай Сахеб? Нет, мой мальчик. Удача — это хорошая работа для тебя, большие деньги, возможность жить достойно. Тебе не нужно все это? А обо мне ты подумал? Каково будет мне на старости лет видеть, как ты начинаешь все с нуля, ты, в которого я вложил столько сил и родительской любви. Нет, Махеш, пока я, твой отец, жив, я буду направлять тебя и поправлять, если ты ошибаешься. А твой долг — уважать мою старость.

— Отец! — с мольбой в голосе произнес юноша. — Я не могу жениться на дочери Рай Сахеба! У меня уже есть избранница, я пообещал ей…

Он не закончил фразу, потому что в следующий миг старый Руп Чанд обернулся к сыну и резко воскликнул:

— Никогда, никогда я не дам своего согласия на твой брак, если женой будет не дочь Рай Сахеба, а кто-то другой! И пусть я умру, не увидев внуков, моего родительского благословения тебе не будет!

Но даже не эти слова поразили Махеша, а лицо отца. Руп Чанд плакал, не скрывая слез. Махеш впервые в жизни видел его плачущим.

МАХЕШ: НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ

Руп Чанд постарел в одночасье в тот день, когда произошел их разговор с Махешем. На него было больно смотреть: из счастливого, полного сил человека он превратился в сгорбленного старика, страдающего и безутешного.

— Делай, как знаешь, сынок, — шептали его дрожащие губы. — У тебя есть кто-то там, в том городе? Езжай к ней, я не держу тебя. Но знай, меня уже может не быть на этом свете, когда ты вернешься домой.

Махеш слушал отца, стиснув зубы. Он страдал, когда смотрел на него, терялся и не знал, что предпринять. Наверное, поэтому не противился, когда пришло время навестить Рай Сахеба. В этом-то он мог уступить отцу.

Руп Чанд был стар и мудр. Он знал, что бесполезно кричать и топать ногами, что увещевания тоже не помогут. Надо отдать все на волю Всевышнего. Пусть Махеш обо всем поразмыслит сам, у него ведь есть голова на плечах. Немного времени — и он поймет, что отец не желает ему зла. И даже если между ними не возникнет согласия — не может быть, чтобы его сын не пожалел отцовских седин. Руп Чанд в глубине души таил надежду, что все будет так, как он хочет.

Рай Сахеб встретил их, как самых дорогих гостей. Огромный стол был накрыт на четверых. Хозяин усадил Руп Чанда и Махеша, сел сам, но еще один прибор оставался свободным, и тут открылась дверь и в комнату вошла молодая прелестная девушка, поклонилась гостям, не поднимая глаз, и была она хороша в минуту волнения — красота и застенчивость прекрасны, когда идут бок о бок.

— Моя дочь, Малти, — представил ее Рай Сахеб, и в его словах слышались гордость и затаенное волнение.

Девушка села за стол, все так же не поднимая глаз, и в беседе участия не принимала, казалось — ее и нет здесь, но все четверо понимали, что сейчас она главное действующее лицо.

Руп Чанд степенно беседовал с Рай Сахебом, кивал согласно, а сам нет-нет, да и бросит на Малти быстрый оценивающий взгляд. Взглянет, и тут же посмотрит на сына.

Махеш казался безразличным к происходящему, но впечатление это было обманчивым. Он знал, для чего Рай Сахеб пригласил их с отцом, и чувствовал себя не очень уютно.

Малти ему понравилась, и в другое время он непременно постарался бы заслужить ее расположение, но не сейчас. В его мыслях царил хаос, мир, выстраиваемый им в беседах с Миной, рухнул, и Махеш бродил среди обломков, даже не надеясь нащупать что-то устойчивое.

От печальных мыслей его отвлек Рай Сахеб, который перевел разговор на работу. Он умел увлекать и убеждать, и через несколько минут Махеш включился в беседу. Он был немногословен, и в скупости слов читались ум и достоинство. Рай Сахеб держался с ним на равных, и это льстило юноше. Руп Чанд больше молчал, и когда Махеш смотрел на него, его сердце разрывалось от печали и жалости к отцу. Зачем он так мучает старика? Разве тот не желает ему добра? Он вырастил Махеша, дал ему возможность получить прекрасное образование, ввел в дом самого Рай Сахеба. Он думает о его будущем. А о чем думает он сам, Махеш? Эти мысли терзали юношу. Руп Чанд не ошибся, выбирая линию поведения. Время все расставит на свои места. Надо только уметь ждать.

При расставании Рай Сахеб сказал Руп Чанду:

— Я думаю, пора готовиться к главному событию. Как вы считаете?

Руп Чанд взглянул на сына. Махеш промолчал, потупившись.

— Мы еще обсудим это, — сказал старик.

Он молчал всю дорогу, и даже дома не обмолвился с Махешем ни словом.

Юноша провел бессонную ночь. И чем больше он думал, тем дальше отодвигалась в прошлое его прежняя жизнь. Он думал о том, что все изменилось теперь. Детство кончилось, именно детство, ведь даже в университете он еще мог позволить себе подурачиться, не думая о том, что его ждет завтра. Это было чудесное время, так хотелось в нем остаться, продлить хоть ненадолго, и не этим ли объяснялись и его отношения с Миной? Любил ли он ее? Сложно было ответить сейчас на этот вопрос. Наверное, проводя время с девушкой, он неосознанно пытался удержаться там, в прошлом, где был университет и много веселья, где не одолевали заботы. Он хотел остаться в детстве, боялся уйти во взрослую жизнь, а время бежало неумолимо, и как знать — не отстанешь ли, если не спохватишься вовремя.

Все меняется теперь. У него должна быть работа, свой дом, надо заботиться о семье, которая, конечно, скоро появится. Но разве не о том же самом говорит ему отец? В словах отца — мудрость прожитых лет, и каким же надо быть глупцом, чтобы этого не понять.

Руп Чанд утром был печален и тих. Махеш, терзаемый жалостью и раскаянием, не выдержал, порывисто обнял отца, зашептал:

— Прости меня. Я поступал глупо и недостойно. Больше этого не будет.

Руп Чанд молчал. Махеш отстранился и вдруг увидел на глазах отца слезы. Это не были слезы печали, это были слезы радости…

И все стремительно закружилось… В два дня Рай Сахеб подготовил все, что необходимо для свадьбы, и праздник удался наславу. Родители были щедры и гостеприимны, молодые покоряли своей почтительностью и скромностью, слуги вышколены, а повара умелы, — и об этой свадьбе потом еще долго вспоминали в Бангалоре.

Неделю молодые провели в свадебном путешествии, а когда вернулись — Махеш уже не мог сказать с уверенностью, действительно ли еще совсем недавно он собирался жениться на другой. Он был по-настоящему счастлив сейчас, начиналась новая жизнь — именно такая, какой он себе и представлял настоящую жизнь взрослого человека.

Место помощника судьи он получил без проблем. Судья, старый человек со следами многочисленных болезней на исхудалом лице, встретил его, как встречают неизбежное.

«Ты пришел сюда, чтобы вскоре занять мое место», — прочитал Махеш во взгляде старика.

«Да, и я думаю, что это произойдет очень скоро», — таким же красноречивым взглядом ответил Махеш.

НА ЧУЖОЙ СВАДЬБЕ

На вокзал Мину никто не провожал. Тетя не чаяла, как бы избавиться от племянницы, дядя побаивался своей жены и тоже не выказывал родственных чувств. Единственный человек в доме — старенькая няня Гангу любила и жалела Мину, но и ей девушка не могла сейчас довериться. Никто в целом мире не мог сейчас ей помочь. Никто, кроме ее любимого Махеша.

Махеш — ее единственная надежда. Их свадьба могла бы спасти Мину от неминуемого позора. Махеш храбрый и благородный! Они поженятся и будут жить счастливо, и у них родится ребенок, их ребенок.

Сейчас Мина уже не боялась мыслей о будущем ребенке. Ведь все будет хорошо, она знает.

— Девушка, вы будете садиться? — услышала она и вздрогнула от неожиданности — перед ней стоял служащий в железнодорожной форме.

— Поезд сейчас отправится, — сказал он.

— Да-да, вот мой билет, пожалуйста, — поспешно проговорила Мина.

Она прошла в вагон и села на свободное место. Вагон дрогнул, и здание станции проплыло за окном.

Служащий, прервавший ход ее мыслей, разрушил ее хрупкое спокойствие, и опять на душе стало тревожно и мрачно. Потому что ничего еще не решено окончательно. Махеш сказал, что женится на ней, и уехал. Прошло уже столько дней, а от него не было ни одного письма. Почему он не написал ей? Что ему помешало? Или он забыл о своем обещании сразу, как только сел в вагон поезда? Нет, нет! Мина даже испугалась собственных мыслей. Этого не может быть! Махеш не мог обмануть ее. И опять в голове зазвучал настойчивый вопрос: почему он не написал? Почему?

Мина подумала вдруг, что Махеш, наверное, заболел. Это было наиболее правдоподобное объяснение того факта, что от него не было писем. Возможно, он лежит сейчас больной и некому подать ему воды.

Мина в волнении прижала руки к груди.

— Что с тобой, дочка? — спросила ее сидящая напротив женщина. — Не очень хорошо себя чувствуешь?

— Я? — переспросила девушка, не совсем понимая, о чем ее спрашивают. Потом качнула головой: — Нет, все хорошо.

Женщина посмотрела внимательно в ее лицо и вздохнула. Мина отвернулась к окну, и через мгновение ее мысли снова вернулись к волновавшему ее вопросу.

О плохом она сейчас думать не могла. Ей представилось, что Махеш жив-здоров и уже собирается назад — к Мине. А писем не писал, потому что… Она задумалась. Почему же он не писал писем? Ага, вот почему: он очень долго не видел своего отца; ведь он учился в университете, а теперь, вернувшись после долгой разлуки, не мог оторваться от общения с ним ни на минуту. Это ведь так понятно, родителей надо уважать и любить. А потом он и вовсе решил не писать писем. Зачем? Скоро он и сам собирается приехать к ней. Он уже обо всем договорился с отцом, наверное, рассказал старику о Мине и сообщил, что она будет его женой. Только про ребенка не сказал. Хорошо, если пока не сказал. Потому что рождение ребенка вне брака — большой грех.

За окном поезда темнело, но девушка не замечала этого. Она была задумчива и печальна. Сидевшая напротив женщина время от времени бросала на Мину осторожный и жалостливый взгляд. Она видела, что ее попутчица чем-то удручена, но не решалась завязать разговор.

Мелькали за окном деревья. В вечерних сумерках они казались призраками, раскинувшими хищные руки-ветви. И стоит выйти из вагона туда, в темноту, — пропадешь, оттуда нет возврата. Мина вздрогнула и отвернулась от окна.

— Прилегла бы, дочка, — участливо предложила ей женщина.

Мина покачала головой.

— Приляг, — настойчиво повторила женщина. — На тебе же лица нет.

— Я скоро приеду.

— Домой едешь?

— Домой? — переспросила Мина и замялась. — Н-нет, — сказала она после паузы не очень уверенно. — На свадьбу к подруге.

Женщина посмотрела в ее печальные глаза и промолчала. Мина вспомнила, что точно так же смотрела на нее старенькая няня Гангу.

— Ты собираешься куда-то? — поинтересовалась няня.

— Да, нянюшка, — ответила ей Мина.

— Куда же, девочка моя?

— К подруге, на свадьбу.

А няня, услышав эти слова, посмотрела на нее недоверчиво. Совсем как эта женщина сейчас.

Мина вздохнула и опять отвернулась к окну, за которым стало совсем темно. Еще немного, — и она увидит Махеша, узнает, в чем дело. С приближением к станции Мина все больше и больше тревожилась. Теперь ей казалось, что счастья впереди не будет, и неспроста Махеш не писал ей. Сердце ее забилось учащенно, ей вдруг стало жарко.

— Подъезжаем, — сказала женщина. — Уже недолго осталось.

— Недолго? — всполошилась Мина.

И действительно, впереди она уже различала огни. Поезд рвался из тьмы вперед, в город, к свету фонарей.

— Уже поздно, — сказала женщина. — Вас будут встречать?

— Нет, наверное, — девушка добавила слово «наверное», словно сомневалась, но она-то знала, что никто ее не встретит и не ждет. Никто, кроме Махеша.

Поезд подходил к станции. Уже проплывали за окном дома, нарядные люди шли по улицам, смеясь и весело о чем-то разговаривая. Это был город Махеша. Он здесь жил. Возьмет ли он ее в свою жизнь?

Поезд остановился. Мина вышла из вагона, держа в руке чемодан. Женщина вышла следом.

— Вы знаете, куда вам идти? — спросила она.

— Да-да, — поспешно ответила девушка. — Спасибо.

У нее был адрес Махеша. Оставалось только отыскать нужный дом. И только когда женщина ушла, Мина подумала, что надо было бы спросить у нее, где находится нужная улица. Город был ей незнаком, она никогда не была здесь прежде. Дома, улицы, люди — здесь все было чужое.

Она пошла по улице, ведущей от вокзала в глубь города. Людей было много, все пользовались возможностью насладиться вечерней прохладой после изнуряющей дневной жары. На лицах людей Мина видела улыбки — и ни тени озабоченности. Как же счастливы были все, как беззаботны. Они не ведали о бедах сошедшей с поезда девушки, никто на нее не обращал внимания.

Фонари на улицах отбрасывали яркий свет. Казалось, что чудный вечер никогда не кончится и ночи не будет, хотя звезды уже перемигивались в небе.

Мина шла наугад, почему-то не осмеливаясь у кого-нибудь спросить, где нужная ей улица. Ноги будто сами вели ее, и она безотчетно подчинялась своему чувству. Ее Махеш был где-то совсем рядом. Ждал ли он ее?

Через несколько минут, никуда не сворачивая, она вышла на городскую площадь, на которой поздние торговцы предлагали гуляющим не проданный за день товар.

— Девушка, купите дыню! Чудесная дыня, — предложил Мине бородатый в чалме. — Сладкая, как сахар.

Девушка качнула головой, и тут же с другой стороны торгового ряда ее окликнули, предложив овощи.

Эти люди не знали, что сейчас ей не нужно ничего, совсем ничего.

Мина прошла через площадь. Какой-то юноша в кондитерской лавке покупал сладости, и она осмелилась спросить у него, где находится нужная ей улица.

— Это рядом, — сказал он, повернув к ней приветливое лицо. — Перейдите через площадь и поверните направо.

Оказывается, она прошла совсем близко от дома Махеша.

— Спасибо, — поблагодарила Мина.

Юноша кивнул в ответ, внимательно всматриваясь в ее лицо. Он заметил, очевидно, что она чем-то встревожена.

Мина вернулась туда, откуда десять минут назад вышла на площадь и, свернув направо, очутилась на тихой зеленой улице, застроенной красивыми домами. Людей здесь было меньше, чем на площади, и чем дальше она шла, тем реже попадались ей прохожие.

Через некоторое время ей показалось, что она слышит впереди музыку. Она не ошиблась. Вскоре из-за поворота появилась красочная процессия. Играл оркестр, люди, идущие навстречу Мине, были веселы и нарядны. Только теперь она поняла, что это свадьба. Впереди большого оркестра — все музыканты были в красивых ширвани и белых брюках — шел дирижер, невозмутимо поглядывая по сторонам и дирижируя музыкантами. Оркестранты на него, казалось, и не смотрели, но играли тем не менее слаженно. Звуки музыки привлекали любопытствующих, люди выбегали из домов, чтобы посмотреть на красивую процессию.

Сразу же за музыкантами шли нарядные слуги со светильниками. Эти светильники, похожие на гроздья светящихся шаров, возвышались над головами идущих, освещая их волшебным светом. Свет отражался мириадами искр в золотых нитях их праздничных одежд.

— Как красиво! — сказал кто-то рядом с Миной.

— Это будет самая чудесная свадьба в городе, — ответил другой голос. — Уж ты мне поверь.

Свадебная процессия была уже совсем близко, и Мине пришлось посторониться, встать у стены, чтобы пропустить нарядных людей.

За слугами со светильниками шли другие слуги — с цветами. Огромные корзины вмещали такое количество цветов, что их благоухание наполняло всю улицу, как теплый летний дождь. Никогда прежде Мина не видела такого великолепия.

И вот появился жених. Он восседал на белом скакуне, которого под уздцы вел слуга в расшитом костюме. Еще один слуга нес большой шелковый зонт на высокой ручке.

Лица жениха Мина не видела, оно было закрыто гирляндами цветов, спускающихся с головного убора молодого человека.

Рядом со скакуном тоже шли слуги со светильниками. Их свет был так ярок, что казалось — ночь уже позади и наступил новый день.

Мина перевела взгляд с жениха на людей, идущих следом за скакуном. Они несли свадебные подарки для невесты, к которой сейчас и направлялась вся процессия. Слуги держали над головами огромные чучела павлинов. Свет фонарей, отражаясь в разноцветных перьях павлинов, делал их особенно красивыми. Чучела возвышались над вместительными ящиками, внутри которых — это знали все — и находились богатые подарки для невесты.

Замыкали свадебную процессию опять же слуги со светильниками, а уже за ними шла огромная толпа любопытных. Казалось, весь город высыпал, чтобы поглядеть на эту потрясающую воображение свадьбу.

Процессия уже поравнялась с Миной, белый скакун и восседающий на нем жених оказались совсем рядом. Жених кому-то кивнул в толпе, отвечая на приветствие, гирлянды цветов качнулись, открывая его лицо, и Мина едва не вскрикнула от потрясения — это был Махеш!

Еще не веря своим глазам, она прижала руки к груди, пытаясь успокоить бешено забившееся сердце, и, словно во сне, машинально направилась следом, вглядываясь в жениха. Но ошибки не было, на скакуне восседал Махеш. Ее Махеш!

Мимо Мины пробегали вездесущие мальчишки, но она не замечала ничего вокруг, шла вровень со скакуном, отделяемая от Махеша лишь слугами со светильниками, а тот не видел Мину, даже когда поворачивал голову в ее сторону.

Трудно подобрать слова, чтобы описать чувства, охватившие несчастную девушку в тот самый миг, когда она поняла, что на скакуне ее любимый Махеш. Она ехала к нему, лелея надежду на то, что все образуется, что лишь из-за досадной случайности нет писем от возлюбленного. Махеш, ее надежда, должен был спасти ее от позора. Он обещал жениться на ней, и она верила его словам, потому что никто, кроме него, не мог защитить ее от безжалостной людской молвы.

Она рванулась вперед, к белому скакуну, но наткнулась на слугу, который удивленно посмотрел на нее и отвернулся. Мина поспешно отступила, словно очнувшись от наваждения.

Только сейчас ей открылся весь ужас происшедшего. Махеш, на помощь и поддержку которого она так надеялась, жестоко обманул ее. Он забыл свое обещание, оставил Мину один на один с ее бедой, и, видимо, даже капли сожаления не было в его душе. Все рухнуло, и впереди не было просвета.

Потрясенная, она шла рядом с процессией, не разбирая дороги. Несколько раз споткнулась, чудом удержавшись на ногах. Ей вдруг стало дурно и даже пришлось опереться о дерево, чтобы не упасть. Свадебная процессия текла рекой мимо нее, и никому не было дела до несчастной девушки. Она вдруг испугалась, что останется здесь совсем одна, нагнала процессию, но шла теперь не рядом с женихом, а немного сзади, боясь встретиться взглядом с Махешем.

Люди, которые шли вместе с ней, не знали, какой тяжкий грех совершила Мина. Пока она была еще с ними и не видела на их лицах осуждения, но скоро все переменится. Когда ребенок внутри ее существа даст о себе знать и уже невозможно будет скрыть происшедшее, — ее проклянут. И нет такой силы, которая защитила бы ее от позора. Позора, родившегося из любви.

Сейчас Мина боялась заглянуть даже на один день вперед. Жизнь принесла ей одно лишь горе. Она не замечала, что по ее лицу текут слезы, но, к счастью, этого не замечали и окружающие — были слишком увлечены завораживающим действом, происходящим у них на глазах.

Процессия вышла на площадь. Здесь до сих пор было людно, и к процессии тут же присоединились новые десятки любопытствующих.

— Смотри-ка! — сказал кто-то рядом с Миной. — Вот это свадьба!

— Рай Сахеб выдает замуж свою дочь, — пояснили в толпе.

— А кто же жених?

— Махеш Капур. Сын Руп Чанда.

Услышав имя Махеша, Мина вздрогнула и обернулась. Ей казалось, что все ее знают и осуждающе смотрят на нее, догадываясь, что она брошена вместе со своим грехом, живущим внутри нее.

— Это самая богатая свадьба, — произнес кто-то в толпе.

— Да, давненько ничего подобного не видели в нашем городе.

Торговцы на площади, позабыв о своем товаре, радостно приветствовали жениха.

— Счастья тебе, Махеш! — крикнул кто-то.

Он улыбнулся приветствовавшему его человеку. Ах, как хорошо знала Мина эту улыбку! Сколько раз вот так улыбался ей любимый, а теперь он будет принадлежать другой. А у нее остались лишь позор и горе.

Внезапно она почувствовала, что ноги отказываются подчиняться ей, и опустилась на землю. Проходившая мимо женщина остановилась и спросила обеспокоенно:

— Что случилось, дочка? Тебе плохо?

— Нет, — ответила Мина, а слезы катились по ее лицу.

Женщина хотела помочь, но девушка, отказавшись от помощи, поднялась и побежала за процессией, которая уже покидала площадь.

Улица, на которую перетекла свадьба, была просторна и светла. Музыканты играли, не переставая, из больших нарядных домов выходили люди и приветствовали жениха.

Впереди Мина увидела большой двор, празднично украшенный цветами и залитый ярким светом. Туда и направлялась процессия.

Мина не осмелилась войти во двор вслед за всеми и остановилась у ворот.

Махеш сошел с лошади. Невеста уже ждала его. Молодые приветствовали родителей и многочисленных гостей, благодарили всех за внимание и любовь, после чего опустились перед небольшим ритуальным костром, разложенным прямо посреди двора. Гости расположились полукругом, почти закрывая молодых от столпившихся в воротах любопытствующих. Огонь костра поднимался вверх, потоки теплого воздуха колебали нарядные гирлянды цветов, подвешенные к деревьям.

Распорядитель свадьбы сидел рядом с молодыми, по правую руку от жениха, и бросал в огонь благовония, отчего от костра шел терпкий аромат особых, свадебных трав.

Когда костер разгорелся и брахман прочитал священные мантры, Махеш поднялся с земли, помог подняться невесте, и они вдвоем пошли вокруг костра: жених впереди, а невеста следом за ним, опустив голову и смиренно сложив руки, как того требовал обычай. Конец ее головного платка был привязан к поясу куртки будущего мужа. Оба они были без обуви и шли, медленно переставляя ноги, словно пританцовывая. Играла музыка, гости молча и умиленно смотрели на молодых.

Потом все стали бросать на жениха и его невесту лепестки роз. Лепестки казались благоухающими каплями дождя, посыпавшимися с ночного неба. Махеш остановился и повернулся к невесте. Он взял в руки большую гирлянду цветов и надел ее на шею девушке. То же самое проделала и невеста.

«Я усыплю твой путь лепестками роз», — вспомнила Мина строчку из старинной свадебной песни.

Тем временем молодые, сопровождаемые подругами невесты, направились в дом. Махеш был спокоен и, кажется, счастлив. Он склонял к своей юной жене голову и что-то шептал ей. Это были слова любви. Слова, которые прежде он шептал Мине.

Воспользовавшись неразберихой, она вошла во двор, чтобы лучше видеть происходящее. Никто не обращал на нее никакого внимания. Наконец подруги невесты покинули молодых, и Махеш остался вдвоем с женой в огромном зале, залитом ярким светом. Музыканты играли на улице. В дом музыка, наверное, тоже проникала, но вряд ли ее сейчас слышали молодые, ослепленные любовью и ожиданием счастья.

Махеш взял свою жену за руку и поднялся с кушетки, на которой они сидели. Вдвоем они направились вверх по лестнице, увитой светящимися гирляндами. Рай Сахеб потрудился на славу, украшая свой дом к торжеству. Там, наверху, находились спальные покои, в которых молодым предстояло провести их первую брачную ночь. Мина, не выдержав, бросилась внутрь дома.

Махеш шел по залитой огнями лестнице, глядя влюбленными глазами на жену. Впереди у негр было целая жизнь, полная любви и счастья. Мина хотела окликнуть его, но не смогла, хотела застонать от горя, но ни звука не вырвалось из ее груди. Ничего уже нельзя было поправить. Все рухнуло, и бесполезно было пытаться что-то изменить. Оставалось только молча и скорбно нести свой крест.

Не вынеся этого зрелища, она разрыдалась и выбежала из дома. Никого уже не было во дворе, кроме слуг. Мина вышла на улицу и направилась к площади, не видя дороги, и слезы заливали ее лицо.

В домах гасли огни, на улице прохожих почти не осталось. С площади, куда вышла Мина, исчезли торговцы и поздние покупатели. Только у одной из лавок спорили два человека.

— Так нельзя! — донеслось до Мины.

— Не нам решать! — возражал второй спорщик.

— Нет, нам! — не унимался первый. — Тот, кто попирает обычаи, достоин смерти.

Мина вздрогнула, испуганно оглянулась и прибавила шаг. Эти люди спорили о чем-то своем, но их последняя фраза относилась и к ней. Это она согрешила, нарушив принятые у людей законы, она презрела обычаи, и вот теперь наступает расплата. Позор! Позор! Она достойна смерти!

Прибежав на вокзал, Мина обнаружила, что ее поезд отправляется через четверть часа. Она купила билет и в вагоне села в самом углу, подальше от людей. Она не имела права быть со всеми вместе, была недостойна этого.

Поезд тронулся. Проплыли за окном станционные огни. Свет в домах уже не горел, город спал. В этом городе оставался Махеш. Теперь она не могла сказать «ее Махеш» — он принадлежал другой.

Чужой Махеш, чужой город, чужие люди вокруг. Она уронила голову на руки и зарыдала. Никого не было рядом, и она могла поплакать вволю.

Прошел по вагону проводник. Мина сделала вид, что спит. Ей не хотелось сейчас ни с кем разговаривать.

Поезд уже покинул пределы города, за окном чернела ночь, и только звезды на небе печально смотрели на землю.

Мина в полузабытьи пробыла всю дорогу, и только когда за окном забрезжал рассвет, вскинула голову. Оказывается, она уже подъезжает к родному городу, к дому, который покинула совсем недавно, преисполненная надежд, и вот теперь возвращается, обманутая и отвергнутая.

СМЕРТЬ ТАК ЖЕЛАННА

В доме было темно и тихо. Мина остановилась в воротах и посмотрела на темные окна, не в силах сделать следующий шаг и войти во двор. Здесь, в этом доме, должен раскрыться ее позор, пусть не сегодня, но уже очень скоро, и она не осмеливалась позвонить в дверь.

Гасли последние звезды. Небо посерело, обещая наступление близкого дня. Решившись, девушка, измученная переживаниями последних суток и бессонной ночью, проведенной в поезде, несмело подошла к двери дома. На ее звонок долго никто не отзывался, потом щелкнула задвижка и дверь открылась. На пороге, кутаясь в платок, стояла няня Гангу.

— Ты вернулась? — удивилась няня. — Ночью?

Мина стояла на пороге, не отвечая и глядя невидящими глазами куда-то мимо няни.

— Что же ты стоишь? — ласково спросила женщина, с тревогой всматриваясь в лицо Мины. — Проходи, девочка моя. Давай твой чемодан.

Она заперла дверь и прошла вслед за девушкой в ее комнату.

— Что, свадьба не состоялась? — В ее глазах таилась тревога. — Мина! Ты ведь ездила на свадьбу подруги? — сказала она то ли вопросительно, то ли утверждающе.

— Что? — спросила Мина, словно очнувшись.

Няня привлекла ее к себе, обняла.

— Свадьбы не было?

— Свадьбы? Была, свадьба была, — прошептала Мина и расплакалась, не в силах больше сдерживаться.

Тетя за стеной проснулась, разбуженная шумом, и теперь пыталась понять, что происходит.

— Почему же ты плачешь? — спросила няня. — С тобой что-нибудь случилось? — И она взглянула на Мину встревоженно.

За стеной тетя растолкала своего мужа.

— А? — вскинулся тот. — Что такое?

— Т-с-с! — приложила она палец к губам и показала на стену. — Слушай!

— С тобой что-то случилось? — повторила вопрос няня Гангу.

— Ничего не случилось! — сквозь рыдания говорила Мина. — Ничего не случилось!

Она почти кричала сейчас.

— Как это «не случилось»? — не поверила няня. — Я же вижу, что ты от меня что-то скрываешь. Вернулась почти в тот же день, ночью, вся в слезах. Ну, пожалуйста, перестань плакать, успокойся. Скажи мне лучше, кто тебя обидел? — и погладила Мину по волосам так нежно, как могла делать только она.

Затаив дыхание, к этому разговору прислушивались Санд и его жена.

— Девочка моя, — продолжала няня ласково, — расскажи, что случилось?

— Ах, няня, — произнесла Мина сквозь слезы, — этот человек обманул меня!

Тетя вздрогнула, обеспокоенно взглянула на мужа.

— Как? «Обманул»? — переспросила няня Гангу.

— Да, няня, да, обманул, — говорила Мина, рыдая. — Теперь…

Она запнулась, не в силах продолжать. Няня смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— Теперь у меня будет ребенок! — выдохнула Мина.

Няня Гангу, потрясенно воздела руки к небу.

— Кто этот подлец?! — воскликнула она. — Где он живет?!

Она схватила Мину за плечи и встряхнула ее.

— Мина, отведи меня к нему!

В следующее мгновение распахнулась дверь и в комнату ворвался дядя со своей женой. Они все слышали, и потому прямо с порога дядя крикнул, с ненавистью глядя на племянницу:

— Ты обесчестила мой дом, негодная! Сейчас же убирайся отсюда! Вон из моего дома!

— О, мой господин! — умоляюще воззвала няня Гангу, с мольбой протягивая руки к хозяину. — Одумайтесь!

— Няня, молчи! — рявкнул хозяин. — Она опозорила мое доброе имя! Я ей все отдал, я относился к ней лучше, чем к собственным детям…

— Да, да, — поддакивала из-за его спины жена. Она уже поняла, что другой возможности избавиться от ненавистной ей Мины не представиться. — А она, неблагодарная…

— Вот как она ответила на нашу заботу о ней! — воскликнул дядя.

— Дядя! Простите меня! Пожалуйста, простите! — прошептала Мина умоляюще.

— Какой пример ты можешь подать моим детям?! — кричал дядя.

Он распахнул дверь.

— Сжальтесь! — молила няня Гангу, воздев руки к небу. — Ведь она сирота!

Но никто ее не слушал. Дядя выволок Мину за порог дома и с силой толкнул. Девушка упала на землю.

— Вон! И чтобы духу твоего здесь не было!

— Нет! — умоляла няня. — Не делайте этого, прошу вас!

— Отойди, Гангу! — крикнула взбешенная хозяйка. — Она получила то, что заслужила! И нет ей прощения!

Дверь захлопнулась. Мина осталась лежать на прохладной с ночи земле. Тело ее сотрясали рыдания, и некому было утешить несчастную девушку. Удел сирот — получать от жизни одни удары и не иметь возможности встретить участие и найти утешение.

Мина долго лежала на земле, потом поднялась и побрела прочь по пустынным утренним улицам. Она потеряла все: любимого, надежды, дом, несть. У нее осталась только ее жизнь. Но эта жизнь теперь не была ей нужна.

Город еще не проснулся. Улицы были тихи и безлюдны. Обливаясь слезами, Мина шла, не разбирая дороги, и некому было сказать ей хотя бы одно доброе слово.

Она брела без всякой цели, отдавшись воле случая. Вся ее прежняя жизнь сломана, как детская игрушка. Она росла, взрослела, училась в университете, закончила его и думала, что впереди у нее вся жизнь. А оказалось, что все это не нужно и не имеет ни малейшего смысла. Все рухнуло в один миг, и уже ничего нельзя поправить.

Старый метельщик, увидев безутешную девушку, потерянно бредущую так рано неизвестно куда, долго смотрел ей вслед.

Ноги сами несли Мину на окраину города, подальше от оживленных улиц, подальше от людей. Она попала отныне в касту неприкасаемых, она была достойна только одного — презрения, и чашу позора ей предстоит испить до дна.

В какой-то момент Мина вздрогнула и тревожно оглянулась по сторонам. Ей казалось, что ее обдало холодом. Город уже кончился, а где-то далеко впереди слышался равномерный гул. Только сейчас она поняла, что идет к морю, и его свежее дыхание холодит кожу. Приостановившись и подумав, она пошла на этот гул, который становился все слышнее, и вскоре стали явственно различимы удары волн о скалистый берег.

Море было неспокойно. Волны с кипящими белыми барашками на гребнях стремительно неслись к берегу, чтобы здесь, ударившись с разбегу о скалы, рассыпаться мириадами брызг.

Девушка остановилась на уступе, у ее ног заканчивали свой бег волны, и брызги, долетавшие до нее, казались холодным дождем. Море смотрело на нее неприветливо, словно и оно знало о ее позоре. Никто ни в чем не был виноват, только она одна, и ей одной предстояло ответить за все случившееся.

Мина застонала, но гул бурного моря заглушил ее слабый стон. Волна ударилась о скалу и рассыпалась на мелкие брызги. Она погибла, эта волна, ее уже никогда больше не будет. Здесь, у скалы, она закончила свой бег и свою жизнь. Мина почувствовала, как учащенно забилось ее сердце — мысль, еще не осознанная окончательно, рождалась в ее измученном мозгу.

Она должна уйти. Ей не место среди людей. «Тот, кто попирает обычаи, достоин смерти». Эти слова, услышанные в Бангалоре, вспомнились сейчас и вернули к мысли о вине.

Мина увидела, как очередная волна несется к берегу. Она следила за ней с замиранием сердца, и вздрогнула, когда та ударилась о скалу и разбилась.

Надо решиться. Оставалось сделать последний шаг. Всего один шаг отделял ее от бездны… Достаточно сделать этот шаг — и не будет ничего: ни позора, ни унижений. Умерев, она унесет его вместе с собой. Мина заглянула в клокочущий водоворот и в ужасе отшатнулась. Только сейчас она поняла, как страшно умирать, и сделала шаг назад, не в силах броситься вниз. Но ведь и назад, в город, ей пути нет. Все вдруг вспомнилось: долгое ожидание письма от Махеша, поездка, его свадьба, изгнание из дома. И безмерное отчаяние, охватившее ее, дало ей силы для последнего шага. Она уже знала, что умрет, и не могла больше этому противиться. Единственное, что она позволила себе, — закрыть глаза, чтобы в последний миг не видеть ревущей бездны.

Мина закрыла глаза, глубоко вздохнула — и вдруг кто-то схватил ее за руку. Она вскрикнула от неожиданности и резко обернулась.

— Мина! — окликнула ее старая няня Гангу.

— Нет! Я не хочу больше жить! — закричала Мина. — Пусти! Дай мне умереть!

— Что ты говоришь, девочка! — сказала потрясенная Гангу. — «Умереть»?

— У меня нет другого выхода, — сквозь рыдания произнесла Мина.

Старая няня протестующе затрясла головой:

— Забудь об этом, моя девочка!

— Но что же мне делать?! — воскликнула Мина. — Что?! Две двери захлопнулись передо мной: одну захлопнул человек, которого я любила, другую — тот, который заменил мне отца. Мне страшно, няня!

Гангу обняла отчаявшуюся девушку, прижала к своему сердцу.

— Милая моя! Дверь моей хижины всегда открыта для тебя. Пойдем, девочка, ты будешь жить со мной, — уговаривала она и медленно уводила ее от края пропасти.

— Вот увидишь, — говорила няня, — все будет хорошо, все образуется.

Гангу дарила Мине то, чего несчастная была лишена в последние сутки: мысль о том, что она кому-то нужна, что кто-то способен пожалеть ее.

— Ах, няня! — и Мина разрыдалась На плече доброй старушки. Но это были уже не слезы отчаяния, а слезы благодарности.

— Няня, — шептала Мина, — милая няня…

— Не надо плакать, — просила Гангу, вытирая ей слезы ласковыми движениями. Так утешает своего ребенка мать.

— Идем, родная моя.

Две женщины, старая и молодая, обнявшись, пошли по дороге в город. Солнце поднималось над их головами, обещая наступление нового дня.

Старая Гангу жила в крохотной хижине на самой окраине. Но ее скромное жилище представлялось Мине дворцом, ведь там были стены, крыша и можно было приклонить голову.

Няня открыла дверь.

— Проходи, дочка, — сказала она.

Мина вошла, в нерешительности остановилась у дверей. Няня зажгла огонь в керосиновой лампе, сказала:

— Почему ты стоишь у дверей? Садись. — В ее голосе были тепло и ласка.

Мина села на лавку и тяжело вздохнула.

— Бедная девочка! — прошептала няня печально.

МИНА И ГАНГУ

Мина осталась жить у няни. Старая женщина ходила за ней, как за собственной дочерью. Возвращаясь вечером из хозяйского дома, она приносила еду: бобы и лепешки. Еды было немного, но няня подавала ее так, словно это были самые изысканные яства.

— Ешь, доченька, — говорила няня. — Ешь, родная.

И ласково смотрела на нее.

— А ты, няня?

— Я сыта.

И не понять было, правду ли она говорит.

По утрам, когда Мина еще спала, няня Гангу уходила на рынок, чтобы купить чего-нибудь съестное для Мины. Денег у старой женщины было мало, но ее все знали и часто давали продукты в долг.

— Как твоя дочь, Гангу? — спрашивали ее.

— Чувствует себя хорошо, — отвечала няня. — Спасибо вам, добрые люди.

Здесь, среди простых людей, не было зависти и зла, и каждый старался помочь, чем мог.

А Мина, несмотря на заботу, не знала покоя и худела. Переживания мучили ее, они были болезнью, от которой не придумано лекарств. Возвращаясь с рынка, няня обнаруживала девушку лежащей на кушетке. Глаза ее были открыты, но в них — ни радости, ни жизни.

— Уже утро, — говорила няня, делая вид, что не замечает ее состояния. — Пора завтракать.

И только тогда Мина поднималась, но делала все механически, словно во сне.

Старая няня жалела девушку, но не знала, как ей помочь. Однажды она решила заговорить о Мине с ее дядей. Тот ни разу не вспомнил о племяннице, которую выгнал из дома, по крайней мере никогда не упоминал о ней вслух, словно ее никогда и не существовало.

— У вас чудесные дети, — сказала однажды Гангу. — Они чувствуют, что родители их любят, и растут вам на радость.

— Да, — ответил он с улыбкой, еще не понимая, о чем пойдет разговор.

— Какое счастье — иметь кров и чувствовать любовь, — продолжала няня. — И как тяжело, когда все от тебя отвернулись.

— Что такое, Гангу? — насторожился Санд. — К чему ведешь разговор?

— Сердце мое обливается кровью, когда я вижу страдания несчастной девушки.

— О какой девушке ты говоришь?

— О Мине.

Услышав имя Мины, он побагровел и крикнул:

— Как ты смеешь говорить о ней? Об этой бесстыднице! Она опозорила меня и мой дом!

— Ах, мой добрый хозяин, — отвечала печально няня. — Ведь нет ее вины в том, что произошло. Злой рок обрушился на голову несчастной.

— И слышать о ней не хочу!

— Всевышний любит милосердных.

— Но не любит глупых! Даже если ей будет совсем плохо и смерть будет дышать холодом в ее лицо — даже тогда я не протяну ей руку помощи.

— Но почему?! — с удивлением воскликнула няня.

— Она неблагодарностью ответила за добро!

Санд, наверное, и вправду считал себя очень добрым человеком. Очень удобно, творя зло, считать, что делаешь это в ответ на нанесенные обиды.

— И еще, — продолжил он. — Ты нянчила меня, Гангу, теперь ходишь за моими детьми, но поверь мне, что, даже несмотря на все то, что ты сделала для нашей семьи, я выгоню тебя, если ты еще раз заведешь разговор о проклятой девчонке.

— Я не боюсь этого, мой господин, — кротко, но твердо ответила няня. — Добрые люди помогут дожить мне отпущенный срок, и найдется кому закрыть мне глаза в скорбную минуту.

Она все же надеялась, что сердце хозяина дрогнет в какой-то момент и он пожалеет несчастную сироту. Но тот был непреклонен и с каждым разом сердился все сильнее.

Гангу не знала, что дело не только в нем. Тот однажды передал свой разговор с няней жене, и та спросила, насторожившись:

— И что ты собираешься делать?

Она боялась, что Мина, которую она ненавидела, вернется в их дом.

— Ничего, — ответил хозяин.

Но его ответ прозвучал для жены не очень убедительно.

— И ты еще говоришь — «ничего»?! — воскликнула она. — Да ты должен был сказать Гангу, что я выцарапаю глаза проклятой девчонке, если она явится сюда! И после всего, что она натворила, после всего этого позора, обрушившегося на наш дом, ты еще говоришь «ничего»!

— Но я же не собираюсь разрешать ей вернуться домой, — испуганно оправдывался дядя. — Я так и сказал Гангу: девчонку мы не пустим на порог.

Он был уже не рад, что обо всем рассказал жене.

Няня ничего не говорила Мине об этих разговорах. Возвращаясь домой, Гангу находила там идеальный порядок. За день девушка успевала все убрать в доме, вычистить коврики и перемыть посуду, и, когда приходила няня, дом сиял чистотой.

— Милая моя девочка, — говорила растроганная Гангу. — Ты все хлопочешь по дому, а ведь тебе уже надо было бы поберечься.

— Мне не трудно, няня.

Оно старалась хоть чем-то отблагодарить старую женщину за доброту и ласку.

Между ними, несмотря на бедность, царили любовь и согласие, они заботились друг о друге. И только тогда девушка менялась в лице, когда няня спрашивала ее:

— А как чувствует себя наш маленький? Он уже дает знать о своем существовании?

Мина страдала в эти минуты. Ребенок, который должен был вскоре появиться на свет, не радовал ее. Он, нежеланный, должен был прийти в этот мир, чтобы жить в нищете и среди насмешек, которыми его будут осыпать окружающие, ведь у него нет отца, он рожден вне брака, а значит — достоин презрения.

— Дочка! — говорила няня. — Ты слышишь меня? Я спрашиваю, как себя чувствует наш малыш?

А она отвечала:

— Лучше бы он не родился! Я хочу, чтобы он родился мертвым! — Она надеялась, что Всевышний услышит ее молитвы и сделает так.

— Что ты говоришь! — качала головой няня Гангу. — Ведь он не виноват, что все получилось именно так. Маленький человек, еще не появившийся на свет, не может быть виновен, — и обнимала ее, страдая вместе с ней.

Она выросла на няниных руках, Гангу заменяла ей мать и отца. И сейчас сердце старой женщины не выдерживало вида тех страданий, которые выпали на долю бедняжки.

Иногда няне казалось, что нужно лишь разыскать отца будущего ребенка, и тогда, возможно, все образуется. Оставалось только узнать, где живет этот человек. Няня несколько раз заводила осторожный разговор, пытаясь выведать адрес, но девушка при этих разговорах замыкалась, и из нее нельзя было вытянуть ни слова.

— Я поговорю с ним, — предлагала няня. — Может быть, он послушает, старую женщину. Сердце его дрогнет, когда он узнает о ребенке, и тогда…

— Нет, няня, нет, — отвечала Мина и печально качала головой.

— Но почему?

— Не надо ничего этого, вот и все.

— Почему? — снова спрашивала няня. — Я скажу ему о ребенке…

— Он знает.

Эта новость для старой няни была, как удар молнии.

— Он знает? — возмущенно удивилась она, еще не веря.

Мина молча кивнула.

— Какой негодяй!

Няня испытала настоящее потрясение. Она лишилась последней надежды на то, что ее любимая девочка когда-нибудь будет счастлива.

Мине уже трудно было ходить, и она отдыхала, лежа на кушетке в прохладной хижине. Няня старалась возвращаться домой пораньше, входила в хижину, прижимая к груди пару лепешек, а Мина встречала ее слабой улыбкой.

— Ну вот и хорошо, — говорила Гангу.

— Что хорошо, няня?

— Что ты еще не родила. Я не хочу, чтобы ты это делала, когда меня не будет дома. Ты уж дождись меня, ладно? Вместе нам будет веселее.

— Хорошо, няня, — обещала Мина, тронутая до глубины души добротой и участием старой женщины.

И вздыхала тайком: ее жизнь так трудна, а жизнь ее ребенка будет еще труднее.

РЕБЕНОК

Мина старалась лишний раз не выходить из дома. Она стыдилась взглядов окружающих, ей всюду виделся укор. Она ошибалась, конечно. Никто ведь не знал всего, что с ней произошло, видели лишь, что у девушки беда и она несчастна, и потому жалели, и эти жалостливые взгляды Мина принимала за осуждение.

— Тебе нужно больше бывать на свежем воздухе, — говорила няня. — Почему ты все время сидишь дома?

— Я хочу, чтобы к твоему приходу все было прибрано.

— Ах, девочка моя, — говорила няня с доброй улыбкой. — Благодаря тебе дом и так сверкает чистотой. Чего же еще желать?

Вскоре ей стало тяжело работать по дому так, как прежде, все давалось ей с трудом, но она не отступала, стараясь хоть чем-то отблагодарить старую женщину за ее доброту.

Когда Гангу возвращалась домой, Мина старалась выглядеть веселой, а в отсутствие няни и в бессонные ночи тяжелые думы изводили ее, много слез выплакала она, жалея и себя, и своего еще не родившегося ребенка. Временами, впадая в отчаяние, она просила судьбу, чтобы ребенок родился мертвым. Она не была жестокой, но ее измучили долгие переживания, и еще она знала, что ребенку, если он родится, уготована тяжелая судьба. С раннего детства словно кто-то жестокий поставит на нем клеймо: «незаконнорожденный», и это клеймо несчастный человек пронесет через всю свою горькую, многотрудную жизнь. Он не сможет играть с другими детьми, его будут изгонять из компаний, в школе над ним будут смеяться и отказываться сидеть с ним за одной партой. А когда он вырастет, прочерк в метрике, где обычно записывают имя отца, закроет ему все пути, кроме самых низких и не почитаемых людьми.

Мина поглаживала свой живот и приговаривала:

— Ты прости меня, ведь я не желаю тебе зла. Я не знаю, что ты такое — плод любви или плод греха. Ты не виноват ни в чем, но как мне жить? Как смотреть людям в глаза? Что сказать им, когда они узнают правду?

Но кто мог ответить на эти вопросы?.. Не могла и добрая няня Гангу. Мина старалась не огорчать лишний раз старую женщину, потому что видела, что та и без того очень близко к сердцу принимает ее горе.

— Вот увидишь, — приговаривала няня, — все будет хорошо.

Мина ничего не могла возразить на это. Она уже не верила, что когда-нибудь будет счастлива. А няня продолжала хлопотать вокруг нее, будто ничего не случилось.

Однажды Гангу пришла домой со свертком.

— Посмотри-ка, что я принесла, — сказала она, сияя от радости.

— Что там?

— Смотри, дочка.

Няня развернула сверток, в котором лежали детские пеленки.

— Это для нашего малыша, — сказала она с гордостью. — Они чудесные, правда?

— Откуда они? — спросила удивленная Мина. Она знала, что денег у Гангу нет, их едва хватало на скудную еду.

— От людей подарок, — ответила няня. — Не перевелись еще добрые люди.

На самом деле она продала некоторые свои вещи, те, что еще не были сильно поношены и за которые можно было получить хоть несколько рупий. И ни при каких условиях Гангу не сказала бы Мине правду. Она делала это, движимая своим добрым любящим сердцем. Деньги были нужны и на продукты, и Гангу уже распродала почти все, что можно было снести к старьевщику, но не жалела об этом.

«Милая девочка, — с нежностью и состраданием думала старая няня. — Сколько ей пришлось пережить, и сколько трудностей ее ждет впереди».

Она боялась только одного — что силы оставят ее внезапно, и Мина, ее маленькая беззащитная Мина, останется без ее поддержки и защиты, одна в этом жестоком мире. В такие минуты Гангу нежно обнимала девушку и прижимала ее к себе, словно боялась, что вот сейчас, сию минуту, кто-то ее обидит.

— Что такое, няня? — спрашивала девушка, кротко глядя на нее черными печальными глазами.

— Ничего, моя девочка, все хорошо, — отвечала Гангу. — Я здесь, я рядом.

И они долго сидели вдвоем, обнявшись, в тишине, и только слышно было, как за окном пробегает по верхушкам деревьев ветер.

Мина сильно изменилась в эти месяцы. Если бы кто-то из подруг увидел ее сейчас, то не узнал бы в ней той веселой и красивой девушки, которую все знали в университете. Она похудела и потемнела лицом, редкие седые искры зажглись в ее волосах. Она не представляла, что будет делать после рождения ребенка, жила только сегодняшним днем, а в будущее ей заглянуть было трудно и страшно. Только теперь она поняла, как много значит для нее няня, которая в последний миг остановила ее у края пропасти, за секунду до того, как Мина должна была умереть. Мина не помнила своих родителей, но теперь, глядя на няню, думала, что они, верно, были так же добры к ней, как и эта чудесная няня Гангу.

— Я не знаю, что делала бы без тебя, — говорила она, ласково прижимаясь к ней.

— А зачем думать, «что делать без меня»? — отвечала Гангу с доброй улыбкой. — Ведь я рядом и всегда тебе помогу.

— Всегда? Ты ведь будешь со мной? — с тревогой и надеждой спрашивала Мина.

— Всегда, девочка моя. Пока мои ноги ходят, пока мои глаза видят.

— Как хорошо, что ты есть. Будь со мной. Я очень тебя люблю.

Но все чаще слабость старости давала о себе знать, и Гангу боялась, что в какой-то день она уже не сможет помочь Мине и девушка останется одна, без помощи, без поддержки. А кто еще мог помочь ей, как не родственники? Но дядя и слушать о Мине не желал.

О своих страхах она ничего не говорила, чтобы не тревожить Мину лишний раз. Только нежно обнимала приговаривая:

— Я с тобой, девочка моя. Мы вместе.

И еще няня тревожилась при мысли о том дне, когда родится ребенок. Боялась, что Мина, истерзанная переживаниями, возьмет на себя еще один грех — откажется от ребенка. Ведь она не хотела его и страшилась его рождения. Как было убедить ее, что ребенок меньше всех виноват в том, что произошло. Он не может отвечать за чужие грехи. Впереди его ждала многотрудная жизнь, и он должен находить утешение хотя бы в материнской любви.

— Вот родится наш маленький, и мы заживем совсем хорошо, — говорила осторожно Гангу. — Ты будешь ухаживать за ним, а я — петь песни, чтобы он не плакал.

Говорила, а сама испытующе и тревожно заглядывала Мине в глаза и потом спрашивала:

— Правда? Ведь так?

— Да, няня, — отвечала Мина, но говорила это только затем, чтобы не расстраивать добрую женщину.

Сама Мина не представляла их дальнейшей жизни. Когда появится это крикливое нежеланное существо — что будет после? Ведь он не принесет в их дом счастья, он будет постоянным укором своей матери. Уж лучше бы он умер! Подумав так, Мина пугалась и истово просила у неба прощения за свои недобрые мысли. Ей оставалось только подчиниться судьбе и ждать, что, принесет ей завтрашний день.

Гангу обхаживала Мину, стараясь освободить ее от работы.

— Уже скоро, Мина, — говорила она. — Ты не хлопочи по дому, не надо. Вот когда родишь…

И улыбалась доброй улыбкой.

Схватки у Мины начались в отсутствие няни. Она вдруг почувствовала себя плохо, упала, но смогла добраться до кушетки. Ей было очень больно, она кричала, но никого не было рядом, и некому было помочь, поддержать ее в эти минуты.

Ребенок словно хотел наказать ее за то, что она желала ему смерти, и делал ей очень больно, так больно, что Мина готова была сама умереть, чтобы не чувствовать этой боли.

Гангу в это время находилась в доме Санду. Она хлопотала по обыкновению на кухне — и вдруг сердце ее сдавило, она охнула и опустилась на пол. Хозяйка, проходившая в этот момент мимо, спросила:

— Что случилось, Гангу?

— Не знаю, моя госпожа, — ответила няня. — Что-то с сердцем…

— Полежи, — предложила хозяйка. — Отвести тебя на улицу, в тень?

— Нет, моя госпожа. Могу ли я сегодня уйти пораньше? Что-то мне нездоровится.

— Что ж, иди, — пожала плечами хозяйка.

Няня вышла из дома, думая о Мине. Боль, пронзившая ее, не была обычной болью. Это была тревога, и теперь ноги сами несли Гангу домой. Она почти бежала по улицам, а впереди будто кто-то звал ее, молил о помощи.

— Мина! — шептали губы старой женщины. — Девочка моя! Что с тобой?

Прохожие оглядывались и смотрели ей вслед.

Мина то кричала, то плакала. Силы уже оставили ее, она не могла больше бороться с болью. И когда она уже решила, что не выдержит, умрет, дверь хижины распахнулась.

— Мина! — охнула с порога Гангу.

Она все поняла и засуетилась вокруг девушки, стараясь успеть все сделать — и помочь роженице, и подбодрить ее. Она была мудра, добрая няня, она все знала и все умела, и уже через несколько минут измученная Мина, которая только что готова была умереть, улыбалась слабой улыбкой, потому что нежные руки Гангу сотворили чудо: боль уходила и возвращалась жизнь.

— Милая няня, — прошептала благодарная Мина, — как хорошо, что ты пришла.

— Я здесь, доченька, я рядом.

— Мне было плохо без тебя. Очень плохо.

— А теперь я здесь. И плохо уже не будет.

Няня хлопотала вокруг Мины, и каждый ее жест был строг и выверен, словно она каждый день принимала роды.

— Еще немного, девочка, уже скоро, — приговаривала она.

— Я знаю, — отвечала Мина. — Я чувствую.

И тут же застонала от пронзившей ее тело боли.

— Потерпи, — уговаривала Гангу. — Немного потерпи.

Боль была так сильна, что Мина думала: еще немного, и она потеряет сознание, — и вдруг пришло облегчение, непередаваемое чувство легкости, и в следующий миг она услышала крик родившегося ребенка.

— Вот он какой у нас! — приговаривала няня. — Вот какой чудесный!

Мина боялась повернуть голову, чтобы посмотреть на ребенка.

— Посмотри!

Мина скосила глаза, увидела искаженное криком детское личико и поспешно отвернулась.

— Мина! — позвала ее няня.

— Не хочу! — сказала молодая мать и разрыдалась. — Не хочу я смотреть на него! Он не нужен мне!

— Не говори так, — попросила Гангу. — Посмотри на него — человек родился. У тебя сын, сын родился.

Но Мина не отвечала. Слезы текли по ее лицу. Она очень страдала все эти месяцы, но старалась сдерживать себя, и вот теперь вдруг прорвалась вся скопившаяся боль, и она дала волю слезам. Никто в целом мире не мог бы ее сейчас утешить, и няня поняла это. Старая женщина знала, что время лечит, надо терпеливо ждать, когда раны зарубцуются. Жизнь не останавливается, даже когда людям горько и плохо.

— Ничего, маленький ты наш, — приговаривала Гангу, с нежностью пеленая малыша. — Сейчас ты плачешь, потому что пришел в этот мир, и все тебе здесь незнакомо и кажется враждебным. Но есть люди, которым ты дорог, которые защитят тебя и всегда придут на помощь. Не плачь, малыш.

Она чувствовала нежность к этому маленькому беззащитному существу и готова была дарить свою любовь тем, кто был рядом с ней. Так подсказывало ее доброе сердце.

ПРЕДСКАЗАНИЕ АСТРОЛОГА

Вскоре у Малти должен был появиться ребенок.

В один из дней Рай Сахеб повез свою дочь к астрологу. Астролог, старый седой индус, смотрел на нее внимательно и чуть сурово. Малти смущалась и краснела, потому что все это было предпринято ради нее, и даже не ради нее самой, а для того, чтобы определить, будет ли милостив к ним Всевышний, дав возможность Малти благополучно разрешиться от бремени, и еще — кто же все-таки родится: мальчик или Девочка.

Рай Сахеб уже чувствовал немощь и догадывался, что других внуков он вряд ли увидит, и этот ребенок, которого носила под сердцем Малти, — его единственная надежда. Он хотел мальчика, и никогда этого не скрывал.

Астролог молча взял руку Малти в свою. Его рука была прохладна и морщиниста, и Малти почему-то вздрогнула.

— Меня не надо бояться, — сказал старик, заметив ее состояние. — Я не обижу тебя. Я — всего лишь голос звезд. Они говорят о судьбе людей, они, а не я. Что они скажут, то и будет, а я только передам их слова, ведь они далеко, и их голос не может достичь ушей обычных людей, и поэтому я передам то, что они скажут.

Он повернул ладонь Малти внутренней стороной кверху и принялся изучать ее, наморщив от напряжения лоб. Рай Сахеб и Малти следили за старцем с почтительным благоговением. Рай Сахеб при этом нервно потирал руки, выражая тем самым крайнее нетерпение, но не осмеливался ни о чем спросить астролога, и тем более поторопить его.

Закончив изучение ладони, астролог раскрыл лежащую рядом с ним старинную книгу в темном кожаном переплете. В ней были звездные карты, испещренные таинственными значками. Астролог водил по этим значкам пальцем, морщил лоб и беззвучно шевелил при этом губами. Через некоторое время он отложил книгу и опять взялся за изучение ладони девушки.

— Что ж, — сказал он в тот самый момент, когда уже казалось, что Рай Сахеб не выдержит долгого ожидания. — Звезды, раскинувшиеся над головой этой женщины, благоприятствуют ей, и это вселяет надежду на хороший исход. Ребенок появится в назначенный час.

— Назначенный кем? — спросил Рай Сахеб.

— Небом, — пояснил астролог, даже не взглянув на него. — Только Всевышний знает все до мелочей.

— Будет ли это мальчик? — спросил Рай Сахеб, сгорая от любопытства.

— Звезды говорят, что это будет девочка.

— Девочка? — переспросил Рай Сахеб упавшим голосом.

Малти покраснела и опустила голову.

— Девочка, — подтвердил астролог. — Венера заняла на небосводе такое положение относительно Марса…

Рай Сахеб уже не слушал прорицателя. Все надежды рухнули в один миг, радость покинула его сердце. Малти смотрела на отца виновато. Перехватив его взгляд, Рай Сахеб опомнился: ведь Малти не виновна в том, что все сложилось именно так, зачем же расстраивать ее своими переживаниями.

— Что ж, — примирительно произнес он. — Не будем гневить Всевышнего, ему виднее, как оно должно быть.

Он поблагодарил астролога и вышел, ведя дочь под руку.

— Ты расстроен, отец? — спросила Малти.

— Нет, — ответил Рай Сахеб. Он был почти искренен сейчас. — Не говори пока Махешу, хорошо?

— Хорошо, — кивнула Малти. — Но почему?

— A-а, — отец махнул рукой. — Не известно ведь, как оно еще повернется.

В глубине души он надеялся, что астролог ошибся. Ведь такое бывает. Почему бы ему не ошибиться и в этот раз?

Для Малти наняли сиделку, чтобы та присутствовала неотступно при молодой женщине. Сиделка оказалась опытной, и Махеш, убедившись в этом, стал меньше переживать, оставляя Малти по утрам, и все-таки тревожился, поэтому мчался вечером на машине домой, взбегал по лестнице наверх, в комнату, где лежала на мягких подушках жена, и спрашивал прямо с порога:

— Как твои дела? Все ли хорошо, родная?

— Все хорошо! — отвечала радостно Малти. — Можешь спросить у сиделки.

Сиделка кивала с улыбкой, давая понять, что все идет действительно так, как должно, и неслышно выходила из комнаты, оставляя супругов вдвоем.

— Он уже шевелится? — спрашивал Махеш.

— Еще как!

— Сильно чувствуется, да? Значит, родится мальчик!

— Посмотрим, — говорила неопределенно Малти.

Она не осмеливалась передать мужу предсказания астролога и в его отсутствие молилась, чтобы Всевышний подарил им сына.

О предсказании астролога знал и Руп Чанд. Рай Сахеб рассказал ему обо всем, не сумев удержать тайну.

— Нет! Не может быть! — категорично заявил Руп Чанд, услышав новость о предстоящем рождении девочки. — Это исключено!

— Почему же? — удивился Рай Сахеб.

— В нашем роду всегда рождались одни мальчики.

— Вот как?

— Именно так, — подтвердил Руп Чанд. — Я знаю нашу родословную с моего прадеда, никогда у нас не рождались девочки.

— Но — звезды!.. — не очень уверенно напомнил Рай Сахеб. — Астролог предсказал…

— Астролог мог ошибиться!

— Вы так думаете, уважаемый Руп Чанд?

— Конечно!

Убежденность Руп Чанда ободрила приунывшего было Рай Сахеба. Он был рад, что нашел единомышленника.

— Что ж, — сказал он. — Возможно, вы и правы, дорогой друг. Будем ждать, молиться и надеяться, что Всевышний услышит наши молитвы.

Махеш так и не узнал бы ничего до того самого момента, когда родился ребенок, если бы однажды Малти не проговорилась, совершенно Случайно, о посещении астролога. Малти и Махеш сидели вечером на веранде и пили чай. День заканчивался, солнце быстро опускалось за горизонт, и из сада пахнуло вечерней свежестью, напоенной ароматом цветов.

— Как хорошо, — сказала Малти.

Она была рада этим вечерам, когда дневной зной сменялся прохладой и можно было, покинув дом, сидеть на веранде, вдыхая запахи цветов.

— Да, — согласился Махеш. — Здесь чудесно. Пройдет совсем немного времени, и наш маленький мальчик будет бегать среди этих цветов, а мы, сидя на веранде…

Он осекся, увидев, как изменилось выражение лица жены.

— Что случилось? — встревожился Махеш.

— Нет, ничего, — поспешно ответила Малти.

— Но ты чем-то взволнована.

— Ничуть, — после паузы сказала Малти. — Просто я хотела сказать, что среди этих цветов может бегать и девочка.

И она посмотрела на мужа испытующе.

— Нет, будет мальчик, я уверен, — сказал Махеш и вдруг настороженно глянул на жену. — А почему ты говоришь о девочке? Ты что-то знаешь?

— Нет, это я просто так, — произнесла Малти, досадуя на себя за то, что так неосторожно проговорилась.

— Скажи! — не отставал Махеш. — Я ведь чувствую, что ты что-то не договариваешь.

Малти взглянула на мужа и по его глазам поняла — надо сказать. История с посещением астролога все равно когда-нибудь раскроется, и тогда будет очень неудобно все объяснять.

— Я не хотела тебе говорить, — начала осторожно она. — Отец с помощью астролога хотел узнать, кто у нас родится…

— И что же выяснилось?

— Пока ничего определенного, — все так же осторожно сказала Малти. — Но нет никакой гарантии, что родится именно мальчик.

— Но и то, что его не будет, тоже не было сказано с уверенностью?

— Именно так, — солгала Малти.

Это была ее маленькая ложь, через которую она не могла переступить. Пусть у Махеша останется надежда, не надо его расстраивать раньше времени. А вдруг астролог что-то напутал? Она на это очень надеялась.

В тот вечер они больше не возвращались к разговору о будущем ребенке, хотя по задумчивому виду Махеша Малти видела — он думает об этом и переживает.

— Все будет хорошо, — сказала она, когда их чаепитие закончилось и они покидали веранду. — Вот увидишь.

Что еще можно было сказать мужу? Чем обнадежить?

Сам Махеш о словах жены своему отцу ничего не сказал, а Руп Чанд, в свою очередь, ничего не говорил ему. Так они и держали при себе эту тайну, стараясь не потревожить душевный покой друг друга, и не знали, что хранят тайну, известную всем и их семьях.

А Малти уже почти не покидала свою комнату, потому что возвращаться в нее, поднимаясь по лестнице, ей было все труднее.

— Ничего, — успокаивал ее Махеш. — Совсем немного осталось. Ведь так?

— Да, милый, — отвечала Малти. — Уже скоро.

— Мы все ждем, — говорил Махеш и целовал жену. — Ждем с нетерпением.

При этих словах Малти украдкой вздыхала. Все ждали от нее мальчика, каково же будет всеобщее разочарование, когда родится девочка!

НЕЖЕЛАННЫЙ СЫН

Рождение сына не принесло Мине ни радости, ни спокойствия. Маленький человек оказался лишним в ее жизни, и она ничего не могла с собой поделать.

Гангу видела состояние молодой матери, переживала и печалилась, но старалась своих чувств не показывать. О малыше она заботилась, как о своем собственном ребенке. Их у нее теперь было двое: Мина и ее малыш.

— Просмотри, какой он красивый, — говорила Гангу. — Он принесет тебе счастье.

Мина в ответ лишь качала головой.

— Знаешь, няня, — сказала она однажды, — я ведь его совсем не хотела. И зачем он родился?

Няня вздыхала при этих словах, хмурилась. Она знала, что молодой матери очень нелегко сейчас, и должно пройти время, чтобы Мина изменила свое отношение к малышу, она поймет, какое это счастье — ребенок, и будет, возможно, жалеть, что поначалу была так недобра. А пока же все заботы о малыше легли на плечи старой Гангу.

Все свободное время она отдавала ребенку. По вечерам подолгу сидела у колыбели, сделанной из старых тряпок, и разговаривала с мальчиком, нимало не заботясь о том, что он ничего не понимает. Ее речь была ласковой и спокойной, малыш вслушивался в звуки, ему еще не дано понять всего, но любовь он должен почувствовать.

Гангу прожила долгую жизнь, и знала, что только тот человек вырастет добрым и счастливым, который с первой минуты своего рождения окружен искренней любовью и лаской. Маленький человечек впитывает в себя добро, и оно возвратится людям позже, когда он вырастет и будет дарить другим тепло своего сердца.

Мина же была безучастна. Днем, когда Гангу не было дома, она садилась у колыбели и смотрела на малыша. Ребенок протягивал к ней ручки, улыбался, и кажется, даже что-то пытался сказать, но Мина словно не видела его, сидела, погруженная в свои печальные мысли.

Гангу говорит ей, что она будет непременно счастлива. Нет, милая няня, все это неправда. Зачем обманывать себя? Ей в этой жизни достались страдания, боль и слезы.

КОГДА В ДОМ ПРИХОДИТ ПРАЗДНИК

Рай Сахеб позвонил Махешу прямо на работу.

— Я думаю, тебе надо приехать, — сказал он.

— Что-то случилось? — встревожился Махеш.

— Пока ничего, — сказал Рай Сахеб со значением. — Но скоро, как мне кажется, Малти всех нас порадует.

Махеш заглянул в кабинет судьи. Старик, разморенный полуденной жарой, казалось, дремал и вздрогнул, когда дверь открылась.

— Я отлучусь ненадолго, — сказал Махеш. — Меня ждут дома.

Судья сонно кивнул и закрыл глаза. «И я когда-нибудь стану такой же сонной мухой», — подумал юный помощник, спускаясь к машине.

Дома его уже ждали. Отец и Рай Сахеб нервно вышагивали по комнате. Вид у обоих был возбужденный.

— Ну что? — спросил нетерпеливо Махеш.

— Пока ничего, — вздохнул Рай Сахеб.

— Она наверху?

— Да, с ней сиделка и служанки.

Махеш по лестнице взбежал наверх, приоткрыл дверь в комнату, где находилась Малти, и тут же к нему бросилась сиделка, зашептала протестующе:

— Сюда нельзя, мой господин! Подождите за дверью!

Махеш успел увидеть лицо Малти. Ее глаза были закрыты.

Отец и Рай Сахеб по-прежнему мерили шагами комнату. Руп Чанд взглянул наверх, увидел сына и вздохнул украдкой. Каково будет ему узнать, что у него родилась девочка! Бедный мальчик, он ведь так хотел еще одного мужчину в доме, Руп Чанд не делился своими переживаниями с Рай Сахебом, но чувствовал, что они думают об одном и том же.

Слуги, чувствуя повисшее в доме напряжение, попрятались, чтобы не попасть под горячую руку, и сейчас казалось, что дом вымер и нет здесь никого, кроме двух взволнованных стариков, вышагивающих из угла в угол, и Махеша, прислонившегося к перилам.

За дверью, где находилась Малти, было так тихо, что Махеш подумал: не привидилась ли ему жена в тот краткий миг, когда была приоткрыта дверь. Быть может, ее там нет?

Малти испытывала страдания, но старалась сдерживать стоны.

— Потерпите, моя госпожа, — говорила сиделка. — Вы и сами не заметите, как скоро все кончится.

Она знала, что и простые слова помогают преодолеть боль.

— Давайте я переложу подушки по-другому, — предложила сиделка.

Малти попыталась повернуться набок и вскрикнула.

— Что, что такое? — всполошились служанки, но сиделка, уже поняв, что к чему, распорядилась:

— Придержите ее немного.

Опыт подсказывал ей, что ждать осталось совсем недолго.

Махеш за дверью курил сигарету за сигаретой. Время от времени он подходил к перилам, чтобы посмотреть вниз. Рай Сахеб встал с кресла и опять вышагивал по комнате. Когда посредине комнаты он встречался с идущим ему навстречу Руп Чандом, старики замирали на мгновение, обменивались все понимающими взглядами и расходились, чтобы на обратном пути встретиться вновь.

Махеш достал очередную сигарету и вдруг услышал за дверью крик ребенка. Он бросился к двери, но до нее оставалось еще два шага, когда она распахнулась и сиделка, раскрасневшаяся от волнения, выкрикнула с порога:

— Поздравляю, мой господин! У вас родился сын!

— Спасибо! — выдохнул счастливый Махеш.

Слова сиделки были услышаны и внизу, и старики обняли друг друга.

— Благодарю тебя, Всевышний! — прошептал измученный долгим ожиданием Руп Чанд.

— Поздравляю! — вскрикнул Рай Сахеб. — Поздравляю! Всевышний услышал наши молитвы!

— Я же говорил вам, что будет мальчик!

— А астролог предсказывал девочку, — сказал Рай Сахеб, еще не до конца веря в свалившееся на их голову счастье.

— Он ошибся! — произнес с радостью Руп Чанд.

Это была самая счастливая в жизни ошибка, и он готов был пуститься в пляс.

— Какое счастье! — приговаривал Руп Чанд. — Как мы все этого ждали!

Он повернулся к Рай Сахебу.

— Я же вам говорил, что будет мальчик! — еще раз повторил он и добавил, заговорщицки прильнув к уху собеседника: — У нас даже по соседству не рождаются девочки, вот как! И невест нам приходится брать из других районов!

И засмеялся счастливо, и Рай Сахеб засмеялся тоже. Не было сейчас на земле более счастливых людей, чем эти два старика. Рай Сахеб взял своего собеседника под руку, и они стали подниматься по лестнице.

— Понимаете, уважаемый, — говорил Руп Чанд. — В нашем семействе рождаются одни мальчики.

Он хотел объяснить это чудо — то, что родился именно мальчик, а не девочка, как предсказывал астролог.

— У моего прадеда родился сын — мой дед, — продолжал Руп Чанд. — У моего деда тоже родился сын — мой отец. У моего отца родился я, а у меня — Махеш. Вот теперь у Махеша родился сын, и если Всевышний захочет, и дальше в нашем роду будут одни мальчики, — Руп Чанд засмеялся, представив себе эту привлекательную перспективу.

— Пусть так и будет! — согласился с ним Рай Сахеб.

Они уже поднялись на верхнюю ступеньку лестницы, когда Руп Чанд произнес:

— Такие радостные события случаются не каждый день. Надо бы отпраздновать рождение ребенка.

Рай Сахеб улыбнулся в свои роскошные белоснежные усы.

— Согласен! — сказал он и подошел к перилам лестницы.

Только сейчас он заметил отсутствие слуг и немало этому удивился.

— Эй, Лаган, Маган, Чаган, Лакшми! — закричал Рай Сахеб. — Куда вы все запропастились?

Четверо слуг мгновенно вынырнули из своих укрытий, словно только и ждали, когда их позовут.

— Угостите всех соседей сладостями! — распорядился Рай Сахеб. — Раздайте нищим деньги и одежду! И приготовьте все к приему гостей!

Слуги бросились выполнять распоряжения.

Через некоторое время стали собираться гости. Специально для них в большой зал на первом этаже вынесли кресла. В соседней комнате слуги готовили сладости для угощения. Рай Сахеб на правах хозяина дома встречал гостей у входа, принимал поздравления с рождением внука.

— Как самочувствие вашей дочери? — спрашивали гости.

— Она чувствует себя прекрасно, — отвечал с улыбкой Рай Сахеб.

— А малыш?

— Точно так же, как и его мать.

Когда гости удобно устроились, заиграла музыка и в центр зала вышли две юные танцовщицы, известные своим искусством всему городу. Одновременно слуги внесли сладости, чтобы предложить гостям. Рай Сахеб наблюдал за происходящим с удовлетворением, которого не мог скрыть. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он сегодня самый счастливый человек.

Все новые гости входили в дом, и для всех находилось место. Рай Сахеб обнимал каждого из вошедших и после поздравлений вел гостя к свободным креслам.

— Угощайтесь, мои дорогие, — говорил Рай Сахеб. — Сегодня великий день, и я хочу, чтобы вы разделили со мной мою радость.

Танцовщицы порадовали всех своим искусством, и присутствующие должны были признать, что их мастерство достойно радости происшедшего события.

Махеша не было среди празднующих. Он находился возле Малти. Сиделка и служанки были отпущены, и теперь в комнате были только Махеш и Малти, да их новорожденный сын. Малыш спал в своей колыбели, и звуки музыки, доносившиеся с первого этажа, нисколько его не тревожили. Чтобы его сон был крепче, Махеш покачивал колыбель размеренными движениями.

Малти, измученная событиями прошедшего дня, устало лежала на подушках. Она с трудом верила в то, что у нее родился именно мальчик. Это было просто невероятно.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Очень, — ответил Махеш и поцеловал жену. — А ты?

— И я.

Этот мальчик был ей как награда Всевышнего.

— Как мы его назовем? — спросил Махеш.

— Я не знаю. А ты как думаешь?

Махеш пожал плечами.

— У нас еще будет время подумать об этом. Правда, родная?

Малти кивнула, счастливо улыбнувшись.

Их малыш мирно спал. Он родился, окруженный всеобщей любовью. Это был желанный ребенок, и каждый человек в этом доме был рад его появлению на свет.

— Спи, мой малыш, — прошептала Малти. — Спи, мой родной.

— Мы все тебя очень любим, — добавил Махеш.

СМЕРТЬ ГАНГУ

Весть о том, что у Мины родился сын, принесла в дом Санда няня. Она надеялась, что хозяин смягчится, узнав о рождении малыша, и, кто знает, быть может, Мина вернется под крышу этого дома.

Санд не проявил радости при этом известии и сказал хмуро:

— Это ее дело. Пусть выпутывается, как хочет.

И пошел прочь, давая понять, что разговор окончен.

Он слишком хорошо знал свою жену, чтобы поступить иначе. Нет уж, пусть Мина живет там, где нашла приют. Жене Санд не сказал ничего, но это не могло продолжаться долго, и она в один из дней услышала новость о Мине от соседей.

— Твоя племянница родила, — сказала она мужу, возвратившись домой.

— Неужели? — изобразил удивление Санд.

Он не добавил больше ни слова, ожидая, что скажет супруга.

— Родила, родила, — подтвердила женщина. — Вот позору-то на нашу голову.

— Почему же на нашу? — вяло запротестовал Санд.

— А потому, что о предстоящем появлении ребенка Мина узнала под крышей нашего дома. Мы не досмотрели, ведь так?

Было видно, что история с Миной по-прежнему беспокоит ее. Особенно тревожило ее то, что девушка нашла приют в доме Гангу, было в этом что-то нехорошее — оставалась ниточка, связывающая их с грешницей, и невозможно было обрести покой, зная об этом.

— Я думаю, что ты должен поговорить с Гангу, — сказала она мужу.

— О чем? — не понял Санд.

— О Мине.

— И что я ей скажу?

— Что недопустимо укрывать эту девчонку. Это позорит нас.

— Но она не живет в нашем доме, — напомнил Санд.

— Не живет. Зато она живет у Гангу. А Гангу работает в нашем доме. И получается, что мы каким-то боком связаны с твоей непутевой племянницей.

— Что ты предлагаешь?

Женщина посмотрела на мужа, словно пытаясь понять, пришло ли время выложить ему все. Потом вздохнула и произнесла:

— Ну, подумай сам. Ты же мужчина.

— И все-таки? — настойчиво спросил Санд.

В подобных вопросах он привык полагаться на жену.

— Гангу должна выгнать девчонку из своего дома.

— Почему? — поразился Санд.

— Потому что она работает в нашем доме и это позорит нас. Это раз. Гангу воспитывает твоих детей. Это два.

— А при чем здесь наши дети?

— «При чем?» Ну скажи мне, чему научит их няня, которая взяла под защиту опозорившуюся девушку?

Санд тяжело вздохнул и задумался. Жена поняла, что надо проявить настойчивость.

— Или Гангу выгоняет девчонку, или больше не работает у нас, — отрезала она решительно.

— Позови ее, — буркнул Санд. — Я поговорю с ней.

Когда пришла Гангу, жена осталась стоять у дверей.

— Как твое здоровье, Гангу? Как тебе работается у нас? — издалека начал хозяин.

— Здоровье мое такое, каким оно должно быть в моем возрасте, — ответила няня. — А что насчет работы, то я довольна и благодарна вам.

— И мы довольны тобой, Гангу. Но есть обстоятельства, которые печалят нас: меня и мою жену.

— О чем вы говорите? — встревожилась няня. — Разве я что-то делала не так?

— Люди на улицах судачат о том, что произошло. Их можно понять: не каждый день женщина рожает ребенка, не имея мужа.

Гангу поняла, что речь идет о Мине, и нахмурилась.

— Тот, кто осуждает несчастную девушку, злой человек, — сказала она. — Бедной Мине и так пришлось немало перенести.

— Она заслужила то, что имеет! — сказала из-за ее спины хозяйка. — Никто не заставлял ее делать то, что сделала она.

— Нельзя наказывать человека многократно, — пожала плечами Гангу.

— Она позорит нас! — недовольно произнес хозяин. — И даже сейчас, когда она живет не С нами, на нас брошена тень позора. Ведь это ты, няня наших детей, дала приют Мине. Приют, которого она не заслужила.

— И что же? — спросила Гангу.

Она все еще не понимала.

— Мина не должна жить у тебя, — заявила от двери хозяйка.

— Моя госпожа! Будьте милосердны! — взмолилась Гангу. — Ведь вы тоже мать. Куда же пойдет несчастная Мина с маленьким ребенком, если я лишу ее крова?

— Меня это не касается! — отрезала женщина. — Пусть вообще убирается из города, так будет лучше.

— Да, Гангу, — поддержал жену Санд. — Моя жена права. Мине не место в твоем доме.

— Я никогда не сделаю этого! — ответила няня. — Она мне как дочь, а дочь из дома не выгоняют.

— Тебе придется выбирать: или Мина, или работа в нашем доме, — высказала наконец свое желание хозяйка и требовательно взглянула на мужа, чтобы он подтвердил ее слова.

Тот кивнул в знак согласия.

— Я никогда не выгоню Мину! — торжественно заявила Гангу.

— Тогда тебе придется подыскать другую работу! — вспылила хозяйка, раздраженная упрямством старой женщины.

— Что ж, это ваш дом, и вы вольны делать в нем все, что считаете нужным, а в своем доме распоряжаюсь я, — с достоинством ответила Гангу.

— Не торопись, няня, подумай, — осторожно произнес Санд, которому не очень нравилась вся эта история. — Разве ты хочешь потерять эту работу?

— Нет, мой господин, я не хотела бы покидать вас и ваш дом, где проработала десятки лет. Но я никогда не останусь здесь ценой предательства.

— Так убирайся же! — крикнула хозяйка.

— Я уйду, — смиренно ответила Гангу. — Но поверьте мне, старой женщине: зло не помогает жить.

С этими словами она и покинула дом. Хозяйка, взбешенная неуступчивостью старой няни, не выдержав, выбежала на крыльцо и закричала ей вслед:

— И не смей больше никогда здесь появляться!

А няня шла по улице, и лицо ее было печально. Каждый раз, сталкиваясь с несправедливостью со стороны людей, она поражалась их бездушию и черствости. Непонятно, за что подвергается нападкам бедная Мина. Девушке пришлось испить столько боли, что излечить ее душу может только доброта. Нельзя сейчас добавлять Мине горьких минут. Беда пронеслась над ее головой, как непогода над красивым цветком. Цветок немного привял и растерял на время свой благоуханный аромат. Но старая Гангу знала: надо лишь согреть цветок теплыми лучами ласки, и он воспрянет, раскроется навстречу солнцу и людям. Мина еще будет счастлива, надо лишь уберечь ее от невзгод, защитить от косых взглядов и злых языков.

Сердце няни болело от жалости к девушке. Внезапно Гангу почувствовала, что ей трудно дышать. До дома оставалось совсем немного, она прибавила шаг, чтобы укрыться в спасительной тени. У дороги она остановилась, пропуская велосипедиста, и неожиданно все поплыло у нее перед глазами. Она попыталась опереться на что-нибудь, но только взмахнула руками и упала навзничь.

На другой стороне дороги стоял ее сосед. Увидев, как упала Гангу, он поспешил к ней на помощь. Но она не подавала признаков жизни.

— Гангу! — звал ее сосед.

Стали собираться люди. Кто-то склонился над няней и попытался нащупать пульс.

— Ну, что там? — спросили из толпы.

— Сердце не бьется, — сказал склонившийся над ней человек.

В воздухе повисло напряженное молчание.

— Она умерла, — наконец сказал сосед.

— Надо отнести ее домой, — предложили из толпы. — Там Мина. Она ведь ничего не знает.

Сосед поднял Гангу на руки и понес ее через дорогу. Собравшиеся пошли следом за ним.

— Бедная Гангу, — вздохнув, произнес кто-то.

Вошли во двор, постучали в дверь дома.

Увидев людей и няню, которая почему-то лежала на земле, Мина встревожилась:

— Что случилось?

Все молчали. Мина приподняла голову Гангу и прижала ее к своей груди.

— Почему вы молчите? Что случилось с няней?

— Я только видел, как она упала, — объяснил сосед. — А когда подбежал — она уже не дышала.

Мина посмотрела на него неверяще, не до конца осознав непоправимость происшедшего.

— Мина! — сказал кто-то печально. — Гангу умерла.

Наконец она поняла это и горько зарыдала.

— Няня! Милая моя няня! — приговаривала она, заливаясь слезами. — Зачем ты умерла? На кого ты меня оставила? Как мне жить теперь?

Она рыдала, и соседи плакали вместе с ней. Добрую старую Гангу знала вся округа, и не было сердца, которое не дрогнуло бы при печальной вести о ее смерти. Но горше все плакала Мина. В одно мгновение она лишилась опоры и защиты, которой для нее была Гангу, она осиротела, и горе ее было безмерно.

— Милая Гангу! — шептала она сквозь слезы. — Зачем ты оставила меня? Ведь у меня нет никого, кроме тебя.

Долго плакала она над телом няни, пока соседи не отвели ее в дом.

Малыш безмятежно лепетал что-то в колыбели, не ведая горя. Мина смотрела на него с печалью и страданием, сердце ее готово было разорваться. Этот малыш — что он понимал в происходящем? Он не знал, что жизнь жестока и несправедлива. Что счастье выпадает так редко и приходит ненадолго, на краткий миг, который промелькнет и исчезнет и через некоторое время уже кажется призраком, сном, который приснился и которого на самом деле не было никогда. Мина уже не помнила, была ли она когда-нибудь счастлива. Вся ее жизнь в последний год казалась ей сплошной черной полосой несчастий.

Но так плохо, как сейчас, ей еще не было никогда. Добрая Гангу оставила ее, одинокую и раздавленную, без какой-либо надежды. И никто в целом мире не мог ей помочь.

Ее сын улыбался в колыбели. Мина подошла и стала смотреть на него сквозь слезы, которые лились, не переставая.

— Как жить нам? — шептала несчастная мать. — Что делать?

Малыш продолжал улыбаться. Он не знал ответа, и его это нисколько не беспокоило.

— Я отвезу тебя к твоему отцу, — сказала Мина. — Он должен, он обязан тебе помочь. Пусть я ему не нужна, но ты — ты ведь его сын!

Ей подумалось вдруг, что именно так она и должна поступить. Ей выпали страдания, но почему должна быть тяжелой жизнь этого малыша?

Она поспешно собралась и вышла из дома, прижимая ребенка к груди. Хлопнула дверью и пошла прочь, не оглядываясь, не зная, что уже никогда не вернется сюда.

ВСТРЕЧА С МАХЕШЕМ

В вагоне поезда, идущего в Балгалор, пассажиров было немного. Мина села у окна, прижимая к груди малыша, она не плакала сейчас, но глаза ее смотрели невидяще-печально.

Малыш спал, и Мина почти о нем забыла, отдавшись своим мыслям. Она вспомнила о последних неделях жизни, когда еще была жива Гангу. Няне удалось то, во что не верила сама Мина: она постепенно возвращала девушке вкус к жизни, тот интерес к завтрашнему дню, который и составляет прелесть жизни каждого человека. Мина, хоть и не оправилась от свалившихся на нее несчастий окончательно, тем не менее оживала на глазах, и уже можно было увидеть улыбку на ее лице и радость в глазах. Она заново открыла свет солнца и запахи цветов, и каждый новый день уже не казался ей таким черным, как вчерашний.

Няня внушала Мине простую мысль: жизнь не остановилась, дочка, поверь, вот увидишь — наступит завтрашний день, потом он пройдет, чтобы уступить место следующему дню, потому что нет ничего более сильного, чем время. Время растопит твою печаль. И Мина, которая поначалу не воспринимала слов доброй няни, вдруг убедилась, что она права, как бывают правы люди, которым каждый прожитый день добавляет не только седин, но и мудрости. Печаль действительно уже уходила, она исчезала, заслоняемая каждодневными заботами, и няня радовалась этому.

Мина училась встречать новый день без страха, потому что рядом с ней была Гангу: добрая, мудрая, сильная. Она готова была каждую минуту прийти на помощь, и эта ее готовность очень много значила для Мины. Ведь так важно чувствовать всегда, что есть на кого положиться.

Но все рухнуло в одно мгновенье. Она осталась одна, а одной ей не под силу справиться с тяготами этой жизни.

Взгляд ее скользнул по прижавшемуся к ее груди ребенку. Он спит безмятежно, потому что слишком мал для того, чтобы понять, как ужасно все происшедшее с ними.

Она заплакала, слезы потекли по лицу, но она даже не пыталась их вытереть. Это не были слезы жалости к самой себе или к ребенку. Так плачут от безысходности, когда ничего нельзя поправить и невозможно представить, как жить дальше.

Зачем она ехала в Бангалор? На что надеялась? Объяснить это даже самой себе Мина не могла. Это был поступок, продиктованный отчаянием.

За окном проплывали городские окраины. Она уже была здесь год назад. Как давно это было! Прошла, наверное, целая вечность! В прошлый раз она уезжала отсюда, раздавленная обрушившимся на нее несчастьем и преисполненная боли и горечи. Сегодня она въезжала в этот город, неся в сердце печаль. Что сулила ей встреча с Махешем? Она не знала и старалась даже не думать об этом.

Знакомый дом она искала долго и в конце концов вынуждена была обратиться к прохожему.

— Я ищу дом, в котором живет Махеш Купур, — сказала Мина.

— О, это совсем рядом, — сказал прохожий. — Идемте, я сейчас его вам покажу.

Они прошли совсем немного, и провожатый Мины показал рукой на большой красивый дом за забором:

— Это здесь.

Теперь и Мина узнала это место.

Она поблагодарила провожатого и подошла к железным воротам, вглядываясь в ярко освещенные окна дома.

Ворота не были закрыты, и Мина могла бы войти, но не решалась. Увидев идущего через двор слугу, она спросила его:

— Здесь живет Махеш Капур?

— Да, — ответил слуга, даже не остановившись.

— Он дома сейчас?

— Нет, господин еще не вернулся, — ответил через плечо слуга и исчез за дверью, ведущей в дом.

Мина осталась стоять у ворот. На город опускалась ночь, но ей некуда было идти, и она решила дождаться Махеша здесь.

Ветер гнал по небу тучи, закрывающие луну и звезды. Временами ветер утихал и становилось тихо и душно, как обычно бывает перед дождем.

Мина прохаживалась перед воротами, покачивая малыша на руках. Она вглядывалась в лица прохожих, но Махеша не было среди них. Людей становилось все меньше, в домах гасли огни.

Когда уже совсем стемнело, к воротам подъехала машина с открытым верхом. Водитель вышел из машины, теперь Мина видела его лицо, хотела позвать, но будто лишилась дара речи. Перед ней был Махеш.

Махеш открыл ворота, вернулся к машине, и тут Мина вышла из-за скрывавшего ее дерева.

— Мина?! — удивился Махеш.

Девушка подошла ближе.

— Я вижу, ты не забыл меня, — сказала она.

Махеш вздохнул и отвернулся.

— Это не имеет никакого значения, узнал я тебя или нет, — пробормотал он. — Я женился.

Он думал, что это будет новостью для нее.

— Я знаю об этом, — сказала девушка.

Махеш резко обернулся.

— Знаешь? — спросил он удивленно. — Так зачем же ты пришла сюда?

— Я пришла, потому что мне некуда больше идти.

Она готова была расплакаться сейчас, но держалась из последних сил.

— И чего жы ты хочешь? — спросил Махеш, раздражаясь. — У каждого из нас теперь своя жизнь…

— Да, конечно! — поспешно согласилась Мина. — Но я ничего у тебя не прошу. Кроме одного: помоги ему, — она протянула Махешу ребенка. — Это ведь твой сын.

— Мой сын?

— Да, Махеш.

Он не выказал радости, посмотрев на запеленутого малыша.

— Я осталась одна, совсем одна, — сказала Мина. — Я не знаю, как жить, чем кормить ребенка. А у тебя есть дом, есть работа…

— И что?! — вскинул голову Махеш. — Что из этого следует? Не могу же я его взять?

— Не можешь? Почему? — поразилась Мина.

Это был не ее Махеш, это был кто-то другой — чужой и недобрый.

— Ты разве не понимаешь? Я ведь сказал тебе: у меня теперь семья, я женат.

— Но это твой сын!

— Я не уверен в этом.

— Твой! — крикнула Мина.

Слезы душили ее.

— А хоть и мой, — пожал Махеш плечами.

Он сел в машину, завел двигатель.

— Ты не можешь так поступить!

Махеш не ответил, машина тронулась и въехала во двор. Выскочивший из дома слуга поспешно запер ворота.

Что оставалось делать Мине? Устроить скандал? Объявить во всеуслышание о том, что Махеш отказался от своего ребенка? Кто поверит ей?

РЕБЕНОК, ОСТАВЛЕННЫЙ В ЛЕСУ

В эту ночь люди, если они еще были на улицах, увидели бы молодую женщину с ребенком на руках, бредущую через город. Но никто не видел ее, улицы были тихи и пустынны. Город спал, и некому было приютить несчастную бездомную женщину.

Мина бродила по улицам, иногда выходила в те места, где уже побывала какое-то время назад, но не замечала этого, все дома вокруг были для нее одинаковыми. Ее глаза сейчас не видели ничего. Для нее не было разницы, горят ли на улице фонари или она свернула в темный переулок — шла наугад, оступалась, вздрагивала, озираясь, и снова шла вперед, к цели, которую видела она одна.

Ребенок спал и не тревожил ее, и Мина на время забыла о нем. Она вспомнила о смерти Гангу, и слезы покатились из ее глаз.

Поднялся ветер. Где-то далеко за городом погромыхивал гром, отблески молний долетали сюда, освещая улицы призрачным светом коротких вспышек. Мина не замечала ничего, шла наугад, и только наткнувшись на какое-либо препятствие, меняла направление, чтобы в следующий миг снова забыться.

Она была в отчаянии. Безотчетный порыв, приведший Мину в этот город, не принес ей ничего, кроме новых страданий. Наверное, в глубине души она надеялась на чудо, когда ехала сюда, но жизнь опять напомнила ей, что очень редко одаривает чудесами страждущих, и теперь в душе не оставалось ничего, кроме черной пустоты.

— Вот видишь, — сказала она спящему малышу. — Все будет идти так, как и шло.

Этот ребенок будет ей постоянным напоминанием о случившемся. Позор не спрячешь, от него не отмахнешься.

Мина уже вышла из города, но даже не заметила этого. Сейчас ее путь лежал через лес. Она шла по тропе, и сверкающие над головой молнии освещали ей путь. После одного из сильных раскатов грома малыш проснулся и заплакал.

— Что же ты плачешь? — спросила Мина. — Никто все равно тебя не пожалеет. Никому ты не нужен.

Потом вдруг наклонилась и, оглянувшись, с безумными глазами, положила ребенка на землю.

— Оставайся здесь! — крикнула она. — Ты не нужен отцу! А мне ты зачем?!

Не ребенок сейчас был у нее перед глазами, а Махеш — злой и жестокий. Это его ребенок, так зачем Мине растить его — сына человека, который бросил ее и предал.

Она повернулась и поспешно пошла прочь. Мальчик плакал за ее спиной, но Мина нашла в себе силы, чтобы не возвращаться. На краю леса она остановилась. Мстительное отчаяние оставляло ее, и она подумала вдруг, что поступает, словно безумная. Страх за покинутого в лесу ребенка охватил ее, и она бросилась обратно.

АБДУЛ

Старого Абдула любили в мусульманском квартале за незлобивость и готовность помочь в любую минуту. Был он беден и одинок, но об этом никто не вспоминал, стоило только Абдулу улыбнуться своей доброй располагающей улыбкой, какие бывают только у очень сердечных людей.

Бедность не позволяла ему облагодетельствовать окружающих деньгами, но ведь иногда участливое слово дороже золота, а Абдул умел утешить так, как не всегда это мог сделать даже мулла. Жизнь он прожил долгую и трудную, и иногда, когда у него было соответствующее настроение, рассказывал в кругу слушателей что-нибудь из своей жизни, а люди недоверчиво покачивали головами, переглядывались и считали, что старик выдумывает. Но проходило какое-то время, и уже не от Абдула, а от других, совершенно посторонних людей они узнавали — все правда, что старик рассказывал.

Он в юности плавал на корабле, два раза тонул — один раз возле Цейлона, второй раз — у побережья Китая, и там же корабль, на котором он плавал, однажды подвергся нападению пиратов, которые гнались за судном два часа. Вся команда уже приготовилась к смерти, и вдруг налетел шторм, разбросал корабли — так они и спаслись.

В Бомбее Абдул работал на джутовой фабрике, а жил на другом конце города, и однажды ночью, когда он возвращался домой, на него напала шайка грабителей. Его оглушили, обобрали до нитки и сбросили в колодец, в котором из-за страшной жары, свирепствовавшей в тот засушливый год, уже месяц как не было воды, иначе Абдул непременно утонул бы.

О событиях, которые с ним происходили, Абдул рассказывал будничным голосом, каким обычно пересказывают сны: хоть страшный сон, хоть нет — все неправда, так чего же бояться. И слушатели обманывались поначалу, потому что думали — не может человек оставаться таким бесстрастным, если пережил подобное. И только позже, убедившись, что все рассказанное — правда, подступались к Абдулу с вопросом: отчего это он так спокоен, рассказывая о прошлом?

— Почему мне не быть спокойным? — пожимал старик плечами и улыбался доброй улыбкой. — Все уже позади. А пошлет Всевышний новые испытания — что ж, так тому и быть.

Его спокойствие нравилось окружающим, и беседы с Абдулом затягивались допоздна, и только когда месяц заглядывал в окно, Абдул, если он был у кого-то в гостях, начинал неспешно собираться, в то время как хозяева отговаривали его и советовали остаться переночевать.

— Нет уж, — говорил Абдул. — Всякая птица на ночь возвращается в свое гнездо. Пристало ли нам, людям, быть глупее их?

И отправлялся домой, даже если ему предстояло добираться до дома не меньше часа.

В этот день он гостил у своего старого знакомого. Тот жил в пригороде, и Абдулу пришлось для того, чтобы сократить путь, пойти напрямик через лес. Дорога была ему знакома, и он рассчитывал выйти к окраине мусульманского квартала через четверть часа. Тропа была едва видна, вспышки молний освещали ее призрачным светом, и старик молился безмолвно, с каждым расскатом грома прибавляя шаг. Он так торопился, что едва не наступил на нечто, лежащее прямо на тропе, а когда наклонился, увидел при вспышке молнии маленький сверток — это был ребенок.

— Ну и дела! — сказал старик, разглядывая свою находку. — Как же ты здесь оказался?

Он, кряхтя, наклонился и взял малыша на руки.

— Где твои родители? — спросил Абдул, оглядываясь по сторонам. — Эй! Люди! Кто оставил ребенка? Чей это ребенок?

Но никого не было поблизости, и никто ему не ответил.

— У тебя есть папа, мама? Где они?

Малыш молчал. Он уже не плакал, как минуту назад, потому что почувствовал тепло человеческих рук.

— Вот так дела, — вздохнул старик. — И что же я должен теперь с тобой делать, малыш? Забрать с собой? А где тебя будут искать твои родители? Ведь не сам же ты сюда пришел?

Он топтался на месте, не зная, что ему предпринять.

— Тебе нигде не может быть лучше, чем в доме твоих родителей, — бормотал Абдул, обращаясь к затихшему в его руках малышу. — Как же я могу забрать тебя к себе?

Время шло, но никто не появлялся. Абдул прохаживался между деревьями, баюкая малыша.

— Ладно! — сказал он наконец. — Аллах хочет этого, и я выполню его волю. Я не брошу тебя.

Он не пошел по тропе, а направился напрямик, так ему было ближе. Потому он не столкнулся с Миной, бегущей через лес.

Мина не узнавала тропинки, по которой сейчас бежала, но надеялась, что она выведет ее к тому месту, где она оставила сына час назад.

— Нет! — шептала женщина, словно в бреду. — Нет, я не брошу тебя! Сыночек мой!

Она бежала по тропе, ветви деревьев хлестали ее по лицу, но она не замечала этого.

— Сынок! — кричала Мина. — Где ты, сынок?

Она надеялась, что малыш ответит ей, даст знать о себе. Но никто не отзывался, и только в верхушках деревьев шумел ветер.

— Сынок! — звала Мина. — Мальчик мой!

Она подумала, что заблудилась и бежит не в ту сторону, и в следующий миг увидела поляну — ту самую, она не могла ошибиться.

— Мой мальчик! — крикнула она, выбегая из-за деревьев, и остановилась, потрясенная и растерянная.

Ее малыша не было. Мина озиралась по сторонам, надеясь на то, что он где-то здесь, рядом, и еще отказываясь поверить в то, что малыш исчез.

— Где ты? — застонала Мина. — Куда ты исчез?

Она обежала поляну, но никого не было. Наконец Мина поняла, что потеряла ребенка. Эта мысль лишила ее остатка сил. Она упала в траву и зарыдала.

Небо понемногу светлело. Наступил новый день. Мина лежала в траве, и со стороны казалось, что она не дышит.

Теперь у нее не осталось ничего. Ни дома, где она могла бы укрыться, ни няни, которая способна была утешить и защитить ее. И даже своего ребенка она потеряла. Жизнь кончилась. Мина не хотела больше жить.

НОВЫЙ ДОМ ДЛЯ МАЛЫША

К тому времени, когда Абдул с ребенком подошел к своему дому, ветер утих, грозовые тучи ушли прочь. Вставало солнце. Сосед, увидев старика, кивнул приветливо и сказал:

— Здравствуй, Абдул-джан. Что ты несешь?

— Это ребенок.

— Ребенок? — удивился сосед. — Чей?

— Не знаю, — пожал плечами старик. — Я нашел его в лесу. Он лежал на тропе и плакал. Аллаху было угодно, чтобы я нашел этого мальчика.

— Его, наверное, бросили.

— Похоже на то. Я прождал там долгое время, но никто не пришел за ним. Что мне оставалось делать?!

Сосед вздохнул:

— Нехорошо, если его действительно бросили. Плоха мать, которая желает ребенку такой судьбы.

Абдул кивнул головой, соглашаясь, и вошел в свою хижину. Жил он один, у него не было ни детей, ни внуков, и он не представлял, что ему делать с младенцем.

— Ничего, малыш, — пробормотал старик. — Главное, что ты уже не в лесу, а среди людей. Теперь тебе нечего бояться. Что-нибудь придумаем.

Малыш спал, но скоро должен был проснуться.

— И что дальше? — спросил себя Абдул. — Ведь ты скоро захочешь есть. Правда? А что ты ешь? Наверное, только материнское молоко? Гм.

Он потер задумчиво лоб. Как кормить малыша, он не знал.

— Да, дела, — проговорил Абдул. — Это, конечно, непростой вопрос.

Он вышел из дома, осторожно прикрыв дверь. Его сосед копошился у своего крыльца.

— Послушай-ка, — обратился он к нему. — Чем можно накормить малыша, кроме молока матери?

— Вот такого маленького, как у тебя? Только молоком, я думаю, — пожал плечами сосед.

Из дома раздался детский плач.

— Все, — всполошился старик. — Он проснулся и хочет есть. И что же я могу ему предложить?

— Для начала сходи на рынок и купи молока, — посоветовал сосед. — А там будет видно.

— Но куда же я дену ребенка? Неужели брать его с собой?

— Я присмотрю за ним, — сказал сосед. — Но ты не ходи слишком долго, Абдул-джан.

Старик кивнул и засеменил по улице. Теперь у него было время обдумать все спокойно. Итак, он нашел ребенка. Тот, хоть мал, но, похоже, здоров, и все, что ему нужно, — это уход и питание. К сожалению, сам Абдул не знал, как обходиться с детьми и тем более, как кормить грудного младенца. Что ему делать в этом случае? Он вздохнул, потому что пока не мог решить эти вопросы.

Купив на рынке молока, Абдул заспешил домой. Еще издали он услышал, что ребенок плачет. Сосед встретил Абдула на пороге.

— Я совсем замучился, — сказал он. — Малыш кричит, не переставая.

— Он голоден, — пояснил Абдул. — И как он иначе может пожаловаться?

Ему пришлось приложить немало усилий, прежде чем удалось накормить малыша. А когда ребенок наконец затих, Абдул покачал головой и пробормотал:

— Мне будет нелегко на старости лет научиться обращаться с тобой. Нет, мне не жалко моих усилий, мне жалко тебя. Ведь при таком неумелом опекуне, как я, тебе придется нелегко. А мне так не хочется, чтобы твоя жизнь была трудна.

Он искренне переживал за малыша.

— Да, я готов оделить тебя своей любовью, — сказал он, задумчиво глядя на спящего ребенка. — Но достаточно ли будет тебе этого?

Он в задумчивости прошелся по своей крохотной комнатушке.

— Знаешь, малыш, я поговорю с людьми, — бормотал он, будто советуясь с найденышем. — Может быть, кто-то из соседей поможет, кто помоложе и поумелее, возьмет тебя в свою семью, а? Ведь ты не против? А я буду тебя навещать. Так тебе будет лучше, поверь. У меня самого никогда не было детей, хотя мне очень этого хотелось, и я не знаю, как растить ребенка.

Он принял решение, и от этого ему стало легче.

Днем Абдул, взяв ребенка на руки, вышел на улицу. В тени большого дерева сидели люди. Вился дымок кальяна.

— Здравствуйте, — поприветствовал он сидевших.

— Здравствуй, дорогой Абдул-джан, — отвечали ему. — Иди к нам.

Молва о найденыше уже разнеслась по всему кварталу, и все с интересом рассматривали малыша.

— О, какой славный! — сказал один из сидящих в тени. — Дай-ка я подержу его на руках, Абдул-джан.

Абдул, передав ребенка, сел рядом со всеми, ему придвинули дымящийся кальян, и Абдул с удовольствием затянулся.

— Хороший ребенок! — сказал кто-то.

— Абдул-джан сделал доброе дело, — добавил другой голос. — Аллах вознаградит его.

— Да, это очень хороший поступок, — закивали головами другие, соглашаясь.

Одна из женщин сказала, с улыбкой глядя на малыша:

— Какой он чудный! Интересно, чей он?

— Известно, чей, — сказал кто-то. — Какой-нибудь одинокой женщины или вдовы. Бросила ребенка — и все.

— Какая разница? — пожал плечами Абдул. — Чей бы он ни был, он — человек.

Он обратился к одному из присутствующих:

— Рамзани!

— Что, дядя Абдул? — спросил тот.

— Рамзани, милостью Аллаха ты уже растишь семерых детей, — сказал Абдул. — Возьми в семью еще одного. Я стар и не могу воспитать мальчонку, а вот ты…

Рамзани нахмурился.

— Но я же о нем ничего не знаю. Кто его родители? Какой он веры?

— И я не знаю, — признался Абдул.

— Как же я могу взять такого ребенка в свою семью? — еще больше нахмурился собеседник. — Зачем ты мне такое предлагаешь, дядя Абдул?

Старик удрученно вздохнул. Для него самого вопросы, которыми задавался Рамзани, не играли никакой роли.

— Сестра Джанна! — обратился теперь Абдул к женщине, которая две минуты назад восхищалась малышом. — Ты много лет провела в молитвах и паломничестве ради того, чтобы иметь детей. И вот Аллах услышал твои молитвы и послал тебе сына. Возьми его себе.

Женщина передернула плечом.

— Лучше вообще не иметь детей, чем такого, — сказала она. — Не известно, чей он.

И она отвернулась к мужу, ища у него поддержки.

— Конечно. Ведь мы не знаем, индус он или мусульманин.

— А может, он и вовсе христианин, — подал голос кто-то.

— Понимаешь, Абдул-джан, — объяснял Рамзани. — Каждому дорога своя честь и своя религия. А что предлагаешь нам ты?

Абдул вздохнул.

— Вы посмотрите на малыша, — обратился он ко всем. — Ведь это человеческое дитя. Разве он чем-то провинился перед вами? Он ничем не отличается от ваших детей и мог бы расти вместе с ними. Он еще слишком мал, чтобы обходиться без матери и без отца. Я стар, и мне нелегко будет поднять его на ноги. Вот почему я прошу вашей помощи.

Но слова его не находили отклика в душах слушателей. Люди отводили глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. Некоторые поднимались и молча уходили, чтобы не участвовать в этом неприятном разговоре. Предрассудки подавляли чувство сострадания и жалости к малышу.

— Абдул-джан, — сказал один из присутствующих. — Есть вещи, которые нельзя упускать из виду. Индусы живут отдельно, мусульмане — отдельно. Так было всегда, так будет и впредь. И не нам менять эти порядки. Мы не знаем, что это за малыш. Поэтому и речи не может быть, чтобы кто-то взял его в свою семью. Как может мусульманин держать неверного среди родных детей.

Все вдруг одновременно засобирались, стали подниматься. Никто не проронил больше ни слова, но Абдул почувствовал всеобщее отчуждение.

Через минуту он остался один. Он да маленький ребенок у него на руках. Абдул был расстроен. Он не ожидал от людей такой черствости.

— Им дорога их вера, их честь, — пробормотал он. — А мне всего дороже это дитя.

Малыш заплакал, словно понял, что весь этот неприятный разговор касался именно его.

— Не надо плакать, — попросил Абдул. — Ну и что с того, что они все ушли? Я ведь с тобой. Аллах еще не отобрал у меня силы и здоровье, и я смогу тебя вырастить и воспитать не хуже других.

Он уже принял решение и не собирался от него отступаться.

— Пойдем домой, малыш, — сказал старик. — Теперь ты будешь жить у меня.

Малыш перестал плакать и внимательно смотрел на Абдула своими черными глазками.

— Все у нас будет хорошо. Вот увидишь.

ВДВОЕМ

Заботы, вошедшие в хижину Абдула вместе с найденышем, были нелегкой ношей для старика. Возраст и здоровье не позволяли ему переносить тяготы жизни слишком легко, но он не роптал, считая, что если есть на то воля Аллаха, то так тому и быть.

По утрам, когда малыш еще спал, Абдул отправлялся на рынок за молоком. В молочных рядах его уже знали, как знали и об удивительной истории с найденышем, и непременно спрашивали у Абдула, как чувствует себя ребенок.

— Аллах всемилостив, — отвечал Абдул. — Я не могу жаловаться на судьбу.

Купив молока, он возвращался домой, где его ждал ребенок.

— Ты уже проснулся? — Ласково спрашивал старик. — Посмотри, какое солнце на небе. Оно радуется твоему пробуждению.

Ребенка Абдул назвал Рошаном — это имя ему очень нравилось.

— Ты вырастешь и согласишься, что я подобрал тебе чудесное имя, — говорил Абдул. — Правда?

Рошан смотрел на его и улыбался. Он был еще слишком мал, чтобы что-то ответить.

Набожный Абдул часто молился за его здоровье, моля Аллаха, чтобы тот ниспослал на Рошана благоденствие.

— Ведь у него и так нелегкая жизнь, — убеждал Аллаха Абдул. — Зачем ему еще и другие беды?

Все свободное время старик проводил с ребенком. Он обнаружил вдруг, что ему интересно с этим крохотным человечком, что общение с ним приносит радость.

По утрам, пока солнце еще не поднялось высоко и дневной зной не загонял людей в тень домов, Абдул брал Рошана на руки и шел с ним на улицу. Он гордо вышагивал с ним по мостовой, с достоинством отвечая на приветствия соседей, а малыш смотрел на окружающее своими умными глазками.

Ближе к полудню, когда становилось жарко, Абдул возвращался в хижину, кормил его и укладывал спать. Теперь у старика появлялось свободное время, но он не мог потратить его на себя, нужно было успеть постирать пеленки, приготовить для Рошана ужин и переделать кучу разных дел, на которые теперь не хватало времени.

Абдул не роптал. С появлением мальчика он еще больше полюбил жизнь и теперь знал, в чем ее смысл. Этот малыш был его жизнью. Он очень быстро позабыл про свою немощь и болячки — ведь теперь ему было о ком заботиться, кроме самого себя.

Рошан не был капризным. Когда старик брал его на руки, мальчик улыбался ему и ясно пытался что-то сказать.

— Ты еще не можешь говорить, — кивал понимающе Абдул. — Но это ненадолго, поверь мне. Скоро ты будешь тараторить не хуже меня. — Малыш улыбался ему, соглашаясь.

Покупая молоко, Абдул решил проблему питания. С одеждой для мальчика тоже не было трудностей — выручала одежда самого Абдула, которую старик переделывал для Рошана. Сложнее обстояло с болезнями, ведь дети болеют иногда, а что делать в таких случаях и как лечить Рошана, Абдул не знал. В самых тяжелых случаях он вызывал врача, но проблема была в том, что у Абдула почти никогда не водились деньги. Чтобы оплатить визит врача, ему приходилось продавать кое-что из принадлежащих ему вещей, которых и так было немного. Правда, врач, обнаружив, что старик беден, деньги брал только за лекарства, а за свой труд — совсем ничего, а случалось, что и лекарства давал бесплатно.

— Как же так? — удивлялся Абдул. — Вы сегодня совсем не берете денег?

— Это специальное лекарство для детей, — говорил доктор, отводя глаза. — Оно выдается бесплатно.

На самом деле он просто хотел облегчить нелегкую жизнь старика, насколько это было возможно.

Игрушки для Рошана старик делал сам. Он изготавливал их из тех предметов, которые мог найти на улице. Всевозможные деревяшки, осколки глиняных кувшинов, железные подковы — все шло в дело.

— Ты не думай, — говорил Абдул Рошану. — Дело ведь не в том, из чего сделана игрушка, а в том, интересно ли с ней играть. С моими игрушками, например, играть очень интересно. А знаешь, почему? Потому что я их делаю для тебя. Понял?

Рошан смотрел на него понимающе.

К вечеру старик уставал, но предстояло еще покормить Рошана и искупать его, потому об усталости приходилось забывать.

— Что ж, — говорил Абдул. — Я не ропщу, ты же видишь. Ведь я взял на себя заботу о тебе. Я должен вырастить тебя, мой мальчик.

Единственное, что терзало сердце старика, — то, что он чувствовал отчуждение, возникшее между ним и жителями квартала. Нет, с ним по-прежнему здоровались, отвечали на его приветствия, но уже не останавливались, чтобы поговорить, как бывало раньше, а когда Абдул подходил к устроившейся в тени компании, разговор прерывался сам собой и повисала тягучая тишина. Абдул никому не жаловался, но иногда говорил Рошану, когда они оставались вдвоем:

— Ты не обращай внимания на них, малыш. Они не злые люди, просто ничего не понимают. Они никак не могут уразуметь, что самое главное — любить людей. Если ты любишь людей, то на все вокруг смотришь иначе.

Он вздыхал, после чего продолжил свою мысль:

— И что с того, что они тебя недолюбливают? Ведь тебя люблю я. И разве тебе этого недостаточно?

Малыш, наверное, чувствовал силу его любви, и улыбался Абдулу счастливо.

— Славный ребенок! — говорил старик растроганно. — Верь, у нас с тобой все будет хорошо.

Но судьба уже готовила им испытание.

В ПОИСКАХ СЫНА

В ту страшную ночь, потеряв ребенка, Мина долго лежала в траве, и если бы кто-то увидел ее в те часы, то принял бы ее за мертвую. Она и вправду была словно неживой — в ней, убитой горем, умерли все чувства, осталась лишь черная пустота. Мина пыталась звать своего сына, но слова не шли из ее груди.

Грозовые тучи унеслись прочь, небо очистилось, и солнце поднялось над лесом, заглядывая в самые укромные уголки. Солнечный луч упал на лицо Мины, но несчастная женщина даже не пошевелилась, в ней не было сейчас жизни, и птицы порхали над ней безбоязненно, потому что они боятся живых людей, а не мертвых.

Проходили долгие часы, солнце уже поднялось к зениту, и в городе уже, наверное, было жарко, а здесь, в тени деревьев, еще сохранялась утренняя прохлада. В какой-то миг Мина вздрогнула и подняла голову. Она не узнавала этих мест, и теперь озиралась по сторонам изумленно, словно не могла понять, какими судьбами оказалась здесь.

Бессмысленно было оставаться в лесу. Ее малыш исчез, и где же его теперь искать? Не веря, что найдет ребенка, Мина все-таки поднялась и пошла между деревьев, вглядываясь в траву. Она хотела обойти окрестности при дневном свете. Тропу, по которой она бежала ночью, Мина нашла очень быстро, а вскоре нашла и поляну, на которой оставила малыша. Даже трава там еще была примята, но ни ребенка, ни каких-либо следов не было.

Мина обошла поляну, потом принялась описывать вокруг поляны круги, все больше от нее удаляясь, но потом подумала, что это бессмысленно, и заплакала, опустившись в траву. Плакала она от ощущения собственного бессилия и сознания непоправимости происшедшего.

Она еще долго ходила по лесу, и только когда солнце опустилось за верхушки деревьев, поняла, что поиски бессмысленны. Она и раньше понимала это разумом, но сердце с этим не соглашалось. Теперь же близилась ночь и надо было возвращаться в город.

Город встретил Мину равнодушно. Никто здесь ее не знал, и она никого не знала, кроме Махеша, но что с того, что она когда-то была знакома с ним! Все рухнуло, и Мина осталась одна на этих залитых светом вечернего солнца улицах, где пахло пылью и увядшими от дневного зноя цветами. Куда идти? Не только в этом городе, но и во всем мире не было дома, где ее ждали бы и где она могла бы приклонить голову. Никто не собирался поделиться с ней теплой лепешкой или укрыть от дождя в непогоду. Одна! Одна на всем белом свете.

Мина брела по улице, но эта улица никуда не вела. Некуда идти. Хватит ли ей сил бродить вот так?

Она оглянулась с тоской и вздрогнула. Сердце ее замерло, она хотела крикнуть и не могла. Совсем недалеко от нее, всего в каких-нибудь десяти шагах, шла женщина и держала на руках малыша. Ее, Мины, малыша! Она бросилась за женщиной, настигла ее и готова была уже вцепиться в своего ребенка, но женщина вдруг обернулась и испуганно отшатнулась.

— Что тебе нужно? — спросила она Мину, глядя тревожно.

— Ребенок, — пролепетала Мина.

— Что — ребенок? — переспросила женщина.

Но тут Мина увидела личико малыша и плечи ее поникли. Она обозналась. Это был не ее мальчик. Женщина бросила на нее настороженный взгляд и, повернувшись, быстро пошла прочь.

Мина подумала, что если ее ребенка подобрали, то он должен быть где-то здесь, в этом городе. Не прячут же его в лесу. Надо ходить по улицам и искать. Ходить до тех пор, пока ребенок не обнаружится.

Эта мысль придала ей силы, и она зашагала по улице, оглядываясь по сторонам. Ей даже не пришла в голову мысль, что бессмысленно искать малыша в этом городе, где живут сотни тысяч людей. Ее безумие было безумием матери, которая не готова смириться с потерей ребенка.

Она ходила по улицам, заглядывала во дворы домов. Когда видела маленьких детей, то убыстряла шаг, но очень скоро убеждалась, что это ошибка, что это не ее ребенок, а сердце ее постоянно болело.

В какой-то момент она обнаружила, что люди ей почти не встречаются, удивилась этому, оглянулась по сторонам — и все поняла. Наступала ночь, прохожих уже почти не было, и только сейчас Мина вспомнила, что ей негде ночевать. В чужом городе она могла стать жертвой воров и бродяг, и, испугавшись, она побежала прочь с пустынной окраины, на которой она очутилась. Ближе к центру города людей было больше, но это были в основном запоздавшие прохожие. Еще каких-нибудь полчаса — и на улице не останется никого.

Мина готова была заплакать от жалости к самой себе, но все слезы были выплаканы в прошлую ночь, когда она оплакивала сына, а на себя слез уже не осталось.

На перекрестке она столкнулась с полицейским. Тот скользнул по ней равнодушным взглядом и отвернулся, а Мина прибавила шаг, испугавшись, что полицейский спросит ее сейчас, что она делает так поздно на улице, почему не идет домой и где, кстати, живет. Она уже почти бежала, даже не осознавая, что полицейскому до нее нет никакого дела.

Завернув за угол, она налетела на какого-то важного господина, выходившего из дверей. Господин обернулся к ней и сказал недовольно:

— Поосторожнее!

— Извините, — пробормотала девушка.

Она оглянулась и вдруг увидела над дверью, из которой только что вышел этот человек, вывеску: «Отель». Это была гостиница. Мина вернулась к двери и остановилась перед ней в нерешительности. За прозрачной стеклянной дверью она видела просторный холл, цветы в кадках и администратора за стойкой. Она могла бы здесь переночевать, пожалуй.

Мина нерешительно вошла и направилась к администратору. Тот обернулся и взглянул на молодую женщину отстраненно-равнодушно.

— Могу ли я снять у вас номер? — спросила Мина.

Администратор смотрел на нее все так же равнодушно и молча.

— Я только что приехала в ваш город, — зачем-то солгала Мина.

— А где ваши вещи? — наконец спросил он.

Только сейчас она поняла, что он смотрел на нее не равнодушно. Равнодушие его было напускным, он все видел и все замечал, этот администратор, не один год проведший за стойкой отеля и многое перевидевший.

— Вещи? — замялась она.

Администратор молча смотрел на нее.

— Я оставила их на вокзале, — нашлась Мина. — Они мне здесь не понадобятся. Так я могу остановиться в вашем отеле?

— Да, конечно. Вы будете платить наличными?

— Платить? — переспросила Мина, смутившись.

У нее было всего несколько рупий, она протянула их администратору.

— Этого хватит?

— Это плата за два дня, — сказал тот, пересчитав деньги. — Сколько вы собираетесь прожить у нас?

— Двое суток, — произнесла поспешно Мина.

Администратор кивнул удовлетворенно и протянул ей ключ от номера.

— Второй этаж, направо, — сказал он.

Поднявшись наверх, Мина вошла в номер и, включив свет, опустилась обессиленно на кровать. Сегодня у нее есть постель и крыша над головой. И завтра будет. А послезавтра — уже нет. У нее два дня. А что дальше? Сейчас она не хотела об этом думать.

В ПОИСКАХ РАБОТЫ

Утром, проснувшись, Мина открыла глаза, обвела взглядом комнату и тяжело вздохнула. Все случившиеся с ней несчастья подступили к ней разом, заслонив от нее свет солнца. Она сейчас походила на старую, много прожившую женщину — так измучили ее непрерывные страдания. Она не ела уже двое суток, и подступивший голод напомнил ей о том, что у нее нет ни одной пайсы, чтобы купить лепешку. Некому было позаботиться о ней, теперь она была предоставлена самой себе.

Мина вышла из отеля. Солнце уже поднялось над крышами домов, по улице торопливо шли люди. У всех были свои заботы, никому не было дела до Мины. Куда спешат они? Где ждут их?

Она побрела по улице. Ей некуда идти и некуда торопиться. Она шла вдоль витрин магазинов, но не входила в них, потому что у нее не было денег. На перекрестке старик торговал жареными каштанами, Мина отвернулась, чтобы у нее не закружилась от голода голова. У одной из лавок маленький толстый господин протягивал мальчишке монету:

— Принеси мне газету!

Мальчишка взял деньги и побежал по улице. «Мне надо найти работу, — поняла вдруг Мина. — Мне некуда ехать, негде жить. Я останусь здесь, в этом городе. Где-то рядом — мой сын. Я обязательно должна его найти. Но для этого мне нужна работа».

Теперь у нее появилась осознанная цель, и она быстрее зашагала по мостовой, хотя пока не знала, где ей искать работу, все было незнакомо ей в этом городе. Начинать надо с контор, так она решила. Она образованна, ведь у нее за плечами — университет. Правда, нет с собой диплома, но это ничего, ведь можно подтвердить свое образование работой.

В центре города было множество контор, и Мина наугад вошла в первое же здание, на котором увидела соответствующую вывеску. По коридору спешили служащие, где-то за дверью стучала пишущая машинка. Найдя дверь с табличкой «Секретарь», она несмело постучала.

— Войдите! — ответили ей.

В комнате за столом сидела пожилая женщина.

— Я слушаю вас, — сказала она.

Перед ней на столе лежали какие-то бумаги, и было видно, что она очень занята.

— Я по поводу работы, — поспешно сказала Мина, словно боясь, что ее сейчас прогонят, сославшись на занятость.

— По поводу работы? — вскинула брови секретарь.

— Да, я хотела бы у вас работать.

— Эти вопросы решаю не я, а начальник, — и она с сомнением покачала головой. — Но, насколько мне известно, сейчас нам люди не требуются.

Сказав это, женщина замолчала, словно ожидая, что ответит посетительница.

— Извините, — пробормотала девушка.

Ей не оставалось ничего другого, как уйти.

За два часа она обошла целый ряд контор и обнаружила, что нигде в ее услугах не нуждаются. Вспыхнувшая было в ее душе надежда погасла. Она еще продолжала обходить конторы, но в глубине души чувствовала, что это бесполезно.

Почти везде ей сразу говорили, что не могут принять ее на работу. В двух или трех местах ей предложили прийти через пару месяцев, но все это было неконкретно, во-первых, а во-вторых — у нее не было в запасе этих двух месяцев. Сегодняшний день и еще завтрашний, а потом ей даже негде будет приклонить голову.

Мина проходила по улицам до вечера, а когда конторы стали закрываться, ей не оставалось ничего другого, как вернуться в отель. Она вошла в свой номер, подошла к окну, не зажигая света. Солнце уже пряталось за крышами домов. Скоро наступит ночь и город уснет. Где-то здесь, под крышей одного из этих домов — ее мальчик. Он рядом, материнское сердце это чувствует. Чувствует и разрывается от горя и любви. Только теперь Мина поняла, что значит для нее этот малыш. Он был для нее дорогим цветком, который достался ей по воле Всевышнего, а она этот цветок бросила на землю, в пыль, и теперь ей придется испить до дна чашу страданий за свою неблагодарность к милости Всевышнего и жестокость к ребенку.

— Где ты, мой мальчик? — шептала она. — Отзовись. Ты очень нужен мне. Прости меня, твою глупую бессердечную мать. Вернись, ведь я так жестоко наказана.

Она думала о ребенке весь вечер и даже тогда, когда легла спать, и только перед тем, как сон смежил веки ее посетила мысль о том, что завтра — последний день, когда она может рассчитывать на крышу над головой.

АДВОКАТ ДЖАГДИШ

Все повторилось и на следующий день. Мина одну за другой обходила конторы, повсюду ее вежливо выслушивали, после чего следовал столь же вежливый отказ. За вежливостью проступало тщательно скрываемое равнодушие.

В одной из контор Мина, не выдержав перенесенных в последние дни испытаний, расплакалась. Хозяин кабинета, к которому обращалась Мина, поднялся из-за стола, подошел к ней и участливо спросил:

— Что случилось? Чем вы так расстроены?

Мина замотала головой, она ничего не могла объяснить. Да и как объяснить то, что происходит с ней? Что уже не осталось сил, чтобы выдержать жестокие удары судьбы, сыплющиеся на нее один за другим. Что невозможно жить, когда неудачи подавляют все, и даже тягу к жизни, и нет никакого просвета впереди. Что некому пожаловаться и негде найти утешение. Всего этого не могла сказать она, а хозяин кабинета понял ее по-своему.

— Ну, не надо плакать, — утешал он ее. — То, что мы не можем вас принять, еще не трагедия, которая стоит ваших слез. Поверьте. Возможно, где-то в другом месте вам улыбнется удача.

Этот человек не знал, что Мина обошла уже добрых три десятка контор и нигде ее не взяли на работу.

— Возможно, вам и не надо ходить вот так, — продолжал хозяин кабинета. — Попробуйте действовать через газеты.

— Через газеты? — спросила сквозь слезы Мина. — Как это — через газеты?

— Там ведь печатают разные объявления, в том числе и те, где требуются служащие.

— Да, пожалуй, — пробормотала Мина.

— Вот видите, все очень просто, — хозяин кабинета был доволен тем, что смог помочь хоть чем-то.

— Спасибо, — сказала Мина. — Я непременно попробую.

Она вышла на улицу. На деле же советом этого человека Мина воспользоваться не могла — у нее не было денег, чтобы купить газету. Оставалось одно — ходить, как прежде, по конторам. Ходить, чтобы каждый раз выслушивать отказ.

Неудачи эти так утомили ее, что после полудня, когда солнце пекло нещадно, Мина устало опустилась на скамейку в сквере, чувствуя легкое головокружение от голода. Наряду с усталостью голод стал сейчас ее главной бедой, она чувствовала, как постепенно уходят из нее силы, и ничего с этим нельзя было поделать.

В сквере было малолюдно. Только на некоторых скамейках сидели люди, нашедшие здесь убежище от полуденной жары. Мина закрыла глаза и откинулась на спинку скамьи. Она подумала вдруг, что запросто может никуда больше не ходить и остаться здесь на ночь, потому что в отеле у нее уплачено до сегодняшнего дня, а денег, чтобы оплатить дальнейшее проживание, у нее нет. Так зачем возвращаться в отель? Чтобы быть выставленной за дверь?

Она просидела в сквере долго, предаваясь своим невеселым размышлениям, а когда очнулась и обвела взглядом вокруг, то обнаружила, что близится вечер. Было уже не так жарко, и яркие краски дня постепенно блекли. Чувство голода Мине нечем было утолить, но ей хотелось воды. Где-то здесь должен быть фонтанчик с питьевой водой.

Мина поднялась со скамьи и медленно пошла по дорожке. Только попить — и все, она не собиралась уходить из сквера. Ей некуда было идти.

На пустой скамейке, где никто не сидел, Мина увидела оставленную кем-то газету. «Попробуйте через газету», — вспомнила она, присела на скамью и принялась лихорадочно перелистывать страницы в поисках объявления о приеме на работу. Было много рекламы, в которой предлагалось купить все, что душе угодно, еще там были цены круизов и объявления о продаже акций. Но все это было не то, Мина пролистала всю газету. Нужных ей объявлений не было. Были, правда, частные объявления, но они тоже не подходили Мине, все эти «Продам», «Куплю», «Сдам», «Сниму». Мина вздохнула, скользнула взглядом по строчкам. Ей опять не повезло, так она решила, и вдруг зацепилась взглядом за раздел объявлений под названием «Разное». Что-то подсказало ей, что надо посмотреть именно там, и вскоре она убедилась, что не ошиблась. В этом разделе предлагали работу продавца в магазине, приглашали в открывающийся швейный цех, искали няню для годовалого ребенка. Все это не очень подходило Мине, но это было уже кое-что. Одно из объявлений гласило: «Адвокат приглашает на работу секретаря». А дальше адрес и телефон.

Кто-то сел на лавку рядом с Миной. Девушка обернулась. Это был пожилой мужчина в тюрбане.

— Скажите, — обратилась к нему Мина. — Улица Лакшми, это далеко?

— Улица Лакшми? — переспросил мужчина. — Это совсем рядом. Выйдете по этой аллее из сквера, повернете налево. Сразу за перекрестком начинается улица Лашми.

— Спасибо, — сказала Мина, поднимаясь.

Контора адвоката находилась, оказывается, совсем близко. Стоило попробовать.

Мина быстро нашла дом, указанный в объявлении. Она поднялась на второй этаж, постучала в дверь с табличкой «Адвокат Джагдиш».

— Войдите! — ответили ей.

В комнате, в которую вошла Мина, за столом сидел молодой мужчина в европейском костюме. Увидев Мину, он встал из-за стола, пригласил:

— Проходите, пожалуйста. Садитесь.

— Спасибо, — поблагодарила Мина, но осталась стоять. Она чувствовала себя не очень уверенно.

Адвокат смотрел на нее внимательно, с доброжелательным интересом.

— Вам нужен секретарь? — спросила Мина. — Я прочла объявление в газете.

— А что вы умеете делать? — поинтересовался адвокат.

— Я печатаю на машинке.

— А стенографию вы знаете?

Мина замялась.

— Мне нужен секретарь с навыками стенографии.

Поняв, что ее опять постигла неудача, Мина решила не отступать, потому что следующего шанса ей могло уже не представиться.

— Я научусь, — сказала она поспешно. — Я изучу стенографию, поверьте мне.

Адвокат смотрел на нее с сомнением.

— Пожалуйста, — сказала Мина, умоляюще глядя на хозяина кабинета. — Если я получу эту работу, то научусь очень быстро.

Адвокат вздохнул. Эта девушка ему не подходила. Но он не решался сказать об этом прямо.

— Где вы живете? — спросил он, чтобы оттянуть хоть немного неприятный момент, когда надо будет ответить отказом.

— Где я живу? — переспросила, растерявшись, Мина.

Она подумала, что нельзя говорить о гостинице. Да и какая гостиница, если ее уже сегодня оттуда выгонят? Смятение Мины не укрылось от адвоката.

— Знаете, когда я получу работу, я найду себе что-нибудь, — пробормотала Мина.

— Вы приезжая? — высказал адвокат догадку.

— Да, — кивнула Мина.

Адвокат заметил, что задел неприятную для посетительницы тему. Что-то происходило с этой девушкой.

— Вы где-нибудь учились? — мягко спросил он, переводя разговор на другую тему.

— Я закончила университет.

— Вот как?

Это несколько меняло дело. Если девушка получила хорошее образование, то она сможет работать секретарем.

— Что ж, неплохо, — сказал адвокат. — Давайте попробуем. Вдруг и вправду у вас получится.

Он подвинул к Мине несколько папок.

— Начинайте прямо сейчас, — сказал он. — Разберите вот эти бумаги. Садитесь в соседней комнате, — он показал рукой на дверь напротив. — Там есть стол, пишущая машинка.

— Спасибо, — поблагодарила Мина.

Она еще не до конца верила в то, что ей повезло.

— Пожалуйста, работайте, — сказал адвокат и углубился в изучение бумаг, лежащих перед ним на столе.

Мина перешла в соседнюю комнату, села на стул.

Объявление, случайно обнаруженное ею в оставленной кем-то газете, обернулось спасением. Жизнь перестала хмуриться и одарила улыбкой, пусть пока скупой. Но не могут же, действительно, несчастья сыпаться на ее голову непрерывно! Должна же быть какая-то отдушина!

Она будет стараться. Она изучит эту самую стенографию, будет прилежна и исполнительна. Она не даст повода упрекнуть себя.

Мина подумала, что это знак. Это не просто так, нет. Судьба дает ей понять, что не надо опускать руки. Все еще может наладиться. Надо только очень постараться.

Скрипнула дверь. Мина вздрогнула и обернулась. На пороге стоял адвокат. А Мина совсем забыла о папках, которые он ей дал!

— Вам негде жить, — начал неуверенно адвокат. Оказывается, он пришел совсем не за папками.

— Да, — сказала Мина, смутившись.

— Я помогу вам найти квартиру, — закончил адвокат. — Недорогую и в хорошем районе.

В его глазах Мина видела доброжелательность и участие.

— Спасибо, господин Джагдиш, — пробормотала она.

Джагдиш кивнул удовлетворенно и вышел, прикрыв за собой дверь.

РАБОТА У ДЖАГДИША

Джагдиш сдержал свое обещание и через несколько дней повез Мину смотреть квартиру.

— Это очень хороший район, — говорил он, когда они ехали в машине по улицам. — Вам понравится. Вы были когда-нибудь раньше в нашем городе?

— Раньше? — испуганно переспросила Мина. — Н-нет.

Она не могла объяснить себе, зачем солгала Джагдишу.

— Что ж, у вас будет время изучить город, — продолжал адвокат. — Я прожил в нем всю жизнь, и он мне очень нравится.

Машина въехала в неширокую тенистую улочку.

— Вот здесь, — сказал Джагдиш. — Очень неплохое место.

Улица была застроена невысокими домами, в каждом из которых проживало несколько семей. Джагдиш остановил машину возле одного из домов. Их встретил клерк — представитель фирмы, сдающей жилье в наем.

Квартира, предложенная Мине, была чиста и уютна. Еще вчера у нее не было крыши над головой, сегодня же она могла рассчитывать на защиту этих стен.

— Нравится? — спросил Джагдиш.

— Очень.

— И от работы недалеко.

Мина кивнула.

— Вам, наверное, надо перевезти свои вещи? — спросил Джагдиш.

— Вещи? — вскинула брови девушка.

У нее не было вещей, совсем никаких.

— Да, вещи, — кивнул адвокат. — Вам помочь?

— Нет, нет! — ответила Мина поспешно. — Я… я сама справлюсь.

— Что ж, это ваше право.

Этот человек был очень добр к Мине. Еще вчера у нее не было ни работы, ни крова и жизнь казалась ей сотканной из одних только несчастий. Но вот она встретила Джагдиша, и лучик надежды пробился через пелену бед. Теперь Мина могла перевести дух и хоть немного успокоиться. Вся жизнь была у нее впереди, и все ей предстояло строить в этой жизни заново. Все начиналось с чистого листа, словно она только вчера появилась на этот свет. У нее не было сейчас ничего: ни вещей, ни денег, ни прошлого, ни биографии. Все предстояло приобретать заново. Так она думала.

Но жизнь не начинается с нуля, если что-то уже произошло, прожито и пережито. И бессмысленно пытаться забыть свое прошлое, оно все равно будет рядом, напоминая о себе саднящей болью. Мина пыталась забыть все, что было, но воспоминания накатывались на нее, и она, сидя за рабочим столом, вдруг забывала о бумагах и подолгу сидела, неподвижно глядя прямо перед собой невидящими глазами. Джагдиш иногда заходил к ней, и увидев ее состояние, замирал на пороге, глядя на нее с тревогой, но не позволял себе ни о чем спрашивать девушку. Он видел, что она чем-то удручена, и единственное, чем он мог ей помочь, — ненавязчивым участием.

Иногда, правда, Мина доставляла адвокату хлопоты. Однажды Джагдиш, проверяя отпечатанные Миной деловые письма, вскинул изумленно брови и сказал:

— Мисс Мина! Подойдите ко мне, пожалуйста!

Мина подошла.

— Ничего не пойму, — признался Джагдиш. — Вот смотрите, что вы напечатали. Сначала идет все, как положено: «Уважаемый коллега! На ваше письмо от четвертого апреля сего года…» Здесь все верно. А дальше — что такое: «Милый мальчик, где ты, вернись…»? Что за ерунда?

Мина густо покраснела.

— Так не годится! — сказал Джагдиш. — Надо перепечатать!

Мина взяла письмо и вернулась в свою комнату, сгорая от стыда. Она и сама не заметила, как ее мысли, ее боль выплеснулись на бумагу. Что подумает господин Джагдиш? Ах, как неловко получилось!

Однажды Джагдиш, заметив удрученное состояние Мины, не выдержал и спросил:

— Вас что-то тревожит, мисс Мина?

— Меня? Нет, — ответила она поспешно.

Она не хотела ничего объяснять. Ее боль принадлежала только ей.

— Значит, мне показалось, — пробормотал Джагдиш. — Извините.

Он не считал себя вправе пытаться узнать то, что другой человек хотел бы скрыть.

Жалованье Мине адвокат определил выше, чем это было принято обычно. Он чувствовал, что девушка нуждается, но, поскольку она не приняла бы от него помощь в явном виде, схитрил, повысив ей жалованье в полтора раза.

Мина, как работница, его вполне устраивала. И даже то, что она не могла похвастаться большими успехами в стенографии, Джагдиш готов был ей простить, ибо был добрым по натуре человеком.

И только однажды его чувства обнажились, помимо воли. Обнаружив Мину сидящей в глубокой задумчивости за пишущей машинкой, Джагдиш подошел к ней. Лицо девушки было так печально, что у адвоката сжалось сердце. Мина, заметив его присутствие, вздрогнула и поспешно склонилась над машинкой.

— Мисс Мина! — вырвалось у Джагдиша. — У каждого человека в жизни бывают потрясения, которые оставляют в сердце след. Но жизнь нельзя остановить, она должна продолжаться.

Он все видел, оказывается, этот Джагдиш. Видел и переживал за нее.

— Вы правы, — пробормотала Мина, потупившись.

Джагдиш, смущенный собственным порывом, вышел из комнаты. Но он напрасно смущался. Ведь он сказал правду. Жизнь должна продолжаться, несмотря ни на что!

У АБДУЛА НЕПРИЯТНОСТИ

Старый Абдул не замечал, как над его головой сгущаются тучи. Он был так занят маленьким Рошаном, так счастливо проводил дни с малышом, что не видел косых взглядов и не обращал внимания на то, как все реже люди отвечали на его приветствия.

Мальчик рос спокойным и послушным. Он привязался к старику, который заменял ему и отца, и мать. Когда Абдул возвращался с базара домой, Рошан встречал его улыбкой, тянул ручонки и лепетал что-то невразумительное на том языке, на котором изъясняются все маленькие дети во всем мире.

— Я уже пришел, — говорил Рошану старик со счастливой улыбкой. — И принес тебе молока.

Он кормил малыша, после чего брал его на руки и шел на улицу.

— Тебе нужны свежий воздух и солнце, — объяснял он. — Это такие вещи, малыш, которые ничем нельзя заменить.

Люди, идущие ему навстречу, скороговоркой отвечали на приветствия Абдула и старались как можно скорее пройти мимо. Ничего подобного раньше не было, но Абдул, кажется, не замечал происшедший с окружающими перемены.

В один из дней он подошел к сидящим в тени дерева соседям, держа малыша на руках.

— Сейчас, Рошан, — пробормотал старик. — Я только затянусь разок кальяном.

Тем временем разговор, который вели сидящие, прервался. Все молча смотрели на Абдула.

— Послушай-ка, Мулла-джи, — сказал старик, опускаясь на землю. — Поверни ко мне кальян, я хочу затянуться.

Мулла-джи, куривший кальян, хмуро ответил:

— Община отказала тебе в вине и табаке.

И отвернулся.

— Почему? — удивился Абдул и обвел всех взглядом.

Люди отводили глаза.

— Разве я чем-то провинился перед общиной? — спросил Абдул. — Какой я совершил грех?

— Ты не совершил греха, Абдул, — ответили ему. — Ты чужой грех покрываешь.

— Нас оскорбляет его присутствие, — сказал Мулла-джи и кивнул на Рошана, которого старик по-прежнему держал на руках. — Этот ребенок — твой грех.

Абдул растерянно посмотрел на говорившего.

— Это беззащитное существо — мой грех? — спросил он наконец. — Неужели оттого, что я спас его жизнь, я совершил грех? И если я забочусь о нем — это тоже грех?

— Ты напрасно обижаешься, Абдул-джан, — ответили ему. — Если община постановила — с этим надо смириться. Ведь не известно, индус этот малыш или мусульманин.

— Решение общины — это решение Всевышнего! — вставил Мулла-джи.

Все были настроены решительно. Абдул почувствовал, как закипает в его душе протест. Это случилось с ним впервые. Жизнь учила его, что община всегда права, она не может ошибаться, ведь принятые решения — это плод коллективного разума, общей мудрости, собранной воедино. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось в голове Абдула.

— Я считаю ваше постановление преступным! — воскликнул он, не в силах сдержать охватившее его негодование.

— Одумайся! — попытались урезонить его.

— Ты неправ, Абдул, — сказал медленно Мулла-джи. — Ведь это решение всех верующих нашего квартала.

— Пусть будут прокляты те люди, которые воспитание ребенка возвели в грех! — воскликнул старик в сердцах.

Он был возмущен и не мог говорить спокойно. Присутствующие смотрели на него враждебно. Абдул не видел в глазах людей сочувствия.

— Значит, тебе, Мулла-джи, можно держать дома собаку? — спросил Абдул. — Можно, да? Это не грех? И тебе, Рамзани, не возбраняется держать в клетке попугая? Это не грех? А ребенка держать, значит, грех?

— Прекрати! — сказал Мулла-джи недовольно.

— Нет, не прекращу! Вы держите дома животных, объясняя это своей добротой и милосердием, а мне запрещается выхаживать ребенка, у которого нет никого, кроме меня! И вы еще прикрываетесь религией? Это ваша религия?

— Замолчи, Абдул! — возмутился Мулла-джи. — Не богохульствуй!

— Это не я богохульствую! Это вы под прикрытием религии творите зло!

Абдул уже не мог остановиться. Этот малыш, которого он держал на руках, составлял сейчас смысл его жизни. Старик засыпал и просыпался с мыслями о ребенке. И он не мог допустить, чтобы кто-нибудь обидел его Рошана.

— Кто бы он ни был — индус или мусульманин, он в первую очередь человек! — говорил Абдул. — И наш долг — защитить его. Не только наш долг, но и долг всех людей. А тот мусульманин, который не согласен с этим, — не Мусульманин!

Присутствующие молчали, враждебно глядя на него. Он не мог достучаться до их сердец.

— Идем, малыш, — пробормотал Абдул, обращаясь к Рошану. — Эти люди хуже зверей!

Он поднялся, кряхтя, и пошел прочь, спиной чувствуя обращенные на него недоброжелательные взгляды.

— Они жестоки, — бормотал старик. — Но ты их не бойся. Я тебя в обиду не дам. Слава Аллаху, тебя есть кому защитить.

Он не обижался на этих людей за то, что они испытывали к нему неприязнь. Он не был злым человеком и способен был многое простить. Но обид, нанесенных его Рошану, он никому бы не спустил.

— Ты еще совсем маленький, — сказал он мальчику. — И многого пока не понимаешь. Но одну вещь должен уяснить уже сейчас. К людям надо быть добрым, и творимое тобой добро вернется к тебе непременно. Злым тяжело жить, да и недостойно это.

Рошан слушал его так, будто понимал, о чем говорит старик.

— Они хотят, чтобы я от тебя отказался? Они никогда не дождутся этого, малыш. Это я тебе обещаю. Я останусь с тобой, даже если все от меня отвернутся. Что же делать, если Аллах лишил этих людей разума! Будем надеяться, что это не навсегда.

Но надежды были напрасны. Весть о том, что старый Абдул игнорировал решение общины, мгновенно разлетелась по кварталу, и практически не было человека, который не осудил бы старика. Теперь уже никто не здоровался с ним, повсюду он натыкался на враждебные взгляды и отчуждение. Община решила по-своему и готова была наказать ослушника.

Абдул делал вид, что не замечает неприязни, но на душе было тяжело. Он прожил в этом квартале почти всю жизнь, деля с людьми все беды и радости. И происходящее его больно ранило.

— Ничего, мой маленький, — шептал Абдул. — Мы справимся с этим.

Когда он смотрел на Рошана, сосредоточенно вертящего в ручонках игрушку, он не мог понять, как можно желать зла этому крохотному существу. Ребенку неоткуда было ждать в этом мире помощи, и бросить его — значит оберечь на страдания и смерть. Сердце доброго Абдула не могло вынести даже мысли об этом.

В один из дней в дом к старику пришел Мулла-джи.

— Здравствуй, Абдул, — поздоровался он хмуро.

— Здравствуй, — ответил Абдул. — Проходи. С чем пришел?

— Я не сам к тебе пришел. Меня послали к тебе люди.

Он говорил, не поднимая глаз. У Абдула отчего-то сжалось сердце. И даже разыгравшийся на полу Рошан притих.

— Ты оскорбил людей, — сказал Мулла-джи. — И даже не своими несправедливыми словами, а тем, что не принял во внимание решение общины.

— Я не буду подчиняться этому решению! Оно несправедливо!

Мулла-джи пожал плечами.

— Дело твое, — сказал он. — Но в таком случае тебе придется покинуть наш квартал.

— Что? — спросил пораженный Абдул. — Покинуть квартал?

— Да, — подтвердил Мулла-джи. — Люди не хотят жить рядом с тобой.

Рошан молча смотрел на взрослых.

— Да люди просто сошли с ума! — сказал Абдул, оправившись от первого потрясения. — Аллах лишил их рассудка!

— Община приняла такое решение! — жестко произнес Мулла-джи. — И тебе придется подчиниться.

— Что ж, пусть будет так, — сказал старик.

Мулла-джи поднялся и пошел к дверям.

— Никогда! — крикнул вслед ему Абдул. — Слышишь, никогда я не отрекусь от этого малыша!

Мулла-джи поспешно вышел, хлопнув дверью. Абдул повернулся к Рошану.

— Ты все слышал, малыш? — сказал он с горечью. — Но не переживай. Я выращу и воспитаю тебя, чего бы мне это ни стоило. Они не хотят видеть нас с тобой? Пусть! Мы уедем отсюда. Никто нам не нужен. Только бы у меня хватило сил.

Абдул печалился, но был полон решимости до конца отстаивать свою правоту. Через пару дней он подыскал новое жилье. Оно было так же убого, как и предыдущее, но старик не был привередлив. Он считал, что главное — иметь крышу над головой, а остальное не имеет значения.

— Там тебе понравится, — сказал старик Рошану, вернувшись домой. — Я видел там много детей, тебе будет с кем играть. А совсем рядом — школа. Когда подрастешь, будешь там учиться.

Рошан молчал, старый Абдул знал, что молчанием мальчик выражает свое одобрение.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил Абдул. — Твоя рассудительность. Ты всегда соглашаешься со мной, потому что знаешь, что старость не может быть неправа.

На то, чтобы собрать вещи для переезда, много времени не требовалось. Жил Абдул так бедно, что главным его богатством были палка, на которую он опирался, когда ходил по улицам, немного одежды и посуды, и еще несколько книг.

— Видишь, как хорошо, что вещей у нас немного, — сказал неунывающий старик. — А иначе что бы мы делали сейчас? Так хоть голова не болит, как переезжать на новое место.

Старый знакомый вызвался помочь Абдулу. Он приехал к дому старика на повозке, в которую был впряжен вол, и они вдвоем загрузили нехитрый скарб. Соседи издали наблюдали за тем, как Абдул готовится к отъезду.

Когда вещи были аккуратно уложены в повозку, Абдул взял на руки Рошана и вышел из дома. Он был печален сейчас и не мог этого скрыть. Людская злоба сорвала его с места, к которому он прикипел душой за долгие годы, и вот теперь ему предстояло в одночасье поменять все: и дом, и соседей, и, наверное, даже свои привычки. Абдул вздохнул, поклонился дому, служившему ему приютом столько лет. Повозка тронулась. Абдул шел следом, прижимая ребенка к груди, высоко подняв голову, и, наверное, кое-кто из окружающих все-таки усомнился сейчас в своей правоте. Но никто не остановил старика и никто не сказал ему слов прощания.

Мусульманский квартал закончился.

— Что ж, — сказал Абдул и тряхнул головой, отгоняя прочь печаль. — Не будем лить слезы. Разве жизнь остановилась, малыш?

Рошан улыбнулся ему, и старик едва не заплакал от счастья. Он готов был отдать свою жизнь за эту улыбку. Он все сделал бы, лишь бы его Рошан не знал печали.

— Мне повезло, — сказал растроганный Абдул. — У меня есть ты. Я знаю, зачем я живу на этом свете.

Если бы Рошан мог говорить, он сказал бы старику: наоборот, это ему, Рошану, повезло, что у него есть Абдул, есть добрый друг и защитник. Он непременно это сказал бы. Просто пока он не умел говорить.

«У ВАС ДОБРОЕ СЕРДЦЕ!»

Мина быстро освоилась на новом месте. Работа не казалась ей ни сложной, ни тяжелой. Джагдиш, убедившись в исполнительности девушки, предоставил ей заниматься всеми канцелярскими делами в конторе.

Мина обнаружила через некоторое время, что обрела не только работу и крышу над головой, но и надежного защитника. Джагдиш никогда не навязывал своего общества, в то же время всегда был готов прийти на помощь, часто помогал девушке в те минуты, когда у нее возникали проблемы, и все это выглядело со стороны не так, будто он делает какое-то одолжение, а напротив, это Мина делает доброе дело, принимая его покровительство. Джагдиш был ненавязчив и тактичен.

Адвокат никогда не расспрашивал Мину о прошлой жизни, понимая, что эти воспоминания неприятны девушке, но догадывался, что ей пришлось пережить немало, поэтому, как мог, старался облегчить ее нынешнюю жизнь.

Мина отвечала на его доброту трудолюбием и преданностью. Она снова научилась ценить день, который наступал после ночи, и жизнь уже не казалась ей чередой несчастий. Джагдиш вернул ей вкус к жизни, и она была благодарна ему за это.

— Какое счастье — знать, что в людях есть доброта, — вырвалось однажды у Мины помимо ее воли.

Джагдиш посмотрел на нее внимательно, догадываясь о том, что происходит в душе девушки.

— Да, — сказал он после паузы. — Представьте, каково жить, когда потеряешь веру в добро.

«А ведь я уже было потеряла, — едва не вырвалось у Мины. — После смерти няни я не видела никого вокруг, кто был бы добр ко мне. И мне уже не хотелось жить». Но она не сказала этого.

Джагдиш мягко, так, что Мина этого даже не заметила, стер между ними грань, отделяющую хозяина и наемного работника. Они были почти равны, почти, потому что Джагдиш все-таки занимал особое положение — он был как отец Мине, и его заботу девушка ощущала постоянно.

Иногда, когда у Мины возникали проблемы и она замыкалась в себе, переживая, Джагдиш заваривал чай и приглашал Мину в свой кабинет посидеть за чашкой чая за столом. И Джагдиш начинал рассказывать что-нибудь интересное из своей богатой практики, а Мина незаметно для себя втягивалась в разговор, и не проходило и пяти минут, как адвокат уже был в курсе ее дел. Поскольку он считал, что нет неразрешимых проблем, то очень скоро они находили выход из затруднительного положения, в которое Мина попала, и девушка удивлялась, как она могла расстраиваться из-за того, что разрешается так просто и безболезненно. Джагдиш был ее добрым гением, и она многое ему доверяла.

Многое, но не все. Адвокат чувствовал, что есть у Мины какая-то тайна, которую она, по-видимому, не раскроет никогда. Эта тайна набегала тенью на лицо Мины, и в такие минуты Джагдиш не мог вывести ее из состояния печали, как ни пытался.

— Мисс Мина, — сказал он однажды, — ваше прошлое…

И замялся, не зная, как мягче сформулировать свою мысль.

Девушка вскинула голову, и взгляд ее глаз поразил Джагдиша отстраненностью и холодом.

— Не надо об этом! — резко остановила его Мина. — Прошу вас!

Ей было неудобно за свою резкость, но она не могла сдержать себя в эту минуту, и Джагдиш понял ее.

— Извините, — сказал он. — Я не хотел потревожить ваш покой.

Он готов был многое отдать, лишь бы отвлечь ее от воспоминаний о прошлом. Джагдиш обнаружил вдруг, что эта девушка ему небезразлична. Он думал о ней все чаще и не мог понять, с чем это связано.

Во время их посиделок за чаем Джагдиш ловил себя на мысли, что хотел бы взять ладонь Мины в свою, чтобы ощутить ее тепло, но не смел, что-то его удерживало. Единственное, что он позволял себе, — это подвозить Мину до дома на своей машине, если им приходилось засидеться в конторе допоздна.

— До свидания, мисс Мина, — говорил он девушке при прощании.

— До свидания, господин Джагдиш.

Адвокат ждал, пока в окне ее квартиры не загорался свет, после чего заводил двигатель и уезжал.

Сердце его щемило в эти минуты. Это было ново для него, но он еще не отдавал себе отчета в происходящем с ним.

— Как вам живется, мисс Мина? — спросил он однажды у девушки.

— Хорошо, — ответила Мина. — Спасибо вам, господин Джагдиш.

— Спасибо? За что? — удивился адвокат.

— За что? — переспросила Мина и посмотрела на него внимательно. — Вы мой добрый гений.

— Вот как?

— Да. Мое сердце переполняет благодарность к вам за все, что вы для меня сделали и делаете. У меня был трудный период, я уже не хотела жить. И случайно, совершенно случайно оказалась здесь, в вашей конторе, у вас. Это вы вернули меня к жизни.

Она впервые была так откровенна, и адвокат молчал, потрясенный услышанным.

— Я нашла в вас опору, — продолжала Мина. — Это ведь так важно — иметь возможность рассчитывать на кого-то в трудную минуту.

— Мина! — произнес взволнованно Джагдиш. — Вы всегда можете на меня рассчитывать! Когда бы вам ни понадобилась моя помощь, я всегда окажусь рядом, как только вы скажете, что нуждаетесь во мне!

Ниточка доверия и тепла сблизила их еще больше. Они знали теперь, что могут доверять друг другу.

— Спасибо вам, — сказала Мина. — У вас действительно доброе сердце, господин Джагдиш.

РОШАН РАСТЕТ

Район, в котором поселился Абдул с Рошаном, был заселен людьми простыми и добрыми. Все видели, что старику нелегко с ребенком, и помогали, кто чем мог. Соседи обустроили жилище Абдула, женщины принесли плетеные циновки, немного старой одежды, чтобы ребенку не пришлось играть на холодном земляном полу.

— Видишь, — объяснял Рошану Абдул. — В людях есть доброта, и великим грехом было бы в этом сомневаться.

Он приложил немало усилий, чтобы сделать их жизнь на новом месте довольно сносной. Конечно, в первую очередь он сделал все необходимое для ребенка: соорудил добротную кровать, которая должна была стать постелью малышу, выпросил у соседей старый чан, чтобы купать его в нем, и конечно же сделал новые игрушки. Мастерства Абдулу было не занимать, и игрушки удались наславу: яркие, красивые, среди них были даже такие, которые сами катались по полу, достаточно было накрутить резинку в хитроумном приспособлении, придуманном Абдулом. Ну, не совсем именно им придуманном, он когда-то подсмотрел этот механизм в фабричной игрушке, но Абдул решил об этом не говорить Рошану. Пусть думает, что это его, старика, изобретение.

— Нам здесь хорошо вдвоем, правда? — спрашивал его Абдул, а тот понимающе улыбался. — Вот подрастешь немного и будешь мне добрым помощником. Ты вырастешь хорошим Мальчиком, я уверен. Ты не будешь ни индусом, ни мусульманином. Ты будешь человеком, это самое главное. А то понапридумывали, понимаешь, разное. Всевышний создает человека, человек появляется на свет, а уж люди здесь начинают изощряться: делят всех на индусов, на мусульман, на христиан… Эх, малыш, на кого только не делят!

Абдул покачал головой, чтобы Рошан видел, как он осуждает таких людей.

— И вот вместо того, чтобы жить дружно, всем вместе, начинают делиться: вот это — Индия, здесь живут индусы, а вот — Пакистан, там — мусульмане. А люди те же самые, вот в чем штука! Зачем же тогда делиться? Нет, малыш, такая жизнь не для нас. Главное, чтобы ты человеком хорошим вырос. Ну, говори, будешь хорошим человеком?

Рошан агукал, подтверждая, что будет непременно так, как того хочет добрый старик.

— Ах, как хорошо, что ты меня понимаешь! — восхищался Абдул. — С тобой легко разговаривать, ведь ты никогда не споришь со мной. — И улыбался, довольный.

Мальчик радовал старика. Он быстро рос, выказывал недюжинный ум и смекалку и доставлял Абдулу хлопот не больше, чем обычно доставляют дети в его возрасте. Он уже пытался что-то сказать, и Абдул склонялся над его кроваткой, подбадривая:

— Знаю, знаю, малыш. Ты хочешь рассказать мне много интересных вещей. Но пока тебе нелегко это сделать. Что ж, потерпи, всему свое время. Наступит час, и мы еще будем вести с тобой долгие беседы.

По вечерам, когда спадала жара, Абдул выносил Рошана на улицу. Сам садился на лавку, а малыша опускал на землю и смотрел, как тот шагает, неуверенно перебирая ножками.

— Ходит! — восхищался старик. — Посмотрите, ходит! Он уже совсем большой у меня, честное слово.

И окружающие радовались успехам Рошана вместе с Абдулом.

Если Рошан падал, то не плакал, а оборачивался на старика и смотрел на него внимательно, словно хотел сказать: «Ну, ты видел, как я упал? Эк меня угораздило! Что ж, в следующий раз буду осторожнее».

— Вставай, — говорит Абдул. — Я надеюсь, что ты не ушибся? Молодец, что не плачешь. Жизнь, брат, такая штука, которая иногда причиняет боль. И знаешь, что в этой жизни самое главное?

Он подходил к малышу, по-прежнему лежащему на земле, ставил его на ноги и после этого заканчивал свою мысль:

— Главное — уметь встать и идти дальше. Понял?

Малыш смотрел на него и улыбался. Безусловно, он все понимал и восхищался мудростью старика.

— Молодец, — говорил Абдул. — Сразу видно умного человека.

Большие трудности начинались, когда давали о себе знать болезни Абдула. Старик лежал на своей лежанке и с тоской смотрел на мальчика, не в силах встать.

— Видишь, — бормотал он. — Старость не такая приятная штука, как некоторым кажется. В преклонном возрасте есть свои сложности.

Беда была в том, что никто, кроме него самого, не мог накормить ребенка, и поэтому Абдул, превозмогая собственную немощь, вставал, кряхтя, и шел на базар, тяжело опираясь на палку. Единственное, чего он боялся в такие минуты, — упасть и не подняться. Мысль о Рошане, оставшемся в одиночестве дома, придавала старику сил, и он семенил по дороге, зная, что просто обязан вернуться домой, где его ждут.

Рошан отвечал на его заботу любовью и благодарностью. Не было у него роднее никого, и он изливал на старика всю любовь своего щедрого детского сердца.

В их гостеприимный дом часто приходили соседи. Просто так, поболтать. Старый Абдул знал множество историй, и люди к нему тянулись.

— Это ведь не ваш сын, Абдул-джан? — спросили его однажды.

— Нет, — ответил Абдул.

— И не внук?

— Нет. Но он для меня дороже сына и внука, — говорил старик. — Мне послал его Аллах.

— В подарок? — спрашивали его.

— Да. Жизнь моя была трудна, и под конец Аллах, видя мое трудолюбие, вознаградил меня, — серьезно отвечал Абдул. — Я нашел этого мальчика в лесу, возвращаясь домой в темную ночь. Он лежал в траве, на небе сверкали молнии, в свете молний я его и увидел.

Слушатели недоверчиво качали головами. Слишком невероятной представлялась им эта история. Но никто не спорил с Абдулом.

Рошан рос, становился все более подвижным, и старик с удовольствием принимал участие в его играх. Этот ребенок был как деревце, вырастающее на глазах посадившего его человека, все в нем было интересно, и Абдул с удовольствием наблюдал за происходящими с малышом переменами.

— Лишь бы мне сохранить силу и ясность ума, — говорил он, глядя на мальчика. — Ты должен подняться и окрепнуть, прежде чем я стану совсем немощным. Я не тороплю тебя, малыш, но помни, что я не вечен.

Эта мысль посещала Абдула часто, и он не гнал ее от себя, потому что знал — от этого нельзя отмахнуться, грядущие трудности надо уметь предвидеть.

— Но ты не переживай. Все-таки я еще крепок. Конечно, было бы лучше, если бы у тебя были отец и мать. Но если их нет? Что тогда? Жить-то все равно надо. А в отношении меня не беспокойся. Я буду заботиться о тебе не хуже родителей.

Кто были те люди, которые бросили малыша? Абдул иногда думал о них и не мог ни понять их, ни простить. Жестокость сердца простить невозможно. Старик смотрел задумчиво на Рошана и бормотал себе под нос:

— Но как же они могли? А? Ты не можешь мне объяснить? Да, да, малыш, я понимаю, ты был слишком мал для того, чтобы хоть что-то осознавать. Но они-то, они, взрослые люди!..

И вздыхал тяжко, переживая чужие поступки.

— Первое слово, которое обычно произносят дети, — «мама». Жаль, что у тебя будет не так.

Первым словом Рошана было «дядя». Потому что так называл себя Абдул. Он тыкал себя в грудь и говорил:

— Дядя! Дядя! Понимаешь, малыш? Я ведь не могу назвать себя твоим папой. И уж тем более — мамой. Так что пусть я буду дядей, хорошо?

И когда Рошан, улыбаясь, впервые сказал «дядя», старый Абдул заплакал от счастья. Он смотрел на мальчика, и слезы катились по его морщинистому лицу.

— Ах ты маленький мой! — шептал старик и гладил Рошана по головке. — Ты свет моих очей и моя надежда.

Любовь переполняла его щедрое сердце, но он не мог, не умел всего сказать словами и только плакал. Когда поток слез иссяк, он взял малыша на руки и понес его на улицу. Абдул не мог не поделиться своей радостью с людьми.

— Послушайте! Он заговорил! Он сказал первое слово в своей жизни! — говорил Абдул, и его лицо сияло.

— Что ж, — отвечали ему. — Такой возраст. Ему уже пора говорить.

— «Пора говорить»! — передразнивал Абдул ворчливо непонятливых соседей. — В том-то и дело, что ему еще не пора, он совсем маленький. А уже говорит!

Он верил, что его Рошан смышленее других сверстников. И Абдул смог убедить в этом всех соседей.

— Да, — степенно кивали те головами. — А ведь вы, пожалуй, правы, Абдул-джан, у этого мальчика ум написан на лице.

— А я вам о чем говорю! — торжествовал Абдул. — Об этом речь и шла!

С каждым новым днем он все больше любил этого ребенка.

— Вот подожди, — говорил старик. — Скоро ты подрастешь, и я отведу тебя в школу. Ты спрашиваешь, что такое школа? О, это великое дело. Там вот таких смышленых детей, как ты, обучают самым разным знаниям. Знаешь, для чего? Чтобы в дальнейшем им было легче жить. Ведь более легкая жизнь приятнее, чем трудная. Ты согласен со мной?

Рошан соглашался по обыкновению.

— Вижу, что понимаешь, — кивал удовлетворенно старик. — Я всегда говорил, что ты смышленый малый.

Каждый новый день приносил ему не заботы, потому что он их просто не замечал, а счастье и любовь.

— Как дела у вашего малыша? — спрашивали соседи.

— Спасибо вам, люди добрые, все хорошо у нас, — отвечал Абдул. — Аллах добр, и я надеюсь, он не лишит нас своего расположения.

День бежал за днем. Новое утро сменяло ночь.

— Здравствуй, — говорил мальчику Абдул по утрам. — Ты видишь, солнце встало? Оно восходит для тебя. Расти, набирайся сил.

И смахивал украдкой слезу. Впрочем, со стороны казалось, что не слеза это вовсе, а пылинка попала в глаз.

«БУДЬТЕ МОЕЙ ЖЕНОЙ!»

С некоторых пор адвокат Джагдиш стал замечать за собой странные вещи. Утром он мчался в контору, словно именно там теперь было для него самое интересное место, а по вечерам, когда заканчивался рабочий день и нужно было уходить домой, он старался как можно дольше оттянуть тот момент, когда ему предстояло покинуть контору.

Все дело было в Мине. Она как-то незаметно вошла в его жизнь, и он уже не мог себе представить, что еще совсем недавно эта девушка не работала у него, он ее не знал и не ведал о ее существовании. Он не мог поверить в это, а если бы Мина сейчас вдруг исчезла из его жизни, это было бы самым большим несчастьем.

Чтобы как можно дольше не расставаться с Миной вечером, Джагдиш вызывался отвозить ее домой на своей машине и готов был делать это каждый день, но Мина ответила ему вежливым, но твердым отказом. Она сохраняла между ними дистанцию, словно существовал какой-то порожек, через который не позволено было переступить никому, не только Джагдишу.

Адвокат не мог настаивать. Он был скромным и даже немного застенчивым человеком, а уж если дело касалось Мины, он совсем терялся, не представляя, что должен предпринять.

Впрочем, в их отношениях не произошло никаких видимых изменений. Мина вела всю канцелярскую работу в конторе, адвокат принимал посетителей и присутствовал на процессах. Все было, как прежде, вот только Джагдиш чаще, чем раньше, впадал в задумчивость, подолгу сидел за своим большим столом, глядя куда-то в пространство.

— Вот свежая почта, — говорила Мина, входя в кабинет со стопкой писем.

Джагдиш вздрагивал от неожиданности, застигнутый врасплох, и улыбался чуть виновато.

— Спасибо, мисс Мина, — говорил он. — Я хотел бы с вами обсудить один вопрос…

После этих слов Джагдиш замолкал и начинал прикуривать сигарету, нервно чиркая спичкой.

— Вы присаживайтесь, — предлагал он, затягиваясь сигаретным дымом и обдумывая дальнейшие слова.

На самом деле у него не было сейчас никаких вопросов к Мине, просто он боялся, что девушка скроется в своей комнате, и он ее опять не будет видеть. А Мина тем временем сидела напротив и терпеливо ждала.

— Дело вот в чем, — продолжал он, придумав, наконец, повод. — Вчера вы печатали письмо, адресованное в Союз адвокатов…

— Я что-то сделала не так? — спрашивала Мина.

— Нет! Нет! — поспешно отвечал Джагдиш. — Вы все сделали правильно. Это я не так объяснил вам. Дело в том, что надо было отпечатать не один, а два экземпляра.

— Я перепечатаю, — кивала девушка.

— Отлично. Знаете, чтобы получилось быстрее, я сам продиктую. Не возражаете?

Мина садилась за машинку, а Джигдиш устраивался напротив, чтобы видеть лицо девушки, и диктовал. Так, кстати, у них получалось медленнее, чем если бы Мина печатала письмо одна, потому что Джагдиш, глядя на нее, становился очень задумчивым, а Мина, напечатав очередной кусок текста, отрывала взгляд от клавиш и смотрела на адвоката выжидательно — тот молчал, погруженный в свои мысли.

— Я напечатала, господин адвокат, — осторожно напоминала Мина. — Что там дальше в письме?

Джагдиш вскидывался и начинал поспешно отыскивать то место в письме, на котором они остановились.

Мина не замечала происходящего с адвокатом. Случившееся с ней самой оставило глубокий след в ее душе, рана, хоть и затянулась немного, окончательно не зарубцевалась. Всего несколько лет назад, учась в университете, она была весела и беззаботна, мечтала о любви, которая в один день войдет в ее сердце. Она не представляла тогда, кто будет ее избранником, но верила, что он станет ее опорой и ее единственной любовью. Все было впереди у нее, и она радовалась жизни.

А сейчас чувства умерли в ней. Она думала, что уже никогда не испытает любви. Обман разрушил в ней веру в порядочность и благородство, осталось лишь чувство собственной ущербности. Женщины вокруг были веселы и полны достоинства, но Мина не могла быть среди них. Грех превратил ее в отверженную. Да, она могла скрыть свое прошлое и делать вид, что она такая же, как все, но ведь в конце концов обман раскроется и станет известно о ее грехе. И тогда ее проклянут и отвергнут. Так не лучше ли замкнуться в себе, спрятать свои чувства и не ждать понапрасну добрых ветров судьбы.

Никто не мог бы сейчас достучаться до ее сердца. Мина была холодно-неприступной, и это шло у нее не от уверенности в том, что она красива и обаятельна, а от чувства собственной неполноценности. Она не имела права быть счастливой.

Иногда на улице какой-нибудь мужчина, привлеченный ее красотой, делал Мине комплимент, но вместо игривой улыбки получал такой колючий взгляд, полный холодного презрения, что уже не делал никаких дальнейших попыток завязать знакомство.

Джагдиш видел, что Мина не очень-то счастлива. Он мог только догадываться о том, что оставалось в ее прошлом, а поговорить откровенно не решался, опасаясь натолкнуться на отпор и могущую возникнуть неприязнь. Пусть уж все идет, как идет.

Но в один из дней он решился все-таки.

Это произошло тогда, когда он обнаружил, что теряет сон и аппетит, а причину этого он знал давно — Мина.

— Я обязательно должен с ней поговорить! — пробормотал Джагдиш.

Он ехал в машине на работу.

— Прямо сегодня. Нельзя же так изводить себя! И чего я боюсь?

Он закурил и посмотрелся в зеркало заднего вида.

— Ведь я мужчина! Я, должен проявить решительность!

Пока доехал до конторы, он решился и поднимался в офис, зная, что сейчас обязательно объяснится с Миной. Но едва распахнул дверь и переступил через порог, решительность в один миг покинула его, словно он оставил ее за дверью.

— Здравствуйте, — пробормотал Джагдиш.

— Доброе утро, господин адвокат, — приветливо ответила Мина.

Джагдиш подошел к ее столу, начал бесцельно перебирать лежащие на нем бумаги.

— Я хотел сказать вам… — не очень уверенно начал он.

Он никак не мог решиться.

— Вы, наверное, ищите письма, которые просили меня напечатать? — догадалась Мина. — Я положила их на ваш стол.

— Вот как? — пробормотал Джагдиш. — Большое спасибо, мисс Мина.

Он прошел в свой кабинет, сел за стол, закурил, чтобы успокоиться. «Как мальчишка! — подумал он с досадой. — Ну, что я, в самом деле?» Письма, отпечатанные Миной, лежали перед ним на столе. Адвокат перебирал их, думая о своем.

— Мисс Мина! — наконец позвал он. — Зайдите ко мне, пожалуйста.

Девушка вошла, бросила быстрый взгляд на письма, которые адвокат держал в руках.

— Я опять что-то напутала? — спросила она.

— Напутали? — не понял Джагдиш.

Его взгляд упал на письма.

— А, вы об этом! — он отложил письма в сторону. — Нет, там все нормально.

Он вздохнул.

— Я хотел бы поговорить с вам, мисс Мина. Присядьте, пожалуйста.

Он очень волновался и не мог этого скрыть. Мина села в кресло.

— Вы знаете, что я человек прямой…

Правильно ли он начал? A-а, какая теперь разница!

— Я человек прямой, — повторил Джагдиш. — И если то, что я вам скажу, вам не понравится, не обижайтесь, пожалуйста, на меня. Хорошо? Ответьте только — да или нет.

Смутная догадка шевельнулась в душе Мины. Ей стало тревожно и немного страшно.

— Я вас не понимаю, — пробормотала она.

— Мисс Мина… — снова начал он.

Адвокат говорил с усилием. Кажется, ему самому этот разговор был неприятен. Значит, Мина не ошиблась: он хотел коснуться того, что она так тщательно сохраняла в тайне, оберегая от стороннего взгляда.

— Не надо, прошу вас! — вырвалось у нее. — Не надо спрашивать меня о прошлом! Мне это очень тяжело!

Джагдиш взглянул на нее изумленно.

— Нет, нет! — воскликнул он поспешно. — Я ничего не хочу знать о вашем прошлом!

Он поднялся из-за стола и подошел к ней. Девушка сидела, опустив голову.

— Я хотел сказать вам совсем другое, — произнес Джагдиш.

«Или сейчас, или никогда! Я должен, должен сказать ей!»

— Мина! Будьте моей женой!

Джагдиш не предлагал, он просил. Мина вскинула голову. Краска залила ее лицо.

— Что? — пробормотала она, не веря услышанному. — Вы сказали «женой»?!

Она замотала головой.

— Я… Вы… Вы же меня совсем не знаете, — прошептала Мина.

Она готова была разрыдаться сейчас. Как ей уберечься? Мало ли несчастий уже было у нее?

— Я догадываюсь, что вам не повезло в жизни, — сказал Джагдиш.

Он уже решился и потому был способен говорить откровенно.

— И мне тоже когда-то не повезло, — продолжал он. — Но ведь нельзя же из-за этого всю жизнь мучиться?

Джагдиш взял девушку за плечи и повернул лицом к себе. Теперь они смотрели друг другу в глаза.

— Надо надеяться на счастье, Мина, — сказал Джагдиш. — И если…

Он запнулся.

— И если я хоть сколько-нибудь вам нравлюсь…

Это было уже выше ее сил.

— Не надо, умоляю вас, — прошептала она. — Потому что я… я…

Наверное, это был отказ. Джагдиш закрыл глаза, словно в ожидании удара.

— Я вас понял, мисс Мина, — сказал он с усилием. — Вы думаете, что этим обидите меня. Нет, я был готов…

— Я не это имела в виду! — произнесла Мина, покачав головой.

— А что? Что вы имели в виду?

— Что я недостойна вас!

Она хотела обо всем рассказать Джагдишу, он обязан был знать.

— Вы такой… такой добрый… такой порядочный… как я могу…

— Мина, вы хорошо ко мне относитесь?

— Да, господин Джагдиш, но дело не в вас, а во мне…

— Все! — воскликнул адвокат. — Я не хочу ничего слушать! Скажите мне «да», Мина! Я вас об этом прошу!

Сердце несчастной девушки разрывалось от переполнявших ее страданий. Как можно было вынести все это — видеть совсем рядом близкое счастье и не сметь сделать шаг навстречу.

— Ну? — нетерпеливо произнес Джагдиш. — Мина, я умоляю вас!

Мина подумала, что сейчас лишится чувств. Джагдиш заглядывал в ее глаза, даже не в глаза, а в самую душу. И видел там благодарность и любовь.

— Да, — прошептала Мина.

Джагдиш стремительно наклонился и нежно поцеловал ее в губы.

АБДУЛ ПОКУПАЕТ УЧЕБНИКИ

Рошан, оберегаемый любовью старого Абдула, рос, тянулся к небу, как молодое деревце. Он и вправду оказался смышленым.

— Абдул-джан, — говорили старику соседи. — Ваш Рошан — удивительный ребенок. Во всей округе второго такого умного и послушного мальчугана не сыскать.

— Я же вам говорил! — отвечал Абдул с гордостью. — Уж если Аллах решил сделать мне подарок, разве он подарил бы мне что-нибудь плохое.

Рошан радовал его.

— Смотри-ка, как ты быстро растешь, — говорил Абдул. — Еще немного и догонишь меня.

— Нет, дядя Абдул, мне еще далеко до тебя, — отвечал мальчик, а сам примеривался — врут и впрямь уже немного осталось?

— Немного, немного, — смеялся старик. — Скоро пойдешь в школу. Хочешь в школе учиться?

— Хочу, — отвечал мальчик.

Абдул обошел соседей в поисках учебников, по которым можно было учить Рошана.

— Учебники? — удивились соседи и разводили руками. — Нет, Адбул-джан, учебников у нас нет. Да и зачем они вам сейчас? Вот пойдет ваш Рошан в школу — и купите тогда ему те книги, какие нужны.

— Оно конечно, — соглашался Абдул. — Но хотелось бы пораньше.

Он и сам знал, что учебники можно купить в книжной лавке. Но дело в том, что на такую покупку у Абдула не было денег. Он жил бедно, и даже для того, чтобы купить что-нибудь из еды, старику приходилось время от времени продавать что-нибудь из своих вещей. В книжную лавку он однажды зашел, приценился к учебникам и понял, что сейчас ему эта покупка не по карману.

— Что же это за жизнь такая? — растерянно бормотал он, возвращаясь оттуда домой. — Я не могу купить своему мальчику книжки, которые ему позарез нужны. Как же нам готовиться к школе, скажите на милость?

Но печалился Абдул недолго. Не в его характере было опускать руки. Он решил сам изготовить для Рошана учебники. В сундучке у старика лежала пачка чистой бумаги. Старик одолжил у соседа несколько цветных карандашей и приступил к делу. Сначала он нарисовал зеленый круг. Рошан сидел рядом, наблюдая за действиями Абдула.

— Что это я нарисовал? — спросил старик.

— Не знаю.

— Оно и понятно, — кивнул Абдул. — Ведь я еще не закончил.

Он черным карандашом нарисовал на зеленом кругу полосы — сверху вниз, причем вверху и внизу полосы сходились в одну точку.

— Это арбуз! — обрадовался Рошан.

— Правильно! — восхитился старик и радостно потрепал мальчика по волосам, довольный то ли догадливостью малыша, то ли собственным умением рисовать предметы. — Какая первая буква в этом слове?

— В каком слове?

— В слове «арбуз».

Рошан думал недолго.

— «А!» — сказал он.

— Правильно! — опять восхитился старик и написал рядом с арбузом букву «А». — Вот так она пишется, мой мальчик. Это буква называется «А», запомни ее. Так, двигаемся дальше. Мы ведь, помимо азбуки, можем сразу изучать и арифметику.

— А что это — арифметика, дядя Абдул?

— Это такая наука, которая помогает считать. Вот посмотри, сколько у нас нарисовано арбузов?

— Арбуз, — ответил Рошан.

— Да, арбуз, — кивнул терпеливо Абдул. — Но сколько их?

— Не знаю, — пожал плечами Рошан. — Арбуз, и все.

— Один арбуз, — пояснил старик. — Один, понимаешь? Один — и больше нет. А вот теперь я рядом нарисую еще один. Сколько их теперь стало?

— Один и один.

— А одним словом как сказать? — засмеялся Абдул.

Рошан посмотрел на него вопросительно.

— Два, — сказал старик. — Теперь их стало два.

Он написал две цифры: «1» и «2».

— Вот, смотри: «один» — вот эта цифра, «два» — вот эта. Понял?

— Понял, — кивнул Рошан. — А если еще один арбуз?

— Тогда три.

— А еще один?

— Четыре.

— А еще один?

— Пять.

— А еще один?

— Э-э, подожди! — взмолился Абдул. — Пока хватит цифр.

— Почему?

— Их так много, мой мальчик, что мы можем считать арбузы до самого вечера, и все равно не переберем все цифры. Давай пока остановимся на этом. Итак, ты знаешь уже две цифры.

— Не две.

— А сколько?

— Пять.

— И можешь их назвать? — не поверил Абдул.

— Да.

— Ну, назови.

— Один, два, три, четыре, пять!

— Мальчик мой! — пробормотал потрясенный старик. — Аллах воистину наградил тебя ясным умом!

Он поспешно нарисовал на листе цифры: «3», «4», «5».

— Вот смотри, — сказал он. — Три, четыре, пять.

— Три, четыре, пять, — повторил Рошан.

— Что ж, ты делаешь успехи, — признал Абдул. — Переходим к следующей букве.

Он нарисовал бабочку, рядом с ней написал букву «Б».

— Это бабочка, — сказал мальчик. — Правильно?

— Правильно, малыш. А первая буква в слове какая?

— «Б».

Абдул кивнул.

— Вот я написал тебе эту букву.

Он создавал необыкновенный учебник, этот старик. В учебнике все было вместе: и буквы, и цифры. Здесь же Абдул рисовал дом, и рассказывал Рошану, как люди строят его, а потом над домом рисовал облака, и объяснял откуда на небе берется дождь. Он сам не очень много знал, этот Абдул, но мудрость прожитых лет выручала его, и там, где он что-то не мог объяснить по-книжному, он объяснял, исходя из своего жизненного опыта. Он учил Рошана не просто грамоте, он учил мальчика жизни. Он делился с Рошаном тем, что знал сам. Абдул прожил долгую жизнь, и то, что он знал, было его главным богатством. Этим богатством он и делился.

— Сколько у вас терпения, Абдул-джан, — говорили ему соседи, наблюдая за тем, как старик занимается с Рошаном.

— Родившийся ребенок — всего лишь неразумное дитя, — отвечал на это Абдул. — Лишите его заботы и участия — и что из него вырастет? Ведь он как пустой кувшин — что в него нальешь, то в нем и будет. Отдайте ему часть своей души, добавьте опыта жизни и добрых слов — и увидите, что из него получится настоящий человек.

Старик не жалел на Рошана ни сил, ни времени. И, глядя со стороны, никто не мог сказать, что этот ребенок — не родной Абдулу. Не каждая мать так ходит за своим ребенком, как ходил за Рошаном старик.

Рошан учение постигал легко, Абдул им был доволен и говорил время от времени:

— Ты, наверное, будешь хорошо учиться в школе, мальчик.

Единственное, что его тревожило, — отсутствие денег на учебники. Абдул долго думал, что ему предпринять, и наконец решил заняться починкой обуви. Когда-то очень давно, еще в юности, он немного занимался этим, и надеялся, что рука не подведет его. Он обошел всех соседей в округе, предлагая свои услуги, и смог получить несколько заказов. Поначалу ему пришлось туго, но в конце концов он справился, хотя по работе было видно — не лучший мастер занимался починкой. Заказчики, зная бедность Абдула и желая хоть чем-то ему помочь, не роптали на несовершенство ремонта, расплатились с Абдулом по совести.

— Да, работа, конечно, еще не самая лучшая, — вздыхал старик украдкой. — Придется мне еще немного подучиться.

Но теперь у него появилась надежда, что к школе он успеет накопить достаточно денег, чтобы купить Рошану учебники.

Кроме починки обуви, Абдул подрядился приносить людям овощи с базара. Он почти ничего на этом не зарабатывал, но все же был рад каждой монете. Поднять на ноги Рошана — вот его главная задача и забота.

— Ты и сам не заметишь, как вырастешь, — говорил Абдул мальчику. — Все произойдет очень быстро, малыш.

И нежно гладил Рошана по голове своей старческой морщинистой рукой.

— А когда я вырасту, я буду кем? — спрашивал Рошан.

— Как это — кем?

— Ну, вот дядя Мехаб — он учитель. Тетя Лакшми — повар. А я кем буду?

— А сам ты кем хочешь стать?

— Я бы хотел стать машинистом поезда, — ответил Рошан.

— Почему?

— Он ездит везде, и у него такая чудесная форма. Мне очень нравится.

— Что ж, — кивал степенно Абдул. — Это достойная профессия.

Бежали дни, Рошан вытянулся, повзрослел. Иногда Абдулу даже не верилось, что когда-то его Рошан был всего лишь плачущим комочком, оставленным в дорожной пыли. Сейчас это был умный и смышленый мальчишка, ни в чем не уступающий своим сверстникам, и сердце Абдула наполнялось гордостью, когда он смотрел на него.

Жили они бедно. Даже на еду не всегда хватало денег, не говоря уже об обуви и одежде, но каким-то чудом Рошан каждый день был накормлен, а его одежда, хотя и не новая, всегда была чиста и аккуратна благодаря стараниям Абдула. Когда приходил срок, старик приносил Рошану новую рубашку, не совсем новую, конечно, но довольно опрятную.

— Носи, — говорил он мальчику. — Отличная рубашка, ты же видишь?

— Откуда она, дядя Абдул? — спрашивал Рошан. — Ты ее купил?

— Купил, — не очень уверенно отвечал старик.

«Купленная» рубашка что-то напоминала Рошану, но по малолетству он еще не обо всем мог догадаться, а ведь рубашка эта появилась у него в результате переделки одежды самого Абдула.

— Что ж, — бормотал себе под нос старик. — Мне самому одежда не очень нужна, если уж разобраться. Рошану рубашка нужнее — ему ведь надо в чем-то ходить.

И еще одна головная боль была у Абдула. Скоро его Рошан должен был пойти в школу. Старик по вечерам извлекал из тайника в углу хижины монеты, которые одну за другой зарабатывал нелегким ремеслом сапожника, и пересчитывал их, сосредоточенно наморщив лоб. Закончив подсчеты, он вздыхал и задумчиво смотрел в пространство. Денег было еще мало для того, чтобы купить Рошану все учебники, необходимые мальчику в школе. Грамоте Абдул обучил мальчика, как мог, но без учебников в школе не обойтись.

— Ну надо же, — сокрушался старик. — Я зарабатываю монеты гораздо медленнее, чем бегут дни.

Он перебирал все возможные способы зарабатывания денег, но одни не подходили ему по причине его слабого здоровья, другие он отвергал из соображений порядочности.

— Ладно, — бормотал старик. — Что-нибудь придумаем. Я знаю одно: мой Рошан не будет хуже других. Это я, Абдул, говорю.

Старик сдержал свое слово. За неделю до того, как Рошану предстояло идти в школу в первый раз, он взял мальчика за руку и повел его в книжную лавку.

— Пойдем, купим тебе учебники, — сказал старик как можно более будничным голосом.

Он старался казаться спокойным, но его распирало от счастья и гордости. Люди любят делать покупки. Они счастливы, приобретая новый костюм или кольцо с бриллиантом. Тот, кто побогаче, покупает себе автомобиль или дом, и это событие становится предметом его гордости. Кто-то покупает себе даже целый остров — и считает себя совсем уж счастливым человеком. Но все они могли бы считать себя неудачниками, если их счастье сравнить со счастьем Абдула. Он покупал учебники в подарок самому родному для старика человеку на всем белом свете. И его покупка была дороже тех денег, которые должны были быть уплачены за книжки. Ведь купленное платье когда-нибудь сносится. Машину могут угнать воры. И даже остров способен исчезнуть, поглощенный морской пучиной. Но книжки, подаренные Абдулом, дадут Рошану самое главное, что можно приобрести, — знания, и эти знания нельзя будет ни потерять, ни растратить. Они будут у Рошана всю его жизнь. Так думал Абдул.

В лавке старик долго рассматривал учебники, листал их. Особенно ему понравилось, что в книжках есть цветные картинки.

— Хорошую книжку видно сразу, — говорил Абдул рассудительно. — Видишь, какая она красивая.

Продавец кивал, подтверждая правоту Абдула.

— Это ваш внук? — спросил он, показывая на Рошана.

Абдул посмотрел на прадавца.

— Я даже не знаю, как вам объяснить, — сказал он. — Он мне и внук, и сын.

— Славный мальчик, — сказал продавец.

Абдул купил нужные учебники и прямо здесь, у прилавка, вручил их Рошану.

— Это теперь твое, — сказал он.

Книжки стоили целое состояние, но Абдул даже на мгновение не задумался о деньгах. Главное, он смог купить малышу нужные книги и он сможет учиться.

Старик и мальчик вышли из лавки.

— Ну вот, — сказал Абдул, очень довольный собой. — Ты готов к тому, чтобы посещать школу. Осталось подождать одну неделю, мой мальчик.

— И что тогда?

— И я отведу тебя в школу. Там тебе будет хорошо.

— Там будет много детей?

— Да. У тебя появятся новые друзья.

Сам Абдул все последние дни печалился. Ведь скоро ему предстояло отдать мальчика в чужие руки, а самому придется коротать часы в томительном ожидании. Он будет сидеть у порога дома и ждать, когда его Рошан вернется, наконец, домой. И мысль о скорых ежедневных разлуках, пусть и временных, печалила старика.

— Что поделаешь, — вздыхал он и смахивал украдкой слезу. — Дети для того и растут, чтобы в конце концов становиться самостоятельными и покидать воспитавших их людей.

Рошану Абдул ничего подобного не говорил. Напротив, рассказывая о школе, старик был весел.

— Тебе там понравится, — говорил он. — Вот увидишь.

— Понравится, дядя Абдул, — соглашался мальчик.

Он привык верить ему во всем.

«ПОДКИДЫШ»

Абдул сам повел Рошана в школу. В этот день он встал раньше обычного, чтобы приготовить праздничный завтрак. Это утро должно запомниться мальчику на всю жизнь, так решил Абдул.

— Как вкусно! — говорил мальчик, уплетая за обе щеки рис, сдобренный специями, и лепешку с маслом. — А почему ты не ешь, дядя Абдул?

— Я? — переспросил Абдул. — Видишь ли, я ведь остаюсь дома и могу поесть в любой момент.

Он лукавил сейчас, потому что в доме больше не было ни молока, ни сахара, ни масла. Но это Абдула нисколько не расстраивало. Он не мог думать о себе в этот день, когда его любимый мальчик впервые идет в школу.

После завтрака Рошан взял сумку, в которую еще накануне были уложены учебники, и они вдвоем с Абдулом отправились в школу.

Школа находилась совсем недалеко от их дома, и по улицам со всех сторон к ней шли нарядные дети.

— Запомни этот день, — сказал Абдул мальчику. — Много разных событий бывает в жизни, но в первый раз человек идет в школу лишь однажды.

Школьный двор был заполнен детьми. После праздничной церемонии их развели по классам. Абдул, оставшись один, побрел домой. Он вдруг почувствовал груз прожитых лет, давивших ему на плечи.

— Здравствуйте, Абдул-джан! — приветствовал его сосед, глядя в печальные глаза старика. — У вас что-то случилось?

— Нет, дорогой сосед, — улыбнулся, невесело старик. — Просто иногда вспоминаешь о том, что уже стар и одинок.

Он был задумчив и грустен до тех пор, пока не вернулся из школы Рошан. Мальчик был весел и беззаботен.

— Рошан! — воскликнул старик. — Мальчик мой! Ну, рассказывай! Тебе понравилось?

— Да, дядя Абдул. Там интересно и весело.

— И завтра ты туда пойдешь?

— Конечно.

— Ты успел там с кем-нибудь подружиться?

— Да, дядя Абдул.

Только теперь старик успокоился. Его мальчику понравилось в школе, ему там хорошо, значит, и ему ничего больше не надо.

Очень скоро выяснилось, что труды Абдула не пропали даром. Рошан был очень хорошо подготовлен к школе.

— Тебе не трудно учиться? — спрашивал старик.

— Нет, дядя Абдул. Оказывается, учиться — это очень легко. Буквы я знаю, цифры тоже знаю.

Было видно, что учеба дается Рошану легко и приносит удовольствие. Но для собственного душевного спокойствия Абдул нет-нет, да и заходил в школу, чтобы побеседовать с учителями.

— Рошан? — говорили учителя. — О, это очень развитой смышленый мальчик. Вы, наверное, его дедушка?

— Дедушка, да, — кивал Абдул, чтобы ничего не объяснять.

— Вам повезло с внуком, — улыбались ему.

— Да, это так, — соглашался Абдул, втайне гордясь самим собой. — Аллах сделал мне хороший подарок.

Воспитывая мальчика, он вкладывал в него всю свою душу и был рад, что его усилия не пропадают даром.

Но, видно, не бывает так, чтобы все и всегда было хорошо. В один из дней Рошан вернулся из школы грустный. Абдул заметил это.

— Что случилось, Рошан? — спросил он.

— Дядя Абдул! А кто такой подкидыш?

— Подкидыш? — переспросил Абдул.

Он почему-то встревожился.

— А почему ты спрашиваешь об этом, мальчик мой?

— Сегодня мне сказали, что я подкидыш.

— Кто сказал?

— Мальчишки.

— Не слушай их! — сказал в сердцах Абдул. — Они говорят глупости.

Он обнял мальчика.

— Ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Да, дядя Абдул.

— Ну так и не слушай того, что говорят люди со злым сердцем. И забудь об этом. Хорошо?

— Хорошо.

Абдул отправился на следующий день в школу. Учитель в ответ на его вопрос лишь пожал плечами:

— Дразнят ли вашего Рошана? Я никогда не замечал этого.

— Мне кажется, его здесь обижают.

— Нет, нет! — категорично запротестовал учитель. — Это исключено! Мы внимательно следим за тем, чтобы всем детям было хорошо в нашей школе.

Возможно, он был прав. Потому что Рошан больше не упоминал ни разу о случившемся, а Абдул, хотя его и подмывало спросить мальчика, не обижают ли его в школе, благоразумно помалкивал, чтобы не травмировать душу ребенка. Лишь спрашивал время от времени, поглаживая Рошана по голове:

— Как там тебе, в школе?

И смотрел на мальчика испытующе.

— Хорошо, дядя Абдул, — отвечал Рошан.

Абдул кивал удовлетворенно, но в его глазах светилась плохо скрываемая тревога.

НА РАССТОЯНИИ ВЫТЯНУТОЙ РУКИ

После того как Мина стала женой адвоката Джагдиша, ее жизнь изменилась. Она наконец обрела душевный покой, которого не знала давно и о котором даже не мечтала.

Джагдиш оказался добрым и заботливым мужем. Незаметно, как бы между прочим, он все делал так, что прошлая жизнь все больше и больше отдалялась от нее, и прежние переживания заслонились новыми делами и заботами.

В Джагдише Мина нашла опору, которая позволила ей перевести дух. Теперь она даже выглядела моложе, похорошела, разгладились морщины, и с лица исчезло скорбное выражение.

— Ты молодеешь, — говорил ей Джагдиш.

— Не может быть, — смеялась Мина.

— Правда!

— И на сколько же я стала моложе?

— На сколько? — Джагдиш задумывался. — Лет на десять.

— На десять? — смеялась Мина. — Так посчитай сколько же мне сейчас, если я на десять лет помолодела. Ты что, взял себе в жены школьницу?

Она отделывалась шуткой, но душа ее радовалась. Слишком много свалилось на нее несчастий, слишком много слез пролила она, и вот теперь ее душа, согретая любовью Джагдиша, расцвела.

Сам Джагдиш резко изменил свою жизнь. Раньше он упоенно отдавался работе, словно старался забыться в ней, убежать от своего одиночества. Если он отсутствовал в офисе, значит, его надо было искать в суде. Если и в суде его не было, тогда можно было обратиться в полицейский участок, где адвокат беседовал со своим очередным подопечным, готовясь к процессу. Но все изменилось после женитьбы. Нет, Джагдиш по-прежнему был усидчив и трудолюбив, но по вечерам его чаще можно было видеть не в конторе, а в парке или в театре с молодой женой. Иногда они просто бродили по улицам, как молодые влюбленные, и этих прогулок им было достаточно для того, чтобы чувствовать себя счастливыми.

И ни разу пути Мины и Махеша не пересеклись.

В один из дней Мина и Джагдиш отправились в театр, где должна была выступать известная танцовщица, приехавшая только на один день из Дели. Джагдиш купил два билета в ложу. Он любил эти ложи, в которых спокойно и сумрачно. Идет представление, где-то внизу сцена, а они в ложе, вдвоем, сидят, не шелохнувшись, лишь едва-едва касаясь друг друга плечами, и даже этого легкого прикосновения достаточно, чтобы чувствовать любовь друг друга.

В тот день зал был полон. Медленно погас свет, только сцена была освещена, заиграла музыка, и появилась танцовщица. Зал затих, покоренный очарованием танца. В этом танце было все: и радость жизни, и песнь торжествующего сердца.

Мина сидела, замерев. В зале стояла тишина, только музыка лилась со сцены. В соседней ложе скрипнула дверь — какой-то опоздавший зритель торопился на свое место. Мина недовольно обернулась на звук, но ложи были отделены друг от друга перегородками, и ей не удалось увидеть вошедшего. Не удалось, к счастью.

В соседнюю ложу вошел Махеш с женой. Они немного опоздали и теперь поспешно усаживались, стараясь производить как можно меньше шума.

— Надо же, — прошептала Махешу Малти. — Опоздали.

— Ничего страшного, — так же шепотом ответил Махеш.

Две семьи сидели рядом, на расстоянии вытянутой руки, разделенные лишь тонкой перегородкой. Мина, увлеченная танцем, подалась вперед и оперлась на ограждение ложи. Если бы она повернула голову в этот момент, то непременно увидела бы Махеша. Но она его не видела, так как была слишком поглощена разворачивающимся на сцене действием. И Махеш тоже не видел ее — он сидел к Мине вполоборота, почти спиной.

Что сулила им эта встреча? Им, людям, которые когда-то считали, что они созданы друг для друга, людям, которые потеряли рассудок от охватившей их любви, — и теперь таким далеким. Их разделяла не эта перегородка. Их разделяло прошлое, в котором было много горя, слез и предательство.

— Тебе не очень удобно сидеть, дорогая? — спросил Джагдиш заботливо.

— Нет, спасибо, — ответила Мина и выпрямилась, убрав руки с ограждения.

Махеш, услышав шорох за спиной, оглянулся, но Мины не увидел. Она уже откинулась на спинку кресла и была скрыта от Махеша перегородкой.

— Я тревожусь за нашего мальчика, — прошептала Малти.

— Почему? Ведь он остался не один, а с няней.

— Я не люблю оставлять его надолго, — вздохнула Малти.

— Осталось совсем немного, — кивнул в сторону сцены Махеш. — Давай досмотрим представление до конца.

— Нет-нет, — покачала головой Малти. — Когда нашего ребенка нет с нами, мне ничего не мило.

— Хорошо, — кивнул Махеш. — Поехали домой.

Они вышли из ложи, снова скрипнув дверью.

— У нас беспокойные соседи, — шепнул Джагдиш.

Мина ответила ему улыбкой.

Махеш был прав, говоря, что представление вот-вот должно закончиться. Они с женой только спустились вниз, в вестибюль, как в зале захлопали благодарные зрители.

— Спасибо тебе, родной, — сказала Мина Джагдишу. — Мне очень понравился сегодняшний вечер.

Они вышли из ложи. Если бы Махеш и Малти не покинули свою ложу минутой раньше, две пары неминуемо столкнулись бы сейчас в коридоре.

Но судьба на этот избавила их от лишних волнений.

НОВАЯ БОЛЬ РОШАНА

После уроков Рошан не пошел сразу домой, а остался на школьном дворе, чтобы поиграть в футбол. Кришан, сын муллы, принес настоящий футбольный мяч, который был только у него: бело-черный, каким играют настоящие футболисты.

Разделились на две команды. Та, в которой играл Рошан, была послабее по составу. Играющий против них Кришан набрал в свою команду мальчишек побойчее, и уже через несколько минут разница составов дала о себе знать: команда Рошана проигрывала два мяча. Один из игроков проигрывающей команды начал кричать на вратаря, обвиняя его в плохой игре, но Рошан вмешался:

— Что один вратарь может сделать? Мы тоже должны хорошо играть.

В следующие пять минут они пропустили еще два мяча, забив в ответ лишь один. Кришан смеялся, довольный, и называл соперников тюфяками.

— Что-то вы плохо бегаете, — говорил он и щурил глаза озорно-зло. — Наверное, все силы тратите на учебу, да?

Проигрывающие злились, но ответить было нечем, проигрыш обезоруживал их. Рошан метался по полю, стараясь успеть везде, но видел, что противостоять соперникам очень сложно. Вратарь Кришана, когда мяч попадал к нему, сильно выбивал мяч в поле, тот пролетал по воздуху значительное расстояние и падал за средней линией, где его уже поджидали игроки Кришана. Рошан заметил, что в этот момент у ворот соперника не остается ни одного игрока, все переходят на другую половину поля в надежде забить мяч.

— Послушай-ка, — сказал Рошан одному из игроков своей команды. — Я перейду на ту половину, ближе к воротам. Как только перехватите мяч, пасуйте его мне.

Он ушел на половину соперника, и не прошло и двух минут, как он забил мяч.

Подбежал Кришан, напустился на вратаря:

— Куда ты смотрел? Ты что, не мог взять этот мяч?

Но у них еще оставалось преимущество в два гола, и Кришан, махнув рукой, побежал в поле, взглянув при этом на Рошана.

Теперь вратарь был настороже, но это ему не помогло. Он сильно нервничал, наверное, потому что через несколько минут, получив мяч, Рошан без труда забил еще один гол.

Взбешенный Кришан примчался с другого конца поля.

— Ты, безмозглая курица! — кричал он вратарю. — Уж лучше бы я поставил на ворота девчонку, и то мы меньше пропускали бы!

— Не я один виноват! — оправдывался вратарь. — Ведь, когда мяч попадает к Рошану, я остаюсь с ним один на один, и никто мне не помогает!

Кришан зло глянул на Рошана.

— Что-то ты больно разыгрался, подкидыш, — протянул он.

Рошан вздрогнул и вскинул голову.

— Я не подкидыш! — сказал он.

Кришан скривил губы и пожал плечами:

— Как это — не подкидыш? Разве у тебя есть отец?

Все игроки бросили игру и столпились вокруг них.

— У меня есть отец!

— И кто же он? — притворно изумился Кришан. — Очень уж хотелось бы знать.

— Мой отец — дядя Абдул!

Кришан рассмеялся.

— Вот так новости! — протянул он. — Кто бы мог подумать!

Его смех был злой и обидный.

— Так ведь он не отец тебе, — сказал Кришан.

— Отец!

— Не отец, — покачал головой Кришан. — И все об этом знают.

Он повернулся к столпившимся вокруг игрокам, и те из них, кто дружил с Кришаном, закивали, подтверждая его правоту.

— У всех есть отец и мать, — сказал Кришан. — И только у тебя одного нет. Ты подкидыш.

Рошан почувствовал, как закипают на его глазах слезы. Дядя Абдул сказал ему, что никакой он не подкидыш, а Рошан дяде верил. Но отца и матери у него и вправду не было. Это плохо, наверное, если у всех есть, а у него нет?

Кришан смотрел на мальчика с насмешкой. Он ждал, что Рошан расплачется, но он не стал плакать в присутствии обидчика, лишь сжал кулаки и сказал, глядя Кришану в глаза:

— Не смей больше называть меня подкидышем!

— А что будет, если я все-таки назову тебя так?

Рошан взмахнул кулаком.

— Тебе не поздоровится!

— Ай-ай-ай! — покачал головой Кришан. — Ты хочешь меня побить? Но за что? Разве я говорю что-то такое, что не соответствует действительности?

В его глазах читалась насмешка. Он знал, что говорил. Ведь он был прав, и ударить его — значило признать его правоту.

Рошан повернулся и зашагал прочь, провожаемый напряженным молчанием. Когда он ушел, Кришан подбросил мяч в воздух и предложил:

— Ну, что, продолжим игру?

Но настроение было испорчено. Все засобирались домой, потянулись к воротам, ведущим со школьного двора на улицу, и через несколько минут никого не было на футбольном поле.

Рошан шел домой, едва сдерживая слезы. Сказанные Кришаном слова были обидны, но на них нечего было возразить. Слишком сложно было все в этой жизни, и слишком рано Рошану пришлось столкнуться с несправедливостью. Он ничем не отличался от сверстников: также ходил в школу, получал те же отметки, что и они, играл в те же самые игры. И никто не напоминал ему об отсутствии у него родителей до тех пор, пока не возникала необходимость поставить Рошана на Место, унизить его.

Разве имело отношение отсутствие родителей к сегодняшней игре? Нет. Но Кришан походя, как бы между прочим, напомнил Рошану, что он не такой, как все, что он не может считать себя равным с другими, и добился своего — Рошан ушел.

Тень страданий рано коснулась мальчика.

«Я НЕ ПОЙДУ В ЭТУ ШКОЛУ!»

Утром Абдул готовил завтрак для Рошана. Мальчик умывался, готовясь к школе. Старик сварил рис, выложил его из кастрюли в миску.

— Ты готов завтракать? — спросил он Рошана.

— Да, дядя Абдул.

— Садись.

Рошан, увидев, что миска с рисом только одна, посмотрел на старика подозрительно.

— Дядя Абдул! — обратился он. — А где твоя миска?

— Э-э, видишь ли, — протянул старик, собираясь с мыслями. — Моя миска…

Он развел руками.

— Ты опять решил остаться без завтрака?

— Нет, что ты, мальчик мой, — сказал Абдул. — Я уже позавтракал.

— Когда же ты успел?

— Утром, — пояснил старик, — когда ты еще спал. Ну, посуди сам, разве я не мог позавтракать раньше, пока ты спишь? Ведь когда ты проснешься, мне надо готовить тебя к школе, а за столом рассиживаться нет времени. Понимаешь?

Старик лукавил. Он не завтракал сегодня, как впрочем и вчера, и позавчера. Он обходился куском лепешки и чашкой воды. Слишком мало было у него денег, чтобы купить еды, достаточной для двоих.

— Ешь, — сказал он мальчику. — Набирайся сил.

Рошан сосредоточенно завтракал.

— Скоро у тебя каникулы?

— Да, дядя Абдул.

— Хорошо, — улыбнулся старик. — Отдохнешь, наберешься сил и снова будешь учиться.

— Нет, дядя, — сказал Рошан. — После каникул я больше в школу не пойду.

— Почему? — удивился Абдул и посмотрел на мальчика с тревогой. — Что-то случилось, да?

Рошан пожал плечами. Ему не хотелось сейчас говорить об этом.

— Ну? — сказал старик. — В чем же дело?

— Мальчишки в школе дразнятся, — с неохотой пояснил Рошан.

— Кого они дразнят? Тебя?

— Да, дядя.

— И что же они говорят?

— Они говорят, что я подкидыш.

Абдул задохнулся от охватившего его негодования. Он хотел что-то сказать и не мог.

— А что, дядя Абдул, я действительно подкидыш? — спросил Рошан.

— Что за чушь! — произнес наконец Абдул. — Кто это тебе сказал?

— Кришан.

— Он учится вместе с тобой?

— Да.

— И кто он такой?

— Он сын муллы.

— Он сын недостойных родителей! — воскликнул Абдул. — Только недостойные родители могли так воспитать своего сына. И этот твой Кришан — плохой мальчик!

Рошан тем временем доел рис, отодвинул миску и вздохнул.

— Я и сам знаю, что он плохой, — сказал он. — Но все равно обидно.

— А ты не слушай такие глупости!

— Что же мне — уши затыкать?

Абдул покачал головой. Несмотря на прожитые годы, он не переставал поражаться злобе, которая была в людях.

— Что за люди! — ворчливо бормотал старик. — Ну какое им дело до всего этого.

— А у меня есть папа? — спросил неожиданно Рошан.

Абдул вздрогнул и посмотрел на мальчика внимательно.

— Конечно, — сказал он после паузы. — Твой папа — я…

— А вот Кришан говорит, что никакой ты мне не папа. И потому я и есть не кто иной, как подкидыш.

— Глупости, глупости, глупости! — пробормотал Абдул, словно хотел этим заклинанием оградить Рошана от людских наветов.

Он понял сейчас, как нелегко приходится Рошану в школе, но не знал, что следует предпринять. Поговорить с учителем? Но что это даст? Ровным счетом ничего. Наоборот, его мальчика будут обижать еще больше, называя еще и ябедой. Самому поговорить с обидчиками? Тот же результат.

— Знаешь, — задумчиво произнес Абдул, — ты пока ходи в эту школу, до каникул хотя бы, а я тем временем что-нибудь придумаю.

— Что же ты придумаешь, дядя Абдул?

— Я переведу тебя в другую школу.

— В какую?

— Не знаю пока. Мы найдем школу, которая расположена не в нашем квартале, и там тебя не будут обижать.

— Хорошо бы, — мечтательно отозвался Рошан.

Старик обнял его, погладил по голове.

— Я не дам тебя в обиду, мальчик мой. У тебя есть я, и можешь быть уверен — за тебя есть кому заступиться.

— Ах, дядя Абдул, — прошептал Рошан. — Как я тебя люблю!

СУДЬЯ МАХЕШ

Все складывалось как нельзя лучше в жизни Махеша. Был он умен от природы и образован благодаря усилиям отца, отличался прилежностью и почтением к старшим, был тверд, когда это от него требовалось, и покладист, когда от него этого ждали.

И когда старый судья ушел на покой, на освободившееся место была только одна кандидатура — Махеш. Все выглядело очень естественно — кому же еще быть судьей, как не Махешу, только ему. Рай Сахеб знал, скольких трудов ему стоило, чтобы сделать так, как задумывалось с самого начала.

И это была его последняя услуга, которую он оказал своему зятю. Потому что вскоре обрушились на Рай Сахеба болезни, одна за другой, и через полгода его не стало, а еще через год и Руп Чанд, отец Махеша, скончался.

Но на судьбу Махеша это уже не могло повлиять. Он был известен и уважаем, не было в городе человека, который не искал бы знакомства с ним, а дом его слыл богатым и щедрым, каким и хотела сделать его Малти.

Она занималась домом, а еще — их сыном Рамешем, который был главной и единственной их с Махешем заботой и любовью. Мальчик рос, оберегаемый авторитетом отца и нежностью матери, и ничто не омрачало счастливой жизни этой семьи. И только Малти с некоторых пор стала часто вздыхать, но от Махеша это не укрылось.

— Что такое? — поинтересовался он.

— Нет, ничего.

— Неправда. Ты тревожишься почему-то.

— Это из-за Рамеша, — призналась Малти. — Скоро он пойдет в школу.

— И что же?

— Я не буду видеть его почти целый день.

— Ты просто привыкла к нему.

— Матери это не возбраняется, — ответила Малти, а по лицу ее блуждала печальная улыбка.

Ребенок идет в школу — и это первое его расставание с матерью лишь первое предупреждение о том, что расставания неизбежны в жизни, их будет еще очень и очень много.

ВСТРЕЧА С ОТЦОМ

В новую школу Абдул повел Рошана сам.

У дверей с табличкой «Директор школы» он разволновался, замешкался на мгновение, но потом решительно распахнул дверь и вошел, ведя за руку мальчика.

Когда Абдул с Рошаном вошли, директор, мужчина в костюме европейского покроя, оторвался от бумаг и сказал приветливо:

— Проходите, пожалуйста. Я вас слушаю.

— Идем, сынок, — подбодрил Рошана Абдул.

Они приблизились к столу директора. Абдул сел в кресло. Рошан стоял рядом, разглядывая обстановку кабинета.

— Чем могу служить? — спросил директор.

Был он вежлив, и это Абдулу понравилось.

— Дело вот в чем… — начал старик.

В это время открылась дверь, кто-то вошел в кабинет, и лицо директора, до этого хоть и вежливое, но серьезное, расплылось в улыбке. Он даже встал, чего не сделал, когда вошел Абдул.

— Здравствуйте, господин директор! — сказал вошедший.

— Здравствуйте, господин судья! — с приветливой улыбкой ответил директор.

Абдул обернулся. Человек, вошедший в кабинет вместе с мальчиком, был ему незнаком. Зато его хорошо знал директор. Это был судья Махеш со своим сыном Рамешом, судья Махеш — человек настолько уважаемый, что директор словно забыл о старом Абдуле и обращался теперь исключительно к Махешу.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил он.

— Спасибо, — ответил Махеш с улыбкой и опустился в кресло. — Познакомьтесь, это мой сын.

— Очень приятно, — кивнул директор.

Судья повернул голову. Рошан стоял недалеко от него. В это чудесное утро Махеш любил весь белый свет и, пребывая в приподнятом настроении, он потрепал дружески Рошана по волосам, сказав при этом:

— Славный мальчик.

Рошан склонил голову и вежливо поздоровался, как учил его Абдул.

— Какое же у вас дело ко мне, господин судья? — спросил директор.

Махеш отвернулся от Рошана.

— Я бы хотел, чтобы мой сын учился в вашей школе, — сказал он.

— Очень хорошо! — еще более приветливо заулыбался директор и извлек из лежащей на столе папки какую-то бумагу. — Заполните, пожалуйста, эту анкету.

Махеш достал из кармана ручку.

— А ты, малыш, подойди ко мне, — обратился директор к Рамешу.

Когда тот подошел, директор легонько потрепал его по щеке и произнес с чувством:

— Какой хороший мальчик!

Он действительно был рад тому, что сын Махеша Капура будет учиться в их школе. Это престижно, когда дети солидных родителей посещают именно эту школу, а не какую-то другую.

— Когда ты вырастешь, — сказал директор Рамешу, — ты будешь таким же знаменитым, как твой отец.

Он был так увлечен беседой с судьей, что совсем забыл о втором посетителе, и старому Абдулу пришлось напомнить о своем присутствии.

— Господин директор, — сказал Абдул, — запишите, пожалуйста, и этого мальчика в вашу школу, — и он показал на Рошана.

— Да-да, конечно! — спохватился директор. — Заполняйте анкету.

Он протянул бланк анкеты старику. Тот похлопал себя по карманам и обнаружил, что забыл дома очки. Его вид был таким растерянным, что директор спросил:

— Что-то случилось?

— Да, — пробормотал старик обескураженно. — Мои очки, я забыл их дома.

— Ничего страшного, — улыбнулся директор.

Ему было немного неудобно, что он забыл о первом посетителе.

— Давайте, я заполню анкету с ваших слов, — предложил он.

Абдул кивнул благодарно.

— Итак, — спросил директор, — как имя мальчика?

— Рошан.

— А полностью?

— Полностью? — переспросил Абдул растерянно.

Он взглянул на Рошана и сказал ему чуть виновато:

— Рошан, милый, выйди, пожалуйста, из кабинета. Мне очень нужно поговорить с господином директором.

Когда мальчик вышел, Абдул вздохнул и сказал:

— Рошан Али, Рошан Бей — пишите, что хотите.

Директор оторвался от анкеты и посмотрел на старика с изумлением.

— А какого он вероисповедания? — спросил он после паузы.

— Я не знаю, — пожал плечами старик. — Я нашел его в лесу, совсем маленьким. Его, наверное, бросили родители.

Махеш перестал заполнять анкету и с интересом прислушался к разговору.

— Он был им не нужен, — продолжал Абдул. — И от него избавились.

— Какая чудовищная подлость! — совершенно искренне сказал с чувством Махеш.

— Небо их покарает! — поддакнул директор.

— Поэтому родителями его считайте Всевышнего, — сказал Абдул. — А о вере пишите все, что угодно: индус, мусульманин, христианин. Какая мальчику разница? Сам-то я мусульманин, но мне безразлично, какой веры мой мальчик. Для меня он прежде всего человек.

— Значит, вам ничего не известно о его родителях? — участливо спросил Махеш. Ему было жаль и этого старика, и его мальчика.

— Нет, господин судья, ничего, — ответил Абдул. — Знаю только, что он сын изверга.

Махеш кивнул, соглашаясь.

— В графе «отец» напишите, пожалуйста, мое имя, — попросил Абдул.

— Хорошо, — кивнул директор. — Что мы будем писать?

— Абдул Рашид.

Махеш углубился в свою анкету. Он заполнял ее, а сам думал об этом странном старике и его приемном сыне. Старика ему было жаль, но сам Махеш никогда не взял бы чужого ребенка, да еще брошенного. Откуда знать, кто его родители? Если они принадлежат к другой вере, то как можно взять их ребенка в свой дом? И тем более — подкидыш.

Махеш вздохнул украдкой и посмотрел на Рамеша. Вот его сын — это его сын, и все знают об этом, и говорят: «Смотрите, это Рамеш, сын судьи Махеша Капура». Говорят это с уважением. А что скажут о том мальчике, которого старик отправил дожидаться за дверь? Ни отца, ни матери. Позор, какой позор! Жалко, что и таких детей принимают в эту школу; Махеш надеялся, что отбор здесь более строгий. Он хотел поговорить на эту тему с директором, но не решился сделать это при старике, ведь это было невежливо.

Директор закончил заполнять анкету и спрятал ее в папку.

— Что ж, — сказал он. — С завтрашнего дня милости прошу в нашу школу.

— Спасибо, — улыбнулся благодарный Абдул.

Он попрощался с директором и с судьей и вышел в коридор, где его поджидал Рошан.

— Пойдем, мой мальчик, — сказал Абдул. — Завтра начинается твоя учеба в этой школе.

Он был счастлив, представляя, с какой радостью будет ходить в школу Рошан, ведь здесь никто не будет его обижать. Как же ошибался бедный старик! Ой еще не знал, что Рошану придется столкнуться с несправедливостью с самого первого дня пребывания в этой школе.

РОШАН И РАМЕШ

На следующее утро Рамеш отыскал свой класс. Ученики уже собрались, но урок не начинался. Рамеш сел за парту, выложил из сумки учебники. Он еще не знал здесь никого и присматривался к окружающим. Пройдет всего несколько дней, и он будет здесь своим, он всегда легко сходился с новыми друзьями.

— А вы слышали новость? — услышал Рамеш за своей спиной.

Он оглянулся. Несколько мальчишек стояли плотной группой, окружив рассказчика, а тот говорил, не понижая голос:

— Один из новеньких, который придет к нам, не знает, кто его отец и мать.

Один из слушателей присвистнул недоверчиво.

— Как же он может не знать своих родителей? — спросил кто-то.

— Очень просто.

— А ты откуда об этом знаешь?

— Я слышал, как господин директор рассказывал об этом учителю.

Рамеш вспомнил мальчика, которого видел накануне в кабинете директора.

— Он не только своих родителей не знает, — сказал кто-то из учеников. — Он даже не знает, какой он веры.

— Он что — подкидыш?

— Ясное дело! — с уверенностью заявил рассказчик.

Он хотел еще что-то добавить, но кто-то толкнул его в бок и показал на дверь. Все обернулись. В класс вошел Рошан и остановился на пороге, не зная, какое место занять. Рамеш смотрел на новичка с сочувствием. У него, Рамеша, были и отец и мать. Они любили его, а он любил их, и все это было настолько естественно, что Рамеш просто не представлял, как это у ребенка может не быть родителей.

Все молчали, и это молчание было угрюмым. Рамеш обвел взглядом своих новых товарищей и на их лицах увидел напряжение и даже неприязнь.

Рошан тем временем пошел неторопливо по проходу. Он увидел впереди парту, за которой сидел только один ученик, и шел туда, но, едва мальчик дошел до этой парты, сидящий за ней придвинулся к самому краю скамьи, не давая Рошану сесть, и сказал с плохо скрытой насмешкой:

— Нет, нет! Это место занято.

И все почему-то засмеялись. Рошан оглянулся вокруг с недоумением, но не понял ничего и прошел дальше, где тоже было свободное место, но и там ученик не дал ему сесть, сказав:

— Я умоляю вас, сэр, пройти дальше, — и при этом сделал плавный жест рукой, показывая направление, в котором надо идти Рошану.

Рошан растерялся. Он еще не понял, что происходит, но в следующую секунду ему все объяснили.

— Здесь есть места только для законнорожденных, — сказал кто-то.

Рошан почувствовал, как к его лицу прилила кровь, резко обернулся, но не увидел, кто сказал эти слова. Вокруг него были улыбающиеся лица, но за улыбками Рошан увидел скрытую неприязнь.

Рамеш, сидя за своей партой, не выдержал.

— Рошан! — крикнул он. — Иди сюда! Ты будешь сидеть со мной!

Он не мог понять, как можно быть таким жестоким. Рошан подошел, положил на парту сумку, и тут же ученик, подскочивший к Рамешу с другой парты, сказал:

— Подвинься! Я здесь буду сидеть! А этот пусть убирается! — и кивнул на Рошана.

Рамеш вскочил, готовый защищать своего нового друга.

— Он никуда не уйдет!

— Он здесь сидеть не будет! — повторил ученик.

— А я говорю — будет! — Рамеш готов был драться.

Но драки не произошло. Едва обидчик замахнулся, Рошан схватил его за руку и, сильно сжав, сказал негромко, но очень убедительно:

— Попробуй только тронь меня или этого мальчика!

Драчун сверкнул глазами, и тут кто-то крикнул:

— Учитель! Учитель идет!

Все вскочили со своих мест. Драчун исчез, словно его тут и не было.

— Здравствуйте, — сказал учитель.

Класс ответил ему нестройным хором.

— Садитесь, — предложил учитель и отвернулся к доске.

— Тебя как зовут? — спросил Рошан.

— Рамеш.

— А меня — Рошан.

— Я знаю. Я видел тебя в кабинете директора.

— И я тебя видел. У тебя отец — судья. Да?

— Да.

— Такой очень важный господин.

— Он у меня хороший.

— Ты его любишь, наверное?

— Конечно.

У Рамеша едва не сорвался с языка вопрос: правда ли, что у Рошана нет отца, но он вовремя спохватился, подумав, что доставит этим вопросом боль своему новому другу. Вместо этого Рамеш спросил:

— Ты сегодня первый день в школе?

— В этой школе, — уточнил Рошан. — А вообще я уже учился, но потом дядя Абдул меня оттуда забрал.

Рамеш хотел спросить, почему, но понял, что это было, наверное, связано с тем, что у Рошана нет родителей, и об этом тоже нельзя спрашивать.

Учитель что-то писал на доске, отвернувшись от класса.

— Если хочешь, мы будем с тобой дружить, — предложил Рамеш.

— Хочу.

Рамеш кивнул удовлетворенно. Рай Сахеб, получается, не обманывал его, когда говорил, что в школе очень легко найти друзей.

— Ты будешь моим другом, — сказал Рамеш.

— А ты — моим.

Они так и остались сидеть вдвоем за партой. Во время перемен никто к ним не подходил, словно ветерок отчуждения пронесся между двумя мальчиками и остальным классом, но их это не тревожило. Им было интересно вдвоем, они сегодня встретились впервые, и им было что рассказать друг другу. Рошан не видел ничего, кроме бедной хижины дяди Абдула, и ему было очень интересно узнать, как живут мальчики, у которых есть папа и мама. А Рамеш, все годы перед школой проведший с родителями, хотел знать о жизни мальчишек, которые проводили больше времени на улице, чем дома.

После занятий они вышли вдвоем и расстались с большой неохотой.

— До завтра! — сказал Рамеш.

МИНА ВЫСЛУШИВАЕТ ПРИГОВОР

Не часто можно было встретить семью, где супруги жили бы в таком мире и согласии, как Джагдиш и Мина. Они, наверное, были созданы друг для друга, им обоим пришлось немало пережить, прежде чем они встретились.

Джагдиш, которому его первый брак не принес ничего, кроме страданий, долго был один и не знал, женится ли когда-нибудь еще раз. Одинокая жизнь не вполне устраивала его, но он боялся повторить ошибку, замкнулся в себе, с головой уйдя в работу. И вот, совершенно неожиданно для Джагдиша, появилась Мина, которая пришла к нему по объявлению с желанием найти работу. Она, правда, не очень ему подходила — Джагдишу была нужна стенографистка, — и он уже готов был отказать ей. Что заставило его в последний момент изменить свое решение? Почему он все-таки принял ее на работу? Может быть, его поразила печаль в глазах девушки и он решил просто помочь ей?

А помог себе, оказывается. Мина, божественная Мина, разрушила его одиночество. Он вдруг понял, что жизнь не остановилась, что он как бы возродился для ее радостей. Иногда Джагдиш думал с ужасом, как бы он жил сейчас, если бы в тот раз случай не свел их. И тогда он поворачивал голову, чтобы убедиться, что Мина рядом, она улыбалась ему, — и Джагдиш говорил с облегчением:

— Как хорошо, что ты есть у меня.

— Как хорошо, что ты у меня есть, — эхом отзывалась Мина.

Она, наверное, испытывала те же чувства, что и ее муж. Но для нее пришедшее к ней счастье было еще более невероятным, чем для Джагдиша.

В самом начале взрослой жизни Мина, движимая чувством, совершила ошибку. Это была печальная ошибка, но кому до этого было дело. После таких ударов уже трудно подняться, хочется опустить глаза, чтобы не видеть никого вокруг и чтобы никто не видел застывшей в твоих глазах печали, за которой — переживаемый тобой позор и горечь потери. Не было силы, так казалось Мине, которая могла бы избавить ее от груза совершенного греха. Кто бы понял ее? Кто простил?

Она замкнулась в себе, и не было надежды, что хоть кто-то утешит и поможет ей. Она осталась одна, вся ее жизнь состояла из того, что днем она не жила, лишь существовала, не смея поднять глаз, а по ночам плакала.

Но вот появился Джагдиш. Ее добрый, благородный Джагдиш. Поступив на работу в контору адвоката, Мина ни на что не рассчитывала, она была благодарна Джагдишу уже за то, что он предоставил ей работу и возможность зарабатывать на жизнь. И вдруг — это неожиданное предложение. Он ни о чем ее не спрашивал, не пытался копаться в ее прошлом, а просто принял Мину такой, как есть. Принял и полюбил.

И все это произошло так просто и естественно, что Мина очень скоро обрела душевное спокойствие. Все проснулось в ней: и ощущение молодости, и чувства, и она отвечала Джагдишу любовью и благодарностью.

Ее Джагдиш сотворил чудо. Он заставил Мину поверить в себя и в то, что счастье возможно. Он окружил ее нежностью, заботой и лаской, и эти забота и ласка, абсолютно, казалось бы, необъяснимые, стали чем-то вроде защитной стены, оградившей Мину от невзгод. Она вдруг почувствовала, что можно жить спокойно, не пряча глаз, и ждать завтрашнего дня с радостным нетерпением. Джагдиш вернул ей жизнь.

Но были минуты, когда Мина словно уходила куда-то далеко, и нелегко было хоть чем-то привлечь ее внимание.

В ней жила глубокая неутомимая грусть. Мина старательно загоняла ее вглубь, в самые дальние уголки души, но она часто напоминала о себе внезапной болью.

Ее малыш, ее мальчик, был не с ней. То, что произошло ночью, когда она оставила сына в лесу, Мина не могла забыть. Она не боялась сейчас людской молвы. Никто не мог бы наказать ее строже, чем она сама. Она бросила своего сына, предала крохотное, беззащитное существо, и не было ей прощения. Расплатой были постоянные терзания и слезы, тайные от мужа.

Джагдиш несколько раз заставал Мину в тяжелых раздумьях, подходил и нежно обнимал ее за плечи. Мина вздрагивала от неожиданности.

— Что с тобой, родная? — спрашивал он и участливо заглядывал жене в глаза.

— Ничего, — отвечала поспешно Мина. — Все нормально.

Но глаза, полные тревоги, выдавали ее.

— Может быть, я могу тебе чем-то помочь?

— Нет, нет, спасибо.

Но такие случаи были редки. В присутствии мужа Мина старалась быть веселой. Да и как она могла не отвечать ласковой улыбкой на доброту своего Джагдиша?!

Они любили друг друга. После работы не спешили домой, а прогуливались по парку, им везде было хорошо вдвоем. Джагдиш покупал мороженое, они садились на скамейку и долго сидели в парке.

Иногда мимо них проходила какая-нибудь семья с маленьким ребенком. Джагдиш подолгу смотрел этим людям вслед, потом поворачивался к жене и говорил с улыбкой:

— Как хорошо, когда в семье есть дети!

— Да, — соглашалась Мина.

Она и сама знала, что Джагдиш очень любит детей, но как-то так складывалось, что она не могла осчастливить мужа, и это ее тревожило.

— Ничего, — успокаивал ее Джагдиш. — Дети быстро рождаются только в тех случаях, когда не очень желанны.

Мина при этих словах вздрагивала и смотрела тревожно на мужа, а он продолжал, не замечая ее состояния:

— А у тех, кто очень хочет детей, не все сразу получается. Такой вот парадокс, — и смеялся.

Мина отвечала ему улыбкой, но на душе было тревожно. А почему, она и сама не могла объяснить.

— Знаешь, — сказал ей в один из дней Джагдиш. — Я думаю, нам надо сходить к прорицателю.

— К прорицателю? — удивилась Мина. — Зачем?

— Ну, чтобы он открыл нам наше будущее, — смущенно пожал плечами Джагдиш.

— А что бы ты хотел узнать о нашем будущем, милый? — поинтересовалась Мина.

— Я хочу знать о ребенке.

— Что именно?

— Когда он у нас появится.

Джагдиш сел рядом с женой, обнял ее.

— Пусть прорицатель скажет нам, когда это произойдет. И еще: я хотел бы знать, сколько детей нам суждено воспитывать.

— А ты бы сколько хотел?

— Сколько? — задумался Джагдиш. — Даже не знаю. Роди мне хотя бы одного, я и тогда буду счастлив.

— Хорошо, — улыбнулась Мина.

Она не знала, можно ли верить прорицателям, но если Джагдиш хочет, почему бы не сделать этого?

Прошло не меньше недели после этого разговора, прежде чем они посетили прорицателя — старого индуса, одиноко живущего в крохотной каморке, сплошь заставленной какими-то коробками и сосудами.

В жилище прорицателя было сумрачно, пахло пылью и какой-то травой, названия которой Мина не знала. Или это был запах не одной только травы?

Джагдиш примостился на старом стуле, стоящем у дверей, а Мину старик посадил у самого светильника, сам сел напротив, взял руку женщины в свою. Он смотрел на эту руку, словно читал на ней что-то такое, что видел только он, и женщина почувствовала вдруг, как холодок пробежал по ее телу. Она оглянулась, ища глазами мужа. Джагдиш улыбнулся ей ободряюще.

— Как много событий в вашей жизни уже было! — сказал неожиданно прорицатель. — И как много их еще будет!

Мина посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Она почему-то так испугалась, что если бы сейчас прорицатель замолк, то она потеряла бы сознание, наверное, но старик, к счастью, произнес:

— Очень хорошая рука, моя госпожа. И впереди у вас я вижу много-много счастливых событий.

Он спас Мину, обнадежив ее.

— А дети? — спросил от двери Джагдиш. — Что вы можете сказать об этом?

Старик посмотрел на руку с прищуром. Мина почувствовала, как трепещет ее сердце. Она не была уверена в способностях прорицателя, когда шла сюда, но, очутившись здесь, вдруг почувствовала, что уже почти верит в то, Что судьбу можно предсказать. А когда прорицатель сказал ей, что она многое пережила, поняла, что этот сморщенный старик действительно способен заглянуть в будущее.

— Что ж, — сказал прорицатель, — я отлично вижу линию одного ребенка.

До сих пор сидевший у двери Джагдиш вскочил со своего места и подбежал к столу.

— Что? — взволнованно спросил он. — Только один?

Старик еще раз всмотрелся в ладонь.

— Да, — сказал он. — Только один. У вас будет один ребенок.

Они были так заняты, что даже не обращали внимания на Мину, а она, казалось, вот-вот разрыдается от охватившего ее отчаяния при этих словах старика.

— Значит, у меня никогда больше не будет детей, — прошептала несчастная Мина, но мужчины ее не услышали.

— Что ж! — воскликнул Джагдиш. — И один ребенок нас устроит! Теперь хотелось бы знать, когда же это произойдет?

Старик осмотрел ладонь, пробормотал удивленно:

— Я ничего не понимаю. Судя по линиям руки, это уже произошло.

— Как это может быть? — в свою очередь удивился Джагдиш.

Мина сидела ни жива, ни мертва.

— А, все очень просто! — воскликнул предсказатель, догадавшись, как может обстоять дело. — Я думаю, что ваша жена уже беременна! Потому линия руки и показывает, что ребенок уже есть.

— Отлично! — обрадовался Джагдиш.

— Я выйду, а вы уж здесь расскажите моей жене все-все: когда это произойдет, ну и все такое.

Он не замечал, в каком состоянии находится его жена. Она готова была разрыдаться. Когда Джагдиш вышел, Мина сказала поспешно:

— Я вас очень прошу. Посмотрите, может быть, вы ошибаетесь?

Прорицатель не любил, когда ему говорили о возможных ошибках, но в голосе молодой женщины звучала такая мольба, что он смирил гордыню и опять взял руку Мины в свою.

— Нет, нет, — сказал он после долгого изучения, показавшегося ей целой вечностью. — Я не ошибся, моя госпожа. У вас будет только один ребенок.

— Значит, у меня не будет детей! — вырвалось у нее.

— Почему же? — удивился старик. — Будет ребенок, будет, поверьте мне. И он принесет вам много счастья.

Он не знал того, что знала Мина. Что ребенок, ее единственный в жизни ребенок, уже был. И он не принес ей счастья. Этот старик, наверное, действительно, мог предвидеть. Но сейчас Мина знала больше, чем он.

— Спасибо, — прошептала Мина.

Старик проводил ее до дверей. Джагдиш бросился навстречу жене.

— Ну? — спросил он нетерпеливо. — Что же он тебе сказал?

— Что сказал? — переспросила Мина, не зная, что ответить. — О чем сказал?

— О ребенке. Когда он появится?

— Знаешь, милый…

У Мины язык не поворачивался сказать мужу правду. Сказать — и увидеть, как погаснет его улыбка? Убить в нем радость и ожидание скорого счастья? Нет!

— Знаешь, прорицатель сказал, что все — в руках Всевышнего. Надо терпеливо ждать, и тогда все сбудется.

— Да-да, — сказал счастливый Джагдиш. — Надо ждать. Это он правильно сказал, мудрый старик.

Он был так взволнован известием о будущем ребенке, что не замечал состояния жены.

То, что сказал прорицатель, было не просто плохо. Это было ужасно. Он заглянул в будущее и лишил их надежды. Не Мину лишил, она была готова расплачиваться за свой грех. Еще одно несчастье на ее голову? Пусть. Но вместе с ней надежды лишался ее любимый Джагдиш. Он-то чем виноват? Чем прогневал небо этот добрый человек? И от осознания этой несправедливости Мине было горько, еще горше, чем если бы беда коснулась ее одной.

Она не могла сказать мужу правду. Это было тяжело для нее, просто невыносимо. Что ж, она наказана еще раз. Пусть так и будет.

МАХЕШ ВЫГОНЯЕТ СВОЕГО СЫНА

Рамеш с Рошаном возвращались из школы.

— Я сказал дяде Абдулу, что у меня есть друг, — сказал Рошан. — Этот друг — ты.

— И я сказал, — быстро произнес польщенный Рамеш. — Я сказал маме про тебя, и она спросила меня, почему ты не приходишь к нам в гости.

Он вдруг остановился.

— Послушай! А почему бы сейчас тебе не пойти к нам?

— Куда?

— К нам домой! А?

— Я не знаю, можно ли, — неуверенно ответил Рошан.

— Конечно, можно! — воскликнул Рамеш и хлопнул друга по плечу. — Ведь ты мне как брат! Идем!

Он уже все решил и не собирался отступать.

Дом судьи Махеша Капура выделялся своими размерами и красотой. Рошан никогда не переступал порог такого дома, и поэтому остановился в воротах в нерешительности, не решаясь войти во двор. Рамеш взял его за руку и потянул за собой.

Они вошли в дом, который внутри оказался более прекрасным, чем снаружи. Красивые полы были застланы коврами, изящные статуи отражались в многочисленных зеркалах. Как все это было не похоже на жилище старого Абдула!

— Пойдем, Рошан! — Рамеш тянул своего друга за руку. — Я покажу тебе дом.

— Хороший дом! — сказал Рошан искренне, не в силах сдержать восхищения. — Мне у вас нравится.

Они прошли в следующую комнату. Со стены на них смотрели два старика: красивые портреты в обрамлении цветов.

— Кто эти люди? — спросил Рошан.

— Это два моих дедушки. Вот тот — папин отец, а тот — мамин. Но их уже нет.

— Нет? — вскинул брови Рошан.

— Они умерли, — сказал Рамеш и вздохнул. Очевидно, он очень любил этих людей.

Чуть в стороне, на комоде, стояли в подставках еще две фотографии: мужчина и женщина. Рамеш показал на них.

— А это — мои родители, — сказал он. — Вот папа, а вот мама.

Рошан взглянул на фотографию Махеша, сказал уважительно:

— У тебя очень красивый отец.

— У меня и мама красивая!

Рамеш хотел еще что-то добавить, но в этот момент откуда-то из глубины дома раздался женский голос:

— Рамеш! Мальчик мой!

Малти спускалась по лестнице. Рамеш влетел в ее объятия, прижался.

— Здравствуй, мой хороший! — сказала Малти и тут увидела стоящего поодаль Рошана.

— А это кто? — спросила он с улыбкой, которая выдавала в ней доброе сердце.

— Это Рошан. Он мой друг! Помнишь, я тебе о нем рассказывал?

— Помню, конечно, — кивнула Малти.

Она подошла к Рошану, потрепала его по волосам. Никто из женщин еще не гладил так мальчика по голове, он не знал материнской ласки и поэтому замер.

— Какое хорошее имя — Рошан, — сказала Малти. — Оно означает — «светлый». Ты принесешь своим родителям счастье, — она повернулась к сыну. — Давайте пообедаем. Мойте руки.

Пока дети плескались в ванной комнате, Малти накрыла для них стол. Рамеш и Рошан появились одновременно.

— Садитесь, — сказала Малти.

У Рошана от обилия еды на столе разбегались глаза, но он ни к чему не притрагивался, потому что был гостем.

— Молоко! — канючил Рамеш. — Я не хочу пить молоко!

— Рамеш! — Малти склонила голову. — Не капризничай, ладно?

После этого она хлопнула в ладоши.

— Значит, так. Берите по стакану молока, а я буду считать до десяти. Кто первый выпьет — получит в награду яблоко. Договорились?

Она была хорошей матерью и знала, что надо делать.

Мальчишки с готовностью придвинули к себе стаканы.

— Ну? — сказала Малти и взглянула на них лукаво. — Готовы?

— Готовы! — ответил Рамеш.

— Приступайте! — скомандовала Малти.

На счет «десять» два пустых стакана со стуком были поставлены на стол.

— Я выпил! — выпалил Рошан.

— Я выпил! — выпалил и Рамеш.

— Что ж, — подвела итог состязанию Малти. — Молоко вы выпили одновременно.

Она улыбнулась. Этот мальчишка, Рошан, ей определенно нравился.

— Знаешь, Рошан, — сказала она. — Ты можешь приходить к нам каждый день, если хочешь.

— Правда, он хороший? — спросил Рамеш, довольный тем, что его друг понравился матери.

— Да, хороший, — сказала Малти с улыбкой.

Рошан, смущенный, покраснел, но его смущение осталось незамеченным, потому что в дом вошел Махеш, и Рамеш закричал, вскочив из-за стола:

— Папа приехал!

Он бросился навстречу отцу и повис на его шее.

— Как дела, малыш?

— Хорошо, папочка.

— А в школе? Оценки хорошие?

— Да.

— Вот какой ты молодец! А не покататься ли нам по этому случаю на машине, а?

— Вот здорово! — сказал Рамеш. — Но я хочу ехать вместе с другом.

Махеш повернул голову, встретился взглядом с Рошаном — тот вежливо поприветствовал судью — и узнал этого мальчика. Конечно, это его он видел в кабинете директора школы. У него ведь нет родителей, насколько ему помнится. Махеш поморщился.

— Рамеш! — сказал он. — Почему этот мальчик в нашем доме?

— Он мой друг, — сказал Рамеш и добавил для большей убедительности. — Лучший друг!

— Ты не должен с ним дружить, — сказал Махеш жестко, нимало не заботясь, что Рошан слышит его слова. — И не приводи его к нам никогда! Слышишь?

— Почему?

Рошан побледнел и отложил в сторону яблоко, которое ему дала Малти.

— Потому что эта дружба не принесет тебе ничего хорошего, — сказал Махеш.

Вошла Малти, она слышала последнюю фразу, но ничего не понимала.

— Что такое? — спросила она у мужа.

— Дорогая! — сказал Махеш, стараясь говорить как можно мягче. — Этот мальчик запятнан.

— Это неправда! — воскликнул Рамеш, желая хоть что-нибудь исправить. — Он очень хороший!

— Ты еще слишком мал, — все так же мягко сказал Махеш. — И не можешь всего понять. Вот у тебя, например, есть папа и мама. А кто его родители? Это никому не известно.

Ему, наверное, и самому был неприятен этот разговор, и он хотел закончить его как можно скорее.

— Этот мальчик незаконнорожденный, — сказал Махеш. — И поэтому не приводи его больше никогда.

Он вдруг сорвался и воскликнул, словно кто-то пытался ему перечить:

— А если ты его все-таки приведешь, я тебя накажу, Рамеш!

Бледный Рошан медленно встал из-за стола, — никто и не пытался его удерживать — и пошел к выходу.

— Рошан! — не выдержал Рамеш. — Подожди, не уходи!

Отец пытался его удержать, но Рамеш вырвался. Он настиг друга у самых дверей, встал перед ним, загораживая выход. На глазах Рамеша блестели слезы.

— Рамеш! — требовательно крикнул отец. — Вернись!

Возраст Рамеша — это возраст подчинения. Он не смел ослушаться отца, сделал шаг в сторону, освобождая дорогу Рошану.

Рошан вышел. Он не плакал, но ни кровинки не было в его лице.

«Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ТАК ЖИТЬ!»

Рошан научился сносить обиды. Он чувствовал, что нередко сверстники относятся к нему с предубеждением, и старался не обращать на это внимание. Ведь и дядя Абдул говорил ему, что его обидчики — это глупые люди и нечего их слушать.

Но сегодня жестокие слова были произнесены не мальчишками, а самим судьей Капуром, взрослым человеком, а к словам взрослых Рошан привык относиться серьезно. Происшедшее в доме судьи Капура настолько потрясло Рошана, что он шел сейчас, не разбирая дороги.

Он не плакал, нет. Но солнце померкло, краски жизни поблекли, все вокруг было окрашено в сплошной черный цвет.

Значит, он и вправду не такой, как все? И дядя Абдул обманывал его, когда успокаивал?

— Ах, дядя, дядя, — шептал Рошан печально.

То, что сам он считал лишь выходками глупых мальчишек, оказалось правдой. Уж если сам судья Капур, уважаемый человек, назвал его незаконнорожденным и запретил своему сыну встречаться с ним, значит, все правда.

Это открытие потрясло его. Так бывает, Когда ребенок живет в счастливом неведении, и вдруг ему открывается тайна — неприглядная и страшная, и он узнает изнанку жизни, тщательно скрываемую взрослыми до поры до времени. Приходит миг — и ты узнаешь правду и остаешься один на один со своей бедой.

Сосед увидел Рошана, улыбнулся ему приветливо, и тут же улыбка его погасла, потому что Рошан прошел мимо, не поздоровавшись и даже, кажется, не заметив соседа.

Старый Абдул был дома. Он чинил свою латаную-перелатанную одежду, надеясь продлить ей жизнь еще хотя бы на немного. Когда Рошан вошел, Абдул отложил шитье в сторону, сказал ласково:

— А, это ты. Проходи, сынок.

Но Рошан остался стоять в дверях. На его лице было страдание.

— Дядя! Ответь мне — у меня есть мама и папа?

Абдул посмотрел на мальчика внимательно.

— Твой папа — это я, — осторожно сказал он после паузы.

— Нет! — выкрикнул Рошан. — Ты мне не папа! У меня нет ни отца, ни матери!

Он готов был уже разрыдаться и держался из последних сил.

— Что с тобой сегодня? — спросил старик как можно мягче. — Кто тебя обидел?

Его сердце разрывалось от жалости к мальчику.

— Ты меня обидел! — воскликнул Рошан. — Ты! Ты обманывал меня! А ведь у меня нет никого! Ни мамы нет, ни папы. А ты — просто дядя Абдул. Где мои родители? Откуда я взялся?

Он уже не мог больше сдерживаться и горько разрыдался.

— Ответь, ответь мне! — молил Рошан.

Абдул помрачнел. Он понял, что наступил тот момент, когда правду скрывать бессмысленно. Солгать сейчас — значило оттолкнуть от себя мальчика.

— Послушай меня, Рошан, — старик говорил с усилием. — Ты уже взрослый и имеешь право знать правду. Тебе не посчастливилось, мой мальчик. Ты — незаконнорожденный, и это клеймо тебе предстоит пронести через всю твою жизнь. Я нашел тебя в лесу. Кто твои родители? Я не знаю, поверь. Но это по их вине ты не знал ни материнской, ни отцовской любви.

— Неужели я буду мучиться всю жизнь?! — воскликнул Рошан.

— Тебе придется терпеливо сносить насмешки и оскорбления, — сказал Абдул.

— Что же мне делать, дядя, скажи! Я больше не хочу так жить!

Абдул привлек мальчика к себе, обнял.

— Не плачь, сынок. Что бы там люди ни говорили, ты для меня — самый родной на свете человек. Ты сын мне. И я никогда тебя не брошу.

— Мой дорогой дядя! — шептал Рошан, прижимаясь к нему. — Мой добрый дядя!

Только у Абдула он мог сейчас найти защиту и поддержку. Этот старик действительно был ему самым близким и родным.

— Не плачь! — сказал Абдул. — Люди бывают жестоки и несправедливы. Но для того и существует семья, чтобы было где успокоиться, излить свою душу. В семье тебя выслушают и поддержат в трудную минуту. Так вот, наша семья — это я и ты. Нас двое. И я буду заботиться о тебе, малыш. И никому не дам в обиду.

Он был очень добрый и мудрый, этот старик. И его доброта обволакивала Рошана, пеленала в защитный кокон.

— Не надо плакать, — шептал он.

Ему было до боли жалко Рошана, но все, что он мог сделать сейчас для мальчика, — это одарить его добротой и лаской.

Потом, когда его не станет, Рошану, возможно, придется нелегко в этой жизни. Но пока старик жив — никто больше не посмеет обидеть мальчика.

РОШАН УХОДИТ ИЗ ШКОЛЫ

Утро следующего дня Рошан встретил без всякой радости.

Позавтракав, он сложил учебники в сумку и вышел из дома. Солнце уже поднялось над крышами домов, но его тепло словно и не касалось кожи мальчика. Рошан не замечал ничего вокруг.

Ему оставалось пройти до школы совсем немного, когда его нагнала машина. Из окна выглянул Рамеш.

— Рошан! — крикнул он. — Здравствуй! Садись ко мне в машину!

Водитель остановил автомобиль. Рошан обернулся, посмотрел безмолвно на Рамеша и пошел дальше.

— Не хочешь? — удивился тот. — Ну что же, ладно.

Он поспешно выскочил из автомобиля, сказав водителю:

— Ахмед! Можете ехать обратно, я пойду в школу пешком.

Водитель кивнул и развернул автомобиль. Рамеш побежал догонять друга.

— Рошан! Ты что, обиделся на меня, да?

Рошан пожал плечами.

— Мне не на кого обижаться, — ответил он.

— Знаешь, — вздохнув объяснял Рамеш, — когда ты вчера ушел, мама очень ругала папу. И я на него рассердился.

Рошан покачал головой и с усилием произнес:

— Твой отец сказал правду. И тебе лучше не дружить со мной, меня всегда все будут ненавидеть и проклинать. Я — подкидыш, и у меня нет никого на свете.

— А я?! — горячо воскликнул Рамеш, хватая друга за руку. — Я — твой брат!

— Нет у меня братьев, — горько возразил Рошан. Он очень страдал сейчас. — И я прошу тебя, Рамеш, не встречайся со мной больше. Хорошо? Я не хочу, чтобы тебе попало.

— Ну и пусть попадет! А я все равно буду с тобой дружить. Я никогда тебя не оставлю. Ни за что!

Они шли по улице, взявшись за руки, ничего не говорили друг другу, но и без слов все было ясно между ними.

В школьном дворе собирались ученики. До начала уроков еще оставалось несколько минут, и никто не хотел раньше времени заходить в класс. У самых дверей школы стояли ребята, одноклассники Рошана, которые всегда пытались его унизить. Увидев двух друзей, один из них посторонился и сказал своим товарищам с ухмылкой:

— Пожалуйста, разойдитесь. Дайте дорогу этой великолепной парочке: сыну магистра и безродному подкидышу.

Уж лучше бы он не говорил этого. Рошан вздрогнул, как от удара, подскочил к обидчику и схватил его за ворот рубашки.

— Повтори! — выдохнул он, с ненавистью глядя на обидчика. — Кто — безродный подкидыш?

— Ты!

Рошан размахнулся и ударил мальчишку в лицо. Тот не удержался на ногах, упал, товарищи бросились его поднимать. Один из них сказал, обернувшись к Рошану:

— Тебе это так не пройдет!

Он хотел, кажется, отомстить за поверженного товарища, но тот удержал его за рукав, и сказал:

— Не надо, Ганеш. Я сам его проучу. Он меня еще запомнит.

Он поднялся, подошел к Рошану и ударил его внезапным, но сильным ударом. Вспыхнула драка. Мальчишка сумел повалить Рошана на землю и, сев на него, стал избивать, но Рошан, изловчившись, вывернулся, и в следующий миг уже он был сверху. В свой удары Рошан вкладывал всю скопившуюся в нем злость на несправедливость людей.

— Рошан! — крикнул Рамеш, подскочив к дерущимся. — Не надо! Прошу тебя!

Но Рошана, невозможно было остановить сейчас.

— Нет уж, — бормотал он, продолжая избивать противника. — Я выпущу из него всю кровь!

— Учитель идет! — крикнул кто-то.

Собравшиеся вокруг дерущихся любопытные разом бросились к школьным дверям.

— Рошан! — крикнул Рамеш. — Оставь его! Пошли! А не то учитель рассердится!

— Мне нет дела до вашего учителя! — выпалил Рошан.

Рамеш скрылся в дверях.

— Ну? — сказал Рошан своему обидчику. — Будешь еще обзываться?

Тот молчал. Из носа мальчика текла кровь.

— Еще получишь, если что, — пригрозил Рошан.

Он встал, поднял с земли сумку и пошел прочь. Он уходил отсюда. Если эта школа его отвергла, что ж, такая школа ему не нужна. Он уходил отсюда без сожаления. Придется, конечно, как-то объяснять дяде, но ведь это будет вечером, можно что-нибудь придумать.

Рошан направился в центр города. Сейчас, когда он ушел из школы, делать ему было совершенно нечего. Оставалось бродить по улицам и ждать наступления вечера.

В центре людей было много. Рошан шел в людском потоке, и никому не было до него дела.

Когда ему наскучило бродить по улицам просто так, он стал останавливаться у витрин магазинов и разглядывать товары, выставленные там.

Лоточники продавали лепешки и прохладительные напитки, но у Рошана не было денег, чтобы их купить.

Солнце поднималось все выше. Люди с улиц перемещались в прохладу домов, прохожих стало меньше. Но куда было идти Рошану? Подумав, он вспомнил о парке. Вот где можно было приятно провести время, сидя в тени деревьев на лавочке. И как это он сразу не догадался? Рошан развернулся и пошел в сторону парка.

Он немного скучал сейчас. Но не знал еще, какую встречу готовит ему судьба.

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Учитель был умелым и удачливым вором. Начинал он в одиночку, еще будучи мальчишкой, — воровал товар с лотков, иногда прямо на глазах у продавца, и стремительно убегал, прижимая добычу к груди. Несколько раз его ловили и били жестоко, он отлеживался несколько дней, после чего неизменно возвращался к своему опасному ремеслу. Он не мог противиться своим желаниям, и однажды решил окончательно, что в этом его призвание и ни к чему другому он не способен. И уж если выпало ему быть вором, так почему бы и нет?

Со временем он понял, что в одиночку ему придется нелегко — много ли унесешь? Подыскал себе помощников — сначала одного, потом другого, и они стали совершать свои набеги уже втроем. Учитель (эту уважительную кличку дали ему новые друзья) хватал с прилавка товар и мчался прочь, продавец, возмущенный таким нахальством, бросался в погоню, оставляя товар без присмотра, и уж тут в действие вступали помощники Учителя. Они стремительно набивали сумки добычей и спокойно удалялись, чтобы в укромном месте, дождавшись Учителя, поделить все по справедливости.

Иногда Учитель возвращался не скоро — в порванной одежде, с лицом покрытым синяками, и это означало, что сегодня ему не очень повезло в состязании с разъяренным торговцем. Это-то Учителю и не нравилось — ему хотелось, чтобы все происходило с меньшим риском. И через некоторое время они переключились на автобусы. В переполненном салоне всегда можно было изучить содержимое чужих карманов, не боясь, что это слишком быстро обнаружится. Шайка обступала жертву со всех сторон, устраивая неимоверную давку, а Учитель тем временем освобождал карманы несчастного от бумажника, часов и прочих предметов, исчезновение которых человек обнаруживал не раньше, чем через несколько остановок, когда воришек уже и в помине не было.

Но в один из дней Учителя в самый ответственный момент кто-то толкнул под руку, жертва всполошилась, и вот тут-то и обнаружилось неудобство «работы» в автобусе — некуда было бежать, салон с закрытыми дверями превратился в ловушку, и пока автобус доехал до следующей остановки и двери открылись Учитель был изрядно помят, а его товарищи даже не могли прийти на помощь, потому что был между ними уговор: никогда и ни при каких обстоятельствах не показывать, что они знакомы, что они заодно.

После того случая Учитель, отлежавшись, в очередной раз сменил тактику. Теперь они действовали на улице в толпе, там, где много магазинов с яркими витринами. Прохожий в таких местах не очень-то следит за своими карманами, слишком уж увлечен разглядыванием витрин, — и тут не зевай, бери его голыми руками. Действовали так: Черпак и Дылда, помощники Учителя, прикрывали его с двух сторон от случайных взглядов прохожих, а он тем временем извлекал из кармана невнимательной жертвы кошелек. Иногда работали и поодиночке — у прилавка в магазине, когда там возникала толчея. Каждый действовал самостоятельно, а к полудню, когда дневной зной разгонял людей по домам, и для «работы» воровской шайки не было условий, собирались в условленном месте, в парке, чтобы разделить добычу между всеми участниками.

Черпаку в этот день не повезло. Он увязался за франтоватым господином, по виду — настоящим джентльменом, и несказанно обрадовался, когда извлек из его кармана роскошный бумажник. Но каково же было его разочарование, когда в укромном месте, открыв бумажник, он обнаружил в нем всего одну рупию и несколько мелких монет. Эта добыча оказалась единственной за весь день, и Черпак, направляясь к месту сбора, пребывал в дурном расположении духа. Предчувствие не обмануло его — товарищи его оказались удачливее, и над ним посмеялись. И хотя насмешки не были злыми, каждый понимал, что воровской азарт — дело случая, Черпак чувствовал себя неважно.

— Этот тип был одет, как настоящий джентльмен, — оправдывался он. — Кто же мог подумать, что у него нет денег.

— У джентльменов сейчас ветер в карманах свищет, — сказал наставительно Учитель. — Они и сами поглядывают по сторонам — что у кого украсть. Надо держать курс на торговцев.

Он извлек из кармана толстую пачку банкнот и небрежно бросил ее в общую кучу, куда все члены шайки складывали добычу.

— Вот это да! — присвистнул Дылда. — Сколько же там денег?

— Почти тысяча рупий, — сказал Учитель, наблюдая за тем, какое впечатление произвели его слова. — Так надо работать, ребятки.

Он пересчитал деньги, часть роздал товарищам, остальные забрал себе. Хотел сказать что-то, и вдруг насторожился, повернул голову. За деревьями, совсем близко, сидел на скамейке мальчишка.

— Нас, кажется, подслушивают, — шепнул Учитель.

Все разом повернули головы.

— Ничего страшного, — успокаивающе протянул Черпак. — Это, наверное, школьник. Выгнали из класса — вот он и укрылся в парке.

— Ты так считаешь? — заинтересованно спросил Учитель.

— Конечно. Вон у него и сумка с книгами…

— Так, может, примем в свою школу? — усмехнулся Учитель.

Черпак вскочил поспешно.

— Сейчас я с ним поговорю.

— Только не спугни его.

Черпак сел на скамью, совсем рядом с мальчишкой, но тот головы не повернул, сидел, задумчиво глядя куда-то в сторону.

— Чего это ты здесь расселся? — попытался завязать беседу Черпак.

Рошан — а это был он — взглянул молча на своего соседа по скамье и, не ответив ничего, отвернулся.

— Ты что, не хочешь разговаривать со мной? — оскорбился Черпак. — Убирайся отсюда!

— Не пойду я никуда, — буркнул мальчик.

— А это мы сейчас посмотрим! — завелся Черпак.

Он схватил Рошана за плечо, но тут Учитель, наблюдавший за происходящим из-за дерева, вразвалочку подошел к скамье и сказал лениво:

— Ну чего ты привязался к мальчишке? Иди отсюда!

— Он грубит!

Учитель оттолкнул с силой Черпака, бросил через плечо презрительно:

— Я же сказал: не трогай мальчика!

Рошан взглянул на своего защитника с благодарностью.

— Тебя как зовут? — спросил Учитель.

— Рошан.

— Хорошее имя. А почему ты сидишь здесь?

— Я ушел из школы.

— Почему?

— Не хочу учиться там.

Учитель посмотрел на мальчика с интересом.

— Правильно делаешь. Что толку сушить в школе мозги, когда есть возможность жить в свое удовольствие. Кстати, может, поедим мороженого?

— У меня нет денег.

— Какая чепуха! — рассмеялся Учитель и достал из кармана пачку банкнот. — Вот, смотри, сколько их у меня. Пойдем, я угощаю. Только не забудь сумку книгами — она нам еще пригодится.

Купив мороженое, они устроились в тени.

— Ты славный парень, — сказал Учитель. — Если хочешь, я могу взять тебя в нашу компанию.

— А что за компания?

— У нас собрались веселые и лихие люди, которые любят свободу, развлечения и у которых всегда водятся деньги.

— Но у меня нет денег.

— Будут! — убежденно сказал Учитель. — И очень много, поверь. Мы — такие умельцы, что деньги у нас не переводятся.

— Я не умею ничего делать.

— Научишься, причем очень быстро. Мы поможем.

— Я согласен, — кивнул Рошан, уплетая мороженое. Этот человек ему определенно нравился.

Через час Рошан уже стоял на оживленной улице, держа в руке картонную коробку, на которой было написано от руки: «Благотворительная лотерея. Выигрыш — 50 рупий. Билет — бесплатно». Рядом, в тени дерева, устроился Учитель.

Прохожие шли, читали надпись на коробке и на последней фразе вскидывали изумленно брови, но мальчишка, державший в руках коробку с лотерейными билетами, был настолько серьезен и невозмутим, что мысль о возможном розыгрыше тут же исчезала. Один из прохожих — важный господин в очках и с портфелем — подошел ближе, поинтересовался:

— А что это за лотерея, малыш?

— Благотворительная лотерея. В помощь жителям Бангалора. Организована властями штата. Выигрыш — пятьдесят рупий, — затараторил Рошан.

Учитель кивал ему ободряюще.

— И что — билет можно взять бесплатно? — спросил господин недоверчиво.

— Конечно, ведь лотерея благотворительная.

Прохожий, хоть и не слышал прежде ничего подобного, взял в руки билет — сложенный вчетверо обычный лист бумаги, развернул его несмело и сказал, показывая листок Рошану.

— Здесь написано: «Пятьдесят рупий».

— Отлично! Вы выиграли! — затараторил Рошан. — Поздравляю вас!

Он порылся в карманах и извлек оттуда банкноту в сто рупий.

— У вас не будет со ста рупий сдачи? У меня только крупные банкноты.

— Сейчас посмотрю! — сказал прохожий поспешно, еще не до конца веря в выпавшую ему удачу.

Он протянул Рошану пятьдесят рупий, получив взамен сотню, и пошел, счастливый, и только пройдя квартал, подумал, что дал маху — можно было сыграть еще, ведь лотерея бесплатная. Но возвращаться не стал, и правильно сделал, потому что сразу, как только он ушел, Учитель взял Рошана за руку, и они вдвоем скрылись в переулке.

— Видишь, как все просто, — сказал Учитель. — Ты за пять минут заработал пятьдесят рупий.

Рошану было непонятно, как можно заработать пятьдесят рупий, если тебе дают пятьдесят, а ты отдаешь сто, но спрашивать у Учителя постеснялся — тот ведь был человек взрослый и знал, что говорил.

А прохожий, «выигравший» пятьдесят рупий, очень скоро обнаружил, что его провели. Расплачиваясь в магазине за покупку, он извлек из бумажника сто рупий, которые дал ему Рошан, и только сейчас обратил внимание на ее странный вид: была она непривычно плотной на ощупь и к тому же рисунок выглядел нечетко, словно был смазан, а причину легко было установить, присмотревшись повнимательнее: просто банкнота была нарисована обычным карандашом на листе ватмана, обрезанного под размер настоящей банкноты. Такой ватман продавался во всех писчих лавках по полторы рупии за пачку.

НОВАЯ ЖИЗНЬ РОШАНА

Старый Абдул был поражен, когда вечером, вернувшись домой, Рошан протянул ему пять рупий.

— Откуда это у тебя?

— У нас в школе открыли новый класс, — сказал Рошан. — Там не только учатся, но и работают.

— И что же вы там делаете?

— Все подряд, — ответил Рошан неопределенно.

Он не хотел говорить о том, что ушел из школы. Пусть уж дядя Абдул пока пребывает в неведении. А о своих новых друзьях Рошан ему еще когда-нибудь расскажет. Не сейчас, позже.

Новая жизнь Рошану нравилась. Не надо было сидеть в классе, отвечать у доски, и никто из новых друзей не расспрашивал его о том, кто его родители.

Учитель, Черпак, Дылда — все они оказались хорошими ребятами, с ними было легко и весело.

Большую часть дня Рошан проводил с Учителем. Они еще некоторое время занимались распространением «лотерейных билетов», но однажды их едва не схватили, и Учитель придумал для них новое занятие.

Теперь Рошан прохаживался перед главным входом в парк и, потрясая в руке пачкой самодельных билетов, кричал громким голосом:

— Входные билеты! Одна рупия за пару! Полрупии за человека! Покупайте! Покупайте входные билеты!

Во все времена вход в парк был бесплатный, но Рошан имел вполне благопристойный вид, и люди платили деньги, даже не задумываясь о том, почему они должны приобретать билеты. Если поблизости появлялся полицейский, Рошан уходил в боковую аллею, где его поджидал Учитель, а через некоторое время возвращался к главному входу. Выручка за день набегала приличная, но Рошану почти ничего не оставалось.

— Ты ведь еще только учишься, — пояснял Учитель. — Я трачу на тебя время и силы. Вот когда наберешься опыта — будешь получать, как все остальные.

Но Рошан был рад и тем нескольким рупиям, которые ему доставались, — так он мог помочь дяде Абдулу.

Где проводили дни Черпак и Дылда, Рошан не знал. Они появлялись в конце дня, выкладывали из карманов деньги, после этого считали, делили заработанное и играли в карты.

Однажды Черпак предложил Рошану сыграть с ним, мальчик отказался было, но Черпак пожал плечами:

— Вот чудак! Тебе разве не нужны деньги? Ведь ты запросто можешь выиграть еще несколько рупий в дополнение к тем, что у тебя уже есть.

Рошан согласился, и через пять минут он уже расстался с деньгами, которые у него были.

— Ничего, не переживай, — успокоил его Черпак. — Завтра заработаешь еще.

Но и на следующий день Рошан проиграл, а вскоре оказался и должен. Теперь все деньги, получаемые из рук Учителя, он сразу же отдавал Черпаку в погашение долга.

— Когда ты расплатишься со мной окончательно? — спрашивал Черпак.

— У меня нет денег.

— Продай что-нибудь из своих вещей.

— Что же я продам, если у меня нет ничего?

— А книжки?

— Какие книжки?

— Учебники. Все равно ты в школу не ходишь.

Это была неплохая идея. Рошан сразу же ее оценил. За учебники, наверное, можно было получить неплохие деньги.

— Я попробую, — сказал он.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ШКОЛУ

Книжная лавка располагалась на той же улице, что и школа, в которой прежде учился Рошан.

Утром, прихватив с собой учебники, купленные для него дядей Абдулом, мальчик направился по знакомому адресу. В лавке было опрятно и уютно, пахло книгами, которые во множестве стояли на полках. Разноцветные корешки книг притягивали его взор, но он пришел сюда не покупать, а продавать.

Лавочник осмотрел предложенные ему учебники, пожал плечами:

— Если хочешь, я могу дать тебе за них половину цены.

— Но они же совсем новые!

— Любая вещь, даже только вчера проданная, на следующий день перестает быть новой. Поэтому — полцены, если хочешь, чтобы я взял у тебя эти книжки.

Кто-то тронул Рошана за руку. Он обернулся и увидел Рамеша.

— Вот ты где! — сказал Рамеш. — Покупаешь книжки, да?

— Не покупаю, а продаю.

— Продаешь? Зачем?

— Мне нужны деньги.

— А школа?

— Я не пойду туда больше. Никогда!

Рамеш поморщился.

— Что же ты, решил не учиться? — спросил он. — Не глупи!

— Мне там нечего делать! — отрезал Рошан. Старые обиды поднялись в его душе, и он готов был выплеснуть их на друга. — Что с того, что я буду учиться? Разве моя жизнь изменится? — он махнул рукой. — Ты же слышал, как меня называют в школе — «подкидыш». И как бы я ни старался, для них я всегда буду «подкидышем». Не хочу я туда возвращаться. У меня сейчас новые друзья, отличные ребята, вот с ними мне хорошо.

Рамеш неожиданно протянул свою сумку с учебниками Рошану.

— Возьми их и тоже продай! — сказал он с горечью и вышел на улицу.

Рошан растерянно смотрел ему вслед, потом сгреб с прилавка обе сумки и бросился вдогонку за другом.

— Рамеш! — окликнул он его. — Ты что, обиделся?

— Ты был мне как брат, — сказал Рамеш, торопливо шагая по улице и не оборачиваясь. — А теперь меня бросил, нашел себе новых друзей.

Рошан вздохнул.

— Ты и остался моим другом, — произнес он примирительно. — Честное слово. Ну почему ты сердишься?

— Я хочу, чтобы ты вернулся.

— В школу?

— Да.

— Хорошо, я согласен.

Рамеш резко остановился.

— Согласен? Идем в школу?

— Да.

Они обнялись.

— Ты не бойся их, — сказал Рамеш. — Пусть только попробуют тебя обидеть.

— А я их не боюсь.

Класс встретил их настороженной тишиной. Рошан с Рамешем прошли к своей парте, вошел учитель, и все встали.

— Садитесь, — сказал учитель.

Он готов уже был отвернуться к доске, но один из учеников, тот самый, с которым в прошлый раз подрался Рошан, сказал со своего места:

— Господин учитель! Рошан пришел!

Учитель повернул голову.

— А, явился, — буркнул он. Его голос не предвещал ничего хорошего. — Встань! Где ты пропадал все эти дни?

— Он болел! — выпалил Рамеш.

— Помолчи! Я не тебя спрашиваю.

Рошан молчал.

— Принесешь завтра записку от своего дяди.

— А еще он порвал мою книжку! — сказал из-за своей парты маленький ябедник. — Вот посмотрите, господин учитель, целых шесть страниц.

— Это не я! — возмутился Рошан.

Ответом ему была оплеуха учителя.

— Молчать! Возьми свои вещи — и отправляйся на последнюю парту! Всю неделю будешь сидеть там!

Рошан схватил сумку с учебниками и выбежал из класса. Он не мог сдержать слез, но позволил себе расплакаться, только когда очутился на улице.

ГИБЕЛЬ РАМЕША

Рошан не ушел далеко от школы, сел в траву за школьными воротами. Здесь, в тени деревьев было прохладно и тихо, можно было сидеть долго-долго. Обида не отпускала мальчика, его сегодня впервые в жизни ударили, и Рошан подумал вдруг, что неплохо было бы посчитаться со своим обидчиком. Ведь это все из-за него, из-за ябеды. Черный комок злости заставлял учащенно биться его сердце.

Солнце поднялось к зениту, тень ушла и спряталась под самым деревом, оставив Рошана на солнцепеке. Он готов был уже все бросить и уйти, но вдруг в школьном дворе зазвенел звонок — уроки закончились. Рошан вскочил и запрыгал по траве, чтобы размять затекшие ноги, повернулся — и увидел своего врага.

Тот прошел совсем рядом, в нескольких метрах от Рошана, не заметив его, и теперь удалялся, помахивая как ни в чем не бывало портфелем.

Рошан сжал кулаки и готов был уже броситься за ним, но кто-то схватил его за руку, и так неожиданно, что он вздрогнул. Это был Рамеш.

— Не надо! — сказал Рамеш. Он все понял и хотел удержать друга.

— Что — не надо?

— Не трогай его.

— Я посчитаюсь с ним! — пробормотал возмущенный Рошан, а в глазах — ни жалости, ни тени сомнения.

— Не надо.

— Пусти!

Рошан выдернул руку.

— Ты только сделаешь себе хуже, — сказал Рамеш. — Не надо. Как друга, тебя прошу, как брата.

Он и не подозревал, как был сейчас близок к истине.

Рошан не ответил, лишь махнул рукой и побежал догонять своего обидчика.

— Подожди! — Рамеш бросился следом.

Он был меньше, послабее и бегал похуже и поэтому быстро отстал. Он еще видел Рошана впереди, но расстояние между ними непрерывно увеличивалось. Вот на перекрестке Рошан повернул за угол — и пропал. Задыхаясь от быстрого бега, Рамеш выскочил на перекресток, а справа прямо на него мчался легковой автомобиль. Рамеш еще успел повернуть голову встретиться взглядом с шофером и прочесть в его глазах ужас и осознание непоправимости происходящего — и сразу же удар. Рамеша подбросило, он рухнул на капот и сразу же сполз с него, оставляя неровный алый след…

Рошан услышал скрип тормозов и удар, обернулся — Рамеш уже лежал на земле — и бросился к другу. Сбежались люди, Рамеш еще дышал, и его решили отвезти в больницу на этом же автомобиле. Рошан прорвался в машину, сел на заднее сидение. Его хотели высадить, но он истошно закричал:

— Это мой брат! Брат! — и его оставили в машине — брат так брат.

Он всю дорогу до больницы поддерживал голову Рамеша. Тот был без сознания, и Рошан шептал, словно пытался разбудить спящего:

— Рамеш! Посмотри на меня! Ну, что же ты! Посмотри, я прошу тебя!

Из головы Рамеша текла кровь, и руки Рошана вскоре стали красными от нее, но он ничего не замечал.

В приемном покое их опять пытались разлучить, но Рошан вновь закричал:

— Это мой брат!

Он думал, что лжет сейчас, но это была ложь во спасение — он не хотел расставаться с Рамешем и был так решителен, что ему разрешили, в нарушение всяких правил, присутствовать в операционной, лишь спросили:

— А кто родители?

— Это сын судьи Махеша Капура, — ответил Рошан.

Родители Рамеша приехали через четверть часа. Малти вбежала в палату, где лежал ее сын, следом вошел Махеш, и они склонились над кроватью, а доктор стоял рядом — мрачный и молчаливый. Рамеш по-прежнему был без сознания, ему забинтовали голову, и из бинтов был виден лишь заострившийся нос.

— Рамеш! — звала Малти. — Сынок!

Доктор отвернулся к окну, словно происходящее его не касалось.

— Это очень опасно? — спросила его Малти, но он промолчал и даже не обернулся.

— Вы разве не слышите? — вспылил Махеш, его покоробило бездушие доктора. — Почему вы молчите?

Доктор обернулся, и они увидели на его лице слезы — он плакал и потому отворачивался, и эти слезы все сразу объяснили Малти. Она в одно мгновение лишилась сил и опустилась на пол, Махеш хотел ее поддержать, но она замотала головой, забормотала:

— Нет! Нет! Так я буду ближе к нему, к моему мальчику!

Это бормотание напоминало бред безумной. Малти наклонилась к сыну, прижала его голову — и вдруг вскрикнула и забилась. Доктор бросился к ней, чтобы помочь, думая, что это нервный срыв, но тут его взгляд упал на Рамеша — он был мертв. Мать первой обнаружила это и потеряла сознание. Ее привели в чувство, и доктор сказал Махешу, пряча глаза:

— Ее надо немедленно увезти отсюда.

— Да-да, — бормотал Махеш, который сейчас совсем не был похож на уверенного и сильного человека, каким был обычно.

Доктор помог им спуститься к машине, сейчас он хотел только одного: чтобы мать умершего ребенка поскорее отвезли домой. Рошан шел следом — он все время был рядом, никем не замечаемый, и только уже у самой машины, когда Малти усадили на сиденье, а Махеш сел за руль, доктор сказал голосом немного удивленным, показывая на Рошана:

— Господин Капур! А разве ваш сын не едет с вами?

Махеш вздрогнул, обернулся, его взгляд наткнулся на Рошана, и он сказал, вглядываясь в лицо мальчика:

— Вы ошиблись, доктор. Это не мой сын.

ВСТРЕЧА

Рошан в школу не вернулся. С новыми друзьями — Учителем, Черпаком и Дылдой — ему было лучше. Никто в этой компании не расспрашивал его о прошлой жизни, никто не дразнил подкидышем.

По утрам Рамеш, как обычно, брал сумку с учебниками, прощался с дядей Абдулом, выходил из дома — как делал это всегда, когда шел в школу, — но, пройдя один квартал, поворачивал за угол и бежал к парку, где собирались его новые друзья. Учитель рассылал своих подопечных с уговором встретиться здесь во второй половине дня, а сам с Рошаном отправлялся в город, «на работу», как он сам говорил. Они «работали» на базаре. Учитель научил мальчика подходить к торговцам и просить у них денег, которые Рошан якобы потерял и теперь ему не на что позавтракать в школе. Торговцы деньги давали редко, чаще отказывали, бывало даже с грубостью, но Учитель, в этот момент стоявший за спиной торговца, подмигивал Рошану ободряюще, давая понять, что все идет как надо и расстраиваться по случаю отказа не стоит. Позже, когда они уходили с базара, Учитель вытаскивал из карманов толстые пачки денег, которых с утра у него не было, это Рошан знал твердо, и, показывая мальчику, говорил:

— Они жадничают, эти торговцы, да? Не дают тебе денег? Ничего, малыш, мы сами возьмем то, что нам причитается.

И весело смеялся, Рошан не мог понять, откуда Учитель берет эти деньги, но не пытался расспрашивать. Однажды, правда, спросил, а тот отшутился и тут же перевел разговор на другое.

После полудня все собирались в парке. Денег приносили помногу, складывали в общий котел, после чего Учитель делил добычу. Доставалось всем, и Рошану в том числе, а после дележа расставались до завтрашнего дня.

Рошан домой не спешил, ждал, пока в школе закончатся уроки, и бродил по городу. Он покупал себе лепешку на деньги, полученные от Учителя, шел неспеша по улицам, держась в тени деревьев. Если ему хотелось пить, он заходил в первый попавшийся двор, где была колонка, и пил студеную воду из крана. Его никогда не прогоняли — выглядел он довольно аккуратно и скромно.

В одном из дворов хозяйка дома подозвала его и спросила, глядя на него с улыбкой:

— Жарко?

Рошан кивнул и тоже улыбнулся в ответ.

Двор был уютен и тих, женщина сидела в тени большого дерева, перебирая четки.

— Как тебя зовут?

— Рошан.

— Красивое имя. Ты знаешь, что оно означает?

— Нет, госпожа.

— «Светлый». Наверное, родители тебя очень любят.

Рошан вздрогнул, улыбка исчезла с его лица.

— Что случилось? — женщина обеспокоенно подалась вперед.

— У меня нет родителей. Ни папы, ни мамы.

Он, казалось, готов был расплакаться. Женщина взяла его за руку, притянула к себе, стараясь сгладить неловкость.

— Извини меня, — произнесла она и вздохнула.

— У меня даже друга сейчас нет, — зачем-то сказал Рошан. — Был — и умер.

— Умер? — женщина отстранилась, вглядываясь в лицо мальчика.

— Да, умер. Его сбила машина.

Он уже плакал, слезы катились по его лицу, и женщина снимала их легкими ласковыми движениями, напоминающими поцелуи матери.

— Не надо, — просила она. — Не плачь. Потерять — это всегда очень больно, я знаю. Но не надо плакать.

Ее голос был как голос матери — успокаивающе-нежен. Рошан прижался к женщине, затих.

— Вот видишь, — сказала она. — Все прошло. Боль уходит, о ней забываешь через некоторое время.

Она лгала сейчас, но не могла сказать мальчику, что боль не уйдет совсем, будет жить всегда и время от времени напоминать о себе.

— Я пойду, — сказал Рошан. — Спасибо вам.

Он пошел к воротам и уже на улице обернулся. Женщина по-прежнему сидела в кресле, глядя ему вслед задумчиво-печально. От дверей дома ее позвала служанка:

— Мисс Мина!

Женщина вздрогнула и обернулась.

— Господин Джагдиш просит вас подойти к телефону.

— Иду, — сказала Мина, обернулась к воротам, но мальчика там уже не было.

УЧИТЕЛЬ ПОПАДАЕТ В ПЕРЕДЕЛКУ

И все-таки прогулки по базару добром не кончились. Учитель с Рошаном по-прежнему приходили с утра на рынок, Рошан выпрашивал у торговцев деньги, в то время как Учитель ужом скользил между базарными рядами, и так все сходило ему с рук до тех пор, пока однажды, в самый ответственный момент, когда пухлая пачка денег уже перекочевала из кармана лавочника, отвлекаемого Рошаном, в руки Учителя, кто-то из окружающих, заметив неладное, истошно закричал:

— Вор! Держите вора!!!

Учитель, не выпуская денег из рук, перепрыгнул через прилавок, и успел бы скрыться, наверное, но вокруг было слишком много людей, они из хаотичной массы, какой обычно бывает толпа, в мгновение ока превратилась в непроходимую стену, и Учитель вдруг понял, что на этот раз ему не уйти.

Рошана оттеснили, так что он даже не видел, что происходит, до него доносились только возгласы откуда-то из глубины толпы.

Оставшийся без денег торговец обнаружил наконец пропажу, негодующе воздел к небу руки и перелез через прилавок, поближе к Учителю, к которому уже вплотную подступала толпа, рассчитывая поучаствовать в расправе.

И вдруг случилось неожиданное. Учитель издал крик, больше похожий на вопль безумца, и лицо его было страшно в этот миг: глаза, казалось, вот-вот должны были выскочить из орбит, изо рта пошла пена, — и толпа отхлынула, потому что в следующий момент в руке Учителя блеснуло лезвие ножа. Учитель бежал на людей, размахивая ножом, и вид его был так ужасен, что толпа дрогнула, расступилась на миг, Учитель проскользнул в образовавшуюся брешь и через мгновение исчез среди зевак, словно его и не было здесь, и только теперь обворованный торговец понял, что денег он лишился окончательно, запричитал, но ничего уже поправить было нельзя.

Рошан, слившись с толпой, ушел с базара и направился к парку, надеясь встретить там исчезнувшего Учителя. Ему было плохо сейчас, потому что неожиданно открылась неприглядная истина: то, о чем он смутно догадывался все время, но во что не смел поверить, вдруг прояснилось: Учитель — вор, а он, Рошан, Учителю помогал, и получалось, что они заодно.

Никого не было в парке, Рошан просидел на скамейке часа два, прежде чем пришел Черпак, чуть позже — Дылда, а там и Учитель появился, хлопнул Рошана по плечу, спросил как ни в чем не бывало:

— Ну ты как? В порядке?

Но сейчас его вопросы и его прикосновение были мальчику неприятны. Учитель, наверное, заметил это, поинтересовался:

— Что случилось?

— Мы воруем деньги, да? — спросил Рошан.

Черпак и Дылда посмотрели на Учителя. Тот засмеялся и сказал, потрепав Рошана по голове:

— Ты не совсем правильно все понимаешь, малыш. Вор — это тот, кто отбирает у бедных и слабых. Мы же всего лишь перераспределяем деньги богачей по справедливости. Вот ты, например, разве ты настолько богат, что тебе не нужны деньги? Нет, нужны. Вот ты их и зарабатываешь.

— Не зарабатываю, — сказал Рошан хмуро. — Ворую. Мне такие деньги не нужны.

— Хорошо, — с неожиданной для окружающих покорностью согласился Учитель. — Не нужны, так не нужны. Сегодня ты в дележе не участвуешь.

И засмеялся, но в его смехе веселья не слышалось, а в глазах прыгали злые огоньки. За спиной Рошана Дылда достал нож и показал его Учителю. Учитель качнул головой отрицательно.

— Рошан, милый, — сказал он мягко, — пойми одну простую вещь: тебе никто не поможет. В этом мире каждый за себя.

Рошан поднялся с лавки.

— Я ухожу, — сказал он. — И больше никогда не приду сюда.

— Воля твоя. Но если тебе понадобится наша помощь — приходи.

Рошан качнул протестующе головой и пошел прочь.

— Его нельзя отпускать, — зашептал лихорадочно Дылда. — Он всех нас продаст!

Он взглянул на Учителя, тот молчал. Дылда расценил молчание как согласие и побежал следом за уходящим Рошаном, доставая на бегу нож. Ему оставалось до мальчика метров пятнадцать, не больше, когда Учитель крикнул требовательно:

— Дылда! Стой! Назад!

Дылда вернулся, удивленный и раздосадованный.

— Зачем вы остановили меня, Учитель? — удивился он. — Ведь продаст он нас! Продаст!

— Этот не продаст, — буркнул Учитель. — Я его хорошо знаю.

Помолчал и добавил:

— Жалко, что он ушел. Мне с ним хорошо работалось.

Они не знали сейчас, что их пути с Рошаном еще пересекутся.

РОШАНА ПРЕСЛЕДУЕТ ПОЛИЦИЯ

Рошан перестал появляться по утрам в парке, где собирались Учитель и его компания, но в школу по-прежнему не ходил, слонялся по улицам, разглядывая витрины магазинов и прохожих. Дядя Абдул не догадывался ни о чем, провожал Рошана до дверей, как делал это всегда, — его мальчик шел в школу, так думал он.

Совершенно неожиданно на Рошана обрушилось одиночество. После смерти Рамеша и разрыва с Учителем не осталось рядом с ним человека, который мог бы понять его. Был дядя Абдул, но как сказать ему, что не хочется идти в школу, где нет ничего кроме ежедневных обид и унижений. Сказать это — значит, расстроить старика, заведомо зная, что он ничем помочь не сможет. Пусть уж все идет как идет.

Днем, в самое жаркое время, Рошан выходил к городскому пруду. Здесь, в тени деревьев, у воды, дарящей прохладу, сидели люди, никто никуда не спешил, и Рошан среди них был как равный. Никто не спрашивал его, почему он не в школе, никому не было дела до него. Он кормил уток половиной лепешки, которую дядя Абдул давал мальчику с собой в школу, вторую половину съедал сам — и готов был пробыть здесь целую вечность, потому что уже научился ценить покой.

Но после полудня, когда солнце переваливало через зенит и в школе заканчивались уроки, надо было возвращаться домой. Рошан выбирал окольные пути, так ему было интереснее, и только уже перед самым домом выходил на ту улицу, которая шла от школы, чтобы дядя Абдул ничего не заподозрил.

В один из дней, когда Рошан уже направлялся домой и путь его пролегал через тенистый и опрятный квартал Бхарават с большими и просторными двух- и трехэтажными домами, прямо на него из переулка выскочил какой-то парень, едва не сбив его с ног, и уже было побежал дальше, но вдруг вернулся, признав своего. Это был Черпак. Очевидно, за ним гнались, так как выглядел он как загнанный зверь, которого беспощадные охотники долго и неотступно преследовали.

— Рошан! Друг! Выручай! — выдохнул Черпак.

По его лицу скатывались крупные капли пота, он тяжело дышал, с трудом переводя дух.

— Держи! — И он бросил Рошану какую-то сумку. — И беги, беги скорее отсюда!

— Что случилось?

— За мной гонится полиция!

И тут же где-то за деревьями раздалась трель полицейского свистка. Черпак присел, словно это был не свисток, а выстрел, и бросился прочь, оставив Рошана с сумкой в руках. В следующий миг из-за угла выбежали два полицейских. Рошан повернулся и помчался прочь.

— Вот он! — услышал он за спиной, но это лишь подстегнуло его.

Сначала он бежал по улице, потом свернул в переулок, вбежал во двор какого-то дома, перелез через забор в соседний двор и через минуту был уже на параллельной улице. Что-то подсказывало ему, что просто так убежать не удастся, надо запутывать преследователей, и не ошибся. Когда он оглянулся в очередной раз — увидел, что теперь за ним бежит лишь один полицейский, они в какой-то момент, потеряв Рошана из виду, разделились, наверное, а уж от одного-то убежать будет легче.

И вдруг обнаружил, что направляется прямо к своему дому, эта оплошность раздосадовала его, он свернул на боковую улицу и прибавил скорость. Полицейский свисток за его спиной был для него сейчас страшнее волчьего воя.

Он ошибся все-таки, выбирая направление. Удаляясь от дома и дяди Абдула, Рошан сейчас приближался к центру, и свою оплошность он обнаружил, лишь когда увидел полицейскую будку, каких в центре было немало. Из будки Рошану наперерез выскочил полицейский.

Мальчик остановился, оглянулся — второй полицейский был уже совсем близко. У Рошана оставалось лишь мгновение на то, чтобы бросить сумку, которую дал ему Черпак, бросить и сказать, что это не его сумка, но он в азарте бегства не додумался до этого, а в следующий миг было уже поздно — подбежавший полицейский схватил его за руку и выдохнул, утомленный погоней:

— Ну что, воришка, попался?!

В ПОЛИЦЕЙСКОМ УЧАСТКЕ

Полицейский офицер, допрашивающий Рошана, был до безобразия толст. Ему нелегко, наверное, приходилось в такую жару, и он обмахивался грязным, давно не стиранным платком, но это ему почти не помогало. Толстяк отдувался, шумно вздыхал и вид имел крайне печальный.

— Итак, ты похитил эту сумку с деньгами, — уже в десятый раз начал фразу офицер.

— Я не воровал! — тоже в десятый раз ответил поспешно Рошан.

Толстяк вытер платком лицо и постучал ребром ладони по столу.

— Послушай меня, мой хороший, — сказал он. — Ты еще слишком мал, чтобы обманывать. Понимаешь? Таких, как ты, я вижу перед собой ежедневно десяток, не меньше. И каждый юлит, изворачивается. Тьфу, смотреть тошно! Я так думаю: уж если украл — отвечай за это.

— Я не воровал! — воскликнул Рошан с мольбой. — Я домой шел…

— Господин Джавад! — крикнул неожиданно офицер.

Дверь кабинета приоткрылась и в образовавшемся проеме показался невысокий щуплый человек в чалме. Чалма для этого человека была, пожалуй, великовата.

— Проходите, господин Джавад, — пригласил офицер, извлекая тем временем откуда-то из-под стола ту самую сумку, с которой задержали Рошана. — Это ваша сумка?

— Да, она самая! — выдохнул Джавад обрадованно. — Ах, как я вам благодарен!

Он протянул было руку к сумке, но офицер сумку не отдал, махнул ею в направлении Рошана.

— А этого молодого человека вы знаете? — спросил он.

Джавад всмотрелся в лицо мальчика, пожал плечами:

— Я не видел его никогда раньше.

— Вот как? — удивился офицер.

Он опять спрятал сумку куда-то под стол, отчего Джавад несказанно встревожился.

— Вы подумайте, — посоветовал офицер. — Может, и вспомните.

Джавад подумал вдруг, что запросто может сейчас лишиться своей сумки и денег, сказал поспешно:

— Да, да! Возможно, я что-то и вспомню!

— Итак, вы стояли на автобусной остановке. Так? — спросил офицер.

— Так! — согласно кивнул Джавад.

— Свою сумку с деньгами вы положили на скамью. Так?

— Так!

— И когда обернулись — ее на скамье не было.

— Не было!

— А была она в руках человека, который стремительно убегал в сторону квартала Бхарават. Так?

— Так!

— И этим человеком был вот этот мальчишка. Так?

Джавад с сомнением посмотрел на Рошана.

— Тот, по-моему, был выше ростом, — пробормотал он.

Офицер шумно вздохнул и откинулся на спинку стула. Он хотел сказать этому коротышке, что при его малом росте любой школьник покажется ему великаном, но промолчал.

— Да, точно, тот был выше, — повторил Джавад.

— Я вас понял, — буркнул офицер. — Вы можете идти. Я вызову вас, когда это будет необходимо.

— А моя сумка?

— Что ваша сумка?

— Разве вы мне ее не отдадите?

— Отдадим. Но не сейчас. Пока что она является вещественным доказательством и приобщена к делу. Вот когда мы найдем преступника, изобличим его, докажем ему свое обвинение на суде — тогда можете ее забирать.

— Это, наверное, займет немало времени?

— Конечно. Но вот если бы преступник нашелся быстро…

Офицер посмотрел Джаваду в глаза.

— …то все ускорилось бы необыкновенно. Так что всмотритесь еще разок в этого мальчишку. Он задержан с вашей сумкой в руках. Может быть, вы все-таки его видели там, на остановке?

Джавад заколебался. Ему очень хотелось ускорить дело.

— Нет, — сказал он после долгой паузы. — Это был не он.

— Что ж, тогда до свидания, — произнес поскучневший офицер. — Я вас вызову.

Он закрыл дверь, вернулся к столу.

— Вы меня отпускаете? — спросил Рошан.

— Нет, мой дорогой. Для тебя все еще только начинается.

— Но я не виноват! Я не воровал!

— Ты сам, возможно, и не воровал. Украл твой сообщник, который и передал тебе сумку. Значит, отвечать тебе все равно придется. Ведь ты в шайке, да? Кто у вас главарь?

— Я не виноват, — сказал Рошан и заплакал.

— Плакать не надо, — буркнул офицер. — Слезы делу не помогут. Тебе, дружок, от тюрьмы не отвертеться.

53. «НУЖЕН АДВОКАТ!»

Старый Абдул почернел от горя, узнав о случившейся с Рошаном беде. Первым делом он отправился в полицейский участок, но с Рошаном ему встретиться не дали, сказали, что не положено, и только после долгих слезных просьб его провели в кабинет полицейского, который занимался этим делом.

Полицейский офицер хмуро смотрел на сидящего перед ним старика. Он уже привык к подобным сценам, и вряд ли слезы и увещевания могли бы тронуть его сердце. Абдул умолял отпустить мальчика, говорил, что произошла, видимо, какая-то ошибка, случайное совпадение, а офицер тем временем перебирал равнодушно на столе бумаги, давая старику возможность выговориться. Потом, словно прошел кем-то четко отмеренный промежуток времени, офицер оборвал речь Абдула резким движением руки, произнес тоном, который показывал, что дело уже решено и пересмотру не подлежит:

— Мы задержали этого мальчишку с ворованной сумкой в руках. Хозяин сумку опознал, так что сомнений у нас на этот счет нет. Правда, мальчишка говорит, что он не воровал, что сумку ему передал какой-то Черпак — человек, имени которого он не знает, знает только кличку. Что ж, мы Черпака этого будем искать, но с вашего Рошана это ответственности не снимает. Он — член преступной шайки…

— Нет! — воскликнул Абдул.

Но офицер продолжал невозмутимо:

— …и его будут судить. Дело слишком ясное, чтобы с ним возиться долго. Так что суд близок.

— Суд? — переспросил Абдул потерянно.

Непоправимость происходящего вырисовывалась для него все явственнее.

— Суд состоится примерно через неделю, — сказал офицер. — Думаю, к тому времени мы успеем все закончить.

— Он же не виноват! — прошептал старик.

Офицер поморщился и поднялся из-за стола.

— Извините, но у меня нет времени…

Он открыл дверь, давая понять, что Абдул должен уйти.

Уже на улице старик понял, что обязательно должен побывать в суде. Прямо сейчас, не откладывая. Если все будет зависеть от судьи — так почему бы не поговорить с ним, не объяснить, что произошла ошибка и лишь бездушие полицейских не позволяет восстановить истинную картину происшедшего.

В здании суда было пустынно и тихо. От старых стен исходила прохлада. Абдул прошел по коридору и лишь в самом конце, за приоткрытой дверью кабинета он увидел человека. Поздоровался степенно, спросил, имеет ли он дело с судьей или с кем-то другим. Его собеседник улыбнулся едва заметно, сказал, что он не судья, а секретарь суда, это вещи разные, но для Абдула было все равно: его собеседник работал в суде, и, следовательно, от него можно было ждать помощи.

Абдул рассказал все, что знал, без подробностей, правда, но подробности и не нужны были, по его разумению, ведь главное — это то, что его мальчик не виноват ни в чем и надо лишь эту истину донести до членов суда, и тогда все устроится наилучшим образом. Секретарь слушал его молча, не перебивая, и такая благожелательность была в его взгляде, что в какой-то момент Абдул подумал, что был он прав, здесь ему помогут, и уже решил не продолжать более свою речь — и так ведь все ясно, а когда замолчал, секретарь спросил его, все так же благожелательно глядя в глаза старику:

— А чем я могу вам помочь, дедушка?

И только теперь Абдул понял, что ошибся. Сердце его сжалось, а секретарь продолжал:

— Полиция передаст нам это дело, будет суд.

— Все-таки суд будет? — спросил Абдул потерянно.

— Конечно, будет.

— И… что?..

— Если ваш мальчик виновен…

— Он не виновен!

— Вот суд и определит — виновен он или нет.

Здесь было то же бездушие, и никто не мог помочь Абдулу. Вид у старика был так несчастен, что секретарь вздохнул, не выдержав, и сказал:

— Вы не отчаивайтесь заранее, прошу вас. Все еще может по-разному повернуться, и так, и эдак. Найдите хорошего адвоката, чтобы в суде было кому вашего мальчика защищать. Быть может, он сумеет доказать его невиновность.

— Вы так думаете? — спросил Абдул с надеждой.

— Да. Хороший адвокат — это уже половина дела.

Абдул ушел из суда окрыленный. Ему не удалось отстоять Рошана, но сейчас у него хотя бы появилась надежда.

АДВОКАТ ДЖАГДИШ

Очень скоро Абдул выяснил, что найти хорошего адвоката — не самое сложное дело. Гораздо сложнее найти деньги, чтобы заплатить гонорар. Это было неожиданное и, похоже, непреодолимое препятствие. Старик пытался выяснить, нельзя ли где-нибудь найти адвоката подешевле, но ему объяснили, что дешевый адвокат — это выброшенные впустую деньги. Уж если его услуги оцениваются невысоко, то и помощи от него ждать не стоит. И когда все это Абдулу объяснили в Союзе адвокатов, куда он пришел за помощью, он почувствовал, как все рушится вокруг: мир рассыпался в прах с каждым новым словом его собеседника, и уже не оставалось надежды — даже призрачной.

Старик, безжизненное лицо которого было пасмурным, жестом остановил говорившего, поблагодарил за то, что ему уделили время. Кто-то заглянул в кабинет, собеседник Абдула сказал, обращаясь к вошедшему:

— Я сейчас освобожусь, подождите минуточку.

— Я пойду, — пробормотал Абдул. — Всего хорошего.

Вошедший в кабинет человек посторонился, давая дорогу старику. Абдул вышел на улицу. Он чувствовал слабость и не был уверен, что не упадет, если оторвется от стены, о которую опирался. С трудом добрался до скамьи и обессиленно опустился на нее. Ему не хотелось возвращаться в пустой дом. Дом, в котором нет Рошана.

Кто-то присел на скамейку рядом со стариком. Абдул повернул голову. Это был тот самый человек, которого он видел пять минут назад входящим в кабинет.

— Вам плохо? — спросил мужчина.

Абдул слабо махнул рукой.

— Мне рассказали о вашей беде, — сказал человек. — Я мог бы помочь вам.

— Вы — адвокат?

— Да.

— У меня нет денег на адвоката.

— Я знаю. Я помогу вам бесплатно.

Абдул качнул головой. Он уже знал, что бесплатным может быть только плохой адвокат.

— Почему вы отказываетесь? — удивился его собеседник. — Мне только что рассказали о вашем деле. Я вам сочувствую, поверьте. Сочувствую и хочу помочь. Они вряд ли смогут доказать вину вашего мальчика.

Старик обернулся и с недоверием посмотрел на говорившего.

— Вы так думаете? — с надеждой спросил он.

— Трудно сказать определенно, ведь я не знаком с делом подробно, но некоторые моменты вызывают у меня вопросы.

— Он не виноват! — с жаром произнес Абдул. — Я им всем об этом говорю, но они мне не верят! Как вас зовут, уважаемый?

— Мое имя Джагдиш.

— Ах, господин Джагдиш! Вы первый, кто отнесся к происшедшему с пониманием. Сейчас так нечасто можно встретить отзывчивого человека. Так вы поможете моему мальчику?

— Я постараюсь это сделать.

У старика опять появилась надежда.

Джагдишу понадобилось два дня, чтобы ознакомиться с делом. Он убедился, что это дело непростое. Улики были неоспоримы, хуже всего оказалось то, что Рошан был задержан непосредственно с этой сумкой в руках. Правда, потерпевший заявил, что сумку украл не он, а другой человек — выше и взрослее, но следствие стало разрабатывать версию о преступной шайке, и в этом случае показания потерпевшего Рошану помочь ничем не могли, потому что уже не имело значения: именно ли этот мальчик украл на остановке сумку, или какой-то другой. Украсть мог один, потом передать другому — все очень просто, по этому пути и шло следствие.

Сам Джагдиш в вину ребенка не верил. Преступников он на своем веку перевидал множество, попадались среди них люди разные, и такие были, о ком никогда не скажешь, что он способен на недоброе дело, а начнешь разбираться — и такое выясняется, что приходится потом недоумевать, как мог ему поверить, но в деле Рошана были моменты, которые подсказывали Джагдишу, что произошла ошибка. Такое бывало уже, Джагдиш в своей практике сталкивался с подобным, и его задачей было — найти те мелочи, зацепившись за которые, можно развалить позицию обвинения.

Абдул адвоката боготворил, он уверовал окончательно, что только этот человек может им помочь, и в день накануне суда даже напросился к адвокату домой — ему хотелось как можно дольше с ним пробыть, чтобы укрепиться в своей уверенности, набраться сил перед завтрашним днем.

Джагдиш угощал старика чаем, а жена адвоката, Мина, сидела у окна с рукоделием, почти не прислушиваясь к разговору за столом. Муж ей уже рассказывал о деле, которым сейчас занимается. Мина жалела несчастных мальчишку и старика и искренне хотела, чтобы Джагдиш помог этим людям. Он умный, он сможет.

— Все будет хорошо, вот увидете, — сказал Джагдиш.

— Я вам так благодарен, господин адвокат. Этот мальчик не виноват ни в чем. В его жизни и так было много несправедливости и страданий, зачем же ему еще страдать безвинно.

— Он ведь сирота, насколько я знаю.

— Да, пожалуй что сирота, — согласился Абдул. — Где-то, возможно, и живут его родители, но если он не с ними, то кто же он, как не сирота.

— Так его родители живы? — удивился Джагдиш.

— Этого я не знаю. Его бросили в лесу, ночью, там я его и нашел.

При этих словах Мина вздрогнула.

Джагдиш покачал головой:

— Так вы нашли его в лесу?

— Да, господин адвокат. Здесь, на окраине Бангалора.

Мина хотела что-то сказать, но не могла — у нее перехватило дыхание.

— И с тех пор я его воспитываю, — продолжал старик. — Он славный мальчуган, я уверен — никогда он не мог бы украсть.

— А когда это было? — спросила Мина.

Мужчины обернулись к ней.

— О чем вы спрашиваете, моя госпожа? — уточнил Абдул.

— Когда вы нашли мальчика?

— Восемь лет назад.

Мина похолодела. Она еще думала, что это ошибка, случайное совпадение, но, когда Абдул назвал точную дату, поняла — это был тот самый день, когда она оставила ребенка в лесу!

— Что случилось, милая? — спросил обеспокоенно Джагдиш.

— Ничего, — прошептала Мина.

Единственное, чего она боялась сейчас, — потерять сознание.

МАХЕШ, МИНА И РОШАН

Сна не было. Ночная прохлада, такая желанная после дневного зноя, не приносила облегчения, и в некоторые минуты казалось даже, что в доме душно и нечем дышать. Мина приподнялась на локте и обеспокоенно смотрела в темноту, словно пыталась рассмотреть что-то, пока невидимое. Ночь обступала ее со всех сторон — оттого и тревожно ей было, наверное, потому что и тогда была ночь, и тоже душно было перед дождем. Ночь, деревья, малыш, оставленный на тропе…

К завтраку она вышла измученной и больной. Джагдиш всполошился:

— Ты плохо чувствуешь себя?

— Нет, нормально. Только вот спала плохо.

Завтракали молча. Потом Мина спросила словно невзначай:

— Ты сегодня идешь в суд?

— Да. Там слушается дело этого мальчика.

— Который сумку украл?

— Не крал он, — поморщился Джагдиш. — Глупо там все получилось.

— Возьми меня с собой.

Джагдиш взглянул на жену изумленно. Никогда прежде она не обращалась к нему с подобными просьбами.

— Зачем это тебе? — спросил он после долгой паузы.

— Я скучаю дома. И еще — хочу посмотреть на этого мальчика.

— Суд — не самое веселое зрелище.

— Я знаю.

— Так что лучше уж побудь дома.

— Я поеду с тобой!

Джагдиш заглянул в глаза жене и смешался.

— Если ты настаиваешь, — пробормотал он.

В зале суда Мина села в заднем ряду. Она даже себе не могла объяснить — почему, и только позже поняла, что боится. Ей казалось, что если она сядет ближе к месту, где сидят подсудимые, то выдаст себя, не сдержится. Она уже решила, что знает, кто этот мальчик — ведь совпадало все, и желала, чтобы это был он, ее сын, желала — и боялась одновременно.

Она часто думала о своем покинутом сыне, пыталась представить, как он живет, что делает, и все у нее получалось так славно — ему хорошо, он счастлив и живет беззаботно. Ее вина перед ним была безмерна, и она хотя бы мечтами о его счастливой жизни пыталась эту вину искупить. В какой-то момент даже поверила в то, что все хорошо у ее малыша, и вдруг, как удар — жестокий, не знающий пощады — эта встреча с несчастным стариком. Неужели он ее сын, этот мальчик? И ее мечты оказались лишь несбывшимся оправданием своей вины.

Открылась дверь, в зал вошел полицейский, а следом за ним — мальчик, невысокий, худенький. Он прошел за перегородку, отделявшую его от остального зала. Присутствующие затихли, слишком несоответствующе тому, что должно было сейчас произойти в зале суда, выглядел этот мальчуган. Этот зал видел многое и многих, и это было всегда ужасно и омерзительно, потому что все людское зло и несправедливость сходились здесь, а мальчик смотрелся в этих стенах как нечто чужеродное.

Мина встала в первый момент, когда дверь распахнулась, и осталась стоять, словно забыв обо всем.

Это был ее сын! Она узнала его, не могла не узнать. Конечно, он. Покинутый и найденный, но еще не обретенный. Она не может подойти к нему, прижать к себе, погладить по волосам. Он сейчас в чужих руках и ей не принадлежит.

Вошел судья, сел в свое кресло, отчего картина суда приобрела недостающую ей завершенность, но Мина словно не замечала этого, и тогда кто-то из сидящих рядом шепнул ей:

— Сядьте, пожалуйста! Суд начинается!

Мина наконец увидела судью и села, охнув негромко, как от внезапно подступившей сердечной боли. В кресле судьи восседал Махеш. Он слушал, как секретарь зачитывает материалы дела, смотрел куда-то в сторону чуть рассеянно, а Мине хотелось подбежать к судейскому столу и крикнуть:

— Что же ты смотришь в сторону? Взгляни на этого мальчика! Ты разве не узнаешь его?

Секретарь тем временем закончил чтение, поклонился присутствующим, сел, став сразу неприметным среди прочих людей. После этого Махеш дал слово представителю обвинения.

Мина в суде присутствовала впервые и не представляла себе, как обычно строится процесс, поэтому речь обвинителя оказалась для нее полной неожиданностью. Она думала, что этот человек встанет на защиту Рошана, ведь ясно, что мальчик не виноват, но речь обвинителя оказалась неожиданно злой. Он употреблял множество специфических терминов, которые Мина не понимала, но основное она уловила в этой длинной и неприятно жесткой речи. Рошана этот человек считал виновным, и наказание должно быть таким, чтобы отбить подсудимому охоту попадать сюда повторно, а именно: два с половиной года тюрьмы, так обвинитель и сказал. Мина смотрела на говорившего широко раскрытыми глазами и не верила, что он может быть так жесток. Но обвинитель, сказав о двух с половиной годах тюрьмы, не извинился и не поправился, а, закончив речь, спокойно сел на свое место.

Мина повернулась к Махешу, тот безмятежно перебирал бумаги на столе, словно ничего не произошло. Мина уже готова была вскочить со своего места, закричать, как несправедливо все происходящее здесь, но Махеш предоставил слово Джагдишу, и Мина замерла в ожидании.

Речь свою Джагдиш начал с того, что отдал должное обвинению, отметив, что выступление его предшественника было безукоризненно выстроенным, все пригнано одно к одному, как детали в детском конструкторе, и большое счастье иметь дело с такими профессионалами, каким является господин обвинитель.

Невозможно было поверить, что это говорит Джагдиш, ее Джагдиш! Разве он так слеп? Разве он не видит, что ребенок не виновен? И не сам ли он говорил Мине об этом сегодня утром?

— Но!..

Джагдиш при этом слове вскинул руку, и жест его выглядел так, словно он что-то от себя отбрасывал, решительно отодвигал в сторону. Мина при этом непроизвольно напряглась, а в следующий миг поняла, что Джагдиш в сторону отбросил все, что до этого сказал. Потому что дальше он говорил:

— Но есть в этом деле один момент, который не прояснен до конца, и может все изменить, если в нем разобраться.

И все присутствующие почувствовали смену интонации.

— Итак, мальчик был задержан с сумкой потерпевшего в руках. Что говорит нам потерпевший? Он говорит, что подсудимый его сумку не брал, он вообще этого мальчика не знает.

Обвинитель сказал со своего места с усмешкой:

— А этого никто и не отрицает. Мальчик — всего лишь сообщник.

— Чей? — быстро спросил Джагдиш.

— Он входил в преступную шайку.

— Я не встретил доказательств существования какой-нибудь шайки в материалах дела, — сказал адвокат.

Обвинитель посмотрел на Махеша. Махеш посмотрел на обвинителя.

— Других членов шайки задержать не удалось, — пожал плечами обвинитель. — Но их ищут.

— Ищут, но пока не нашли. И у обвинений нет никаких доказательств того, что подсудимый является членом шайки.

— Нет, — неохотно признался обвинитель.

— Но ведь все обвинение строится на том, что подсудимый — член шайки.

— Подсудимый был задержан с краденой сумкой в руках! — сказал обвинитель, раздражаясь.

— Это так! Но на следствии он показал, что сумку ему передал некто Черпак, настоящего имени которого он не знает. Кстати, описание этого Черпака, данное подсудимым, совпадает с описанием вора, которое дал потерпевший. Значит, подсудимый говорит правду? По моему мнению, следствие проведено предвзято и поэтому некоторые моменты, столь важные для подсудимого, были проигнорированы.

— Я протестую! — сказал обвинитель.

— Протест принимается, — кивнул Махеш.

— Но, господин судья… — начал было Джагдиш.

— Протест принимается, — повторил Махеш. — У вас есть что еще сказать суду?

— У меня складывается впечатление, что вы, еще не дослушав мою речь до конца, уже приняли сторону обвинения — заранее.

Махеш пожал плечами.

— Я был знаком с подсудимым еще до суда, — произнес он.

Мина вскинула голову и посмотрела на Махеша с изумлением.

— Я могу сказать, что еще тогда этот мальчик не казался мне воплощением добродетели.

— Вот как? — удивился адвокат.

— Именно так. Я думаю, в этом случае мы имеем картину плохой наследственности. Мальчик был оставлен своими родителями, и даже не известно, кто они. Думаю, что люди недостойные, если поступили так. И теперь перед нами результат происшедших событий. Закономерно, наверное, что он оказался втянутым в такую неприятную историю…

Махеш хотел сказать еще что-то, но Мина вдруг резко поднялась, отчего все присутствующие обернулись к ней, и выкрикнула, не в силах сдерживать себя:

— Как можно судить этого ребенка, если его родители виноваты в происшедшем больше, чем он?

Махеш смотрел на нее изумленно, он обязан был сейчас прервать Мину, потому что не положено присутствующим вмешиваться в работу суда, но ее появление было настолько неожиданным, что он остался сидеть молчаливо-безвольно. Он узнал ее, конечно, хотя прошло уже немало лет, узнал — и эта встреча легла на его плечи тяжелой ношей, его словно придавило чем-то очень тяжелым, отчего даже вздохнуть было невозможно.

— Он виноват?! А мы, которые от него отказались, — не виноваты?! — кричала Мина. Она, казалось, вот-вот потеряет сознание. — Я его бросила, маленького и беззащитного, и я виновата безмерно, но ведь он не только мой сын, у него и отец есть!

Она захлебывалась в крике. Махеш еще не понял все до конца, но догадка уже закралась в его душу, и он, боясь, что все поймут это прежде, чем покинут зал, крикнул поспешно:

— Перерыв! Суд удаляется на перерыв!

И стремительно вышел из зала. После этих слов Мина потеряла сознание.

СУДЬЯ ВЫНОСИТ ПРИГОВОР

Мина пришла в чувство в коридоре суда. Она сидела на стуле, над ней хлопотал Джагдиш. Когда она открыла глаза, Джагдиш улыбнулся, но улыбка была тревожной.

— Что со мной? — спросила Мина.

— Ничего страшного, уже все нормально. Тебе, наверное, стало душно.

Говорил, а в его глазах читался вопрос.

— Ты прости меня, — сказала Мина.

— За что?

— Ведь ты ничего не знаешь.

— А что я должен знать?

— Он — мой сын.

— Кто?

— Рошан.

Все рушилось сейчас между ними. Она открывала самую черную страницу своей жизни. Никто и никогда не заглядывал туда — она не позволяла, и вдруг все открылось, вышло на свет, так тщательно прежде скрываемое, и как же оно было неприглядно. Но остановиться уже было невозможно, надо было сбросить эту тяжесть, освободиться, и Мина начала рассказывать, торопливо, словно боялась, что Джагдиш не дослушает, уйдет, и она не сможет досказать то, что хотела.

Лицо Джагдиша потемнело. Слушал он молча, прикрыв глаза веками, и не понять было — о чем думает в эту минуту.

Но когда Мина закончила, он сказал ей тихим и ровным голосом:

— Тебе нельзя здесь больше оставаться. Езжай домой, жди меня.

— Нет, — она качнула головой.

— Да. Я хочу, чтобы ты уехала.

Он умел быть твердым. Мина поднялась и пошла к выходу мелкими неуверенными шагами; ей совсем немного оставалось пройти, как вдруг распахнулась боковая дверь, она повернула голову и увидела Махеша.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй.

Между ними было полтора метра расстояния и восемь лет жизни. Они смотрели друг на друга молча, постепенно узнавая и вспоминая друг друга.

— Ты не сделаешь ему плохо, — сказала Мина. — Это твой сын. Это наш сын.

Махеш страдал — это было видно, но пощады не заслуживал.

— Он не может расплачиваться за грехи родителей. Не он виноват. Мы виноваты.

Подошел Джагдиш.

— Проводи меня до машины, — попросила его Мина.

И они ушли, оставив ошеломленного Махеша.

Суд не начинался долго, все томились в ожидании, и вдруг распахнулась дверь, вошел судья, но садиться в свое кресло не стал, лишь произнес:

— Объявляю решение суда. Суд выносит подсудимому оправдательный приговор. — И стремительно вышел.

Гул пробежал по рядам присутствующих, обвинитель потрясенно замотал головой, потом подхватился, выбежал из зала. Судью он нагнал в самом конце коридора, выпалил, разгоряченный бегом:

— Господин судья! Это невозможно! Материалы дела…

— Материалы дела не дают оснований для вынесения обвинительного вердикта, — сказал Махеш, не оборачиваясь.

— Что же это такое? Кража есть, а виновных нет? — развел руками обвинитель.

— Виновные есть.

Махеш повернулся, наконец, лицом к собеседнику. Он хотел сказать, что виновные есть, что это он, Махеш, виновен и приговор не Рошану надо выносить, а ему, но не сказал ничего больше, потому что сил уже ни на что не оставалось, да и к чему все это?

Он махнул рукой и вышел из зала суда.

«МЫ УЕДЕМ ОТСЮДА!»

Абдул вел Рошана домой, держа мальчика за руку, словно боялся, что, если отпустит от себя хоть на мгновение, потеряет вновь. Он еще не поверил окончательно в то, что все позади, что Рошан вернулся к нему.

— Мы уедем отсюда, — бормотал старик. — Уедем непременно. Ах, мальчик мой, неужели все закончилось?

— Прости, дядя. Ведь я не хотел, не хотел ничего этого…

— Хотел, не хотел, какая теперь разница? Надо уезжать. Ты попал в плохую компанию, малыш. Эти люди так просто от тебя не отстанут.

Абдул остановился и внезапно обнял Рошана.

— Хорошо, что все обошлось, — пробормотал он. — А ведь обвинитель требовал тюрьмы для тебя.

От этой мысли у него мутился рассудок.

Рошан чувствовал себя виноватым. Но как он мог утешить старика?

Едва войдя в дом, Абдул приступил к сборам. Вещей у них было немного, и он рассчитывал после полудня покинуть этот квартал. Рошан наблюдал за происходящим встревоженно, он не мог понять, почему дядя Абдул так торопится оставить дом, к которому они успели привыкнуть.

Понадобилось чуть больше двух часов, чтобы уложить вещи. Оставалось найти тележку, на которую можно было погрузить их нехитрый скарб. За тележкой старик отправил Рошана, сам укладывал последнюю коробку, когда дверь скрипнула и кто-то вошел.

Это была Мина. Абдул взглянул на нее удивленно, хотел спросить, чем обязан, но она сказала прямо от дверей:

— Я пришла к вам, Абдул-джан. Потому что… Потому что…

Слова давались ей с трудом.

— Вы присядьте, — предложил Абдул.

Сердце его почему-то сжалось, но он еще не понимал — почему.

— Абдул-джан! Я должна сказать вам вот что. Рошан — мой сын!

Только сейчас он понял, почему ему стало так нехорошо при виде этой женщины.

— Вы в этом уверены? — спросил он, еще надеясь, что произошла ошибка.

— Да, абсолютно. Это я оставила его там, в лесу.

Абдул опустился на стул. Ноги отказывались служить ему.

— Вы бросили его, — пробормотал он.

Мина опустила голову.

— Мне было тяжело, — прошептала она едва слышно. — Очень тяжело.

— И — что же?

— И я не выдержала.

— Я не о том спрашиваю. Что — теперь?

Она хотела сказать, что заберет мальчика, но не смогла. У нее не было прав на него — так она это понимала.

— Я его спас. Выходил, воспитал. У него есть семья.

Абдул готов был сражаться до конца. Он пожалел, что задержался в этом доме. Уйди он чуть раньше — и этого разговора не было бы.

— А я об одном вас прошу, — продолжал он. — Уйдите. Не надо ничего.

Ему казалось, что так будет лучше. Он не подозревал, что не Рошана сейчас защищает, а себя.

Мина замотала головой, закрыла лицо руками.

— Я виновата, виновата, — заговорила она. — Но сколько же меня можно наказывать? Неужели мало было страданий? Ведь я мать…

— Вы поздно об этом вспомнили.

Абдул от ее мольбы укрывался жестокостью, как щитом.

— Вы хотите получить сына, как награду за свои страдания, — продолжал он. — Но вряд ли эту награду вы заслужили.

Мина подняла на Абдула заплаканные глаза.

— Вы жестоки, — сказала она.

— Не более, чем были жестоки вы, — пожал плечами старик.

Его лицо было непроницаемо, только руки подрагивали, и он положил их на колени — так было легче скрыть дрожь.

— Вы не отдадите Рошана?

Он молчал долго — целую вечность, как казалось Мине, потом разжал свои пепельно-серые губы и сказал односложно:

— Нет!

МАХЕШ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Махеш был слишком удручен, чтобы что-то утаивать. Происшедшее потрясло его, он должен был выговориться — и Малти узнала все: университет, конец учебы, Мина, расставание, ребенок…

На нее невозможно было смотреть без жалости, так она страдала сейчас.

— Прости, — говорил Махеш. — Слишком много горя, и все это из-за меня.

Он был виноват во всем и не знал, заслужит ли прощение.

— Мы наказаны, Махеш. Всевышний отнял у нас сына — за те, старые грехи.

Сказав это, Малти поднялась и вышла из комнаты, оставив мужа одного. Но ушла она не затем, чтобы показать обиду и презрение, она хотела скрыть слезы, и только в своей комнате разрыдалась, хотя не могла объяснить себе, почему плачет. То ли Рамеша покойного вспомнила, то ли жалела Рошана.

Махеш сидел без движения, бег времени не ощущался в этом доме — оно остановилось, и никто не знал, что надо сделать, чтобы оно двинулось вновь.

Вернулась Малти. Она уже не плакала, только была непривычно бледна.

— Ты должен исправить ошибку, Махеш. Забери Рошана, пусть он живет у нас.

Махеш посмотрел на жену, покачал головой после раздумья.

— Нет, — возразил он. — Что я скажу ему? Что я — его отец, который когда-то отказался от него.

— Разве это не так? — Малти вздохнула. — Это правда, Махеш, и, значит, надо исправлять ошибку.

— А ты?

— А что я?

— Сможешь ли ты принять его, как родного?

Малти улыбнулась чуть печально.

— Он славный мальчишка. И еще он твой сын. Сын Махеша Капура, моего мужа. Я живу твоими заботами и твоими радостями.

Она наклонилась и поцеловала мужа.

— Мы должны это сделать, милый. Ребенок не может расти без отца.

Еще она хотела сказать, что Рошан заменит им их погибшего сына — хоть в какой-то мере, но промолчала, убоявшись, что расплачется вновь, если заговорит о Рамеше.

— Ты права. Мы заберем его.

— Ты знаешь, где он живет?

— Да, адрес есть в его деле.

Они обнялись.

— Ты у меня чудесная, — шепнул Махеш.

— Просто я твоя жена.

ПЕРЕД ВЫБОРОМ

Мина вздрогнула и опустила глаза, когда неожиданно в комнату вошел Махеш. Старый Абдул был поражен не меньше.

— Вы, господин судья? — пробормотал он. — Здесь, в моем доме?

Махеш обреченно пожал плечами. Мина не смела поднять глаз, сердце ее сжалось, и казалось, что оно остановится, если молчание в комнате продлится еще мгновение.

— Я пришел, господин Абдул, сказать вам, что Рошан…

Мина перестала дышать, она словно окаменела.

— … этот мальчик — мой сын.

Абдул смотрел на своего гостя с недоверием, граничащим с изумлением. Хорошо, что мальчика сейчас нет здесь, подумал он, и сказал с усмешкой, в которой не было веселья:

— Ну и дела. В одночасье Рошан обрел и мать, и отца, — и взглянул на Мину.

Этой женщине он поверил. Еще там, в суде. Когда она поднялась со своего места, не выдержав, Абдул понял, что здесь что-то не так, вся правда не раскрылась ему тогда, но догадка, хотя еще и смутная, вошла в его сердце. Но судья?..

— Это правда, — прошептала Мина. — Он — отец ребенка.

Абдул смотрел на Махеша растерянно. Тот кивнул.

— Так получилось.

— Как «получилось»?! — выкрикнул Абдул. Он понял вдруг, что теряет Рошана, все, что говорят эти люди, — правда, и если это так…

— У нас был сложный период, — пробормотал Махеш, но встретившись со взглядом Мины, сказал поспешно с досадой и болью: — Нет, не совсем так. В общем, я оставил ее, одну, с ребенком, который еще не родился. Я так виноват.

Он вскинул голову и добавил:

— Но я наказан! Я потерял сына. Не этого — второго, он погиб недавно…

— А Рошан? Он вам нужен теперь как утешение? — И Абдул вновь недобро усмехнулся. — А вот еще, господин судья, один человек, которому Рошан нужен как награда, — эта женщина.

Махеш повернулся к Мине. Она его взгляд выдержала.

— Я воспитал его, вырастил, и вдруг приходите вы, чтобы забрать его у меня! У вас нет, нет на него прав! Никаких!

Абдул махнул рукой. Он страдал сейчас и не мог этого скрыть.

— И как вы собираетесь делить его? — спросил он горько. — Поровну, да? Пополам? И как у вас это получится? Вы ведь чужие друг другу?

— Я его заберу, — сказала Мина твердо.

Махеш отвернулся.

— Но тогда у него не будет отца, — напомнил Абдул.

— Будет. Мой муж, Джагдиш, согласен взять Рошана в наш дом. Хотите, я позову его?

Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты и через минуту вернулась в дом с мужем.

— Что ж, — пробормотал Абдул. — Вы сделали немало для мальчика. Как я могу противиться.

Подумал и добавил:

— И какое я имею право лишать его материнской любви.

Махеш поднялся, неловко зацепив при этом стул, на котором сидел, и пошел к дверям. Никто его не остановил, и только когда он вышел, Абдул сказал негромко:

— Мне его жалко, если говорить по совести.

Они молчали, все трое, и вдруг открылась дверь, вошел Рошан и остановился в дверях, увидев почти незнакомых ему людей.

— Подойди сюда, — проговорил Абдул обреченно-печально и обнял мальчика. — Ты спрашивал меня, где твои отец и мать. Вот они, пришли за тобой.

Рошан обернулся, посмотрел на Мину, на Джагдиша, прижался к старику.

— Нет! — возразил он. — Зачем ты обманываешь меня? Это чужие люди. Я не хочу жить с ними, я останусь с тобой.

Старик гладил его дрожащей рукой и бормотал сквозь подступившие слезы:

— У каждого человека должны быть мать и отец, Рошан. Тебе будет хорошо у них, вот увидишь.

И слезы покатились из его глаз. Они скатывались по морщинистому лицу и исчезали в седой бороде. Рошан заплакал тоже.

— Не надо, мальчик мой, — шептал Абдул. — Ты не потерял сейчас, ты нашел.

Сам-то он знал цену потерям.

РАССТАВАНИЕ

Абдул уходил из города на заре. Он брал с собой лишь узелок с продуктами да палку, чтобы дорога оказалось легкой.

Мина с Рошаном пришли проводить старика. Он уже собрался и сидел у дверей дома, который покидал, как ему представлялось, навсегда. Был он задумчив, но не хмур, чертил прутиком на песке странные знаки и вздрогнул, когда подошли Мина с Рошаном. Рошан обнял старика, Абдул вздохнул и смахнул с ресниц невидимую пылинку.

— Вы могли бы жить у нас, — сказала Мина. — Ну зачем вам покидать Бангалор?

Абдул покачал головой. Все уже было переговорено между ними, и он к этому разговору возвращаться не хотел. Сказал лишь:

— Нет, госпожа Мина. Мне еще предстоит путешествие по святым местам. Ради Рошана я даже отдалился от Аллаха, и теперь надо много молиться, чтобы Всевышний простил меня.

Он поднялся, кряхтя, взял в руки узелок и палку. Старость подступала к нему вплотную в эти дни, и он это чувствовал.

Мина и Рошан провожали Абдула до окраины города, и только когда начались поля, остановились, чтобы попрощаться. Рошан прижался к старику и не отпускал его долго, так что Абдулу пришлось от него отстраниться — он боялся, что сердце не выдержит. Сказал глухо Мине:

— Берегите его.

Она кивнула и вдруг заплакала, не сдержавшись. Абдул махнул рукой и пошел по пыльной дороге, не оборачиваясь.

Рошан всхлипнул и прижался к матери.

— Он уходит насовсем? — спросил он.

— Нет, мой мальчик. Он обязательно к нам вернется.

Солнце поднималось над ними, обещая жаркий день. Новый день их новой жизни.

МЕСТЬ И ЗАКОН

ЧАСТЬ I

Глава первая

Древний паровоз, выпускающий из огромной трубы клубы удушливого черного дыма, неспеша тащил облупившиеся пассажирские вагоны по выжженной солнцем каменистой равнине. Несколько жалких деревьев оживляли однообразный, унылый пейзаж. Далеко позади остались цветущие долины Кашмира с бесконечными фруктовыми садами, тенистыми деодаровыми рощами и прозрачными зеленоватыми озерами, окаймленными плавучими полями. Здесь, у подножия Ладакхского хребта, расстилалось настоящее царство камней. Высокие кручи, увенчанные снежными коронами, уходили в ослепительно синее небо, вонзаясь в него хаосом заостренных зубцов. Холодные суровые горы подавляли своим величием.

Инспектор Джавад отошел от окна, сел на жесткую деревянную скамейку и закрыл глаза. Он уже в который раз попытался представить себе, для чего его вызвал Тхакур — бывший наставник молодого инспектора, поселившийся после отставки в этом Богом забытом месте.

Вытащив из нагрудного кармана форменной рубашки письмо, Джавад достал из помятого конверта лист бумаги, исписанный четким почерком. Уже этот летящий почерк вызывал у него много вопросов. Опытный полицейский сразу определил, что послание написано женской рукой, однако текст не оставлял сомнений в том, что диктовал его сам Тхакур:

«Дорогой друг! Вы будете удивлены, получив от меня это приглашение, ибо именно так следует расценивать мое письмо. Надеюсь, Вы еще не забыли Вашего коллегу, а я всегда буду рад видеть Вас в моем доме. Не скрою, что обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам за помощью. Если можете, приезжайте в Рамгар в последнюю пятницу июля, вас встретят. Тхакур».

Когда-то инспектор Тхакур считался самым опытным и храбрым полицейским, и Джавад был счастлив стать его напарником. Он многому научился у бесстрашного инспектора, прославившегося честностью и неподкупностью. За его голову разбойники сулили десятки тысяч рупий, они выслеживали его, устраивали засады, расставляли ловушки, но Тхакур неизменно выходил победителем из кровопролитных стычек.

В одной из таких перестрелок он спас жизнь Джаваду. Отряд полиции преследовал тогда банду Джедды, наводившего ужас на окрестные селения своими опустошительными налетами. Отряд прижал банду к бурной горной речке. Большая часть разбойников сдалась в плен, некоторые отстреливались до последнего, особо отчаянные бросились в реку в надежде переправиться на другой берег, но были перемолоты в чудовищной мясорубке перекатов. Главарь, вместе с кучкой телохранителей прорвал кольцо полицейских и устремился в горы. Отряд шел за ним по пятам, перестреливаясь с отстающими. Наконец разбойников загнали на узкий карниз, идущий вдоль отвесной скалы. Они сложили оружие. Когда выводили главаря, он набросился на Джавада, приняв его за старшего, и увлек за собой в пропасть. В последнюю секунду инспектор Тхакур поймал за руку своего напарника. С диким криком Джедда полетел на дно, сжимая в судорожно сведенных пальцах кусок ткани, вырванный из полицейского мундира.

Паровоз издал душераздирающий скрежет, выведший Джавада из задумчивости, и затормозил на крошечной станции. Инспектор ступил на запыленный перрон, поезд тут же тронулся и покатил по раскаленным рельсам в неведомую, совсем уже безлюдную даль.

На перроне стоял только один человек, обдуваемый горячим пыльным ветром. Он молча смотрел на приближающегося Джавада.

— Вы от господина Тхакура?

— Да, — очнулся незнакомец, — мне поручено встретить вас. Идите за мной.

«Странный слуга у Тхакура, — подумал инспектор, — у него такой вид, будто с ним случилось какое-то страшное несчастье».

Решив ничему больше не удивляться, Джавад пошел вслед за пожилым мужчиной. Они обогнули приземистое серо-белое здание станции, за которым оказался чахлый абрикосовый сад. К высохшему дереву были привязаны две лошади. Слуга вскочил на одну из них с неожиданной легкостью, молча указал на другую, предназначавшуюся для гостя. Инспектор привычно сел в потертое кожаное седло, и они понеслись по еле заметной каменистой дороге, звенящей под копытами резвых лошадей. За все время пути не было сказано ни слова.

Подъем становился все круче, стало тяжелее дышать, но скакуны не выказывали ни малейшей усталости. Вскоре они вынесли седоков к подножию высокой горы, у которой прилепился двухэтажный дом с широкими верандами и лестницами. По одной из них медленно спускался человек, закутанный в плащ из грубого полотна. Это и был Тхакур.

Он сильно изменился со времени последней встречи. Густые вьющиеся волосы поседели, лицо прорезали резкие морщины, и только глаза горели прежним неукротимым огнем. Джаваду почудилось что-то странное в его осанке, он сильно похудел, прежде широкие плечи стали узкими, как у подростка.

— Здравствуйте, учитель! Я получил ваше письмо и приехал.

— Благодарю вас, — глухим голосом ответил Тхакур. — Прошу в дом.

Они поднялись по лестнице в гостиную без дверей. В проемах висели лишь легкие занавески, развеваемые свежим горным ветром. Хозяин кивком пригласил гостя сесть на диван, а сам остался стоять возле книжного шкафа.

Пока Рамлал, так звали слугу, разливал по чашкам крепкий чай, сослуживцы обменивались воспоминаниями. Когда гость утолил жажду и отдохнул после утомительного путешествия, Тхакур приступил к тому, ради чего он вызвал Джавада:

— У меня есть к вам большая просьба.

— Слушаю вас.

— Мне нужны два человека.

— Кто они?

Хозяин кивнул слуге, тот достал из кожаной папки фотографии и подал их инспектору.

— Вам знакомы эти люди? — спросил Тхакур.

— Конечно. Это Виру, — полицейский щелкнул ногтем по глянцевому изображению круглолицего парня с нахальной улыбкой, будто его снимали не для тюремного архива, а на память о свадебной церемонии. — Это Джай Дэв, — он всмотрелся в фотографию красивого молодого человека с отсутствующим выражением лица. По нему было видно, что, несмотря на бурную уголовную жизнь, Джай когда-то вел совсем другую жизнь, оставившую печать интеллигентности, выделяющую его из толпы. Это волевое лицо сразу обращало на себя внимание и надолго запоминалось.

— С виду хорошие ребята, — продолжал Джавад, — однако нет ни одной тюрьмы, в которой бы не побывали эти молодчики. Я их хорошо знаю, как-то приходилось арестовывать эту парочку за мошенничество. Правда, они обманули всего лишь скупщика краденого, но закон есть закон.

— Мне тоже приходилось встречаться с ними, — мрачно сказал Тхакур, — это было давно, несколько лет назад…

Глава вторая

…Поезд бодро несся по равнине, отстукивая бесконечную песню. Молодой черноусый инспектор Тхакур сидел напротив заключенных, которых он сопровождал в тюрьму соседнего штата. Один из преступников, Виру, явно скучал. Он отбивал на скамейке ритм какой-то песенки, разнообразя мелодию звяканьем наручников. Другой, Джай Дэв, прислонился к дощатой стене и делал вид, что дремлет. Однако инспектор замечал, как он посматривает сквозь длинные ресницы на охранников, стоящих снаружи платформы по периметру деревянной зарешеченной будки, выполняющей функции временной тюрьмы.

— Господин инспектор, — обратился Виру, не упускавший случая поболтать даже со своими заклятыми врагами — полицейскими, — вы случайно не служили в Даулатпуре?

— Да, служил, — спокойно ответил Тхакур, с интересом разглядывая бойкого парня.

— То-то мне ваше лицо знакомо! — обрадовался заключенный, словно он встретил старого друга. Он толкнул локтем дремлющего напарника. — Ты помнишь, Джай, мы там ограбили лавку старого Капура.

Весельчак залился громким смехом, его приятель лишь переменил позу, никак не отреагировав на это заявление. Несмотря на разбойничье ремесло, Виру обладал редким обаянием, располагающим к нему людей. Тхакур ненавидел бандитов, но к этому парню он чувствовал расположение.

— Неужели вам не надоело слоняться по тюрьмам? Так и будете всю жизнь грабить и воровать?

— Да как вам сказать, видно, нам так на роду написано. От судьбы, господин инспектор, никуда не уйдешь…

— И вас это устраивает?

— А вас устраивает служба в полиции? — ответил Виру вопросом на вопрос.

— Мы с вами говорим о разных вещах, — спокойно возразил Тхакур. — Мне кажется, я служу благородной цели. А какую цель преследуете вы?

— Игру в опасность, инспектор, — неожиданно сказал Джай, пронзительно взглянув на полицейского.

— Надо же, — усмехнулся тот, — я рискую жизнью для того, чтобы защищать закон, а вы — чтобы его нарушать.

— Но в обоих случаях требуется смелость!

— Значит, вы считаете себя героями?

— Вы сами сможете убедиться в этом, — заявил Виру, выпятив грудь, — если подвернется подходящий случай. Я не преувеличиваю, Джай? — обратился он к своему другу.

— Нисколько, уважаемый коллега.

Джай с сожалением звякнул наручниками, намекая на то, что, если бы не это стальное украшение, инспектору пришлось бы туго с такими заключенными. Согласно инструкции, Тхакур сковал своих подопечных одной парой наручников, превратив их в неразлучных сиамских близнецов.

Инспектор поправил на поясе кобуру с тяжелым револьвером, встал и подошел к окну. Впереди начиналась изрезанная оврагами местность, которую облюбовали разбойники. Отсюда они совершали набеги на проезжающие поезда, выскакивая, словно из-под земли, и исчезая после налета в лабиринтах скал.

— Будьте наготове! — приказал инспектор часовым. — Займите позиции по краям платформы и снимите оружие с предохранителя!

Один из полицейских вдруг выронил винтовку, схватился за горло и упал. Звук выстрела потонул в скрежете тормозящего поезда — на рельсах были навалены бревна, и машинист с трудом успел остановить состав.

Следующая пуля разбила фонарь над головой инспектора. Он выхватил револьвер и выстрелил по всаднику, который, бросив поводья, перезаряжал винтовку. Тхакур считался самым метким стрелком в управлении, и разбойник почувствовал это на себе — всплеснув руками, он свалился с лошади.

По обеим сторонам поезда мчалась банда, осыпая вагоны градом пуль. Полицейские отвечали редким огнем, еще не зная, что паровоз захвачен.

— Давай задний ход! — прорычал разбойник, наведя оружие на машиниста. Начальник бригады, пытавшийся оказать сопротивление, лежал возле топки с разбитой головой.

Тхакур заскочил в будку с заключенными и захлопнул за собой дверь:

— Бандиты!

— А мы уже догадались, инспектор, — ответил Джай. — Вы, кажется, сомневались в нашей смелости? Сейчас самый удобный случай испытать нас!

Друзья-грабители подняли закованные руки. Инспектор раздумывал несколько секунд, потом выстрелил, и цепь, соединяющая кольца наручников, разлетелась на части.

— Только не вздумайте скрыться! — прорычал Тхакур.

Это был отчаянный поступок, но у него не оставалось другого выхода — банда захватила их врасплох и перебила большую часть охраны. Инспектор решил, что этим двум парням можно доверять, кроме того, они стоили целого взвода.

— Надеюсь, вы понимаете — бандиты не пощадят никого. Несколько головорезов убиты, и их товарищи уничтожат всех, если им удастся захватить поезд!

— Не беспокойтесь, инспектор! — бодро выкрикнул Виру. — Они еще не знают, с кем имеют дело!

Весельчак вскарабкался на крышу, а Джай остался на платформе. Подхватив винтовку, он открыл беглый огонь, проредивший вражескую кавалерию.

Перепрыгивая с крыши на крышу, Виру бежал к паровозу под пересвист пуль. Он подоспел вовремя — бандит, решив, что машинист ему больше не нужен, приставил к его лбу винтовку и готовился нажать на спуск.

— Привет! — бодро крикнул весельчак.

Разбойник удивленно обернулся и получил хорошую затрещину. Следующий удар отбросил головореза к открытым дверям — он пошатнулся и вывалился из кабины паровоза.

— Ну-ка, давай назад, — по-хозяйски распорядился Виру, — да прибавь скорость!

Вернувшийся с того света машинист с готовностью завертел медными рукоятками, и поезд устремился в обратном направлении. Воспользовавшись торможением состава, разбойники перепрыгивали с коней на площадки между вагонами. Они все ближе и ближе подбирались к арестантской платформе, на которой остались в живых лишь инспектор и вор.

Один из бандитов прыгнул с крыши в кабину машиниста и повис на спине Виру, пытаясь задушить его. Тот попятился и откинулся назад, припечатав его к стене. Однако разбойник попался на редкость упрямый, он схватил парня за горло и попытался затолкать его в пылающую топку. Виру уже чувствовал, как волосы трещат на голове. Спасенный машинист решил не рисковать и в схватку не вмешивался. Напрягая последние силы, парень еще раз откинулся назад и, неожиданно для противника, резко согнулся. Бандит с воплем перелетел через него и исчез в открытом проеме, продолжив полет уже на свежем воздухе.

Джай тоже не отставал от своего друга. Хотя разбойники вели ураганный огонь, не давая поднять головы, он отвечал им редкими одиночными выстрелами — и каждый раз пуля находила цель.

Поезд мчался по крутой насыпи, вдоль обмелевшей реки. Коням было тяжело скакать по илистому берегу, и они начали заметно отставать, лишь некоторые наездники держались наравне с поездом, умудряясь при этом вести обстрел обороняющихся.

— Охлади свой пыл! — крикнул Джай, сбивая пулей одного из таких конников. Тот вылетел из седла и рухнул в воду, подняв фонтан брызг.

Ответный выстрел разнес в щепы доску вагона над головой Тхакура. Он навел револьвер и нажал на спуск, раздался сухой щелчок — барабан был пуст. Инспектор пошарил в карманчике на поясе, но патронов там тоже не было.

Лопата за лопатой летел уголь в топку паровоза. Виру работал, словно одержимый, и поезд набрал такую скорость, что машинист вскарабкался на крышу, чтобы не видеть страшной картины взбесившихся манометров.

— Сбавь ход! — кричал он истошным голосом. — Мы же разобьемся! Паровоз налетит на бревна и сойдет с рельс!

Виру бросил лопату, отобрал у него бутылку с водой и облился ею с головы до ног. Чтобы приободрить трусливого машиниста, он дернул ручку гудка — и грохочущее металлическое чудовище с пронзительным ревом врезалось в баррикаду, сооруженную разбойниками, разметало ее и понеслось дальше.

— Мы победили! — закричал Виру и залился радостным смехом.

— Слава Богу, пронесло! — перевел дух машинист, но басовито прожужжавший над ухом свинцовый шмель заставил его броситься на кучу угля.

Банда не отставала. Несколько разбойников подобрались по крышам вплотную к паровозу. Им оставалось преодолеть лишь открытую платформу, загруженную железными бочками с дизельным топливом.

— Бандиты! — вскрикнул машинист, тыча пальцем в сторону платформы.

Виру вскарабкался на угольную кучу, осторожно выглянул и вернулся к топке. Бросив несколько лопат, он закрыл заслонку, не спеша вытер руки тряпкой и дернул тормоз. Плохо закрепленные бочки покатились по платформе, сметая все на своем пути. Скрежет тормозящего состава не смог заглушить треск костей и вопли раздавленных бандитов. Но это не остановило других разбойников. Они спрыгивали с крыши, укрываясь за бочками, обстреливали кабину, не обращая внимания на льющееся со всех сторон топливо.

Словно опытный полководец, Виру одним взглядом окинул поле битвы и тут же принял решение — он вернулся к топке, подхватил на лопату груду раскаленных огненно-красных углей и швырнул их на платформу. Раздался оглушительный взрыв, клубящееся пламя взметнулось вверх. Обескураженные таким отпором, разбойники стали отставать от поезда. На прощание один из них выстрелил почти наугад, и эта шальная пуля пробила грудь инспектора.

Виру добрался до арестантской будки. По иронии судьбы, Джай оборонял место своего предварительного заключения, отстреливаясь до последнего патрона. Он оставил только одну пулю — Джай знал, что бандиты не помилуют их и заживо зароют в землю. Услышав топот ног на крыше, он перехватил винтовку за ствол, как дубинку, и приготовился достойно встретить врага.

— Джай, не стреляй, это я! — раздался, знакомый веселый голос, и сверху на платформу свалился Виру. — Ну, как дела?

— Плохо.

— Что случилось?

Джай молча кивнул на инспектора. Тот лежал на дощатом полу, ухватившись за набухшее на груди темно-багровое пятно.

— Если мы оставим его здесь, он умрет.

— Да, — согласился Виру, сокрушенно вздохнув. — Давай бросим жребий?

В трудные минуты друзья прибегали к такому способу. Они привыкли полагаться на волю случая.

— Орел — остаемся, решка — нет, — сказал Джай. В его руке серебряной рыбкой сверкнула монетка, взметнувшаяся в воздух и вновь скрывшаяся в ладони. Когда он разжал пальцы, Виру увидел на монете орлиный профиль какого-то короля.

— Ну что ж, — улыбнулся весельчак, — придется остаться. Отвезем его в больницу, хотя за это доброе дело нас упекут обратно в тюрьму…

…Тхакур закончил свой рассказ. Он подошел ближе к инспектору Джаваду.

— Эти парни могли бросить меня и скрыться, но они этого не сделали. Значит, они все-таки не совсем испорчены. Я прошу вас, найдите их!

— Если они в какой-нибудь тюрьме, то нет ничего проще, — ответил Джавад, — но если они на свободе…

Инспектор развел руками, показывая, что для такой публики нет никаких границ. Их дом — весь мир.

Лицо Тхакура помрачнело. Было видно, что им овладела какая-то идея и ему больно слышать последние слова Джавада.

— Хорошо, хорошо, — поторопился успокоить его инспектор, — я сделаю все возможное. Вы знаете, у меня есть связи в полицейском управлении, — лицо гостя расплылось в довольной улыбке. Было видно, что он напал на свою любимую тему. — Мои новые друзья имеют большое влияние. Они мне кое-чем обязаны и конечно не откажут в такой пустяковой услуге…

Джавад продолжал расписывать свои успехи по службе, но вскоре заметил, что Тхакур его почти не слушает. Разговор увял как-то сам по себе.

— Вы, должно быть, устали с дороги, — радушно сказал хозяин дома. — Прошу вас, пройдемте к столу.

Гость не стал отказываться. Молчаливый слуга проводил его по коридору. Внезапно одна из дверей приоткрылась, и оттуда выглянула молодая красивая женщина. К сожалению, Джавад не успел ее рассмотреть, она тут же закрыла дверь. За обедом никого, кроме Тхакура и слуги, не было, а сам Джавад не решился ни о чем спрашивать.

Глава третья

Инспектору Джаваду повезло — интересующие его учителя люди сидели в тюрьме. Правда, чтобы выяснить это, ему пришлось перерыть картотеки не только своего, но и трех соседних штатов. И только в четвертом — за двести пятьдесят километров от места службы — он обнаружил имена мошенников, успевших набедокурить и здесь, вдали от постоянной территории их криминальной деятельности.

Джавад вздохнул с облегчением, но на всякий случай решил лично взглянуть на тех, кого так долго и тщательно искал. Прямо из полицейского управления штата он поехал в каменоломни, где работали заключенные местной тюрьмы.

Его приняли довольно любезно, и сам начальник тюрьмы взялся показать гостю своих подопечных.

Джавад шел рядом с моложавым майором в тщательно отглаженном мундире и пробковом шлеме, ловил неприязненные взгляды, которые бросали на них попадавшиеся навстречу заключенные с кирками и ломами, и думал, что ни за что на свете не согласился бы быть на месте нового знакомого. Одно дело — ловить преступников, другое — проходить вместе с ними тягостный путь осуществления законного наказания, возмездия общества за совершенные преступления. Каждый день приходить сюда, чтобы следить за исполнением приговоров, обрекших этих людей на годы, неволи, — нет, он бы так не смог.

А майор спокойно и даже весело улыбается, поигрывая бамбуковым стеком, и ничто, кажется, не может вывести из благодушного настроения человека, в большом и налаженном хозяйстве которого все идет своим чередом.

— Вот они, те, кого вы так мечтали увидеть. Глядите-ка, как всегда, бездельничают.

Джавад обернулся и посмотрел вниз с караульной вышки, куда привел его гостеприимный хозяин. Этих двоих действительно было трудно не узнать даже в клетчатых тюремных робах и шапках. Один из них задумчиво долбил ломом красный поблескивающий камень, нисколько не заботясь о результате и явно на него не рассчитывая, а другой увлеченно махал киркой в воздухе, так ни разу и не донеся ее до земли, и при этом что-то рассказывал своему флегматичному товарищу, корча смешные гримасы и похохатывая от собственных шуточек.

И что могло понадобиться Тхакуру от этих завсегдатаев тюрем, беспечно прожигающих жизнь между двумя отсидками? Впрочем, Джвад выполнил свое обещание и нашел их для учителя, а все остальное не должно его волновать.

— Скажите, когда заканчивается их срок? — спросил он у майора.

— Восемнадцатого числа этого месяца, — не задумываясь ответил начальник тюрьмы.

Джавад не смог сдержать усмешки: интересно, майор так же хорошо помнит сроки и даты выхода всех своих подопечных или эта парочка бездельников сумела вывести из терпения даже такого выдержанного джентльмена, как этот щеголевато одетый офицер с безукоризненными манерами?

— Попались на ерунде, — продолжал начальник тюрьмы, будто отвечая на безмолвный вопрос Джавада. — Надеюсь, когда им вздумается сесть надолго, они сделают это не в нашем штате — новая встреча с ними, признаюсь, не сделала бы меня счастливым.

— Об этом наверняка молятся все начальники окрестных тюрем, в которые Виру с Джаем попадали хоть разок, — улыбнулся Джавад. — А впрочем, желаю вам, чтобы на этот раз они отправились шалить куда-нибудь подальше от вашего штата, да и от моего заодно. Если уж помечтать, то лучше всего им было бы упражняться за границей — ведь нельзя же надеяться всерьез, что они вообще перестанут безобразничать!

Майор еще раз посмотрел на занятую беседой парочку и, ничего не сказав, тоскливо вздохнул.

Если бы Виру и Джай Дэв узнали, что начальник тюрьмы с нетерпением ожидает момента, когда они покинут наконец стены подведомственного ему заведения, они были бы очень удивлены. Им и в голову не приходило, что неприязнь, которую они испытывали к тем, кто по долгу службы не разлучался с арестантами ни на мгновение, может быть взаимной. Сами мошенники считали минуты до той, заветной, когда улыбающийся сержант, нисколько не огорченный расставанием с беспокойными подопечными, проводил их до чугунных ворот, отомкнул пристегнутым к ремню ключом тяжелую дверь и дружескими пинками вытолкал их На улицу.

Нисколько не обидевшись на подобную фамильярность, Виру сразу же бросился к застывшему у ворот часовому, будто не в силах был сразу же проститься с теми, кто составлял частицу его жизни последние несколько месяцев.

— Будь другом, угости сигаретой! — закричал Виру, словно пробуя, как звучит его голос в пространстве, не ограниченном колючей проволокой.

Солдатик, простодушный деревенский увалень, уже успевший отъесться на сытном конвоирском пайке, с испугом отпрянул, услышав зычный рев у себя над ухом. Однако парень, вывалившийся из ворот, казался совсем не опасным, и часовой сам не заметил, как по лицу его расплылась ответная улыбка, а рука полезла в карман широких форменных шорт и достала смятую пачку. Он с интересом наблюдал, как свежеосвобожденный курильщик выбирает среди многих поломанных сигарет какую-нибудь поцелее и укоризненно качает головой, никак не приветствуя такое обращение с табаком — предметом своих многомесячных мечтаний. Солдатику показалось, что парень даже догадался, что сам-то он не курит и держит сигареты только для таких случаев, чтобы не уронить высокое звание записного вояки. Часовой от смущения засопел носом и поддернул ремень, сползающий с кругленького живота, но Виру заговорщицки подмигнул ему, и солдатик, просияв глазами под налезающей на оттопыренные уши пилоткой, без всяких дополнительных просьб вытащил спички.

Пока Виру счастливо затягивался сигаретой, Джай в последний раз обернулся, чтобы мысленно распрощаться со стенами, ограничивавшими так долго его свободу, и впервые за все время с момента, когда их привезли сюда, глубоко и спокойно вздохнул. Свежий воздух здесь был, казалось, совсем иным, чем в двух шагах, за чугунной оградой, дышать им было легко и приятно. В нем чувствовался аромат цветущих деревьев, чуть увядшей травы, лета, солнца, а главное — воли.

Мир лежал перед Джаем, готовый к исполнению его желаний, открытый для него и всего того, что хотелось бы совершить.

И все-таки что-то было не так в этом мире, радостно улыбавшемся ему. Он внимательно обвел взглядом улицу, расчерченную резкими утренними тенями, и вздрогнул, найдя то, что внушило ему чувство безотчетной тревоги.

У дощатого забора на другой стороне дороги стояла высокая фигура, закутанная в серый плащ. Даже странное одеяние не могло ввести в заблуждение Джая — он сразу узнал Тхакура. Кто еще умел быть таким величественным без каких-либо усилий! Широко расставленные ноги, абсолютно прямая спина, не согнутая годами испытаний, седые пряди над высоким лбом, и самое главное удивительное ощущение сконцентрированного спокойствия и уверенности!

Тхакур не подозвал, не поманил Джая, но тот непроизвольно сделал шаг ему навстречу, подчиняясь приказу пронзительного взгляда из-под широких бровей.

Поймав себя на этом непроизвольном движении, Джай остановился, не желая быть игрушкой в руках странного старика, которого и стариком-то назвать было как-то неудобно. В нем чувствовалась опытность и мудрость, но совсем не ощущалось старческого смирения и покорности судьбе, не расточающей уже никаких обещаний, кроме обещания смерти. Тхакур был сильнее собственного опыта, собственной мудрости, подсказывающей ему тщетность борьбы перед лицом надвигающегося края. Джай не мог не понять этого, едва взглянув на стройный силуэт в живописном плаще. Тхакур пришел за ними, они зачем-то нужны ему, как это ни странно, два мелких воришки, ничем не знаменитых, кроме веселого нрава и любви к приключениям и опасностям. Но зачем?

Джай коснулся рукой плеча товарища, указывая на другую сторону улицу. Виру поднял глаза и сразу же пошел к Тхакуру, не успев даже отдать себе отчет в том, что повинуется молчаливому зову. Джай последовал за другом.

— Привели какого-нибудь беднягу в тюрьму, господин инспектор? — спросил Виру, улыбаясь.

Тхакур не торопился с ответом. Он напряженно всматривался в их лица, словно отыскивая ответ на мучивший его вопрос. Наконец он разжал губы:

— Я больше не инспектор. Я частное лицо, — сказал он, четко выговаривая каждое слово, как будто опасался, что его не поймут.

Виру и Джай переглянулись. Тхакур был не из тех, кто бросает свое дело, пока осталось хоть немного сил, чтобы его выполнять.

— Что, надоело играть в опасность, господин Тхакур? — хмыкнул Джай, насмешливо сощурив глаза.

Тхакур был совсем не тем человеком, над которым хотелось насмехаться, но Джай принял этот тон, чтобы подавить смутную тревогу, которую вызвало в нем появление старого знакомого.

— А вам, я надеюсь, еще нравится это занятие, — неторопливо ответил Тхакур, не обращая внимания на насмешку. — Мне нужна ваша помощь.

Виру удивленно уставился на Джая, из всех сил старавшегося сохранить невозмутимый вид. Такого он совсем не ожидал: этот гордец инспектор просит помощи — и у кого! Похоже, они и сами не заметили, как сделались важными птицами — и когда только это случилось? Что ж, приятно, что этот человек, вызывающий их невольное уважение, нуждается в них.

Наверное, мысли Виру текли в том же направлении, потому что он посмотрел прямо в глаза инспектору и с достоинством сказал:

— Да, господин инспектор, но мы бесплатно не работаем.

Тхакур вполне оценил выражение, с которым это было произнесено.

— Сколько вам нужно? — спросил он, чуть улыбнувшись в седые усы.

— Немало, — задумчиво откликнулся Джай. Пусть он знает, что они не из тех, кто готов на все за медную монету. Можно жить разбоем, но продолжать уважать себя — хоть бы за высокую репутацию в среде таких же, как они, и немалое мастерство в выбранном деле.

И все-таки что-то было не так в этом странном предложении. Джай нашел подтверждение своей тревоги даже в том, как Тхакур спросил о деньгах. Джаю показалось, что инспектора развеселила мысль — если его могло что-либо развеселить, — что кто-то хочет измерить в деньгах значимость дела, которое он предложил. Это таинственное дело, должно быть, очень важно для Тхакура. Может, речь идет о его жизни или о том, что для таких людей важнее жизни, — о чести.

Словно подтверждая догадки Джая, Тхакур глухо сказал:

— Вы получите столько, сколько захотите, если выполните то, о чем я попрошу.

Друзья ожидали продолжения, но его не последовало. Инспектор изучающе смотрел на них, нимало не беспокоясь о том, нравится или нет его собеседникам такой пристальный взгляд.

По спине Джая внезапно пробежал холодок: он понял, что Тхакур читает их лица, как книгу, и в этой книге нет для него ни одного непонятного слова.

Они сидели в задней комнате небольшой харчевни, куда привел их Тхакур, кивком то ли предложив, то ли приказав следовать за ним.

По дороге инспектор не проронил ни слова, решив, очевидно, все подробности отложить на более подходящее время. Он шел чуть впереди, а Виру с Джаем плелись следом за ним, хорошенько не понимая, так ли уж им хочется зарабатывать деньги, выполняя таинственные поручения этого странного человека.

Увидев Тхакура, хозяин харчевни выбежал к дверям и, низко кланяясь, приветствовал гостей с выражением такой неподдельной радости, какую редко встретишь у владельцев подобных заведений при виде полицейского чина. Джай еще раз убедился, что не один он испытал на себе обаяние личности господина Тхакура. Должно быть, тот имеет какую-либо власть над людьми, вызывая их невольное уважение и даже почтение.

Хозяин засуетился, выбирая для них столик получше, но Тхакур предпочел пройти в заднюю комнату и заказал обед туда же. Сам он ничего не ел, оставив своим спутникам удовольствие наслаждаться множеством чудесных блюд, о существовании которых они стали уже забывать за время многомесячного тюремного поста.

Здесь, в харчевне, Тхакура ждал слуга — юноша с тонким лицом, такой же немногословный, как и его хозяин. Вслед за инспектором он вышел из комнаты и неслышно закрыл дверь. Когда друзья закончили есть и прислуживавший им хозяин убрал со стола груды опустошенных тарелок, оба они — Тхакур и юноша, — словно отделившись от темной стены, возникли в комнате, заставив вздрогнуть развеселившуюся было парочку.

На этот раз Тхакур выражался более определенно. Целью Виру и Джая должен был стать Габбар Сингх. Услышав это имя, Виру сразу же вспомнил, что не одному Тхакуру хотелось поймать этого знаменитого своими кровавыми подвигами разбойника.

— Я слышал, полиция обещала большую награду за его голову, — осторожно сказал Виру, надеясь, что инспектор объяснит, наконец, почему решил заняться Габбаром он сам, не дожидаясь, пока до него доберется полиция.

— Пятьдесят тысяч рупий — за живого или мертвого. Мне он нужен только живой, а награда ваша, — отозвался Тхакур.

Это было все. Похоже, Тхакур считал, что сказано уже достаточно, и не собирался распространяться о своих мотивах. Виру хотел было задать инспектору прямой вопрос, но почему-то передумал и только покачал головой. В конце концов, какая разница, зачем ему понадобилось заполучить Габбара? Есть у него для этого личные причины или просто захотелось чужими руками загрести немного дополнительной славы, поймав разбойника, за которым безуспешно охотилась полиция нескольких штатов?.. А что, может быть и так! Вдруг его насильно выпроводили из полиции в отставку, и теперь он пытается доказать своим недавним коллегам, что еще способен на такие дела, какие им и не снились? От этих отставных полицейских всего можно ожидать, впрочем, как и от действующих, решил Виру. Их с Джаем это не должно касаться. Или они берутся за поимку Габбара, или говорят господину Тхакуру большое спасибо за обед и прощаются с ним навеки.

Тхакур бросил короткий взгляд на своего слугу, тот подошел к столу, за которым сидели друзья, и положил на него пачку банкнот и лист бумаги с несколькими словами.

— Это деньги на билеты и адрес. Я живу в этом поместье постоянно. Если вы согласитесь, я жду вас, — Тхакур чуть наклонил голову и вышел. Слуга поспешил за ним.

Джай смотрел на закрывшуюся за ними дверь, не в силах отвести взгляд.

— Эй, коллега, что скажешь? — попытался вывести его из оцепенения Виру.

Джай уже собрался рассказать ему, что чувствует себя как в летящем в пропасть поезде: и падать с ним вместе не хочется, и понимаешь, что уже не выпрыгнуть… Но, посмотрев на растерянное лицо друга, осекся, пожал плечами и улыбнувшись, полез в карман. В тонких пальцах блеснула старинная серебряная монета с полустертым профилем.

— А? — указав на нее, подмигнул другу Джай. — Орел — возьмемся, решка — нет…

Виру с интересом наблюдал за манипуляциями Джая. Лицо его выражало полную готовность принять решение и волю судьбы, какой бы она ни была.

Джай подбросил монету и, ловко поймав ее, раскрыл ладонь.

Фортуна, как всегда, указывала в направление опасности.

Глава четвертая

Как странно устроено, что к новому месту, где никогда еще не бывал, мы непременно подъезжаем на рассвете, рано-рано, когда все еще спит. Спят в своих домах местные жители, не подозревая о том, какой сюрприз их ожидает, спят улицы, погруженные в плотный туман, и даже вечная пыль на них не клубится, побежденная ночной влажностью.

И только ты один не спишь, ожидая той минуты, когда поезд, разогнавшийся так, как будто торопится от тебя избавиться, домчится до станции, где можно наконец выбросить вон надоевшего пассажира. Зябко поеживаясь от утренней свежести, усугубленной легкой тревогой, спускаешься по ступенькам, всегда оказывающимся слишком высокими, какого бы роста ты ни был, поднимаешь воротник куртки, уже застегнутой на все пуговицы, и ставишь на перрон полупустую сумку.

Едва успев отделаться от тебя, поезд подхватывает нового пассажира — какого-нибудь деревенского франта, принарядившегося по такому случаю в праздничную рубаху. Он провел бессонную ночь на перроне, боясь пропустить поезд, но лицо его выражает не усталость, а возбуждение от ожидаемого путешествия. Куда он собрался: на городской ли рынок с огромными плетеными корзинами, или к сыну, давно уже отправленному учиться в столицу штата, или просто на соседнюю станцию — навестить бездетного дядюшку, обладателя не слишком большого, но совсем не лишнего в хозяйстве участка орошаемой земли? Он поднимется в вагон, и поезд уносит его прочь, а ты остаешься один на совершенно пустом перроне, размышляя о том, что это за место такое, если никому, кроме тебя, из целого поезда, набитого людьми, сюда не надо…

Джай стоял у окна, за которым проносились картины спящей природы, и барабанил пальцами по стеклу. Он нервничал, сам толком не понимая, почему. Странные мысли приходили ему в голову нередко, но обычно хватало сил гнать их, чтобы не мешали жить, наслаждаться сегодняшним днем и тем, что он мог дать. Но сейчас он слишком устал, чтобы справиться с одолевшим его настроением. И не бессонная ночь была тому причиной — мало ли бессонных ночей выпало ему в жизни! Ночи наслаждений и ночи разбоев, ночи, когда он убегал от преследовавшей его полиции и когда ждал завтрашнего судебного заседания, той минуты, когда судья в роскошной мантии встанет и торжественным голосом произнесет: «Джай Дэв — виновен…» И было в чем!

Теперь что-то как будто менялось в нем. Куда-то подевалась юношеская лихость, безрассудство и пренебрежение собственным будущим, пропала потребность доказывать окружающим свою отчаянную смелость. Уже не было нужды передвигать все время границу того, на что, оказывается, ты способен. Он был теперь уверен в своем мужестве и знал себе цену. Эта цена не измерялась деньгами. Их так много протекло у него между пальцев, что Джай успел понять главное — его внутреннее состояние не слишком зависело от того, богат он нынче или беден. Вот в детстве — да! Если бы у его матери было хоть немного денег, все для них обоих сложилось бы по-другому. А теперь?… Ему могло бы их хватить, если бы от этого зависело его желание остепениться, зажить обеспеченной жизнью. Но деньги так и не стали якорем, который удержал бы его корабль в тихой бухте. В последние годы его бросало из бури в бурю и даже чаще, чем раньше, хотя прежнего интереса и удовольствия от этого он не испытывал.

Джай не знал, от какого дерева оторвал его, как листок, ветер странствий и приключений и куда прибьет в конце концов, но чувствовал, что порывы его уже не так свежи и резки, что понемногу буря утихает, оставляя боль старых ошибок, которая, оказывается, ничуть не меньше, чем боль старых ран.

И все-таки судьба не была так сурова к нему, как ко многим прочим. Она не позволила ему остаться в одиночестве, подарив друга, единственного на всю жизнь, но такого, что другого и не надо. И если он не из тех, кому можно рассказать обо всем, то это в общем-то и неважно. Важнее то, что ему можно спокойно доверить свою жизнь.

Джай посмотрел на вагонную полку, где похрапывал Виру, и улыбнулся, поразившись безмятежно-детскому выражению, которое приобрело во сне лицо его друга.

— Эй, счастливчик, пора вставать, — сказал он негромко, потрепав Виру по плечу.

— Ни за что, — ответил Виру и решительно отвернулся.

Поезд не успел еще остановиться, когда Джай, приговаривая:

— Давай, давай, пошевеливайся, пассажиры приглашаются на выход, — подтолкнул друга к открытой двери.

Виру сделал вид, что потерял равновесие, и вывалился из вагона, беспомощно загребая длинными руками, прямо на перрон. За ним выпрыгнул Джай, оправил куртку белого джинсового костюма и огляделся. Вид захудалой провинциальной станции с крошечным зданием покосившегося вокзала ничуть его не порадовал. Но, вопреки ожиданиям, перрон оказался совсем не пустынным. На нем в тени забора стояла чудесная белая лошадка, разукрашенная так, что только в цирке выступать или возить любимую дочку раджи. Всю упряжь, сплетенную из покрытых ярким орнаментом кожаных ремешков, украшали цветы жасмина, разноцветные ленты и множество бубенчиков, а над тщательно расчесанной шелковистой гривой покачивался белоснежный султанчик из пушистых перьев. Лошадка была впряжена в тонга — двуколку, на украшение которой хозяева тоже, по-видимому, потратили немало времени и сил.

Но когда из-за коляски выплыла ее хозяйка, все стало понятно приезжим молодым людям, так и застывшим с открытыми ртами. Это была настоящая принцесса из старинной индийской сказки — светлокожая красавица, такая нарядная, будто собралась танцевать на празднике.

Глубокие складки золотисто-красного сари подчеркивали статность ее фигуры. Подобранная в тон чоли не скрывала прекрасных полных рук с тонкими запястьями. Гладко зачесанные волосы, собранные на затылке в косу, украшали цветы жасмина, сорванные явно с того же куста, что и для лошадки. Щиколотки ног были схвачены широкими браслетами с крохотными бубенчиками в несколько рядов. Но лицо девушки было еще милее, чем ее изысканный наряд. Свежее, с огромными лукавыми глазами, аккуратным носиком и пухлым маленьким ртом, оно поражало какой-то детской чистотой.

«Такие девушки почему-то не живут в столицах, а встречаются, как редкие вымирающие птицы, только в какой-нибудь глуши, куда от центра и за неделю не добраться», — вздохнул про себя Джай. Виру сохранял полную неподвижность и не подавал признаков жизни, и Джаю пришлось потрепать его по щеке, чтобы убедиться, что тот еще дышит.

Девушка обняла лошадь за крутую лоснящуюся шею и кокетливо спросила, несомненно понимая всю силу произведенного ее появлением эффекта:

— Ну, что, дорогие господа, куда вас отвезти?

Этот вопрос вывел Виру из оцепенения, так как он наконец убедился, что прелестная фея — не продолжение недавнего сна и не собирается немедленно испариться, а более того, предлагает не расставаться с ними еще некоторое время. Но неужели она — извозчик? Или извозчица? Ах, неважно, может, здесь за тысячу километров от цивилизации, принято посылать за вновь прибывшими принцесс, чтобы сразу же сбивать их с толку этим сильным ходом. От радости Виру потупился, чего с ним не бывало уже лет двадцать, и при этом обнаружил такой слой пыли на своих ботинках, на который совсем не рассчитывал. Чтобы не привлечь внимания девушки к этому прискорбному обстоятельству, Виру тотчас же приступил к решительным действиям. Он бросился к коляске, на подножку которой уже занес ногу Джай, и принялся так толкаться и пихаться локтями, что скоро его не ожидавший атаки друг был оттеснен от сидения и вынужден убраться назад, на заднюю скамейку под нависающий балдахин двуколки.

Девушка, перебирая проворными ножками, обежала вокруг своей лошадки, придирчиво оглядев ее и поправив завернувшийся ремешок, не нашла больше никакого непорядка и довольно улыбнулась. Джай чуть не рассмеялся: уж больно это напоминало возню маленькой девочки с куклой — такое же серьезное охорашивание, бантики, ленточки, веселая детская пестрота.

Виру же от девичьей улыбки, казалось, совсем потерял рассудок. Он беспокойно заерзал на завоеванном переднем сидении, ожидая, пока красавица усядется рядом с ним.

Наконец прекрасная извозчица ловко вскочила на свое место и махнув тоненькой плеточкой с резной рукояткой, заменявшей ей кнут, приказала своей нарядной лошадке начать движение. Виру решил не терять ни минуты из того времени, которое отпущено им на дорогу, тем более, что он даже не представлял, далеко ли до дома господина инспектора. Он, конечно, молился про себя, чтобы этот дом находился не ближе, чем на другом конце Индии, но в конечном итоге это зависело не от него, а от судьбы и от прыти белоснежного животного.

— Вот уж никогда не думал, что нас повезет такая прелестная девушка, — приступил он немедленно к более близкому знакомству.

Девушка вполне оценила подобное начало.

— Я живо довезу вас до дома господина Тхакура, — сказала она, польщенная, и скосила на Виру узкий лукавый глаз.

Она явно гордилась своей миссией и дорожила тем удивлением, которое, конечно, вызывала у всех, кого ей доводилось подвозить.

— Как вас зовут? — вдруг спросила она у своего соседа.

Виру даже растерялся от счастья — неужели ей действительно до такой степени важно узнать его имя, что она, спрашивает сама, пренебрегая традиционным этикетом. Нет, эта девушка, так непохожая на развязных женщин городского дна, с которыми ему не раз приходилось сталкиваться, не слишком походит и на бессловесных деревенских скромниц.

— Ви-ру, — произнес он по слогам, тщательно произнося каждый звук своего короткого имени, чтобы прелестная спутница уж точно не забыла и как-нибудь, упаси Бог, не перепутала с каким-либо другим именем.

Девушка кивнула головой, показывая, что отлично запомнила, и выждала несколько мгновений, надеясь на встречный вопрос. Но с Виру происходило что-то странное — он молчал. Присутствие молоденькой деревенской девушки, к его собственному удивлению, мешало ему собраться с мыслями и нарушало многократно опробованный план первой любовной атаки. Его молчание затягивалось так, что Джай даже привстал с задней скамейки, где человеку его роста можно было уместиться только полулежа, чтобы посмотреть, что это происходит с другом.

Однако юная хозяйка экипажа была не из тех, кто способен долго ждать. Она недоуменно пожала плечами и задала вопрос сама:

— А почему вы не спрашиваете, как меня зовут?

Виру открыл рот, пытаясь понять, почему же он действительно этого не сделал, но Джай опередил его ответ, выдвинув свое предположение о причинах столь странного поведения:

— Извините его, он очень несообразительный.

Несообразительный Виру на этот раз отреагировал мгновенно.

— Подумаешь, какой умник! — набросился он на друга с таким жаром, что тот предпочел быстрее отодвинуться, опасаясь, что дело может дойти и до рукоприкладства.

— И к тому же — болтун, — добавил он ехидно, заняв безопасное положение, гарантировавшее ему соблюдение свободы слова.

Виру хотел было продолжить выяснение, кто же из них, собственно, болтун, но внезапно вспомнил о мимолетности ограниченного дорогой времени и решил заняться прямым делом.

— Так как же вас все-таки зовут? — спросил он интимным шепотом, нежно склоняясь к девичьему плечу.

Девушка ловко отстранилась и строго посмотрела на позу соседа, но, заметив, что это произвело впечатление и тот выпрямился, сменила гнев на милость.

— Когда я была маленькая… — она подняла пальчик и округлила глаза.

Виру мечтательно закатил свои, как бы грезя вместе с ней о том недалеком, но прекрасном времени.

— Когда я была маленькая, мой дядюшка говорил… — девушка опять остановилась, умело держа паузу.

— Что говорил? — не выдержал напряжения Виру. — Очень интересно.

— Что каждому человеку должно соответствовать имя, которое определяло бы его характер, — продолжала она назидательным тоном, очевидно копируя своего дядюшку, к которому Виру тотчас же ощутил почти сыновнюю привязанность.

— «Его характер»? — повторил он ее последние слова с таким интересом, как будто ему сейчас предстояло узнать какую-то тайну.

Джай усмехнулся про себя, слушая эту затянувшуюся историю с выяснением имени. Веселая девчонка разыгрывала ее как по нотам, усиленно подогревая интерес к развязке.

Наконец, добрались и до нее.

— Вот меня и прозвали Басанти, потому что я говорлива, как горный ручеек, — закончила девушка, хохоча и запрокидывая прелестную головку.

— Неужели! — ахнул Виру, пораженный ее чудесным именем, которое сейчас казалось ему лучшим из всех, какие он когда-либо слышал.

— Удивительно подходящее имя, — проворчал сзади Джай, с раздражением замечая, как его влюбчивый друг смотрит на эту маленькую болтушку, — почти что облизываясь, точно кот на сливки.

Но тем, кто сидел впереди, было сейчас совсем не до него. Их разговор оживился еще больше и забурлил, напоминая даже не ручеек, а скорее, горный поток, несущийся по камням с высоты. Джаю оставалось заткнуть уши двумя сигаретными фильтрами из пачки, без проблем вытянутой им из кармана увлекшегося беседой друга.

Глава пятая

На деревянной веранде дома Тхакура, опоясывающей второй этаж, появилась одинокая фигура мужчины, закутанная в серый плащ. Это был инспектор. Он выходил сюда и пристально смотрел на дорогу — не появится ли на ней облако пыли, приближающееся к его усадьбе. Но никто не навещал отставного полицейского. Помедлив немного, он уходил обратно в комнату, садился за стол и подолгу вглядывался в большую фотографию в сандаловой рамке под стеклом. На ней была изображена группа улыбающихся молодых людей и маленький мальчик на переднем плане. Губы Тхакура шевелились, будто он разговаривал с призраками.

Белая кукольная лошадка цокала копытами по каменистой дороге, вьющейся среди полей. На них мелькали согнувшиеся крестьяне в белых чалмах. Джай был городским человеком, его познания в сельском хозяйстве простирались не дальше рынка, на котором он покупал фрукты, поэтому он не мог догадаться, что за урожай собирают эти люди, срезающие какие-то золотистые колосья, чуть дрожащие от легкого утреннего ветерка.

Несколько раз двуколка обгоняла повозки, запряженные большими сизыми волами с закрученными рогами. Они косились на кокетливую лошадку мрачными влажно блестевшими глазами. Так, наверное, смотрит трудяга-муравей, занятый нужной в хозяйстве соломинкой, на легкомысленную красавицу-бабочку, чуть задевшую его своим бесполезно-нарядным крылом.

Миновав аллею развесистых старых смоковниц, склонивших над дорогой тяжелые ветви, коляска въехала в деревню. Копыта глухо стучали по красноватой глинистой почве, по обеим сторонам улицы стояли сделанные из той же глины домики под соломенными крышами, облепленные деревянными верандами и верандочками, с которых доносились голоса просыпающихся детей. Их матери готовили завтрак, судя по заполнившему улицу запаху подгоревшего масла, смешанному с пряным ароматом специй.

Они проехали по центральной площади деревни — пыльному пространству с неизменным вековым баньяном посредине, под которым сидели столь же неизменные для любой индийской деревни седовласые старики, иной из которых, возможно, помнил это дерево еще слабым саженцем-однолеткой. Правда, Джай обнаружил у одного из этих хранителей неизменности и постоянства маленький транзисторный приемник, который тот прижимал узловатыми пальцами к склоненному уху. Только это, да еще газовый фонарь на длинной чугунной ноге давали надежду, что они все еще в двадцатом веке, а не перенеслись по чьему-либо желанию — скажем, по капризу затейницы Басанти — лет на триста назад. А впрочем, подумал Джай, с тоской вспоминая, для чего он сюда приехал, еще не известно, где ему было бы лучше — во всяком случае, он не Поручился бы, что именно здесь и сейчас.

Деревенька оказалась такой маленькой, что через минуту лошадка уже выехала из нее и теперь с успехом преодолевала довольно крутой подъем между внушительных размеров каменными глыбами. Из-под резвых копыт во все стороны летели усеявшие дорогу мелкие камешки. Один из них едва не угодил в полуголого мальчика, которому на вид никак нельзя было дать больше восьми лет. Однако он нес на хрупких детских плечах такую вязанку сухих веток какого-то кустарника, что не всякий взрослый решился бы нагрузить себя подобной ношей.

Мальчик испуганно отскочил, прикрыв свободной рукой перемазанное лицо, и долго еще стоял так, ожидая, пока стихнет стук колес. Когда же он отважился убрать руку, то все еще оставался неподвижен, провожая любопытным взглядом чужаков, которых везла Басанти.

Джай завертел головой, пытаясь понять, откуда мальчик принес столько веток, но не нашел вокруг ни деревца, ни куста. Кое-где между обломков скал желтели пучки выжженной травы, ничуть не оживляя кирпично-серого пейзажа.

«Ну и местечко выбрали предки инспектора для своего дома, — подумал Джай. — Не из их ли изгороди выломал этот хозяйственный мальчик свой драгоценный хворост?»

Дорога внезапно сделала резкий поворот, и взору Джая открылась картина, заставившая его признать свою ошибку: люди в старину все-таки умели строить дома и располагать их на местности. Широкое ровное плато, будто подаренное вдруг расщедрившимися горами, сияло всеми оттенками свежей зелени, в которой праздничными фонариками светились красные и желтые пятна созревающих плодов. Пожалуй, стоило забраться в горы, подальше от пыльной деревни, чтобы жить в такой усадьбе, вблизи источника, а он должен тут быть непременно, без него просто невозможно все это великолепие.

— Тпру, стой! — звонко закричала Басанти своей лошадке.

Та немедленно подчинилась молоденькой хозяйке и встала как вкопаная у каменной арки ворот, распахнутых настежь. Однако похвальная покорность вредила ее природному любопытству, и лошадка изо всех сил вытягивала шею, чтобы заглянуть внутрь двора, где наверняка нашлось бы для нее немало нового и интересного.

— Перед вами дом господина Тхакура. Вот мы и приехали, — важно сказала Басанти, явно стараясь привлечь внимание своих пассажиров к тому, как отлично она справляется с этой ответственной работой.

— Так быстро, — протянул Виру, с раздражением оглядывая усадьбу, некстати вставшую на пути маленького экипажика.

Вылезать ему совсем не хотелось, и он заерзал на месте, лихорадочно придумывая, как бы оттянуть расставание.

Но Джай, успевший вытащить затычки из ушей, не хотел подвергать себя опасности слушать их разговоры и решительно стащил друга на землю.

— Я же сказала, что мигом довезу, — улыбнулась обоим Басанти. — И потом, когда есть, о чем поговорить, не замечаешь расстояния.

«Ну, значит, она ни разу в жизни расстояний не замечала, потому что ей, уж точно, всегда есть, о чем поговорить», — проворчал про себя Джай, а вслух сказал только:

— С вами не соскучишься!

Она так весело рассмеялась в ответ, что он, почти против воли, широко заулыбался. Она не могла не нравиться, эта чудесная деревенская девушка, воплощение чистоты и здоровья.

Виру мялся, изобретая предлог задержать новую знакомую хоть на минуту. Но обычная предприимчивость покинула его еще на станции, и в голову ему теперь не приходили не только удачные мысли, но даже и неудачные. Все, на что он был теперь способен, это промямлить:

— Большое спасибо, Басанти!

— Ну, до свидания, — отозвалась она, и, сверкнув напоследок белоснежными зубками, взмахнула кнутиком: — Пошла!

Лошадка с неохотой отвела глаза от зеленой травки двора и пустилась в обратную дорогу, радуясь хотя бы тому, что тяжеленные парни решили остаться.

Виру, тяжело вздыхая, провожал коляску взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Потом, будто очнувшись, хлопнул друга по плечу:

— Какая замечательная девушка!

— Главное, совсем не болтливая, — в тон ему ответил Джай, но Виру и не заметил иронии.

— Идем, а то ты уже готов побежать за нею. — Джай решительно повернул его лицом ко двору. — Мы сюда за другим приехали.

Виру встряхнул кудрявой головой, как бы отгоняя от себя то веселое, светлое настроение, которое принесла с собой Басанти, и, накинув на плечо ремень нетяжелой сумки, шагнул вслед за другом.

Глава шестая

Едва ступив на посыпанную чистым гравием дорожку двора господина Тхакура, Джай вздрогнул. Идеально ухоженная лужайка, бархатной траве которой позавидовали бы лондонские садовники; сияющие каменные плиты, отполированные ногами нескольких поколений домочадцев, сам дом — все это слишком напоминало ему детство, поместье его деда. Воспоминание не было приятным, но задевало душу, что-то так глубоко спрятанное в ней, уцелевшее, даже когда он вычеркнул из своей памяти родню и несчастливые детские годы.

Дом был стар. Архитектура его — причудливое смешение классического английского стиля с традиционным индийским — представляла обычное явление для богатых брахманских усадеб прошлого века. Колонны и лепные украшения, деревянные жалюзи на окнах, просторные, протянувшиеся вдоль фасадов веранды, закрытые кружевным орнаментом железных решеток, светлая штукатурка стен — жилище господина Тхакура, такое ухоженное и сверкающее чистотой в лучах утреннего солнца, могло бы стать теплым и любимым домом для счастливой семьи, таким, каким так и не стал для него дом его деда. Джай не сомневался, что здесь, как и в той, дедовской, усадьбе, есть храмовая комната, где стоят статуэтки, а на стене висят литографии, изображающие богов, что наверняка за фасадом спрятан вымощенный мрамором уютный внутренний дворик, в котором так чудесно играть детям под присмотром занятой какой-нибудь домашней работой на соседней веранде матери. Вот только он почему-то не слышал здесь их голосов и беготни. Или дети этого дома так же молчаливы, каким был он — маленький тихий ребенок, чувствовавший, что ему лучше не попадаться на глаза деду?

Виру тоже засмотрелся на высокое светлое здание, погруженное в веселую зелень двора. Нет, в нем оно не пробуждало тревожащих воспоминаний, разве что об одном-двух удачных ограблениях подобных родовых гнезд. Но в это утро ему нравилось все — может статься, даже хор тюремных надзирателей не показался бы ему сегодня таким уж противным.

На крыльцо вышел седой старик небольшого роста и уставился на гостей из-под руки. Потом, очевидно, сообразив, кто эти молодые люди в городских костюмах, так уверенно шагающие по чужому двору, поспешил навстречу.

— Входите, пожалуйста, — он гостеприимно протянул руки в их сторону и поклонился.

Джаю показалось, что занавеска в одном из окон верхнего этажа чуть шевельнулась, а через минуту на лестнице, соединяющей два уровня дома, показалась высокая крепкая фигура, укутанная в серый плащ.

Инспектор Тхакур сделал несколько шагов по ступеням, но во двор не спустился. Абсолютно прямой, не согнутый временем, выбелившим его виски, он возвышался над двором, по которому шли два вырванных его волей из привычной им жизни человека. Внезапно Джая охватило острое чувство досады. Все-таки этому странному господину Тхакуру удалось заставить их делать то, что он хочет. Они здесь, покорные его желанию, приехали в глухомань ловить какого-то разбойника, о котором прежде ничего почти не слышали, только о крупной премии за его поимку.

С тех пор, как умерла его мать, Джай никогда не подчинялся чужой воле, самостоятельно решая, чем ему заниматься, а чем нет. Над ним никогда не было господина, и он заставит этого надменного Тхакура понять, что они с Виру ему не слуги. Наемные солдаты — допустим, но не более того. Пусть ему подчиняется этот тихий старик в дхоти, а от них ему не удастся получить ни одной услуги сверх того, на что они согласятся при заключении договора.

Джай поймал себя на том, что злится на Тхакура за поступки, которых тот еще не совершил. Джай не умел быть несправедливым к другим, и сейчас ясно отдавал себе отчет в Ктом, что его недовольство вызвано даже не самим инспектором, а всей атмосферой этого дома, в которой он боялся оказаться. Прошлое наступало на него по всей линии фронта, и даже во властных манерах и величественной осанке хозяина старинной усадьбы Джай видел угрозу. Однажды он убежал из такого дома, едва догорел погребальный костер его матери. Ему казалось — тогда и в последующие годы, — что это была его победа, что он доказал всем, кто лишил его своей любви по велению кастовых предрассудков, что он не нуждается в них, в их имени, в их богатстве. Так почему же теперь на него с такой силой нахлынуло былое — будто и не было той беды, преодоления враждебной и могущественной силы семьи, растоптавшей его мать и отравившей детство ребенку.

Виру вывел друга из оцепенения, легонько толкнув в плечо:

— Эй, ты собираешься идти в дом или здесь останешься?

Джай еще раз оглядел чудесный фасад здания и решительно заспешил вслед за Виру, который уже входил на крыльцо, навстречу не двинувшемуся с места хозяину.

— Здравствуйте, господин Тхакур! — улыбнулся Виру, слегка поклонившись.

— Вы благополучно добрались сюда? — спросил Тхакур без ответной улыбки.

— Да, спасибо, и очень быстро, — Виру приятно было вспомнить о том, как именно он сюда добирался.

Он бы с удовольствием подробно рассказал кому угодно во всех подробностях о сказочной фее по имени Басанти, но лицо господина Тхакура совсем не располагало к таким рассказам.

— Входите, — пригласил инспектор и пошел в глубь дома.

Гости последовали за ним.

Они миновали большую просторную гостиную и оказались в кабинете хозяина. Судя по убранству этой комнаты, Тхакур был человеком образованным и любящим чтение — три стены из четырех занимали стеллажи с книгами, многим из которых, как было видно по корешкам, исполнилась не одна сотня лет. У четвертой стены стоял простой письменный стол, а над ним висел портрет молодого офицера в форме. Тщательно ухоженная полоска усиков над губой, упрямая складка на лбу, ямочка на волевом подбородке — это, несомненно, был сам инспектор Тхакур, только лет на двадцать моложе. Но вот глаза — такие веселые, счастливые глаза человека, которому улыбается жизнь! Джай смотрел на них — и не узнавал. Почти бессознательно он повернулся к инспектору и заглянул в его теперешние глаза. Контраст показался ему разительным.

Под седыми бровями Тхакура по-прежнему горел огонь, но этот огонь казался зажженным молнией, опасным, сулящим беду. В прежних же глазах сияло пламя радости, домашнего очага, счастливого ожидания. Оно казалось вечным, присущим этому улыбающемуся красавцу изначально и навсегда — и вот во что превратилось! И как только жизни удается проделывать над нами такие жестокие опыты, такие нелепые шутки!

Джаю даже стало жаль того, кто еще минуту назад был ему так несимпатичен. Но Тхакур, будто специально стараясь не дать укрепиться этой жалости, заговорил сухим и суровым голосом:

— Почему не сообщили о своем приезде? Вас встретили бы на станции.

Виру в ответ только пожал плечами, еще раз порадовавшись, что вместо слуги, который ждал бы их на перроне, если бы им действительно пришла в голову мысль предупредить хозяев о настигающей их радости, они угодили в маленькую двуколку Басанти.

Тхакур понял, что никаких объяснений по этому поводу не получит, и, внимательно поглядев на приезжих парней, добавил:

— Я уже давно вас жду.

Если Виру с Джаем и были польщены этим обстоятельством, но ничем своего восторга не выдали, с равнодушным видом глядя по углам. Однако и инспектор не собирался пускаться в выражение приязни и удовольствия от их визита. Сочтя сказанное достаточным, он предпочел приступить прямо к делу.

— Рамлал! — позвал он негромко.

Дверь отворилась, и в комнату вошел все тот же старик в белом. Не спрашивая о том, что угодно хозяину, он неторопливо прошел к нише в стене рядом со столом. Там, на невысоком комоде среди нескольких изящных статуэток стоял отделанный деревом сейф. Слуга достал из кармана широкой рубахи связку ключей и отпер замок.

Друзья, как по команде, повернулись в его сторону и внимательно уставились на содержимое сейфа, будто нарочно выставленное на обозрение двух профессионалов.

Оно не могло не вызвать одобрения настоящих специалистов. Толстые пачки денег занимали почти все пространство внутри сейфа, оставляя место лишь для шкатулки из зеленоватого камня — в таких богатые женщины держат свои драгоценности. Это вполне могло потянуть на сумму, равную всему, что им пришлось унести из чужих домов до сих пор. Виру едва удержался, чтоб не присвистнуть от восхищения: сейф очень смахивал на мечту взломщика, самую смелую и самую радужную: раз взломал — и на всю жизнь хватит.

Он вздохнул и заставил себя отвести от сейфа изумленный взгляд. Потребовавшееся ему для этого усилие не укрылось от глаз Тхакура, но тот и бровью не повел.

— Я обещал вручить вам по приезде пять тысяч рупий, — сказал инспектор. — Кстати, вы не забыли, что мне нужен Габбар Сингх живой?

Джай усмехнулся про себя: кажется, Тхакур недооценивает то впечатление, которое производит на окружающих каждое его слово. Нет, никто из них не сумел бы при всем желании позабыть ни звука из последней беседы с инспектором. Разве взялись бы они с Виру за это странное, мрачное предприятие, так не похожее на их легкомысленные дела, придуманные почти что в шутку и проделанные с веселой сумасшедшей наглостью, если бы не особая властная сила, звучавшая в каждом слове их непонятного нанимателя! Уж не думает ли Тхакур, что его деньги так привлекают их, что они оставили свои привычки ради них!

Джай посмотрел на тяжелую пачку рупий, которые в этот момент как раз протягивал ему старый слуга, наконец, справившийся с сейфом. Рамлал ждал, но Джай не смог победить свое нежелание брать эти деньги. Ему совсем не хотелось проявлять неуважение к старику, но его рука все-таки не покинула кармана джинсов. Он отвернулся, и Рамлал, внимательно посмотрев на него, отдал деньги Виру.

Тот, пропустивший эту короткую сцену, спокойно принял из рук слуги пачку, не проявив никакой радости от их появления, и сунул ее в задний карман брюк.

— Если вам нужен Габбар живой, значит, вы его получите, — вместо благодарности сказал он Тхакуру, как бы подводя черту под договором, уже выполненным со стороны Тхакура. — Что касается нас с Джаем, то мы помним о своих обязательствах.

Тхакур кивнул головой.

— А теперь отдыхайте. Все остальное мы обсудим позже, — он резко повернулся и вышел, оставив их на попечение слуги.

Джай заметил, что с уходом хозяина атмосфера в кабинете изменилась, как будто спало какое-то напряжение, вызывавшее ощущение беспокойства и тревоги. Это было похоже на облегчение, какое испытывали бы люди, когда их дом оставила наконец шаровая молния, залетевшая в мирную жизнь, чтобы обжечь страхом и дыханием смерти. Странно, когда они впервые встретились с Тхакуром — в том поезде, везшем их в тюрьму, он показался им вполне симпатичным, даже привлекательным человеком. В нем чувствовалась незаурядность, но ничего мрачного в ней не было. Что произошло с ним за это время, если он так изменился?

Глава седьмая

Джай задумчиво смотрел вслед ушедшему Тхакуру. Виру тоже поглядывал на дверь, но совсем другими глазами. Опытным взглядом профессионала он оценивал крепость запоров и то, как расположены замки. Каждый из друзей размышлял о своем — Джай пытался разгадать тайну хозяина дома, а Виру думал о том, правда ли то, что деревенские жители даже не запирают на ночь свои жилища?

— Прошу вас, — прервал тягостные раздумья гостей молчаливый слуга, — пойдемте со мной, я провожу вас.

— Отлично, приятель, — весело сказал Виру, уже обдумавший план действий на ближайшую ночь.

Они миновали анфиладу полутемных комнат, закрытые ставни которых спасали хозяев от дневного зноя, и вышли во внутренний дворик, утопавший в розах. Окаймлявшие выложенное серыми мраморными плитами пространство цветы были необыкновенно хороши. Джай знал в них толк и мог по достоинству оценить и прекрасное состояние пышных кустов, и безукоризненный вкус в их сочетании, и редкость многих сортов, очевидно, выписанных издалека и за немалые деньги. Цветы были уже политы — кто-то встал рано-рано, до солнца, чтобы успеть напоить своих любимцев, не повредив им. Белые, кремовые, желтоватые бутоны чуть покачивались на длинных стройных стеблях, достаточно крепких, чтобы цветы гордо держали свои прекрасные головки. Джаю не показалось странным, что среди роз ни нашлось ни одной розовой или красной — если бы ему случилось в жизни разбить свой розарий, он поступил бы так же, выбрав только нежные прозрачные тона без всякой торжественной яркости и пестроты. Но даже если бы у него были дом и двор, он вряд ли занялся бы розами — это традиционное дело женщин, этому специально учат девочек — в тех семьях, конечно, где могут себе позволить учить их чему-нибудь. Какие прекрасные розы росли во дворе его отца — полувыдуманном дворе его первых, почти беспамятных лет. Джай не был уверен, что воспоминания о чудесных бутонах, колыхавшихся над головой малыша, забравшегося в цветник, не были придуманными им под влиянием рассказов матери. Они сидели, обнявшись, где-нибудь в тесном уголке огромного дедовского дома, и мама шепотом, чтобы кто-нибудь не услышал, говорила ему про отца, так рано оставившего их сиротами, про маленький домик, где они были так счастливы вместе и откуда забрал их, вопреки обычаю, ее отец, не желавший, чтобы опозорившая их брахманский род браком с земледельцем дочь оставалась в семье умершего мужа. Мать с горечью говорила о том, как приниженная родня Рао не посмела спорить с могущественным и уважаемым брахманом — самым богатым и влиятельным человеком во всей округе — и отдала ему дочь и внука.

— Они, наверное, боялись, что им придется выделить причитающийся нам после смерти Рао надел земли, — вздыхала мать, словно жалея погрязших в собственнических дрязгах родственников своего так непохожего на них мужа. — Да и отца моего опасались, ведь он мог сделать с ними что угодно. Да что об этом говорить — мы никому там не были нужны, и идти нам было не к кому, только сюда.

Мать поправляла тонкой, все еще красивой рукой с длинными пальцами, край белого вдовьего покрывала. Маленькому Джаю казалось, что это так прекрасно — белая шелковая ткань на иссиня-черных тяжелых волосах, убранных в толстую косу. Он и представить тогда не мог, как это ужасно для женщины — надеть покрывало вдовы, знак траура и вечной скорби. Спасибо еще, что матери не выбрили на макушке тонзуру, как это делали вдовам не так давно! Странно, что такой ортодоксальный брахман, как его дед, не подверг свою дочь, обесчестившую, как он считал, его имя браком, заключенным без согласия отца и вопреки кастовой традиции, этой страшной процедуре! Все же остальное, до края налитое в горькую чашу вдовства, мать выпила до дна. А с ней и он, худенький, слабенький мальчик, безвинный узник дома, где он был единственным внуком.

Джай протянул руку и коснулся пальцами прозрачного лепестка белоснежной розы. Шелковистый на ощупь, он очень напоминал тонкую ткань материнского сари, край которого был всегда наброшен на ее голову. Интересно, кто вырастил этот цветок. Дом кажется таким пустым, хотя прекрасно обставлен и содержится в удивительной чистоте и порядке. Может быть, женщины живут в верхнем этаже? Джай поднял глаза, но верхняя веранда была безлюдна, а выходящие на нее двери — плотно закрыты.

Выйдя на задний двор, они увидели невысокий каменный флигель с черепичной крышей, в котором, очевидно, им предстояло поселиться. Одним боком флигель примыкал к фруктовому саду, так что тяжелые ветви росших на его краю манго ложились на черепичный скат.

Виру уже поднялся на террасу домика, когда слуга вдруг сообразил, что оставил ключи в замке кабинетного сейфа.

— Я сейчас, — махнул он рукой и заторопился обратно, на ходу проклиная годы, отнимающие у людей то, что всего дороже — память.

Виру воспользовался его уходом, чтобы немедленно обсудить с другом содержимое сейфа, совершенно лишившее его покоя.

— Послушай, ты видел, сколько там ценностей? — почти закричал он, заломив руки.

Джай в ответ лишь неопределенно хмыкнул.

— Я думаю, нам нельзя упускать такой случай! — не унимался Виру. — Ведь всю жизнь будем жалеть, корить себя, что так несерьезно отнеслись к такому богатству. Это просто неприлично двум таким парням видеть столько денег и не взять их. Нас не поймут, а может быть, и осудят.

— Осудить, конечно, могут — лет этак на пять-десять, — в тон ему продолжил Джай. — Однако могут и не осудить.

Виру и не заметил сомнительности нарисованных другом перспектив. Он весь был в планах захвата имущества, которое считал уже почти своим.

Джай обернулся посмотреть, не идет ли к ним Рамлал с ключами. Старому слуге совсем не следовало бы быть в курсе терзавшей одного из гостей проблемы — он все равно отнесся бы к ней без должного сочувствия.

Старика на дорожке не было, но что-то изменилось в облике усадьбы. Джай сразу не сообразил, что именно, но это заставило его вглядеться повнимательнее. Внезапно он вздрогнул: на лестнице, соединяющей веранды первого и второго этажа, стояла женщина, закутанная в белое сари, — ослепительно белое в лучах утреннего солнца. Траурное покрывало не позволяло разглядеть ее лица, но весь образ — тоненькая, довольно высокая фигура, чуть склоненная голова и этот вдовий наряд — заставил сердце Джая забиться сильнее. Он закрыл глаза, надеясь, что видение исчезнет, и вместе с тем мучительно боясь этого, но, открыв их, нашел женщину на прежнем месте. Джай не знал, что ему предпринять, и стоял, не в состоянии пошевелиться, но тут порыв ветра приподнял край сари над лицом женщины.

Конечно, это были совсем другие черты. На лестнице стояла очень молодая и, по всей видимости, очень красивая женщина с тонким выразительным лицом, ничуть не похожим на лицо его матери. Да и могло ли быть иначе! Дым от погребального костра Деви, матери Джая, много лет назад растаял над священными водами Ганга в той далекой стороне, где прошло его детство. Солнце и белое сари сыграли с ним злую шутку, да он и сам подыграл им, отдавшись тяжелым воспоминаниям.

Джай тряхнул головой, решительно отгоняя их остатки, и спросил, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно более непринужденно:

— Кто это?

Виру, к которому и был адресован этот вопрос, пропустил его мимо ушей. Он был занят в этот момент трудными расчетами: на сколько месяцев самой что ни на есть веселой жизни им могло бы хватить тхакуровского богатства, и больше ничего не замечал вокруг себя.

Женщина все стояла, повернувшись в их сторону и, должно быть, разглядывала приезжих. Теперь Джай ясно видел миндалевидные глаза под тонкими изломанными бровями, высокий лоб и бледно-розовые губы. Лицо было задумчиво и печально и казалось прозрачным. Хрупкая фигурка застыла в изящной позе. В руках у женщины блестел поднос со сверкающей на солнце серебряной посудой, который она, очевидно, несла вниз, на кухню.

Джаю вдруг почудилась в воздухе небесная музыка — тихий звон, будто множество крошечных колокольчиков вызванивали грустную песню, ускользающую мелодию которой так хотелось запомнить. Но женщина вдруг повернулась и стала спускаться по лестнице.

— Кто это? — крикнул Джай, словно пытаясь удержать ее.

Но хрупкий силуэт уже исчез за дверями кухни, а вместе с ним угасла и призрачная песня колокольчиков.

С трудом оторвавшийся от неотложных расчетов Виру поднял наконец взгляд, но никого не увидел и с тревогой посмотрел на Джая. С другом творится что-то неладное: настоящая работа еще не началась, а у него уже какие-то видения. Впрочем, он знает один рецепт от видений: много есть, много спать и меньше думать — через пару дней их как не бывало.

Виру махнул рукой, как бы отгоняя от друга надоедливые призраки, и подтолкнул его к дому:

— Пошли, подождем на террасе.

Но Джай, словно загипнотизированный, стоял, повернувшись к дому, и смотрел туда, где еще несколько мгновений назад находилась неизвестная обитательница усадьбы.

Подошел Рамлал, звеня ключами, и что-то сказал ему, но Джай ничего не расслышал, увлеченный своими мыслями. Старик окинул его внимательным взглядом и еще раз пригласил войти в комнаты и отдохнуть. Но гость явно не торопился, уставившись на пустынную лестницу, будто надеясь кого-то на ней обнаружить. Такой интерес слуге явно не понравился, и он, нахмурившись, сухо предложил Джаю следовать за ним, уже не обременяя себя излишней вежливостью.

— Э-э, — промямлил Джай, не зная, как приступить к расспросам. — Скажите, кто еще живет в доме, кроме господина Тхакура?

Рамлал сделал вид, будто не слышал вопроса. Он вложил в руку Джая связку ключей и строго сказал, указывая пальцем на флигель:

— Вот ключи, идите отдыхать. Если что-нибудь понадобится, позовите меня.

— Обязательно, — важно пообещал ему Виру, сидя на ступеньках крыльца.

Рамлал еще раз подозрительно посмотрел на не слишком солидных гостей и отправился к дому, предварительно дождавшись, пока Джай поднимется на крыльцо флигеля.

— Не могу понять, что все это значит, — протянул Джай, обдумывая странное поведение слуги.

— Какая разница? — пожал плечами Виру, не вдаваясь в то, что именно удивляет товарища. — Тхакур заплатил нам десять тысяч. А заботы инспектора — это его личное дело. — Логика Виру как всегда была незыблема, Джай согласился с его железными доводами и улыбнулся.

— Ну ладно, пойдем отдыхать, мыслитель.

— Согласен! — радостно воскликнул Виру, надеясь, что его друг, склонный к тягостным размышлениям, забыл мрачные мысли. — Ох, и посплю же я сейчас! Душа моя требует отдыха и спокойствия над сенью этого гостеприимного дома.

— Я бы не спешил расслабляться.

Глава восьмая

Джай подбросил ключ на ладони — давно ему не приходилось держать в руках ничего, кроме отмычек! А ведь это, оказывается, даже приятно — иметь ключи от своего, хотя и временного, дома. Виру, позевывая, наблюдал за приятелем. Он не испытывал таких эмоций, ему хотелось лишь одного — лечь и хорошенько отоспаться после утомительной дороги.

Друзья вошли в распахнутые двери, осматривая просторное, чистое помещение. На них повеяло приятной прохладой. Неожиданно двери захлопнулись, и каждый из приятелей получил сильный удар в спину, сбивший их с ног. Сзади стояли двое молодцов устрашающего вида, еще несколько человек выступили из-за столбов, поддерживающих кровлю. Такой прием мог огорчить кого угодно, но только не Джая и Виру. Они вскочили, ничуть не обескураженные, и ответили такими мощными ударами, что их обидчики разлетелись в разные стороны, словно унесенные ветром.

— Эй, ребята, в чем дело?! — воскликнул Виру.

Но противники предпочитали больше действовать, чем разговаривать. Как на тренировке в спортивном зале, они набрасывались по двое на друзей, нанося град ударов.

Отбив нападение толстого громилы, Виру наклонился и боднул его головой в живот. Тот отлетел к стене и врезался в платяной шкаф, оставив от него груду полированных досок.

Джаю повезло меньше. Он уложил одного противника, перебросил через себя другого, но следующий оказался не менее искусным бойцом, чем он. Низкорослый, юркий парень в просторной одежде, не стесняющей движений, бил руками и ногами, используя доселе не известные Дэву приемы. От удара в печень у него потемнело в глазах, он рухнул на колени и увидел занесенный над собой кулак. В последнюю секунду ему удалось увернуться и перехватить руку врага. Повалившись на спину, Джай увлек его за собой, уперся ногами ему в живот и швырнул так, что низкорослый пролетел несколько метров по воздуху и вышиб дверь.

Победа воодушевила друзей. Виру подпрыгнул, ухватился за балку и, качнувшись, словно на перекладине, толкнул сразу двоих нападающих. Джай сцепился с остальными, но промахнулся и пробил кулаком хлипкую деревянную перегородку. Тут же исправившись, он уложил противников одного за другим. Виру похватывал их и выкидывал в окна. Наконец со всеми врагами было кончено. Друзья выбросили последнего, повернулись и увидели Тхакура.

Он стоял возле разбитых дверей, молча наблюдая за происходящим. Судя по всему, Тхакур был здесь с самого начала схватки.

— Что это значит? — закричал разгневанный Джай. — Что здесь происходит?

— Это мои люди, — спокойно ответил инспектор. — Я нанял их в городе специально для этой встречи.

— Но почему они напали на нас?

— Я хотел убедиться, что вы так же сильны и отважны, как и несколько лет назад.

— Ну и как, убедились? — с иронией спросил Джай, потирая разбитый в кровь кулак.

— Да. Я еще раз увидел, что не ошибся в выборе, и доволен.

Тхакур повернулся и вышел. Виру пристально посмотрел ему вслед и, когда инспектор отошел достаточно далеко, сказал:

— И все-таки зря вы открывали при нас сейф…

Друзья не зря считались мастерами своего дела. Они умели вскрыть любой замок за считанные минуты. Конечно, сейф открыть сложнее, чем лавку торговца, но у них имелся кое-какой необходимый инструмент, который они всегда носили с собой, словно носовой платок или зубочистку.

Такая предусмотрительность не раз оказывалась весьма кстати. На своем пути друзья оставили немало взломанных замков, спиленных решеток и сорванных запоров — этими изделиями можно было существенно пополнить любую лавку скобяных товаров.

Наступили долгожданные сумерки. Было тихо, только жаловалась на что-то ночная птица, вскрикивая и причитая где-то в горах. Камни, забиравшие солнечное тепло, быстро остывали, навевая приятную прохладу. Скалы мрачно чернели на фоне зеленоватого фосфорического неба, озаряемого вспышками далеких зарниц.

Джай выглянул в окно. Приближалось самое удобное для дела время, когда еще не рассвело, но небо разливало серый свет. В такие часы сон наиболее крепок, тени неясны и размыты, а скользящие по комнате фигуры можно принять за ночной кашмар.

— Пора, — тихо сказал Джай.

Виру бодро вскочил с кровати, будто и не спал. Он подхватил сумку с необходимыми для дела мелочами и двинулся вслед за приятелем. Весельчак даже не раздевался, он лишь сменил голубую рубашку на черную, чтобы быть незаметным в темноте.

Друзья быстро пересекли двор и поднялись по лестнице. Джай раздвинул занавески, уверено вошел в комнату, направившись прямо к сейфу.

— Включи фонарь, — сказал он приятелю.

Виру нажал на кнопку и закрыл фонарик своей широкой ладонью, оставив лишь узкий луч, который он направил на замочную скважину. Джай некоторое время приглядывался, затем нашел среди отмычек подходящую и начал орудовать в замке, но безуспешно. Нетерпеливый приятель похлопал его по плечу и жестом попросил уступить ему место. Он начал возиться с каким-то хитроумным инструментом, похожим на рыболовный крючок, однако Джай толкнул его в бок. Виру хотел было возмутиться, но заметил, что приятель смотрит куда-то в сторону. Он взглянул в том направлении и увидел безмолвно стоящую женскую фигуру в развеваемой ночным ветром белой одежде.

Выпрямившись, словно нашкодившие мальчишки, они смотрели на бесшумно идущую Рахту. «Опять тюрьма!» — подумал Джай, представляя себе нары и решетки, кирки и лопаты, заждавшиеся их на каторге.

— Сейчас она вызовет людей и нас отвезут в полицию, — шепнул Виру.

Джай промолчал, но что-то вдруг подсказало ему: женщина не станет кричать. Она пришла сюда не за этим. Слишком спокойно ее бледное лицо, слишком много грусти во всем хрупком, но прямом девичьем силуэте, чтобы она вдруг завизжала, призывая слуг наброситься на воров, покусившихся на хозяйское добро, принялась обвинять вероломных гостей, презревших долг уважения к дому, приютившему их. Он совсем не знал эту юную вдову, живущую в доме инспектора, но почему-то нисколько не сомневался теперь, что она поступит с ними благородно, так, как они совсем не заслуживают. Никогда еще ему не было так стыдно за свои грешные поступки, за всю свою нескладную жизнь, как сейчас, пока он ждал, когда женщина наконец, разомкнет строгие уста. Она подняла руку и небрежным жестом бросила на стол тяжелую связку.

— Это ключи от сейфа, — сказала она равнодушным голосом. — Там лежат мои драгоценности. Мне уже не суждено их носить.

Виру и Джай переглянулись. Значит, эта женщина — невестка Тхакура, раз в его сейфе спрятаны ее украшения. По древнему обычаю родственники умершего мужа забирают у вдовы все ее кольца, браслеты, ожерелья — все до последней цепочки. Теперь они ей уже не понадобятся. В прежние времена вдова шла за своим мужем до конца, всходила на его погребальный костер, чтобы сгореть вместе с покойным в страшных мучениях. Сейчас такого не требуется, но вдова из высшей касты будет до конца дней своих носить траур. Она больше не имеет права выйти замуж, даже если овдовела в семнадцать лет.

Этой женщине было немного больше — и вот, жизнь ее фактически кончена. Что по сравнению с этим значит для нее потеря драгоценностей, денег и все того, что они с Виру могли бы украсть в этом доме!.. У нее уже отняли все, чем она могла бы быть счастлива, — такая юная, такая красивая…

— Возьмите и деньги, — сказала женщина, не глядя на них. — Может быть, тогда он перестанет доверять вам и откажется от своей затеи.

Она задумалась, словно совсем позабыв о существовании Джая и Виру. Потом поправила головное покрывало, бессильно уронила тонкую руку и пошла к дверям.

Через секунду женщина исчезла, будто растворившись в лучах занимающегося утра, окрасивших горы в нежнокрасный цвет крови.

Глава девятая

Никогда еще Джай не чувствовал себя так плохо во время ограбления. Ему хотелось сгореть со стыда или, на худой конец, провалиться сквозь землю. Виру тоже отводил глаза в сторону.

— Что-то мне расхотелось грабить, — выдавил он, пытаясь шуткой сгладить неприятную ситуацию.

Джай раньше мало задумывался над тем, что он вор. Для него все было просто — честным трудом не заработаешь на роскошную жизнь в собственном дворце. Значит, почти все богачи — такие же воры, как и он, а значит, они просто делятся с ним частью награбленного. Но добровольно со своими деньгами никто не расстанется, поэтому надо взять самому.

Женщина посмотрела на него с презрением, и этот взгляд жег Джая, он был противен самому себе. Еще недавно он считал себя героем, любящим риск, играющим своей жизнью, а теперь почувствовал заурядным бродягой и вором, не достойным, чтобы порядочная женщина разговаривала с ним, как с равным. Она бросила ему ключи и предложила обокрасть сейф с ее вдовьими драгоценностями — большего унижения Джай не испытывал за всю свою жизнь.

— Ну, чего же мы стоим, — сказал Виру, — пошли отсюда.

Он двинулся к выходу, Джай вслед за ним, прихватив со стола ключи.

Вернувшись во флигель, Виру повалился на кровать лицом вниз, а Джай понял, что в эту ночь он не заснет.

Он послонялся по комнате некоторое время, не зная куда себя девать. Виру делал вид, что спит, и Джай не стал его тревожить, понимая, что друг тоже тяжело переживает ситуацию, в которую они попали. Потом достал из сумки губную гармошку и ушел с ней на веранду.

Он уселся на самый край и, опершись спиной о деревянный столб, принялся наигрывать обрывки каких-то мелодий, знакомых с детства. Так лучше думалось, а ему было о чем подумать. Что он все-таки сделал со своей жизнью, как дошел до того, что стоял сегодня жалким воришкой перед этой девочкой-вдовой?! Почему он так распорядился своей молодостью, своими лучшими годами, что в тридцать лет вынужден пережить страшное и вполне заслуженное унижение. Стоило ли жить ради этого?

Он вспомнил, как в семнадцать лет, потеряв накануне единственного близкого человека — мать, он пришел к Гангу и забравшись на могучую ветвь тысячелетнего дерева, далеко протянувшуюся над мутными водами, думал в отчаянии: а не нырнуть ли сейчас в эту святую для каждого индийца воду, как это делали до него тысячи других, чтобы обрести мокшу — полное освобождение от страданий земной жизни. Ведь Ганг уходит в небеса, а с ним попадает туда и его измученная душа. Ему казалось, что хорошо умереть в семнадцать, пока душа чиста, но была ли она чиста уже тогда? Разве не отравила ее страшная, испепеляющая ненависть к деду — тюремщику его матери, властителю его детства и юности, присвоившему себе право распоряжаться людьми, не спрашивая их согласия.

Он не решился тогда на самоубийство, но для побега у него хватило решимости. С берега священной реки он уже не вернулся домой. Голодный, без единой пайсы в кармане, он отправился в путь, который и привел его в дом господина Тхакура, чтобы этой ночью стоять у сейфа и проклинать себя, глядя на женщину, не произнесшую ни слова упрека.

Могло ли все в его жизни сложиться по-другому, спрашивал он себя не раз. Да, если бы не умер от эпидемии холеры его отец в двадцать семь лет, оставив уведенную им их брахманского дома красавицу жену и трехлетнего сына. Нет, если бы для достижения жизненного благополучия ему пришлось оставаться в доме деда после смерти матери. Он просто не смог бы выдержать той обстановки.

Ему казалось иногда, что невозможно ненавидеть человека больше, чем он ненавидел деда. Тот и сейчас стоял у него перед глазами: очень высокий для индийца, широкоплечий, величественный старик в неизменном кота — сюртуке с узким воротом, окаймленном золотом дхоти, красных шлепанцах с загнутыми носами и расшитой чалме. На всегда идеально выбритом лице застыла маска достоинства и высокомерия. Джаю всегда казалось, что, когда дед смотрел на него, высокомерие превращалось даже в какую-то брезгливость и в глазах деда появлялось странное выражение, как будто ему больно смотреть на это воплощение своего позора, свидетельство греховности его единственной дочери. Как же, ведь она вышла замуж, не дождавшись отцовского благословения, а он предпочел бы скорее умереть, чем разрешить ей выйти за человека из касты земледельцев, да еще из небогатой семьи, на медные деньги выучившегося адвоката без солидной практики, без связей, без достаточной поддержки рода. Даже если бы он был богат, никогда дочь брахмана, его дочь, не была бы женой человека из более низкой касты, если бы не все эти новые порядки, позволившие безумцам пожениться в Дели без благословения родных, не принявших этот брак. Но Бог наказал обоих, услышав проклятия отца. Один из несчастных уже покинул этот мир, а другая обречена весь свой век мучиться. Джай был уверен, что дед специально забрал их к себе в дом, чтобы ежедневно наслаждаться, видя, как расплачивается за свою любовь его дочь. Да, у них было вдоволь какой угодно пищи, прекрасные комнаты и слуги, но Деви никогда не было позволено даже на мгновение выйти из ворот своей тюрьмы, пройти по улице, сходить к реке, встретиться с подругами юности, такой недавней, ведь она овдовела в двадцать три года. Да, его учили лучшие учителя — но дома, а ему так хотелось в школу, к другим детям, чьи веселые голоса он слышал каждое утро. Он несколько раз убегал из дома на улицу, но за это доставалось слугам — и они слезно просили мальчика не делать этого, чтоб не подвергать их хозяйскому гневу. Он выучил несколько языков и кучу вполне бесполезных предметов — алгебру, физику, химию, но ничего не знал о жизни за воротами дедовской усадьбы. А он так мечтал о людях, об общении с ними, о дружбе. Слуги любили и его, и Деви, его мать, но не смели проявлять свою нежность. Только когда отсутствовал их властный хозяин, решались они на недолгие беседы с мальчиком и матерью — рассказывали о своей жизни, о семьях, о том, что случилось в маленьком городишке. Джай с жадностью ловил каждое слово из этих рассказов — ведь это был единственный источник сведений о мире за воротами.

Когда же дед возвращался, дом затихал, как перед грозой. Мать не решалась выйти из комнаты даже во внутренний дворик, а мальчик, чувствуя атмосферу в усадьбе, старался играть как можно более незаметно, тихо, хотя и так-то никогда не кричал, не смеялся громко, не знал шумных игр.

Дед ни разу не удостоил ни Деви, ни Джая ни одним словом. Если они вдруг ошибкой попадались ему на глаза, он делал вид, будто никого не замечает, шел, глядя прямо перед собой, а несчастные опускали взор и прижимались к стене, молясь о том, чтобы дед поскорее прошел.

Однажды у старика были гости — какой-то министр со свитой, приехавший по делам в их провинцию. В доме была суета, гостей ждали пышно накрытые столы, слуги сбились с ног. Вечером, когда уже стемнело, Джай играл во дворе со своими солдатиками. Вдруг он увидел на балконе незнакомца — толстоватого господина в шелковом кителе, поверх которого был накинут длинный шарф с тесьмой, и в белом тюрбане с золотой перевязью. Он держал в руках сигарету, с удовольствием курил, а дед, не куривший сам и презиравший курильщиков, стоял рядом, не решаясь, видимо, выказать гостю своего неодобрения в связи с этой недостойной брахмана привычкой.

— Какой красивый мальчик, — сказал вдруг министр, указывая на Джая. — Кто это?

Джай замер, ожидая ответа деда, но тот даже не повернул в его сторону высоко поднятую гордую голову. Он не побоялся быть невежливым со своим высоким гостем и не ответил на его вопрос, не желая признавать этого мальчишку своим законным внуком.

Джай навсегда запомнил этот случай.

Деви была единственной дочерью старика — его жена умерла рано, а во второй раз он жениться не захотел. Говорят, очень любил ее мать, помнил о ней всю жизнь. Деви рассказывала Джаю о том, что и ее отец обожал и баловал — до тех пор, пока она, приехав из частного колледжа, не сказала ему, что любит Рао и будет его женой, что бы ни случилось. После этого он не сказал ей ни одного слова — до самого дня ее смерти.

В то последнее утро она позвала отца к своему смертному ложу, надеясь, наверное, попросить за сына. Старик не пришел.

Мог ли семнадцатилетний мальчик простить такое?

Теперь Джаю тридцать, и от его прежней ненависти к деду осталось лишь презрение. Ему было даже жаль несчастного безумца, принесшего дочь и внука в жертву родовой чести. Что он испытывал сам, подвергая их ежедневному унижению? Неужели в его сердце билась та же надменность, которая была написана на исчерченном морщинами челе?

Джаю казалось сейчас, что он куда мудрее, чем дед в свои шестьдесят или семьдесят лет. Или его ум был просто помрачен брахманской спесью? Что толку гадать об этом, когда старика наверняка уже нет в живых, и, может быть, где-то в бескрайних просторах мироздания он теперь примирился со своей дочерью, и они вместе ждут к себе непутевого внука, сидящего сейчас с губной гармошкой в руках рядом с домом, который он недавно пытался ограбить?

Джай и сам не заметил, что играет теперь старинную песню, что так любила его мать. Он помнил ее с того самого времени, как помнил себя, и у него всегда щемило сердце, когда он слышал грустные звуки этой чудесной мелодии. Эта была история юноши, влюбленного в девушку, уже обещанную родителями другому. Он любит ее больше, чем жизнь, чем мир вокруг него, чем небо, даровавшее ему душу, но нет надежды для них обоих. И если где-то рассыпаны жемчужины счастья для каждого смертного, то их жемчужины по ошибке взяли чужие люди, смешали со своими, и кто теперь отличит единственную среди похожих, как капли воды, сестер?

Мать часто пела эту песню и плакала, вспоминая отца. Но Джай думал не о родителях — их любви и несчастливой доле. О думал о себе и об этой юной вдове — невестке Тхакура. Джай даже не знал, как ее зовут, но понял уже, что влюблен и что эта любовь не обещает быть легкой.

Глава десятая

Жаркая ночь отпылала мириадами звезд. Легкий ветер с гор укачивал серебристую в лунном свете траву.

Джай не мог заснуть, и он был не одинок. Белой тенью промелькнула на веранде второго этажа женская фигурка. Ему показалось, что это видение, но она появилась вновь и заскользила от одной лампы к другой, гася подвешенные к балке светильники. Он узнал печальную вдову.

В воздухе быстро разливался розовый свет утра. Очертания предметов, размытые ночными сумерками, приобретали теплую, естественную окраску. Джай поднес к губам гармошку и заиграл мелодию, льющуюся из глубины души.

Женщина знала эту песню и тоже любила ее. Ей нравилось слушать, как играет этот странный парень, непохожий на всех, кого она раньше видела. Взгляд его горящих скрытым огнем глаз притягивал ее, она чувствовала в них животворящую силу любви.

Кто этот парень? Вор? Ей почему-то не верилось, хотя она и застала их во время ограбления. В его облике ощущалось врожденное благородство, не присущее обычному уголовнику. Он и его друг держались не как испуганные жулики, даже когда она поймала их за таким отвратительным занятием. Да и его друг — он тоже почему-то внушал ей симпатию, хотя, конечно, он и не такой красивый.

Красивый… Что за мысли приходят ей в голову! Разве пристало вдове думать о мужской красоте? А что ей вообще подобает, что ей разрешено? Жить воспоминаниями и молиться о смерти. А какие могут быть воспоминания, когда тебе двадцать лет? Все ее прошлое — это частная закрытая школа для таких же, как она маленьких глупышек из богатых деревенских домов, потом короткое знакомство с будущим мужем и свадьба. Она даже не успела понять, что она — жена и женщина, как стала вдовой.

Последняя еще горевшая лампа висела как раз напротив флигеля. Женщина медленно подошла к ней, напевая про себя песню, мелодию которой играл Джай на гармонике, и подняла руки, чтобы закрутить фитиль. Взгляд ее невольно упал на террасу, где сидел парень, и она увидела, что он тоже смотрит на нее. И как он смотрел! В его глазах не было ничего оскорбительного для ее достоинства, было только удивление, восхищение и, может быть, еще — печаль. Каждой женщине понравилось бы, если бы на нее так смотрели.

Оставив лампу, она быстрым движением поправила на голове покрывало и заторопилась в свою комнату. Она чувствовала, что он провожает ее взглядом и, резко рванув двери, поспешила укрыться за ними. Но едва оказавшись у себя в комнате, она вдруг остановилась, не зная, чем ей теперь заняться, и надолго замерла, вслушиваясь в затихавшие звуки песни. Ей хотелось, чтоб мелодия лилась и лилась, чтобы жаловался и жаловался влюбленный, у которого нет надежды. Нет надежды так же, как и у нее.

Потом она стянула с головы покрывало и, подойдя к кровати — узенькой белоснежной девичьей кровати, прилегла, закрыв глаза.

А он все играл свою грустную песню, не слишком надеясь, что его слушают, и музыка наполняла его душу, двор, дом и летела дальше, к спящим синим горам, с молчаливой важностью принимавшим этот подарок.

Джай впервые встречал утро в деревне. Первыми проснулись петухи, и их утренние поздравления друг другу, несшиеся снизу, из села, наверх, в усадьбу Тхакура, и наоборот, немало позабавили его. Потом за забором закричали пастухи, гнавшие коров на пастбище. Потом прошло стадо овец, охраняемое мальчишками. Один из них забежал во двор, чтобы забрать овец из усадьбы, которых старик Рамлал криками выгонял из овина. Джай хотел было пойти ему на подмогу, но мальчишка опередил его и с удивительной ловкостью за минуту справился с несколькими десятками бестолковых животных.

Вскоре на заднем дворе замелькало белое сари. Джай ощупал в кармане связку ключей, но не сразу решился подойти к их хозяйке.

Женщина сидела на охапке соломы под навесом из пальмовых листьев и возилась с крошечным недавно родившимся ягненком, хорошеньким, как игрушка. Она не видела Джая, и он, укрывшись за тяжело груженной сеном повозкой, мог наблюдать за ней несколько мгновений.

Такой красивой женщины он еще не встречал. Она не рассчитывала здесь, среди хозяйственных построек, попасться на глаза кому бы то ни было, и потому совсем не заботилась о том, как сейчас выглядит. Край сари сполз с головы на плечи, волосы растрепались, живописными прядями спадая на высокий лоб и шею. Но что поразило Джая больше всего — это улыбка, такая детская, сияющая, счастливая. Женщина играла с ягненком, как играют с детьми, тормошила его, гладила по кудрявым завиточкам на спинке, по бархатной шерстке на полупрозрачных мягких ушах. Ему подумалось вдруг, что это редкое везенье — увидеть ее улыбку. Вряд ли она так уж часто улыбалась. И дело тут не в роли скорбной вдовы, навязанной ей судьбой, — такая женщина не стала бы притворяться ради того, чтоб угодить чужому мнению. Просто в ее буднях нет ничего радостного — ни в сегодняшнем дне, ни в завтрашнем. Отняв мужа у матери Джая, рок оставил ей сына. Невестка Тхакура не получила даже и этого.

Мысль об этом болью отозвалась в сердце Джая. Ему уже было не все равно, как сложится жизнь юной вдовы, он уже любил ее, почти не зная, желал ей счастья, избавления от страданий, хорошего дома, здоровых детей, нормальной жизни женщины, пусть даже в ее жизни ему самому не нашлось бы места.

Он впервые видел женщину, которая так соответствовала бы идеалу красоты, что, оказывается, жил в нем. Благородная, одухотворенная красота, так привлекавшая Джая, в таком чистом и полном виде воплотилась именно в ней. Ничего вызывающего, излишне яркого, броского. Аристократическая простота манер, чистота линий, изящество движений, изысканная сдержанность во всем — он мечтал о таком совершенном создании и, может быть, искал его, но нигде и никогда еще не видел девушки, хоть сколько-нибудь соответствовавшей этому образу. Возможно, определяющим был для него облик бесконечно любимой матери, самой страшной потери в его жизни, полной утрат, но женщину другого склада он не мог бы полюбить по-настоящему. А потому все его немногочисленые романы бывали слишком коротки и не оставляли после себя ничего, кроме горечи и разочарования.

И вот теперь в глухой деревне, среди угрюмых гор, скудных пастбищ, темных, неграмотных крестьян он вдруг увидел ту, о которой мечтал, которую ждал, сам не зная об этом. Как мальчишка, он смотрел на нее из укрытия, боясь, что его вдруг заметят, и, как мальчишка, не решался подойти, теряясь при воспоминании о событиях прошедшей ночи.

Наконец Джай собрался с духом и направился под навес.

— Доброе утро, — сказал он тихо, стараясь не напугать ее неожиданным появлением.

Она медленно поднялась и набросила на голову покрывало. Джай попытался поймать ее взгляд, чтобы прочитать в нем ее реакцию на ночную историю, но это ему не удалось. Женщина смотрела в сторону, опустив длинные загнутые ресницы. Казалось, ей самой было неловко, что она видела некрасивый поступок гостей. Заметив это, Джай невольно потупился, потом достал из кармана ключи и протянул женщине.

Она взглянула на них и отвернулась.

— Я очень сожалею о том, что так вышло, — сказал Джай, и его самого удивило, как жалобно прозвучал его голос.

Он никогда не просил о прощении с самого детства — просто не было необходимости, да и вины своей ни перед кем он никогда не чувствовал. И вот теперь он нуждался в прощении этой почти что незнакомой девушки, как в прощении близкого и важного в его жизни человека.

Наверное, она почувствовала это, потому что вдруг подняла огромные изумленные глаза с голубоватыми белками и пристально посмотрела на него. На мгновение из взгляды встретились, и Джай прочел в ее глазах, что получил эту незаслуженную милость — его простили, на него не будут держать зла.

В подтверждение своего решения она протянула руку и приняла в чуть дрожащую ладонь связку ключей. Потом резко повернулась и быстрыми шагами пошла к дому.

Глава одиннадцатая

Прослонявшись некоторое время по огромному двору усадьбы, Джай Дэв вдруг поймал себя на том, что не может сдержать улыбки. Ему хотелось прыгать, махать руками, что-то кричать. Если бы ему попалось хоть что-нибудь похожее на мяч, он охотно поиграл бы в футбол — сам с собой, раз этот увалень Виру может спать в такое чудесное утро, их первое утро в Рамгаре.

«Что это со мной, — думал Джай, смущаясь и удивляясь своей радости. — Что это происходит такое, что может сделать меня счастливым и глупым ребенком? Неужели все оттого, что она простила меня? А почему она простила незнакомого человека, пойманного на воровстве? Почему поверила, что во мне есть что-то, кроме привычки кражами добывать себе средства к существованию, и ради этого меня стоит простить? Может быть, она чувствует, что я не совсем то, чем кажусь на первый взгляд, может, ей подсказала это ее женская интуиция… А вдруг не интуиция, а сердце?»

От возможности такого предположения у него захватило дух, и ему пришлось приказать себе выбросить подобные мысли из головы, чтобы совсем не сойти с ума от пустых надежд.

К счастью, Виру уже проснулся и из флигеля неслась бодрая ругань, на время избавившая Джая от слишком волновавших его мыслей.

— Может, тебе еще бэкона кусок и яблочный пай с апельсиновым джемом? — возмущенно кричал старик Рамлал. — Чем вы там в городах занимаетесь, какие у вас привычки?! Мясо на завтрак! Ишь чего захотел!

Войдя во флигель, Джай увидел поднос, уставленный тали — тарелками с едой. В маленьких глиняных мисочках — катхари — дымился бобовый суп сара с клецками из раги. На плоском медном блюде лежали тонко раскатанные панкары — лепешки, жаренные в кипящем растительном масле. Было еще что-то в небольшой до блеска начищенной кастрюльке — он подошел поближе и, сняв крышку, обнаружил там рис, тушеный с овощами. Что касается лично его, то вместе с чаем такой завтрак составлял предмет его мечтаний. Но Виру… Тот и представить себе не мог, как можно наесться, если на тарелке нет мяса или хотя бы полдюжины яиц.

Старику Рамлалу, который, судя по всему, являлся убежденным вегетарианцем, такие вкусы были совершенно непонятны. Жертвенное мясо на празднике — ну, ладно, кусок баранины время от времени — пусть, раз не могут без этого. На худой конец он готов был примириться даже с тем, что гости станут есть курятину, невзирая на то, что эти грязные птицы роются во всяких помоях и склевывают что попало, — ну, что ж, раз уж вы так небрезгливы, он готов подавать вам это на обед. Но три раза в день!.. Три раза в день готовить этим нечестивцам мясо убитых животных — нет уж! Он ведь не хариджан и служит у господина Тхакура по доброй воле, а не по обычаю касты. Если хозяин в нем нуждается — хорошо, он поможет тому, кого знал еще мальчиком, в трудную минуту его жизни. Но эти городские наглецы — это уже слишком!

— Ты не в храме Джаганнатха, и я не собираюсь готовить тебе шестьдесят шесть различных блюд! — крикнул старик и выскочил из флигеля.

— Кто говорит о шестидесяти шести? — завыл Виру, высунувшись в окно. — Мне бы хоть двадцать одно, как в храме Рамы!

Джай улыбнулся и сел завтракать. Аппетит у него сегодня был отменный, к тому же старый слуга, оказывается, отлично заваривал чай. Судя по вкусу, он смешивал не менее четырех разновидностей чайного листа и получалось так чудесно, что жалко было добавлять в него молоко, стоявшее тут же в глиняном молочнике.

Виру, облизываясь, ходил вокруг, не решаясь приступить к блюдам, только что в беседе с Рамлалом объявленных им неполноценными. Джай нарочно отпускал замечания о великолепном вкусе того, что в данный момент жевал, с шумом доливал себе в чашку чай и хрустел лепешками. Виру уже совсем было отважился вкусить вегетарианского завтрака, как раздался стук в дверь и в комнату вошел Тхакур.

Он бросил беглый взгляд на стол и, поздоровавшись, извинился за поведение своего слуги.

— Мне очень жаль, что он был с вами так негостеприимен, — сказал Тхакур, чуть наклонив седую голову. — Прошу вас простить нас обоих, больше этого не повторится.

Тут стало не по себе Виру. По натуре совсем не наглец, он не хотел, чтоб его пристрастие к мясу стало причиной целой истории. Тем более гость не должен диктовать хозяину, чем его угощать. Да и вообще, знал бы Тхакур, чем его гости, об удобствах которых он так печется в данный момент, занимались не далее, как этой ночью в его кабинете!

Виру пустился в объяснения, но Тхакур перебил его словами:

— Вы гости в моем доме, и вы получите здесь все, к чему привыкли и чего желаете.

Он повернулся и вышел, а через несколько минут во флигель притащился хмурый Рамлал и, не говоря ни слова, поставил на стол блюдо с тонко нарезанными ломтями вяленой баранины, обмазанной пастой из перца чилли и других пряностей. Смущенный тем, что по его вине старый слуга терпит такое унижение, Виру вскочил и бросился благодарить Рамлала в преувеличенно высокопарных выражениях.

Старик поглядел на него из-под насупленных бровей, стараясь определить, не издевается ли над ним этот испорченный городом мальчишка, но так и не понял этого. На всякий случай он фыркнул как можно презрительней и ушел, хлопнув дверью.

Виру уселся за стол и принялся вздыхать, подперев рукой щеку и не решаясь насладиться, наконец, плодами завоеванной победы.

— Уже и мясо не мило? — поинтересовался Джай, подхватывая вилкой кусок аппетитной баранины.

— Эй, ты! — сразу оживился Виру, заметив такую активность друга. — Кто за это мясо бился, кто за него репутацией своей рисковал?

Джай сделал большие глаза:

— Ты хочешь сказать, что за твою побитую молью репутацию можно взять такую баранину? Не-ет, за нее больше вчерашней каши из раги я бы и просить не стал.

— Ах, вот как! — возмутился Виру и ловким движением выхватил у Джая вилку с куском розового мяса. — Считай, что ты уже позавтракал кашей из раги, полученной за свою репутацию. А я теперь займусь своей.

— Ладно, ладно, — миролюбиво согласился Джай, не желая больше дразнить и без того взвинченного, да еще и голодного Виру, тем более, что это было не вполне безопасно. — Если ты вернешь мне этот кусочек, я, пожалуй, даже пожелаю тебе приятного аппетита.

— Вполне обойдусь и без этого, — буркнул Виру, но мясо вернул.

Глава двенадцатая

Оставив приятеля предаваться чревоугодию, Джай вышел в роскошный фруктовый сад, простиравшийся за домом Тхакура. Здесь царили огромные манговые деревья, полные зрелых плодов. Это вновь напомнило юноше родительский дом, за которым был такой же прекрасный сад, манящий мальчика загадочной тишиной, нарушаемой стукам упавших фруктов.

Подобрав лопнувший от спелости манго, Джай насладился ароматной сладкой мякотью и улегся тут же, под деревом. Он сбросил надоевшие ботинки, прикрыл глаза. Давно ему не случалось отдыхать в саду, на теплой земле.

Через четверть часа к нему присоединился Виру, который, судя по его одухотворенному, счастливому виду, удовлетворил-таки свой знаменитый аппетит. Он постоял немного перед старой смоковницей, размышляя, стоит ли искать более удобное место, и вдруг упал, где стоял, развалившись между туго скрученными канатами корней, вышедшими на поверхность. Почти сразу же раздался мощный храп. Виру и не знал, какое волшебное пробуждение ожидает его.

Джай лежал на спине, подложив руки под голову, и любовался пробивающимися сквозь густую листву лучами солнца. Чуть трепеща от ветерка, листья меняли каждое мгновение свою окраску от малахитово-зеленой до золотой и складывались вместе с солнечными бликами в завораживающий роскошный калейдоскоп, который поминутно встряхивала неутомимая рука ветра. Он мог бы лежать так всю жизнь, и ему вряд ли наскучило бы это излюбленное занятие его детства, но в тишине сада вдруг зашуршали по траве чьи-то шаги и зазвенел голосок, не оставивший никаких сомнений в том, что появилась Басанти.

Она не умела молчать даже наедине с собой, комментируя каждое свое движение.

— Ну, кажется здесь я найду кое-что подходящее! — громко объявила она, пристроив сплетеную из расщепленного бамбука корзину под соседним со смоковницей манговым деревом.

Басанти не думала собирать падалицы, она выискивала среди ветвей самые большие красновато-желтые плоды. Однако, совершенно не считаясь с ее планами, они росли слишком высоко. Девушка подпрыгнула довольно ловко, и ей удалось коснуться пальцами одного из манго, но это было все, чего она добилась. С досадой глядя на покачивающийся заветный плод, Басанти явно испытывала некоторое замешательство и не знала, что ей делать, — уж к этому она явно не привыкла.

Вдруг девушка услышала грохот выстрела и перебитая пулей ветка, до которой она безуспешно пыталась допрыгнуть, упала к ее ногам.

Продувая на ходу ствол револьвера, как заправский ковбой, к ней подошел ее недавний пассажир.

— Ах, это вы? — со значением спросила она, намекая на некоторую странность его появления рядом с ней именно в этом месте и в эту минуту.

— Да, это я, — сознался Виру.

— И что вы тут делаете?

— Я здесь случайно, — ответил он, засовывая револьвер за широкий пояс с огромной серебряной пряжкой.

Весельчак принарядился в новую куртку с блестящими пуговицами и черные брюки. Он бросил украдкой взгляд на свои ботинки и с облегчением констатировал, что на этот раз они безупречны.

— Ах, случайно! — кокетливо протянула Басанти.

Было видно, что ничто на свете не заставит ее думать, что любой человек моложе шестидесяти лет может оказаться рядом с ней совершенно непреднамеренно. Но Виру и не собирался объяснять ей, что они с Джаем просто решили поспать здесь после сытного завтрака. Он был очень рад видеть ее снова.

— Может, вы еще собьете мне манго? — спросила Басанти. — Раз уж вы здесь так случайно появились.

— Пожалуйста, — ответил Виру вальяжным тоном человека, для которого нет ничего невозможного. — Какой плод вы желаете?

Он картинно вытащил револьвер и несколько раз с треском прокрутил барабан.

— Но неужели это возможно? — засомневалась девушка, удивленная таким экзотическим способом сбора фруктов.

— Конечно, — хвастливо заявил Виру, довольный произведенным впечатлением. — Самые меткие стрелки мне в подметки не годятся. Все они признают мое первенство.

Не совсем уверенный в том, не перегнул ли он палку, весельчак свирепо прищурился, целясь в воображаемую мишень.

— Значит, вы стреляете лучше всех? — уточнила Басанти на всякий случай.

— Конечно, — раздался вдруг чей-то голос из-за огромного ствола манго, растущего неподалеку. — Ведь это внук Джеймса Бонда.

— Чей-чей? — переспросила Басанти, никогда не слышавшая о таком, и помахала высунувшемуся из-за дерева Джаю.

— Не слушайте его, — прорычал Виру, бросая на друга выразительные взгляды.

Тот мстительно усмехнулся, давая понять, что в его власти объяснить девушке, с кем она имеет дело.

— Ну, какой плод вам сбить? — приступил к намеченной программе Виру, стараясь побыстрее отвлечь Басанти от намеков друга.

— Этот, вот этот и тот, — указала девушка пухлым пальчиком на самые спелые манго.

— На что вам так много? — поинтересовался Виру, разглядывая выбранные Басанти плоды.

— Мне? Да что вы, скорее, вам, — пожала девушка округлыми плечами. — Мой дядя попросил меня нарвать манго для кухни. Полагаю, вы их получите на ужин. Или, — Басанти обернулась и посмотрела на Виру насмешливыми глазами, — вы и ужинаете исключительно мясом?

Виру застонал, содрогнувшись, как от зубной боли.

— Так Рамлал — ваш дядюшка?

Девушка утвердительно кивнула.

— Тот самый, что выбирал вам имя под стать характеру?

— Да-да, — улыбнулась Басанти.

— О великий Рама, за что мне это! — сокрушенно запричитал Виру, хватаясь за голову. — Не иначе, быть мне вегетарианцем!

— Ну, не надо так убиваться, — сжалилась Басанти. — Ешьте свое мясо, раз без него не можете. А сейчас займитесь-ка моими манго, которые вы так уверенно обещали.

Виру, слегка воспрянув духом, поплевал на руки и изготовился к стрельбе, замысловато выставив револьвер из-под локтя. Раздались три быстрых выстрела, и все ветки, на которые указала Басанти, упали на землю. Весельчак с недоумением посмотрел на свое оружие — ведь он даже не успел нажать на курок!

Озаренный внезапной догадкой, он повернулся в сторону Джая и увидел, как тот засовывает свой дымящийся револьвер в карман.

— Но это ваш друг сбил плоды! — громко возмутилась девушка.

— Да, — небрежным тоном признал случившееся Виру. — Это мой ученик. Очень способный, — снисходительно добавил он.

На очаровательном личике Басанти появилось очень польстившее Виру выражение восторженного удивления.

— А меня вы можете научить? — смиренно спросила девушка, поморгав длинными ресницами.

— Конечно! — обрадовался молодой человек. — Я могу вас научить за два дня.

— За два дня? — недоверчиво переспросила Басанти.

— Да, — ответил Виру, стараясь придать своему голосу как можно больше честности.

— Хотя всех остальных он учит за два часа, — мрачно прокомментировал Джай.

— Что это он говорит? — встревожилась Басанти, начиная подозревать какой-то подвох в действиях чудо-стрелка.

— Не обращайте на него внимания, — прорычал Виру, посылая другу испепеляющий взгляд. Он вручил девушке револьвер, пристраиваясь к ней сбоку. — Начнем…

— А я пока посплю, чтобы вам не мешать, — не унимался Джай.

— На что он все-таки намекает? — вскинулась Басанти.

— Не обращайте на него внимания, — теперь уже пропел низким голосом Виру.

Прикоснувшись ладонью к ее полному лицу, он повернул девушку в сторону воображаемой мишени. Он обнял Басанти за плечи, якобы для того, чтобы навести револьвер и, совсем растаяв, принялся мурлыкать ей в ухо:

— А теперь закройте глаза… Закрыли? Наведите оружие на цель…

Девушка послушно зажмурилась, однако никакой цели не увидела.

— Куда же мне стрелять? Я ничего не вижу!

— Так вы закрыли оба глаза? — опомнился учитель.

— Ну да!

— Надо закрывать только левый, а правым найдите цель, — начал он, но опять забыл о своей педагогической миссии. Рука его, как бы случайно сползла с девичьего плеча, скользнула ниже. — А теперь стреляйте…

Девушка нажала на спуск. Отдача оказалась слишком сильной для нее, и она пошатнулась. А тут еще эта ужасная тяжесть — почти повисший на ней разнежившийся учитель! Басанти взвизгнула и упала вместе с обнявшим ее незадачливым учителем.

Обычная ловкость своевременно покинула Виру, и он не сразу поднялся, удерживая, сколько мог, ученицу в объятиях, словно утопающий ухватившийся за соломинку.

Тут еще из-за апельсиновых деревьев появился человек в широченных штанах-пайджама и белой длинной куртке. Он с интересом понаблюдал за усилиями, которые прикладывала Басанти, чтобы подняться, вежливо поклонился всем присутствующим и поинтересовался, собираются ли они еще стрелять.

Виру, отряхиваясь, любезно ответил ему, что, если и будут, то самую малость.

Это вполне удовлетворило незнакомца, и он удалился, отвесив на прощание еще один церемонный поклон.

— Это еще кто? — спросил Виру, глядя ему вслед.

— Керим, — ответила раздосадованная Басанти, недовольная тем, что кто-то застал ее в такой неудачный момент. — Сторожит заднюю часть сада. Он купил у господина Тхакура урожай и теперь живет прямо в саду, дожидаясь, когда фрукты поспеют.

— От кого же их здесь сторожить? — поинтересовался Джай из своего убежища.

— Как от кого? — возмутилась девушка. — А мальчишки?

— Эх, сколько садов было ограблено лично мною, — мечтательно закатил глаза Виру, вспоминая славную юность.

— Эй, вы теперь будете о детстве вспоминать, а я так на земле и останусь? — напомнила о себе Басанти. — Дайте же мне руку!

— Ох, извините! — Кавалер с запоздалой галантностью протянул ей широкую ладонь, слегка покачнувшись под тяжестью опершейся упитанной ученицы.

Впрочем, ему была приятна эта тяжесть, он любил полных, крепких девушек.

— Так кто из нас дурно воспитан? — не удержался Джай.

Стрелок, терпение которого истощилось, сорвал с себя ботинок, чтобы поразить наконец насмешника, однако вовремя остановился — уж больно хороши были сияющие гуталином, будто облитые черным лаком туфли. Любовно оттерев невидимую пыль, Виру снова надел ботинок на ногу и потопал, не жмут ли? Но все было в порядке.

— Спасибо за урок, — смущенно сказала Басанти, отряхивая сари. — Пожалуй, мне уже хватит. Два дня — это слишком много.

— Но мы ведь еще не закончили… — попытался уговорить ее Виру.

— Отчего же, — возразила Басанти, — я уже научилась стрелять.

И в подтверждение своих слов она вскинула револьвер и выстрелила, почти не целясь. Крупный плод взорвался на мелкие кусочки, как раз над головами разинувших рты друзей, обдав их сладким соком.

Глава тринадцатая

Следующим утром Виру проснулся с твердой решимостью начать завоевание сердца Басанти. Он знал три пути для достижения подобной цели, не считая, конечно, незаурядной внешности и личного обаяния претендента. Это были, во-первых, лесть — тонкая или грубая, напыщенная или правдоподобная — особого значения не имело. Во-вторых, подарки — цветы, сари, украшения, особо набожным годились даже статуэтки, изображающие богов, — лучше всего, Кришну, «возлюбленного пастушек», а также всех остальных женщин Индии. Третий путь был самым тернистым, опасным и трудоемким — речь шла о знакомстве с ее родней с целью не просто им понравиться, а стать для них совершенно необходимым — настолько, чтобы они сами начали подумывать о том, каким образом им заполучить в зятья такого замечательного и добродетельного молодого человека.

Надо сказать, что в своей предыдущей деятельности с целью завоевания сердец девушек Виру вполне обходился первыми двумя пунктами, делая основной упор на лесть. Рецепт был такой: много-много лести, немножко подарков, несколько раз вздохнул, прижал с чувством руки к сердцу — все, девушка готова была упасть в его горячие объятья.

Но Басанти оказалась трудным случаем. Возможно, его располагающая внешность и несколько меркнувшее от волнения при встрече с ней красноречие и произвели на нее впечатление, но, надо отдать ей должное, она это искусно скрывала.

Подарки дарить, несомненно, порядочной, да еще деревенской девушке он не отважился бы при всем своем безрассудстве — она приняла бы это за оскорбление.

Оставалось заняться ее родней, хотя как раз этот путь и нравился Виру меньше всего. Мало того, что тут приходилось идти в обход, изучая привычки и слабости семейства, которое могло оказаться довольно большим и не слишком симпатичным, ведь в результате такого многотрудного подвига на горизонте появлялось самое пугающее — свадьба, семейный очаг и долгие-долгие годы тихого супружеского счастья, которые совсем не привлекали непоседливого и любящего перемены Виру, как хотелось бы некоторым девушкам.

Виру и в данном случае не был уверен, действительно ли он мечтает обвести Басанти вокруг свадебного огня. Немного успокаивало, правда, то, что для этого еще надо было хорошенько постараться, потому что сама она не проявляла никакого желания поскорее у этого огня оказаться, — во всяком случае, он этого не замечал. С другой стороны, если задуматься, Басанти так мало была похожа на женщину, рядом с которой можно соскучиться, что бесконечный супружеский век с ней не выглядел таким уж тоскливым. На крайний случай, решил Виру, я всегда успею вовремя смыться — от полиции месяцами скрывался, не то что от невесты.

Участь родственников Басанти была решена этим же утром — им предстояло пасть первыми жертвами его обаяния.

Осложняло дело то, что он уже успел испортить отношения с одним из них, показав свою кровожадную сущность пожирателя мяса. Поправить это в один раз было бы непросто, но Виру решил не останавливаться перед трудностями и действовать постепенно. Он, не теряя времени, отправился на кухню, чтобы успеть еще до завтрака объявить Рамлалу о случившихся с ним переменах.

Потоптавшись на террасе у входа в кухню, Виру решил начать с доброго дела и старательно насыпал на жестяной совок древесного угля для глинобитной печки, ящик с которым стоял тут же. С этим совком он и заявился к родичу своей будущей невесты.

Увидев Виру, топчущегося в дверях в поисках места для угля, Рамлал застыл в изумленной позе. Это было особенно опасно, если учесть, что в эту минуту он орудовал вертикально укрепленным на доске огромным ножом-бати. Виру даже забеспокоился, как бы старик не поранил себе руку блестящим острым лезвием. Так и не найдя у печки какого-нибудь листа или корзины для угля, Виру попытался сделать намасте в знак приветствия прямо с совком в руках, но стоило ему склониться в поклоне, уголь с глухим стуком посыпался на безупречно чистый пол.

Такое начало обескуражило бы кого угодно, но только не Виру. Непринужденно сгребая ногой уголь обратно на совок, он приступил прямо к делу.

— Видите ли, — начал Виру, указывая на свою злополучную ношу, — я решил облегчить ту тяжелую работу, которую вы вынуждены проделывать, чтобы накормить таких прожорливых гостей, как мы с Джаем, и помочь вам немного по хозяйству.

Старик удивленно переводил взгляд с совка на лицо добровольного помощника и обратно, пытаясь по достоинству оценить тот вклад, который Виру был намерен внести в домашнюю работу. Так ничего и не поняв, он счел за лучшее вернуться к своему делу. Ловкие руки замелькали у страшного ножа, под которым лежала огромная рыбина. Рамлал разделывал ее, отрезая небольшие кусочки, каждый из которых заворачивал в банановый лист.

— Я должен сказать, что очень раскаиваюсь в своем вчерашнем поведении, — пошел Виру в новую атаку. — Конечно, это варварство — есть столько мяса. Ведь мясо — это плоть наших меньших братьев, которые есть такое же творение богов, как и мы сами, — продолжал Виру, постепенно входя во вкус. — Почти тридцать лет я блуждал во мраке, потому что не было рядом со мной человека, способного личным примером вдохновить меня и помочь пересмотреть свои взгляды. Но вы…

Виру внимательно посмотрел на старика, оценивая произведенное его речью впечатление. По растерянному лицу слуги он понял, что все идет по плану, и смело продолжил:

— Своей гневной отповедью вы дали мне понять, как велико мое заблуждение и в какую пучину греха я медленно погружаюсь вместе с килограммами съеденного мною мяса.

Насчет килограммов Виру несколько покривил душой, потому что прошедшее через его желудок за всю жизнь мясо можно было бы смело измерять тоннами, но в общем контексте речи эта маленькая неправда показалась ему вполне уместной.

— Так вы, что, теперь вообще не будете есть мясо? — пораженно спросил Рамлал, отчаявшись найти подвох в словах сумасбродного гостя. — А рыбу?

Старик с испугом посмотрел на распластанную под ножом восковой желтизны рыбную мякоть, будто не зная, куда же теперь ему все это девать.

— Рыбу буду, — тут же успокоил его Виру и, опасаясь, что в порыве красноречия забрел слишком далеко и может быть неверно понят, мягко пошел на попятный. — Собственно, мне по состоянию здоровья не стоит так резко отказываться от мясной пищи совсем, но я готов себя ограничить. — Виру поднял палец и закатил глаза к потолку. — Даже резко ограничить. Скажем, для начала я решительно отказываюсь от мяса на завтрак. А на ужин мне вполне хватит рыбы… или курицы. Ведь курятина — пища настолько легкая, что ее и мясом-то называть как-то неудобно. По-моему, это серьезный шаг, как вы считаете?

Рамлал, вконец запутавшийся в сложной схеме пути гостя к полному вегетарианству, не знал, что и сказать. Виру пришлось и это взять на себя.

— Я понимаю, — заявил он, — как вас должна поразить такая резкая перемена. Но под вашим влиянием я надеюсь достичь новых высот в очищении и приблизиться к тому идеалу, которым вы теперь для меня являетесь.

Опасаясь, как бы старик не пришел в себя от изумления и не испортил недоверием этой высокой минуты, Виру стремительно откланялся и вылетел из кухни.

Задержавшись на террасе, он осторожно заглянул в кухонное окошко и увидел, что старый Рамлал так и стоит, хлопая глазами, среди начищенной до блеска кухонной утвари.

«Деревенщина! — подумал довольный Виру. — Если с ними со всеми так легко справиться, Басанти, можно считать, моя».

«Бедный мальчик! Такой молодой, а уже так тяжело болен, — размышлял расстроенный слуга. — А все город с его пустой и суетной жизнью. У меня, старика, и то с головой лучше. Надо будет попросить Тхакура, чтобы вызвал ему врача».

Глава четырнадцатая

После своего блистательного успеха с дядюшкой Басанти окрыленный Виру решил немедленно заняться остальными членами семьи и для этого сразу же по окончании завтрака отправился в деревню.

Правда, Джай, оторвавшись от взятой в тхакуровском кабинете книжки, высказал предположение, что такая стремительность в немалой степени объясняется желанием подкрепиться в деревенской чайной, так как завтрак состоял из истекающих маслом лепешек чапати, молочного риса с орехами — кхиер и тонкой сладкой лапши с пряностями — папар. Сам Джай был в восторге от такого меню, но его склоняющийся к вегетарианству друг с тоской ковырял вилкой в тарелке, проклиная буквальность, с которой Рамлал понял его стремление к новой жизни.

Так или иначе, но уже через час Виру сидел у деревенского пруда, вырытого на краю оросительного канала, в компании чумазых мальчишек, которые могли стать ценным источником информации, так как знали все обо всех в деревне.

Мальчишки пришли к пруду, чтобы заниматься делом — тереть бока залегшим в воде буйволам, невозмутимо и даже с известным удовольствием переносивших эту процедуру. Но сейчас буйволам ничего не оставалось, как, обиженно мыча, ждать своих маленьких хозяев, потому что те толпились вокруг Виру и его пакета с жареным арахисом, предусмотрительно прихваченным из усадьбы Тхакура. Ребята бдительно присматривали за пакетом, следя, чтобы кто-нибудь не взял своей порции без очереди, а Виру терпеливо пытался получить необходимые ему сведения от без устали жующих обжор.

— Так, значит, родителей у Басанти нет? — спрашивал он, схватив чью-то худенькую руку, пробиравшуюся к пакету.

— Нет, клянусь Рамой, нет, — отвечала недовольная задержкой жертва.

— А кто есть кроме дядюшки Рамлала?

— Дедушка есть и брат Рави. У них участок большой и земля хорошая. Только они ее в основном в аренду сдают, работник-то один — Рави.

— Кому ж работать у них, — степенно поддержал друга кудрявый надутый мальчишка. — Дедушка старый, слепой, а Басанти… Какая из нее работница!

Мальчишки дружно прыснули, очевидно представив себе Басанти в поле.

— Вы что, жениться на ней хотите? — прямо поставил вопрос один из претендентов на порцию арахиса.

— С чего это ты взял? — возмутился Виру. Не настолько уж определенными были его планы, чтоб это так бросалось в глаза.

— Все хотят, — объяснил ему свое заключение мальчик. — Мой брат хотел, и брат Джапи, и брат Сидды. Скажи, Сидда, правда?

Сидда важно кивнул головой, подтверждая, что и его брат не хуже других.

— Вы это выбросьте из головы, — посоветовал мальчик благожелательно. — Она за вас не пойдет, она, наверное, в актрисы поступит. Я уж знаю, я за ней часто подглядываю.

— Что-что?! — подскочил Виру, угрожающе наступая на попятившегося подростка.

— Нет, — залепетал мальчик, — это не то, что вы думаете. Она дома танцует и представляет, как на ярмарке актеры.

Мальчик встал на колени и, заломав руки, запричитал, передразнивая репетиции Басанти:

— Мой благородный отец, зачем вы обвиняете меня. Я невинна. Злые люди оклеветали меня.

Мальчишкам представление очень понравилось. Они захохотали, сверкая белоснежными зубами, и принялись толкать друг друга в знак своего восхищения.

Почувствовав всеобщий восторг, мальчишка не захотел сразу выходить из роли Басанти.

— Еще из фильма представляет, который на праздник из города привозили.

Он картинно закрыл лицо грязными ладошками и, как мог, изобразив бурные рыдания, запищал:

— Сестра, сестра, зачем нас разлучили разбойники в далеком детстве?

Его товарищи от смеха попадали в пыль и, не в силах совладать со своими чувствами, принялись сучить ногами.

— Хватит, — махнул рукой Виру. — Давай-ка лучше о женихах. Так почему же Басанти еще не замужем, если столько парней хотят на ней жениться?

— Моя мама говорит, — выступил вперед другой мальчик, видимо, долго ожидавший своей минуты, — что Басанти вертит своим дедом и братом, как хочет. Другую бы давно сговорили, и она бы только на свадьбе узнала, за кого именно ее выдают.

— Вот и ерунда! — фыркнул тот самый парнишка, что подглядывал за соседкой. — По-моему, она своего дедушку до смерти боится. Как что, так сразу на весь дом кричит: «Дедушка! Только не волнуйся, только не переживай, я все сделаю, как ты хочешь, не забывай, что у тебя больное сердце!» Больно-о-е сердце, — насмешливо протянул мальчик. — А сама наверняка смотрит на его палку, думает: вот как даст мне сейчас этой дубинкой!

— Станет он ее бить! — дернул плечом сын очень осведомленной мамочки. — Они все в этой семье ненормальные. Моя мама говорила папе, что у них есть дома патефон с пластинками, как у старосты, и на этих пластинках записаны всякие драмы про Раму и Ситу, про царевну Савитри и Сатьявана и еще про других, и они все это слушают, и дедушка даже плачет, когда кого-нибудь убивают.

— Это правда, — подтвердил основной эксперт по Басанти, но, пожалев, наверное, свою непутевую соседку, счел нужным добавить: — Но вообще-то Басанти хорошая, танцует лучше всех в деревне и на лошадке нас катает. Только чистюля она — заставляет ноги перед этим мыть в пруду. И, по-моему, она ничего, красивая.

— По-твоему? — поднял брови Виру. — Уверяю тебя, что она точно красивая. Ладно, пошли-ка, покажете мне, где она живет.

Идти с ним согласились двое, остальные вынуждены были остаться возле своих буйволов, хотя по опечаленным лицам можно было прочесть тревогу о том, не решит ли Виру зайти по дороге в лавку и купить там чего-нибудь вкусного, и не достанется ли все в этом случае двум счастливцам, оказавшимся в это утро свободными.

Мальчишки долго смотрели вслед уходящим, тяжко вздыхая и размышляя о том, как несправедливо устроен мир.

Глава пятнадцатая

Виру так торопился налаживать свою личную жизнь, что его босоногие спутники едва успевали за широким шагом нового знакомца. Тем более, что рты их не закрывались ни на минуту. В головах у них билась та же мысль, что у их невезучих товарищей: не решит ли этот городской транжира зайти в лавку и купить им, к примеру, кусочков копры или жареного горошка. На всякий случай они заранее отрабатывали возможное угощение, открывая Виру все новые и новые деревенские тайны.

— А вот здесь живет одна вдова — ох, она и ругается! — указывал один на покосившийся домик за редкой изгородью. — У нас многие умеют отлично браниться, но так, как эта, — никто. Часами может выражаться, под конец уже вроде поет. Хотите, я у нее нарочно курицу украду, чтобы она вышла, и вы поглядите, как она будет кричать?

— Это ты здорово придумал, — заинтересовался Виру. — Но давай отложим на день-другой, ладно? Надеюсь, она за пару дней не разучится.

— А вот здесь, — вступал второй провожатый, — живет один человек, Сидда, так он своих детей в чайную водит и разрешает им сладости заказывать — ну, сколько хотят. Счастливые его дети, — вздохнул мальчик завистливо.

Виру внимательно посмотрел на него и рассмеялся:

— Так где, ты говоришь, эта чайная?

Мальчики, не веря своему счастью, запрыгали, как солнечные зайчики, предвкушая поход в заведение, казавшееся им символом веселой, богатой жизни и непозволительного расточительства.

Компания проследовала с веселыми криками мимо женщин, вышедших с вениками мести участки улицы перед своими воротами. Тщательно очистив землю от грязи и опавших листьев, Они окропляли ее раствором коровьего помета и наносили цветными порошками из мягкого толченого камня незатейливые узоры — ранголи, призванные защитить дом от злых духов.

Из-за угла раздались вдруг визгливые крики, и через минуту Виру увидел молодого парня, силой тащившего упирающегося мальчишку лет шести. Тот энергично протестовал, вопил что было мочи и молотил обидчика ругами и ногами.

— Шиву в школу ведут! — захохотали спутники Виру, указывая пальцами на сопротивляющегося ребенка. — Это Старостин внук, его сторож каждое утро так на уроки тащит. Эй, Шива, учись, учись, тебе работать не надо! — принялись они дразнить маленького лентяя.

Привлеченные криками, на улицу высыпали жители деревни, для которых это было ежедневное развлечение, вызывавшее искреннее веселье. На этот раз им повезло еще больше — они увидели не только вопящего Шиву, но и горожанина-незнакомца, что обещало обильную пищу для сплетен.

Особенно потрясающий успех приезжий имел у колодца, где столпились немало женщин в застиранных сари из домотканой материи. В руках у каждой, кроме до блеска начищенного медного кувшина, была собственная койровая — сплетенная из волокна кокосовой пальмы — веревка, ибо каждая хозяйка пользовалась своей по издревле заведенной традиции, что, конечно, очень затягивало процесс добывания воды, но женщин, похоже, это совершенно не огорчало. Зато им хватало времени, чтобы всласть побраниться из-за места в очереди и обменяться последними новостями.

На этот раз последней новостью стал Виру, одаривший каждую из них лучезарной улыбкой. Женщины притихли, провожая его заинтересованными взглядами, а когда он скрылся за углом, заговорили все разом, спеша высказать первыми свое мнение о незнакомце.

— Вон там находится наша чайная, — махнул один из мальчиков рукой в сторону деревенской площади. — Глядите-ка, вот и дедушка Басанти на веранде сидит, он любит ходить в чайную — вечно спит там над своей чашкой.

Виру еще прибавил шагу, но попасть на площадь оказалось не так легко: узенькую улочку перегородила огромная телега, тяжело нагруженная мешками. Хозяин решил впрячь в нее в пару к невысокому горбатому волу огромного черного буйвола с продетым в губу медным кольцом. То ли буйвол был новичок в таких делах, то ли у него внезапно испортилось настроение, но он вдруг на середине пути решил отдохнуть и улегся, сложив свои пугающей величины конечности и игриво обмахиваясь длинным хвостом с метелкой на конце.

Хозяин метался между флегматичным волом с огромными покорными глазами и упрямым буйволом, грозил обоим плетью, но применить ее не решался, зная, очевидно, характер своего кормильца-буйвола.

Эта сценка была не так интересна публике, как доставка в школу внука старосты, но все-таки нескольких любопытных она привлекла, дав Виру повод думать, что в этой деревне нет недостатка в развлечениях и зрители умеют пользоваться моментом.

Наконец, не дожидаясь победы крестьянина над своими животными или наоборот, они пробрались на площадь и направились к покосившемуся деревянному домику под крышей из самодельной черепицы.

На просторной террасе сидело за столиками несколько мужчин, в основном пожилых. Виру без труда узнал в одном из них дедушку Басанти. Как и рассказывали мальчишки, тот спал, обняв тяжелую трость, на рукоятке которой лежала крупная голова в белоснежном тюрбане. Все присутствующие в чайной проводили взглядами троицу, проследовавшую к прилавку, за которым стоял хозяин-мусульманин. Виру вежливо поздоровался и сделал шикарный по здешним меркам заказ — себе двойную порцию куриного карри и кислого молока, чтобы запивать обжигающую перцем пищу, которую обычная вода просто не брала, а мальчишкам — идли, пирожки из рисовой муки с фруктовым соусом чатни и маслом и по банану каждому. У его спутников перехватило дыхание от такой удачи, да и хозяин был в восторге от неожиданного клиента.

Виру наспех проглотил свое карри, пока не проснулся дедушка, так как опасался, что, несмотря на свою слепоту, тот поймает его на поедании мяса с утра — кто их знает, этих родственников Басанти, может, и дед у нее так же строг, как дядюшка. Когда с едой было покончено, Виру вышел на веранду, каждому из присутствующих поклонился и тут же ввязался в спор, лениво тлевший до его появления и разгоревшийся при нем ярким огнем. Тема не была ему очень близка, можно сказать, он вообще с трудом понял, о чем идет речь, но это не помещало ему с горячностью выступить в защиту какого-то неизвестного ему Бхараты, у которого волы, по высказанному Виру авторитетному мнению, конечно выше и лучше, чем у некоего Мада. Уже по ходу дела Виру догадался, что вопрос о росте волов является традиционным предметом почти ритуальных споров завсегдатаев веранды, и отчаянно включился в выяснение истины, приводя такие удивительные сведения об анатомии волов, что удивленные рамгарцы только цокали языками, поражаясь тому, как далеко ушла наука в изучении млекопитающих.

Проблема состояла в том, что Виру не знал, какую сторону поддержит дед Басанти, когда, наконец, проснется, и ему пришлось оставлять себе кой-какие ходы в расписывании достоинств волов из дома Бхараты, чтобы иметь возможность быстро пойти на попятный. Он лавировал весьма искусно, но старик продолжал сладко спать, опираясь на палку. Виру принялся вскакивать и подбегать к деду с громкими восклицаниями, якобы не в силах сдержать волнения при мысли о красоте прекрасных трудолюбивых животных, но тот не собирался пробуждаться. Не мог же Виру толкнуть его в бок при таком скоплении народа, следящего за каждым шагом ученого-ветеринара, забредшего в Рамгар!

Вконец умаявшись, Виру вернулся к своим мальчишкам, не собирающимся упускать его из вида, и деликатно предложил им разбудить старика каким-нибудь приличным способом в обмен на парочку бананов. Мальчишки вздохнули, поглядев на банановые гроздья, привязанные к столбу у хозяйской стойки, но вынуждены были признать, что им это не по силам.

— Раньше надо было будить, — сказал один из них с укоризной. — Если его до одиннадцати разбудить, может еще что-нибудь выйти. А теперь сколько ни буди — тут же заснет. Может, вы до трех подождете, мы вам его за два банана в три часа разбудим, а?

Одарив старика сердитым взглядом, Виру сразу же охладел к волам и немедленно покинул веранду. Впрочем, выйдя на площадь, он ощутил приятную тяжесть в желудке, и воспоминание о сытном, хоть и позднем завтраке, несколько примирило его с потраченным временем.

Глава шестнадцатая

Дойдя до старого баньяна, широко раскинувшего ветви посреди главной площади Рамгара, Виру остановился, чтобы в тени обдумать дальнейшие действия. На очереди вообще-то был брат Басанти, но, по уверениям мальчишек, искать его сейчас пришлось бы в поле. Топать туда по жаре Виру совершенно не хотелось. Хватит с него на сегодня родни Басанти, тем более, что работа с нею оказалась куда сложнее, чем он рассчитывал.

Теперь ему хотелось только одного — скорее попасть назад, в усадьбу Тхакура, чтобы не опоздать к обеду, который все еще оставался мясным. Но судьба, словно извиняясь за сонливость старого дедушки, послала ему подарок.

На площадь вдруг выехала знакомая белая лошадка, звеня бубенчиками и потрясая крошечным плюмажиком над аккуратно подстриженной челкой. С переднего сидения коляски уже несся веселый смех, а прелестные глазки, излучая лукавство, уставились на знатока волов.

— Здравствуйте-здравствуйте! — закричала девушка и помахала маленькой ручкой. — Куда это вы направляетесь?

— Да вот, ищу какое-нибудь средство передвижения, — неопределенно заявил Виру. — Надо кое-куда съездить.

— Ах, как жаль, что я ничем не могу вам помочь, — Басанти расстроенно подняла брови. — Я собралась в город, мне необходимо кое-что купить к празднику.

— К празднику? Какое совпадение! — возликовал Виру. — Мне тоже надо в город и тоже в связи с праздником.

— А как же мы? — возмутились быстро наглеющие мальчишки.

— А вы как раз собирались в чайную за бананами, забыли? — Виру сунул им рупию и одним прыжком оказался на сиденье рядом с девушкой.

— Разве я вас приглашала в коляску? — спросила она строго.

— Считайте, что это ваш добрый поступок, ведь перед праздником так хорошо совершить один-два добрых поступка. Кстати, о каком празднике вы говорите?

— О каком? Да о Холи — празднике красок, конечно! — удивилась Басанти. — Вы что, забыли?

Праздник красок! Праздник красок в деревне! Виру вдруг показалось, что его захлестнула ласковая волна чудесного воспоминания, от которого сладко защемило сердце. Праздник Холи в большом бенгальском селении, куда однажды почти что чудом занесло к далекому дядюшке беспризорного калькуттского мальчишку! Как это было замечательно — веселиться вместе со всеми красивыми, дружелюбными и такими спокойными жителями деревни, казавшимися сказочными людьми после того грязного, оборванного и враждебного окружения, в котором он жил в городе. Виру танцевал в компании деревенских подростков, глотая слезы, — он никогда бы не выказал своей слабости, если бы не был уверен, что никто из захваченных праздничным вихрем парней не обратит внимание на его лицо. Он знал, что завтра ему предстоит оставить дом не слишком обремененного родственными чувствами дяди и вернуться к обычной жизни — подбирать огрызки на мостовой, приворовывать при возможности, за жалкие гроши выполнять сомнительные поручения «королей улицы» — воров, шулеров, держателей притонов. И все-таки он был счастлив в эту минуту, когда, облитый с ног до головы подкрашенной водой, вытирал рукавом глаза, чтобы выбрать подходящую спину и для своего ведерка с краской.

— Нет, я не забыл, — сказал он, улыбнувшись.

Улыбка вышла какой-то невеселой, даже жалкой, и это заставило Басанти взглянуть на него повнимательней.

— В первый раз вижу, как вы улыбаетесь по-человечески, а не просто зубы скалите, — заметила она, помолчав.

— Какая вы чуткая, — немедленно вернулся Виру в свое амплуа. — Мальчишки мне про это не рассказывали.

— Мальчишки? Те, что были с вами? Ах вот за что вы им дали деньги на бананы! — Басанти даже подскочила на своем сиденье, так что Виру просто вынужден был, в избежание грозящего ей падения, поддержать девушку за талию и усадить обратно.

— За такие сведения я бы должен их озолотить. Все про вас теперь знаю, — прошептал Виру в самое ушко девушке, продолжая крепко держать ее. — И про репетиции, и про женихов.

— Ах вы… — Басанти изо всех сил толкнула его в грудь, и он чуть не слетел прямо в дорожную пыль.

— Учтите, если я упаду, вы свалитесь вместе со мной. Мне-то что, я готов с вами умереть, а вот вашему сари это не понравится, — затараторил Виру, отбиваясь от разъяренной Басанти.

На обочине мелькнули пораженные лица двух парней, наблюдавших эмоциональную сцену выяснения отношений.

— А вот и женихи! — радостно закричал Виру и, обернувшись назад, помахал парням свободной от борьбы с Басанти рукой. — Видите, как расстроились? Ничего, скоро они еще больше расстроятся! — довольно пообещал он.

— Отчего это? — заинтересовалась Басанти.

— А я их на свадьбу не позову. Из ревности, я, знаете ли, очень ревнив, — сознался Виру, покаянно склонив голову почти что на соблазнительное плечо своей прелестной спутницы.

— Если б только это! — закатила глаза она. — Вы еще глупы, самонадеяны и…

— Скажите еще, что я некрасив, — предложил Виру.

Почему-то последнее успокоило и даже развеселило Басанти.

— Да что с вами разговаривать! — махнула она рукой.

— Нет уж, перед тем, как окончательно перестать со мной разговаривать, объясните-ка мне, куда мы едем, — решительно потребовал Виру. — А то еще завезете меня, беззащитного, невесть куда, да и бросите там пропадать.

— Мы едем в Мансур, у меня там дела. У вас, как я слышала, тоже, — пожала плечиками девушка.

— Знаю я ваши дела, — сварливо поджал губы Виру. — Будете бегать по магазинам и то и дело просить меня что-нибудь купить.

— Конечно, — подтвердила Басанти. — Причем, выбирать буду что подороже. Вы же, кажется, собирались на мне жениться, ну так платите.

— Я врал, не верьте мне, пожалуйста, — прижал руки к сердцу Виру и тоном искреннего раскаяния продолжал: — У меня жена и трое детей в Калькутте. И еще жена и сынок в Бомбее. И в Аллахабаде парочка.

— Бедные дети наверняка очень скучают по своему папочке, — сокрушенно покачала головой Басанти и натянула поводья, заставив лошадку остановиться, чтобы внимательно оглядеть дорогу — они выезжали на шоссе.

— Привет, Басанти! — закричал вдруг кто-то» из проезжающего по трассе грузовичка, и в окошко высунулась веселая физиономия смуглого водителя-сикха со жгучими глазами и роскошной бородой. На нем был такой огромный ярко-синий тюрбан, что просто непонятно было, каким образом голова протиснулась в небольшое окошко.

Басанти приветливо помахала рукой машине, расписанной слонами, павлинами, змеями и целым пантеоном богов и богинь, которые должны были принести удачу человеку, отважившемуся отправиться с тяжелым грузом в путь на допотопном средстве передвижения. В добавок ко всему, на радиаторе висела цепь с подвешенной на ней туфлей с загнутым носком, а на заднем борту Виру прочитал красочный призыв: «Будьте индийцами, покупайте индийские товары».

— Кстати, водители всех грузовиков на этом шоссе — ваши добрые знакомые или только этот? — поинтересовался Виру.

Басанти пропустила его вопрос мимо ушей.

Виру надулся и обиженно помолчал минутку, на большее у него не хватило терпения. Он опять повернулся к соседке и, разглядывая ее милый профиль и тугую щечку, немного смягчился.

— Надеюсь, вы будете покупать только индийские товары? — спросил он, строго сведя густые брови. — Впрочем, я это проконтролирую лично.

Тем временем резвая лошадка уже доставила их на окраину Мансура, маленького городишки, который Виру и не принял бы за город, если бы не был об этом заранее извещен. От Рамгара он отличался только чуть большими размерами, да еще тем, что некоторые мансурские жители пользовались велосипедами, на которых чадолюбивые отцы перевозили всю семью. Особенно понравилось Виру одно семейство: сам глава сидел на седле, перед ним на раме примостились двое старшеньких — мальчик и девочка в пышной красной юбке, еще один, совсем малыш, сидел в корзинке, поджав ножки, а на багажнике устроилась довольная мать, звонким голосом распевавшая веселую песню при поддержке остальных пассажиров велосипеда-тяжеловоза.

— Вот она, тяжкая мужская доля! — патетически воскликнул Виру, указывая на тонкие мускулистые ноги с набрякшими венами, которыми мужчина без устали крутил и крутил педали.

— Точно, — поддержала его Басанти. — Вот так же и вы в поте лица трудитесь для тех, что в Калькутте, Бомбее и Аллахабаде.

— Кто говорил про Аллахабад? — возмутился Виру. — Меня оклеветали. Я и не был там ни разу. Вот разве что те, из Калькутты, туда переехали.

— Надеюсь, они сообщат вам свой адрес, чтоб вы им время от времени посылали поздравительные открытки. Кстати, мы приехали, — сообщила девушка, сворачивая на примостившуюся у дороги стоянку грузовиков.

Старик сторож уже шел ей навстречу, улыбаясь, как доброй знакомой. Он принял вожжи из рук девушки и пообещал присмотреть за коляской — «как всегда». Видно было, что ему приятно снова встретить Басанти, и, слушая ее щебетанье, Виру не спрашивал себя, почему. Он уже понял, что у нее есть особый дар привлекать к себе сердца — не только хорошеньким личиком, статной фигурой, нарядной одеждой, но и каким-то чудесным радостным огнем, горевшим в ней постоянно. Искры этого веселого огня разлетались во все стороны, одаривая каждого, кто неосторожно подходил ближе, яркой вспышкой, на минуту освещавшей нелегкую жизнь рамгарцев, да и прочих ее знакомых, полную забот, старых и ожидания новых неприятностей.

Глава семнадцатая

Виру во все глаза смотрел на девушку, легкой походкой настоящей танцовщицы шедшую среди массивных грузовиков, и открыто любовался ею: ее точными жестами, прямой спиной, волнистыми завитками на шейке. Казалось, у нее все хорошо, жизнь улыбается спешащей навстречу ей на маленькой лошадке девушке. Даже зная теперь, что Басанти выросла без родителей, Виру не мог представить ее несчастной сиротой. Нет, она не из тех, кто станет плакать и жалеть себя — особенно на людях. Но, может быть, когда она остается одна, ей не так уж и хочется смеяться своим мелодичным смехом, похожим на звон маленьких серебряных бусинок, рассыпающихся на мраморном полу дворца магараджи, у которого она, конечно, была бы любимой женой. Нет, он бы, без сомнения, распустил свой гарем — зачем ему тысяча обыкновенных женщин, если есть одна — такая?!

Милая, милая Басанти! Виру отдал бы сейчас все, чтобы прижать ее к себе, и пусть бы она даже вырывалась, молотила по его широкой спине маленькими кулачками и звала на помощь всех этих белозубых шоферов, которые высыпали из своих машин, чтобы поглазеть на нее.

Хорошо, что девушка сейчас слишком увлечена мыслью о предстоящих покупках и не обращала на них никакого внимания. Она быстрым шагом пересекла стоянку, даже не оглянувшись на разочарованно загудевшую толпу своих новых поклонников. Виру почти бегом отправился догонять ее.

Не отвечая на его мольбы подождать брошенного попутчика, Басанти легким шагом промчалась по грязному переулку с затененными линялым брезентом ветхими лавками и выбралась на оживленную улицу, очевидно, главный торговый центр Мансура, которую местные жители без ложной скромности назвали Кинг-роуд. Прохожих здесь было довольно много, а между ними бродили разморенные на солнцепеке коровы, безнаказанно поедая с выставленных на улицу прилавков с товарами то, что им казалось наиболее аппетитным, — раздосадованные торговцы не смели предпринять хоть сколько-нибудь решительных действий в отношении священных для каждого индуса животных.

— А еще говорят, что в полдень по улицам шастают только англичане да бешеные псы, — удивился Виру торговой активности жаростойких мансурцев. — Не могли с утра, что ли, купить себе новые смокинги?

Басанти не слушала его, разгоревшимися глазами оглядывая предлагаемые радушными торговцами товары. Чего тут только не было, на этой старой улочке, застроенной невесть когда и с тех самых времен продолжавшей заниматься своим прямым делом — продавать стекающимся сюда из окрестных деревень крестьянам все, что только могли пожелать их неискушенные сердца.

Виру и сам разинул рот, глядя на множество передвижных тележек, на которых громоздились пирамиды ярких апельсинов, вытертых до блеска папайя, зубчатые гроздья бананов, высились горы пухлых шариков из специй, поджаренных в масле. На плетеных подносах лежали груды роз и жасмина, источающие опьяняющий аромат. Мальчишки звонкими голосами зазывали желающих немедленно попробовать тут же выдавливаемый ими на ржавых металлических прессах сок из стеблей сахарного тростника или молодого кокосового ореха. Особым успехом, кажется, пользовались сушеные фиги — мордочка каждого попавшегося на глаза ребенка была перемазана этим лакомством, в котором родители уж никак не могли отказать своим требовательным отпрыскам.

— Что вы все-таки собираетесь покупать? — спросил Виру явно получающую удовольствие от всей этой суеты девушку, стараясь перекричать громогласные призывы торговцев.

— Сама толком не знаю, — повернула к нему Басанти оживленное лицо. — Подарок брату, чаю дедушке и что-нибудь себе, — она скромно потупила глазки. — Ну, может быть, сари или какое-нибудь украшение…

— Или и то, и другое, и что-нибудь третье вместе? — спросил Виру грозно, как будто призывая к порядку свою расточительную супругу.

— Не жадничайте, — наморщила носик в ответ ему Басанти. — А то просто назло вам куплю себе два сари — впереди праздник, а мне совершенно нечего надеть.

— Это вам-то нечего надеть! — возмутился Виру. — Да я еще не встречал ни одной молоденькой девушки, которая меняла бы сари так же часто, как вы. И ведь все они не из домотканого кхади, не правда ли? Видно, и вправду ваши дедушка и брат совсем вами околдованы, если позволяют вам так транжирить их денежки на шелк и золото.

— Это вам тоже сообщили ваши осведомители? — сощурила Басанти глазки, наступая на разгорячившегося парня. — Будете считать мои сари, обратитесь за помощью к моим соседкам, они с радостью окажут вам помощь. Вы для них вполне подходящая компания.

Виру, видя, что она просто рассвирепела, решил тут же сдаваться. Он и сам не мог понять, что это на него нашло, что он так увлекся игрой в скупердяя-мужа. Решив, что зашел слишком далеко, он предпринял экстренные меры: повалился на колени и, бия себя в грудь исполинскими кулачищами, закричал на всю улицу:

— Не буду, не буду, никогда и ни при каких обстоятельствах.

Заметив, что это не прошло и Басанти не желает принимать его полную капитуляцию, он сделал вид, что размазывает по лицу скупые мужские слезы и, слегка подвывая, одарил ее целым фонтаном страшных клятв.

Зрелище поверженного в пыль рыдающего противника так понравилось Басанти, что она рассмеялась. Виру тут же вскочил и, подхватив ее под локоть, потащил в магазин тканей.

Хозяин вскочил им навстречу с мягкой лежанки, где отдыхал в ожидании покупателей, но обслуживать не стал, чтобы не ронять своего высокого достоинства. Из задней комнаты тут же вылетела тройка приказчиков, которые бросились в Басанти и Виру, усаживая их и предлагая попить с дороги чаю с молоком.

Едва посетители успели сесть, юноши принялись доставать с полок рулоны тканей и ловко раскатывать их прямо на лежащем на полу ковре. При этом они наперебой расхваливали качество «только вчера полученного» товара, неслыханно низкую цену, чудесный цвет и отменную выделку. Они тараторили так бурно, что Виру не сразу удалось вставить, что вообще-то они пришли сюда за сари.

— Какое сари! — зашипела на него Басанти. — Это магазин тканей, вы же сами привели меня сюда.

— Интересно, а сари-то не из ткани, что ли? — обиделся Виру.

— И не знаю прямо, что у вас — женщин в семье нет? — всплеснула Басанти красивыми руками. — Сари продаются в специальном магазине и уже готовыми, а здесь ткани в рулонах, не видите, что ли?

— Ну так пошли отсюда, что вы тогда здесь делаете? — поднялся Виру.

Но девушка не собиралась уходить.

— Покажите-ка мне тот рулон, — указала она на тонкую серую ткань, по виду очень недешевую.

Приказчик тут же раскатал перед ней длинное полотнище. Басанти тщательно ощупала материю, поглядела ее на просвет и, по всей видимости, осталась довольна.

— Ну-ка, ступайте на улицу, я буду торговаться, — решительно сказала она Виру. — Все равно не выдержите, моему брату, во всяком случае, это ни разу не удавалось.

Виру понял, что спорить бесполезно, встал и покорно поплелся к выходу.

— А это индийский товар? — встрепенулся он в дверях. — Будьте индийцами, покупайте только индийские ткани.

Это прозвучало, как последнее «прости», но жестокая Басанти только досадливо отмахнулась.

Через минуту она вышла с тщательно упакованным свертком и сказала недовольно:

— Даже торговаться не умеют, сразу уступили, сколько я захотела.

— И я их понимаю, — покачал головой Виру. — Попробовали бы не уступить.

— Правильно, и вам не советую, — улыбнулась Басанти. — Подарок брату я купила, теперь займемся дедушкой. Где тут продают чай?

— Судя по запаху, здесь, — Виру подвел ее к небольшому магазинчику, витрина которого была раскрашена, как сувенирная коробка из-под чая.

Басанти быстро миновала прилавок с дешевой чайной пылью и принялась рассматривать товар, выставленный в маленьких, потемневших от собственного содержимого ящичках — шарики и длинные скрученные листочки ассамского и дарджилингского чая. Узнав, что покупательница выбрала товар по образцам, хозяин в белом длинном фартуке отправился к похожему на ряды бочек в винных погребах ряду больших фанерных ящиков, выстланных изнутри фольгой. Он выдернул из нижнего угла одной из коробок большую пробку-заглушку, и чай струйкой посыпался в подставленный совок. Когда он ссыпал чай на весы, Виру поразился точности, с которой было выполнено желание клиентки — тут был именно тот вес, который назвала Басанти.

Басанти расплатилась, улыбнувшись владельцу магазина. Тот в ответ так расплылся, что по его счастливому виду Виру сразу понял: если Басанти отважится на вторую улыбку, то получит в подарок все оставшееся в магазине. Но девушка, казалось, знала силу своих чар и была крайне осторожна в распределении внимания между встречными мужчинами — каждому доставалось чуть-чуть, но и этого было достаточно, чтобы свести с ума половину Мансура.

«Да-а, — думал Виру, наблюдая за происходящим, — как же я буду с ней жить? Я же не смогу из дому выйти, по улице нельзя будет пройти — там выстроятся толпы влюбленных мужчин в надежде увидеть хоть край ее одежды. Что же делать? Может, нанять парочку полицейских разгонять их? Пожалуй, это дороговато. Паранджа? Все-таки у мусульман масса прекрасных обычаев. Но согласится ли она?»

Виру смотрел на стремительно летевшую по улице девушку, которая высоко держала свою хорошенькую головку, и понимал, что на паранджу рассчитывать особо не стоит. «А, придумаю что-нибудь!» — подмигнул себе он и принялся ее догонять, радуясь, что пока еще он не женат и можно, выбросив из головы заботу о сокрытии Басанти от постороннего взора, наслаждаться жизнью.

Девушка вошла в магазин обуви и, перерыв добрую сотню коробок, выбрала для дедушки расшитые золотом сандалии — чапли.

— Очень хорошо! — констатировала она, внимательно осмотрев их. — Дедушка такой придирчивый и любит пофрантить.

Виру вспомнил ветхого сонного старичка, к тому же совершенно, как говорили мальчишки, слепого, и хотел было выразить свое недоумение по поводу того, как ему удается быть таким щеголем, но вовремя остановился. Лицо Басанти, любующейся отлично выделанной кожей, осветилось такой тихой радостью, что он сообразил наконец, кем был этот старичок для нее, лишенной материнской и отцовской любви.

Что ж, Виру мог понять это чувство, хотя никогда ничего подобного не испытывал. Если бы у него был такой дедушка, — пусть старый, слепой, пусть нищий, бездомный, просивший милостыню, но… родной, любящий, жалеющий мальчишку-сироту! Как хорошо иметь мать, отца, любить их и ссориться с ними, расти в семье, иметь дом, а в доме — бабушку, дедушку, братьев… Ему бы хоть что-нибудь из этого перечня счастья, хоть воспоминания о матери, как у Джая, хоть глиняную тарелку с отбитым краем, про которую можно сказать: она из моего дома, из дома, где жила моя мать…

Его память не сохранила ничего. Ни одного лица, которое смотрело бы на него с любовью, ни имени, что могло бы принадлежать роду, ни намека, ни приметы, по которым можно было бы попытаться что-нибудь угадать, строить предположения, выдумывать. Все, что досталось ему в детстве, — злобная торговка спиртным, в подвале которой лежала охапка рисовой соломы — его колыбель — одна из многих бывших здесь. Эта женщина, которую Виру называл тетушкой и даже пытался любить — ведь надо же человеку любить хоть кого-нибудь, особенно когда ему так мало лет! — подбирала детей на мостовой, скудно кормила и посылала к шикарным калькуттским отелям просить милостыню — «бакшиш», протягивая прозрачные детские ручонки к начищенным штиблетам иностранцев. Чуть повзрослев, они, с ее материнской помощью, попадали в обучение к ошивавшимся вокруг «тетушки» ворам, а дальше жизнь их катилась по раз и навсегда отработанному плану: украл — прогулял, проиграл — тюрьма. И если кто-то пытался вырваться, то это был не Виру. Он знал свое место. Оно было здесь, на грязной калькуттской улице, среди нищих, больных, прокаженных, одурманенных бхангом — гашишем… Он стал королем среди отверженных, удачливым, улыбающимся, щедрым королем этого зловонного дна жизни.

Все та же торговка-благодетельница дала ему когда-то имя и он носил его — это ничего не значащее прозвище, не связывающее его ни с домом, ни с людьми. Она била его, попрекала сухой лепешкой, глотком воды, отбирала все, что удалось выпросить, но ближе нее и «братьев», спавших на соседних охапках соломы, у него никого не было. Когда она умерла, ему не исполнилось еще и четырнадцати. В доме поселились новые хозяева, мальчишки разбрелись кто куда, а он еще некоторое время метался, не находил себе места. Так он попал к одному из родственников «тетушки» — угрюмому бенгальскому крестьянину, которого тоже пытался считать не совсем чужим человеком и звать «дядей». Но от нескольких недель, проведенных в его доме, не осталось в памяти ничего, кроме чудесного деревенского веселья и перевернувшего его душу чувства единения со всеми на радостном празднике Холи.

Глядя сейчас на посветлевшее лицо девушки, занятой подарками своим родным, он вдруг подумал: а может, она послана мне взамен всего, чего у меня никогда не было: матери, отца, семьи, дома. Может быть, здесь, в горной деревне, куда мне и ехать-то было неохота, боги приготовили мне дар — эту веселую самоуверенную красавицу, только меня одного и дожидавшуюся среди всеобщего поклонения?

Он совсем было настроился на лирический лад, но Басанти была не из тех, с кем можно так расслабляться. Перехватив его взгляд, она вскочила и помахав дедушкиной сандалией прямо у него перед носом, закричала, нисколько не смущаясь тем, что их внимательно слушают все, кто оказался в эту минуту в магазине:

— Что, считаете, сколько я потратила на дедушку? Так вот: сейчас вы пойдете со мной, и я вас обеспечу новостями для ваших подружек — деревенских кумушек. Будете вместе охать, обсуждая мои наряды.

Он попытался было что-то объяснить, но Басанти не собиралась ничего слушать. Она уже неслась к двери, на ходу складывая свои покупки в большую сумку.

— Нехорошо быть таким жадным, — покачал головой посетитель — по виду крестьянин из окрестной деревни. — Иди, Дони, я куплю тебе еще одну пару, — обернулся он к жене, сразу же просиявшей сморщенным лицом.

Под перекрестным огнем осуждающих взглядов Виру выскочил на улицу. Ох и задал бы он сейчас той, которую еще минуту назад называл в мыслях подарком судьбы. Но что он мог сделать? Только бежать по улице, отыскивая ее яркое сари в гудящей толпе, и молиться о том, чтобы не потерять случайно эту насмешливую, прелестную, своевольную и невозможную девчонку.

Глава восемнадцатая

Поминутно встречаясь с восхищенными взглядами, Басанти быстро шла по улице и весело улыбалась своим мыслям. Дела ее шли совсем неплохо. Подарки брату и дедушке были уже куплены, и теперь ей предстояло самое интересное — немного побаловать себя. Она не собиралась никому давать отчета в своих тратах, тем более этому бесцеремонному горожанину. Семья их не бедствовала, получая солидный доход от сдаваемой в аренду земли — а участок был довольно большой и орошаемый. Не так уж часто индийским семьям удается сохранить такой участок не разделенным на множество мелких. Просто в их роду на протяжении нескольких поколений рождалось только по одному сыну — а ведь только сыновья имеют право на наследство. Дочь может рассчитывать только на приданое — если она девушка из высокой касты. Девушкам из других каст приходится довольствоваться несколькими украшениями, одеждой, а в лучшем случае — коровой или овцами. Земля — это для мужчин, которые ее обрабатывают.

Но и девушек в роду Басанти тоже было немного. И не потому, что родители вняли усердно пропагандируемой правительством кампании ограничения рождаемости, вовсе нет, кто же обращает внимание на эти выдумки столичных бюрократов, которые к тому же противоречат заповедям индуизма. Просто их семья, как, наверное, каждая семья в Индии, оказалась жертвой самых страшных бед страны — межобщинных столкновений и эпидемий.

Бабушка Басанти погибла совсем молодой женщиной во время резни, учиненной мусульманами, которые в те времена представляли большинство жителей Рамгара. Конфликт зрел давно, а повод было нетрудно найти. Совершавшим пятничный намаз мужчинам из мусульманской общины не понравилось сопровождавшееся музыкой и песнями шествие индуистов в храм. Веселые звуки ритуальных песнопений были расценены как провокация, рассчитанная на то, чтобы не дать правоверным магометанам сосредоточиться и донести свои мольбы Аллаху.

Возмущенные парни с оружием в руках принялись мстить своим соседям за испорченную молитву, полагая, что их Бог будет доволен пролитой кровью. Десятки жизней оборвались в тот день и десятки в другой — страшный день расплаты, когда подоспевшие войска правительства прошлись огнем и мечом по мусульманским домам. Смерть, кровь, слезы — вот подношения, принесенные рамгарцами своим непохожим друг на друга богам. Но, видно, боги не хотели от людей таких даров, потому что не дали им взамен своей милости.

В это страшное время отец Басанти лишился матери — а ведь ему было только десять лет.

Бабушка погибла, а дед, раненный в голову, ослеп навсегда. Их маленький сын остался навеки не только без матери, но и без братьев. Когда же он вырос и у них с женой было уже двое прелестных детей, страшная болезнь — оспа — пожаловала в Рамгар. Не было ни одного дома, в который не ворвалась бы она непрошеной гостьей, ни одного рода, сумевшего уберечься от нее. В один день Басанти с братом остались сиротами. Слепой дедушка стал им отцом, матерью, единственной опорой слабеньких ростков, лишившихся родительской поддержки.

Так что цена, заплаченная за их владение землей, никому не показалась бы малой. Басанти помнила это и потому не была особенно счастлива теми преимуществами, которые ей обеспечивало это достояние — предмет желаний и зависти множества обделенных дальних родственников.

Однако время от времени, когда любившие ее без памяти брат и дедушка решали ее побаловать, Басанти получала некоторую сумму на личные неотложные нужды, а нужно ей было то же, что и всем остальным девушкам на свете.

Одна из самых больших и серьезных надобностей привела ее в парфюмерную лавку. Но стоило ей войти в благоухающую прохладу магазина, как следом за ней туда же ворвался запыхавшийся Виру.

— Ах, это вы? — невинно опустив глазки, спросила Басанти, притворяясь удивленной.

— Представьте себе, я! — крикнул парень, переводя дыхание. — Вы, конечно, рассчитывали, что меня разорвут на части в обувном магазине после спектакля, который вы там разыграли. Вам точно надо сниматься в кино, у вас превосходно получается.

— Ну, судя по тому, что вы живы, получается у меня не так уж хорошо, — поскромничала девушка. — Надеюсь, в следующий раз выйдет лучше.

Она повернулась к прилавку, за которым застыл изумленный владелец, и принялась изучать флакончики с благовониями и ароматическими маслами.

Виру растерянно смотрел на нее, не зная, что предпринять.

— Послушайте, — обратился он к ней, решившись на крайнюю меру. — Я совсем не жадный. Я очень щедрый. Только позвольте — и я подарю вам все, что продается в этом магазинчике, а заодно и в соседнем. Идет?

Басанти рассмеялась — и от этого смеха у Виру стало легко на душе.

— Вы еще глупей, чем я думала, — развела девушка руками. — Оставьте все это, я ведь не всерьез. Я думала, мы оба играем в игру, а оказалось, что я старалась одна. Не обижайтесь, и не надо ничего доказывать.

— Эй, парень, а может все-таки купишь ей мой магазин? — вмешался разочарованный хозяин, успевший уже в мечтах продать сумасшедшему ухажеру все свои товары. — Это она только говорит, что ей ничего не нужно, а знаешь, как обрадуется, когда ты ей подаришь чудесные духи.

— Нет, не купит, — решительно оборвала его Басанти. — Все, что вам удастся сегодня нам продать, это десяток ароматических палочек и вон тот флакон с лавандой.

Девушка забрала свои покупки у обиженного парфюмера и вместе с сияющим Виру, успевшим совсем оправиться от перенесенных душевных травм, вышла на улицу. Им под ноги метнулась бродячая собака, сведенная с ума небывалым зрелищем. По мостовой, рассекая панически отступающую толпу, медленно двигался светло-серый «амбассадор». За рулем сидел молодой человек с тоненькой полоской тщательно подстриженных усов — точно таких же, как у героев последнего индийского фильма, — и в гандийской пилотке. Глаза его светились счастьем — произведенный его автомобилем эффект превосходил все его самые смелые мечты. Он был бы доволен еще больше — если это только возможно, — если бы знал, что хорошенькая девушка, сразу замеченная им из окна машины, печально вздохнула:

— Никогда не каталась на автомобиле…

— Да я… — начал было Виру, собираясь поведать ей о десятке «кадиллаков» и парочке «фордов», пылящихся в его многочисленных гаражах, но, учитывая недавний опыт, сдержался. — На лошадке куда лучше, не о чем жалеть. Пойдемте-ка покупать ваши сари, а то этот тип свихнется от радости, увидев, как вы смотрите на его машину. Будем человеколюбивы — побережем его нервы для нового триумфа в соседнем городке.

Они вошли в распахнутые двери магазина, где уже выбирали товар несколько женщин, которые с интересом покосились на парня, забредшего в это женское царство. Виру с видом завзятого покупателя сари прошелся вдоль полок и принялся сосредоточенно щупать материю.

Торговля замерла. Приказчик застыл с зажатым в руках отрезом, который он собирался показывать первой из ожидающих дам.

— Нет, — вздохнув, сказал Виру, обойдя магазин. — Это не Дели, а такого уже никто не носит. Где модный в этом сезоне цвет недозрелых мандаринов? Вы вообще слыхали о такой расцветке? — строго спросил он у затихшего приказчика.

Тот лихорадочно сглатывал слюну, не зная, что отвечать требовательному посетителю.

— А кайма? — не унимался Виру. — Что это за узор? В Париже рыдали бы над таким узором. Где кайма из двадцати слонов мал мала меньше? Во что одеты дамы из этого несчастного городишки! Все-таки надо было покупать сари на углу, если уж отсюда так далеко до приличных магазинов. У тех торговцев сари значительно лучше выглядят — есть в них что-то этакое, столичное…

При этих словах из лавки словно ветром сдуло всех покупательниц, наперегонки устремившихся в мифический магазин «на углу».

«Если там где-нибудь и вправду окажется торговля сари, то владелец мне кое-чем обязан», — подумал Виру и подмигнул своей спутнице:

— Мы первые, можете приступать.

— Ладно уж, — сказал он погромче. — Раз уж нас сюда занесла нелегкая, надо будет что-нибудь у них взять — с солидной скидкой, конечно же. В конце концов, наш долг как индийцев способствовать провинциальной деловой жизни.

Басанти не заставила себя ждать. С удивившей Виру стремительностью она выбрала чудесное бледно-зеленое сари с серебряной каймой, и через минуту они уже шли по улице, хохоча и передразнивая выражение лица приказчика, который еще долго будет размышлять над тем, где же ему раздобыть сари цвета недозрелых мандаринов с каймой из двадцати слонов.

Оставался еще ювелирный магазин, и он должен был стать последним, Басанти это твердо пообещала. Она привела Виру к небольшому строению, витрины которого были плотно закрыты тяжелыми железными жалюзи и не обещали ничего хорошего. Но когда они вошли в небольшое помещение магазина, оно озарилось внезапно вспыхнувшим светом — это зажглись яркие светильники над прилавками. Склонившись над ними, девушка надолго замерла.

Виру с улыбкой смотрел, как она широко раскрытыми счастливыми глазами буквально впитывала в себя таинственное сияние драгоценных камней. Особенно ей нравились изумруды, она любовалась волшебными переливами выложенных на черный бархат камней, водила пальчиком по стеклу витрины, как бы касаясь их недоступных граней.

Если бы только он не боялся ее обидеть! Он купил бы ей самый лучший из этих камней — если бы хватило его доли из денег Тхакура! Как бы хороша была она на празднике в своем новом сари и в ожерелье из изумрудов. Деревенские кумушки, с которыми Басанти была, по всей видимости, в состоянии затяжной превентивной войны, не сумели бы пережить ее торжества.

Но об этом нечего было и заикаться. Он и так немало лишнего наговорил за этот день. Виру дал себе слово, что непременно купит ей самые красивые и дорогие изумруды, — когда-нибудь, когда у него будет на это право.

Басанти выбрала себе браслет из серебряной скани, обрамлявшей небольшой и не слишком ценный изумруд. Браслет был хорош. Хозяин сам попытался надеть его девушке на руку, но она сердито отдернула ее, не допуская подобных вольностей. Виру одарил наглеца грозным взглядом, подкрепленным демонстрацией внушительного кулака, — испуганное лицо ювелира служило гарантией, что он не скоро решится повторить такую шалость с очередной покупательницей.

— Что ж, покупки сделаны, — признала Басанти с явным сожалением, когда они покинули магазин и его наглеца-хозяина. — Хотя нет, я едва не забыла главное!

— Главное? — испугался Виру. — Еще одно сари? Неужели что-то может быть важнее?

— Иногда — да, хотя, признаюсь, не так уж часто, — улыбнулась девушка. — Я должна купить ракхи для брата.

— Ракхи? Это, кажется, браслет, который сестра дарит брату на какой-то праздник?

— Как это на какой-то? На Ракши-Бандхан, конечно. Вам что, никогда его не дарили? У вас нет сестры? — удивилась Басанти.

— Если бы только сестры! Мне подарки в жизни дарили только несколько раз — и каждый раз это делал Джай. Больше некому, — вздохнул Виру. — Я видел такие браслеты, в Калькутте это тоже распространенный обычай, но толком не знаю, зачем их дарят.

— Сестра дарит брату такой браслет — из шелка или бархата со стеклярусом, бисером или еще чем-нибудь, угощает его сластями, читает несколько строк из молитвы и поет песни — о том, как любит его, как он ей нужен. Этот браслет оградит брата от всех бед и принесет ему удачу, — с важным видом объяснила девушка. — Когда демоны изгнали правителя небес Индру из его владений и он должен был скрываться, его жена Шачи обратилась за помощью к богу Вишну. Тот дал ей магический шнурок и велел привязать его к запястью супруга. Шнурок принес удачу и помог Индру вернуть свои владения. Неужели вы этого не знали?

— Я многого не знаю, — сказал Виру, глядя ей в глаза. — Я не знаю, как это — иметь дом, семью, любить кого-то. Я не знаю, как это — когда тебя любят, заботятся о тебе, переживают, что ты опоздал к обеду, что на улице дождь, а ты не взял зонтик…

Басанти попыталась улыбнуться, но улыбка вышла не очень веселой.

— Это значит только, что все, чего вы были лишены вчера, случится с вами завтра. Можете не сомневаться, я это точно знаю — я отлично гадаю по лицам, — сказала она наконец, но голос ее прозвучал не слишком уверенно.

— Отлично, — согласился Виру. — Идите, выбирайте ракхи своему брату. Но только не вздумайте купить такой же и мне. Я взял бы его с великой радостью у любой женщины в Индии, но у вас этот знак сестринской привязанности я не возьму ни за что.

Басанти стояла, отведя взгляд и кусая губы. Виру показалось, что она собирается что-то сказать. Но девушка внезапно повернулась и быстро зашагала по улице, так и не произнеся ни слова.

Глава девятнадцатая

На маленькой деревенской площади Рамгара жизнь шла своим чередом, полная забот о хлебе насущном. Почти все крестьяне были в поле, на площади в тени баньяна сидели лишь старики, присматривающие за детьми, да несколько чеканщиков били крошечными молоточками, превращая обыкновенное медное блюдо в произведение искусства. Звонкий перестук плыл над домами. Казалось, что это звенит раскаленный воздух.

Возле колодца молодая женщина стирала белье, скручивая его в тяжелый жгут и яростно хлеща по отполированной водой доске. Рядом с ней стояла мокрая корзина, полная свежевыстиранной одежды. Маленькая девочка, ростом чуть выше корзины, надувая щеки, пыталась тащить ее, чтобы помочь матери, но у нее не хватало силенок.

Обычная картина обычного деревенского утра. Казалось, ничто не могло нарушить ее. Опасность пришла со стороны гор. Отвесные синеватые скалы с красно-золотыми гранями были изрезаны многочисленными пещерами, глубокие ущелья надежно укрывали от постороннего взгляда притаившееся здесь зло.

Резкие щелчки выстрелов заставили насторожиться жителей Рамгара. Подростки, вскарабкавшиеся на плоские крыши домов, подтвердили громкими криками худшие опасения — по вьющейся горной дороге скакали трое всадников, постреливая из винтовок. Это были разбойники из банды Габбар Сингха.

Мгновенно деревенская площадь опустела. Между возами с сеном пробежала молодая женщина, прижимая к себе испуганную девочку. Корзина с бельем упала, мокрые жгуты выстиранного белья вывалились в пыль.

Все жители попрятались по своим домам, лишь староста деревни бросился через задние дворы к имению Тхакура.

— Эй! Кашерам, Тхалия! — закричал один из разбойников, гарцующий на лошади. — Куда вы все попрятались? Выходите, негодяи!

Бандиты с усмешкой озирали опустевшую деревню, довольные страхом, который они нагнали на местных жителей. Все правильно — крестьяне должны бояться и платить дань, чтобы уцелеть.

Старший отряда — коренастый детина в коричневой рубашке, в распахнутом вороте виднелся Огромный золотой медальон на толстой цепочке, длинные усы, предмет гордости их владельца, завиты в кольца, — небрежно свесившись в седле, поигрывал плеткой, постукивая по прикладу винтовки в кожаном чехле возле правого колена. На поясе, в расшитой кобуре, украшенной золотыми кисточками, висел крупнокалиберный кольт.

Его напарники были вооружены не хуже. У каждого винтовка, кинжал, а у самого молодого на ремне болтались сразу два револьвера.

— Эй! Выходите! — заорал старший. — Иначе от вашей деревни камня на камне не останется!

Со скрипом открылись ворота лавки, выходящей на площадь, и появился Кашерам, худой, как палка, в линялом дхоти. Он тащил наполовину заполненный мешок, сгибаясь под его тяжестью.

— Что это ты принес? — удивился бандит, оглядываясь на своих приятелей.

— Просо, господин.

— Ты что, шутишь? — обиделся старший. — Этой горсткой ты думаешь накормить наших людей? Тут хватит только стае голубей!

— Клянусь Богом, я принес все, что есть, — молитвенно сложил руки Кашерам.

— Смотри, негодяй, — угрожающе произнес бандит, до половины обнажив лезвие кинжала, — если ты что-нибудь утаил от нас, мы спустим с тебя шкуру!

Его напарники одобрительно захохотали. Они разительно отличались от местных крестьян — сытые, самодовольные лица, на которых не выражалось ничего, кроме наглости и жестокости. Бандиты привыкли издеваться над беззащитными жителями и наслаждались своей властью.

С другого конца площади к ним подошел еще один бедолага, несший на плечах покрытый мучной пылью мешок.

— А, Тхалия, — благодушно приветствовал его старший. — Что ты нам принес? Надеюсь, ты не такой упрямый и глупый, как твой приятель?

— Это пшеница, господин.

— Прекрасно. Если ты будешь хорошо себя вести, я, пожалуй, оставлю тебе жизнь и пригоршню зерна.

Бандиты опять рассмеялись, довольные шутками своего начальника. Они добровольно вызвались съездить в деревню за продовольствием, им нравилось собирать дань.

Внезапно на площади раздался громкий твердый голос, в котором не чувствовалось ни тени страха:

— Прекратите немедленно и убирайтесь, пока целы.

Удивленные разбойники повернулись и увидели Тхакура. Ими снова овладело веселое настроение — какие-то жалкие беззащитные людишки смеют угрожать им! Покатываясь от хохота, старший спросил:

— Тхакур, неужели ты еще жив?

Инспектор стоял на площади, закутанный в свой неизменный плащ. Он был безоружен, но в его глазах читалось такое, что разбойники перестали смеяться.

— Запомните, собаки, пока я жив, вы не будете грабить крестьян!

— Кто же нам помешает? Ты? — спросил старший, прекрасно зная, что Тхакур ничего не сможет им сделать.

— Да. Я и мои люди, — твердо ответил инспектор.

Бандиты на всякий случай огляделись. Может быть, поблизости спрятался отряд полиции? Однако на площади никого больше не было. Старший ухмыльнулся и ткнул толстым пальцем в сторону испуганных крестьян.

— Кто же эти люди, вот эти? Слыхали, — он повернулся к своим напарникам, — Тхакур нанял армию голодранцев!

Разбойники разразились громким хохотом — ну и весельчак их начальник! Армия голодранцев, это же надо такое придумать!

— Зря смеетесь, над вами нависла смерть!

Как бы в подтверждение его слов, откуда-то сверху раздался выстрел, раскатистым эхом прокатившийся в горах. Бандиты увидели на вершине скалы, нависшей над деревней, одинокую фигуру с винтовкой в руке. Приглядевшись, заметили еще одного воина, стоящего на высокой водокачке.

— Двое? Всего? — презрительно спросил старший, оглядываясь на своих молодчиков. Однако те насторожились — они не привыкли иметь дело с вооруженными людьми. У них в руках винтовки, а сверху вся площадь видна, как на ладони, и пуля не разбирает, ей все равно, чью голову пробивать.

— Для вас достаточно и двоих, — отрезал Тхакур. — Кашерам, отнеси зерно обратно.

— Подумай, инспектор, — с угрозой произнес старший. — Габбар будет очень недоволен, когда узнает, что ты встал на его пути. — Рука бандита медленно поползла к винтовке, торчащей из чехла. — Прольется кровь невинных людей, зачем все это?

Он быстро схватил оружие. В ту же секунду раздался выстрел и пуля разбила приклад винтовки. Такая меткость неприятно поразила пришельцев. Если эти люди так хорошо стреляют, им ничего не стоит перебить их одного за другим, а они не смогут даже защититься. Разбойники нерешительно посматривали на старшего, тот вдруг тоже вспомнил, что у него всего одна жизнь.

— Передайте Габбару, — спокойно сказал Тхакур, — что жители Рамгара больше не будут кормить его бешеных псов! Убирайтесь отсюда; если хотите жить!

Самый глупый разбойник не смирился с поражением, он сорвал с плеча винтовку и прицелился в Джая. Тот спокойно наблюдал за ним, даже не пытаясь укрыться. Пуля высекла искры у его ног и с жалобным визгом ушла в небо. Юноша дождался, когда стрелок перезарядит оружие, и нанес ответный удар, выстрелив навскидку.

— Проклятье! — вскричал бандит, роняя винтовку. Он с удивлением посмотрел на свое плечо — на рубашке расплывалось темное пятно, набухающее вокруг обожженной дырочки.

Виру показал знаком, что он оценил меткий выстрел друга и что теперь пришла его очередь отличиться. Однако пришельцы не приняли боя.

— Ты еще пожалеешь, Тхакур! — воскликнул усатый. — Габбар не простит тебе и твоим наемникам!

— Убирайтесь, пока целы! — бросил инспектор. — Мы отпускаем вас только потому, что нам нужен ваш главарь. Пусть это будет для него предупреждением.

— Вперед! — скомандовал старший, и застоявшиеся кони рванули с места.

Самый молодой бандит погонял своего скакуна стволом карабина. С высоты водокачки Виру разглядел такое возмутительное обращение с животным и немедленно наказал истязателя. Тонко пропела пуля, разбойник вскрикнул и выронил карабин. Он испугался, стал ощупывать себя в поисках смертельной раны, но пуля лишь выбила оружие, пронзив руку немеющей болью.

Усатый начальник, проезжая мимо водокачки, злобно поглядел на стрелка, Виру приветливо с ним раскланялся:

— Приезжайте еще, нам пригодятся ваши винтовки!

— Мы скоро вернемся, — крикнул тот в ответ, — и с нами будет очень много винтовок!

Кавалькада позорно отступила, пронеслась по дороге и скрылась из виду, будто ее и не было. Тут же на площадь, неизвестно откуда, высыпали жители, восторженно приветствующие своих защитников. Начался настоящий праздник с песнями и танцами. Героев подхватили на руки и понесли по всей деревне, выкрикивая хвалебные приветствия.

Крестьяне ликовали — банда Габбара беспрепятственно грабила окрестные деревни, и никто не мог с ними справиться. Сегодня разбойники впервые получили отпор.

Глава двадцатая

Беспощадное солнце раскалило скалы, как адскую сковороду. Сухой горячий ветер обжигал кожу, гонял волнами струящееся над камнями марево. На гранитных уступах, возвышающихся над лагерем разбойников, неподвижными статуями застыли часовые, поблескивали стволы их винтовок.

Три бандита, с позором изгнанные из Рамгара, стояли, понурившись, перед невысокой каменной грядой, по которой ходил человек в запыленных армейских ботинках, постукивающий по камням тяжелой пряжкой кожаного ремня. Разбойники с содроганием слушали этот скрежещущий звук. Казалось, человек просто расстегнулся из-за жары, снял пояс, с нанизанными винтовочными патронами, но они знали, что Габбар, а это был именно он, готов в любую секунду пустить в ход оружие, которым владел блестяще, или вдруг помиловать провинившихся. Однако он прохаживался без своего любимого кольта, и это давало слабую надежду, что их не станут убивать. К тому же один из трех еле стоял, зажимая ладонью кровоточащую рану в плече.

— Сколько у него было людей? — вдруг спросил главарь.

— Двое.

— Двое, — задумчиво повторил Габбар, — только двое. Подонки! — взревел он, хлестнув ремнем, так что пряжка высекла сноп искр. — Подонки и трусы!

Главарь стоял над провинившимися, похожий на зверя, изготовившегося к прыжку. В его облике было что-то от животного — круглое лицо, заросшее курчавой бородой, вывороченные мясистые губы, короткий плоский нос с широкими ноздрями, тревожно нюхающий воздух, сонные глаза убийцы, пустые, словно оловянные пуговицы. Большая, круглая, как шар, голова сидела на коренастом, без шеи, туловище. Было видно, что вожак обладает огромной физической силой.

Габбар носил темно-зеленую рубашку армейского образца и такие же брюки, в правом ухе поблескивала золотая серьга, под спутанной бородой виднелся большой медальон.

— Ну, чего же вы испугались? — тихо спросил он, присаживаясь на раскаленный камень. — Втоптали мое имя в грязь. Нет матери, — возвысил он голос, чтобы все слышали, — которая не пугала бы моим именем ребенка! Все трепещут при моем появлении! И вы думаете, что я прощу вашу трусость?

Неожиданно он соскочил с гряды, бросился к ближайшему часовому. Тот стоял возле треножника, под которым был разведен огонь, и помешивал какую-то похлебку в огромном котле. Габбар выхватил у него из-за пояса револьвер:

— Сколько здесь пуль?

— Что? — испуганно переспросил разбойник.

— Сколько патронов в револьвере? — грозно переспросил главарь.

— Шесть, хозяин.

Главарь удовлетворенно покрутил оружие на указательном пальце:

— Шесть пуль и три человека — это же несправедливо!

Он нажал на спусковой курок, три выстрела гулким эхом ухнули в горах.

— Теперь столько, сколько нужно — три боевых патрона и три пустые гильзы.

Провинившиеся бандиты уже догадались, что за этим последует, лишь раненый ничего не понимал. Он слабел на глазах, покрываясь смертельной бледностью. Только теперь этот злодей, участвовавший во многих набегах, ощутил на себе, как это больно, когда пуля застряла в твоем теле.

Подойдя к провинившимся, Габбар с треском прокрутил барабан револьвера.

— Теперь я не буду знать, где боевые, а где пустые. По-моему все справедливо! — Он коротко рассмеялся.

Бандиты стояли к нему спиной, они даже не смели пошевелиться. Главарь ходил сзади, не спеша продолжая смертельную забаву:

— Итак, в этом револьвере три жизни и три смерти. Посмотрим, что кому достанется.

Он приставил ствол к затылку ближайшего бандита и нажал на спуск. Слабый щелчок громом Отозвался в ушах осчастливленного разбойника, простившегося было с жизнью.

— Ему повезло, — прокомментировал Габбар.

Поднеся револьвер к голове следующего, он с наслаждением спустил курок.

— И этому тоже! — удивился злодей. Взглянув на милосердное оружие, подошел к следующей жертве. — Посмотрим, что ждет тебя, Талия.

Старший тройки моментально посерел, даже усы его обвисли. Он не видел, что происходило за его спиной, но чувствовал холодное дыхание смерти. Несмотря на адскую жару, ледяной озноб пробежал по его телу. Бандит прекрасно понимал, что шансов у него почти не осталось.

— Я готов был для вас на все, командир, — глухо вымолвил он, не надеясь, впрочем, на снисхождение.

— Проверим, — пробормотал Габбар.

И на этот раз смерть миновала.

— Надо же, — рассмеялся главарь, — даже пули не берут этих мерзавцев! Все трое уцелели!

Это показалось очень забавным Габбару — его подчиненные провинились перед ним и не понесли никакого наказания! Такого еще не было! Он начал весело хохотать. Бандиты, окружающие место экзекуции, стали смеяться вместе с ним, не выдержали даже часовые, отставившие винтовки. Грубый хохот заполнил ущелье. Казалось, это завывали злые демоны, собравшиеся на дне пропасти.

Провинившиеся засмеялись, еще не веря в свое спасение. Слабо улыбался раненый, морщась от боли. Он обвел взглядом неприветливые горы, радуясь жизни, — рана затянется, все пройдет, и он вскоре встанет на ноги. Теперь он твердо решил бежать из банды, хватит грабежей и насилия! Надо начать новую, честную жизнь. Такие же мысли читались и на лице самого молодого разбойника, жадно вдыхающего запах полевых цветов, случайно занесенный сюда ветром.

Три мгновенных выстрела слились в один и долго блуждали среди вершин, не в силах выбраться из мрачных скал. Три бандита, надеявшиеся на спасение, рухнули на раскаленные камни. Выплеснувшиеся струи крови тут же запекались багровыми лужицами.

Габбар, разрядивший револьвер в спины провинившихся, еще некоторое время держал его наготове, на тот случай, если кто-нибудь из них окажется всего лишь ранен. Но на этот раз никому из бандитов не повезло — предательские выстрелы поразили их точно в сердце, они умерли, так и не осознав, что случилось.

Услышав знакомый звук, предвещающий вкусный обед, над ущельем закружила черная стая ворон, заполнивших все зловещим карканьем.

— Запомните! — прорычал главарь, отбрасывая ненужный револьвер. — Так будет с каждым, кто ослушается Габбара!

Глава двадцать первая

Праздник Холи начался еще ночью, накануне дня весеннего равноденствия.

В темноте забегали вездесущие мальчишки, которых этой ночью не удалось бы запереть дома. Пусть бы только попробовали так поступить с ними, ведь у них была своя, очень важная и ответственная миссия — сбор хвороста для костра. Никогда не усердствовали они так для растопки домашнего очага, и матери только качали головами, глядя на огромные охапки сухих веток, которые их сыновья тащили на деревенскую площадь — таких вязанок домашние от них не видели ни разу! И знают ведь, негодные, где взять!

Наконец с площади послышались звуки труб, возвещавшие всей деревне, что пора начинать. Специально нанятые в Мансуре музыканты — своих сельскому совету — панчаяту — показалось недостаточно — достали свирели-шахнаи и барабаны-табла, а по темным улицам заспешили юноши из касты хариджан. Сегодня они исполняли двойную роль: были глашатаями праздника и его первыми огнями — на голове у каждого сияла ослепительно яркая карбидная лампа, так что казалось, будто в темноте замершего в радостном ожидании села плывут, как по волнам, десятки огней.

Получив это особое приглашение, жители деревни потянулись к площади. Они тоже несли с собой огонь, но на этот раз не лампы, а факелы, скрученные заранее из пропитанных маслом лоскутов. Каждая семья выходила за ворота с таким факелом, но не только с ним. Из глубоких недр домов, амбаров, платяных и посудных шкафов извлекалось все, что стало ненужным теперь, как будто деревня целый год копила старый хлам, чтобы было с чем встретить весну: драные циновки, отслужившую свой срок деревянную посуду, линялую одежду и все прочее, что могло бы сгореть в ритуальном костре.

На площади уже стояли заранее установленные пандалы — тенты, сплетенные из листьев кокосовой пальмы на каркасе из бамбуковых шестов, а в самой середине открытого пространства возвышался помост, которому предстояло стать центром завтрашнего веселья. Сейчас на нем поместились музыканты, игравшие мелодии надасварам и долу со всей старательностью, на которую они только были способны.

Виру, привлеченный доносившимися из деревни звуками, засобирался к костру. Он долго перебирал свои вещи в надежде отыскать хоть что-нибудь, что подошло бы для сожжения в праздничном огне. Выбор был невелик настолько, что Виру пришлось несколько покривить душой, заранее прося у Кришны извинения за маленькую ложь: он слегка надорвал пару совершенно новых платков, в надежде на то, что теперь они вполне сойдут за ненужное барахло, подходящее для костра.

Один платок предназначался для Джая, но того пришлось чуть ли не силой поднимать с дивана, так как эта ночь не имела для него той особой привлекательности, которая не давала покоя его влюбленному другу. В отличие от Виру, Джай отнюдь не рассчитывал встретить у костра единственную женщину, которую ему хотелось бы видеть днем и ночью. Ратха не придет туда, даже если в ее доме накопились горы ненужных вещей, которые могли бы сгореть сегодня вместе с надорванными Виру носовыми платками. Она вдова, а вдовам нет места на светлых праздниках. Их удел — оплакивать в темноте молчаливых комнат былое и молиться за других.

Конечно, никто бы не прогнал ее, она не услышала бы ни одного осуждающего слова. Но в представлениях людей она, потерявшая мужа — а это значит, потерявшая все, — вестница беды, напоминание о горе, которое может случиться с каждой веселящейся сегодня женщиной. Разве стала бы она портить праздник тем, кто так долго ждет его среди ежедневного изнурительного труда? Нет, у нее своя дорога, которая стороной обходит радость. Вдов не увидишь там, где люди поют и танцуют. Их не бывает даже на свадьбах собственных детей, если судьба была так милосердна, что подарила им их до того, как отняла мужей. Только достигнув преклонных лет, женщина-вдова может присутствовать на торжествах — хотя бы семейных, да и то лишь тогда, когда ее сын оказывает матери особое, подчеркнутое уважение.

Джай думал об этом, наблюдая, как готовится Виру предстать перед своей ненаглядной Басанти. Вот счастливчик, все у него хорошо! А он… Любить человека, от которого отвернулась судьба, — нелегкое дело. Но разве он сам не из таких же? Что он мог бы дать этой женщине? Кроме постыдного прошлого и неопределенного будущего, у него ничего нет.

Виру прервал его грустные мысли, решительно заявив:

— Если ты немедленно не слезешь с дивана, он будет перевернут мною, сломан и сожжен в костре вместе с нашим фальшивым барахлом!

Пришлось подчиниться и последовать за Виру в деревню, что было совсем не так уж просто, потому что влюбленный всю дорогу бежал, опасаясь пропустить момент появления Басанти на площади.

— Эй, ты что, рассчитываешь, что она приедет на белом слоне?! — крикнул Джай, запыхавшись от быстрой ходьбы.

— От нее всего можно ожидать, — уверенно сказал Виру, ни на секунду не останавливаясь. — Но даже если она придет ножками, мне это тоже понравится.

Побив мировой рекорд спуска по горной дороге, они очень скоро оказались в деревне. Жители уже собрались на площади, обступив огромную гору хвороста. Женщины ради такого дня сменили свои будничные сари на праздничные, шелковые — в основном, оранжевые или желтые в черную и красную клетку, таково, наверное, было требование рамгарской моды. Головы их украшали сейчас сложные прически с множеством вплетенных в них цветов, а на лодыжках, запястьях и шеях сияли золотом драгоценности. Они не поленились выкрасить проборы в волосах красной краской, на что уж никак не хватало времени среди постоянных будничных забот и трудов.

Мужчины тоже выглядели неплохо, хотя до великолепия жен им было далеко. Даже самые бедные пришли на праздник в нарядных куртах и дхоти — ослепительно белых вместо темно-серой одежды, в которой они гнули спину на поле.

Но самым главным украшением жителей деревни было радостное оживление в их лицах. Даже голос старосты дрожал, когда он обращался с традиционными словами приветствия к жрецу, призванному зажечь очищающий огонь на площади Рамгара.

В торжественном молчании жрец поднес горящий факел к костру, и тот вспыхнул с неожиданной силой, взметнув тонкие языки пламени к заждавшимся небесам.

— Пусть сгорит сегодня все старое, все ненужное. Пусть свободна будет дорога Бога-Солнца! — произнес жрец, и толпа ответила ему ликующими криками.

В огонь полетело все, что принесли с собой рамгарцы, с чем без сожаления расставались они, надеясь на новый успешный год, который принесет с собой радость и подарки — куда больше того, что сгорит сегодня в костре.

Виру вдруг увидел, как Басанти, которую ему до сих пор не удалось отыскать в толпе, бросает в пламя какие-то вещи и среди них — яркую коробку сигарет. Озадаченный, он пробился к ней, растолкав локтями мальчишек, притащивших к костру свои школьные тетради, и, незаметно подкравшись сзади, шепнул на ушко:

— Что, бросаем старые вредные привычки?

Девушка вздрогнула и быстро обернулась:

— А, это вы! Вам бы бросить ваш глупый длинный язык. Сигареты я нашла у своего братца. Думаю, у него хватит ума расстаться сегодня с этой гадостью. А вот насчет вас я бы не поручилась. Заглянуть к вам в карман?

— Я уж лучше сам брошусь в огонь, раз вы так со мной суровы, — пригрозил Виру, на всякий случай придерживая рукой карман с заветной пачкой. — Я вот принес платок, чтобы больше никогда не плакать, но вижу, придется купить себе десять новых, потому что с такой, как вы, они мне очень пригодятся.

— Ладно, ладно, — примирительно сказала Басанти. — Бросайте свой платок. Желаю вам никогда не плакать. А курить вы все равно бросите, раз уж пошли светлой дорогой вегетарианства, — она лукаво сощурила свои ясные глазки и заразительно расхохоталась.

Виру поневоле присоединился к ней, хотя смеяться над его большой бедой было не совсем с ее стороны красиво.

В это время толпа заохала, устремляясь на край площади, где под грохот барабанов староста лично приступал к тому, чего все с нетерпением ждали, — фейерверку. Это было его почетной и любимой обязанностью, самым приятным делом из всех, которые ему приходилось выполнять в течение года, и одновременно его подарком деревне — фейерверк был заказан на его личные деньги у самого лучшего мансурского мастера, известного на всю округу.

Через несколько минут стало ясно, что мастер был специалистом своего дела: над восхищенными крестьянами звездами засияли разноцветные огни. Все небо залило сверкающее пламя. Через мгновение оно распалось на золотистые капли, которые, оставляя за собой блестящие следы, стекали вниз. Тут же вверх взметнулись новые струи разноцветных фонтанов. Было такое впечатление, будто к вечным светилам, усыпавшим яркий небосклон Индии, кто-то щедрой рукой добавил множество новых, непрочных, но ослепительных звезд. Отпылав свое, они вдруг обратились в огненных змей, которые, извиваясь, устремились вниз, туда, где, замерев, стояли потерявшие дар речи рамгарцы. Но и это было не все: едва змеи достигли земли, как на смену звездам в небе засветились голубым светом огромные шары, распавшиеся через несколько мгновений на тысячи вращающихся серебристых жемчужин. Они медленно проплывали над площадью, и каждый, стоявший на ней, мог выбрать свою, принадлежащую ему безраздельно, и загадать желание, которое не могло не сбыться.

— Хочу, чтоб меня любила Басанти, — сказал Виру про себя и повторил вслух: — Хочу, чтоб меня любила Басанти — самая лучшая девушка на свете.

Басанти стояла рядом и прекрасно слышала это, но даже не обернулась. Она тоже что-то шептала своей сверкающей звездочке, и Виру отдал бы все, чтобы расслышать, что именно. Но нет, девушка умела хранить свои секреты, и Виру пришлось смириться с этим и молиться о лучших временах.

Глава двадцать вторая

Не успели жители деревни отоспаться после фейерверка, как громкоголосые трубы объявили им о том, что праздник Холи начался. Старое и ненужное сгорело в пламени костра. Дорога Богу-Солнцу свободна. Благосклонный и щедрый, он устремит свой взор на землю — и она родит богатый, обильный урожай. Милость его прольется на людей красным ливнем — именно красным, ибо это цвет плодородия.

К полудню деревенская площадь уже кипела радостной суетой. Пока рамгарцы спали, на ней, как из земли, выросли два чертовых колеса: поменьше — для детей и побольше — для их родителей. В плетеных корзинах сейчас сидело столько народу, что хозяин-мансурец старался смотреть в сторону и гнать от себя мысли о том, к чему может привести его проклятая жадность. Мальчишки, оказавшись на самом верху, похвалялись друг перед другом храбростью, пытаясь подпрыгнуть повыше, чтоб увидеть крайний дом деревни. Взрослые, вцепившиеся в корзину, забавлялись тем, что кричали сверху ожидавшим их родственникам, что никогда в жизни не получали такого удовольствия, как сейчас.

Рядом вертелась карусель с повисшими на ней девчонками, визжавшими изо всех сил, — больше по обычаю, чем из опасения свалиться.

У колодца уселась старуха из касты свинопасов. Последняя свинья, принадлежавшая их роду, околела еще у ее деда, и всю свою жизнь, когда не было сезонной работы в поле, женщина попрошайничала, бродя по окрестным деревням. Но сейчас она надела черное сари и с важностью предсказывала всем желающим судьбу. Будущее в ее устах выглядело так радужно, что знавшие ее много лет рамгарцы не смогли устоять и даже выстроились к ней в очередь за щедрыми обещаниями женихов, сыновей, падежа овец у врага-соседа и прочего — кому чего надо. Распрощавшись с очередным любителем гадания, старуха бросала взгляд на вырастающую возле нее на земле горку пайс — она брала недорого — и, словно вдохновляясь этим зрелищем, с жаром принималась за счастье следующего.

Рядом с нею маслобойщик и его жена торговали горячими жареными пирожками, к которым жители деревни, казалось, испытывали особую слабость. Они работали слаженно: жена готовила из замешанного со специями теста маленькие пирожки, а муж жарил их на огромной чугунной сковороде, укрепленной над углями.

На углу площади устанавливали высокие шесты и натягивали на них белое плотное полотнище — приехала кинопередвижка, и вечером рамгарцев ожидал новый фильм, где, по слухам из близких к киномеханику источников, они увидят самого Раджа Капура.

Музыканты сидели теперь не на помосте в центре площади, как накануне, а под тенистыми ветвями баньяна, чтобы не мешать основному действию, которое обещало вот-вот начаться. Оно должно было заключаться не только в танцах девушек и юношей деревни, но и в веселом старинном обряде — обливании друг друга подкрашенной водой, что означало пожелание богатства, достатка и многочисленного потомства. Традиционно вода должна была быть красной, но молодежь никак не могла довольствоваться этим, и на помост приносили чаны с желтой, синей, зеленой водой. Там же возвышались горки красящего порошка, которым тоже принято обсыпать всех вокруг в этот чудесный день: оранжевого — из перетертого в пудру сандалового дерева, коричневого — из молотых сушеных трав, белого — из рисовой муки, синего — из индиго, и конечно, красного порошка и особой пурпурной охры. Никаких химических красок, только то, что дарит любителям этой суматошной затеи природа Индии, такая щедрая ко всем почитателям традиций.

Те, кто постарше, предусмотрительно пришли в старой заношенной одежде, которую не жалко будет подставить под разноцветные струи, ну а молодым совсем не хотелось проявлять такую предусмотрительность, и они вырядились в самое лучшее — как же, ведь они будут танцевать!

Наконец староста и с ним самые уважаемые жители деревни заняли свои места на веранде панчаята — это был знак к началу празднества. Тут же забили барабаны, запели радостную песню лилы и свирели и первые струи красной воды полились на головы обступивших площадь рамгарцев. Толпа охнула и попыталась распасться, но не тут-то было. Куда бежать, если отовсюду брызжет набранная в специальные трубки-насосы вода, да и зачем спасаться от нее, обещающей богатый, прибыльный год! Каждому открыт путь к бочкам с красками: бери насос, бери ведро — обливай жену, соседа, корову — чтоб был теленок, ворота дома — чтобы вошла невестка, веселись сегодня на празднике красок вместе со всем селом!

Вот уже ни одного не осталось в чистой рубахе или сари, у каждого волосы обсыпаны цветным порошком, а на лбу размазаны подтеки краски, но разве до того, чтобы отряхиваться или отмываться, когда из-за чайной выбежала с песней укрывавшаяся там стайка девушек — лучших танцовщиц деревни. Они бегут, шурша широченными сборчатыми юбочками — канджли самых ярких тонов, а в руках у них разноцветный порошок, который через мгновение взлетит в воздух, и сказочным облаком укроет прекрасные, как райские птицы, юные создания.

С противоположного конца площади им навстречу устремляется группа нарядных парней с напомаженными волосами. Взявшись за руки, они идут на девушек, успевая выделывать сложные па под ликующую музыку.

Девушки чуть растеряны, немного смешались их ряды, но вот одна, самая смелая, решается дать отпор наступающему противнику:

Наши парни, быть может, и хороши,

Но где среди них хоть один,

Такой, чтобы мог стать он и другом души,

И в доме моем господин?

Кто честен и верен обетам своим,

Не требуя ничего?

Кто будет достоин — тот будет любим,

Но что-то не вижу его.

Ее высокий голосок крепнет, набирая силу, и теперь в замешательстве юноши, получившие вызов от девушек. Немного посовещавшись, они выбирают одного — коренастого крепкого парня. Он будет отвечать.

Кто на любовь закрывает глаза,

Тот высохнет без любви.

Если сама прогнала, в слезах,—

Влюбленного не зови.

Многие девушки хороши,

И, если жестока ты,

Им достанется жемчуг со дна души

И свадебные цветы.

Юноши поддерживают своего товарища, в знак одобрения похлопывая его по плечу. Они довольны, им кажется, что девушки получили достойный ответ. А те, не найдя ничего лучшего, решают облить парней цветной водой и делают это так ловко, что ни один не успевает увернуться.

Девушки хохочут, но это еще не конец. Лучше бы им было подумать о немедленном отступлении, потому что юноши, с которых еще течет вода, вынашивают планы мести. Мгновение — и вот уже девушки пытаются отряхнуть засыпанные красящим порошком волосы, платье, лица. Но это не так просто, тем более вблизи окрыленного удачей противника.

Один из парней подбегает к зазевавшейся девушке и, наступая на нее с притворно сердитым лицом, поет:

Что, попалась птица в частую сеть?

Попробуй теперь взлететь!

Кто не умеет от счастья петь,

Тот должен уметь терпеть!

Девушка делает вид, что страшно напугана и, с преувеличенным отчаянием вырываясь из символических объятий парня, отвечает ему:

Птицу сумеет поймать не каждый,

Но лучше, счастливчик, проверь,

Нет ли сильного клюва у этой пташки

И острых, цепких когтей!

С этими словами она вдруг резко дергает его руку и, будто исполняя танцевальное движение, ухитряется так скрутить ее, что теперь незадачливый охотник становится ее пленником. Короткий удар в грудь — и вот уже юноша в пыли у ее ног!

Девушки издают торжествующие крики, радуясь неожиданной победе. Толпа хохочет, а на веранде, где столпилось немало детей, бой между мальчиками и девочками, вдохновленными успехом своих старших сестер, разгорается не на шутку. Тут поняли все слишком буквально и с увлечением тузят друг друга за все прошлые и будущие обиды, что нанесли и нанесут еще, взрослея. В честном бою побеждают сильнейшие, и девчонкам приходится покинуть веранду, оставляя победителям поле битвы.

А юноши и девушки уже танцуют вместе, забыв про недавние уколы и насмешки. Музыка ликует на площади, и вместе с ней молодежь, исполняющая веселый танец, которому, может быть, тысяча лет, но который так молод, как каждый из них. Отбивают ритм стройные ноги, а руки так плавно плывут, сходясь и расходясь одна с другой, так выразительно движутся, что кажется, будто они никогда и не знали другого дела, кроме как танцевать и радовать своим искусством людей. Будто и не эти юноши гнут на полях спину круглый год — с раннего утра до заката, будто и не эти девушки слабыми ручками месят и раскатывают тесто, стирают, шьют, мелят рис и рагу под долгие, заунывные песни. Пришел праздник — и они танцоры, певцы, музыканты до завтрашнего утра, когда надо будет вставать и отправляться в поле, на огород, на скотный двор, в кузницу, — возвращаться к своей обычной нелегкой жизни, скрашиваемой такими счастливыми днями.

Но сейчас никто не помнит о тяжелом труде, о долгах, которых на каждом крестьянине — тьма, о грозящей засухе, способной отнять даже то немногое, что есть в каждом доме.

Индийская деревня умеет веселиться, полностью отдаваясь своей радости, и каждый с поклоном занимает свое место на общем празднике так же, как безропотно и достойно принимает свою долю в жизни.

Глава двадцать третья

Виру с Джаем, уже промокшие с головы до ног под разноцветными струями, с удовольствием следили за танцующей площадью.

— Такое впечатление, — с восхищением обернулся Джай к другу, — будто в этой деревне все профессионалы.

Виру слушал его рассеянно, нетерпеливо ожидая, когда же появится та, ради которой он здесь. Но стоявшим рядом пожилым матронам понравилось, что Джай отдает должное искусству их односельчан.

— Мы рады, что эти танцы пришлись вам по вкусу, — сказала ему одна из женщин. — Видите, вон та, в розовой юбке, высокая девушка — это моя дочь. Она пляшет лучше всех, правда ведь?

Джай уже хотел вежливо с ней согласиться, хотя никак не мог отыскать глазами девушку в розовом среди мечущегося по площади разноцветного вихря, но тут вмешалась другая крестьянка, возмущенная словами соседки:

— С чего это ты взяла, Гита, что твоя Инду так уж хорошо танцует? И какая она высокая — она моей Акке даже до плеча не достает!

— До плеча? — взвизгнула мать Инду. — Твоей тощей Акке? Да твоя Акка черная, как старый пенджабец, а ты еще хочешь, чтоб люди о ней сказали доброе слово!

— Спасаемся, пока целы, — шепнул Виру увлекая, Джая за собой, — а то нас сейчас будут призывать в свидетели или еще и в судьи — кто краше: Акка или Инду.

Они осторожно протиснулись между проявлявших живую заинтересованность спором женщин и нашли себе место у самой чайной, на веранде которой Виру разглядел знакомого слепого старика. Тот вертел головой, будто надеясь найти своих внуков в праздничной толпе, но даже глазастому Виру, прекрасное зрение которого не раз выручало их с другом во время криминальных похождений, это никак не удавалось.

Но вот торжественно забили барабаны, будто обещая самое главное, и все головы повернулись туда, откуда выбежала прелестная солистка в хорошо знакомом Виру бледно-зеленом сари с серебряной каймой. Белые розы в прическе, чоли цвета слоновой кости, множество браслетов на ногах, иные из которых украшали маленькие бубенчики в несколько рядов, выкрашенные красным ступни и ладони — Басанти выглядела так, что лишь дворцовая площадь была бы достойным местом для ее танца.

Тут, где не было мраморных плит, фресок на стенах и старинной мозаики, девушка казалась чудесной птицей, залетевшей под соломенную крышу крестьянского дома. Но в этом доме любили и ждали ее — громкий гул одобрения был тому свидетельством.

Басанти подняла руки и замерла на мгновение. Площадь затихла, как будто это был сигнал к началу чего-то очень для всех важного и волнующего. Глаза жителей всей деревни неотрывно следили за каждым движением девушки, а та вдруг поклонилась, зазвенев тяжелыми ожерельями на шее, в сторону веранды, где, гордо подняв седую голову, сидел ее слепой дед.

Казалось, боги вернули ему зрение в это мгновенье, потому что он, будто прекрасно видя свою внучку в момент ее триумфа, важно поклонился в ответ.

Басанти легким кивком головы потребовала музыки и при первых ее звуках начала танец.

У Виру захватило дыхание, когда он увидел, наконец, как танцует его любимая. Быстрый пируэт следовал за пируэтом, стройные ножки совершали такие сложные вращательные движения, что он не успевал следить за ними, изощренные переходы стремительно переносили девушку из одного конца площади в другой. Басанти рассказывала всем какую-то пленительную историю, плетя искусное полотно переменчивых настроений и чувств. Звон бубенчиков придавал особое очарование каждому движению ног, рук, глаз. Казалось, ей все подвластно. Басанти владела вниманием всей площади, она была ее повелительницей в этот момент, заворожив присутствующих своим талантом.

Наконец она остановилась, замерев в изысканной позе. Площадь молчала еще мгновенье, будто оцепенев от наслаждения, а потом разразилась такими криками, что даже Виру остался доволен — а ведь ему казалось, что такой танец достоин самого безумного неистовства.

— Нет, ты видел?! Ты видел, как она танцует? — пораженно шептал он другу. — Что ты теперь скажешь?

— Басанти — настоящая танцовщица, очень талантливая, — признался Джай. — Но я и теперь не откажусь от того, что она кокетка и болтушка.

— Да как ты можешь такое говорить?! — возмутился Виру. — Что ты о ней знаешь?

— Басанти совсем не пустая девушка, — внезапно поддержал его жрец храма Рамы, неизвестно как очутившийся рядом. — Она очень трудолюбива. Знаете, сколько нужно учиться, чтобы так танцевать? Ее дед восемь лет платил старой Раджни, танцовщице из храма, чтобы она учила его внучку, вся деревня дразнила его сумасбродом. Но для того, чтобы так танцевать, нужна еще высокая душа. Танец — это форма почитания Бога. В одной древней книге говорится, что почитать Бога в танце — значит воплотить все желания и открыть путь к спасению. Обряд танца совершается ради блага людей, а вечно стремящийся к совершенству одерживает победу над всеми тремя мирами.

— Ты слышал! — радостно закричал Виру. — Тебе жрец сказал, что у Басанти высокая душа, устремленная к Богу.

— Я в этом не сомневаюсь, — попытался успокоить его Джай. — Она замечательная девушка и очень красивая.

— Это точно, — довольно вздохнул Виру. — Другая мне бы и не понравилась.

Басанти тем временем начала новый танец, на этот раз вместе с остальными танцорами. Те с радостью составили ей великолепный фон, без борьбы отдав право быть среди них первой.

Будто окрыленная такой мощной поддержкой, Басанти еще и запела. Ее песня, озорная и волнующая, зазвучала в промежутках между изящными арабесками такого же искрометного танца.

Праздник Холи! Радость, смех,

Сияют счастьем лица всех.

Но между них одно лицо

Ищу я среди дня…

Кто обручальное кольцо

Готовит для меня?

Басанти, изгибаясь в стремительном танце, пробежала мимо вставших кругом юношей. На многих лицах прочитала бы она готовность немедленно надеть ей гладкие серебряные кольца на указательные пальцы ног, как это делает жених на свадьбе, если бы дала себе труд остановиться хоть на мгновенье ради одного из парней. Но нет, она просто поет свою песню, не заботясь о том, каково слушать эти слова ее преданным поклонникам.

Виру пританцовывал на месте, мечтая, но не смея пробиться поближе к той, что пела о любви. Но это решение жители Рамгара приняли вместо него. Несколько парней вдруг подскочили к Виру и обильно посыпали его еще не просохшую от воды одежду разноцветными порошками, так что он стал похож на петуха в переливчатом оперении. Затем они надели ему на шею пышную гирлянду из желтых бархатцев — знак своей признательности гостю за защиту от Габбара их деревни — и отвесили ему вежливый поклон.

Виру стал смущенно кланяться, растерянный от проявлений такого почтения, но рамгарцы, оказывается, не собирались на этом останавливаться. Без всякого предупреждения несколько дюжих парней вдруг подхватили его на руки и куда-то понесли.

— Эй, куда вы меня тащите?! — закричал Виру, опешив от неожиданности.

— Вы, уважаемый гость, показали себя как герой в схватке с бандитами. Не испугаетесь же вы какой-то острой на язык девчонки, — хохоча, объяснил ему их намерения один из добровольных носильщиков. — Ну-ка, покажите ей, кто здесь главный, а то она воображает о себе невесть что!

Виру поднесли к Басанти и сбросили в пыль прямо ей под ноги. Доставленный таким образом подарок встал, отряхнулся и хотел было раствориться в толпе, но юноши стали плечом к плечу, перекрыв путь к отступлению.

Виру огляделся и, быстро смирившись с ситуацией, попытался извлечь из нее максимальную выгоду для себя. В конце концов он оказался лицом к лицу с предметом своей старости, что ж в том плохого?!

Басанти вдруг подлетела к нему и, схватив за руку, закружила под веселую музыку подоспевшей свирели. Потом, упорхнув, как бабочка, прочь от брошенного кавалера, легко взлетела на помост, чтобы совершить совсем уж головокружительный трюк. Вращаясь на кончиках пальцев босой загорелой ножки, Басанти вертела другой нечто похожее на классическое фуэте и при этом еще перемещалась по краешку помоста, причем все это было неспроста, и зрители скоро это почувствовали. Веселым ураганом добравшись до того места, где ожидали своего часа несколько горок красящего порошка, Басанти, продолжая вращение, отправила их, одну за другой, огромными цветными облаками на их головы. Это было ее поздравление и пожелание счастья односельчанам, забросавшим ее лепестками цветов.

Счастливая, стояла она перед ними в цветочном покрывале усеявших ее лепестков и едва сдерживалась, чтоб не заплакать от счастья. Она любила их всех в эту минуту так же, как они любили ее. Зависть, ревность, косые взгляды — все это было оставлено на завтра, а сегодня мир и добро грели сердца людей на празднике Холи.

Маленькая девочка, внучка старосты, подошла к Басанти с цветочной гирляндой в руках, но надевать ее пришлось чуть ли не на бегу — Басанти уже начала новый танец и новую песню:

Любимый мой, желанный, — покажись!

В любви мне вечной поклянись.

Кто мне подскажет, как тебя узнать,

Как разыскать тебя, как угадать?

На зов случайный — спрячусь, промолчу.

Я ошибиться с милым не хочу.

Таких слов Виру вынести не смог. Что это, в конце концов, должно означать? Песня песней, но можно было бы выбрать и другие выражения. О поисках какого еще милого может идти речь, если он, Виру, здесь?

Немножко побормотав про себя, он нашел в своей памяти несколько строк, которые показались ему подходящими по смыслу, и, дождавшись начала музыкальной фразы, вступил в представление. Ему пришлось начать с нескольких танцевальных фигур, и они ему вполне удались. Он даже сам не ожидал от себя такого хореографического мастерства. Сказав себе, что, видно, любовь пришла ему на помощь, он смело положился на нее и во всем остальном.

Не ищи любовь — она рядом с тобой.

Я уже здесь, и я уже твой.

Не нужно ждать, не нужно гадать,

Искать, сомневаться и выбирать.

За девушку все решила судьба

И за меня, послав мне тебя.

Виру пел эту песню, исполняя с Басанти какие-то сложные танцевальные па. Он и сам не замечал, что выделывали его ноги, полностью поглощенный своей задачей. Песня понравилась рамгарцам, которые одобрительным гулом приветствовали исполнителя, но пришлась ли она по вкусу Басанти?

Девушка вдруг прервала их общий танец и улетела на другой конец площади. Виру смущенно потоптался, не зная, бежать ли ему за ней или лучше здесь подождать, но через минуту уже не было места для хореографических упражнений, потому что Басанти затеяла общий хоровод из всех девушек и юношей деревни, в центре которого кружилась сама, не испытывая усталости.

Не занятые в танце мужчины тем временем взялись за Джая. После перечисления всех его заслуг, действительных и мнимых, он был удостоен роскошной благоухающей гирлянды и так же, как до этого его друг, вынесен на руках на площадь. Правда, понятливые и тактичные рамгарцы не стали требовать от него певческого турнира с Басанти, догадываясь, кто в этом из двух друзей заинтересован, а кто нет. Но Танцевать с ними ему все-таки пришлось, как он ни отнекивался. Поняв, что этого избежать не удастся, Джай прошелся пару раз под ритмичную музыку, все более входя во вкус. Довольные крестьяне с жаром хлопали ему, но он вдруг ощутил какое-то беспокойство, неудобство, помешавшее ему продолжать. Джай опустил руки, поднятые в танцевальном движении, и огляделся.

Он недолго искал причину этого — на каменной площадке у возвышающегося над деревней храма, среди серых обломков скал стояла Ратха и смотрела на него.

У Джая сжалось сердце — такой хрупкой, прозрачной показалась ему ее тоненькая фигурка, закутанная в белое. Ей хватило бы двух минут, чтобы оказаться с ними на этой площади, посреди всеобщего веселья, но как чужда была она счастливой праздничной суеты, какой далекой казалась ее тихая печаль от этой яркости, флиртующей молодежи, полной надежд, живого полнокровного существования тех, кто радовался жизни.

В руках у нее был поднос, как и тогда, когда он увидел ее впервые. Наверное, она шла в храм с праздничными дарами, неся к статуе Рамы цветы, кокосовые орехи, молоко, патоку, гхи. Молитва, посещение храма — это был ее, единственный для вдовы, способ празднования. Но в ее взгляде Джай видел не безутешное горе, не скорбную укоризну страдалицы. Она смотрела на него так, как смотрит юная девушка, которой впервые пришло в голову, что она способна полюбить стоящего перед ней человека. В ее глазах метались тени испуга и удивления, как будто она открыла в себе нечто, смутившее, но одновременно сделавшее ее счастливой. Радха замерла, пытаясь разобраться в этом чувстве, не в силах отвести взор от его манящих, зовущих глаз.

А Джай, мгновенно, будто по наитию, догадавшись, что сейчас с ней происходит, тоже застыл, заклиная ее: пойми же, что я люблю тебя, доверься этой любви, не бойся сказать себе самой — люблю…

Должно быть, она нашла в себе силы для этого, потому что вдруг вздрогнула, опустила веки и… исчезла, словно растаяла в воздухе, чуть колеблющемся в том месте, где только что белело сари.

Но что-то пело о ней, сладко и мучительно рассказывая простую историю о девушке, получившей от судьбы все, кроме счастья. Мелодия свирели, плакавшей в руках деревенского музыканта, еще несколько мгновений наполняла мир вокруг Джая именем Ратхи, но, как случайная невеселая гостья на празднике, стушевалась и уступила место более подходящим моменту песням.

Площадь и не заметила этого короткого разговора взглядов, увлеченная продолжавшимся между двумя ее главными героями соревнованием. Девушки, взявшись за руки, образовали коридор, по которому носились быстрые ножки Басанти. Она успевала еще и петь, отвечая на самоуверенные заявления Виру о том, что он, ее суженый, к счастью, нашелся и можно более никого не искать,

Если сердце молчит, что толку ему

Говорить, что пришла любовь?

Если сердце молчит, то как я пойму,

Что радость пришла за мной?

Уж лучше я стану минуты ждать,

Когда, после всех тревог,

Мне сердце скажет: пора встречать,

Милый взошел на порог!

Слегка обиженный такой недоверчивостью, Виру попробывал начать новую атаку. Песенных строчек ему на ум что-то не приходило, так что пришлось обходиться одними танцами. Он подлетел к Басанти и попытался обхватить ее изгибающийся стан. Девушка как будто не возражала, и это придало Виру уверенности. Он даже попробовал вдобавок захватить еще и руку красавицы, но это и стало его роковой ошибкой.

Басанти, как опытный охотник, заманивая доверчивого Виру в ловушку, с легкостью дала ему руку, а когда он, сияя, уже праздновал победу, вдруг метнулась со скоростью распрямляющейся пружины прочь от кавалера, так что он неведомо как оказался в пыли у ее ног.

Под общий хохот Басанти начала новый танец, такой торжествующий, такой воинственный, что подоспевшие барабаны-табла едва успевали за взятым ею темпом.

Виру поглядел на свою гирлянду из оранжевых и желтых бархатцев, вывалянную в пыли, и, не спеша подниматься, погрозил Басанти пальцем. От меня не уйдешь, обещал девушке этот жест.

Басанти сделала вид, что ничего не заметила.

Глава двадцать четвертая

Неожиданно в мелодию праздника ворвалась тревожная нота, прозвучавшая пугающим диссонанс. Яркий расписной шатер на площади украсился новыми цветами, вспыхнувшими на его крыше. Бледно-оранжевые лепестки огня заплясали, весело пожирая расписной купол. Никто не понял, что это сделала зажигательная пуля, прилетевшая со стороны гор и насквозь пронзившая крышу шатра.

— Бандиты! — пронесся над площадью истошный крик.

Крестьяне, увлеченные праздником, были захвачены врасплох все рассчитавшими разбойниками. Деревня мгновенно преобразилась: вместо ликующего народа на площади металась испуганная толпа, ищущая спасения от града пуль.

Банда ворвалась в Рамгар, уничтожая и разрушая все на своем пути. Один из разбойников швырнул на скаку пылающий факел — карусель тут же запылала и остановилась. Сверху с нее спрыгнул какой-то юноша в тлеющей одежде, пополз в сторону, крича от боли и приволакивая сломанную ногу.

Обезумевшая от ужаса маленькая девочка бросилась к своему дому через дорогу, прямо под копыта бешено несущихся коней. Ее мать успела догнать дочь. Она схватила девочку и откатилась вместе с ней под телегу, чудом избежав страшной смерти.

Некоторые мужчины бросились в сторону дома Тхакура, рассчитывая найти у него оружие, чтобы защитить свои жилища. Один крестьянин успел уже взбежать по каменной лестнице, ведущей к поместью, но его догнал всадник. Бандит не стал тратить патроны, он просто ударил прикладом — и бездыханное тело покатилось вниз по ступеням.

В деревне поднялась беспорядочная стрельба, опьяневшие от запаха крови разбойники стреляли куда попало. Пули пробивали насквозь глинобитные жилища, оставляя огромные дыры в стенах.

Оправившись от минутного замешательства, Виру разбежался и прыгнул на спину ближайшего всадника. Бандит не удержался, повалившись вместе со своим врагом. Виру выхватил у него револьвер и, пристукнув разбойника рукояткой, побежал, но пули так часто застучали по высохшей земле, что он нырнул, словно в воду, за мешки, сложенные возле лавки. Стрелки еще не успели перезарядить винтовки, как он выскочил уже с другой стороны и дважды нажал на курок. Двое разбойников свалились с коней.

Тем временем Джай оглушил подвернувшегося врага, сорвал у него с плеча винтовку и открыл беглый огонь.

Возле дверей лавки стоял Тхакур, внимательно наблюдая за схваткой. Проскакавший мимо конь сбросил убитого наездника возле его ног, откатившаяся винтовка стукнулась в двери лавки. Тхакуру достаточно было лишь наклониться и взять ее, но он этого не сделал.

За инспектора это сделала Басанти. Храбрая девушка подобрала на другой стороне площади револьвер и винтовку и, сложив оружие в повозку, попыталась пробиться на ней к друзьям, но стрельба неожиданно затихла и ей пришлось укрыться за сараями, выжидая удобной минуты.

Джай стоял в самом центре площади, под каруселью. Это была отличная позиция. Если у тебя есть патроны, можно держать под прицелом почти всю деревню. Если есть патроны — а они-то как раз и кончились.

Передернув затвор, Дэв убедился, что магазин пуст и отбросил ненужную винтовку. Наступила звенящая тишина. Разбойники окружили безоружного защитника, с интересом разглядывая отчаянного парня. Они разъезжали вокруг каруселей с винтовками наперевес. Один из них решил напугать Джая, направив лошадь прямо на него, будто пытался растоптать копытами коня, храпящего от натянутой узды. Подпустив его поближе, юноша ловко подпрыгнул, уцепился за перекладину, сбил всадника ударом ног и подхватил винтовку прежде, чем она упала на землю. Бандиты тут же открыли такой бешеный огонь, что ему пришлось отбросить оружие.

А верный друг ничем не мог помочь. В пылу боя Виру тоже забыл запастись патронами. Он следил за происходящим на площади сквозь щели сарая, сжимая в руке бесполезный револьвер. Его оружием была внезапность — разбойники пока не обнаружили Виру, и он готовился нанести неожиданный удар. Прокравшись к воротам сарая, он осторожно выглянул и увидел Тхакура. У ног инспектора лежала винтовка. Тхакур повернул голову, заметил умоляющий взгляд Виру и снова отвернулся, спокойно наблюдая за бандитами. А ведь ему достаточно было лишь наклониться и поднять оружие, за ним никто не присматривал. Виру рассердился — если инспектор боится вступить в бой, то хотя бы бросил ему винтовку! Уж Виру-то знал, что с ней делать!

Раздался цокот копыт, звенящих о прокаленную землю, и на площадь въехал сам Габбар в сопровождении верного телохранителя, вооруженного до зубов.

— Это и есть армия Тхакура? — презрительно спросил он. — Мне сказали, что их было двое… Где же второй? Где он? — Не дождавшись ответа, он крикнул Джаю: — Эй, вояка, где твой напарник?

Габбар хорошо разбирался в людях, он понял, что пленный не выдаст своего товарища. «Посмотрим, — подумал главарь, — каков его напарник».

— Эй! Выходи! — крикнул Габбар, вытаскивая из-за пояса револьвер. — Иначе я убью твоего друга! — он подкрепил угрозу выстрелом.

— Не смей!

Виру бросил оружие и вышел на площадь, встав рядом с Джаем.

— А, вот ты какой страшный, — расхохотался бандит, довольный тем, что не обманулся в расчетах. — Я весь дрожу! — Он слез с коня, не спеша приблизился к пленным. — Теперь вы оба у меня в руках!

Тут только он заметил Тхакура, все так же стоящего возле брошенной винтовки. Они обменялись взглядами. Видно было, что инспектор и бандит хорошо знают друг друга. В глазах бывшего полицейского пылало такое пламя ненависти, что, если бы взглядом можно было убивать, Габбар был бы уже мертв. Почему же он не стреляет? Ведь оружие валяется у его ног?!

— Что, Тхакур, ты хотел их руками уничтожить Габбара? Это не так просто. — И, повернувшись спиной к инспектору, словно он был пустым местом, бандит громко прокричал: — Жители Рамгара! От Габбара вас может спасти только Габбар! Они захотели тягаться со мной, эти жалкие людишки. Они, наверное, считают себя героями, но сейчас вы увидите, как они будут ползать передо мной на брюхе и молить о пощаде!

Главарь никогда не убивал просто так. Сначала он убивал душу человека. Ему доставляло удовольствие видеть страх в глазах жертвы, он любил так издеваться над беззащитным пленным, чтобы тот молил о смерти, как о спасении.

Эти люди возомнили себя защитниками угнетенных и обездоленных! Сейчас он растопчет их, смешает с грязью на глазах у тех, кого они пытались защищать, и никто из жителей не посмеет прийти им на помощь. Все будут неподвижно стоять, как Тхакур, и смотреть на кровавую расправу. Это будет долгая и мучительная смерть! Он преподаст жалким людишкам хороший урок, чтобы никто не смог даже мысленно поднять руку на Габбара. Он посеет страх в душах этих людей, страх, который они передадут своим детям!

— Эй, вы! Слышали, что я сказал? Вы, оба, на колени!

Поставив ногу на опрокинутую тележку, бандит с интересом наблюдал за пленными — кто из них сломается первым? Наверное, вот этот, интеллигентный на вид красавчик. Такие всегда слабы духом. Храбрится, а у самого поджилки трясутся — жить-то каждому хочется! Небось, нравится девушкам, такой герой, и вдруг превратится в кусок кровавого мяса, кричащего от невыносимой боли. Пожалуй, можно будет даже оставить его в живых, пусть останется никому не нужным уродом…

Габбар был доволен тем, что не ошибся: Джай медленно, как будто через силу, зашагал вперед.

— Джай! — растерянно воскликнул Виру. Он никак не ожидал, что его верный друг проявит такую слабость.

Юноша шел мимо вооруженных всадников, пристально глядя на ухмыляющегося бандита. Тот выглядел так, будто он высшее существо, обладающее правом казнить и миловать. Главарь чувствовал себя на вершине блаженства — вот она, абсолютная власть над человеком! Это дороже, чем золото, это греет душу сильнее, чем вино или ласки красавиц.

Согнувшись, Джай коснулся рукой выжженной земли, припорошенной разноцветной праздничной пылью, и вдруг, зачерпнув ее полную пригоршню, швырнул в налитые кровью глаза убийцы.

— Вперед, быстрее! — раздался девичий крик.

Из-за угла вынеслась расписная повозка. Белоснежная лошадка, разукрашенная ленточками и бубенчиками, скакала во весь опор, нещадно подхлестываемая кнутом. Басанти круто развернула повозку, закрыв ею своего Виру. Тот прыгнул сам и помог Джаю, который схватил лежащую в повозке винтовку и открыл беглый огонь. Его приятелю опять достался револьвер.

Вырвавшись из окружения, друзья тут же спрыгнули, чтобы не подвергать дальнейшей опасности жизнь девушки. Виру все же успел послать спасительнице воздушный поцелуй.

— Возьмите их! — закричал Габбар. — Живыми или мертвыми!

Но теперь защитники действовали более уверенно. Виру, словно акробат, ухватился за перекладину навеса, вскочил на крышу и оттуда открыл огонь. Заняв удачную позицию, он выпустил несколько пуль, и каждая из них нашла свою цель.

Укрывшись между тележками с овощами, Джай методично обстреливал скачущих разбойников. Один из них, всплеснув руками, выронил оружие и повис в седле. Освободившийся от поводьев конь понесся обратно в горы, туда, где его ждало привычное стойло.

Убитый Джаем бандит выронил оружие, при виде которого сердце юноши забилось быстрее — это был английский автомат «стен», применявшийся еще в годы второй мировой войны. Надежное и простое оружие, единственный его недостаток — магазин вставлялся не снизу, а сбоку, что мешало точности прицеливания, зато было удобно вести огонь веером от бедра.

Защитник бросился к автомату. Какой-то разбойник, несшийся по улице, на всем скаку спрыгнул с коня и попытался сбить противника на землю. Джай увернулся, и бандит с грохотом врезался в тележку с помидорами, разбрызгивая красные ошметки. Он было встал, он Дэв отправил его в глубокий нокаут, разбив кулак о крепкую голову разбойника.

Автомат переломил ход сражения. Короткие очереди косили нападающих, заставив их отступить, бросая раненых и даже своего главаря. Габбар ползал в пыли, потеряв грозный вид. Сейчас им руководил только животный страх за свою жизнь. Убийца панически боялся смерти.

— Сапхан! — позвал он на помощь верного телохранителя.

Тот развернул лошадь и поскакал к хозяину на выручку. Ему оставалось лишь протянуть руку и втащить Габбара, как вдруг он вылетел из седла, еще не осознав, что пуля прошила его насквозь.

Подпрыгнув от радости, Виру даже поцеловал свой меткий кольт, срезавший всадника. Пока он предавался веселью, Габбар догнал замешкавшегося разбойника, стащил его с коня и умчался прочь. Вслед за главарем потянулись остальные изрядно потрепанные бандиты. Никто не стрелял им вслед. Джай и Виру отбили набег, победив в честном бою. Они никогда не стреляли в спину отступающему врагу.

Глава двадцать пятая

Торжествующий взгляд Виру упал на Тхакура, и лицо его сразу помрачнело. Инспектор стоял все в той же позе, закутавшись в неизменный плащь. У ног Тхакура, бесстрастно наблюдающего за позорным бегством банды, валялась винтовка.

Виру обладал на редкость добродушным и веселым характером. Его трудно было вывести из себя, но сейчас он просто рассвирепел. Отбросив кольт, парень зашагал к инспектору с таким решительным видом, что Джай на всякий случай догнал друга и пошел рядом с ним. Встав перед Тхакуром, Виру уткнул могучие кулаки в бока и сказал:

— Господин Тхакур, мы больше не будем выполнять ваши просьбы, потому что мы не испытываем к вам никакого уважения. Мы пришли сюда, чтобы помочь вам, чтобы защитить жителей Рамгара от бандитов по зову самого храброго инспектора штата, который один готов был отразить нападение целой банды. Мы честно служили благородной цели, хотя это нам и не свойственно, но теперь мы отказываемся служить человеку, которому достаточно было поднять винтовку, чтобы спасти нас. Вы даже пальцем не шевельнули! Стояли и спокойно смотрели, как нас хотели расстрелять. Слабая девушка отважилась вступить в бой, а вы… Да что тут говорить! — Виру махнул рукой и замолчал.

Инспектор молча выслушал горькие слова, глядя поверх друзей, в горы, где оранжево-желтые сланцы уже меняли свой цвет на кроваво-красный, сверкающий золотом на ребрах скал.

— Вы хотите уехать? — наконец произнес он, обведя друзей черными, словно обугленными душевной болью глазами. — Поезжайте…

Джай и Виру ждали объяснений, они не могли поверить, что инспектор, которого они так уважали, вдруг равнодушно отпускает их. Виру даже огляделся вокруг, как бы спрашивая совета у толпы крестьян, понемногу собиравшихся возле своих защитников.

— Я вижу, вы желаете услышать оправдания, вы хотите знать, почему я не поднял винтовку? — сказал инспектор, заметив недоумение на лицах друзей.

— Да, именно это мы хотим понять, — твердо проговорил Джай. Несмотря ни на что, он продолжал относиться к Тхакуру с уважением. Дэв уже понял — этот странный человек поступил так не из злого умысла и не из трусости. Тут была какая-то тайна, которую они не знали.

— Лично мне причина ясна — вы просто трус! — запальчиво выкрикнул Виру.

Болезненная гримаса исказила лицо Тхакура, однако он быстро овладел собой и не стал отвечать на этот выпад.

— Хорошо, — произнес инспектор, прямо глядя в глаза Дэву, — я расскажу вам все. Это будет длинный рассказ.

На глазах его словно бы блеснули слезы, но это была игра теней — взгляд инспектора, будто отточенная сталь, углубился в прошлое…

— В то время я служил в полицейском управлении Белапура. Мы имели своего осведомителя среди разбойников, и благодаря ему нам удалось напасть на след банды Габбара Сингха. Отряд полиции окружил лагерь, а я с несколькими помощниками устроился на перевале в засаде. Зная дьявольскую хитрость Габбара, я не сомневался, что он обманет всех и попытается прорваться в этом направлении. Так оно и вышло. Сингх бросил банду. Вместе с тремя телохранителями он вырвался из окружения и попал в засаду. Телохранители яростно отбивались: их руки были по локоть в крови, и они не ждали снисхождения. Мои ребята стреляли, как снайперы, я сам отбирал помощников — самых опытных и хладнокровных полицейских, умеющих отлично управляться с оружием. Однако Габбар и на этот раз перехитрил всех. Он притворился мертвым, а когда мы прекратили огонь и вышли из укрытия, Сингх вскочил на коня, застрелил одного из моих людей, ранил другого и поскакал в долину. Я устремился вслед за ним…

…По узкой лощине, густо заросшей рододендроном, неслись всадники — бандит и полицейский. Погоня длилась вот уже полчаса. Взмыленные кони выбились из сил. Тхакур мог бы легко застрелить Габбара, но он был не убийца, а слуга закона. Инспектор хотел взять его живым.

Главарю никак не удавалось избавиться от преследователя, который гнал его, словно волка, не давая ни минуты отдыха, так что бандит, измученный скачкой, расстреливал патроны наугад, не надеясь попасть в цель. Пулю за пулей посылал он в Тхакура, а тот, будто заговоренный, продолжал погоню.

Возле огромных, обточенных ветром гранитных валунов, Габбар решил подкараулить инспектора. Он завернул за обломок скалы, остановился и изготовился к стрельбе. Бандит услышал топот несущегося во весь опор коня и, как только он показался из-за скалы, открыл огонь. Но на коне никого не было — Тхакур перехитрил разбойника.

Инспектор вышел из укрытия с кольтом в руке. Барабан был полон, полицейский не истратил ни одного патрона, чего нельзя было сказать о бандите — он расстрелял все заряды. Щелкнув несколько раз пустым револьвером, Сингх швырнул его во врага, спокойно стоящего прямо перед ним. Тот лишь слегка отклонил голову.

Несколько растерявшись при виде такого хладнокровия, Габбар стал лихорадочно срывать с плеча винтовку и в спешке задел коня, а уставший скакун замотал головой и поднялся на дыбы. Пытаясь удержаться, разбойник вцепился в гриву и выронил оружие. Винтовка упала на раскаленный песок, зашипела, как змея, но теперь она уже никого не могла ужалить.

Потеряв всякое желание сражаться с инспектором, Габбар решил спасаться бегством. Неумолимый преследователь поскакал вслед за им. И на этот раз бандит проиграл — Тхакур догнал его, на полном скаку схватил за шиворот и сдернул с седла.

Сингх до самого конца боролся за свою свободу. Он побежал напролом сквозь кусты колючего шиповника, надеясь, что конь не сможет преодолеть это препятствие. Когда бандит выскочил на открытый луг, первое, что увидел он на фоне ослепительного солнца, — черный силуэт всадника.

Догнав Габбара, инспектор схватил его и поднял над землей, стиснув ему горло сгибом локтя. Полузадушенный главарь болтал ногами в воздухе, как висельник. Если бы Тхакур знал тогда, что за злодея он держал за горло, возможно, стиснул бы еще сильнее и больше не выпускал его. Но инспектор ослабил захват:

— Ты арестован!

— Опусти, — прохрипел разбойник, — я осыплю тебя золотом!

— Твое золото в крови невинных людей, — задыхаясь от усталости ответил инспектор. — Никогда, ни за какие деньги я не отпущу вора и убийцу, чтобы он опять творил черные дела! Я не беру взяток, ты же знаешь. — Тхакур отшвырнул бандита, словно ядовитое насекомое.

— Просто тебе никто еще не предлагал столько, сколько могу дать я! — хрипел главарь, ползая по земле.

— Честное имя дороже золота. Ради золота ты грабил, обманывал и убивал, неужели ты думаешь, что я продам свою совесть и стану таким же, как ты? Вставай, тебе предстоит дальняя дорога…

Глава двадцать шестая

Случилось так, что после разгроме банды Тхакур получил несколько дней отдыха. Он провел их среди близких в своей усадьбе. Однако вскоре не выдержал и поехал в город. Заглянув в полицейское управление, с удовольствием встретился с сослуживцами, поговорил о делах за чашкой чая.

— Ты знаешь, — сказал ему один приятель, — а ведь сегодня заканчивается судебный процесс над твоим крестником.

— Кого ты имеешь в виду? Я переловил много бандитов. — Тхакур поморщился после своих слов — вышло как-то слишком хвастливо, но собеседник не заметил этого: на счету инспектора и в самом деле было много боевых операций.

— До последнего. Этого убийцу Габбара. Перечень его злодеяний занял не одну страницу судебного дела. Правда, прокурор попался слишком добрый, боюсь, Габбар отделается тюремным заключением…

В тот же день Тхакур пошел на судебный процесс. Когда судья огласил приговор и Габбара выводили из зала, он остановился напротив инспектора и сказал:

— Пришел насладиться своей победой? Тебе не долго осталось радоваться. Запомни — я найду тебя и отомщу. Клянусь!

— Через двадцать лет ты, может быть, станешь человеком…

Тогда он был идеалистом и верил, что садиста-убийцу еще можно исправить.

— Ни в одной тюрьме нет таких стен, которые удержали бы Габбара, — с ненавистью проговорил разбойник. — Ты жестоко расплатишься!

Конвой вывел заключенного, и Тхакур вскоре позабыл про его угрозы. Он не в первый раз слышал такое. Много бандитов желали свести счеты с инспектором, но он знал, что слова у них расходятся с делом. Кроме того, Тхакур просто не боялся уголовников — не зря этот немногословный человек считался самым храбрым инспектором штата.

Прошло не так уж много времени. Во дворе полицейского управления шло обычное построение отряда, отправляющегося на очередное задание. Тхакур лично проверял готовность своих подчиненных, следя за тем, чтобы у каждого был при себе необходимый запас патронов, а уж оружие в его отряде всегда находилось в идеальном порядке.

Когда инспектор садился в видавший виды, проверенный на самых трудных дорогах джип, к нему подбежал дежурный. Он был чем-то явно встревожен.

— Господин инспектор! Срочное известие!

— Что случилось?

— Вот, читайте! — дежурный протянул ему бумажный листок. — Габбар Сингх сбежал с каторги!

— Не может быть! — воскликнул Тхакур. Похоже, бандит действительно собирается выполнить свою угрозу.

На гребне высокого холма сидел старый человек, потемневший от времени — почти вся его трудная жизнь прошла в поле, под безжалостным солнцем. Худая согбенная фигура четко вырисовывалась на фоне ослепительно голубого неба. В руках человек держал двухствольное ружье, заряженное картечью. Он смотрел вниз, на долину, по которой вилась пустынная дорога, ведущая к имению Тхакура.

«Какие тут могут быть разбойники? — думал старик. — Никогда такого не было, чтобы сторожа выставляли средь бела дня!»

Он стал смотреть на пастухов, гнавших стада коричневых коз, на зеркальную поверхность дхила — небольшого озера в старом русле высохшей реки. Слепящие отблески заставляли прикрывать глаза, клонило в сон…

— Мама, мама! — весело закричал Рам, подбегая к Нирдже. — Можно я поеду встречать дедушку?

— Нет, малыш, это слишком опасно, — ответила мать, шинкуя овощи для салата.

Она посмотрела на вершину холма, где сидел старик-сторож. Ночью ее мучили кошмары, ей снилась кровь, она видела какое-то страшное четырехногое чудовище, извергающее смертельный огонь. Весь кошмар сопровождался металлическим протяжным скрежетом, наводившим страшную тоску.

Наутро она еле встала, разбирая ночными видениями. Нирджа была старшая невестка, на ней лежала основная работа по дому. Младшая невестка, юная Ратха, всего лишь неделю назад вышла замуж за Пракеша. Тхакур не слишком одобрял столь ранний брак младшего сына, однако, когда познакомился с будущей невесткой, то она настолько понравилась ему своей красотой, скромностью и добротой, что он принял Ратху в свой дом, как дочь. Все полюбили ее за кроткий нрав, открытый, отзывчивый характер. Поэтому Нирджа старалась не слишком загружать ее домашней работой — пусть молодые проведут больше времени в любви и радости.

— Нирджа, может быть, мы отпустим Рама? Пусть он встретит деда на станции, — сказал Радж, старший сын Тхакура. Он подвел к ней обиженного сына, держа его за маленькую прохладную ладонь.

Жена покачала головой — она считала, что муж слишком балует Рама. Тот улыбнулся ей белозубой улыбкой и спросил преувеличенно восторженным голосом:

— О! Ты готовишь любимый салат отца?

— Ладно, ладно, — отозвалась Нирджа, — не надо подлизываться, я и так его отпускаю…

Осчастливленный Рам побежал в дом, чтобы взять свою любимую саблю. Он чуть не врезался в Ратху, которая выходила с корзиной выстиранного белья. Весело взъерошив густые волосы мальчика, она пошла к натянутым между деревянными треножниками веревкам.

Сторож вздрогнул и открыл слезящиеся глаза. Короткий старческий сон охватил его, он чуть было не свалился с камня. Вспомнив про свои обязанности, сторож огляделся — ничего подозрительного. Усевшись поудобнее, достал из кармана деревянную коробочку, где у него хранился пан — лист бетеля, смазанный известью с нарезанными орехами ареки, вываренными в настое растения кахеку. Сунув бетель в рот, принялся пережевывать горьковато-сладкую жвачку, окрасившую десны и губы в яркий красно-коричневый цвет.

День был солнечный, знойный. Когда сторож услышал отдаленный раскат, он очень удивился — неужели началась гроза? Что-то тупо толкнуло его в левую сторону груди, по вылинявшей голубой рубахе потекла алая струйка. Сторож склонил голову, из открытого рта закапал красный сок бетеля, смешиваясь с кровью. Вдруг она хлынула из горла широким потоком, старик выронил ружье и упал.

Пракеш был убит вторым. Он сразу понял, что случилось, когда громыхнул выстрел и часовой покатился с холма.

— Спасайтесь! Бандиты! — закричал юноша, бросаясь к Ратхе, чтобы увести ее со двора.

Но было поздно. Невидимый стрелок методично расстреливал все живое. Пуля пробила юношу насквозь, вырвав из спины кровавый лоскут. Он упал, так и не добежав до своей молодой жены.

Опрокинув таз с резаным салатом, Нирджа побежала в дом. Выстрел поразил ее в голову. Она упала на руки Раджа уже мертвая, тут же был убит и ее муж. Жизнь не сразу покинула его крепкое тело. Он пошатнулся и стал валиться на спину, чтобы не придавить жену. Это было последнее, что он мог сделать для нее.

Ратха ничего этого не видела, скрытая развешанным на веревках бельем. Встревоженная криками и выстрелами, она вышла из-за плещущихся на ветру простыней, когда все уже было кончено. Побоище длилось считанные секунды.

— Нет! Нет! — кричала юная вдова, увидев распростертые тела.

Она захлебнулась кровью, земля вдруг ушла из-под ног куда-то в сторону и всей своей тяжестью ударила ее в грудь. Мир скрылся в огненно-черной мгле, которую прорезал протяжный гул выстрела, поразившего Ратху. Падая, она сбила деревянный треножник. Натянутые веревки лопнули, влажная простыня накрыла тело, словно погребальный саван.

Из дома выбежал мальчик. Он остановился возле задетых кем-то качелей, с ужасом глядя на подъезжающего всадника.

Габбар ехал не спеша. Он лениво свесился в седле, довольный выполненной работой. Убийца издалека увидел мальчика, но не спешил, он знал, что ребенок скован страхом и не может сдвинуться с места.

Оцепеневший Рам смотрел на приближающееся четырехногое чудовище, извергавшее смертельный огонь. Качели издавали протяжный железный скрип. Этот звук плыл над помертвевшей землей.

Убийца медленно снял с плеча винтовку. Он смотрел в широко раскрытые глаза ребенка сквозь прорезь прицела. Палец существа, потерявшего права называться человеком, лег на спусковой крючок…

Лязгнув в последний раз, запыленный поезд застыл на станции. Тхакур сошел на платформу, с удовольствием оглядывая знакомую местность. Кому-то она показалась бы убогой, выжженной солнцем землей, но это была его родина.

После одной из операций начальник посоветовал инспектору отправиться в отпуск. Тхакур был ранен, и, хотя он оставался в строю, сабельный удар давал о себе знать.

В городе он накупил подарков для своих домашних. Больше всего, конечно, для любимого внука. Тхакур обожал мальчика, баловал его, и Рам был очень привязан к деду. В лучшем детском магазине инспектор нашел отличный конструктор для ребенка и железную дорогу с паровозом, вагонами, из которых выглядывали пассажиры, со станциями и мостами через реки, О таком подарке мечтает любой мальчишка, да и сам инспектор не против был бы поиграть в эту замечательную дорогу вместе с внуком.

Тревога закралась в его душу, когда он увидел толпу крестьян, собравшуюся возле усадьбы. Они расступались перед ним, отводя глаза в сторону. Все молчали. В полной тишине Тхакур дошел до порога дома и здесь увидел страшную картину, которая будет стоять у него перед глазами до самой смерти: на каменных плитах лежали тела, укрытые с головой белыми простынями, сквозь которые проступали кровавые пятна.

Тхакур почувствовал, что рассудок покидает его. Исчезли все привычные ощущения жизни. Он не воспринимал краски, звуки, в сознание намертво врезались какие-то ненужные мелкие впечатления: сухой лист, прилепившийся к одному из красных пятен, завернувшийся край простыни, обнаживший пожелтевшую босую ногу со сбитыми в кровь пальцами; трещина в каменной плите, которую он не замечал раньше…

К нему, молитвенно сложив руки, подошел Рамлал с почерневшим от горя лицом. Он упал к ногам господина и зарыдал, но Тхакур не слышал причитаний. Он перешагнул через бившегося в рыданиях слугу и медленно пошел вдоль тел, выложенных в ряд, считая на ходу: «Один, два, три, четыре… Четыре?»

— Ратха в больнице… — шепнул кто-то из толпы.

Тхакур, не отрываясь, смотрел на самый маленький труп. Неизвестно откуда налетевший ветер принялся назойливо теребить покрывала. Казалось, что под ними шевелились живые люди, они будто пытались встать, но инспектор уже понял, что они никогда больше не поднимутся.

Ветер тоскливо завыл, забрасывая тела высохшими листьями, и вдруг сорвал все покрывала, кроме одного. Тхакур взглядывался в лица дорогих ему людей. Они были пугающе узнаваемы, но Тхакур видел, что это было лишь внешнее сходство, они принадлежали теперь другому миру.

Ветер никак не мог снять покрывало с единственного закрытого тела. Оно было таким маленьким, что простыня обернулась вокруг него. Тхакур знал, что он должен сделать это, он должен откинуть саван и посмотреть в лицо любимому внуку. Инспектор медленно присел, протянул набухшую черными венами руку и откинул край простыни — лица у Рама не было.

— Габбар! — закричал Тхакур.

Вид обезображенного внука вывел его из оцепенения. Он бросился со двора, раздавив по дороге рассыпавшиеся подарки, вскочил на оседланного коня и поскакал в горы. Это был поступок невменяемого человека — один, без оружия… Однако Тхакур знал, что, если сейчас Габбар попадется ему навстречу, он разорвет его голыми руками. Он знал — если даже в него всадят обойму пуль, жизнь покинет его только тогда, когда он убьет Габбара.

Несущийся бешеным галопом конь проскакал по горной дороге, ведущей к тому месту, где скрывалась банда. Подкованные копыта прогрохотали по деревянному мосту, переброшенному через глубокую пропасть, — она будто разделяла расколотый мир на две половины. Здесь начиналось царство зла.

Узкая тропа петляла между торчащими из земли острыми обломками скал, похожими на клыки чудовища. Тут не было ни одной живой души, не слышалось даже пения птиц, лишь высоко над ущельем кружила черная стая ворон, оглашая горы громким победным карканьем. Они наблюдали сверху за всадником, снижаясь над ним плавными кругами, как бы предупреждая о том, что в ущелье появился чужой, справедливо рассчитывая на награду.

Мерзкие птицы легко различили чужака. Перед тем, как сойти с поезда, Тхакур переоделся в красивый светлосерый ширвани — длинный пиджак со стоячим воротником и длинным рядом жемчужного цвета пуговиц. Праздничная одежда окрасилась красным — со скалы спрыгнул бандит, скрывавшийся в засаде, и с лету ударил инспектора прикладом ружья по голове. Он упал с коня в гудящую колоколами кровавую бездну, и это падение длилось бесконечно долго…

— Облейте его водой! — приказал Габбар своим подручным, бросившим у его ног бездыханное тело Тхакура.

Один из разбойников, покряхтывая от натуги, вылил на инспектора полное ведро воды. Тот застонал и открыл глаза. Его подняли, встряхнули и подвели к главарю. Глаза раненого горели таким огнем, столько ненависти было во взгляде, что Габбар невольно вынул саблю из ножен.

— Ну, Тхакур, я же говорил, что мы еще встретимся! Вот и настал этот день! — Главарь засмеялся, наслаждаясь полной властью над беззащитным врагом. — Я сделал так, чтобы ты сам пришел ко мне, и ты попался в мою ловушку!

— Изверг! Убийца! — выкрикнул Тхакур.

Эти крики еще больше развеселили Сингха.

— Громче! Кричи громче! Я тебе разрешаю. Помнишь, когда-то я молил тебя о пощаде? Теперь пришла твоя очередь. Если ты хорошо попросишь, я, пожалуй, сохраню тебе жизнь. — Он встал перед Тхакуром, поигрывая саблей. — Ну, начинай… Не хочешь? Что ж, может быть, у тебя есть последнее желание? Ты говори, не стесняйся, здесь все свои! — и обвел широким жестом ряды бандитов.

Габбар, несмотря на то, что противника держали за руки двое дюжих головорезов, старался не приближаться к инспектору. Он знал, на что способны отчаявшиеся люди.

Тхакур плюнул ему в лицо. Разгневанный убийца, потеряв осторожность, подскочил к нему, замахиваясь саблей. Нечеловеческим усилием Тхакур вырвался и ударил главаря. Тот отлетел далеко в сторону, рухнул на камни. Град ударов обрушился на инспектора. Озверевшие бандиты били его ногами и прикладами, стараясь попасть в голову или по почкам. Телохранители подняли оглушенного хозяина, мотающего головой. Когда он очнулся и выплюнул выбитые зубы, трудно был узнать Габбара, он окончательно потерял человеческий облик: скалясь окровавленными обломками зубов, вытер тыльной стороной ладони обильно стекающую красную пену и зарычал:

— Привяжите его!

На небольшом возвышении в землю были врыты каменные столбы, с которых свисали цепи — то ли проржавевшие от дождей, то ли покрытые запекшейся кровью. Головорезы подтянули цепи повыше, и Тхакур повис на них, едва касаясь земли кончиками пальцев ног. Габбар подошел к нему ближе:

— В твоих руках еще много силы… Отдай ее мне! — Убийца протянул открытые ладони, и телохранители вложили в них две сабли.

— Нет! — выкрикнул инспектор. Он понял, что сейчас произойдет.

В обеих руках Габбар сжимал по остро отточенной сабле. Уставившись налитыми кровью глазами в лицо инспектора, он высоко поднял блеснувшие клинки.

— Да! Отдашь, потому что я так хочу!

Убийца поднял к небу оскалившееся лицо, туда, где кружила, снижаясь, бесчисленная стая ворон, ликующе зарычал и обрушил сабли в нечеловеческой силы ударе…

…Налетел внезапный порыв ветра, похожий на тот, что срывал саваны с убитой семьи Тхакура. На этот раз его добычей стал серый плащ из грубой ткани, покрывавший плечи инспектора. Плащ упал на землю, Виру и Джай с ужасом увидели пустые рукава рубашки. Ветер замахал ими, словно играя. Было похоже, будто Тхакур оживленно жестикулирует, пытаясь что-то сказать, но он молчал, глядя округлившимися от горя и бессилия глазами на толпу крестьян, отводивших взгляды от калеки.

Потрясенные друзья склонили головы, они не знали, что сказать. Даже бойкий на язык весельчак Виру лишь сжал кулаки. Сквозь расступившуюся толпу прошла Ратха. Она заботливо подняла плащ и накинула его на плечи свекра. Тхакур быстро пошел через площадь к своему дому.

Теперь, когда тайна инспектора стала известна, друзья по-новому смотрели на этого человека. Они были поражены его мужеством — сколько горя перенес Тхакур! Но он не сломался, не впал в уныние и не упивался собственными страданиями, навязывая их окружающим. Инспектор решил уничтожить зло в облике Габбара. Теперь он не был калекой — Виру и Джай стали его руками.

ЧАСТЬ II

Глава двадцать седьмая

Тхакур поднимался по ступеням лестницы в дом. На повороте остановился, разглядывая опять вылезший из доски гвоздь. Много дней назад, когда он, безрукий инвалид, встал с больничной койки и начал ходить, он зацепился за этот гвоздь и покатился вниз, впервые осознав, насколько беспомощен. Тхакур напрягал несуществующие мышцы, пытался ухватиться пальцами, которых не было, и падал жалким обрубком, пятная ступеньки проступавшей сквозь бинты кровью.

В ту ночь, лежа в постели, калека впервые заплакал, но не от боли, а от бессилия, и единственной целью, смыслом всей его оставшейся жизни стала месть. Как отомстить, если ты словно спеленутый ребенок? Надо учиться жить заново, и Тхакур решил не только выжить, но и выполнить то, ради чего он остался на этом свете. Габбар приказал тогда оттащить его от лагеря и бросить, чтобы он околел, как собака. Тхакур не помнил, как выбрался на дорогу. Раненый позволил себе потерять сознание, лишь когда ступил на доски моста. Отправившиеся на поиски крестьяне подобрали его, плавающего в крови. К счастью, среди местных жителей оказался опытный знахарь. Он не стал прибегать к магическим заклинаниям, а просто зажал разрезанные сосуды и поддерживал в нем едва теплившуюся жизнь, пока Тхакура не отвезли в больницу. Там ему сделали срочное переливание крови и наложили швы. Он остался жив…

Тяжело вздохнув, инспектор посмотрел еще раз на гвоздь и ударил по нему ногой с такой мощью, что тот ушел в лестницу по самую шляпку.

Такой удар был не под силу обычному человеку. Никто не знал, что каждое утро Тхакур выходил в сад и тренировался до изнеможения. Он и раньше отлично владел приемами рукопашного боя, сейчас в его арсенале остались лишь удары ногами. И безрукий калека упорно отрабатывал эти удары, нанося их в высоком прыжке. Сколько раз падал, ударяясь спиной — ведь он не мог смягчить падение. Однако вскоре на высохшем дереве, на котором он тренировался, появилась отметина на уровне головы человека, оставленная каблуками инспектора. Наконец наступил день, когда Тхакур почувствовал, что способен к бою. Разбежавшись, подпрыгнул и ударил в отметину, пружинисто отскочив на землю. Дерево треснуло, заскрипело, будто жалуясь, и переломилось в месте удара…

Оглянувшись, не видел ли кто, как он вогнал гвоздь, инспектор поднялся в комнату. Там его уже ждали.

— Нам не нужны ваши деньги, господин Тхакур, — сказал Виру, вставая с кресла, — только не подумайте, что мы отказываемся.

— Это так, — вступил в разговор Джай, спрыгивая с подоконника, на котором сидел. — Мы уверены, что награда за голову Габбара…

— Даже не думайте об этом! — гневно вскричал Тхакур. — Вы забыли, что Габбар мне нужен только живым? Вы не должны его убивать, я предупреждал об этом. Живым, только живым!

Друзья переглянулись. Призрачные надежды на деньги растаяли, правда, они торговались скорее по привычке. Их потрясло то, что они увидели и услышали.

— Обещайте, что выполните мою просьбу, — обратился к ним инспектор уже другим, обычным спокойным голосом.

— Обещаем, — ответил Джай. — А свои деньги возьмите обратно.

Друзья взялись за дело. После сражения на площади осталось много оружия, и они неплохо экипировались. Виру нацепил кольт, взял себе винтовку и ручные гранаты. Джай с сожалением отложил «стен» до лучших времен из-за недостатка патронов к нему.

— Возьми себе вот эту красавицу, — предложил Виру, перебрасывая приятелю легкую винтовку. — Бьет точно в цель!

Щелкнув затвором, Джай отложил оружие.

— Винтовка хорошая, но одними ружьями с бандитами не справиться, их слишком много.

— Подумаешь, — беззаботно воскликнул Виру, — я стреляю, как пулемет, сразу из двух револьверов!

— Ты недооцениваешь противника, — задумчиво возразил Дэв. — Габбар очень опасен. Это не просто уголовник, он возомнил себя хозяином здешних мест, вообразил, что он здесь бог, судья и палач…

— Подумаешь, — усмехнулся весельчак, — обыкновенный бандит и убийца.

— Нет, — ответил Джай, и на его лицо набежала тень. — Я чувствую, что это будет тяжелая работа. Возможно, последняя для кого-то из нас.

— Не говори так, — поежился Виру, — я не люблю думать о плохом.

— И все-таки думать не вредно. Я тут придумал план, как уничтожить банду. Раньше здесь были каменоломни, и с тех пор кое-что осталось из имущества…

Огромные пылающие костры отбрасывали красноватые отблески на танцующую полуобнаженную девушку. На ее бедрах позванивали ряды бус — мехала, прозрачная вуаль скорее подчеркивала, чем скрывала, красоту гибкого бронзового тела. Стройные ноги украшены звенящими на тонких щиколотках бубенчиками, тройные браслеты отягощали красивые руки.

Девушка танцевала в центре освещенного кострами круга, вокруг которого сидели разбойники банды Габбара. Зверские лица, освещенные колеблющимся красным светом, довольно скалились, поблескивало оружие. Сам главарь возлежал на пышном ковре, опершись на мягкие шелковые подушки, в его руках дымилась хукка — трубка с длинным мундштуком для курения через воду. Он бросал в рот небольшие оранжевые шарики из кукурузной муки и сахара — шакар пара и время от времени отхлебывал прямо из бутылки пальмовую водку тодди.

Девушка кружилась под музыку ситары, на которой наигрывал певец, его высокий голос красиво звучал в чистом горном воздухе, но песня была грустной. Банда Габбара поймала эту пару на дороге. Бродячие артисты бывали в разных домах, пели на свадьбах, однако впервые им пришлось показывать свое искусство бандитам. Габбар, в предвкушении предстоящего развлечения, пообещал заплатить им золотом, певец и танцовщица не надеялись получить плату, они хотели хотя бы выбраться живыми из разбойничьего логова. По взглядам головорезов, по ухмылкам их главаря они поняли, что те задумали недоброе.

А пока артисты пели и танцевали — это все, что они могли сделать.

Разбойники увлеклись необычным зрелищем. Даже часовые смотрели не в стороны горных троп, а на кружащуюся в вихре танца девушку. Они забыли грозный нрав своего хозяина, который перерезал бы им горло за такую службу. Но их постигло более легкое наказание — один за другим часовые падали под ударами рукояток револьверов. Подхватив обмякшие тела, Джай и Виру осторожно укладывали их, чтобы не зазвенело оружие о камни, и продолжали движение к центру лагеря.

Стремительно взлетали огромные языки пламени, еще быстрее танцевала девушка — дым костра завивался струями вокруг ее крутящихся бедер. Виру засмотрелся на нее, но Джай дернул приятеля за рукав, чтобы тот не забывал о деле. Расположившись за палатками, в которых жили разбойники, Джай открыл холщовую сумку и достал оттуда приготовленный сюрприз, оставшийся в деревне после работы в каменоломнях: длинные цилиндры, завернутые в желтую пергаментную бумагу, заботливо связанные по несколько штук и снабженные бикфордовым шнуром. Это был динамит.

Разрезав ножом ткань палатки, Джай проник внутрь и сразу увидел оружейную пирамиду и ящик с патронами, небрежно выдвинутый в проход между койками. Осторожно сняв деревянную крышку ящика, выкрашенную зеленой краской, Джай зачерпнул пригоршню желтовато-маслянистых патронов, сунул в карман и пристроил было на ящике динамитные шашки, но тут заметил в углу бидон с керосином, которым заправлялись лампы. Он установил заряд прямо на бидон, расправил шнур и ящерицей выскользнул из палатки.

Виру тем временем точно так же заминировал еще несколько палаток. В одной из них ему повезло — он заинтересовался ямой, прикрытой циновками, и обнаружил там ящики со взрывчаткой.

— Это будет хороший фейерверк! — прошептал довольный весельчак, укладывая заряд в яму.

Танец закончился. Уставшие артисты ждали награды и она пришла.

— Господин! — зашептал один из разбойников. — Кто-то пробрался в лагерь. Часовые сняты.

— Говори тише! — прошипел Габбар. — Никто не должен знать об этом!

Он поднялся и подошел к артистам.

— Вы прекрасные актеры и заслуживаете награды. Но сначала я хочу расплатиться с вами за предательство! Ваша роль лазутчиков не удалась!

Выхватив револьвер, убийца приставил его к виску девушки и закричал:

— Эй, вы! Наемники Тхакура! Опять вы от меня прячетесь? Надеюсь, вам хорошо видно, что сейчас произойдет с вашими разведчиками? — Он подождал немного, но ответа не было.

— Вы неплохо придумали — подослали сюда этих бродяг и под их прикрытием проникли в лагерь. Что ж, они умрут первыми!

Сухо щелкнул взведенный курок револьвера.

— Постойте! — вскричал певец, бросаясь к разбойнику. — Мы ни в чем не виноваты! Если вы хотите, убейте меня, но не трогайте девушку!

— О, — рассмеялся Габбар, — какая трогательная самоотверженность! Не иначе, всему виной любовь… Что ж, ты прав, бродяга, я убью тебя, а твою подружку мы оставим здесь. Она будет развлекать нас… — он гнусно захохотал, — танцами!

Ситара мелькнула в воздухе, жалобно зазвенели струны, и во все стороны полетели щепки — все, что осталось от музыкального инструмента, разбитого о голову грозного разбойника. Никто не ожидал такой безрассудной смелости от бродячего певца, он ударил самого Габбара! Бандиты словно оцепенели в ожидании страшной кары, которая неминуемо обрушится на голову безумца.

Этим ударом певец спас жизнь разбойнику. Как только Габбар упал, ночь словно раскололась, взорванная ослепительной вспышкой. Заряды динамита стали рваться один за другим, разнося в клочья палатки со всем их содержимым. Перепуганные разбойники вопили, стреляя в невидимого врага, кричали раненые… Певец и танцовщица были забыты, каждый спасал свою жизнь.

— Отличный салют получился! — воскликнул Виру, посылая пулю за пулей в толпу.

— Где Габбар? — спросил подбежавший Джай.

— Не знаю, — растерялся весельчак. — Только что был возле костра…

— Прикрой меня, я пойду за ним!

Джай перекатился кувырком через освещенный участок и побежал между камнями. Он выбрал правильное направление — охранники главаря встретили его плотным огнем. Вскрикнув от боли, юноша упал.

— Джай! — закричал Виру. — Держись, я иду на помощь!

Но по нему грянул такой плотный залп многих ружей, что он весь был иссечен мелкими осколками гранита. Виру бегло выстрелил по вспышкам и с удовлетворением услышал громкие стоны раненых.

Джай лежал, уткнувшись лицом в песок, и не двигался. Кое-кто из головорезов пытался подобраться к нему, но каждый раз меткая пуля останавливала очередного любителя отличиться в сражении с раненым. Виру понимал, что, потеряв надежду взять их живыми, бандиты начнут стрелять на поражение, надо было срочно что-то предпринять. Единственное, что он смог придумать, — броситься напролом под пулями, хотя это больше всего напоминало бы самоубийство. Помощь пришла неожиданно.

Танцовщица, нелепо выглядевшая в своем легкомысленном одеянии среди крови и смерти, подхватила Джая и потащила его за камни. Пули свистели вокруг нее рассерженными осами, с визгом ударялись о камни, высекая искры. Певец подхватил раненого, и вместе с девушкой они вынесли его из-под обстрела.

— Что с ним? — спросил подбежавший Виру.

Девушка сначала испуганно отшатнулась, приняв его за бандита, однако горестный вид незнакомца успокоил ее.

— Не волнуйтесь, он лишь оглушен, — сказала девушка, — пуля прошла вскользь чуть выше виска.

— Не время для беседы, — поторопил их певец, поглядывая на Виру, — надо скорее уходить отсюда, пока разбойники не опомнились.

— Убейте их! — раздалась команда Габбара. — Убейте всех, кто проник в лагерь!

Стрельба разгорелась еще сильнее. Виру не отвечал, чтобы не вызывать на себя огонь. Он ограничился тем, что снял с пояса пару ручных гранат и швырнул их туда, где громче кричали. Под грохот разрывов они благополучно скрылись, растворившись в густой темноте.

Глава двадцать восьмая

Акашганга — небесный путь, мерцал бесчисленными звездами, придававшими ночному небу зеленоватый цвет бездонной морской пучины. В черных кустарниках путались блуждающие огоньки светлячков. Тихо журчала вода крошечного ручейка, стекающая со скалы. Ручей исчезал за поворотом, сливаясь с другими. Туда прошла нильга — голубая длиннохвостая антилопа, редкий гость в этих местах. Плачущий всхлип шакала испугал ее, и она грациозно запрыгала по острым камням. Обитательница джунглей не привыкла к горам, из-под ее копыт посыпался легкий камнепад, гулко застучавший в кристально чистом воздухе.

Оторвавшись от ручья, Виру помотал головой, разбрызгивая во все стороны капли воды, словно искупавшийся тигр.

— Отлично, — пробормотал он.

Лакшми, так звали танцовщицу, подошла к Джаю, лежащему на теплом сухом песке.

— Нужно перевязать рану, — сказала девушка приятным мелодичным голосом. На вид ей было около двадцати лет. Длинные миндалевидные глаза смотрели на Джая с нескрываемым интересом, который явно не нравился Вишну — певцу, вырвавшему ее из рук Габбара.

— Ерунда! — отмахнулся Дэв. — Не обращайте внимания. Кровь уже остановилась.

Джай отказался от перевязки, он не хотел, чтобы Ратха волновалась, увидев его с забинтованной головой.

— Почему мы здесь остановились? — поинтересовался Вишну, нервно пощипывая тонкие усики. — Не лучше ли продолжить движение, пока бандиты не перекрыли дорогу.

— Они давно перерезали путь, — сказал Виру, — поэтому мы и не пошли через мост.

— Там, дальше, мы спрятали коней, — пояснил Джай. — Они довезут нас до Рамгара.

— Правда?! — оживилась Лакшми. — Мы там еще не были…

Она увидела, что Джай с удивлением взглянул на нее, и застенчиво опустила глаза. Девушка была хороша, как богиня любви, в честь которой ей было дано имя.

Где-то резко вскрикнула вспугнутая ночная птица. Ей ответил шакал, и тут же все услышали, как звякнуло железо.

— Где это? — прошептал Виру. — Кажется, совсем рядом.

— Нет, — ответил Вишну. — В ночном воздухе звуки распространяются на очень далекое расстояние. Поверьте моему слуху — это зазвенел ствол винтовки. Разбойники двигаются по нашим следам, они на расстоянии двухсот ярдов.

Все молча поднялись и пошли вслед за Виру. Вдруг он остановился.

— Что случилось? — Вишну придвинулся поближе к Лакшми. — Ты что-то услышал?

— Нет, все в порядке. Просто думаю: почему мы должны убегать от этих негодяев? Пусть они нас боятся.

— Что ты надумал? — спросил Джай, морщась от боли, охватившей его голову, когда он встал.

— Я подожду их здесь, а вы идите. Устрою им встречу и догоню.

— Зачем рисковать? — спросила Лакшми. — Джай ранен, нам надо тихо исчезнуть.

— Вот поэтому я и прикрою вас.

— Не надо, друг, — сказал Дэв, — я уже в состоянии двигаться.

Подкинув на ладони винтовку, Виру с сожалением повесил ее на плечо.

Взрывы в горах разбудили жителей Рамгара, давно живущих в страхе. Ни один из них не рискнул выйти на улицу — а вдруг там банда Габбара? Мирные крестьяне не привыкли держать в руках оружие, к тому же деревню защищают всего двое смельчаков, а у Габбара много людей.

Лишь один человек стоял под зеленым ночным небом и смотрел в сторону гор, туда, где исчезли Джай и Виру. Это была Ратха. Она знала о том, что друзья решили предпринять вылазку в логово бандитов, знала, что они взяли хранящуюся у деревенского старосты взрывчатку. Когда край неба вспыхнул кровавым заревом и эхо гулко заиграло грохотом взрывов, Ратха поняла — защитники вступили в бой.

Прохладный ветер доносил до нее короткие щелчки выстрелов, и она напряженно вслушивалась в перестрелку, молитвенно сложив на груди тонкие руки. Когда бой неожиданно затих, она закрыла лицо ладонями и долго стояла так, словно мраморное изваяние.

Отодвинув легкую занавеску, на нее смотрел Тхакур, нахмурив густые брови.

Диверсанты нанесли огромный урон лагерю Габбара. Рассвирепевший разбойник отправил отряды по всем возможным путям отступления дерзких лазутчиков. Сам главарь не рискнул пуститься в ночную погоню.

Пятеро головорезов сгрудились вокруг ручья, стекающего со скалы. Каждому хотелось напиться, вымыть закопченое пламенем пожара лицо.

— Посмотрите, — негромко сказал бородатый разбойник в черном тюрбане, — здесь следы!

На мокром песке четко отпечатался след ботинка.

— Ты же и наследил! — хриплым басом проворчал верзила с огромным обнаженным кинжалом за кожаным поясом. Он старался выбиться в помощники Габбара и поэтому с ревностью относился ко всем, кто был поумнее его. Поскольку весь ум верзилы ушел в его непомерно огромные мышцы, он подозрительно поглядывал почти на всех товарищей.

— Нет, — возразил бородатый, — я охотник и хорошо читаю следы. Вот, смотри, из нас никто не ходит в таких ботинках, это городская обувь, в ней в горах далеко не уйдешь…

— Вот и я говорю, — оборвал его верзила, — они от нас не уйдут! Ну, что вы тут разлеглись? — рявкнул он на остальных разбойников, которые чуть ли не обнюхивали следы, пытаясь определить, кто из спорящих прав. — Вперед, в погоню!

Кто-то из головорезов недовольно заворчал, но верзила поднес к носу строптивца кулак величиной со среднюю дыню.

— Ты что, будешь со мной спорить? — прорычал он, оглядываясь на бородатого. — Всякие умники будут тут глупости болтать… Я из любого вышибу мозги!

Головорез молча поднялся. Верзила, довольный тем, что продемонстрировал бородатому, кто здесь главный, двинулся вслед за отрядом.

— Наконец-то мы добрались, — сказал Виру, присаживаясь на камень. Вслед за ним в узкое ущелье спустилась странная компания из полуодетой девушки, нарядного юноши и раненого с винтовкой на плече. К чахлой кривой сосне были привязаны две лошади, чернеющие неясными силуэтами.

Со стонами сняв ботинки, Виру облегченно вздохнул.

— Все-таки я городской житель — весело проговорил он, — бегать по горам — это не для меня.

— Просто тебе надо было надеть другую обувь, — сказал Джай.

— Что ж ты мне раньше не посоветовал? — огорчился Виру, разглядывая ощерившуюся гвоздями подошву. — Я покупал эти туфли в лучшем магазине Дели!

— Брось, — через силу улыбнулся раненый — Виру все-таки развеселил его. — В последний раз мы были в Дели, когда нас везли по этапу.

— Ну, значит это было до того. И вообще, — оглянулся он на артистов, — говори тише. Так, значит, тебе запомнилась наша поездка в Дели? — сказал Виру, повысив голос. — Да, мы прокатились тогда от Мадраса до Сринагара… Ничего не поделаешь, такова работа бизнесмена.

Стоявшие чуть поодаль певец и танцовщица о чем-то перешептывались. Вишну, яростно жестикулируя, что-то доказывал Лакшми, а она отрицательно качала головой, разгребая песок босой ногой. Посмотрев на ее крошечные ступни, Виру подивился, как же эта девушка бежала по острым камням? Она даже ни разу не пожаловалась! Удивившись такому мужеству, весельчак молча надел разбитые ботинки.

— Друзья, — сказал Джай, обращаясь к артистам, — нам пора ехать. Мы предоставим вам лошадь и довезем до Рамгара. Вы можете отдохнуть в усадьбе господина Тхакура. Хотя мы и сами у него в гостях, я думаю, он будет рад вам.

— Благодарю вас, — ответил Вишну, — но мы предпочли бы остановиться в деревне, чтобы не обременять…

Сорвавшийся камень проскакал по скале с таким грохотом, что лошади стали приседать и прядать ушами. Виру прыгнул в сторону и покатился по земле, щелкая затвором.

— Уходите! — закричал он.

Треснул залп. Пули хлестнули по тому месту, где только что стоял Виру. Его спутники успели вскочить на лошадей.

— Вперед! — крикнул Джай и ударил коня, на котором сидели певец и танцовщица.

Скакун взвился на дыбы, рванул с места черной птицей, унося седоков из-под огня.

Виру выкатился из-за камня, выстрелил по маячащим над гребнем скалы головам и укатился обратно под яростные ружейные вспышки.

— Заходи справа! Окружай их! — послышались команды, отдаваемые хриплым басом.

Почти не целясь, Виру выстрелил на голос. Раздался утробный рев, огромного роста бандит сорвался со скалы и покатился вниз вместе с каменной осыпью.

— Держись! — прокричал Джай. — Я иду!

Разогнав скакуна, он промчался под пулями, замедлив бег возле друга. Тот вскочил, пробежал несколько шагов, держась за стремя, потом прыгнул в седло за спиной Джая.

— Эй вы! — заорал весельчак. — Ловите ветра в поле!

Он лихо выстрелил из винтовки, держа ее одной рукой. Над скалой летучей мышью вспорхнул сбитый пулей черный тюрбан.

— Это надо же — попал! — удивился Виру.

Глава двадцать девятая

Ратхе не спалось этим утром. Она поднялась на рассвете и, приведя себя в порядок, окунулась в обычный круговорот домашних дел, которые сегодня приобрели, казалось, новый смысл.

Она подмела в храмовой комнате, где находился домашний алтарь, стерла пыль со статуэток и литографий, изображавших богов, начертила на полу ритуальные узоры — ранголи. Потом долго начищала до яркого сияния серебряные сосуды, использовавшиеся в церемонии жертвоприношения, налила топленое масло в светильники и зажгла их.

Чтобы отслужить пуджу — домашний обряд поклонения божеству, она должна была выкупаться и предстать перед алтарем физически и ритуально чистой. Закончив омовение, она положила на блюдо все, что было нужно: листья бетеля, орехи ареки, масло, молоко, цветы, — и, закрыв зверь в храмовую комнату, осталась наедине с Богом.

Ее молитва, долгая и горячая, потребовала от нее всех оставшихся в ее душе сил. Она просила милости и заступничества не для себя, а для тех, кто был в опасности, в двух шагах от смерти. Разве должны умереть те, кто сражается во благо людей? Если помыслы воинов чисты и святы, пусть им будут дарованы победа и спасение, пусть не коснется их пуля или клинок, пусть это утро увидит их целыми и невредимыми.

Она вышла из комнаты с горящими щеками и долго стояла на веранде, подставив лицо свежему ветру с гор — в том направлении, откуда ждала появления всадников. Но дорога была пуста, и Ратха отправилась вниз, на кухню.

Рамлал предложил ей завтрак, но она отказалась и предпочла помочь ему немного — он готовил еду для них. Ей хотелось, чтобы блюд было как можно больше — ведь они вернутся голодными. Она принялась раскатывать паппар — лепешки из молотой фасоли, и занималась этим так долго, с таким упорством и старательностью, как будто заклинала судьбу: не может ничего случиться с теми, кого ждет завтрак, лепешки, горячее молоко.

Орудуя скалкой, Радха даже стала напевать какую-то полузабытую песенку, которую в последний раз пела еще в отцовском доме. Рамлал внимательно посмотрел на нее — он никогда не видел поющей эту славную девочку, так неудачно начавшую свою жизнь. Он хотел подойти к ней и погладить ее по опущенной головке, как делал это, когда Басанти была еще малышкой, но не решился — она все-таки госпожа, хозяйка в этом доме, где он только старый слуга.

Все было готово, но и Рамлал чувствовал, что им обоим надо как-то занять себя, иначе ожидание становилось слишком мучительным.

— Может, сделаем им баранину с овощами, а то что это за мясо — курятина, им разве наешься? — предложил он.

Ратха, никогда не пробовавшая мяса, пожала плечами, слушая эти слова из уст воинствующего вегетарианца. Он и сам, казалось, был смущен своим предложением и счел нужным объяснить его.

— Пусть живут так, как привыкли. Что нам учить их, ведь завтра их могут убить, они рискуют каждый день! И потом, боги не станут сурово судить тех, кто делает святое дело. Скорее, нам, не знающим вкуса мяса, придется отвечать перед ними за то, на какие суетные, ненужные дела потрачен наш век, — сказал он задумчиво и улыбнулся. — Хотя что ты, девочка, можешь знать о загубленной жизни.

— Кому и знать, как не мне, — горько ответила ему Ратха. — На что уйдет моя жизнь? Я ведь даже не смогу совершить главного дела женщины — родить и воспитать детей. Послушайте, дядя Рамлал, неужели это правда, что я, как и все вдовы, несу наказание за грехи, совершенные в прошлой жизни? Неужели я так страшно грешила, что у меня отняли мужа и обрекли на судьбу вечной плакальщицы? Что я могла сделать, дядя Рамлал? У меня в душе нет ничего плохого — я искала, старалась понять, но там нет ничего, за что могла бы настичь меня такая суровая кара!

Рамлал хотел остановить ее, утешив дежурными словами о покорности судьбе, о воле богов и милосердии их, но она настойчиво хотела договорить, выразить то, что мучило ее так долго.

— Я знаю, я родилась с этим хане бараха — написанным на лбу несчастьем, и ничего здесь невозможно исправить. Мне еще повезло, меня хоть не попрекают, не обвиняют в том, что своими поступками в предыдущих воплощениях я свела в могилу моего мужа. Но я часто чувствую себя так, что лучше бы мне было сгореть вместе с ним на погребальном костре.

Рамлал смотрел на нее и не верил своим глазам. Что произошло с Ратхой, почему она так изменилась? Такая сдержанная, воспитанная, умеющая не показывать своей боли — и вдруг удивительная откровенность, исповедь совершенно чужому человеку? А кому ей и рассказать, если на то пошло? Матери у нее нет, брат учится в Америке, муж убит, подруги далеко и живут совсем другой жизнью. Тхакур — с ним Ратха совершенно не близка и, кажется, даже боится и не любит его. Живет, как отшельник в пещере… И все-таки с ней что-то происходит, но где уж ему, темному старику, понять ее.

— Простите меня, — прошептала Ратха, вытирая слезы. — Я знаю, что недостойно моего рода и дома, в котором я живу, говорить такие вещи — роптать на судьбу, жаловаться. Я знаю, вы добрый, хороший человек, вы не станете осуждать меня, — я сама себя осуждаю.

Она поднялась и тихо побрела в свою комнату, оставив старика в горестном недоумении. Сколько вокруг несчастья, сколько крови пролито одним только Габбаром, и что он сделал с этой бедной девочкой, не убитой пулей, но навсегда погубленной!

На веранде Ратха встретила Тхакура. Он только что встал и шел за Рамлалом, чтобы тот помог ему умыться и позавтракать. Ратха не успела закрыть лицо покрывалом, и Тхакур ясно увидел следы слез на ее лице.

— Не больна ли ты, девочка? — спросил он участливо.

Ратха вздрогнула от неожиданности. В первый раз она услышала от него слова, в которых было хоть немного тепла. Все это время с того страшного дня, когда погибла его семья, Тхакур почти не разговаривал с ней, если не считать дежурных вопросов о здоровье, совсем непохожих на этот, и предложений выписать ей книги, сари, саженцы роз. Только один раз он спросил у Ратхи, не хочет ли она повидаться с отцом, но она отказалась. Она не была готова к такому свиданию. Отец, немногословный, суровый человек с четкими представлениями о том, кто и как должен себя вести в тех или иных обстоятельствах, не нашел бы в ней того, что желал увидеть: смирение, мужественное, стройкое приятие случившегося и полную покорность воле богов. Она не хотела разочаровывать его, но не хотела и притворяться.

Тхакуру же, казалось, было все равно, что она испытывает и как она переносит это испытание. Ее отталкивало его равнодушие к чужому страданию, но одновременно она была благодарна свекру за то, что он ни разу не потребовал от нее принятых проявлений вдовьего горя. Он настолько глубоко погрузился в мрачный омут, где зрели его планы мести, где между тенями умерших метались кровавые образы торжествующих врагов, что не замечал вокруг себя ничего, что не входило бы в его схему отмщения.

Ратхи не существовало для него как страдающего, измученного человека. Она была просто бессловесным символом разрушенной семьи, разрушенного мира. Возможно, осуществляя свой замысел, он думал, что мстит и за нее, но понять ее у него не было ни потребности, ни желания.

И вот теперь он говорил с ней, как с человеком, до которого ему есть дело, настроением которого он озабочен. Как тут было не удивиться?

— Спасибо, я здорова, — ответила Ратха, склонив голову.

Ей показалось, что он хотел сказать что-то еще, но передумал. Она подождала немного и прошла мимо. «Что это с ним? — думала она, поднимаясь к себе. — Он не победил еще своих врагов, не отомстил за смерть родных, а уже как-то переменился. Может быть, присутствие этих парней изменило его: он понял, наконец, что не одинок в своей борьбе, что он не воюет в одиночку против мира зла? У него теперь есть армия, которая способна к действию. Каково ему было сидеть в этих стенах и понимать, что он, безрукий калека, не может сделать того, ради чего еще билось его усталое сердце! Джай и Виру стали его руками. Может быть, в этом причина того, что он теперь более похож на того Тхакура, которого она встречала в доме своего отца и позже, на своей свадьбе. Только бы он не потерял ни одну из этих рук, держащих меч, только бы они остались целы. И не только ради Тхакура, но и ради меня, сказала себе Ратха, впервые признавшись открыто в том, что значил для нее Джай. Пусть нас ничего не может с ним связывать, но я хочу, чтоб он уцелел — для другой, не для меня. Только пусть вернется живой и невредимый. Я не хочу потерять еще раз любимого человека, уступить его смерти».

Целый клубок перепутанных мыслей одолел ее: о Тхакуре, о Джае, о себе. Все оказалось сплетено в один туго затянутый узел, который ни развязать, ни разрубить не удалось бы никому.

Теперь она уже упрекала себя за то, что и сама никогда всерьез не задумывалась о том, что чувствует Тхакур, метавшийся в соседней комнате, как раненый лев. Ведь он — отец, у которого убили сыновей, дед, у которого отняли внука!

Его боль сильнее, чем моя, поняла вдруг Ратха. Она обвиняла свекра в невнимании к своей судьбе, но сама была к нему еще более несправедлива. Только сейчас она ощутила его муку, почувствовала ее, как свою.

По лицу ее потекли горячие, обжигающие слезы. Пойти к нему, попросить у него прощения, поплакать вместе с ним о том, чего уже не вернешь? Невозможно. Замкнувшиеся в своем горе, они упустили момент, когда можно было бы помочь друг другу пережить свалившуюся беду, остались чужими людьми — два запертых в доме невольника, из которых ни один не понимает языка другого.

И все-таки что-то менялось для них обоих. Это мщение, идею которого она так ненавидела, не способно утолить боль утрат, заживить раны, излечить душу. Но — удивительное дело — Тхакур превратил месть в возмездие, убийств — в освобождение. И они оба — она верила в это — стали другими за это время, они стали лучше, добрей, человечнее. А значит, это боги ведут их по каменистой горной дороге, полной опасностей, из которых главная, страшная, смертельная — Габбар Сингх.

Глава тридцатая

Ах, как тяжело ждать любимого! Считать мгновения, смотреть поминутно в окно, не входит ли во двор усталый конь, не спешивается ли у крыльца человек, вернувшийся из дальнего похода. Сколько песен сложено об этом, сколько сказок рассказано. Ратха попробовала затянуть одну из таких песен — тихо-тихо, чтобы никто не услышал, но разве выразит песня ту тоску, то мучительное ожидание, которое наполняло сейчас все ее существо.

Одно дело — гадать, придет ли милый на свидание, ждать его возвращения из чужой стороны, грустить о муже — потому что какой еще любимый может быть у индийской девушки, впервые встречающей избранного ей родителями суженого только на свадьбе!

Ждать того, кого выбрало само сердце вопреки всему: обычаям, карме и воле богов, — надеяться, что придет он живым, что минует его смерть, — это совсем другое, это острее ранит, сильнее жжет.

Солнце достигло уже зенита, а дорога, ведущая к дому Тхакура, все еще была пуста. У Ратхи устали глаза, так долго и неотрывно смотревшие в залитую ослепительным светом даль. Она отошла от окна и, присев на циновку, опустила веки.

Во дворе, в плетеном кресле-качалке, застыл Тхакур. Она знала, что и он так же напряженно вглядывается в даль, ожидая появления всадников.

Наконец, чуть слышно застучали копыта по каменистой насыпи, и, метнувшись к оконному проему, Ратха увидела два смутных силуэта на повороте дороги. Два! Значит, оба живы! Но что-то не так с одним из всадников. Он почти лежит в седле, свесив бессильные руки. Убит? Джай, конечно, Джай! Это его куртка, это его поникшая голова!

Ратху била крупная дрожь, на высоком лбу выступила испарина. Она умерла бы в это мгновение, если бы всадник не пошевелился внезапно и не поднял голову. Жив!

Значит, ранен, вот почему у Виру за спиной две винтовки. Ранен, но все-таки жив!

Ратха рванулась, как будто разрывая приковавшую ее к месту цепь, и побежала, не думая, не помня ни о чем на свете и уж тем более о приличиях. Дверь, веранда, лестница — она летела так стремительно, что развевающийся позади край сари казался расправленным крылом. Еще миг — и она бросится к достигшей крыльца лошади, обнимет, прижмет к себе любимого, заплачет над ним.

Ей оставалось сделать последние шаги, когда она внезапно застыла, будто наткнувшись на стену. Широко открыв изумленные глаза, на нее смотрел Тхакур, с трудом поднимающийся из своего кресла. Она не могла переступить через этот взгляд, хотя и не успела понять, было ли в глазах свекра что-нибудь, кроме удивления, смотрел ли он, осуждая ее за такую несдержанность, за то, что она так забыла себя, свое положение в этом доме. Ей хватило и того, что он заметил ее порыв, ее смятение. Ратха, как за спасительную соломинку, схватилась за край своего вдовьего покрывала и укрыла им горящие глаза и пылающие смущением щеки.

Тхакур обернулся, чтобы посмотреть, к кому бежала его невестка и встретился с твердым взглядом раненого Джая. Да, вы не ошиблись, говорил этот взгляд, но не спешите судить нас, не сделавших ничего плохого.

Сомнений не оставалось — между Ратхой и этим парнем началось уже что-то, что было неподвластно ему и никому на свете. Тхакуру хватило благородства, чтобы это понять. Он отвел глаза и быстро пошел к лошадям, на ходу призывая Рамлала помочь раненому.

Джай уже слезал с коня, опираясь на подставленное плечо Виру. Он встал на землю и покачнулся: все плыло у него перед глазами — Тхакур, лошади, белое сари Ратхи. Виру подхватил его и с подоспевшим Рамлалом дотащил до крыльца.

— Что с ним? — встревоженно спросил слуга, разглядывая побелевшее лицо раненого.

— Ничего страшного, зацепило немного. Рана неглубокая, — махнул рукой Виру, хотя сам не был так уж убежден в том, что состояние друга совершенно не внушает опасений.

Они усадили Джая на крыльце. Рамлал вернулся в дом, чтобы принести им холодной воды с лимоном. Он почти столкнулся на веранде с Ратхой, которая, словно очнувшись, медленно побрела наверх, к себе, едва передвигая ноги. Она знала теперь, что Джай вне опасности, но события этого утра совсем истощили ее слабые силы. Если бы это был конец, только бы это был конец! Но нет, снизу до нее донесся голос Виру, докладывавшего Тхакуру о результатах проведенной ими операции.

— Мы истратили все боеприпасы, но Габбар ушел, к сожалению.

— Ничего, больше не уйдет, — проговорил Джай.

Значит, это еще не все, они будут по-прежнему рисковать своими жизнями, подставляя головы под разбойничьи пули!

Мужчины продолжали вести свою вечную игру со смертью, оставляя женщинам боль и горечь утрат.

Ратха добрела наконец до своей двери и, захлопнув ее, упала без сил на кровать. Но как утешение, как нежные объятья, как ласковое слово любимого и друга, донеслась до нее тихая песня губной гармоники — та самая, что звучала памятной ночью, когда Джай встречал рассвет под эти печальные звуки. И сейчас он послал ей трогающую душу мелодию — вместо себя, потому что ему никак нельзя подняться по этой лестнице к ней. Порядочный человек не станет оскорблять дом и хозяев таким несоблюдением приличий, презрением к традициям. Но песня — она не знает запретов, она достигла комнаты, где, свернувшись калачиком, лежала тоненькая женская фигурка, и рассказала ей то, что сказал бы он сам: что он не так уж сильно ранен, если — вот видишь! — может играть на своей гармонике, что любит ее и думал о ней все это время, и главное — что, вопреки всему, разлучающему их, они будут счастливы и будут вместе.

Она слушала чудесные обещания, которые щедро сулила ей песня, и улыбалась. И если бы Джай мог видеть сейчас ее улыбку, он поразился бы тому, как она прекрасна.

Но вместо прелестного женского лица, к которому была устремлена вся его душа, Джай видел перед собой Виру, настойчиво предлагавшего ему плоскую фляжку:

— Выпей, это всегда помогает решать все проблемы.

— Если хочешь, выпей сам, — отмахнулся Джай, с неохотой отрываясь от губной гармоники.

— Брахманское воспитание, благородные привычки, — пробурчал Виру, отвинчивая пробку.

Он уже поднял руку, собираясь отпрокинуть в рот содержимое фляжки, но тут на крыльцо вышел Рамлал с двумя стаканами воды. Рука Виру застыла на полдороге, так и не донеся, куда надо, целебный бальзам, способный, по его утверждению, врачевать любые раны.

— Нет уж, Джай, ты должен бы знать, что я бросил, — громко произнес Виру, вложив в свои слова все отвращение, которое испытывало его возрожденное внутреннее «я» к грязному пороку пьянства.

Грозно посмотрев на вместилище адского зелья, Виру тем не менее не подверг его жестокой расправе, а довольно бережно спрятал в карман куртки, аккуратно застегнув пуговицу.

Рамлал поставил на ступеньки стаканы с водой и удалился.

— Чуть не попался, — перевел дыхание Виру, глядя ему вслед. — Повезло.

Он не был бы так уж уверен в этом, если бы Рамлал вздумал обернуться на мгновение и стало бы заметно, как он усмехается в седые усы.

Глава тридцать первая

— Дедушка, ты опять не пил лекарства, которое прописал врач! Дедушка, перестань притворяться — вся деревня знает, что до одиннадцати ты все слышишь и никогда не спишь!

Басанти потрясла деда за плечо, но тот продолжал упорствовать в своем притворстве.

Нет, сегодня они точно выведут ее из себя! Все утро она ругалась с Рави, а теперь вот еще и дедушка, который совсем впал в детство и все время пытается пропустить прием таблеток.

— Если ты сейчас же не примешь лекарство, я иду на почту и звоню оттуда в Мансур. Там в больнице есть замечательный хирург — вылитый наш мясник — с большущим ножом. Он тебя отлично вылечит: вскроет тебе живот, и тогда уж мы все посмотрим, что там у тебя с печенью, — заявила Басанти, грозно глядя на старика.

Тот нехотя открыл один глаз, потом второй, а потом уж и рот, куда Басанти ловко забросила порцию таблеток и влила воду из стакана.

Дед проглотил, сморщился и — раз уж он все равно проснулся — решил немного поучить внучку жить. Не пропадать же драгоценному времени бодрствования.

— С чего это ты взяла, что от этих лекарств моей старой печени станет легче? Э, Басанти, и чем тебе нехорош наш лекарь? Почтенный человек и лечит, как учит аюрведа, а не этими таблетками, которые придумали умники из Дели, — завел он свою обычную песню.

— Да, но почтенный человек за мешок муки прописывает одно средство, а за два мешка — совсем другое. Что ты об этом скажешь? — ехидно спросила внучка, хорошо знакомая с привычками старинного дедовского знакомого — деревенского врачевателя.

Но дед не обратил на ее замечание никакого внимания и тянул свое:

— А что о тебе говорят в деревне! Конечно, грехи грешников — во рту тех, кто их обсуждает, но только благодаря тебе наши кумушки еще не умерли от скуки. Ведь с тобой что ни день, то происшествие. То тебе вздумалось работать извозчицей. Нет, только подумайте, моя внучка — извозчик! Ездит к поезду и отвозит приезжих. Молодая девушка! И почему я не отдал тебя сестре, твоей бабке Сите в Мансур. Может, там бы ты выросла как девушка из хорошей семьи. А что теперь? Все только и говорят о тебе и этом парне из усадьбы Тхакура. А все эти городские штучки, которым ты невесть где выучилась! — Дед так расходился, что даже затряс своей палкой, как бы угрожая Басанти начать ее воспитание.

— То ты собираешься отдать меня в город, чтоб я была хоть как-то похожа на приличную девушку, то говоришь, что из-за города я совсем на нее непохожа, — дернула плечиками Басанти, не выказывая никакого опасения в связи с решительностью дедушкиных намерений.

Ничего нового в этом разговоре для нее не было, и она совсем было решила оставить старика выговариваться в одиночестве, когда он случайно набрел на живо заинтересовавшую ее тему.

— А этот Виру, или как там его зовут. Виру! Что это за имя для уважающего себя человека? Кто он вообще? Ты хоть знаешь что-нибудь о его родне, занятиях, состоянии? Вот наступили времена — человек катается с моей внучкой в ее дурацкой коляске, а я не знаю, к какой касте он принадлежит! А его вчерашняя поездка к Габбару? Он что, служит в полиции? Или он охотник на тигров? Говорят, одного из них ранили. Смотри, Басанти, моя мать всегда говорила: жене вора однажды быть вдовой, — дед угрожающе сдвинул седые брови.

— Какого вора? Какой жене? — взвизгнула Басанти и, решив, что с нее на сегодня достаточно, выскочила из комнаты.

Дедушка, оставшись один, продолжал свои разоблачения, на этот раз касавшиеся брата Басанти Рави, который, к счастью, отсутствовал и потому был не в претензии.

Насчет Рави и у Басанти нашлось бы что сказать. Она привыкла, что брат, несмотря на свое старшинство, находился у нее в полном подчинении, и пользовалась этим, как могла. Но в последнее время стало ощущаться, что кто-то другой оказывает на него свое влияние, и отношения с сестрой Рави стал строить по-новому. Он успел несколько раз заявить ей, что она ведет себя легкомысленно, что ей пора бросить свои мечты о карьере танцовщицы и, уж коли она не собирается в ближайшее время замуж, заняться хотя бы учебой — они вполне могли бы это себе позволить.

В общем-то Басанти во многом была с ним согласна, но сам факт, что братец считает возможным читать ей нотации, бесил ее. У Рави явно завелась привязанность в Мансуре, и у Басанти были даже кое-какие подозрения насчет того, кто бы это мог быть. Мысль о том, что брат, которым она вертела всю жизнь, но которого очень любила, теперь принадлежит другой и настолько считается с ее мнением, что критически рассматривает поступки сестры, казалась ей невыносимой, и они ссорились с Рави каждый день.

Она так и не вручила ему браслет, который купила, хотя ей и очень хотелось сделать это, не дожидаясь праздника, просто затем, чтобы он знал, что, несмотря на все их ссоры, она любит его и дорожит его любовью. Но они всегда успевали поругаться, прежде чем она вытаскивала ракхи из шкатулки. Басанти даже стала носить браслет с собой, чтобы в случае короткого перемирия сразу же надеть брату на руку, но затишья стали настолько коротки, что ей так и не удалось сделать это.

«Конечно, — говорила себе Басанти, — характер у меня не слишком покладистый. Но я ведь стараюсь стать лучше? Или не стараюсь? Трудный вопрос».

Со свойственной ей решительностью она тут же уселась в свою коляску и отправилась в храм Шивы — просить его милости в отношении своего ужасного нрава. Шиве, конечно, было под силу и из нее сделать кроткую овечку, но заставить ее пять минут кряду думать об одном и том же не смог бы и он. А потому, когда она подъезжала к храму, Басанти уже забыла, за чем она именно сюда направлялась, и готовила Богу совсем другие просьбы.

Был сомавар — понедельник, день бога Шивы, и многие из деревни собирались сегодня в храм, но в это время суток мужчины работали в поле, а женщины еще не закончили с домашними делами. Басанти оказалась в храме одна.

Она коснулась рукой одного из висящих у входа колокольчиков, ответившего ей чистым звуком, и очутилась в святилище Шивы.

На высоком постаменте из серого камня застыла статуя бога. Шива восседал на расстеленной шкуре оленя, закрыв глаза и погрузившись в великое раздумье. Он, созидающий мыслью, источал мир и спокойствие.

Вокруг располагались фигурки, представляющие богиню Парвати — жену бога, его слоновоголового сына Ганешу и быка Нандина, неразлучного спутника Шивы, окаменевший взгляд удлиненных больших глаз которого навеки прикован к изображению Бога, а крутой горб на загривке и широко поставленные короткие рога символизируют силу животного, переносившего Шиву во все уголки Вселенной.

Басанти, коснувшись рукой статуи, склонилась в приветственном жесте, потом зашла в соседнее темное помещение, похожее на каменный мешок. Там, освещаемый одним лишь светильником, возвышался шивалингам, высеченный из мрамора. С потолка, под которым был подвешен специальный сосуд, на лингам капля за каплей падала вода, призванная охладить Шиву, которого до сих пор жжет проглоченный им в незапамятные времена яд.

Девушка подошла, прошептала короткую молитву, бросила к лингаму щепотку красного порошка и кусочек банана, и вернулась туда, где в окружении своего семейства размышлял о мироздании Бог.

Каждый шаг Басанти сопровождался перезвоном бубенчиков на ножных браслетах, и в тишине храма эти звуки показались девушке излишне вызывающими. Она встала подальше от Шивы и решила двигаться как можно меньше, чтобы не досаждать Богу своим легкомысленным звоном.

Однако Шива был невозмутим. Возможно, он и не ожидал от Басанти, да и от всех остальных рамгарцев ничего иного. Он давно уже привык, что с ним, как и со всеми остальными богами, жители деревни обращаются запросто, по-домашнему, доверительно делясь всеми своими делами и прося всего — даже того, что могли бы получить сами, если бы не поленились протянуть руку.

Теперь он, не поднимая каменных век, ждал, чего попросит у него эта ранняя посетительница, звеневшая, как ситара.

Басанти не стала томить его неизвестностью и после короткого вступления перешла к делу:

— О Боже, ничего на свете не скрыто от тебя. Ты все знаешь, ты все видишь. Поэтому я прошу тебя, о Всемогущий, назови мне имя моего будущего мужа.

Девушка подождала минуту, но Шива хранил молчание и не стал разжимать строгих уст ради устройства ее семейной жизни.

— Сегодня понедельник, и я пришла к тебе — как обычно, — осторожно намекнула Богу Басанти на свое похвальное постоянство.

И это никакого впечатления не произвело.

— Я думаю, ты исполнишь мою просьбу, — заныла девушка с выражением полного разочарования на свеженьком личике. — Если ты еще не нашел для меня суженого, то, пожалуйста, постарайся не забыть, что Басанти хочет быть счастливой.

Девушка несколько раз тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, как велико это желание, и повторила последнюю фразу, чтобы быть уверенной, что Шива все понял как надо и не упустил главного.

— Я очень хочу быть счастливой. О Всемогущий, исполни мою просьбу.

Басанти молитвенно сложила руки и послала Богу кокетливый взгляд, решив использовать и это свое оружие — самое сильное из всех имеющихся в ее распоряжении.

Возможно, с этого и надо было начинать, потому что в ответ под каменными сводами загремел голос:

— Басанти! Басанти!

Девушка вздрогнула и попятилась.

— Кто, кто это зовет меня?

— Это я тебя зову, — неслось, казалось, отовсюду.

— О Боже, ты? — вытращила глаза Басанти. — О, чудо, великое чудо!

Неужели ее кокетливый взор и улыбка проняли сердце задумчивого Шивы. Она, конечно, верила в их силу, но чтоб заставить заговорить Бога — это было для нее неожиданностью.

— Я нашел тебе достойного мужа, — сообщил ей Шива.

— Так быстро? — охнула Басанти. — Не может быть.

«Что это я говорю? — спохватилась она. — Надеюсь, Шива не обидится на такое недоверие».

— Я верю, что он хороший человек, — забормотала Басанти, заглаживая неловкость. — Ну, скорее назови его имя? Ты скажешь сегодня, или мне прийти в другой раз?

Она спросила про другой раз в надежде, что Шива оценит ее терпеливость, но Бог не захотел заставлять ее ждать — конечно, это было бы слишком жестоко.

— Имя этого человека… — Бог сделал многозначительную паузу, после которой громом прогремело имя. — Ви-и-и-и-ру.

Басанти схватилась за голову, будто пытаясь спрятаться от так внезапно определившейся судьбы. Не то, чтоб такой выбор Шивы казался ей совершенно неудачным. Признаться, она и сама задумывалась о том, не подходит ли ей этот хвастун и выдумщик больше, чем все остальные, особенно если учесть некоторые странности ее собственного характера. Но чтобы так сразу поставить перед необходимостью выйти замуж за этого городского весельчака, про которого никто ничего толком не знает?!

— Виру? — произнесла Басанти жалобно. — О Боже, ты же знаешь, что решается моя судьба. Лучше я подожду до следующего понедельника, а?

Шива обиженно молчал, и Басанти испугалась, что оскорбила его своими сомнениями.

— Виру, конечно, неплохой парень, — пробормотала она, давая понять, что не смеет оспаривать божественную волю. — Только… он очень отчаянный.

— Замолчи, девушка! — прикрикнул на нее Бог, которому, должно быть, надоело пререкаться по таким пустякам, как выбор мужа.

— О Всевышний, не сердись! — взмолилась Басанти. — Я сказала то, что думаю, но если тебе угодно…

Басанти смиренно склонила голову, уже видя себя в свадебном наряде и прикидывая, хорошо ли они будут смотреться с женихом.

— Да, таково мое желание, — недвусмысленно объявил ей Шива и, памятуя ее возражения, на всякий случай пригрозил: — А если ты не выполнишь его, то останешься старой девой.

— О Боже! — побледнела Басанти.

Более страшной угрозы она и представить себе не могла. Что угодно, только не это. Виру так Виру, в конце концов, он и вправду ей нравится — во всяком случае куда больше, чем прочие. Да тут любой понравится, если на другой чаше весов такая незавидная перспектива.

— Я согласна, — поспешно сказала Басанти и улыбнулась.

Улыбка была почти радостной.

Глава тридцать вторая

Услышав о согласии Басанти стать женой своего протеже, Шива помолчал минутку. Девушке показалось даже, что она слышала короткий смешок. Но может ли такое быть, чтобы Бог смеялся? Совсем запутавшись, Басанти решила обдумать это потом, когда выйдет из храма.

В это мгновение кто-то положил ей на плечо руку. Басанти резко отскочила в сторону и опасливо обернулась. После такого разговора с Шивой она ожидала увидеть кого угодно: богиню Парвати со свадебными кольцами, обезьяну Ханумана в позолоченном шлеме и с булавою в поднятой руке или свою покойную прабабушку, заявлявшую в свое время, как известно, что жене вора быть вдовой.

Но это был не Хануман, а всего лишь Джай, который, улыбаясь, смотрел на нее и, приложив к губам палец, дал ей знак хранить молчание.

— Вы слышали? — все-таки не выдержала и шепотом спросила его девушка.

Джай кивнул и, взяв ее за похолодевшую от всего случившегося руку, повел в глубину храма. Они обошли статую, слушая, как Шива продолжает свою речь:

— Ты выйдешь замуж за этого достойнейшего человека. Запомни, ты должна относиться к нему со всем почтением, на какое способна. Именно от него зависит твое счастье.

Джай поставил девушку позади статуи и, улыбнувшись на прощанье, исчез, будто растворился в темноте. А Басанти получила прекрасную возможность рассмотреть того, кому принадлежал этот проникающий в душу голос, требовавший от нее полного почтения к украшенному многими добродетелями достойнейшему человеку.

Фамильярно прижавшись к каменной спине Бога и даже упершись в нее босой ногой, за статуей расположился сам будущий муж, старательно гудящий в кувшин с разбитым дном:

— Запомни это и не гневи меня. Иначе ты будешь несчастна всю жизнь.

Как раз эта угроза не показалась Басанти пустым звуком, правда, оставался маленький вопрос: а не будет ли она несчастна всю жизнь, если решит-таки совершить то, к чему ее так хитроумно принуждали последние полчаса?

То-то ей все время казалось, что пламенная речь Шивы как-то смахивает на то, что она слышала от агитатора партии Индийский национальный конгресс во время выборов. Виру выдвинул себя на выборную должность счастливого супруга и сейчас вел кампанию среди своего единственного избирателя.

Возможно, он даже ощущал себя отчасти Шивой, не только голосом играя его, но и преобразившись полностью. Войдя в роль Всемогущего, Виру всецело отдавался изображению его, как он ему представлялся: закатывал глаза, запрокидывал голову и даже размахивал руками.

«Талант, большой талант, — не могла не признать Басанти. — Ему бы на ярмарках выступать». Она была бы в восторге от представления, если бы в качестве зрителя-простачка Виру не выбрал ее. К этому она была не готова.

Разъяряясь все сильнее и сильнее с каждой минутой, Басанти глядела на разошедшегося в своих пророчествах парня. Упершись руками в бока и качая головой, она ждала подходящего момента, чтобы обрушить на несчастного лавину своего гнева.

— Ты должна любить его, и если когда-нибудь станешь бранить его, то я буду считать, что ты бранишь меня! — взвыл Виру.

— Ах вот как! — не выдержала девушка.

— Т-с-! — досадливо махнул на нее рукой Виру, не оборачиваясь, и продолжал: — Пойди и скажи…

Басанти так никогда и не узнала, что именно она должна сказать и куда пойти, потому что Виру, наконец, сообразил, кто издал восклицание, отвлекшее его от пламенной речи.

— Ах, — прошептал он, уставясь на нее смущенным взглядом. — Басанти, я…

Конечно, он попадался, и не раз, но чтоб прямо на месте преступления и с поличным — битым кувшином, который он теперь не знал, куда засунуть, — такого еще не бывало! Это не девушка, а Шерлок Холмс, про которого рассказывал Джай в Бомбейской тюрьме. А ведь так отлично шло! Еще немного — и она была бы готова к свадебной церемонии.

Виру совсем растерялся. Он спрыгнул с постамента, рассчитывая, что так она будет злиться немного меньше, чем если бы он продолжал взирать на нее с высоты, где расположился в непосредственной близости от Бога. На губах у него появилась жалкая улыбка напроказившего мальчишки, которому очень хотелось бы провалиться сейчас сквозь землю, но приходится выкручиваться и давать какие-то жалкие объяснения, раз уж путь в преисподню не так легок.

— Я пошутил, — сказал он без всякой надежды на успех своей версии.

Со следователями было как-то проще, и даже прокурору никогда не удавалось довести Виру до такого раскаяния.

Но, как и они, Басанти не знала жалости. Она сощурила пылающие гневом глаза и пошла на Виру, наступая, как неотвратимая Божья кара.

— Вы думаете, меня так легко одурачить? — спросила она.

Виру приготовился было ответить, что он уже понял, что одурачить ее если кому и удастся, то только не ему, но она не собиралась выслушивать ответ — вопрос был исключительно риторическим.

— Не выйдет! — взвизгнула девушка и помахала пальцем прямо перед носом отступающего Виру, чем заставила его еще прибавить ходу. — Поищите себе другую невесту, а я не настолько наивна, чтобы слушать ваши глупые оправдания.

— Согласен, поищу другую, — брякнул зачем-то Виру, думая этим остудить ее гнев.

Но почему-то это разъярило девушку еще больше.

— Другую! — Палец сразу превратился в маленький, но крепкий кулачок. — Я вам покажу! Вот увидите! И благодарите за все собственную персону.

Басанти метнулась к выходу так стремительно, что Виру серьезно досталось по лицу ниткой бус, укрепленных в ее сложной прическе.

— Басанти, послушайте!.. — крикнул он ей вслед, совершенно не представляя, что сказать, если бы она решила «послушать».

Девушка уже вылетела из храма и бежала сейчас по косогору к дороге, где стояла коляска с впряженной туда беленькой лошадкой — единственным верным другом. Она не знала, плакать ей или смеяться. Конечно, не слишком приятно, когда из тебя пытаются сделать дурочку, но, с другой стороны, всякая предприимчивость в любви достойна хотя бы прощения. Он разыгрывал ее, но ведь цель была вполне достойная, а причина — что, как не пылкая страсть толкнула его на это? Среди цитируемых дедушкой присловий его матушки Басанти прекрасно помнила одно из самых употребляемых: «Женщины, золото и земля — вот три вещи, от жадности к которым мужчина готов на смерть». Она и не сомневалась, что Виру — не исключение.

И все-таки он заслуживает наказания. Так обращаться с ней! А она-то, она-то, тоже хороша! «О Боже, великое чудо!» Стояла и думала, как заохают соседушки, когда узнают, что Шива лично решил заняться подбором для нее жениха! Ну, Виру, вы свое получите! — опять разозлилась Басанти, вспоминая, какой глупой выглядела там, в храме, когда с благоговейным восторгом ожидала изъявления воли Божества.

Под горячую руку неповинная лошадка получила сильный и незаслуженный удар кнута и, обиженно заржав, рванулась с места. Встречный поток воздуха чуть остудил разгоряченные щеки девушки, и она уже было задышала чуть спокойнее, когда, как возвращающийся кошмар, сбоку, из-за бахромчатого края тента показалась сияющая физиономия Виру. И что это была за физиономия!

Куда только подевалось смущение, растерянность и даже раскаяние, так недавно написанные на его лице! Теперь оно сияло уверенностью и самодовольством. Да, говорило это лицо, я капельку пошалил, но ведь это была очаровательная шалость, правда? И откуда взялось такое веселье?! Виру принялся корчить гримасы, надеясь, наверное, что, если ему удастся рассмешить Басанти, все неприятное будет забыто.

Возмущенная такой короткой памятью, Басанти в ответ сделала страшные глаза и высунула язык. Но Виру остался очень доволен, решив, что она приняла его игру, и совсем разошелся. Теперь он принялся изображать из себя фоторепортера, щелкающего объективом у лица заезжей кинозвезды. Он так старался, что Басанти была даже немного польщена его натурализмом, и ей пришлось нарочно сделать злобное выражение лица, чтобы он не догадался об этом.

Но Виру никогда не смущался такими пустяками. Он предпринял обходной маневр — и через секунду уже сидел на скамеечке рядом с прекрасной извозчицей. Следующим его шагом было обнять ее. Это существенно облегчалось тем, что руки Басанти были заняты кнутом и вожжами. Однако Басанти все-таки изловчилась и в момент, когда враг торжествовал победу, резким ударом локтя сбросила Виру на дорогу.

Послав поверженному в пыль противнику гордый взгляд, Басанти, очень довольная своей ловкостью, высоко подняла хорошенькую головку и принялась сдувать с лица выбившуюся из прически прядь. Но внезапно рядом раздалось необычное ржание — поглядев направо, она без труда обнаружила того, кто издавал эти не свойственные человеку звуки. Почти вровень с коляской, что подтверждало неплохую физическую подготовку, бежал Виру, на ходу проделывая все удивительные штуки, над которыми годами бьются дрессировщики, работающие с лошадьми в цирке: поднимал ножку, крутился, кланялся и даже пританцовывал.

Басанти взмахнула кнутом, заставляя свою лошадку прибавить ходу, но это был уже запоздалый маневр. Виру в два прыжка догнал изящное животное, никогда не готовившее себя к скачкам, и мгновение спустя уже сидел на его узкой спине — задом наперед, чтоб не выпускать из виду предмет своей страсти.

Басанти, понимая свое полное поражение, в отчаянии огрела его кнутом, но Виру, не теряя хладнокровия, схватил его за кнутовище и, завладев им в честном бою, заплатил за него воздушным поцелуем. За первым последовал второй, третий — и вот уже он сам вслед за своими поцелуями перебирается поближе к обессиленной Басанти.

— А ну-ка вылезай! — сказала девушка уже довольно вяло.

— Еще чего! — последовал решительный отказ.

На этот раз Виру сразу же приступил к объятьям. Басанти хотела укусить его руку, легшую ей на плечо, но, внимательно на нее поглядев, передумала. Да и что толку — бой был проигран. Противник успел укрепиться на ее территории и чувствовал себя, по всей видимости, превосходно. В довершение ко всему он не выдержал переполнявших его душу чувств и разразился громкой песней, зазвеневшей на всю округу:

Я с сердитой девушкой еду на коне.

Девушка сердитая, улыбнись-ка мне.

Лошадь не приблизится к темному крыльцу,

Счастье не привяжется к хмурому лицу.

День счастливых — в радости, сны — на облаках.

Только тот, кто сердится, — вечно в дураках.

Для чего наряды, кольца и цветы,

Если взор унылый и глаза пусты?

Улыбнись, гляди светлей, смехом завлекай —

А когда поженимся, тогда и упрекай.

Услышав последние слова, Басанти вдруг и вправду принялась хохотать. Они встретились с Виру глазами и теперь смеялись вместе, как будто заражая друг друга весельем. Смех разрушил последние барьеры между ними, и когда Басанти склонила головку на плечо Виру, он принял это как заслуженную награду.

Глава тридцать третья

Хорошо, когда ты молод и впереди вся жизнь! Когда в тебе кипит молодая сила, переполняя сердце радостью, так что хочется петь просто оттого, что на небе светит солнце. И Рави запел во весь голос, покачиваясь в седле и оглядывая пустынную дорогу, по которой ехал в город.

Ради такого случая юноша принарядился в праздничную одежду. В городе ему давно нравилась одна девушка, сестра его приятеля. Этой осенью они собирались пожениться.

Вороной мерно цокал копытами по твердой, звонкой, словно камень, дороге, изредка оскальзываясь и высекая искры о вылезший из земли кремень. Путь лежал через холмы, поросшие зарослями рододендронов, которые захлестывали тысячами ярко-красных цветов огромные шершавые валуны, разбросанные по крутой гряде.

Внезапно Рави оборвал песню — впереди на дорогу вышли двое. Он рассмотрел, что они вооружены. Оглянувшись, юноша увидел еще двоих, отрезавших ему возможность отступления. Рави решил продолжить путь, а как только разбойники поравняются с ним, пришпорить коня и прорываться. Будто догадавшись о его замыслах, бандиты быстро скинули с плеч винтовки и нацелились прямо в сердце всадника.

— Эй ты, — прохрипел один из них, — слезай с лошади, а не то пристрелю тебя. Не успеешь даже глазом моргнуть.

Пришлось повиноваться. Рави слез с седла и встал, придерживая коня за повод. В тени валуна сидел человек в защитной форме, обросший вьющейся бородой. Оружия у него не было, если не считать накрученного на руку ремня с патронташем. Он лениво встал и приблизился к пленнику. Рави, который никогда не видел Габбара Сингха, с ужасом догадался, что это именно он.

— Ты совершенно прав, я — Габбар Сингх, — сказал главарь, заметив страх в глазах юноши.

Но Рави быстро справился со своей слабостью и смело взглянул в лицо убийцы, прославившегося своей необузданной кровожадностью. Это не понравилось Габбару:

— Гамба!

— Я, командир! — выступил вперед один из бандитов, который показался Рави знакомым.

— Ты знаешь этого человека?

— Да, конечно. Он из Рамгара. Это брат Басанти, той самой девушки, возле которой увивается один из наемников Тхакура. Они даже ездили в город за покупками. Его зовут Рави.

— Как его зовут уже не имеет никакого значения. Вот видишь, — обратился главарь к пленнику, — нам все известно и не нужно даже тебя допрашивать. Ты нам неинтересен! Кто ты такой? Просто пушинка — дунуть, и тебя нет на этом свете. Зачем ты вообще живешь? Для чего ты нужен? — отвернувшись от Рави, разбойник обратился к своим подручным. — Гамба, я думаю, что в Рамгаре развелось слишком много жителей. От них нигде нет прохода, повсюду эти деревенские недоумки.

Разбойники разразились грубым хохотом.

— Ты не запугаешь меня, Габбар! — воскликнул юноша.

— Ого! Да он, оказывается, умеет разговаривать! — развеселился бандит. — Это хорошо.

Этот парень, кажется, решил держаться героем. Габбар не мог не отметить, что в последнее время таких храбрецов ему попадается все больше и больше. Жители деревни, кажется, забывают о страхе. Напрасно! Он сумеет напомнить им о том, что на свете есть смерть, и эта смерть зовется Габбар Сингх.

Интересно, будет ли этот мальчишка молить о пощаде? Габбар подошел поближе, чтобы заглянуть в его глаза. То, что он нашел в них, не слишком его обрадовало: никаких слез, никакой мольбы, никакого страха. Одна только ненависть и, может быть, еще презрение. Презирать его! Это уж слишком. А если бы этому парню в руки винтовку? Он бы не промахнулся, целясь в него, так ненавистного этим грязным крестьянам, всю жизнь ковыряющимся в земле, чтобы добыть горстку риса.

Габбар оглядел свое войско и вдруг подумал, что ни один из этих шакалов, вымазанных в крови по уши, не решился бы так спокойно смотреть в глаза своей смерти. Они умеют только убивать безоружных, подбирать падаль и лизать руки тому, кто сильнее их.

Они боятся его, сильного и не знающего пощады, — это основа его власти над ними. Он просто обязан быть жестоким, чтобы не развалилась эта кровавая армия, на знамени которой, будь оно у них, было бы написано: Трусливая стая убийц. Он даст им еще один пример своей силы, которая и заключается в жестокости, пусть смотрят и делают свои выводы.

— Что ж, может, отпустим его? — спросил он, оскалившись. — Передадим с ним послание жителям этой деревни, а то они в последнее время совсем от рук отбились. Пусть наш храбрый пленник передаст им послание от Габбара Сингха. Как вы думаете?

Разбойники молчали, выжидательно замерев: какую еще шутку выдумал их не знающий жалости главарь.

— Гамба! — рявкнул убийца. — Делай свое дело…

Виру с самого утра не находил себе места. Как магнитом, его тянуло в деревню, и Джай очень хорошо знал, что это за магнит. Они с Тхакуром пытались хотя бы в самом общем виде составить план следующей операции против Габбара. Сделать это было совсем непросто — Габбар не сидел на месте в ожидании нападения и не назначал дня и часа битвы. Ловить его в горах — задача не из легких, а лагерь разбойников, как показала разведка, проведенная накануне, был пуст. Кроме того, Тхакур послал человека в столицу штата к своим старым друзьям за боеприпасами, запас которых был истощен.

Ожидая, когда Джай закончит штабное совещание, Виру, полностью доверивший интеллектуальную часть боевых действий другу, слонялся по двору. Являться в деревню одному ему не хотелось, чтобы не давать соседкам Басанти еще один повод для сплетен. Неожиданно его внимание привлекло какое-то движение по дороге, ведущей из горного ущелья мимо усадьбы Тхакура в деревню. Действительно, это было странно: лошадь брела в деревню без седока, с каким-то перекинутым через седло грузом. Виру подошел к воротам, чтобы разглядеть все получше. Конь уже почти миновал усадьбу, но он все-таки успел понять, что именно принял за груз.

Привычной дорогой возвращаясь в деревню, лошадь несла к родному порогу бездыханное тело хозяина.

Виру вздрогнул, представив себе, что случится через несколько минут в каком-то мирном доме, где люди еще, должно быть, живут обычной жизнью, полной будничной суеты и тихих радостей. Они не знают, какое беспросветное горе несет им сейчас, повинуясь привычке и чувству голода, их вороной, устремившийся к дому.

Проводив коня взглядом, Виру позвал остальных — появление мрачного вестника смерти наверняка имело какую-то связь с Габбаром, а значит, все они — Тхакур, Джай и он сам — должны быть вместе с жителями Рамгара.

Через несколько минут они уже стояли на деревенской площади в плотном кольце людей, окруживших тело, которое уже успели снять с коня и положить на сорванную с чьего-то окна циновку вблизи колодца.

Еще несколько дней назад на этой площади танцевали и веселились девушки и юноши, среди которых был, возможно, и этот красивый молодой человек с мускулистой фигурой. Черты его лица что-то смутно напомнили Виру, но он никак не мог понять, что именно.

— Кто это? — спросил он шепотом у стоявшей рядом женщины.

— Рави, внук слепого Наччи, — ответила она так же тихо и приложила к глазам край сари.

Брат Басанти! Так вот к чьему дому вез горе вороной, вот на кого похож этот юноша, почти мальчик!

«— Я убью его, я убью его, — застучало у Виру в мозгу, — за Басанти, за этого несчастного слепого старика, пережившего внука, за Тхакура, за всю деревню, живущую в страхе, в унижении, с вечно опущенной головой!»

Он потянул Джая за рукав, и они вошли в центр круга, образованного застывшими рамгарцами. За воротом рубашки юноши белел край бумажного листа, и Виру, присев рядом с убитым, расстегнул пуговицы, бережно подняв красивую, как у сестры, голову. Джай взял лист и стал молча читать, но в эту минуту к нему подошел староста и, не говоря ни слова, властным движением вырвал бумагу из его рук. Старик не скрывал своей неприязни к этим наглецам, посмевшим коснуться убитого раньше, чем его родня или он, староста деревни, ее глава.

Да, это он управляет здесь всеми делами, вершит суд, делит наследство, разбирает ссоры, мирит, женит, да мало ли что еще. Это он здесь принимает решения, а не этот спесивый брахман Тхакур, который всю жизнь развлекался в городе, а под старость приехал сюда, чтобы смущать односельчан своими нелепыми затеями. Где это видано — объявить войну Габбару, да еще втягивать в нее село! Набрал каких-то бродяг на большой дороге! Зачем тогда полиция, государственная армия, правительство, наконец? И он, староста, тогда зачем, если всем здесь заправляет Тхакур и эти его вояки?

Пока староста читал привезенное убитым письмо, в круг вошла Басанти. По тому, как она шла, по застывшим глазам, по бледности лица Виру сразу понял, что она уже знает о постигшей ее беде. Басанти не бросилась к брату, не пала ему на грудь с рыданиями и проклятьями, она остановилась в двух шагах от трупа и застыла, непонимающе глядя на брата. Виру не решился к ней подойти сейчас. Он не знал, что можно сказать девушке, лишившейся когда-то матери и отца и всю свою любовь отдавшей брату, чтобы теперь потерять и его.

— Басанти! Басанти! Ты здесь? — раздался старческий голос.

Девушка вздрогнула и встала так, чтобы заслонить собой труп, будто хотела навеки спрятать его от приближающегося деда.

Он шел, высоко подняв перед собой палку — палку слепца — и звал внучку. Она подалась вперед, будто хотела отозваться, но из ее груди вместо слов вырвался только короткий хриплый стон, которого старик не услышал.

Рамгарцы расступились, чтобы пропустить старого Наччи туда, где ждало его тело несчастного внука. Они молчали, но особым слухом слепого он распознал в этой тишине надвигающуюся беду. Он остановился и дрогнувшим голосом спросил:

— Почему все молчат, что случилось?

Никто не посмел произнести ни звука. Басанти покачнулась и опустила веки, набираясь храбрости, чтобы обрушить на деда страшный удар — весть о смерти, но Виру пришел ей на помощь, желая избавить ее хотя бы от этой необходимости.

Выпрямившись, он сделал несколько шагов, отделявших его от слепцы — ему казалось, что никогда в жизни он не преодолевал такого тяжелого пути, — подошел к старику и протянул ему руку, за которую тот нетерпеливо ухватился.

— Пойдемте со мной, — сказал Виру глухим от волнения голосом.

— Я знаю тебя, ты Виру из усадьбы Тхакура, — радуясь, что завеса молчания прорвана, забормотал слепой. — Почему так тихо, сынок?

— Пойдемте со мной, — повторил Виру и, поддерживая старика, повел его к трупу.

— Куда? Куда ты меня ведешь? — заупрямился охваченный недобрым предчувствием Наччи и жалобно простонал: — Я ничего не понимаю.

Виру, удивляясь, как у него еще не разорвалось сердце, почти тащил его к убитому внуку. Наконец они достигли цели, и старик нащупал палкой тело, лежащее у его ног. Ноги его подкосились, палка выпала из рук, и он опустился рядом с трупом, встав на колени в дорожную пыль.

— Рави? — с ужасом произнес старик. — Рави?

Снова и снова он ощупывал лицо и руки лежащего перед ним в тщетной надежде на ошибку, но пальцы, ставшие за долгие годы слепоты его глазами, ясно сказали ему, кто был этот убитый мальчик посреди деревенской площади.

— Рави! — прокричал старик имя внука и кричал бы его еще долго, повторяя и повторяя нежные звуки дорогого имени, но из невидящих глаз хлынули слезы, прочертившие глубокую борозду в старческих морщинах, боль сжала горло и сделала неповинующимся язык.

От толпы отделилась высокая фигура, закутанная в серый плащ. Тхакур подошел к Наччи, повинуясь охватившему его порыву, толкнувшему одного деда, так недавно похоронившего внука, к другому, потерявшему его сейчас. Но инспектор не смог произнести ни одного слова утешения — он, как никто другой, знал цену таким словам. Разве нужны были слова ему самому в минуту горя? Разве слышал бы он и понимал их? В горе каждый человек один сражается с судьбой и только сам может одолеть свою беду, пережив ее, смирившись или не смирившись с нею.

Заметив Тхакура, староста рванулся со своего места. Этот наглец пришел сюда? Что ж, пусть полюбуется на то, к чему привели его непокорность и самомнение!

Он высоко поднял над головой белый лист и, размахивая им, как флагом, обошел кольцо хранящих молчание рамгарцев.

— Послушайте, что пишет Габбар, — сказал он, усмехнувшись, и в этой усмешке без труда читалось: вы не посчитались с умным человеком, который столько лет был для вас родным отцом, так вот смотрите, к чему привел вас новый кумир, этот выскочка Тхакур, которого обуяла жажда мести.

— «Жители деревни Рамгар, так будет с каждым из вас, кто посмеет поддерживать Тхакура, — староста обернулся и выразительно посмотрел на спокойное лицо соперника. — Обещаю, что смерть придет в каждый дом. Если вы хотите по-прежнему жить спокойно, завтра на рассвете передайте нам в руки двух подлых наемников Тхакура».

Услышав эти слова, крестьяне принялись о чем-то шептаться. Площадь наполнилась гулом спорящих голосов.

Виру с Джаем переглянулись. Им стало как-то не по себе в этом кольце людей, еще минуту назад казавшихся своими, а теперь, возможно, замышляющих принести их в жертву Габбару — ненасытному, как богиня смерти Кали, в вечной жажде крови высунувшей свой язык — ядовитый, как змеиное жало. Многие из этой толпы были бы не прочь купить себе спокойствие этой малой ценой — ценой их жизней.

Лишь Тхакур был спокоен. Он оглядел заволновавшуюся массу крестьян оценивающим взглядом: как будто отстраненно наблюдая за новыми проявлениями человеческой подлости, которой он успел наглядеться в жизни. И, как всегда, эта подлость была все такой же бессмысленной и недальновидной, как будто можно купить мир предательством. И зачем им нужен такой мир — мир страха, грозящего каждый день отовсюду, из каждой щели, в которую может протиснуться дуло габбаровской винтовки?

— «Неужели вам не жаль своих детей?» — дочитал староста и с особым чувством произнес имя, стоявшее под письмом: — «Габбар Сингх».

Староста победно поглядел на Тхакура, прикидывая, будет ли он раздавлен тем, что должно последовать за чтением этого письма.

Крестьяне не заставили себя долго ждать. Первым начал пожилой человек в темно-серой изношенной одежде. Он пришел сюда прямо с поля, не успев вымыть измазанные в земле руки.

— Послушай, Тхакур, — сказал он, прижимая к груди короткое древко мотыги, — Габбар может уничтожить всю деревню.

Тхакур обернулся к нему и, пройдя мимо отступающих при его приближении людей, посмотрел прямо в испуганные глаза застывших рядом с крестьянином дочерей.

— В этом мире справедливость стоит дороже всего, — сказал он, тщательно подбирая слова так, чтоб они дошли до каждого стоящего на этой площади. — И часто плата за нее — жизнь.

Он посмотрел вокруг и понял, что они слушают его, эти суровые крестьяне, их усталые жены, чумазые дети. Но что они думают о нем и о своей жизни вообще, намерены ли они мириться с Габбаром и дальше или все-таки решатся рискнуть своими жизнями ради справедливости.

— Тхакур! — обратился к нему исхудалый долговязый крестьянин, положивший руки на голову своего маленького сына, будто опасаясь, что кто-нибудь захочет отнять у него мальчика. — Мы — крестьяне, а не солдаты, жизнь наших детей нам дороже всего, — сказал он мягко и добавил: — Пойми это… и не осуждай.

— Да, мы крестьяне, — быстро ответил поворачиваясь к нему Тхакур. — Мы крестьяне, и страна наша всегда была крестьянской. Но когда кто-нибудь нападал на нас, посягал на нашу мирную землю, мы, крестьяне, брали в руки оружие и защищали свою родину. В наших жилах течет кровь борцов. Кровь борцов, а не трусов! — почти крикнул Тхакур.

— Какую пользу принесет кровопролитие? — покачав седой головой, спросил древний старик-сапожник. — Разум — тоже один из способов борьбы.

— Может быть, ты и прав, старик, — вздохнул Тхакур, — но поверь, что склонить головы перед злодеем — это скорее трусость, чем разум.

— Правильно! — поддержал кто-то из толпы под одобрительные крики тех, кто помоложе и чья гордость еще не успела поникнуть под давлением унизительной жизни.

Староста гневно посмотрел туда, откуда донеслись крики. Этот безумец вербует сторонников для своей глупой войны! Если так пойдет и дальше, он будет диктовать тут свою волю.

— Тот, кто не склоняет головы, рискует потерять ее, — сказал он, вложив в эти слова всю свою ненависть.

— Ничто не заставит меня склонить голову. Пока я жив, я буду с гордостью ее носить. Я буду бороться, чего бы это ни стоило, — ответил ему Тхакур.

Он не стал бы так выражаться, если бы говорил в эту минуту только со старостой, честолюбие и желание любой ценой сохранить власть которого были ему хорошо известны. Он говорил сейчас со всей площадью и давал ей клятву — клятву бороться и победить.

— Это твое личное дело! — закричал староста. — А что будет с нами, если они останутся в деревне?

Он махнул рукой в сторону Виру и Джая, все более неуютно чувствовавших себя под настороженными взглядами крестьян.

Виру решил, что пришло время и ему сказать то, что он думает.

— Габбар все равно не оставит вас в покое, — усмехнулся он, засовывая руки в карманы. — Но если вы считаете, что этим спасете ваших детей… Мы согласны.

В ответ на его слова Басанти охнула и закрыла лицо руками. Ее мир рушился на глазах: только что не стало брата, а теперь то же самое грозит человеку, которого в мечтах она уже видела спутником своей жизни. Его выдадут Габбару, чтоб спасти деревню со всеми этими трусами, живущими здесь. Они не в состоянии помочь себе сами, а теперь еще решили выдать тех, кто бескорыстно за это взялся. Что может быть отвратительнее неблагодарности и предательства?

— К нашему сожалению — это неизбежно, — не унимался долговязый. — Мы не можем больше нести такой тяжкий груз.

Люди вокруг молчали. Басанти с тоской перебегала глазами с одного лица на другое, чтобы убедиться — в этой деревне не осталось настоящих мужчин. Видно, ей придется самой сказать им, что она думает о их низости.

Но в эту минуту, будто не желая уступать это право женщине, поднялся ее старый дед и, выпрямив согнутую спину, спросил:

— Ну, кто это больше не может нести этот груз?

Он обернулся в сторону говорившего, будто хотел получше рассмотреть страдальца, и под тяжелым взглядом его слепых глаз долговязый поневоле отступил назад и спрятался за спины стоявших рядом.

— Знаете ли вы, какая самая большая тяжесть в мире? — продолжал старик. — Гроб с телом внука на плечах деда. Нет ничего тяжелее такого груза. И я, старый человек, несу его. А вы… Из-за одного несчастья готовы опустить руки.

Наччи покачал головой — в этом жесте была не укоризна, а только боль и стыд за всех тех, кто стоял, не проявляя никакого желания защитить свою честь и честь деревни, и ждал, когда староста и другие отдадут беззащитных людей убийцам.

— Братья! — голос Наччи зазвучал с такой энергией, как никогда со времен далекой молодости, будто судьба вернула ему немного сил, чтобы он смог совершить этот последний поступок человека и мужчины. — Лучше умереть с честью, чем жить с позором. Я потерял любимого внука, но все равно — прошу этих молодых людей остаться в нашей деревне. Если они согласятся жить среди таких, как мы…

Если бы посреди ясного дня грянул гром — это не произвело бы на рамгарцев такого впечатления. Старый слепой Наччи как будто открыл шлюз, в который хлынуло все хорошее, что было в его односельчанах, но что сдерживалось — страхом ли, обычной ли крестьянской осторожностью и ожиданием худшего, подражанием ли «здравому смыслу» тех, кому, как старосте, дана была над ними власть.

Со всех сторон полились на Джая, Виру и Тхакура выражения приязни, благодарности и даже восхищения. Их благодарили за то, что они вступили в войну не на жизнь, а на смерть с Габбаром, за то, что ставят интересы деревни выше своих, и еще за что-то, чего и не было, но что в это мгновение рамгарцы считали их реальными заслугами.

Никто и не обратил внимания, как, презрительно усмехаясь, ушел староста, всем своим видом показывая, что сделал все, что мог для предотвращения кровопролития. Вы были так глупы, что предпочли другого с его безумством — пожинайте же плоды своих решений без него. Кто поел соли — будет пить!

В пылу обуявшего рамгарцев раскаяния они были заняты только своими новыми героями. Как уводила Басанти своего деда, нетвердой походкой побредшего к дому, они тоже не заметили. Четверо парней осторожно внесли в дом труп и оставили родных наедине со своим горем.

А через два дня на деревенском шмашане, месте сожжения мертвых, у реки запылало сразу два костра — дед не смог пережить внука, боль оказалась непосильной.

Басанти стояла у каменной платформы, на которой догорали останки тех, кто составлял ее семью. Больше никого из близких у нее не было. Рядом с ней выстроилась наехавшая из разных мест родня, демонстрирующая всей округе обильные слезы. Басанти не плакала.

— Не знаю даже, кого больше жалко, деда или Рави, — задумчиво сказала она Виру, с трудом пробившемуся через ряды сопротивляющихся такому вторжению родственников.

— Что ты говоришь, полоумная! — зашикала на нее мансурская тетка. — Наччи жизнь прожил, в его годы умереть — счастье!

— Счастье? — с удивлением переспросила Басанти. — Я сама бы смеялась на его похоронах, как принято по обычаю, если бы Рави хоть на пять минут пережил его, но теперь?! Счастье — умереть в окружении детей и внуков — живых и невредимых. А так… Каково ему было знать, что сына нет, невестки нет, внук убит, а единственную внучку он оставляет одну?

— Одну? А я? — возмутилась тетка. — Завтра же переедешь ко мне, в мой дом!

— Нет, что уж вам точно не удастся, так это затащить меня в ваше сонное царство, — спокойно покачала головой Басанти.

Тетка ясно расслышала в ее тихом голосе нечто такое, что заставило ее прекратить всякие разговоры на эту тему.

«Все в этой семье — сумасшедшие, — с раздражением подумала она. — И кто только захочет жениться на этой ненормальной девчонке?»

Глава тридцать четвертая

Долгий век банды Габбара во многом объяснялся тем, что найти его в горах было совсем не так просто. Вот и на этот раз разбойники исчезли — то ли ушли развлекаться в соседний район, то ли отдыхали где-нибудь на новом месте так высоко в горах, что даже пастухи их не встречали. Покажись они хоть кому-нибудь, Тхакур узнал бы непременно — каждый, кто еще недавно думал лишь о своей шкуре, теперь считал долгом помогать ему, стать его глазами и ушами, если уж нельзя стать верной рукой, держащей оружие.

Потянулись спокойные дни, не бывшие в тягость ни Виру, ни Джаю. Басанти была в трауре, но все-таки Виру удавалось время от времени повидаться с нею. Она похудела и перестала смеяться, но он с каждым днем все больше и больше привязывался к ней и видел, что это чувство взаимно.

Джай тоже наслаждался покоем. Эта пора стала для него временем настоящего знакомства с Ратхой. Они встречались в усадьбе — то там, то здесь, всегда случайно, но неизбежно. Иногда перебрасывались несколькими незначительными словами. По обложкам книг, которые он видел у нее в руках, Джай понял, что она читает на хинди, урду и английском, и время от времени рекомендовал ей что-нибудь из виденного им в библиотеке Тхакура. Назавтра он неизменно замечал, что названная им книга исчезала с полки. Ему был приятен этот способ выражения внимания Ратхи к его советам.

Он вполне мог бы класть в эти книги записки для нее, но не хотел оскорбить ее такой вольностью. Вообще он старался быть как можно более тактичным с нею, понимая, в какое сложное положение она попала.

Джай не сомневался теперь, что и он Ратхе небезразличен, хотя и не ждал никаких выражений чувств. Он просто ощущал это и был счастлив, несмотря на все преграды, разделявшие их.

Как-то вдруг разговорившийся Рамлал рассказал ему, что когда-то Ратха была очень веселой девушкой, хохотушкой и любительницей песен. Он помнил ее еще девочкой в доме ее отца, куда ездил иногда вместе с Тхакуром.

— Мне больно смотреть, что с нею сталось, — сказал он, вздыхая. — Если бы вы только знали, сколько ей пришлось пережить!

Джай старался представить Ратху веселой — и не мог. Печаль, казалась, стала составной частью ее образа, как и белый шелк сари. Но как бы ему хотелось хоть раз увидеть ее веселой, смеющейся, поющей!

Однажды в разговоре с ним она чуть улыбнулась — чуть-чуть, капельку, но что это была за улыбка! Джай остановился, пораженный, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть ее, как диковинную птицу, случайную гостью этих мест. Поняв, в чем дело, Ратха привычно спрятался за край своего сари, но из памяти Джая, уже невозможно было стереть это удивительное ощущение — видеть ее улыбку.

На другое утро он проснулся, чувствуя себя каким-то обновленным, будто впереди его ждало что-то очень хорошее. В последний раз такое было с ним в детстве.

— Виру, я принял решение, — сказал он разлегшемуся на веранде Виру, по скучающему виду которого было ясно, что сегодня свидания с Басанти не предвидится.

— Что ты там еще придумал? — лениво отозвался Виру.

— Я придумал, что мне надо позаботиться о своей судьбе, — решительно произнес Джай.

— Это как? — оторопел его друг.

— Жениться. Так как родни у меня нет и женить меня на богатой некому; я рискну сделать это сам.

— Жениться? Ой, не могу! — рассмеялся Виру удачной шутке приятеля.

Чтобы Джай женился? Да где он найдет такую, чтоб ему понравилась — ведь у него такие требования к девушкам, что если какая и отыщется, чтоб им соответствовать, то она захочет не замуж, а преподавать в Делийском университете.

Но по серьезному лицу друга он скоро понял, что тот не шутит.

— Эй, ты что, и вправду решил жениться? — охнул Виру.

— Представляешь, Виру, у меня будет жена, которую я люблю, свой дом… У меня — свой дом! Это, наверное, удивительное чувство — иметь семью и дом, — мечтательно поднял глаза Джай.

— Нашел у кого спрашивать! Мне это чувство тоже незнакомо, — пожал плечами Виру. — Правда, сколько встречал женатых, что-то никто не удивлялся.

— Потому что они не понимают, у них всегда все было. Но у нас с тобой не было ничего, и мы-то поймем, можешь не сомневаться. У меня обязательно будет дом, семья, дети — много детей. — Джай говорил так, будто старался убедить самого себя в том, что такое возможно. — И все мы будем счастливы.

— Все-все-все, помолчи! — не выдержал Виру. — А теперь сядь и приди в себя. А ты хоть знаешь, что для женитьбы нужна по крайней мере невеста? Позволь узнать, кто она?

— Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду! — буркнул Джай, раздосадованный тем, что Виру так недоверчив.

— Ратха?! Эта женщина?! Ты что, с ума сошел?! — закричал Виру. — На что ты надеешься? Сюда сбегутся все брахманы мира и устроят тут дружный вой: замуж вдове? Да как это можно?! Вы презрели наши традиции, вы нарушили волю Бога! Пусть несет кару за грехи в предыдущей жизни! Они же съедят ее, тебя, а заодно и Тхакура. Кстати, он и сам не допустит!

— Послушай, Виру, что же, ей суждено всю жизнь носить траур? Посмотри, она же совсем молоденькая, разве она не достойна счастья? — принялся Джай горячо убеждать друга.

— Что ты мне это объясняешь? — продолжал кипятиться тот. — Я, что ли, против? Мне это можно не доказывать, как и тем, кто встанет стеной между вами, — они все равно не станут слушать!

— Я должен вернуть ей счастье, — убежденно сказал Джай. — Пусть попробуют меня остановить.

— Можешь не сомневаться, им это удастся, — усмехнулся Виру. — Будем надеяться, что они просто тебя остановят, а не сделают что-нибудь похуже.

— Что? Что похуже они смогут со мною сделать? — встрепенулся Джай.

— С тобой? Это бы еще ничего! С ней! — Виру махнул рукой указывая на окно Ратхи, в котором чуть-чуть колыхалась занавеска. — Они превратят ее жизнь в ад.

— Тхакур не допустит, — уверенно сказал Джай.

— Тхакур? — поразился Виру. — С чего это ты взял, что Тхакур станет тебе помогать? Он что, обещал тебе это?

— Нет, — ответил Дэв. — Но он не такой человек, чтобы мучить женщину. Если он не захочет помочь мне, то поможет ей.

Виру замолчал, потом вскочил и с яростью долбанул в столб носком ботинка:

— Ох и попались мы с тобой в этом чертовом Рамгаре! Один Габбар чего стоит, а тут еще эта любовь!

— Любовь, — усмехнулся Дэв. — Нам просто повезло, что мы сюда забрались. Я знал, что когда-нибудь мне повезет. Когда-нибудь повезет…

Глава тридцать пятая

Тхакур надолго застыл у окна, устремив взгляд в сторону гор. Дивные, величественные, окутанные белоснежной пеленой тумана горы — как он любил их когда-то! Мальчиком его возил туда отец — не для охоты, которую считал презренным и жестоким занятием, недостойным человека, а просто чтобы любоваться и наполнять душу счастьем, — так же, как возил к святым местам индуистов.

Потом он ездил туда с молодой женой, так и не успевшей стать старой, умершей при родах, подарив ему второго сына. Он показывал ей волшебные места своего детства, знакомил с древними пастухами, помнившими его мальчишкой. Такое трудно забыть. Но теперь горы стали для него символом поруганной красоты — с тех самых пор, как Габбар сделал из них логово смерти.

Каждый день отсрочки последнего боя с Габбаром тяжело давался Тхакуру, но рисковать понапрасну жизнью Джая и Виру ему не хотелось. Между ним и Джаем сложились особые отношения — Тхакур сам был немало удивлен, когда обнаружил, что испытывает симпатию к человеку, который еще недавно казался ему принадлежащим к чужому и враждебному миру.

Конечно, он понимал, что Джай и Виру — не обычные воры и мошенники из тех, кого он в большом количестве повидал за годы своей службы в полиции. Удаль, верность слову и даже благородство этой пары привлекали его с самого начала. Но он никак не ожидал найти в них некую сумму моральных качеств, которые всегда считал определяющими в облике достойного человека. Эти два завсегдатая тюрем оказались более порядочными людьми, чем многие из тех, кого он встречал в обществе.

Ему, как человеку не слишком молодому, не так просто было осознать этот факт, но еще более странным показалось то, что Джай был очень начитан и весьма образован. Задавать вопросы было не в характере Тхакура, но по случайно оброненным Джаем словам он составил себе некоторое впечатление о его прошлом. Как бы то ни было, у инспектора появился собеседник — а это было именно то, чего он так долго не находил в своем окружении. Джай не отличался многословием, как и сам Тхакур, впрочем, но его замечания всегда представлялись инспектору интересными, несмотря на то, что он нечасто мог с ними согласиться. Он предложил парню пользоваться своей библиотекой, которую собирали еще его предки, да и он немалую часть зарплаты тратил на старинные рукописи — свою давнюю страсть. Кроме того, с Джаем можно было играть в шахматы — игру, не требующую интенсивного общения, но хорошо отвлекающую от тяжелых мыслей.

Однако общение с Джаем имело и свои сложности. Первой из них было то, что тот временами напоминал Тхакуру его младшего сына, и это болью отдавалось в душе старика. Кроме того, Тхакур прекрасно понимал, что его ждут серьезные проблемы, связанные с Ратхой. Уяснив однажды, что между его невесткой и Джаем протянулась невидимая, но уже крепко связывающая их нить, он все более убеждался, что она не прервется сама собой и ему предстоит принимать непростые решения.

Первым его чувством было возмущение — Ратха, вдова его сына, так быстро забыла об убитом муже, прекрасном, умном, необыкновенном юноше. Но потом он чуть ли не силой заставил себя отрешиться от отцовского эгоизма и посмотреть на дело глазами беспристрастного судьи.

Ратха знала своего мужа слишком мало, чтобы успеть полюбить его по-настоящему. Конечно, они с ее отцом не были такими уж ретроградами, чтобы знакомить своих детей только на их свадьбе. Они устроили им несколько коротких встреч под присмотром старших, так, чтобы они немного освоились с тем, что скоро станут мужем и женой. Дети нравились друг другу, родители, знакомые целый век, были рады этому браку — и он был решен. Потом короткие недели вместе — и вот Ратха осталась вдовой. Мог ли он с чистой совестью требовать от нее любви к умершему? Тхакур-отец сказал бы: да. Тхакур-судья, становившийся по мере осознания ситуации все больше Тхакуром-адвокатом, не взял бы на себя смелость осудить ее, тем более что он знал, чувствовал своим знаменитым чутьем, так часто помогавшим ему отличить ложь от правды, что Ратха совершенно не способна на недостойные поступки.

Что ж, сказал он себе, Бог отнял у нее мужа, оставив меня, его отца, ее опорой и поддержкой в жизни. Я не могу стать ее тюремщиком — а значит, палачом.

Это решение далось ему с невероятным трудом. Тхакур был воспитан в почитании традиций и обычаев предков и верил, что именно здесь хранится выработанная веками мудрость, которая получена детьми готовой — в виде заповедей. Вся его жизнь, атмосфера дома и окружения способствовали укреплению в нем этой веры.

Но сейчас речь шла не просто о нарушении древнего запрета. Если бы все это случилось с чужой, незнакомой ему женщиной, он, не задумываясь, сказал бы, что все должно идти так, как решили боги. Но Ратха… Она не была ему теперь чужим, безразличным человеком. Он успел оценить ее и, быть может, Понять. А значит, просто не мог не желать ей счастья. И это счастье зависело от него, от его воли.

Впервые для Тхакура вошли в противоречие его привязанность к традициям и благородство, изначально присущее его натуре. Он отдал бы все, чтобы избежать этого, но у него не было выбора, Оставалось принять решение, и он принял его.

Однажды утром он велел запрягать коляску и попросил Рамлала найти Ратху. Когда она подошла к нему, Тхакур сказал ей:

— Собирайся, дорогая, мы едем к твоему отцу.

В ответ на ее удивленный взгляд, он быстро добавил:

— Ты знаешь, зачем.

Ратха почувствовала, как ее щеки заливает горячий румянец, и молила Бога, чтоб Тхакур не заметил этого. Но он не стал наблюдать, какое впечатление произвели его слова, и сразу же прошел к себе — готовиться в дорогу.

В коляске никто из них не произнес ни слова. Смущены были оба, и молчание казалось единственным спасением. Понемногу мысли унесли их обоих далеко от выжженной, как тент над лавкой старьевщика, дороги на Мансур.

Тхакур вспоминал своих сыновей — еще маленькими, забавными детьми, их беспокойные игры, шалости, смешные словечки, первые ошибки и удачи. Он думал тогда, что ему не слишком повезло в жизни, ведь он потерял жену, его дети росли без матери. Он не знал в то время, что такое потерять все, — и был несчастен. Ах, если бы вернуть хотя бы день из этой чудесной поры, когда он мог обнять детей, прижать их к себе и не отпускать.

Ратху же просто лихорадило от мысли, что ее жизнь может измениться. Она не смирилась со своей долей, но привыкла к тому, что другой у нее не будет. И вот теперь двое мужчин — Джай и Тхакур — задумали такой поворот. Неужели им удастся спасти ее, вырвать из цепких лап одиночества?

Она знала, что Джай влюблен, но Тхакур… Его участия в этом деле она никак не ожидала. Он не только не стал препятствовать намерениям Джая, но даже стал ему помогать. Но почему? Ведь он совсем не из тех, кому безразличны обычаи. Ради нее? Но ведь он — отец и по-человечески должен хотеть, чтобы кто-то скорбел вместе с ним о его сыне. Или по-человечески — значит, иначе? Значит, когда понимаешь, что тебе самому не вынырнуть из своего горя, нужно попытаться вытолкнуть того, кто тонет рядом, чтобы он успел схватить ртом немного воздуха и, может быть, остаться жить?

Да, она хотела жить, любить, ласкать детей. Неужели это возможно для нее?

Вот и знакомая с детства улица, каменная изгородь, ворота. Навстречу по дорожке идет отец, удивленный неожиданным визитом. Он рад ее видеть, но как он сдержан в проявлениях своих чувств. Его ширвани застегнут на все пуговицы, так же, как он сам.

Сидя в уютной гостиной, обставленной еще матерью Ратхи по тогдашней столичной моде и не претерпевшей никаких изменений за все эти годы, они ведут неторопливый разговор, построенный по строгой схеме: сначала обмен приветствиями, потом вопросы о здоровье и благополучии чуть ли не всех членов рода, потом действительно интересные каждому из них новости и уж только потом речь пойдет о самом важном, ради чего и затеяна эта встреча.

Ратхе отец ни сказал ни слова, только чуть прижал ее к себе и сразу оттолкнул, заглянув в глаза дочери вопрошающим взглядом. Она отвела глаза, и он не стал настаивать на ответе.

Она не принимала участия в разговоре мужчин, сразу ушла поздороваться со слугами, заглянуть в свою девичью комнату, посидеть немного в кабинете брата. Жаль, что его нет. Она чувствовала бы себя более защищенной в жизни, если бы он был рядом. Но он в Англии, учится, у него своя судьба — и, даст Бог, ему повезет больше, чем сестре.

Что же они решат? Отец не согласится, ни за что не согласится нарушить обычай! Он любит ее, она не сомневается в этом, но есть вещи, немыслимые для него. К тому же его положение, его репутация, которой он так дорожит, — он не допустит, чтоб все это оказалось в опасности. Ведь каждый из его врагов и даже друзей сможет, сказать ему: посмотри на свою дочь, с твоего согласия она презрела наши традиции, как можешь ты после этого учить других людей, как им жить, судить их, решать их участь. Конечно, по закону государства она вольна выйти замуж после смерти мужа, но что значат законы в стране, живущей по обычаю?

Ратха не могла больше оставаться в неведении. Она спустилась вниз, на соединенную с гостиной веранду. Мужчины увидели ее — она не желала подслушивать, пусть знают, что она слышит.

— Вы собираетесь нарушить наши обычаи. Что скажут люди, господин Тхакур? — неуверенно произнес отец.

Ратха поняла, что пришла как раз вовремя. Ее судьба решалась в этот момент.

Тхакур не спешил с ответом, как бы подбирая слова, способные выразить то, что он чувствовал:

— Знаете, господин Шринивас, есть люди, которым выпадает счастье прожить всю жизнь в полном соответствии с заветами наших предков. Раньше я завидовал им и хотел прожить так же, но годы научили меня кое-чему. Я работал, много ездил — да если бы даже сидел дома, все равно не смог бы вести полноценную жизнь, если бы множество раз не переступал через законы брахманства. Хотя бы с едой — у меня не было матери, жены, дочери, даже тетки, а ведь ортодоксальный брахман может есть пищу, приготовленную только их руками. Я ел то, что мне давали, что готовили слуги, повара в отелях и вообще неизвестно кто. Я высоко ценю принципы вашей жизни, но уверен, что и вам случалось нарушать такие запреты. А сейчас у меня нет рук, и что бы я делал, если бы старик Рамлал не кормил меня, как аскета-дигамбара или младенца?

Тхакур встал и зашагал по комнате из угла в угол.

— Видите ли, мир изменился вокруг нас, и мы не можем жить по-прежнему. И если, мы поступаемся традициями в мелочах — ежедневно, ежечасно, потому что иначе нельзя, — то как мы должны вести себя, когда речь идет о судьбе и счастье человека, дорогого нам? — горячо произнес Тхакур и добавил уже мягче и тише: — Я знаю, что такое одиночество. Человек не должен жить один, ему нужна семья. Неужели мы, боясь людской молвы, будем так жестоки к Ратхе? Что мне делать, если совесть и чувство справедливости входят в противоречие с обычаем? Повиноваться обычаю? Что ж, я готов, если речь идет о моей судьбе. Но если о судьбе другого, зависимого от моей воли человека?..

Тхакур остановился и перевел дыхание. На лбу его выступили мелкие капельки. Было видно, что каждое слово дается ему с трудом, что он вкладывает в свою речь слишком много передуманного, выстраданного им за долгое время несчастья.

— Ратха должна снова вернуться к жизни. Вот почему я приехал к вам. Вы ее отец, и вам решать, что делать, но она должна быть счастлива, она это заслужила, — заверил свои слова Тхакур и сел в кресло, как будто ему тяжело стало стоять.

Он выглядел таким усталым, как будто был совершенно измучен недолгой речью. Ратха впервые подумала о том, что он уже очень немолод и, может быть, только неистовое желание возмездия придает ему силы.

Отец молчал. Ратхе казалось, что в нем идет непростая внутренняя работа, а может быть, даже борьба с собой и всей своей стройной системой мира, в котором нет места слабостям, желаниям, ошибкам, а все люди переходят улицу только в положенных местах.

Нет, он не возьмет на себя ответственность, подумала Ратха.

Она не ошиблась, но все-таки он удивил ее.

— Господин Тхакур, что я могу ответить? — произнес он задумчиво. — Теперь она ваша дочь…

Запрета не было, он давал Тхакуру право распоряжаться ее жизнью вместе с полной ответственностью за, это решение и за ее дальнейшую судьбу. Но сам… Нет, он не захотел принять на себя бремя решений и все те последствия, которые может иметь этот шаг.

Ратхе больно было это услышать. Ее отец не сказал ни слова в поддержку счастья дочери, уступая другому сделать это за него.

Но Тхакур был не из тех, кто боится ответственности. Он строил свою жизнь совсем по-другому.

— Благодарю вас, — сказал он, поднимаясь. — Наверное, нам пора подумать о дне свадьбы.

О дне свадьбы! Она свободна! У нее будет семья, муж, дети!

Ослепительная, как солнце, радость обрушилась на нее, наполнила все ее существо сияющим светом, в котором робким, еще слабым ростком пробилось, наконец, ее будущее.

Глава тридцать шестая

Гигантский багровый диск солнца тускло светил сквозь пелену пыли, окрашивая красные фигуры пятерых вооруженных всадников, неспешно едущих по тропе, вьющейся по вершине каменистой гряды. Пятеро головорезов из банды Габбара возвращались после налета. Они разграбили небольшую деревушку, заброшенную в глухой долине, вдали от дорог и городов. Все мужчины работали в поле, на террасированных участках, засеянных рисом. По деревне разносился смешанный запах кипящего тростникового сока и горящих в костре метелок тростника — это варили сахар.

— Тут нечего брать, кроме горячих лепешек, — проворчал один из бандитов.

— Габбар приказал наведаться сюда, — ответил другой, с завязанным глазом, — а уж если он приказал, ты будешь грабить даже голых в бане.

Проехав вдоль серебристо-голубого пруда, в котором отражались белые ватные облака, они промчались по узкой улице, нарушив деревенскую тишину грохотом выстрелов.

Добыча оказалась действительно невелика. Они выгребли все ценное, что нашли в единственной лавке, набили седельные сумки и беспрепятственно покинули деревню, заглянув по пути в несколько наиболее зажиточных с виду домов. Лишь в одном из них, когда одноглазый попытался ворваться в зенан — женскую половину дома, они встретили вооруженное сопротивление. Какой-то трясущийся старик выстрелил в него из ружья и промахнулся. Одноглазый со смехом разрядил в старика револьвер, вышиб ногой дверь, но никого не нашел — распахнутые настежь окна еще дребезжали стеклами.

— Эй! — крикнул один из бандитов. — Эти полоумные крестьяне бегут сюда со своими мотыгами!

— Ладно, поехали, — нехотя сказал одноглазый. — Не стоит тратить патроны по пустякам.

Солнце быстро поднялось в зенит, словно отскочивший от земли ослепительно белый мяч. Жара обрушилась, раскаляя металлические части конской сбруи и оружие, так что на них больно было смотреть. Всадники покачивались в седлах медленно бредущих коней. Они возвращались в свое логово, не ожидая никакой опасности в этих пустынных краях, где кроме камней и колючек ничего не было, даже животные избегали забредать сюда.

— Посмотрите, что там внизу? — негромко сказал один из разбойников, протягивая руку в направлении небольшой лощины.

На земле, лицом вниз лежали двое убитых, неестественно разбросав ноги и подвернув под себя руки, словно зажимая раны. Ветер трепал запорошенные пылью волосы, вздувал пузырями выцветшие рваные рубашки.

Спустившись в лощину, всадники осторожно приблизились, оглядываясь по сторонам — нет ли засады? Вокруг никого не было видно.

— Там какая-то бумага, — сказал толстый бандит, перекрещенный патронташами.

— Что ты болтаешь, какая еще бумага? — недовольно рявкнул одноглазый.

Действительно, за поясом убитого трепыхался окровавленный клочок.

— Прочти, что там написано, — приказал старший, поправляя повязку на глазу.

Толстый нехотя сполз с седла, брезгливо вытащил бумагу и стал читать, запинаясь на каждом слове:

— «Габбар Сингх! За одного убитого тобой мы убьем четверых!» — Поглядев на одноглазого, он повторил: — Четверых! Хорошо, что нас пятеро…

— Не болтай глупостей, — буркнул старший. — Их там всего двое, Габбар раздавит их. Лучше посмотри, кто убит. Хозяин не прощает, когда убивают его людей.

Поддев лежащего носком запыленного сапога, толстяк перевернул его и удивленно выпучил глаза — на него смотрел ствол револьвера. Это было последнее, что бандит увидел. Виру нажал на курок и тут же ожил второй убитый — Джай. Он вскочил, выпуская пулю за пулей во всадников. Через несколько секунд все было кончено. Всхрапывающие лошади носились по лощине, вместо лжеубитых на земле валялись четыре трупа, как и было обещано в записке.

— Был еще пятый, — тихо сказал Джай.

Виру направился к вросшему в землю валуну, одним прыжком вскочил на него. За камнем спрятался последний из отряда, раненный в плечо. Увидев Виру, он бросил оружие и поднял руки, морщась от боли.

— Мы решили тебя помиловать, — сказал подошедший Джай. — Иди к своему хозяину и расскажи все, что увидел. Пусть он знает, что мы своих слов на ветер не бросаем.

Скомкав бумагу, Габбар отбросил ее в сторону, круто развернулся на каблуках и подошел к раненому. Тот стоял, понурившись, держась ладонью за простреленное плечо. Главарь остановился перед ним, смерил оценивающим взглядом, как бы прикидывая — а не добить ли этого вояку? Потом перевел налитые кровью глаза на четыре трупа, привязанные к седлам, и решил, что его потери, пожалуй, и так слишком велики.

Заложив руки за спину, он пошел мимо стоящих в ряд четырех коней с убитыми бандитами, как бы принимая парад мертвецов. Габбар с профессиональным интересом оглядывал пулевые отверствия, отмечая, что на каждого было истрачено всего по одному или два патрона.

— Так, так, — с тихой угрозой вымолвил главарь, — значит, они объявили мне войну, мне — Габбар Сингху! Мы еще посмотрим, чья возьмет! — Присев на камень, хлестнул по нему накрученным на кулак ремнем. — Давно мне не попадались достойные противники. Да, я получу большое удовольствие, когда покончу с ними, а потом мы сожжем дотла эту проклятую деревню. Габбар Сингх никому ничего не прощает! — взорвался главарь. — Никогда!

Державшийся из последних сил на ногах раненый бандит вдруг покачнулся и рухнул на камни.

— Уберите эту падаль! — приказал главарь, довольный впечатлением, которое произвели его слова.

К упавшему подбежали двое бандитов. Они схватили его за руки и потащили по земле, не заботясь о том, как он при этом себя чувствует.

Габбар подошел к лошади, сдвинув труп, достал из седельной сумки свежую лепешку, привезенную из деревни, и стал с аппетитом есть, обдумывая планы мести. Вскоре на лице его появилось довольное выражение.

— Эй, где наш лазутчик? — крикнул он, швыряя недоеденный кусок лепешки. — Где Гупта?

— Я здесь! Только что вернулся из Рамгара, — угодливо согнулся маленький человечек с неприметной внешностью, одетый, как зажиточный крестянин. Это был опытный разведчик. На счету Гупты было не одно ограбление, совершенное по его наводке. Тихий, серый, как мышь, он бродил повсюду, все вынюхивал и выведывал. Пройдя незаметно по какой-нибудь ярмарке, он исчезал, а потом туда вдруг наведывались бандиты, без лишних поисков вытряхивая деньги из карманов расторговавшихся крестьян. Он всегда приносил ценные сведения, и сейчас работал в Рамгаре, отложив все дела.

— Ну, что там происходит? — спросил Габбар. — Я думал, тебя уже повесили на площади. — Он громко рассмеялся.

Увидев хорошее настроение хозяина, Гупта захихикал и, сложившись пополам, забормотал на ухо:

— Кое-кто на меня косился, заметили, что я чужак, но я успел все разведать.

Склонившись еще ниже, лазутчик стал что-то нашептывать главарю. Тот заулыбался, довольный услышанным, и хлопнул его по плечу с такой силой, что Гупта чуть не упал.

— Молодец! — похвалил его главарь. — Хорошо, что тебя не повесили — ты достоин принять такую честь из рук своего хозяина.

Гупта угодливо захихикал, расценив это как удачную шутку.

— Смотри, — вдруг помрачнел Габбар, — если ты ошибся, я сам о тебе позабочусь. Откуда ты это узнал?

— Подслушал, командир. Сведения совершенно точные, можете не сомневаться.

Лазутчик даже немного оскорбился, когда его заподозрили в плохой работе. Он был шпионом по призванию, если бы даже ему не платили за службу, Гупта делал бы свое дело из любви к искусству.

— Смотри, отвечаешь головой. Слишком много у меня развелось бездельников, которые даже не могут вовремя нажать на курок, — главарь презрительно посмотрел на четырех убитых. — Уберите их, — закричал он вдруг, так что надулись жилы на бычьей шее. Габбар поморщился — ветер потянул в его сторону. — Они и после смерти мне досаждают.

Разбойники поспешили выполнить приказ командира. Тот подозвал к себе нескольких самых лучших воинов:

— Отправляйтесь в Рамгар! Если не выполните задание, пощады не ждите…

Утро обещало прекрасный день. Виру вышел на каменные ступени, ведущие из усадьбы в деревню. Жизнерадостно потянувшись, он посмотрел на ряды домов, крытые пальмовыми листьями, а кое-где и черепицей, на светлые завитки дымков, поднимающихся от домашних очагов. Босоногий мальчик гнал по улице стадо коричневых коз, усердно подстегивая их хворостиной, женщины в простых скромных сари несли латунные кувшины с водой, проскрипела повозка, запряженная серо-синим буйволом со сбитым рогом.

— Хорошо! — воскликнул Виру, вдыхая свежий воздух. Никогда раньше он не жил в деревне — там для него не было работы, и теперь с удовольствием привыкал к сельской жизни.

Ему все здесь нравилось. Люди в Рамгаре жили спокойной размеренной жизнью, если не считать набеги бандитов. Они знали, что им делать, как жить без суеты, не растрачиваясь на мелочи. Здесь ценились простые радости жизни — люди радовались плодородному дождю, хорошему урожаю. Все это было так не похоже на город, что Виру часто сравнивал, и все больше сравнения его оказывались в пользу деревни.

Размышляя над этим, он шел по центральной улице и наткнулся на пандал — временный тент на бамбуковых шестах, еще не убранный после недавней свадьбы. В центре пандала обычно ставится богато украшенный шатер для новобрачных, но шатра уже не было, а на его месте сидел задумчивый Джай, который даже не заметил приближения друга. Виру легко догадался, о чем он размышляет под свадебным тентом. Подняв с земли гладко обструганную палку, весельчак тихонько постучал по бамбуковой подпорке. Джай вздрогнул и рассеянно посмотрел на друга, будто не узнавая.

— Эй, Джай, ты чего нос повесил?

— Да так, — вяло ответил Дэв, не желая распространяться и рассказывать о своих переживаниях, чтобы не забивать голову другу. Но Виру отличался редкой беззаботностью и его нелегко было смутить.

— Все думаешь, согласится ли Тхакур отдать за тебя Ратху или нет? Как я тебя понимаю, уважаемый жених…

Друзья тяжело вздохнули, помолчали немного. Но Виру был не из тех, кто способен долго вздыхать и печалиться. Он предложил Джаю простой способ определить свою судьбу:

— Давай бросим монетку. Орел — да, решка — нет.

Дэв даже не стал отвечать на несерьезное предложение. Он вскочил с места, хотел что-то сказать, но сдержался. Виру с интересом посмотрел на друга, никогда еще он не был таким раздражительным. Да, видимо, несчастная любовь портит характер. Догнав идущего по улице Джая, пошел рядом с ним, помахивая хворостиной.

— Послушай, Виру, — вдруг сказал Дэв, мечтательно глядя на мирный деревенский пейзаж, — если Тхакур согласится, давай останемся в Рамгаре?

— А, ты угадал мое желание! — обрадовался весельчак. — Я тоже думал об этом. Ну ее к дьяволу, прежнюю жизнь! — воскликнул он, поскользнувшись на свежей коровьей лепешке. — Лучшие годы мы провели в тюрьмах, — проговорил Виру, отойдя к забору, где была погуще трава. — Вот получим награду, — он тщательно обтер подошву испачканного ботинка, — купим участок, построим дом и будем обрабатывать землю… Только я не знаю, как ходить за плугом!

— Ничего, научился стрелять, как снайпер, научишься ходить за плугом.

— Верно, Джай, жизнь — она всему научит, — степенно проговорил Виру, довольный тем, что может поддержать такой философский разговор. — Я уже все продумал: вот женюсь на Басанти, у нас появятся дети — двое или трое, — толстые щеки Виру стали еще толще из-за блаженной улыбки. Он очень любил детей, и они отвечали ему тем же, бегая за ним, как за своим приятелем. — Я уже и имена малышам придумал! Вот я приду после работы домой, усталый, голодный, и спрошу у жены: «А где мои дети?» А она ответит, — тут Виру постарался заговорить писклявым голосом, каковым, по его мнению, говорят женщины: — «Они ушли к дяде Джаю, он им рассказывает интересные сказки!»

— Что? — возмутился Джай, включаясь в игру. — Это почему ты посылаешь своих детей ко мне? Я что им — нянька?

— Но ведь ты же знаешь, — жалобно проговорил приятель, — что я не могу запомнить ни одной сказки, а ты много читал, много знаешь всяких историй. Помнишь, ты рассказывал одну в тюрьме, я даже запомнил…

— О чем это? — заинтересовался Дэв.

— Ну, о том парне, который попал в тюрьму по доносу, там познакомился с брахманом из соседней камеры, который завещал ему свои сокровища, и потом начал мстить своим обидчикам.

— А, да. Это ты запомнил. Обычно ты не помнишь даже то, что было вчера.

— Нет, нет, я помню. Вчера мы встречались с Басанти и я обещал ей прийти к озеру сегодня утром…

— Ну вот, видишь! — укоризненно покачал головой Джай. — Ты уже забыл о своем обещании.

— Ой! — хлопнул себя по лбу Виру, будто надеялся этим освежить свою память. — Я погиб!

— Лучше беги туда скорее, к озеру, иначе точно погибнешь — Басанти девушка серьезная, шутить не будет. — Несмотря на грустные мысли, Джай все-таки развеселился, представив, как небольшого роста девушка отчитывает огромного Виру, а он стоит, потупившись, и не смеет ей возразить. Впрочем, подумал Джай, может быть, это и хорошо — с таким безалаберным парнем, как Виру, надо иметь крепкий характер и терпение, иначе с ним трудно управиться.

Глядя вслед другу, бегущему с неожиданной резвостью, Дэв улыбнулся терпение, это хорошо, но главное — любовь, без нее все теряет свой смысл.

Глава тридцать седьмая

В прозрачной зеленоватой воде сверкнула радугой стайка быстрых рыбок, спутав мысли Басанти. Она тихо засмеялась. Наблюдая за ними, опустила в теплую воду ладонь с накрашенными ногтями. Рыбки развернулись разом, как по команде, и прыснули в глубину. По гладкой поверхности пошли круги, превратив отражение девушки в сверкающую под солнцем рябь.

Девушка была одета в нежно-розовое сари с золотой каймой, в красное чоли. В крыло носа продето тонкое золотое кольцо с матовой жемчужиной, красиво убранные волосы украшены пахучими белыми цветами жасмина, длинные серьги, браслеты на руках и ногах. Ей можно было хоть сейчас выходить замуж, надо было только окрасить хной ступни ног и ладони, поставить на лоб красную тику — знак счастья, надеть на пальцы ног серебряные обручальные кольца — и Басанти была бы готова, согласно обряду, обойти вокруг священного костра.

Однако ее избранник вовсе не торопился. Девушка нахмурила брови и сердито хлопнула ладонью по воде. Пусть только появится этот разгильдяй! Заставил ее ждать столько времени!

Она представила себе, как у них с Виру появятся дети — вот ведь будут шалуны и непоседы! Толстые мальчишки и девчонки, с ними будет много хлопот, но какими же они вырастут?

Поверхность воды вновь разгладилась, и задумавшаяся Басанти увидела в ней страшную картину — несколько вооруженных до зубов всадников со зверскими лицами. Не веря своим глазам, она обернулась, и все ее самые ужасные догадки подтвердились — это были разбойники из банды Габбара, и они приехали именно за ней.

— Ну, здравствуй, красавица, — сказал один из разбойников, молодой парень, поигрывая блестящим кинжалом — кирпаном. Оскалив плотные белые зубы, он приглашающе указал кинжалом на свое седло. — Садись ко мне, мы тебя покатаем, останешься довольна.

Его приятели разразились громким грубым хохотом. Девушка попыталась проскользнуть мимо лошади, но парень подал ее вперед, так что Басанти чуть не упала.

— Куда же ты спешишь? — прохрипел длиннобородый разбойник, угрожающе подняв плеть из буйволиной кожи. — Неужели ты хочешь, чтобы мы попортили твое личико?

— Что вам от меня надо? — вскрикнула девушка.

Этот вопрос еще больше развеселил разбойников, оценивших его, как удачную шутку. Однако их жертва не собиралась сдаваться.

— Отпустите меня! Что я вам сделала? — с отчаянием взмолилась Басанти. Она пыталась выиграть время — вот-вот должен был прийти Виру, он бы разбросал всех бандитов, сбросил бы их в озеро. «Ну где же он? — лихорадочно думала девушка — Виру, где ты? Неужели ты не чувствуешь, что твоя Басанти в беде?»

— Что ты там бормочешь? — ухмыльнулся длиннобородый. Он решил, что девчонка смертельно напугана, страх парализовал ее, и теперь она будет легкой добычей. Так оно, обычно, и происходило, но на этот раз им попался упорный противник.

Басанти поняла, что помощи ей ждать неоткуда, да и бандитам уже надоела игра.

— Ну-ка, садись ко мне! — сказал молодой, вновь напирая своей лошадью.

— Это почему к тебе? — возмутился длиннобородый. — Девчонка сядет ко мне — я здесь старший!

— Я сам себе старший, — процедил сквозь зубы парень, угрожающе взмахнув кирпаном.

Длиннобородый положил руку на рукоятку револьвера, прикинув, что не сможет достать противника плетью.

Воспользовавшись назревающей ссорой, Басанти проскользнула между лошадьми и побежала к своей повозке. Она благодарила Бога за то, что не стала распрягать свою белую любимицу, и та паслась на лужайке, запряженная в двуколку.

— Помогите! — закричала на бегу девушка, надеясь все еще на Виру.

Белая лошадь повернула голову на крик хозяйки. Будто догадавшись, что та в беде, лошадь начала разбег. Догнав ее, Басанти на ходу вскочила в повозку, на четвереньках пробралась к своему месту.

— Быстрей! Спасай свою хозяйку!

— Стой! — заорали бандиты, увидев, что добыча ускользает от них.

Ссорящиеся на время отложили свои разногласия и устремились в погоню. Длиннобородый все-таки ожег плеткой лошадь противника.

Двуколка неслась по редкому сосновому лесу, подпрыгивая на узловатых корневищах. Дорога в деревню была отрезана, и Басанти ничего не оставалось, как спасаться по пустынной дороге, ведущей в горы. Разбойники скакали следом за ней. Один из них выпалил из ружья, но длиннобородый свирепо рявкнул:

— Немедленно прекратить! Приказано взять живой!

Неподалеку от дороги паслось стадо коз, щипавших сухую низкорослую траву. Выстрел переполошил их, и мальчик пастух еле собрал испуганное стадо. Из-за поворота вылетела повозка и промелькнула, словно молния, скрывшись в облаке поднятой пыли. Мальчик успел рассмотреть нарядную девушку, нахлестывающую лошадь, он узнал Басанти. Лицо девушки искажал ужас. Пастушонок сразу понял, что за ней кто-то гонится. Он забежал за стадо и лег на землю. Проскакавшие разбойники не заметили его — это спасло ему жизнь.

Запыхавшийся Виру прибежал к озеру. Еще издали он увидел, что на их обычном месте — на каменных ступенях, уходящих в воду, никого не было. Несчастный влюбленный решил, что Басанти его не дождалась. С отчаяния он собрался броситься в воду, чтобы если не утопиться, то хотя бы выкупаться и освежиться после пробежки по жаре.

Гулкий звук выстрела заставил его привычно насторожиться. Стреляли где-то на дороге, за сосновой рощей. Вдруг страшная догадка пришла ему в голову. «Не может быть!» — ахнул Виру. Словно охотничий пес, он обежал вокруг и увидел еле заметные на сухой траве следы подкованных копыт. Это подтвердило его худшие опасения. Виру бросился к дороге с такой скоростью, будто и не бежал раньше.

На его счастье, лесом проезжал знакомый крестьянин на лошади, он уступил ее без лишних разговоров. У Виру не было С собой оружия, но это не имело никакого значения — он был готов сражаться с бандитами голыми руками. Пришпорив каблуками лошадь, смельчак поскакал по дороге, на который четко отпечатались следы двуколки.

Лес быстро кончился. Размахивая руками, по обочине бежал мальчик пастух, что-то выкрикивая. Виру натянул поводья, остановил коня, взвившегося на дабы.

— Разбойники гонятся за Басанти! — прокричал мальчишка. — Их пятеро!

— Куда они поехали?

— В сторону гор. Торопитесь, они ее догоняют!

Белая лошадь словно чувствовала, как много зависит от ее резвого бега. Разрисованные колеса то и дело налетали на камни, сердце Басанти замирало, когда двуколка пролетала над дорогой, но повозка пока выдерживала удары.

— Стой! — выкрикнул молодой бандит, догоняя девушку.

Выждав, когда он поравняется с двуколкой, Басанти изо всех сил хлестнула его кнутом по лицу. Бандит еле удержался в седле, схватившись за рассеченный лоб, и стал отставать.

— Помогите! — кричала она, но местность впереди была совсем уже пустынной. Здесь никто не мог ей помочь.

Хлестнув еще одного разбойника, Басанти чуть не выпала на повороте — колесо налетело на камень, зловеще затрещало. «Долго оно не продержится», — подумала девушка, пытаясь выправить на проселок, но разбойники загоняли ее на бездорожье, отрезали путь к спасению.

Бешеная скачка продолжалась. Длиннобородый бандит решил зайти не сбоку, где можно было получить удар кнутом, а сзади. Догнав повозку, он ловко прыгнул в нее и стал ползти к девушке, радостно скаля зубы и протягивая к ней грязные руки. Басанти не растерялась. Оглядевшись по сторонам, она сняла один из двух стеклянных фонариков и с размаху стукнула бородатого по голове.

— Убирайся прочь!

Не ожидавший такого приема разбойник вывалился из повозки. Басанти хозяйственно поставила фонарь на место, и в эту минуту колесо наскочило на обгоревший пень, затрещало и отвалилось. Некоторое время двуколка еще ехала, накренившись, потом перевернулась. Постромки оторвались, лошадь понеслась дальше… Басанти вылетела из повозки, ударилась о землю и потеряла сознание.

Пыльный извилистый след то исчезал с дороги, то появлялся. Виру понял, что разбойники загоняют девушку. Долго она не продержится, да и повозка, конечно, уступает в скорости привычным к погоне скакунам. Когда он увидел сломанное колесо, слабая надежда на спасение Басанти рухнула, как перевернутая повозка, которую он заметил под откосом. Колесо на повозке еще продолжало слабо крутиться, значит, они не успели далеко уйти.

Узкая тропа вела во владения Габбара. Она петляла между острыми высокими скалами, похожими на вылезшие из земли клыки чудовища. След украденной Басанти давно уже был потерян, но Виру знал, где ее искать.

Проезжая мимо близко сошедшихся скал, он вынужден был пригнуться, и тут ему на плечи свалился человек, тяжело дышащий чесноком и бараньим жиром. Виру сумел удержаться в седле. Неимоверным усилием он перебросил разбойника через голову, так что тот с хрустом упал на камни, сбил конем другого и пнул третьего, выбежавшего с саблей. Пока Виру сражался, один из головорезов зашел сзади и, не спеша размахнувшись, ударил его прикладом по голове.

Свет в глазах Виру вдруг ярко вспыхнул и погас, словно наступила ночь. Цепляясь из последних сил за гриву лошади, он свалился на землю. Следующий удар вышиб из него остатки сознания.

Глава тридцать восьмая

На стоянке такси, в тени огромного раскидистого платана, отдыхали водители. Одни лежали на плетеных чарпаях, другие сидели прямо на асфальте, покуривая дешевые бири, свернутые из целого табачного листа. Неподалеку приткнулась стайка помятых «амбассадоров» с желтыми крышами. Пракеш подошел к старшему по стоянке — пожилому сикху с длинной седой бородой и в огромном тюрбане.

— Куда прикажете, сахиб? — поинтересовался старший.

— В центр, — ответил Пракеш, угощая его сигаретой.

— О, а табак-то у вас не местный… Видать, издалека приехали? Вы в первый раз в нашем городе? — спросил словоохотливый старик.

— Да, я долго здесь не был, — рассеянно сказал пассажир, оглядывая раскаленную улицу, — долго учился, и вот теперь вернулся.

Сикх одобрительно заулыбался, сверкнув белым, несмотря на почтенный возраст, полумесяцем зубов:

— Это очень хорошо, сахиб, что вы вернулись в родные места. Человек должен помнить свою родину, какой бы она ни была.

Старший по стоянке не прочь был бы побеседовать с приезжим, но работа есть работа. Выкурив сигарету в несколько мощных затяжек, он растер ее подошвой плетеной сандалии и зычно крикнул:

— Эй, Нанак!

На зов никто не отозвался. На повторный призыв с лежанки встал, улыбаясь и зевая одновременно, бородатый очередник, сикх, как и почти все таксисты. Как истинный представитель воинственного братства, он имел все пять отличительных знаков посвященного сикха — никогда не стриженные волосы и бороду, на правой руке стальной браслет, гребень в волосах, плотные короткие штаны и даже небольшой кинжал, выглядывающий из-под длинной рубахи навыпуск.

Нанак лениво подошел к своей машине, приглашающе открыл дверцу, и тут Пракеш увидел, что таксист оставил свой, «амбассадор» на самом солнцепеке. Усевшись на сиденье, Нанак включил счетчик, укрепленный снаружи, и обжег себе пальцы. От этого он окончательно проснулся, опять улыбнулся и вторично пригласил пассажира в раскаленное пекло салона, выглядывая из окна веселым демоном.

— В центр, — бросил Пракеш.

Подложив под себя купленную на вокзале газету, чтобы не обжечься, пассажир принялся разглядывать шумную яркую толпу.

В приоткрытые окна врывался горячий воздух, но все-таки он был на несколько градусов ниже, чем в машине. Однако таксиста это совершенно не беспокоило. Небрежно положив руку на баранку, словно он не имел никакого отношения к управлению, Нанак непрерывно болтал, улыбался, подкручивал усы, оглядывался на проезжавшие машины необычной модели, весело подтрунивал над обгоняемыми моторикшами, не обращая никакого внимания на дорогу и чудом уворачиваясь от встречных лихачей, которые приветствовали его радостными гудками.

— Центр, сахиб, — осклабился таксист, — куда поедем дальше?

— В полицейское управление.

— О, я сразу догадался, что вы из полиции, хотя и в штатском, — сказал Нанак, бегло оглядывая серый ширвани с длинным рядом белых пуговиц, который был на его пассажире. — А по вашему маленькому чемоданчику видно, что вы еще не нажили никакого имущества, значит, вы только что окончили училище и едете за назначением, я угадал?

— Тебе бы не в такси работать, а в полиции, — удивился Пракеш проницательности парня.

Тот весело рассмеялся:

— Нет, это не для меня, сахиб. Я люблю поспать, а вам часто приходится работать и по ночам… — Он нажал на сигнал, испустивший душераздирающий звук, и встречный скутер, летевший прямо в лоб, вильнул в сторону, проскочив между «амбассадором» и повозкой, запряженной парой белых горбатых волов с развесистыми рогами.

— Приехали, сахиб! — воскликнул таксист, лихо подруливая к высокому зданию с многочисленными подъездами, из которых выходили озабоченные люди. — У них как раз обед. Может, желаете пока осмотреть город?

— Нет, спасибо.

Пока он расплачивался с веселым таксистом, к дверцам машины подбежало несколько босоногих ребятишек. Тот, кто добежал первым и открыл дверцу, получил в награду от пассажира мелкую монетку. Сияя белозубой улыбкой, мальчишка приложил монетку ко лбу в знак благодарности и бросился к следующему автомобилю.

— Желаю успеха! — выкрикнул Нанак на прощанье. — Надеюсь, вы переловите всех жуликов!

Пракеш вошел в прохладный Вестибюль, справился у дежурного, где находится нужная ему комната, и поднялся на второй этаж. Заботливо начищенная табличка гласила, что здесь расположился кабинет майора Бахрата. Он вежливо постучал и, повернув медную ручку, вошел в просторную комнату. За столом сидел щуплый мужчина с грозно закрученными усами. Он что-то быстро писал в огромную тетрадь. Окна были закрыты плотными шторами, ни один звук не проникал с улицы, лишь тихо поскрипывал пропеллер кондиционера под потолком, гоняющий прохладный воздух.

Пракеш остановился посредине кабинета, и лишь тогда майор поднял голову, будто только что заметил посетителя.

— Инспектор Пракеш прибыл в ваше распоряжение после окончания училища для продолжения службы, — четко, по уставному отрапортовал полицейский.

— А, слышал, слышал… — Майор встал, вышел из-за стола. — Вы тот самый неподкупный сержант, которого отправили на учебу? — спросил он с оттенком иронии.

Бахрат оказался неожиданно маленького роста. Поравнявшись с высоким Пракешем, он недовольно нахмурился и опустился в кресло.

— Вы, конечно, рассчитываете остаться в управлении? — поинтересовался майор, просматривая документы новичка. — Что ж, — ответил он сам себе, — у вас прекрасный аттестат, и вы имеете на это право…

— Нет, господин майор, я бы хотел направиться в сельские районы.

— Ах вот как! — с облегчением воскликнул Бахрат, откинувшись в огромном кожаном кресле. — Похвально, похвально… Не часто встретишь Такое рвение среди молодежи. Впрочем, ведь вы далеко не новичок в полицейской профессии. Если не ошибаюсь, вы служили в свое время под началом знаменитого инспектора Тхакура. — Майор хмыкнул. — Наверное, он вас многому научил?

— Да, господин майор, я старался брать пример с лучшего инспектора управления.

Ответ нового инспектора пришелся явно не по вкусу майору. Он захлопнул аттестат, бросил его на стол и испытующе посмотрел в глаза Пракеша:

— Вижу, вы усвоили его уроки… Ну что же, я, так и быть, удовлетворю вашу просьбу и направлю вас, куда вы просите. Кажется, вы ведь выходец из тех мест?

— Да.

— Ну, не буду вас больше задерживать…

В гулком коридоре Пракеш обошел какого-то инспектора в аккуратной отутюженной форме и направился было к выходу, как вдруг его хлопнули по плечу.

— Ты что, загородился, не узнаешь старых знакомых?

Он вгляделся в улыбающееся лицо инспектора и с радостью воскликнул:

— Джавад, ты?!

— Я, старина.

— Я тебя не узнал — пополнел, стал солидным…

— Да, когда я был помощником Тхакура, то был стройным, как чинара.

— Еще бы, столько миль мы проделали в седле. Ночи без сна в засадах… Да, было время… А что теперь делает инспектор?

— Ты разве не знаешь, какое несчастье с ним случилось?

— Знаю. Но я знаю Тхакура — он не останется в стороне от схватки.

— Да, ты прав. Я как-то нашел для него двух уголовников. Не знаю, зачем они ему понадобились, вопросов я не задавал, но слышал, что эти ребята здорово пощипали банду Габбара и чуть ли не поймали самого главаря.

— С этим бешеным волком трудно справиться.

— Уж не собираешься ли ты с ним покончить? — удивленно спросил Джавад.

— Он будет первым, кого я арестую.

— Ну ты даешь! — только и нашел что сказать изумленный инспектор. — Хорошо, я сейчас иду на срочное совещание, потом, надеюсь, встретимся, поговорим. — Уже удаляясь по коридору, Джавад выкрикнул: — Да, поздравляю тебя с повышением по службе!

Закончив дела в городе, Пракеш засобирался в родные края. Поезд уходил через час, и инспектор потратил это время на посещение храма Басавы.

Он вошел в мощеный камнями двор святилища; выложенный из желтых плит песчаника храм светился под яркими солнечными лучами. Внутри было прохладно. Пряный аромат горящих палочек агарбатти слоился сизым туманом. На возвышении восседал сам каменный Басава в образе быка, по обе стороны — уменьшенные копии его изваяния. Украшенная сандаловой пастой статуя была облеплена цветами и листьями бильвы, еще мокрыми от воды. Это не удивительно, ведь к Басаве часто приходят крестьяне из ближайших деревень, чтобы попросить у него дождя. И Пракеш попросил у него дождя — очистительного ливня, который смыл бы всю нечисть с этой многострадальной земли.

Глава тридцать девятая

Пракеш недолго пробыл в родных краях. Майор Бахрат, большой любитель всяких смотров, слетов и прочих мероприятий, позволяющих пустить пыль в глаза начальству, вызвал его на совещание. Тема была очень актуальной: «Искоренение преступности путем перевоспитания».

Войдя в огромный гулкий зал, инспектор увидел, что первые ряды были уже заняты работниками управления. Они отличались тщательно выглаженными мундирами, зеркально начищенными ботинками и, самое главное, на коленях у каждого лежал открытый блокнот, в который они готовились записывать мудрые мысли начальника. Пракеш посмотрел на свою запылившуюся после долгой дороги обувь и пожалел, что не успел заглянуть к чистильщику.

Через несколько минут на трибуну взошел майор Бахрат. Неторопливо разложив бумаги из объемистой папки, он откашлялся, рассеянно взглянул куда-то вдаль и начал доклад, обильно уснащенный цифрами, цитатами, ссылками на выступления президента:

— Наше управление добилось больших успехов в деле перевоспитания преступников. Нами перевоспитано: три карманника, два хулигана, один аферист, пятеро бродяг…

Пракеш почувствовал, что его клонит в сон, незаметно для себя он задремал. Громкие аплодисменты заставили инспектора вздрогнуть. Открыв глаза, Пракеш увидел сходящего с трибуны майора. На лице начальника читалось удовлетворение от выполненного долга — задачи поставлены, теперь осталось отрапортовать высшему руководству о новом почине, открывающем невиданные горизонты: экономятся койко-места в тюрьмах, меньше расход питания для осужденных, больше времени инспектора могут проводить не в засадах и перестрелках, а в воспитательных беседах.

Выходя из зала, Пракеш вновь встретил Джавада.

— А, вот и ты, дружище! — воскликнул Джавад. — Ты слышал? Какой изумительный доклад! Какие горизонты раскрываются в нашем деле!

На лоснящемся лице его сияла радость будущих побед. Глядя широко открытыми глазами на Пракеша, он постучал согнутым пальцем по блокноту со своей, вытесненной золотом фамилией.

— Ну, а ты как? Все гоняешься по горам за разбойниками? Так быстро одичаешь, лучше почаще заглядывай в управление — вот где кипит жизнь!

— Нет, эта жизнь не по мне. Я привык разговаривать с бандитами и убийцами не с трибуны.

— Да, ты стал каким-то консерватором, — осуждающе покачал головой Джавад.

— Зато ты очень изменился, Джавад. Ты стал совсем другим человеком. Когда здесь работал инспектор Тхакур…

— Опять ты об инспекторе Тхакуре! — досадливо поморщился собеседник. — Конечно, я благодарен ему за то, что он помог мне освоить азы профессии, но пойми, его время уже ушло! Лезть под пули — разве это геройство? Упорный, кропотливый труд по перевоспитанию личности преступника — вот настоящая доблесть!

Пракеш понял, что с ним бесполезно спорить, да его собеседник и не собирался продолжать разговор. Озабоченно посмотрев на массивные золотые часы, он воскликнул:

— О, извини! Мне пора, я еще не успел составить график отчетности за текущий период. Ну, заходи, не стесняйся — как-никак мы коллеги, хотя и с разными методами, но задача-то ведь у нас одна — искоренение преступности!

Выкрикивая еще что-то на ходу, Джавад исчез за стеклянными дверями с мерцающей золотой табличкой «Хозяйственное управление».

С грустью посмотрев ему вслед, Пракеш вздохнул и пошел прочь из управления.

В душном после прошедшего ливня воздухе пахло прибитой пылью, тонким ароматом цветущих растений. Закурив сигарету, Пракеш двинулся в сторону центральных улиц. Он решил воспользоваться случаем и кое-что купить в городе.

— Господин офицер! — звонко закричал чумазый мальчишка с деревянным ящиком, подвешенным на ремне через плечо. — Разрешите, я почищу вам ботинки, и вы будете выглядеть, как генерал!

Рассмеявшись, инспектор остановился. Мальчишка мигом подставил ему ящик, вытащил оттуда пару щеток и принялся лихо ими орудовать, напевая между делом песню из последнего фильма с Капуром в главной роли. Пракеш смотрел на него с улыбкой — когда-то и он вот так же бегал по улицам с деревянным ящиком, в котором хранилось немудреное имущество уличного сапожника. С детства ему пришлось помогать семье, в которой, кроме него, было еще пятеро, и он вынужден был перебраться в город к дальним родственникам. Пракеш хотел учиться, а в селе невозможно было получить хорошее образование. На медные деньги он продолжил учебу. Кое-кто из ровесников поглядывал искоса на его бедную, хотя и чистую, безукоризненно выглаженную одежду, морща нос от запаха ваксы, въевшийся в уличного чистильщика, но Пракеш не обращал на это внимания. Стиснув зубы, он упорно стремился к своей цели.

Мимо его внимания прошли обычные развлечения, переживания и впечатления, которыми жили его более благополучные товарищи. Он не принимал участия в дружеских вечеринках, проводя время за книгами, и ровесники стали считать его надменным и нелюдимым гордецом, но это не ожесточило Пракеша. Он знал, что лишь упорный труд поможет ему, сыну простого крестьянина, выбиться в люди.

Пракеш видел изнутри жизнь трущоб, многие обитатели которых, задавленные нищетой, становились на путь преступлений. Почти каждый из них имел столкновения с блюстителями порядка, и все они ненавидели полицейских. Он же хотел стать слугой Закона, чтобы помочь людям изменить их жизнь. Пракеш понимал, что существует явная несправедливость — эти люди работали не разгибаясь с утра до ночи, но жили и умирали в жестокой бедности, значит, их кто-то обкрадывает! Он мечтал поймать этого вора.

— Блеск! — воскликнул мальчишка, прервав воспоминания инспектора.

Ботинки, действительно, сверкали, как зеркало. Щедро вознаградив чумазого мастера, Пракеш потрепал его по кудрявой голове. Он очень любил детей, но обзавестись собственными все как-то не получалось — то время, которое молодые люди тратили на ухаживания и свидания, Пракеш проводил сначала в учебе, потом в работе.

— Приходите еще на нашу улицу, — дрогнувшим голосом произнес мальчишка. Он не привык к такому обращению со стороны клиентов, норовивших бросить ему монету помельче.

Глава сороковая

— Здравствуйте, сахиб! — раздался веселый голос за спиной Пракеша.

Он обернулся и увидел «амбассадор» с желтой крышей, из окна которого выглядывал улыбающийся таксист. Инспектор сразу узнал его:

— Нанак!

— Да. Я рад, что вы меня запомнили. Садитесь, пожалуйста, в машину.

— Спасибо, Нанак, мне здесь недалеко.

Таксист внезапно посерьезнел. Подкручивая длинные усы, он открыл дверцу:

— Мне нужно поговорить с вами, господин полицейский. Вы здесь новый человек, и мне кажется, вам можно доверять, не то что этим взяточникам.

Внимательно посмотрев на таксиста, Пракеш глухо сказал:

— Это серьезное обвинение. Вы можете ответить по закону за такие слова.

— Извините, сахиб, кажется, я ошибся.

Захлопнув дверцу, Нанак собрался было отъехать, но инспектор, взглянув по сторонам, окликнул его:

— Не спешите! Подвезите-ка меня к железнодорожной станции.

Дребезжащий «амбассадор» покатил по мокрому асфальту. С минуту они молчали, потом сикх заговорил:

— В городе разбойник из банды Габбара.

— Что?

— Я видел его собственными глазами!

Нанак похлопал по рукоятке кинжала, высунувшейся из-за пояса.

— Я бы сам поймал этого бандита, да он скрылся там, куда я не мог попасть.

— Постой-ка! Давай все по порядку. Откуда ты знаешь, что видел разбойника? Да еще из банды Габбара?

— Долгая история, — сикх вывернул руль, проскочив между двумя грузовиками, между которыми, казалось, не протиснулся бы даже мотоциклист.

— Эй, притормози! — воскликнул Пракеш. — А не то мы врежемся куда-нибудь!

Машина остановилась у тротуара. Нанак выключил мотор, и продолжил свой рассказ:

— Когда-то я проезжал по дороге близ Мансура вместе со своим отцом. Мы знали, что места там опасные, но надеялись, что нам повезет и мы спокойно доедем до города. Однако путь нам преградила банда. Их было трое. Мой отец хлестнул лошадь и передал мне вожжи, а сам выхватил из-под сиденья ружье и стал отстреливаться. Разбойники пришпорили коней и погнались за нами. Пули свистели над моей головой, одна из них сбила тюрбан, но и отец стрелял метко — одного бандита он убил, под другим подстрелил коня. Оставшийся огромный уродливый головорез ранил нашу лошадь в ногу, она захромала и вскоре не смогла бежать. К несчастью, у отца кончились патроны. Бандит тоже не стрелял. Он догнал повозку соскочил с коня и набросился на нас с кинжалом. Раненая лошадь опрокинула повозку, меня придавило, и я лежал со сломанной ногой, глядя, как сражается отец, выхвативший свой кинжал. Это был жестокий бой — головорезу удалось нанести отцу удар в бок, но он стиснул его руку и в ответ полоснул разбойника по щеке. Тот вырвался и убежал. Потом, когда мы подобрали его пистолет, оказалось, что оружие заклинило — иначе мы были бы мертвы.

— И что же было дальше? — спросил Пракеш, прервав внезапно наступившее молчание.

— Вчера я встретил огромного человека со шрамом во всю щеку — это был тот самый разбойник!

— Но почему ты решил, что он из банды Габбара? — спросил инспектор.

— На пистолете было выбито это имя. Видимо, он наградил его за особые заслуги.

— Значит, вчера ты видел этого человека. Почему же не задержал?

— Я же говорил, он скрылся.

— Где?

Бросив на собеседника быстрый взгляд, Нанак ответил глухим голосом:

— В доме начальника полиции!

— Что?

— Да, да! Я хорошо знаю этот дом, приходилось подвозить как-то жену начальника, она мне о многом рассказывала, очень болтливая женщина.

— Но этого не может быть! — воскликнул инспектор, пытливо вглядываясь в лицо сикха.

— Это правда.

— Но почему же ты никому не сказал об этом? Тогда разбойника арестовали бы на месте?

— Что вы! — таксист всплеснул руками. — Если уж сам начальник полиции тайно принимает у себя бандитов, то кому же из его подчиненных можно верить? Нет, все подкуплены, всюду взятки! Поэтому-то я и рассказал вам. Вы человек новый, может быть, вам удастся хоть что-то сделать, чтобы остановить этих преступников! Вы правильно сказали, что из меня получился бы хороший полицейский — за время работы я повидал немало людей и научился разбираться в пассажирах с первого взгляда. Когда подвозил вас, то сразу подумал, что вы — честный человек.

— Хорошо, Нанак, ты правильно сделал, что рассказал мне это. Я хочу спросить тебя: не боишься ли ты? Не испугаешься ли ты помочь мне изобличить начальника полиции, ведь он очень большой человек?

Сикх презрительно усмехнулся, схватившись за рукоятку кинжала:

— Мой отец учил меня ничего не бояться! Я бы сам поймал этого разбойника, если бы он не скрылся за дверями дома.

— И хорошо, что так вышло. Зато теперь мы сможем захватить их врасплох, если, конечно, он тебя не заметил.

— Нет, что вы. Я даже не успел выйти из машины.

— Хорошо, Нанак, а теперь поедем, ты покажешь мне этот дом.

За высокой чугунной оградой, в тенистом саду на английский манер расположился белый двухэтажный дом начальника полиции, больше похожий на дворец. Украшенный многочисленными башенками, колоннами и верандами, дом, казалось, кичился роскошью, сияя мрамором под ослепительным солнцем, которое отражалось в зеленоватой воде огромного бассейна позади него. Здесь, укрытая от посторонних глаз высокими пальмами, отдыхала в приятной прохладной тени жена начальника полиции — пухлая, изнеженная женщина, не снимающая бриллиантовых украшений даже во время купания. Ее красивое, но чуть расплывшееся лицо, не выражало ничего, кроме сытого самодовольства. Она никогда не задумывалась над тем, на какие деньги построено все это великолепие! Конечно, смутные догадки, что честным трудом такое богатство трудно заработать, мелькали в ее голове, но она не любила много думать о всяких пустяках, гораздо важнее решить, какое сари подойдет к новому изумрудному гарнитуру.

Все это Пракеш изучил до мельчайших подробностей, разглядывая дом в бинокль. Он расположился по соседству, в небольшой платановой роще, примыкающей к реке. Отсюда он мог наблюдать за домом майора Бахрата.

День проходил за днем, но никто из похожих на человека, обрисованного Нанаком, не появлялся в доме. Инспектору становилось все сложнее выкраивать время для слежки, и вот однажды ему повезло.

Это был обычный день. Понаблюдав за тем, как жена майора причесывает свою собачку и завязывает ей бантики, Пракеш решил, что на сегодня хватит. Он выкурил последнюю сигарету и уже собрался было уходить, как вдруг заметил гостя. Огромного роста мужчина шел по дорожке к дому, Наполовину скрытый цветущими розовыми кустами. Он явно старался пройти незамеченным, закрывая концом тюрбана лицо. Внезапный порыв ветра взметнул его, и Пракеш отчетливо увидел безобразный шрам на щеке громилы. Это был, несомненно, он — связной Габбара!

Вытащив из кармана револьвер, инспектор откинул барабан и проверил патроны. Оружие было заряжено. Что касается наручников, то они висели под пиджаком на поясе. «Пора действовать!» — решил Пракеш.

Озираясь и закрывая лицо, из неприметной садовой калитки вышел огромный мужчина и только ступил на тропинку, проложенную вдоль ограды, как сзади него вырос инспектор.

— Не двигаться! — грозным голосом приказал Пракеш. — Руки вверх!

Не говоря ни слова, разбойник кошкой метнулся в сторону, но полицейский догнал его и ударил рукояткой револьвера. Тюрбан смягчил удар. Громила отмахнулся, не глядя, разбив в кровь лицо Пракеша. Это вывело инспектора из себя, он безжалостно ткнул стволом револьвера в живот бандита. Тот согнулся, и сразу же получил еще один удар по голове. Даже такие страшные для обычного человека удары не причинили особого вреда бандиту. Он даже не потерял сознания. Но пока громила ворочался на земле, пытаясь подняться, Пракеш успел надеть на него наручники.

— Все, — прохрипел он, пытаясь отдышаться, — сопротивление бесполезно!

Чтобы его слова лучше дошли до разбойника, он приставил к его боку револьвер.

— Отпусти! — прогудел бандит. — За что ты меня арестовываешь?

— По тебе давно виселица плачет, — ответил полицейский, — ты можешь выбирать прямо сейчас — или расскажешь все о связях майора с бандой, или я отправлю тебе обратно в дом, но оттуда ты живым уже не выйдешь. Бахрат уберет тебя, как единственного свидетеля.

Разбойник соображал достаточно быстро:

— А если я заговорю, что это меняет?

— Я отвезу тебя в окружную тюрьму, там майор тебя не достанет, и помогу избежать виселицы, как явившемуся с повинной.

— Хорошо! — воскликнул бандит. — Я согласен, я все расскажу! Только, смотри, не обмани!

Глава сорок первая

Голова Басанти кружилась после удара о землю, она еле стояла, а тут еще солнце пекло, превращая воздух в дрожащее марево. Габбар сидел в тени скалы, с интересом наблюдая за пленницей. Если его план сработает, вскоре здесь должен появиться один из наемников Тхакура или, что скорее всего, сразу оба. Ожидание затягивалось, и Габбар решил немного развлечься — сегодня хороший день.

— Эй, Гамба! Ты не знаешь, как жители Рамгара растят своих дочерей? — Главарь встал и лениво подошел к девушке. — Они вырастают такими хорошенькими. — Он обошел вокруг нее. По отвратительной физиономии Габбара расплылась сальная улыбка. — Посмотрите только, какие стройные ножки, какая фигура!

Девушка пошатнулась. Вокруг нее стояли ухмыляющиеся головорезы, на их свирепых лицах не было никакой жалости.

— Я ее хорошо знаю, командир, — крикнул Гамба. Он стоял на огромном камне, охраняя вход в лагерь. Главарь приказал всем быть наготове — он не любил неожиданностей. — Вы бы посмотрели, командир, как она танцует! Лучше нее нет во всем Рамгаре!

— Да? — удивился Габбар. — Это хорошо. Вот мы и посмотрим на ее искусство. — Он взял девушку за плечо. — Ну, продемонстрируй нам, как ты танцуешь!

Басанти отдернула руку. Это рассердило разбойника. Он привык к тому, что его боялись, дрожали при одном имени, а пленница, которая и на ногах-то не стоит, даже не испугалась знаменитого Габбар Сингха.

— Хватит ломаться, — прошипел главарь, — ты разве не знаешь, кто я такой? Не знаешь, что я делаю с непокорными? Я могу снять с тебя твою нежную кожу, понятно? Никто еще не смел идти против Габбара! Ты покоришься мне и будешь делать все, что я тебе прикажу!

Злодей схватил девушку за волосы, так что она вскрикнула от боли, и попытался поставить ее на колени.

— Не смей! — раздался гневный крик.

Несколько разбойников вели скованного цепями Виру, с трудом его удерживая.

— А, — ухмыльнулся главарь, — ты наконец пожаловал. Заставляешь себя ждать!

— Виру! — воскликнула девушка.

— Постой, не торопись, — сказал Габбар, отшвырнув ее, — еще успеете наговориться. На том свете!

— Басанти!

Пленный рванулся к любимой, и даже оковы не смогли удержать его порыва: отлетел в сторону один разбойник, сжимая в руках ненужную цепь, другой повалился навзничь, закрывая разбитое лицо.

— Басанти! — неистово кричал Виру.

Он взмахнул цепью, набросившиеся было головорезы рассыпались, кто куда. Виру, как тигр, прыгнул к Габбару, и ничто, казалось, не могло его остановить. Главарь уже чувствовал, как свистящая цепь раскраивает ему голову. Быстрая звериная реакция спасла его и на этот раз. Молниеносно выхватив револьвер, Габбар, однако, не стал стрелять в нападающего — понял, что смерть придет к Виру лишь после того, как он убьет его.

— Стоять! — заорал Габбар. — Стоять! Я убью ее! — главарь приставил дуло револьвера к виску девушки. — Стой! Иначе я прострелю ей голову!

Виру замер на месте — убийца переиграл его, и нет другого выхода, как бросить оружие. Увидев замешательство пленного, какой-то ловкий бандит подскочил к нему и изо всей силы ткнул стволом винтовки в живот.

Несчастная Басанти видела, как на упавшего любимого набросились бандиты, словно стая шакалов, и принялись катать его ударами сапог.

— Прекратите! — взмолилась она.

— Ему полезно будет вправить мозги, — рассмеялся Габбар, убирая револьвер, — может быть, хотя бы перед смертью поумнеет.

Некоторое время он с одобрением смотрел на избиение. Заметив, что девушка в отчаянии закрыла ладонями глаза, подскочил к ней, схватил за волосы и приподнял ее:

— Смотри! Смотри и запоминай, что бывает с теми, кто пытается оказать сопротивление Габбару! — Лицо главаря страшно исказилось, превратившись в чудовищную маску. — Я могу забить до смерти твоего жениха!

— Прекратите, — еле слышно пробормотала Басанти, закатывая глаза перед обмороком. Но злодей не собирался так быстро заканчивать свое развлечение.

— Эй, хватит! — отдал он приказ. — Вы убьете его! — Бандиты послушно остановились. — Привяжите этого парня, нашу подружку облейте водой, а то ей стало душно!

Разбойники подхватили Виру, мотающего головой, подтащили к двум каменным столбам со вделанными чуть выше человеческого роста кольцами, и привязали, как когда-то Тхакура, с трудом приподняв тяжелое тело.

На Басанти вылили ведро воды. Она открыла глаза, захлебываясь. Мутные струи растекались с шипением по раскаленной земле. Виру был так избит, что и на него пришлось плеснуть из ведра, только тогда он очнулся и посмотрел на любимую, ободряюще улыбнувшись ей разбитыми губами.

Терпеливо ожидающий Габбар, прихлебывая холодный щербет; подошел к пленному.

— Ты часто огорчал меня, — вкрадчиво сказал убийца, мягко прохаживаясь перед пленным. — Ты досаждал Мне, вместе со своим дружком расстраивал мои планы… Теперь этому пришел конец. Слышишь ты? Конец! — Злобно расхохотавшись, Габбар приказал своим подручным: — Поставьте эту девчонку на ноги, пусть ей будет хорошо видно!

Разбойники быстро выполнили команду. Где-то в горах, совсем рядом, послышалось протяжное воронье карканье. Черная птица сорвалась со скалы и закружила над лагерем, вскоре к ней присоединилась другая, и вот уже целая стая зловещих предвестниц смерти захороводила в выжженном небе.

— Пусти ее, — пробормотал Виру.

— Что? — приложил ладонь к уху главарь. — Что ты сказал? Я тебя не слышу, — издевательски ухмыльнулся он. — Ты хочешь о чем-то меня попросить?

— Отпусти… девушку… — выдавил пленник.

— Ах вот как, ты просишь меня отпустить эту красотку! Уж не влюблен ли ты в эту ведьму?

Виру дернулся, но цепи держали его прочно, распяв между столбами.

— Ты самый большой негодяй, которого я видел!

— И никогда не увидишь!

Подняв остро отточенный тесак, прислоненный к столбу, убийца взвесил тяжелый клинок, прикидывая, куда ударить. Он решил ударить в шею возле ключицы.

— Да, — вслух размышлял Габбар, — с одного раза не получится. Справа, слева, а потом еще раз справа, и ты станешь гораздо короче…

Покосившись на Басанти, главарь не спеша поднял тесак. Встретив твердый взгляд пленника, он рассвирепел и вскрикнув:

— Получай! — опустил стальное лезвие.

— Нет!

Голос Басанти прозвучал с таким отчаянием, что рука Габбара остановилась в дюйме от шеи жертвы. Новая идея пришла в голову палачу.

— Пожалуй, не стоит так быстро и легко тебя убивать. — Он бросил тесак, обернулся и посмотрел на девушку. — Как она тебя любит! — Подойдя к Басанти, он довольно рассмеялся. — О, как она тебя любит. Гамба! — рявкнул главарь.

— Слушаю, командир.

— Возьми винтовку и наведи на цель, а целью будет он, этот влюбленный.

Гамба вскочил с места и навел винтовку на Виру. Расположившись на огромном валуне напротив Виру, стрелок мог бить в любую часть тела своей жертвы. Этого и хотел главарь.

— Ты будешь стрелять сначала в колено, потом в руку, потом в живот, в грудь, в голову, и последний выстрел — в его влюбленное сердце!

— Я готов, командир.

— Хорошо. — Габбар схватил девушку и прошипел ей в лицо: — Послушай, красавица, жизнь твоего жениха зависит только от тебя. Если ты не хочешь, Чтобы Гамба застрелил его, танцуй для нас!

Виру рванул зазвеневшие цепи:

— Не смей, Басанти, не смей танцевать для этих негодяев! Я прошу тебя!

— Гамба! — рявкнул главарь.

Грянул выстрел. Стрелок слишком торопился выполнить приказ и взял слишком высоко. Пуля лишь обожгла бок Виру, оставив дымящийся след.

— Я же говорил тебе — сначала колено! Я хочу, чтобы он попрыгал на одной ноге. Смотри, Гамба, если ты будешь плохо стрелять, сам станешь мишенью.

— Я все понял, командир.

Стрелок облизал длинным языком пересохшие губы, старательно прицелился.

— Отпусти его! — Басанти набросилась на Габбара.

Тот сжал ее руки, словно клещами:

— Слушай, красавица, пройдет еще минута, и твой приятель расстанется с жизнью, но ты можешь его спасти. Он будет дышать до тех пор, пока ты будешь танцевать. Но как только твои стройные ножки устанут — прозвучит выстрел! Решай, жить ему или умереть!

Кто-то из разбойников провел смычком по саранги, извлекая из этого музыкального инструмента заунывную мелодию. Другой застучал кончиками пальцев по ящику из-под патронов, как по барабану табла. Басанти начала свой танец.

Раскинувшись в тени на мягких подушках, Габбар потягивал холодный щербет и наслаждался искусством танцовщицы. Никто и никогда еще не танцевал так, как она. Габбар был доволен — он заставил эту гордую девушку делать то, что хотел, она подчинялась его воле, и не важно, отчего Басанти согласилась танцевать. Она делала это для Виру, потому что любила его, а сейчас танцует для убийцы, хотя и ненавидит больше всего на свете.

Стрелок сидел напротив мишени, а между стволом винтовки и Виру кружился разноцветный вихрь. Девушка забыла про усталость и боль. Песней она хотела поддержать любимого, придать ему силы:

Тебя люблю, пока живу,

Тебя люблю, пока дышу,

И смерть нас разлучить

Не в силах.

Ты навсегда в моей душе,

Ты навсегда в моей судьбе,

Мой милый.

Это был танец любви и смерти. Любая остановка грозила гибелью, и Басанти танцевала так, как никогда в жизни. Но Габбару все было мало, он хотел сломить ненужное упорство девушки, хотел заставить ее отказаться от мысли спасти любимого. Этот танец перерос в вызов, брошенный его власти. Надо сломить сопротивление.

— Эй, музыканты! — злобно крикнул главарь. — Что вы там, заснули, что ли? Играйте быстрее!

Темп музыки стал невыносимым, музыканты не успевали друг за другом, сбивались, а разноцветный вихрь кружился еще быстрее. Ради любимого, чтобы не разлучаться с ним, она была готова умереть в танце.

Любовь никогда не умрет,

Несчастен и жалок тот,

Кто, подлую мысль лелея,

Желает любовь убить,

Что в сердцах и легендах живет,

Никогда не старея.

Глава сорок вторая

— Что? — вскрикнул Джай, схватив крестьянина за плечи. — Ты это сам видел?

— Конечно, — ответил тот, — ведь я дал ему своего коня. Хороший конь, такой резвый! Я его купил совсем недавно в соседней деревне. Заплатил за него…

Но Джай уже не слушал его. Сорвав со стены винтовку и патронташ, он выскочил из дома.

На балюстраде стояла Ратха. Она сразу поняла, что это значит. Острая игла тревоги кольнула ее в сердце. Вцепившись в деревянные перила, она смотрела ему вслед и не смела даже окликнуть любимого. Как бы хотела женщина остановить его, задержать… Но она понимала, что это бесполезно: удел мужчины — война, вечная битва со злом, и ей не удержать воина.

Джай ушел в бой и за нее, за то, чтобы в ее жизни больше не было горя и смерти, но за это можно отдать и собственную жизнь…

— Джай… — выдохнула женщина. Опустилась на колени, скрывшись за резными столбиками, лишь край вдовьего сари повис, развеваемый ветром.

Солнце палило нещадно. Басанти продолжала танец. Она уже перестала понимать, сколько времени танцует. Но вот, по сигналу Габбара, на скалы полетели полупустые бутылки с тодди. Со звоном полетели сверкающие осколки, усыпав площадку, на которой кружилась девушка.

— Ну, что же ты остановилась? — захохотал главарь.

Басанти на секунду замерла, завороженно глядя на острые грани толстого стекла.

Довольный своей шуткой, Габбар посмотрел на Гамбу. Тот понимающе кивнул, приложил к плечу винтовку.

Танцовщица ступила раз, другой, под босой ногой раздался хруст. Она начала танец тхумри — танец семенящей ногами. Через несколько шагов, девушка стала похожа на невесту — ступни окрасились красным.

Оставляя на раскаленном камне кровавые следы израненных ног, Басанти вскочила на камень, где не было стекла, и тут солнце нанесло свой коварный удар. Она пошатнулась и упала с камня на окровавленные осколки.

В наступившей тишине громом разнеслось клацанье передергиваемого затвора. Этот звук донесся сквозь помутившееся сознание девушки, и она встала, напрягая последние силы. Сделав несколько шагов к любимому, вновь упала.

Габбар поднял руку, чтобы дать сигнал стрелку. Он решил поставить точку в этой драме.

Девушка подняла голову. Глядя на Виру помутившимися от боли и нечеловеческого напряжения глазами, она поползла к любимому, чтобы умереть у его ног. Добравшись до прикованного узника, поднялась и обняла, прощаясь со своей любовью. Как жаль — она всю жизнь ждала суженого, и вот сейчас их разлучат на этом свете.

— Прощай, любимая, — шепнул Виру.

— Прощай, любимый, — простонала она.

Сознание стало покидать ее. Вцепившись в изодранную рубашку Виру, она сползала вниз, вместе с оторвавшимся лоскутом окровавленной ткани.

— Ну, хватит, — сказал Габбар, — он уже и так задержался среди живых…

Гамба вскочил, картинно навел винтовку, целясь в голову пленника. Он чувствовал себя героем дня. Все его товарищи, окружившие место танца, ждали последнего выстрела. И он прозвучал…

Схватившись за живот, Гамба выронил винтовку, согнулся и полетел со скалы. Никто не успел ничего понять. Прежде, чем раздался хруст костей палача, прежде, чем Габбар выхватил револьвер, раздался грозный окрик:

— Ни с места! При малейшем движении буду стрелять!

Над скалой, оттолкнув в сторону оглушенного часового, во весь рост поднялся Джай. В руках он сжимал винтовку, нацеленную прямо в сердце Габбара. Тот не хотел умирать.

— Делайте, как он сказал.

— Прикажи своим людям бросить винтовки! Быстрее!

— Делайте, что он говорит! — рявкнул главарь.

Бандиты неохотно сложили оружие. Впервые они сталкивались с тем, что их разоружают в собственном лагере. Однако они привыкли повиноваться приказам командира.

Джай следил за разбойниками, готовый убить каждого, кто вздумает сопротивляться. Когда все винтовки были брошены на землю, он тщательно прицелился и выстрелил. Свистнувшая пуля перебила цепь, сковывавшую правую руку Виру. Следующая пуля разбила цепь и освободила левую руку.

Подняв Басанти, Виру повел ее мимо застывших истуканами бандитов, шарахаясь от страшных заросших физиономий. Головорезы лишь провожали их злобными взглядами, они боялись пошевелиться, потому что знали — парень на вершине горы стреляет без промаха.

Измученная пара пересекла весь лагерь в полной тишине, даже вороны перестали каркать, заметив, что сегодня останутся без ужина. Когда идущая, словно в тумане, девушка задела пустую консервную банку, раздался такой оглушительный грохот, что нервы какого-то бандита не выдержали. Изрыгая проклятья, он выхватил револьвер. Но прежде, чем его рука направилась в сторону стрелка, тот нажал на курок, — и убитый бандит отлетел к скале. Уткнувшись в нее, сполз на землю, оставляя за собой на шершавых камнях красный след.

— Я ведь предупреждал… — негромко сказал Джай, красноречиво передергивая затвор. — Если вам дорога жизнь, оставайтесь там, где стоите!

Больше охотников рисковать не нашлось. Виру, поддерживая Басанти, довел ее до коновязи и прислонил к скале. Он отобрал у часового винтовку, подскочил к ящику с патронами, открыл его ударом ноги и стал выгребать оттуда боеприпасы, рассовывая их по карманам.

— Пойдем, дорогая, — сказал Виру, — я посажу тебя на лошадь.

Проходя мимо разбойника со зверской наружностью, он узнал в нем одного из тех, кто вел его в лагерь, — этот особенно усердствовал, беспрерывно осыпая ударами пленника и стараясь забить его до смерти или хотя бы, на худой конец, выбить глаз.

— Одну минуточку, милая, — проговорил Виру.

Подойдя к головорезу, который пытался отвернуться в тщетной надежде, что его не узнают, он раскланялся:

— Добрый вечер!

И с этими словами так врезал ему ногой, что тот, вместо того, чтобы ответить на приветствие, издал утробный звук и рухнул на землю.

— Садись, — сказал Виру, подводя девушке коня.

— Нет, нет, — Басанти вяло взмахнула рукой, — мне не удержаться в седле.

— Хорошо.

Вскарабкавшись в седло, морщась от боли, он втащил девушку и стукнул коня каблуками. Ему попался не самый резвый скакун — в спешке выбирать не приходилось, да и ноша оказалась довольно-таки тяжелой.

Увидев, что друг ускакал, Джай стал медленно пятиться, сторожа каждое движение разбойников.

«Сейчас он меня убьет», — мелькнуло в голове Габбара. Он был уверен, что пуля вот-вот разнесет ему голову, ведь пленники уже выбрались из лагеря и никто не мешает мстителю одним разом покончить с Габбаром. Сам главарь именно так бы и поступил, не колеблясь ни минуты. Но стрелок вдруг отбросил винтовку, мешающую ему прыгать с камня на камень, и исчез. Никто из разбойников даже не пошевелился и после того, как он ушел.

— Ну, что вы застыли, предатели! — взревел Габбар. — Догоните их и приведите всех троих живьем! Слышите, живьем!

Мгновенно весь лагерь пришел в движение. Бандиты повскакали на лошадей и устремились в погоню.

Джай еле успел оседлать своего коня, как из-за скалы вылетел первый преследователь. Его он сбил из револьвера, почти не целясь. Началась бешеная скачка, ставкой в которой была жизнь.

— Отец, я чувствую, наступило последнее сражение! — воскликнула Ратха, стиснув сплетенные тонкие пальцы.

Тхакур странно посмотрел на нее — никогда еще невестка не говорила таким громким, убежденным голосом. Он подошел к окну и посмотрел вдаль, на зловещие зубцы скал, быстро покрывающиеся синими тенями. Их переливы мгновенно меняли картину, как будто кто-то быстро лепил горы и, недовольный результатом, комкал и создавал заново.

— Поднимай людей, — глухо сказал Тхакур, — пора кончать с бандой.

Глава сорок третья

Отяжелевшая под двойным грузом лошадь скакала к мосту. Там кончались владения разбойников, но, чтобы добраться туда, надо было умчаться от погони. Виру с трудом удерживал Басанти в седле, она то и дело теряла сознание.

Джай отстреливался от наседающих бандитов. Несмотря на его меткость, попасть в цель во время бешеной скачки ему не удавалось. Единственное, чего он добился, — ранил лошадь под вырвавшимся вперед всадником.

Мост, переброшенный через глубокое ущелье, был построен очень давно. Им обычно пользовались мирные жители окрестных деревень, но после того, как в горах обосновалась банда Габбара, редко кто из смельчаков отваживался пересечь его. Крестьяне теперь ездили в обход опасного места — головорезы из банды когда-то сбросили с моста в пропасть молодого парня, пытавшегося защитить свою семью.

Вороной, уносящий от погони Виру и Басанти, прогремел коваными копытами по деревянным доскам моста, угрожающе прогнувшимся под их тяжестью. Благополучно перебравшись на другую сторону, Виру спрыгнул с коня, снял Басанти и укрылся среди огромных валунов. Это была очень удобная позиция — весь мост простреливался, а камни надежно защищали от пуль.

— Спрячься здесь. Сиди и не высовывайся! — сказал Виру.

— А ты?

— Я должен прикрывать Джая. С ним что-то случилось, он должен, был уже добраться до моста, но его нет!

Схватив винтовку, он выбежал на мост, чтобы видеть подъезды к нему. Достаточно было одного меткого выстрела, чтобы убить смельчака, открыто стоящего над пропастью.

Джаю не удалось домчаться до спасительного моста — под ним застрелили лошадь. С трудом поднявшись после удара о землю, юноша бросился вниз по бездорожью, сквозь густые колючие кусты. Пули то рвали сухую траву перед ним, то с визгом ударяли в камни, осыпая его мелким острым крошевом. Он петлял, уворачиваясь от выстрелов и теряя драгоценные секунды. Какой-то разгорячившийся бандит погнал за ним коня, заставляя храпящего скакуна ломиться через заросли. Сверху всаднику хорошо был виден убегающий Джай. Наведя на него винтовку, он слишком поторопился — пуля пропела над головой. Следующего выстрела ему не удалось сделать. Виру снял разбойника, истратив на него несколько драгоценных патронов.

Споткнувшись о выступающий из земли узловатый корень, Джай покатился по склону и упал на перила, ограждающие мост. Вскочив на ноги, мгновенно оценил обстановку — бандиты были совсем рядом, надо рисковать и прорываться через открытое пространство. Он побежал так, как не бегал никогда в жизни, не обращая внимания на визжащие вокруг него пули. Каждый метр моста был отвоеван им у смерти.

— Убейте его! — закричал старший отряда, грузный уродливый громила. Он решил взять на себя ответственность и уничтожить беглецов. — Галиб, покажи свое искусство!

Галиб выскочил вперед и сорвал с плеча автомат. В банде не было стрелка лучше, чем он. Иногда он развлекал приятелей, расставляя на камнях пустые бутылки и разбивая их очередью, тратя на каждую цель по одной пуле.

Хищно ощерившись, разбойник принялся поливать огнем бегущего человека. Тот мчался так быстро, что пули стучали позади него, разбивая в щепки деревянный настил. Взяв прицел на опережение, Галиб вновь повел стволом автомата.

Джай увидел перед собой расщепленную дорожку, спешащую ему навстречу. Он попытался увернуться, и это ему удалось, но в следующее мгновение он ощутил, как в спину ему вогнали раскаленный гвоздь. Вскрикнув от боли, Джай покатился по доскам, тут же вскочил и продолжил бег. Сзади, на куртке расплывалось кровавое пятно.

— Добей его! — заорал грузный.

Галиб выпустил еще одну очередь. Пули уже настигали жертву, как вдруг автомат захлебнулся умолк.

— Заклинило! — злобно буркнул бандит.

Оттянув затвор, он вытащил перекосившийся патрон, вставил его правильно в ствол и приготовился к стрельбе, но беглец уже скрылся среди камней.

— Джай! — обрадованно воскликнул Виру, встречая друга. — Ну как ты?

— Все в порядке.

Он не стал говорить о ранении. Воспользовавшись тем, что Виру открыл огонь по осмелевшим разбойникам, попытавшимся зайти на мост, вытащил платок и вытер кровавую пену с губ. Кровь клокотала в горле, готовая прорваться широкой струей. Он понял, что пробито легкое. Видимо, задеты жизненно важные органы. Джай чувствовал, что слабеет с каждой минутой. Стараясь не показывать боли, он сказал:

— Втроем на одной лошади нам не уехать.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Виру, нажимая на курок. С громким воем бандит, вскарабкавшийся на скалы, полетел вниз головой.

Выждав, когда крик затихнет, Дэв продолжил:

— Я остаюсь здесь, а ты садись на лошадь вместе с Басанти и уезжай.

— Нет, это ты поезжай вместе с Басанти, а я останусь здесь.

Джай решил зайти с другой стороны:

— Сколько у тебя осталось патронов?

Виру пошарил по карманам. Оказалось, что почти все он растряс по дороге. Протягивая жалкую горстку, растерянно сказал:

— Это все, что есть…

— Вот видишь! — Дэв отвернулся и выплюнул в платок кровавый сгусток. — Нам не хватит даже на двадцать минут боя. Послушай меня хотя бы раз в жизни, уезжай!

Раненый прислонился спиной к замшелому валуну, чтобы никто не заметил крови.

— Нет, я не оставлю тебя.

— Но кому-то из нас надо уехать. Басанти не может здесь оставаться, значит, поедешь ты.

— Ладно, давай бросим монету. — Виру вспомнил способ, к которому они прибегали, чтобы разрешить спорные вопросы.

Джай согласился. Для себя он все решил:

— Хорошо, только бросать буду я, как обычно.

— Согласен.

— Орел — я остаюсь, решка — ты.

Отложив винтовку, Виру с азартом игрока следил за звенящим полетом монеты. Прочертив туманный след, серебряная вестница жизни и смерти упала на камни, тускло блеснув знакомым профилем забытого короля.

— Я выиграл! — устало сказал Джай.

— Мне всегда не везет! — в отчаянии ударил кулаком по валуну Виру. — Но я все равно не брошу тебя!

Быстро подобрав монету, Джай положил ее в карман.

— Ни слова больше — игра есть игра. Отдай мне патроны и езжай.

Выпустив на прощание пулю в неосторожно высунувшегося разбойника, Виру оставил винтовку и жалкую горстку патронов другу — это было все, что он мог ему дать.

— Послушай, Джай, ты и Басанти — это все, что у меня есть. Береги себя…

— Все будет хорошо… — Джай через силу улыбнулся, если только можно было считать улыбкой болезненную гримасу, исказившую его лицо.

Посадив Басанти в седло, Виру вскочил на лошадь и, провожаемый несколькими неприцельными выстрелами, ускакал. Бандиты еще долго стреляли им вслед — они не испытывали недостатка в боеприпасах.

Как только друзья уехали, Джай вытащил из кармана платок, отлепился от скалы, оставив на ней красный подтек, и попытался пристроить это подобие тампона на ране. Оглушительным залпом напомнили о себе бандиты. Они успели рассредоточиться по скалам, выбрать наиболее удобные для обстрела позиции и теперь держали под прицелом весь участок, отрезав Джаю пути к отступлению. Но он и не думал отступать.

Вздохнув несколько раз, чтобы не потревожить и без того бурлящую в легких кровь, вытер розовую пену и приготовился дать свой последний бой. Черная сила привыкла побеждать, но здесь зло не пройдет, ведь мост через пропасть — это рубеж добра и зла.

Словно почувствовав, что добыча ускользает, разбойники пошли в атаку. Сразу несколько всадников помчались на прорыв, с грохотом ворвавшись на мост.

Джай стрелял и стрелял, механически нажимая на курок, хладнокровно, как в тире. Один разбойник с воплем слетел с коня и скрылся за перилами моста, еще продолжая кричать, — дно у пропасти было очень глубоким; другой рухнул вместе с лошадью, третий, легкораненный, свалился на мост и спрятался за убитым конем, остальные повернули назад, низко пригнувшись к гривам. Джай не стрелял в спины.

Оставшийся в живых разбойник, повел с Джаем утомительную дуэль, которая закончилась в пользу Джая.

— Он там один, — прохрипел грузный, — к тому же ранен. Мы возьмем его живым.

— Но как это сделать? — опасливо спросил припавший к скале бандит. — Этот парень стреляет без промаха. Еще пара таких атак, и Габбару самому придется взять винтовку.

— Но, но, — прикрикнул громила, — ты что, хочешь, чтобы он отрезал твой болтливый язык?

— Я ничего такого не говорю… — забормотал разбойник.

Старший отдал команду:

— Двое под мост!

Он выбрал самых ловких. Один из них раньше шатался с бродячим цирком и перейти по балкам мост для него ничего не стоило. Закинув за спину винтовки стволом вниз, чтобы не цеплялись за перекладины, бандиты исчезли под опорами моста.

Наступило затишье. Джай пристально вглядывался в противоположные скалы, пытаясь понять, что затеяли бандиты. Он тяжело дышал, в горле клокотало и при каждом вдохе изо рта вырывались капли крови. Джай слабел на глазах. Теперь уже, даже если бы он и хотел, ему не удалось бы далеко уйти. Он решил сражаться до самого конца.

Глава сорок четвертая

Прискакав в Рамгар, Виру захватил оружие, патроны и тут же собрался обратно. На краю деревни он встретил толпу крестьян, вооруженных чем попало, в основном вилами и мотыгами, редко у кого было охотничье ружье. Отдельно держался отряд молодых мужчин под предводительством Тхакура — он роздал им отобранное у бандитов оружие. Толпа двигалась по дороге, ведущей в логово Габбара.

Впереди всех шла одетая в белое фигура, в которой Виру узнал Ратху. Она возглавляла поход, словно живое знамя скорби и мести.

— Что там происходит? — крикнул Тхакур, когда Виру поравнялся с ним.

— Идет бой! Джай удерживает банду на мосту!

Тхакур что-то прокричал ему вслед, но Виру уже не слышал, он спешил на помощь другу.

Потрясая оружием, крестьяне запели гневную песнь мести. Грозная толпа, поднимая облако пыли, двинулась к мосту, полная решимости навсегда покончить с Габбаром. Они устали жить в страхе за свою жизнь, за жизнь детей и близких. Подрастая, дети уже знали: им надо бояться, что в любую минуту в их дом могут прийти, ограбить, унизить, а если кто-то попытается защитить свою семью, бандиты убьют несчастного на глазах у близких, чтобы это послужило уроком для других. Власти лишь исправно собирали с крестьян налоги, платили сами себе непомерную зарплату из денег, которые должны были идти на защиту мирных граждан от бандитов. Заботливая полиция охраняла их покой, какое им было дело до крестьян из далекой деревни, живущих в вечном страхе?

Воспользовавшись передышкой, Джай открыл барабан револьвера — он был пуст. Винтовочные патроны были уже давно израсходованы.

— Всего три… — пробормотал Дэв, извлекая из кармана чудом оставшиеся пули.

Он зарядил револьвер — с таким оружием много не навоюешь. В отличие от дальнобойной винтовки, револьвер мог поразить врага на расстоянии не более пятидесяти метров. Значит, нужно подпустить противника как можно ближе.

Вдруг перед глазами Джая все поплыло, свет померк, и он на секунду потерял сознание, придя в себя от удара о камень. Раненый упал на грудь, и когда поднялся, из его рта выплеснулась алая струя крови.

Он подполз ближе к мосту и стал смотреть на другую сторону. В глазах рябило, ему чудились какие-то тревожные звуки, шорохи. Джай понял, что он действительно слышит осторожный скрип — кто-то двигался по деревянному настилу. «Не может быть, — подумал Дэв. — Наверное, у меня начинается бред. Я слышу, как ко мне идет невидимый призрак».

Страшная мысль пришла ему в голову — возможно, это приближается его смерть!

Теперь он уже отчетливо видел, как прогибаются доски. В обветшавшем настиле зияли большие щели. Неожиданно Джай увидел, как в одной из них что-то мелькнуло. Он тут же понял, в чем дело: разбойники пробирались к нему под прикрытием скрипящих досок моста. Тщательно прицелившись, Джай выждал, когда невидимый враг приблизится. Как только очередная доска прогнулась, он выстрелил и с удовлетворением услышал вой сорвавшегося разбойника. Другой поспешил обратно.

— Амитабх! — рявкнул старший отряда. — Возьми взрывчатку и подорви этого негодяя! Пусть он взлетит на воздух, иначе мы недосчитаемся своих людей.

— Но как же это сделать? — растерянно спросил Амитабх. — Он же и носа не дает высунуть?

— Ты пойдешь позади наступающих. Когда приблизишься — бросай в него взрывчатку. Остальные будут прикрывать тебя, они будут вести непрерывный огонь, чтобы не дать ему выстрелить в твой глупый лоб, а я буду держать на прицеле твой затылок, чтобы ты не сбежал.

С дикими криками на мост выбежали бандиты. Стреляя на ходу, бросились в атаку. Пробежав половину дороги, они не услышали ни одного ответного выстрела.

Джай берег патроны. Когда нападающим оставалось всего два десятка метров, он выстрелил в первого и тут только заметил то, ради чего затевалась вся атака — длиннорукий, как обезьяна, головорез широко размахнулся, сжимая в руке динамитные шашки с шипящим бикфордовым шнуром. Дэв действовал инстинктивно — выстрелил навскидку и попал. Взрывчатка покатилась по мосту, опережая бандитов. Они ринулись обратно, не желая подрываться на своих же зарядах.

Три шашки, связанные куском проволоки, катились по настилу и остановились в нескольких метрах от Джая. Несмотря на смертельное предназначение динамита — это было спасение. Когда бикфордов шнур догорит и заряд взорвется — мост будет разрушен и разбойники здесь не пройдут.

С замиранием сердца Дэв следил за шипящим огоньком, быстро бегущим по шнуру. Но видно Боги отвернулись в этот день от Джая — бикфордов шнур погас.

Всего один меткий выстрел мог бы взорвать динамит, но патронов в револьвере не было. Неожиданно Джай заметил пистолет, оброненный кем-то из бандитов. Надо рискнуть и добыть оружие. Собрав последние силы, он бросился на мост, под огнем добежал до пистолета, схватил его и откатался обратно. Спрятавшись за камни, он еще долго приходил в себя, захлебываясь кровью. Несколько раз он поднимал оружие дрожащей рукой, но выстрелить не смог, потому что мушка плясала и в глазах плыли сверкающие точки, вызывая непереносимую головную боль. Присохшая было рана горела адским огнем, будто кто-то вбивал туда раскаленный гвоздь.

Джай приник щекой к шершавому камню, глядя на перламутрово-голубого мотылька, беззаботно севшего на какой-то распластанный по земле горный цветок, похожий на красные звездочки. Рядом с цветком горели капли крови, щедро пролитые на неласковую землю.

Раненому казалось, что мотылек своими огромными радужными крыльями закрывает весь мир. Он сосредоточился на нем и не хотел видеть длинные вытянутые силуэты, потянувшиеся по мосту. Осмелевшие бандиты, не получающие отпора, не спеша Зашагали толпой, ощетинившись винтовками. Они решили, что защитник убит или смертельно ранен, но он нагнал на них такой страх, что разбойники шли к нему, как к затаившемуся в засаде тигру.

«Почему же нет помощи? — думал Джай. — Почему так долго едет Виру? Я умру прежде, чем он вернется». Ему казалось, прошла уже целая вечность, на самом деле бой длился всего около десяти минут.

Джай упорно не желал замечать идущую к нему банду. Он вдруг почувствовал безразличие ко всему, ему хотелось лишь немного отдохнуть здесь, на земле, перед вечным забвением на небе.

«Ты должен сражаться», — шепнул ему знакомый голос.

— Мама? — удивился Джай. Это была она, сотканная из полупрозрачного искрящегося облака, красивая и молодая. Мать улыбалась ему светлой беспечальной улыбкой, складки шелкового туманно-белого сари висели неподвижно.

«Ты должен сражаться, мой сын, — повторила она, — ты должен сражаться за свою любовь, за друга, за тех, кто убит и требует мщения».

— Хорошо, мама, они никогда не перейдут эту пропасть. Я не пропущу их.

Мать вдруг растаяла, а на ее месте стояла Ратха, в таком же белом вдовьем сари. Лучезарное видение шагнуло к нему, он почувствовал на щеке прикосновение шелковой ткани. Спустя мгновение, Джай осознал, что это мотылек тронул его своим нежным крылышком.

Защитник подтянулся на локтях, вытянул руку с револьвером, сфокусировал зрение, и вытянутые фигуры превратились в разноцветную толпу бандитов. Джай не стал тратить на них патроны. Он прицелился в динамитные шашки и нажал на курок. Джай не заметил кровь, выплеснувшуюся из его горла на револьвер. Рукоять скользнула в ладони, и пуля ушла мимо.

— Он еще живой! — завопил грузный громила. — Стреляйте же или мы взорвемся!

Напуганные воскресшим защитником, головорезы беспорядочно разряжали оружие. Мелкие осколки камней иссекли лицо Джая, превратив в кровавую маску, но он не обращал на это внимания. Поднялся во весь рост, выстрелил еще раз и опять мимо.

— Убейте его! — вопил старший, пятясь и размахивая бесполезной саблей.

Грянул новый залп. На этот раз он был более точным. Однако Дэва ничто не могло остановить.

— Спасайтесь! — закричали бандиты. В ужасе перед неуязвимым воином, они бросали оружие и беспорядочной толпой побежали прочь.

Защитник стоял, не скрываясь, грозный, словно демон разрушения. Он стиснул револьвер обеими руками и выстрелил. Взрыв потряс мост, вырвав в нем огромную дыру, почти разрушивший его. Взметнувшимся огненным вихрем Джая подбросило в воздух и отнесло назад, бросив раненой спиной на скалы.

— Джай, Джай! — раздался громкий крик.

По дороге скакал всадник. Это был Виру. Он слышал взрыв и спешил к другу, не надеясь застать его живым. Но Джай не умер, он полз по дороге, израненный, обожженный, истекающий кровью.

— Джай! — вскричал Виру, спрыгивая с коня.

Приподняв друга, он со страхом ощутил горячую кровь, заливающую руки.

— Все хорошо, — прошептал тот, — посмотри, как я с ними расправился.

— Да, Джай, все хорошо.

— Конечно. Ты же рядом со мной, как всегда, — воин вдруг странно вытянулся и в горле его заклокотала ищущая выхода кровь.

— Джай, — жалобно сказал Виру, — не уходи, ты должен жить!

— Нет, Виру, мой бой закончен, закончен…

— Нет, не умирай!

— Я ни о чем не жалею. Со мной рядом всегда был настоящий друг, — слабая улыбка появилась на потрескавшихся, покрытых запекшейся кровавой коркой губах. — Жаль, что я не смогу рассказывать сказки твоим детям.

— Что ты, Джай, ты обязательно поправишься…

— Виру, ты обязательно расскажи детям о нашей дружбе. Пусть они помнят обо мне…

— Не надо, Джай, ты сам им расскажешь.

Из-за скалы показалась толпа крестьян. Впереди всех бежала Ратха.

— Посмотри, Виру — проговорил умирающий, — она пришла ко мне! — Печально засвистел ветер, и в воздухе словно зазвучала та самая мелодия, которую наигрывал Джай своей любимой. — Как все могло быть хорошо, — пробормотал он, — как все могло быть…

Сильная судорога прошла по его телу. Он выгнулся так, что опирался лишь на пятки и затылок. Виру пытался удержать друга, тот забился в его руках. Джай захрипел, из горла широкой струей хлынула алая кровь, заливая Виру.

Ратха остановилась в трех шагах от любимого. Она так и не смогла приблизиться к нему. Джай уходил от нее, уходил навсегда. Порыв ветра, взметнув край вдовьего покрывала, укутал ее.

— Не умирай! — закричал Виру.

Джай уже ничего не слышал. Он тихо вздохнул в последний раз, лицо разгладилось и приобрело спокойное выражение очень уставшего человека, который наконец-то заснул. Кровь перестала течь из его ран, она медленно нехотя сочилась. Иссяк родник жизни, весь впитавшийся В сухую землю.

Виру, державший друга на руках, бережно опустил его, смывая засохшие красные полосы на лице умершего своими слезами. Джай вытянулся, глухо стукнулась о землю безжизненная рука, и из открывшейся ладони выкатилась серебряная монета. Виру поднял ее. Это был тот самый жребий, решивший судьбу друга, но почему он сжимал ее в последние минуты жизни? Все объяснилось, когда он повернул монету и увидел на обратной стороне тот же профиль. Не поверив своим глазам, повернул монету еще раз — это была фальшивая монета игрока с двумя орлами!

— Джай! Зачем ты это сделал! Ты хотел спасти меня! Но как мне теперь жить?!

Ратха прислонилась к Тхакуру. Она словно окаменела. Лицо ее было неподвижно, но из глаз лились слезы. Тхакур сурово смотрел на Джая. Сейчас этот юноша был так похож на него самого в молодости.

Вскочив на ноги, Виру поднял к небу стиснутые кулаки и надрывно прокричал:

— Я клянусь твоей кровью, Джай, ни один бандит не уйдет от меня! Слышишь, Габбар! Я иду! Я убью тебя!

Он широко размахнулся и швырнул монету в пропасть. Виру бросил жребий, суливший смерть главарю.

— Помни, что ты обещал! — крикнул Тхакур, но Виру ничего не слышал.

Прыгнув с разбегу в седло, он пришпорил коня и с грохотом промчался по мосту. Мститель скакал, держа повод одной рукой, а другой сжимая револьвер.

Глава сорок пятая

— Ну, где они? — спросил Габбар.

Грузный огромный головорез сник, стал меньше ростом. Он на глазах терял свой зверский вид, становясь похожим на сдувшийся воздушный шарик.

— Мы убили одного, а второй сбежал.

— Сбежал? — главарь усмехнулся. — Ты шутишь? Эти люди, если уж вступают в бой, то не убегают. Я думаю, сбежал ты и увел с собой людей. Ты опозорил мое имя…

— Командир, они перебили почти всех…

— Мне плевать, кого там перебили, — рассвирепел Габбар, — ты смеешь перебивать меня, когда я говорю! Кто ты такой? Ты что, решил стать главным?

— Что ты, командир, — забормотал сбитый с толку громила, — я ничего такого…

Габбар посмотрел на своих подручных, стоящих на скалах с оружием в руках. Их ряды заметно поредели, но главаря это ничуть не смущало — он презирал всех людей, человеческая жизнь для него ничего не значила. Если бы ему было нужно, Габбар перестрелял бы всех без всякого сожаления. Негодяев хватает, и отряд легко пополнился бы новыми головорезами.

Словно рыбы-прилипалы, они собирались вокруг акулы, чтобы питаться остатками ее добычи. Под прикрытием грозного хищника свита чувствовала себя сильной, наводящей страх на других.

— Так значит, сбежали? — главарь вновь посмотрел на оставшихся бандитов. По легкому шуму, вольным позам, он понял, что надо преподать очередной урок этому отребью. — Сбежали?

— Да, командир.

— Ну что ж, беги и ты…

— Как это? — удивился непонятливый громила.

Выдернув у него из-за пояса револьвер, Габбар выстрелил ему под ноги, так что тот поневоле отпрыгнул, неуклюже запнувшись о камень.

— Беги! — вдруг свирепо прорычал Габбар таким голосом, что бандит дрогнул и побежал, тяжело переваливаясь, лишь бы не видеть разгневанное лицо главаря.

Он не успел добраться даже до ближайшей скалы — пуля, выпущенная с близкого расстояния, размозжила ему голову.

Скакун несся во весь опор, не понимая, куда его гонит всадник. Коня пугало то, что наездник издает громкие страшные завывания, безжалостно погоняя его стволом револьвера. Когда сверху на всадника спрыгнул какой-то человек и сбил его с седла, скакун довольно встряхнул гривой и собрался было свернуть на полосу зеленой травы, чудом сохранившейся между валунами, но хозяин уже поднялся с земли, а свалившийся на него человек остался лежать неподвижно. Его блестящие черные волосы быстро темнели, пропитываясь кровью, острый запах защекотал ноздри коня, заставляя его тревожно всхрапывать.

Всадник, вновь оказавшийся в седле, вытянул руку, блеснувшую железом, издавшим громкий треск и огонь, и еще несколько людей повалились со скал, как перезревшие, червивые плоды.

— Эй вы! — заорал Габбар. — Чего уставились? Если не хотите подохнуть здесь, как собаки, готовьтесь к бою. Они сейчас придут, я знаю. Даже если этот парень убит, готовьтесь к бою!

Словно погоняемые плетью, разбойники быстро занимали укрытия, щелкали затворами. Ждать им пришлось совсем недолго. Через пять минут в лагерь влетел храпящий вороной конь и стал носиться, опрокидывая навесы, треножники с котлами. Встав на дыбы, вороной громко заржал, ему ответили отвратительным карканьем вороны, вспугнутой стаей заметавшиеся над ущельем.

Затаившись в узкой расщелине вместе с двумя телохранителями, Габбар прошептал:

— Он здесь. Он держит слово…

Почти никто из бандитов не успел произвести ответный выстрел, они лишь услышали громкий крик.

— Посмотрите на свою смерть!

Все обернулись, вглядываясь в стоящего на скале мстителя, и шквальный огонь уложил их всех.

Виру стрелял с обеих рук. Разрядив револьверы, он отбросил их и в несколько прыжков спустился в лагерь. Разбойники еще продолжали катиться по скалам, оставляя за собой кровавые черные следы, а Виру уже стоял на песке.

— Габбар, если ты не трус, — выходи! Я пришел отомстить за друга!

Затаившись в щели, словно скорпионы, бандиты прислушивались к крикам, не рискуя вылезти наружу. Выпученными, налитыми кровью глазами, Габбар оглядел свое оставшееся в живых малочисленное войско — всего двое! Хотя они и самые лучшие, но, чтобы справиться с разгневанным мстителем, нужно быть таким же отчаявшимся от горя человеком, для которого собственная жизнь уже не имеет значения.

— Галиб, Джоша, обойдите его с двух сторон!

Бандиты выбрались из расщелины, ящерицами скользнули по отлогим каменным стенам и исчезли.

Главарь прислушивался к наступившей тишине. Вдруг она взорвалась выстрелами, яростными криками. Бой длился считанные секунды. Когда все стихло, Габбар не торопился вылезать из убежища, он выжидал и не ошибся в своих предположениях.

— С твоими головорезами покончено! — выкрикнул мститель. — Я убил их! Выходи, теперь твоя очередь!

Щурясь от яркого солнечного света, Габбар вылез из расщелины и вскарабкался на невысокую скалу. Прямо под ней он увидел Виру, стоящего среди разбросанных тел. Мститель тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Его рубашка покоробилась от засохшей крови.

— Тебе все равно не уйти от возмездия!

Прицелившись в голову Виру, главарь нажал на курок, револьвер сухо щелкнул — осечка! Мститель услышал слабый звук, обернулся, и Габбар, упреждая ответный выстрел, спрыгнул со скалы.

Он сбил Виру с ног, револьвер вылетел из его руки. Началась смертельная схватка.

Разбойник был сильнее мстителя, но ярость удваивала мощь Виру, и он, подняв над землей Габбара, обрушил на камни эту ненавистную тушу, так что тот, хрустнув костями, утробно зарычал. Однако уничтожить главаря было нелегко. Вскочив, будто с ним ничего не случилось, он нанес несколько сокрушительных ударов и схватил противника за горло.

В глазах Виру поплыли зеленые круги, дыхание мгновенно пресеклось. Перед собой он увидел оскалившееся лицо врага, торжествующего, победу, потом свет померк. На секунду перед ним промелькнул спокойный Джай с закрытыми глазами, лежащий в луже крови, из-под его ресниц выкатилась слеза, окрасившись в красный цвет.

«Нет, Джай, нет! — хотел сказать ему Виру. — Не надо плакать! Я отомщу за тебя!»

Виру прямо посмотрел на убийцу, и во взгляде мстителя Габбар прочел свой приговор. Ребрами ладоней он ударил разбойника по бокам, а когда тот ослабил захват, влепил ему мощные пощечины, оглушившие разбойника, и нокаутировал ударом в подбородок.

Валявшийся в пыли бандит лишь притворился побежденным, а когда Виру подошел ближе — подсек его на землю, навалился и опять попытался задушить, одновременно раздирая ему рот большим пальцем. Под руку мстителя подвернулась толстая палка. Он безжалостно ткнул ею в бандита, а когда тот закрыл разбитое лицо руками, сбросил его и, оседлав, намертво перехватил горло палкой.

Цепляясь скрюченными пальцами за камни, Габбар пытался уползти от смерти, везя на себе Виру. Безумный страх овладел главарем — он не хотел умирать, да еще в таких мучениях. Ему повезло — он получил небольшую отсрочку.

— Виру! Отдай Габбара мне! — прозвучал грозный голос.

Мутнеющими глазами главарь посмотрел туда, откуда донесся этот голос, и похолодел — между двумя каменными столбами, на том самом месте, где состоялась мучительная казнь, стоял Тхакур. Он был, как всегда, закутан в плащ. Лицо спокойно и безмятежно, как у человека, который все для себя решил, сделал страшный выбор и теперь стоит за гранью Закона, признавая лишь сове право мести.

— Нет, я сам убью его! — прохрипел Виру, еще сильнее нажимая на горло бандита. — Я перестрелял всю банду, меня ничто теперь не остановит!

— Вспомни о своем обещании, — хладнокровно произнес Тхакур, — вспомни, что ты клялся оставить живым Габбар Сингха!

— Я ничего не обещал! — яростно закричал мститель. — Он убил моего друга, и я уничтожу ядвитую гадину, чтобы она больше никого не укусила! Я поклялся Джаю, что я сам уничтожу его, я сам…

Он уже не внимал никаким убеждениям, но Тхакур нашел единственно верные слова, которые разом охладили Виру, заставили ослабить натиск.

— Джай сдержал бы свое слово…

Мститель медленно поднялся, с тоской глядя на калеку. Этот человек в который раз доказал, что он сильнее всех, что у него больше прав на месть.

— Хорошо, Тхакур, я отдам его тебе, но только потому, что слово Джая для меня священно!

С треском сломав о колено палку, Виру отшвырнул обломки. Он ушел. Даже не пытался убедиться в смерти Габбара. Главарю предстояло сразиться с безруким, но Виру не сомневался в победе Тхакура. Такое впечатление производил инспектор на всех, кто его знал, — этот человек не бросает слов на ветер.

Понурившись, Виру тяжело шагал, не оглядываясь, как после трудной работы, которая уже сделана. Они с Джаем выполнили свое обещание.

Глава сорок шестая

Тхакур застыл между столбами, на том самом месте, где он упал, истекая кровью, оставив на цепях отрубленные руки. В его облике было что-то нереальное, он казался пришедшим из другого мира, где жизнь идет по другим законам.

Габбар Сингх с любопытством смотрел на врага — вот уже кого он не ждал! Как же будет сражаться этот калека с ним, полным сил, крепким и беспощадным? Разбойник уже оправился от трепки, которую ему задал Виру, и с усмешкой поглядывал вокруг — повсюду лишь трупы, они остались одни среди кровавого побоища, и кому-то из них двоих суждено умереть. Габбар был верным слугой смерти, он не сомневался, что и на этот раз услужит своей госпоже, принеся ей в жертву Тхакура.

Но почему же молчат вороны — предвестники смерти? Им приготовлена обильная добыча, а они не спешат на пиршество, будто ждут, когда им преподнесут главное блюдо.

Безрукий мститель смотрел на палача, и в его душе смешивались сложные чувства — много дней он ждал этой встречи, и вот наступила минута, когда должна свершиться месть. Отчего же на сердце такая печаль? Не оттого ли, что сейчас прольется кровь? Но ведь это не человек — бешеный волк в человеческом обличье, его надо уничтожить. И все-таки это будет убийство. Перед глазам инспектора мелькнули тела, покрытые погребальными саванами. Порыв ветра сорвал простыни, и Тхакур вновь увидел картину, навсегда врезавшуюся в его память: Рам смотрел на него из-под полуприкрытых век, на переносице краснела отметина, но она была нанесена не рукой брахмана, она была нанесена пулей, выпущенной из винтовки Габбара, совершившего это чудовищное убийство.

Тхакур шагнул вперед. Раздался странный скрежещущий звук, показавшийся убийце знакомым. Ах, да, такой же тягучий металлический скрип издавали качели, возле которых стоял внук инспектора. Помнится, мальчишка даже не пытался убежать от смерти, несмотря на то, что Габбар нарочито медленно снимал с плеча винтовку, давая ему возможность попытаться спастись. Он любил убивать человека, когда тот, уже почувствовавший дыхание близкой гибели, вдруг получал надежду. Тут-то Габбар и разряжал в него оружие, так что жертва умирала со счастливой улыбкой на лице.

Но мальчишка стоял и смотрел на него сверкающими ненавидящими глазами, настолько похожими на глаза деда, что убийца поспешил выстрелить, чтобы погасить этот блеск.

— Эй, Тхакур! — крикнул главарь. — Как же ты собираешься бороться со мной? Я же бросил твои руки псам на съедение!

Он рассмеялся отвратительным смехом, довольный своими словами. Инспектор ничего не ответил. Взошел на небольшой валун, находящийся на уровне головы бандита. Тот заметил, что кожаные ботинки калеки зачем-то были подбиты стальными шипами, выступающими из подошвы. Вот почему при каждом шаге инспектора раздавался металлический скрежет.

— Ну, вот он я, — ухмыльнулся главарь. — Хватай меня, если можешь.

— Чтобы уничтожить гадину, не нужны руки. Можно раздавить ее ногами.

Резким движением плен Тхакур Сбросил плащ; Габбар вдруг пожалел, что у него нет под рукой никакого оружия — лучше было бы просто пристрелить инспектора и не рисковать. Мститель прыгнул с валуна и ударил обеими ногами, оглушив противника. Вот для чего инспектор тренировался каждое утро. Однако бандита не так-то легко было вывести из строя. Он вскочил. Тхакур, не давая ему опомниться, ударил еще раз и еще. Инспектор наносил непрерывные удары, гоняя главаря по всему лагерю. Тот сбил треножник с прокисшей уже похлебкой, извозившись в каких-то скользких Овощах, вывалялся в пыли, а беспощадный противник бил и бил его, пока он не свалился.

Инспектор все же недооценил противника. Габбар притворился, что потерял сознание, а когда Тхакур подошел ближе — неожиданно подсек его ногами и обрушил на землю. В таком положении калека был полностью во власти бандита.

— Сейчас я с тобой расправлюсь! — прошипел убийца. — Доделаю то, чего не сделал раньше, — он зорко следил за тем, чтобы инспектор не смог подняться. — Когда-то я отрубил тебе лишь руки, теперь я продолжу начатое, и тоже по частям — сначала ноги, а потом голову. Я думаю, когда отрежу тебе ноги, ты и сам наконец-то подохнешь в луже собственной крови, но я не буду рисковать — все-таки голову…

Разбойник не успел договорить — Тхакур ударил его обеими ногами, отбросив далеко в сторону.

— Ты не сломил меня, Габбар! — воскликнул мститель. — Ты не сломил меня!

Воспользовавшись тем, что враг был повержен, он наступил ему на запястье, с хрустом вдавливая руку убийцы в россыпь камней.

— Больно! — завопил тот.

Тхакур не спешил. Отпустив бандита, он стал медленно кружить вокруг, время от времени пиная его коваными подошвами. Понимая, что игра проиграна, Габбар бросился в отчаянную атаку. Ему удалось схватить инспектора за горло, но тот ударил головой и разбил бандиту лицо. Еще несколько ударов, раздирающих плоть острыми шипами, и тяжелая туша вновь рухнула на камни.

— Ты не сломил меня!

Габбар с ужасом смотрел в обезумевшие глаза Тхакура. Он понимал — пощады не будет. Этот человек уже не воспринимает доводы разума и хочет лишь одного — убить, смыть кровью мучившие его воспоминания.

— Нет! — вскрикнул разбойник, перехватив взгляд, который Тхакур бросил на его руку.

Инспектор обрушил удар такой силы, что раздробил убийце локтевой сустав. Тот взвыл от боли, мститель отступил.

Габбар встал, пошатываясь. Неожиданно он осознал, что стоит между каменными столбами, с которых свисали ржавые, словно покрытые кровью, цепи. Убийца посмотрел на свои руки, они висели плетьми.

— Ты умрешь! — воскликнул Тхакур, сбивая с ног растерзанного главаря.

Грозный разбойник выглядел жалким, побитым, потерявшим свой обычный самоуверенный вид. Никто не узнал бы сейчас в нем Габбар Сингха, наводящего ужас на мирных жителей. Инспектор занес над его головой кованую подошву. Ничто не могло остановить мстителя.

— Господин Тхакур! — раздался властный окрик.

Он обернулся и увидел Пракеша — нового инспектора, назначенного в этот район. Тхакур когда-то хорошо знал его. Пракеш был сержантом в отряде инспектора. Он славился честностью и принципиальностью. В другое время Тхакур обрадовался бы встрече со старым знакомым, но теперь он понял, что Пракеш пришел сюда с отрядом полиции, чтобы не дать свершиться самосуду. Это подтверждалось и тем, что инспектор сжимал в руке револьвер, направленный на бывшего начальника. Но оружие не пугало мстителя, он мог бы покончить с убийцей прежде, чем ему помешает пуля, — простые слова, которые нашел инспектор, остановили Тхакура.

— Господин Тхакур, оставьте его, преступник будет наказан по закону!

— У меня с ним особые счеты! — задыхаясь, сдавленным голосом ответил калека.

— Неужели чувства стали выше ваших принципов? Я знаю, сколько горя он вам причинил, но я знаю также и то, что отличительной чертой инспектора Тхакура всегда была справедливость!

Полицейский был очень похож на прежнего Тхакура, каким он был до той страшной трагедии, перевернувшей всю его жизнь, — живое воплощение закона. И теперь изувеченный инспектор сам стоит под дулом полицейского револьвера. Как же так случилось, что бывший слуга Закона переступил его? Может быть, есть законы выше тех, что написаны людьми, или Тхакур неправ, взяв на себя роль судьи и палача?

Калека посмотрел на распростертое у его ног тело и одним пинком отправил полураздавленного убийцу полицейскому.

— Рамсингх, наручники! — удовлетворенно приказал Пракеш, убирая револьвер в кобуру.

Глава сорок седьмая

Человек жив до тех пор, пока его помнят на земле. Если это так, думал Виру, то Джай проживет столько, сколько мне еще отмерено лет. Уж я-то его не забуду. Да и как мне забыть того, кто за всю мою нескладную жизнь был мне единственным другом, поддержкой, опорой в этом мире?

Идя сейчас в погребальной процессии, он говорил себе, что, когда придет его срок, хотел бы умереть так, как Джай. Такая смерть — завидный удел для каждого, кто хочет вернуться на землю не в образе пса или червя, а в облике праведного человека, высшего среди живых существ. И пусть за его телом шли бы люди, как идут сейчас за Джаем рамгарцы, вся деревня. И пусть каждый хранит в душе память о воине, спасшем их ценой собственной жизни.

Погибшего внесли на шмашан — место сожжения мертвых, где на каменной платформе уже были сложены поленья. Тело, накрытое саваном, присыпали землей и сделали над ним навес из тонких бревен. Зажечь погребальный костер должен был самый близкий родственник-мужчина. Но где они, родственники Джая? Он, Виру, единственная его родня, и совершил этот печальный обряд — последнее, что смог сделать для друга.

Вскоре языки пламени взвились над погребальным костром, навсегда скрыв от людей облик дорогого человека. Джая не было больше на земле. Ищи, зови, обещай любую награду, проси взять тебя вместо него — не будет ответа.

Столб черного дыма поднимался к небу. Вдруг где-то резко крикнула птица, и, будто отвечая ей, застонала, закричала Ратха — впервые за все это время. Заломив тонкие руки, с закрытыми глазами пошла она прямо к огню, будто для того, чтобы, сгорев в его пламени, избавиться, наконец, от этой боли, которая почему-то зовется жизнью.

Еще мгновение — и запылает край ее сари, огонь охватит хрупкое тело, как свою законную добычу, как неотъемлемую часть того человека, который ему только что достался.

Застыли пораженные рамгарцы, замер Виру, не в силах пошевелиться, и только у самого края, у самого берега смерти остановил Ратху властный крик Тхакура:

— Нет, Ратха!

Она вздрогнула и обернулась. Этого оказалось достаточно, чтобы опомнившийся Виру оттащил ее от огня.

— Почему вы не пустили меня туда? — спросила Ратха, будто удивленная таким неблагоразумным решением. — Мне было бы лучше.

— Не оставляй меня, девочка, — тихо сказал Тхакур. — Ты — все, что у меня есть, дочка.

Если бы он стал говорить ей о молодости, о будущем, о прекрасном мире вокруг, она бы даже не поняла его в эту минуту. Она потеряла мир дважды — сначала вместе с мужем, которого не успела полюбить, потом вместе с любимым, который не успел стать мужем. Зачем ей жизнь, если счастье так упорно не дается ей в руки? Ради кого терпеть эту боль?

Но простые слова старого человека вдруг дошли до ее ослепшего, оглохшего сердца, изменив все вокруг и расставив все на свои места.

Тхакур сам проводил Виру на станцию. Всю дорогу они молчали, думая каждый о своем. Рамлал не спеша вез их в коляске. Времени до отхода поезда оставалось еще много.

— Я думал, что ты останешься здесь, — нарушил молчание инспектор.

— Я и сам так думал, — усмехнулся Виру. — Мечтал, что осяду, женюсь, детей заведу, буду землю пахать, как нормальный человек. А видите, что выходит из всех наших мечтаний? Мгновение — и человека нет, одна лишь горстка пепла. Какой я муж? Кому нужен человек, только и умеющий, что рисковать собой, что он даст женщине, если даже она пожалеет его и выйдет за него замуж. Пусть все катится и дальше так, не хочу никому портить жизнь…

Поезд уже стоял на станции. Расположившиеся в тени навеса машинисты, не торопясь, заканчивали свой завтрак. Вскоре они потянулись в будку паровоза, раздался пронзительный гудок, и всю платформу заволокло облаком пара.

— До свидания, господин Тхакур. — Виру хотел было пожать инспектору руку, но вовремя остановился.

Тот все же заметил это непроизвольное движение.

— Я всегда верил в тебя и Джая, — глухо сказал Тхакур, — и рад, что не ошибся.

Виру в последний раз взглянул на инспектора. Тот стоял по-прежнему прямо, твердо глядя в глаза. На плечи, как всегда, наброшен плащ, и никто бы не мог сказать, что перед ним беспомощный калека.

Поезд лязгнул, заскрежетал и начал движение. Вскочив на подножку, Виру прошел в вагон с одной-единственной пассажиркой в голубом сари, у открытого окна. Чтобы не мешать ей, он решил расположиться в следующем вагоне.

Но женщина была вовсе не намерена оставаться одна. Она поднялась навстречу Виру, и он увидел самое прекрасное, самое любимое на свете лицо.

— Убежать хотел? — спросила Басанти, но в голосе ее он различил смущение и неуверенность.

Не говоря ни слова, Виру шагнул к ней, и они обнялись, чтобы уже никогда не разлучаться.

…Ветер с гор рвал белое покрывало, которым были укрыты распростертые тала, забрасывал их сухими листьями. Окровавленные простыни шевелились, будто лежащие под ними люди пытались встать, но не могли. Тхакур с ужасом увидел как завернулся край савана, закрывающий самое маленькое тело, и безумный крик вырвался из его груди — он узнал своего единственного внука…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ЦВЕТОК В ПЫЛИ

ПОСЛЕДНИЙ ЭКЗАМЕН, ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

ДЯДЯ, ТЕТЯ, НЯНЯ И ДРУГИЕ

ПРОЩАЛЬНЫЙ ВЕЧЕР

ИСЧЕЗНУВШИЙ СЫН

СЧАСТЛИВЫЙ МЕСЯЦ

ПРЕДЛОЖЕНИЕ РАЙ САХЕБА

ДОЖДЬ, ВЕЧЕР И ЛЮБОВЬ

ПИСЬМО

ОЖИДАНИЕ ПИСЬМА

«ЭТО БУДЕТ СЧАСТЛИВЫЙ БРАК, МАХЕШ!»

МАХЕШ: НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ

НА ЧУЖОЙ СВАДЬБЕ

СМЕРТЬ ТАК ЖЕЛАННА

МИНА И ГАНГУ

РЕБЕНОК

ПРЕДСКАЗАНИЕ АСТРОЛОГА

НЕЖЕЛАННЫЙ СЫН

КОГДА В ДОМ ПРИХОДИТ ПРАЗДНИК

СМЕРТЬ ГАНГУ

ВСТРЕЧА С МАХЕШЕМ

РЕБЕНОК, ОСТАВЛЕННЫЙ В ЛЕСУ

АБДУЛ

НОВЫЙ ДОМ ДЛЯ МАЛЫША

ВДВОЕМ

В ПОИСКАХ СЫНА

В ПОИСКАХ РАБОТЫ

АДВОКАТ ДЖАГДИШ

РАБОТА У ДЖАГДИША

У АБДУЛА НЕПРИЯТНОСТИ

«У ВАС ДОБРОЕ СЕРДЦЕ!»

РОШАН РАСТЕТ

«БУДЬТЕ МОЕЙ ЖЕНОЙ!»

АБДУЛ ПОКУПАЕТ УЧЕБНИКИ

«ПОДКИДЫШ»

НА РАССТОЯНИИ ВЫТЯНУТОЙ РУКИ

НОВАЯ БОЛЬ РОШАНА

«Я НЕ ПОЙДУ В ЭТУ ШКОЛУ!»

СУДЬЯ МАХЕШ

ВСТРЕЧА С ОТЦОМ

РОШАН И РАМЕШ

МИНА ВЫСЛУШИВАЕТ ПРИГОВОР

МАХЕШ ВЫГОНЯЕТ СВОЕГО СЫНА

«Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ТАК ЖИТЬ!»

РОШАН УХОДИТ ИЗ ШКОЛЫ

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

НОВАЯ ЖИЗНЬ РОШАНА

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ШКОЛУ

ГИБЕЛЬ РАМЕША

ВСТРЕЧА

УЧИТЕЛЬ ПОПАДАЕТ В ПЕРЕДЕЛКУ

РОШАНА ПРЕСЛЕДУЕТ ПОЛИЦИЯ

В ПОЛИЦЕЙСКОМ УЧАСТКЕ

53. «НУЖЕН АДВОКАТ!»

АДВОКАТ ДЖАГДИШ

МАХЕШ, МИНА И РОШАН

СУДЬЯ ВЫНОСИТ ПРИГОВОР

«МЫ УЕДЕМ ОТСЮДА!»

МАХЕШ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

ПЕРЕД ВЫБОРОМ

РАССТАВАНИЕ

МЕСТЬ И ЗАКОН

ЧАСТЬ I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

ЧАСТЬ II

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая