Джон Коннолли

Джон Коннолли — ЭТО НОВЫЙ СТИВЕН КИНГ…

Он — мастер, создающий деликатесные триллеры, ЗАХВАТЫВАЮЩИЕ ВАС ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ с каждой перевернутой страницей.

Melbourne Age

Когда нужно заставить читателя ОЦЕПЕНЕТЬ ОТ УЖАСА, Джону Коннолли практически нет равных.

Daily Express

Этот писатель — поистине ОДИН ИЗ ЛУЧШИХ В КРИМИНАЛЬНОМ ЖАНРЕ.

Toronto Sun

Коннолли создает САМЫЕ РЕДКИЕ КНИГИ — те, чьи сюжеты захватывают все ваше внимание, но при этом они написаны ИЗЫСКАННЫМ, БЛЕСТЯЩИМ ЯЗЫКОМ.

Daily Mail

Этот роман полон сверхъестественным; он мрачен, но ЗАХВАТЫВАЮЩ И ПОТРЯСАЮЩЕ НАПИСАН.

The Irish News

Коннолли С ВИРТУОЗНОЙ ЛЕГКОСТЬЮ рассказывает о вещах, о которых чрезвычайно трудно рассказывать.

Daily Mirror

НЕУПОКОЕННЫЕ

Посвящается Эмили Бестлер — с душевным теплом,

и спасибо за приверженность

Пролог

Этот мир полон сломанных вещей: разбитых сердец, порушенных обещаний, сломленных людей. Да и сам по себе он построение достаточно хрупкое: что-то вроде сот, где прошлое подчас просачивается в настоящее; где под весом замешанной на крови вины и старых прегрешений схлопываются, рушатся жизни и дети под завалами обломков оказываются вынуждены залегать бок о бок с останками своих отцов, увязнув в неразберихе последствий.

Я сокрушен, но и я в ответ крушил. И теперь пробирает мысль: какой же крепости мощь необходима для нанесения урона, чтобы сама вселенная в итоге разбередилась и некая сторонняя сила приняла решение, что мучений вынесено сполна? Когда-то я полагал, что дело здесь в равновесии, но теперь так не считаю. Думаю, содеянное мной по пропорции никак не сопоставимо с тем, что было причинено мне. Но такова природа мести. По самому своему ходу она нарастает, усиливается. Удержать ее уже нельзя. Один разящий удар влечет следующий, и так по нарастающей, покуда боль, нанесенная изначально, не забывается в нагромождении последующего хаоса.

Когда-то я был мстителем. Больше я им не буду.

Но мир этот полон сломанных вещей.

* * *

Олд-Орчард-Бич, штат Мэн

1986 год

Гадальщик вынул из кармана ворох мятых купюр и, послюнив палец, неброско сосчитал дневную выручку. Солнце садилось, колко играя на воде огнистыми и кроваво-красными блестками. По дощатому настилу пляжа все еще фланировала променадная публика — кто с «колой», кто с жирноватым попкорном, — а вдалеке по пляжу слонялись туманные фигуры, кто-то взявшись за руки, кто-то поодиночке. Погода в последние дни менялась: вечерами стало ощутимо холодней и задувал резкий ветер, предвестник больших перемен, взвихряя в густеющем сумраке смерчики песка. Погода сказывалась на поведении гуляющих: как раньше, они здесь больше не зависали. Придется, видно, скоро сворачиваться: если публика проходит мимо не задерживаясь, значит, нет работы, а нет работы — нет и его, Гадальщика. Без нее он так, человечья закорючка перед своей шаткой загородкой, обвешанной разномастной дребеденью — вывесками с мистическими знаками, весами, побрякушками, всякими безделками. А без публики, притормаживающей рассмотреть эту самую дребедень, его навыков считай что не существует. Поток туристов пошел нынче на убыль, и скоро здесь не будет смысла торчать ни Гадальщику, ни иже с ним — мелочным торговцам, велорикшам, уличным лицедеям и мелкому жулью. Всем придется или откочевывать туда, где более благодатный климат, или же впадать в спячку и пробиваться тем, что нажито за лето.

Вкус моря и песка — солоноватый, бодрящий — Гадальщик ощущал буквально кожей. Он замечал его неизменно, невзирая ни на какие годы. Море в каком-то смысле давало ему жизнь, ведь что, как не оно, влекло к себе людские толпища, а Гадальщик на их пути был уже тут как тут. Однако тяга к морской стихии не исчерпывалась у него одной лишь наживой. Нет, он смутно угадывал в ней что-то от своей собственной сути; даже в привкусе собственного пота он улавливал какое-то дальнее, забытое эхо своего изначального бытия, да и вообще всего сущего; тех же, кто не осознает в себе тяги к морю, он считал отщепенцами, потерянными для самих себя.

Большим пальцем он сноровисто отгибал уголки купюр, сопровождая подсчет суммы беззвучным шепотом. Под суммой Гадальщик мысленно подвел черту и сопоставил итог с заработками на аналогичный период прошлого года. Получалась убыль, точно так же как прошлый год уступал по доходам позапрошлому, а тот в свою очередь проигрывал календарному предшественнику. Вероятно, люди сделались более циничны: ни сами они, ни их дети не останавливались нынче с живым интересом перед этим странного вида господином и его убогим сооружением. И выкладываться — даже за меньшую сумму — теперь приходилось больше (хотя и не настолько халтурно, чтобы это попахивало изменой выбранному поприщу). Но если на то пошло, чем можно еще заняться по жизни? Вытирать столы в буфетах? Торчать за прилавком в «Макдоналдсе», как кто-нибудь из наиболее отчаявшихся коллег-отставников, что готовы подбирать пачкотню за ревунами-малолетками и беспечными тинейджерами? Нет уж, спасибо, пусть этим занимается кто-нибудь другой. Сам же Гадальщик вот уже без малого сорок лет шел своим неизменным путем и, судя по всему, готов телесно и духовно продюжить еще несколько, если то будет отпущено главным конферансье на небесах. Ум у Гадальщика был по-прежнему четким, а глаза в чопорной оправе очков все так же наметанно ухватывали все необходимое для того, чтобы и впредь исправно тянуть по жизни лямку. Кто-то мог бы истолковать это свойство как небесами отпущенный дар, но сам Гадальщик обозначал его другим словом. Это был навык, ремесло, что из года в год развивалось и шлифовалось; остаток атавистического чутья, сильно развитого у наших предков, но в нынешнем избалованном комфортом мире выветрившегося, сошедшего на нет за ненадобностью. Это было нечто первозданное — если хотите, элементальное, сродни приливам и океанским течениям.

Дэйв Гловски, по прозвищу Гадальщик, впервые прибыл в Олд-Орчард-Бич в сорок восьмом году, тогда еще в возрасте тридцати семи лет, и с той поры ни пятачок занимаемой пощади, ни орудия промысла у него особо не изменились. Все тот же деревянный стул, подвешенный на цепях старых форшнеровских весов, возвышался троном на его маленькой концессии; желтая вывеска с угловато намалеванным портретом хозяина рекламировала род его занятий и местонахождение (словно кто-то из гуляющих мог потерять на настиле пространственный ориентир или же не понимать, что именно лицезрит). «ГАДАТЕЛЬ, ДВОРЕЦ ПЛЕЙЛАНДИЯ, ОЛД-ОРЧАРД-БИЧ, Я», — гласила вывеска.

В Олд-Орчарде Гадальщик был, можно сказать, частью местного колорита, такой же неотъемлемой, как попавшие в «колу» пляжные песчинки или тянучки с привкусом морской соли, что вытягивают из зубов пломбы. Это было его место, которое он знал во всех тонкостях. Здесь со своими орудиями лова он пребывал уже так долго, что чутко осознавал даже самые незначительные, казалось бы, изменения в окружающей среде: тут свежую заплату краски, там сбритые накануне усы. Эти мелочи были для него важны, за счет них ум удерживал остроту и цепкость, а те, в свою очередь, давали насущное пропитание. Гадальщик замечал все, что происходит вокруг, и детали складировал в своей вместительной памяти, извлекая припасенное впрок знание в тот самый момент, когда это сулило наибольшую выгоду. В сущности, прозвище у него было самое неподходящее. Дэйв Гловски не угадывал — он замечал. Замечал и взвешивал. И оценивал. К сожалению, фраза «Дэйв Гловски Замечатель» на слух как-то не звучала, равно как и «Дэйв Оценщик». Так что пусть лучше будет «Гадальщик». Гадальщиком он был, Гадальщиком и останется.

Ваш вес Гадальщик мог с ходу определить с точностью до кило с небольшим, или вы получаете приз. Если вам это до лампочки (а попадались и такие, кто не очень хотел разглашать тайну своей комплекции перед добродушно настроенной толпой средь яркого летнего дня), то спасибо за внимание и идите себе дальше: Гадальщик и сам не сказать чтобы горел энтузиазмом из одного лишь интереса испытывать прочность своих весов, умещая на них полтора центнера живого женского веса, вскормленного на родных американских кормах. С таким же успехом он мог на глаз указать ваш возраст, дату рождения, род занятий, любимую марку машины (отечественной или заграничной) — да что там, даже марку сигарет. Если Гадальщик допускал промах, то дальше вы уже шли, гордо сжимая пластмассовую заколку для волос или пакетик с бухгалтерскими резинками, довольные тем, что переиграли забавного человечка с его кривыми, какими-то детскими знаками (знай наших: ума как-никак палата); при этом до вас не сразу доходило, что вы просто отдали ему два четвертака за удовольствие узнать то, что вы и так всю дорогу знали, да еще и купились на бонус из совершенно никчемных резинок, цена которым цент за пачку. И может, тогда, наряженные еще и в купленную у него же белую майку с трафаретной надписью «Гадатель Дэйв», вы оборачивались на его загородку, оставшуюся в отдалении за спиной, и невольно льстили ему мыслью, что он, видать, и вправду парень проницательнее некуда, раз его здесь все знают.

Гадальщик и впрямь был подвижен умом и проницателен в том смысле, в каком были проницательны со своей дедукцией Шерлок Холмс, аналитик Дюпен или маленький бельгиец Пуаро. Он был наблюдателем, делающим обобщения и выводы из наглядных признаков, сопутствующих на данный момент тому или иному персонажу. В расчет брались одежда человека, его обувь; то, как он держит при себе наличность; состояние рук и ногтей; вещи, пробуждающие при прогулке по настилу его интерес и внимание; даже минутные паузы и колебания, модуляции голоса и машинальные жесты, которыми человек тысячей неброских способов раскрывал себя. Луч внимания Гадальщика бороздил ту среду, в которой этому якобы нехитрому качеству не придавалось толком ни цены, ни значения. Люди нынче не слушали и не смотрели, они лишь думали, что слушают и смотрят. Они упускали больше, чем воспринимали, их глаза и уши постоянно были настроены на получение новой информации, на очередную ее дозу, заготовленную для них телевидением, радио, киноиндустрией; едва успев сглотнуть порцию чего-то нового, от старого они тут же избавлялись, не успев даже вдуматься в его смысл и ценность. Гадальщик был не такой. Он принадлежал к людям иного порядка, более старого, исконного склада. Он был чутко настроен на изображения и запахи, на шепоты, подчеркнуто громко звучащие в ушах, на мелкие, щекочущие волосики носа ароматы, что принимают в уме характерный цветовой оттенок. Зрение у Гадальщика являлось лишь одним из привлекаемых органов чувств, причем зачастую в общем наборе оно играло откровенно второстепенную роль. Подобно нашим первобытным предкам, в качестве первичного источника информации он опирался не на одни лишь глаза, а доверялся всем органам чувств одновременно, используя их на полную. Ум у него был как приемник, постоянно настроенный на перехват даже самых слабых радиоволн.

Что-то, само собой, давалось ему относительно легко: скажем, вес и возраст. Достаточно просто выходило и с автомобилями, по крайней мере на первых порах, когда народ в Олд-Орчард приезжал в основном на отечественных марках. Лишь позднее, в восьмидесятых — девяностых, когда все заполонил импорт, угадывать стало сложней, хотя Дэйву до сих пор удавалось удерживать планку примерно пятьдесят на пятьдесят.

Род занятий? Что ж, иногда какие-нибудь полезные детали всплывали по перехвату подачи, когда Гадальщик вслушивался в слова и тон приветствия, в ответы, в то, как люди отзывались на те или иные ключевые слова. При этом он параллельно вглядывался еще и в тайные знаки и намеки, которые могли дать одежда и кожа: изношенность или занятнанность манжет выдавали труд клерка, причем низкого пошиба, раз тот вынужден носить свою рабочую рубашку во время отпуска; пристальное изучение рук могло открыть на большом и указательном пальцах легкую примятость от ручки. Иной раз пальцы на одной или обеих руках могли быть чуть сплющены: первое, таким образом, намекало на привыкшего стучать по арифмометру счетовода-бухгалтера, второе почти наверняка выдавало секретаря или машинистку. У поваров неизменно читались мелкие следы ожогов на предплечьях, костные мозоли от ножа на указательном пальце, пятнышки от гриля и полузажившие зарубки в тех местах, где цапнул резак. Не встречалось еще такого механика, который дочиста оттер бы с желобков кожи машинное масло. Копы сами по себе бросались в глаза, а воякам уж проще было являться со своим наградным иконостасом.

Однако наблюдательности без памяти грош цена, а потому Гадальщик постоянно вбирал в себя детали неспешно текущего по променаду многолюдства, от обрывков разговоров до бегло замеченных вещичек. Если прохожий, скажем, останавливался прикурить, Дэйв мгновенно подмечал у него пачку «Мальборо», а заодно зеленый галстук. Владелец припаркованной неподалеку машины немедленно помечался как «„Форд“ в красных подтяжках». Все раскладывалось по полочкам на случай дальнейшей пригодности: даром что по-крупному осечки Гадальщик никогда не допускал — профессиональную доблесть необходимо было неуклонно блюсти, да еще и смотреться молодцом в глазах окрестных зевак. Дэйв не продержался бы у своей загородки все эти десятилетия, если б просто тыкал пальцем в небо, а затем с виноватым видом замазывал перед туристами собственные промахи надувными шариками.

Свою выручку Гадальщик понадежней засунул в карман и, прежде чем закрываться, еще раз напоследок огляделся. За день он успел утомиться, побаливала голова, и все равно жаль будет, когда все разъедутся. Не секрет, есть среди его знакомых такие, кто плачется о нынешнем состоянии Олд-Орчарда: дескать, красивый песчаный берег за век строительства окончательно погублен, а уж с появлением всяких там аттракционов, павильонов и каруселей — так и подавно; все здесь пропахло сахарной ватой, хот-догами, кремами для загара. Может, эти плакальщики и правы, но ведь есть уйма других пляжных зон, где они могут приткнуться. А вот мест, куда людям можно приехать на море семьей, с ребятишками, и пожить недельку в свое удовольствие, действительно осталось немного — чтобы вот так на песочке, да еще по сравнительно сходной цене, да еще забавы ради помериться силенками с такими, как Дэйв-Гадатель. В самом деле, Олд-Орчард теперь совсем не тот, что прежде. Вконец отбилась от рук юная поросль, того и гляди прилетит от них по голове. Городок стал каким-то мишурным, и вообще ощущение такое, что невинность отсюда ушла и не обещала вернуться. Оушн-парк, некогда ориентированный на семейный отдых религиозный курорт в пригороде, теперь словно погрязал в эпохе странного смешения, где образование и трудовое усердие на фоне курортной праздности и бездумных развлечений смотрелись как-то на редкость невыигрышно. Интересно, скольким из тех, кто нагрянул сюда дуть дешевое пиво и пожирать с бумажных тарелочек лобстеров, известно о беззаветных методистах, что в семидесятые годы девятнадцатого века создали в Олд-Орчарде палаточный городок-общину, где иной раз собиралось до десяти тысяч человек, чтобы послушать ораторов-проповедников, превозносящих благость праведной жизни без грехов? Попробуйте-ка нынче взяться увещевать разомлевших на послеполуденном солнце туристов внять слову Божьему… О реакции этих коблов можно лишь догадываться, причем для этого быть Дэйвом-Гадателем даже не обязательно.

И тем не менее Олд-Орчард Гадальщик любил. Через свой скромный балаганчик он удостоился чести лично познакомиться с такими небожителями, как Томми Дорси и Луи Армстронг (не верите — гляньте на снимки, что на стене загородки). Но в то время как эти случайные встречи знаменовали наивысшие взлеты карьеры Дэйва, его дела с обычными людьми доставляли ему стойкое удовольствие и позволяли сохранять молодость и бодрость духа. Не будь людей, Олд-Орчард — с морем или без — значил бы для него куда меньше.

Гадальщик уже убирал свои весы и знаки, когда увидел, что к нему приближается человек; точнее, не увидел, а почуял его приближение, еще до того как разглядел, поскольку у наших давно канувших предков не было возможности играть в своих скупо освещенных огнем пещерах в угадайку. Им эти качества были нужны, чтобы оставаться в живых; они предостерегали их от приближения хищников и врагов, так что бесперебойность их пребывания на этом свете зависела от постоянной вживленности в окружающий мир.

Гадальщик по привычке непринужденно обернулся и стал вбирать в себя облик незнакомца: возраст под сорок, но выглядит моложе своих лет; синие джинсы с немодной нынче свободнинкой; майка белая, но на животе слегка запачкана; ботинки тяжелые, в таких сподручней гонять на мотоцикле, чем на машине, хотя подошвы не стерты, что бывает от долгой езды на «Харлее» или другом мощном «быке»; темные набриолиненные волосы интеллигентски зачесаны назад; подбородок мелковат, а голова сжата, как от долгого пребывания под гнетущим весом, отчего костистое загорелое лицо несколько вытянуто вперед, словно у хищной птицы. Под линией волос виднеется шрам — три параллельных линии, как будто кто-то воткнул в кожу вилку и пробороздил до самой переносицы. Рот искривлен, причем по-странному: одна сторона накренена книзу, а другая уходит кверху, как у классических масок в драм-театре — в данном случае сразу двух, рассеченных повдоль и фатально меж собою совмещенных. Губы чересчур крупные — можно сказать, чувственные, хотя с манерами такого господина это слово наверняка не вяжется. Глаза карие, с мелким изъяном в виде крохотных белых точечек, что смотрятся звездами и планетами среди темного неба. Из-под ароматного флера одеколона проступал тухлый запах животных жиров и крови, разложения и отходов, исторгаемых живым организмом в тот роковой миг, когда бытие обрывается и наступает небытие.

Гадальщик Дэйв вдруг пожалел, что не закрылся хотя бы пятнадцать минут назад, не навесил на свою будочку надежный замок, не накинул лямку засова и не отдалился от своих любимых весов и знаков настолько, насколько из соображений безопасности подобает стареющему человеку, такому как он. Но и прервав с вновь прибывшим зрительный контакт, он его по-прежнему анализировал, выуживая информацию из манеры двигаться, из одежды, из запаха. Человек между тем залез в один из передних карманов джинсов и, вынув оттуда металлическую расческу, правой рукой стал зачесывать назад свои пряди, а левой прислеживал, чтобы наружу не топорщились случайно выбившиеся из-под расчески волосы. При этом голову он клонил слегка набекрень, словно приноравливаясь к какому-то видимому только ему зеркалу; через секунду-другую до Дэйва дошло, что этим зеркалом является он сам — то есть он, Гадальщик. Незнакомец был в курсе и насчет Дэйва, и насчет его «дара» (кстати, даже желая остановиться, Дэйв все так же привычно разделял прихорашивающегося незнакомца на составные части, а тот все это явно осознавал и с удовольствием наблюдал свое преломление в призме восприятия старика).

Джинсы чистые, отглаженные, а на коленях грязь. На майке пятно, как от засохшей крови. Под ногтями явно земля. И запах. О боже, этот запах…

Теперь незнакомец стоял перед ним, а расческа гладко ушла в ножны кармашка. Расплывшись в улыбке напускного добродушия, человек спросил:

— Ты, что ли, будешь у нас оракул?

Акцент как будто южный, но и характерный для здешних мест «даун ист» тоже присутствует. Он пытается это скрыть, но Дэйва-то не проведешь. Причем именно этот акцент и есть его родной, просто он пытается его намеренно сдобрить, разбавить чужими речевыми оборотами и жестами; замаскировать, как это делают…

Хищники.

— Да я уж на сегодня все, — вскользь улыбнулся Гадатель. — Устал, порастратился.

— Да ну, неужто еще на одного минутки не найдешь, — прозвучало в ответ, причем не просительно, а с нажимом.

Дэйв огляделся, рассеянно ища, на что бы отвлечься, как бы сподручней изникнуть, и теперь казалось, что незнакомец расчистил под себя место специально: на сколь-либо близком расстоянии никого сейчас не было, а внимание фланирующих мимо туристов направлено куда угодно, только не сюда. Люди смотрели на другие загородки и будочки, на море, на зыбучие пески. Смотрели на поблескивающие вдалеке машины и незнакомые лица встречных прохожих. Смотрели на старый дощатый настил, себе под ноги, вглядывались в глаза своим мужьям и женам, к которым давно уже утратили интерес, а теперь он вдруг нежданно всколыхнулся, пробирая пусть даже мимолетной и преходящей, но очарованностью. И если б кто-нибудь сейчас вкрадчиво шепнул им на ушко, чтобы они отвернулись, отвели глаза от маленького зазывалы и стоящего перед ним клиента, они бы это послушно сделали даже не задумываясь. Однако человеку наблюдательному, вроде Гадателя Дэйва, эта скованность поз и холодная борьба глаз при разговоре дала бы ясно понять: что-то здесь не так. И вдумчивый наблюдатель в этот момент уподобился бы Гадальщику неким своим древним, первородным инстинктом, пробудившимся от дремы этим ярким летним вечером, под медленный уход багрового закатного солнца.

Быть может, люди в самом деле не осознавали того, что делают, или же чувство уважения к себе, а то и просто инстинкт самосохранения строго диктовали им вести себя именно так, что они на ходу сторонились, огибая человека с гладко прилизанными волосами и давая ему пространство. Он источал темную глухую угрозу, и даже заметить его существование чревато риском навлечь ее на себя. Нет уж, лучше смотреть в сторону. Пусть лучше страдает другой; пусть другой сносит на себе тень его недовольства, чем она перекинется на тебя. Лучше идти себе дальше, сесть благополучно в автомобиль и уехать, не оглянувшись из страха, что он неотрывно смотрит на тебя сзади, с ленивой полуулыбкой осматривая и запоминая лица, номер и цвет машины, волосы жены, лакомую спелость тела старшеклассницы-дочери. Уж лучше притвориться изначально, не замечать. Лучше это, чем пробудиться среди ночи и увидеть над собой его пристально строгое лицо, его одежду в пятнах теплой крови и свет, обличающе исходящий из соседней спальни, где что-то тихо капает на голые половицы, струясь из чего-то, что совсем недавно еще жило, но теперь перестало дышать…

Дэйв знал, что этот человек в значительной мере с ним схож. Он тоже наблюдатель и так же по полочкам раскладывает людские свойства, только у него эти наблюдения являются прелюдией к злодейству. До слуха доносились лишь тающие отзвуки голосов, ленивый шум волн и дальняя стукотня аттракционов, приглушенная сейчас голосом незнакомца, требующим взять все это за скобки и сосредоточить внимание исключительно на нем.

— Я хочу, чтобы ты насчет меня кое-что угадал, — сказал он.

— Что именно? — отрывисто спросил Гадальщик, убрав из голоса никчемную приветливость. В каком-то смысле они с этим человеком меж собой равны.

Человек стиснул правую руку в кулак; при этом сквозь сомкнутые пальцы проступили два четвертака. Руку он поднес к Дэйву, и тот чуть заметно дрожащими пальцами вытянул монетки.

— Скажи, чем я занимаюсь по жизни, — потребовал незнакомец. — И гадай хорошенько. На совесть.

Предостережение Дэйв расслышал. Можно было сказать что-нибудь обтекаемое, безобидное. Например: «Ты копаешь траншеи». Или: «Ты садовник». «Ты…»

Нет, лучше так: «Ты работаешь на бойне».

Ой, это уже горячо, так говорить нельзя.

Ты терзаешь. Раздираешь живое. Умучиваешь, убиваешь и прячешь обличающие тебя улики под землю. Иногда жертвы тебе так просто не даются: я вижу у тебя шрамы вокруг глаз и в мякоти под подбородком. Вот надо лбом у тебя прядь погрубее, чем остальные волосы, а внизу пятачок кожи до сих пор воспален и толком так и не зарос. Что случилось: кому-то удалось высвободить руку? Пальцы в отчаянии вырвали у тебя из скальпа клок? А сам ты даже в боли какой-то своей частью наслаждался, смаковал борьбу, чтобы приз заполучить не сразу, а вначале попотеть? А эти рубцы под линией волос, откуда взялись они? Ты буйный человек, и буйство же на себя навлекаешь. Ты мечен в остережение другим, чтобы даже те, кто глуп и рассеян, по приближении тебя распознавали. Тем, кто оставил эти знаки, уже ничем не помочь, но другим все равно предупреждение.

Ложь может стоить ему жизни. Пусть не сейчас, и даже не через неделю, но человек этот его запомнит и неминуемо вернется. Когда-нибудь затемно Дэйв придет к себе в комнату, а незнакомец будет уже сидеть напротив окна в кресле, не зажигая света. В левой руке у него будет дымиться сигарета, а правой он будет играть с ножом.

— Ну вот, явился наконец. А я тебя сижу жду. Помнишь меня? Я тебя просил насчет меня погадать, а ты все сказал невпопад. И дал мне детский призок, какой-то шарик, за то, что я обыграл Гадателя. Но мне этого мало, и зря ты думал, что я на том выигрыше успокоюсь. Мне кажется, пришла пора твою недогадливость исправить. Пожалуй, тебе в самом деле не мешает узнать, чем я занимаюсь по жизни. Что ж, изволь, сейчас покажу…

Незнакомец медленно протянул Дэйву ладони — сначала внутренней стороной, затем тыльной, — после чего предъявил и пальцы, на удивление нежные, с траурными каемками грязи под ногтями.

— Ну, говори, — сказал он. — Выкладывай все как есть.

— Ты причиняешь боль, — холодно глядя незнакомцу в глаза, ответил Гадальщик.

— Да ты что? — скривился тот в улыбке.

— Ты мучишь людей.

— А-ха?

— Ты убивал.

Свои слова Дэйв слышал как бы со стороны. Он парил в своем умозрительном пространстве, обособленно от души, которая уже предчувствовала грядущую разлуку с телом.

Незнакомец, тряхнув головой, уставился на свои руки, будто в тихом изумлении от того, какую тайну они сейчас раскрыли.

— Ну что, — произнес он наконец. — Думаю, за такое пятьдесят центов отдал бы любой. Без разговоров. И главное, надо же, все в точку, — кивнул он сам себе, — в самую дырочку. Хм. — Он еще раз тихо качнул головой. — А-ха.

— Что, выспариваешь у меня приз? — спросил Дэйв. — Можешь забрать, если я угадал неправильно.

Он указал на пачки с резинками, заколками и шариками.

— Бери что хочешь. Хоть все забирай, только уходи, оставь меня. Ступай прочь, иди не останавливаясь и никогда, никогда сюда больше не приходи. Если это тебе в утешение, то знай: я никогда не забуду ни внешность твою, ни запах. Никогда. Я оставлю его с собой, чтобы всегда остерегаться, если ты ко мне хоть на дух приблизишься.

— Да нет, — хмыкнул незнакомец, — оставь себе. Достаточно того, что ты меня позабавил. В самом деле, развеселил.

Он попятился, кивая на ходу со своим «а-ха». А когда Гадальщик подумал было, что наконец от него отделался, незнакомец остановился.

— Профессион де фуа, — брякнул он ни с того ни с сего.

— Что? — не понял Гадальщик.

— Да вот думаю, что же у нас общего. Выходит, верность своему ремеслу. Ты бы мог мне солгать, но решил этого не делать. Я мог солгать тебе и прихватить один из этих дурацких шариков, но делать этого тоже не стал. Ты уважил меня, и я ответил тебе уважением. Так что мы с тобой действительно мужчины.

Гадальщик промолчал, да и что на это можно сказать. Во рту было кисло, неприятно. Хотелось раскрыть рот и вдохнуть солоноватый запах моря, но только после того, как незнакомец сгинет наконец с глаз. Первым делом хотелось от него избавиться из опасения, как бы через вдох не попало в нутро что-нибудь от его скверны.

— Можешь про меня рассказывать, если захочешь, — сказал незнакомец, — мне все равно. Я уже буду давно тю-тю, если кому-то вдруг взбредет в голову меня разыскивать. А если и найдут, то что скажут? Что какой-то уличный плутишка в дешманской майке поднял шум: ату его, он что-то недоговаривает?

Обхлопав себя руками, из одного кармана он достал сплющенную, измятую пачку «Мальборо», а из другого — изящного вида зажигалку. Сигарету, прежде чем прикурить, он поразминал большим и средним пальцами, а прикурив, пачку и зажигалку опять рассовал по тем же карманам.

— Может, когда-нибудь снова сюда загляну, — сказал он. — Тогда опять с тобой увидимся.

— Я буду здесь, — кивнул Гадальщик. — Что ж, приходи если хочешь, зверюга. Да, я не скрываю: ты мне страшен, и страшиться тебя у меня есть веская причина, но не думай, что я тебе это выкажу. Уж кто-кто, а я этого удовольствия тебе не доставлю.

— Надеюсь, — с тонкой улыбочкой сказал незнакомец. — От души на это надеюсь.

Но больше Гадальщик его так и не увидел, хотя частенько о нем вспоминал, а раз или два в оставшиеся годы жизни, стоя у своей загородки на обочине людского потока, готов был поклясться, что чует на себе чей-то взгляд, словно бы где-то неподалеку стоял и смотрел на него тот самый знакомец-незнакомец, быть может, с беззлобным озорством, а то и глухо досадуя на то, что столь неосмотрительно раскрыл ему однажды о себе правду и не мешало бы (вот что страшно) эту ошибку теперь устранить.

Умер Дэйв Гловски, по прозвищу Гадальщик, в девяносто седьмом году, спустя почти полвека после того, как осел в Олд-Орчард-Бич. Про незнакомца он рассказывал всем, кто готов был слушать, — и об удушливой вони тех жиров, и о грязи под ногтями, и о медных пятнах на майке. Слушатели попадались разные. Одни цинично покачивали головой, полагая, что хитрый клоун таким образом пытается их к себе завлечь, другие прислушивались и запоминали, пересказывая затем эту историю своим, чтобы те остерегались: а вдруг маньяк возьмет и впрямь когда-нибудь заявится.

Гадальщик, разумеется, был прав: человек тот в последующие годы действительно возвращался — иногда сам по себе, иногда по поручению других, — где забирая, а где зарождая жизнь. Вернувшись же в последний раз, он, словно плащом, окутал себя пологом из туч, затмив при этом все небо, и изыскивал в лицах человеческих смерть и память о смерти. Был он сломлен и в гневе своем ломал других.

Это был Меррик, мститель.

Часть первая

Куда, куда уходят мертвецы?

Ответ на это ты у них спроси.

Группа «Nickel Creek», «When in Rome»

Глава 1

Утро выдалось пасмурным. Трава в конце ноября густо серебрилась инеем, и близкая зима щурилась в прорехи облаков, как скверный клоун, подглядывающий перед началом представления сквозь занавес. Медленнее, плавней становился город. Скоро холода ударят по-крупному, на что у Портленда, как у какого-нибудь медведя, на долгие месяцы впрок прикоплен запас жира. В банке хранились залежи туристических долларов — одного этого, пожалуй, должно хватить до самого Дня поминовения. Улицы стали не в пример тише. Местный люд, вынужденный уживаться (подчас не безропотно) с вездесущими ордами приезжих, обчищающих к тому же полки окрестных магазинов, мог наконец вздохнуть в своем городе спокойно. Горожане постепенно занимали свои привычные места в кофейнях и фастфудах, ресторанах и барах. Настало отрадное время неспешных, с расстановкой, бесед с официантами и поварами — мастерами своего дела, не обремененными теперь досадной заботой носиться сломя голову между столиками с капризными клиентами, которых неизвестно как звать. В это время года начинал прослеживаться подлинный ритм небольшого, в сущности, города, ощущалось размеренное биение его сердца, не отягченное искусственным подхлестыванием понаехавших со всех мест гостей.

Я сидел за угловым столиком «Иллюминатора» и уписывал жареную картошку с беконом, вполглаза следя за тем, как Катлин Кеннеди со Стивеном Фрейзером обсуждают внезапный, словно снег на голову, визит госсекретаря в Ирак. Звук на экране был отключен, отчего визит и обсуждение протекали еще более ненавязчиво. У окна с видом на бухту пылала печь; в струях жара и в утреннем бризе за стеклом мерно колыхались мачты рыбацких суденышек. Народу за столиками не сказать чтобы много, в самый раз для уютной атмосферы утренней трапезы, требующей некоего душевного баланса.

«Иллюминатор» и сегодня смотрелся так же, как в пору моего взросления, а может, и вовсе со дня своего открытия в девятьсот двадцать девятом году. Зеленый плиточный линолеум под мрамор, местами треснутый, но безукоризненно чистый. Длинная, почти во все помещение, деревянная стойка с окованным медью прилавком, вдоль которой выстроены во фрунт металлические стульчаки с черными сидушками, прихваченные к полу. Прилавок заставлен всевозможными стаканами и приборами для специй; здесь же красуются два стеклянных блюда со свежеиспеченными булочками. Стены зеленоватые, а если встать, то через два раздаточных окошка, разделенных между собой картинной надписью «Эскалопы», становится видна кухня. Меню дня выписано мелом на доске. Алтарь заведения — пять до блеска надраенных пивных кранов, откуда подаются «Гиннесс», два-три сорта эля на выбор (обычно «Аллагаш» или «Шип-ярд»), а для тех, кто не петрит или им просто по барабану, — «Курз светлое». Со стен в «Иллюминаторе» свисают буйки (в других обеденных заведениях Старого порта это сочли бы за кич, здесь же буйки — просто констатация факта, что завсегдатаи этого места связаны с ловом рыбы). Одна стена заведения сплошь из стекла, так что даже в самое тусклое утро «Иллюминатор» залит светом.

Вошедший в «Иллюминатор» неизменно окунается в уютное жужжание людской разноголосицы, причем отчетливо разобрать разговоры трудно даже вблизи. Этим утром тут ели, пили и понемногу раскачивались примерно два десятка человек — обстоятельно, со вкусом, как это делают жители штата Мэн. У стойки рядком сидели пятеро рабочих из «Харбор фиш маркет», все, как один, в синих джинсах, штормовках с капюшонами и бейсболках; сидели и перешучивались, растепленно улыбаясь красноватыми обветренными лицами. Невдалеке от меня делали вид, что работают, четверо бизнесменов. Свои мобильники, калькуляторы и блокноты они разместили вразброс между белыми кофейными кружками (хотя, судя по доносящимся обрывкам разговора, их куда больше занимали тренерские достоинства Кевина Дайнена и его «Пиратов», которых бизнесмены наперебой сейчас расхваливали). Через столик от них самозабвенно болтали мать с дочерью, увлеченные одним из тех диалогов, что требуют театральных жестов, буйства глаз и шокированного выражения лица. Судя по всему, азарт беседы их так и распирал.

«Иллюминатор» мне нравился. Туристы сюда особо не захаживали — уж во всяком случае, не зимой. Да и летом их не заманишь — если только вывесить над Уорф-стрит какую-нибудь растяжку, что так, мол, и так, есть тут на ничем не примечательном береговом отрезке кое-что, скрытое от ваших глаз: морская кухня Буна, «Харбор фиш маркет», «Комеди клаб», да еще и сам «Иллюминатор». Но даже при такой объяве народ не хлынул бы сюда рекой. Растяжка там или чего еще, только сам «Иллюминатор» не рвал на себе майку — дескать, гляньте, вот он я, — и присутствие его, если смотреть с проходной стороны Коммерческой, выдавал разве что видавший виды плакат «Кока-колы» да флаг на шальном ветру. Прежде всего надо знать, что бар находится конкретно здесь, — особенно поутру зимой, когда еще темно. А любому заблудшему туристу, лунатиком бредущему по Коммерческой в начале не разгулявшегося еще денька под тусклым зимним небом Мэна, надо было при этом ой как следить за дорогой (если, разумеется, есть желание дожить до весны и при этом не слечь). А потому при сильном льдистом ветре, задувающем с юго-запада в самое лицо, мало у кого находилось время — да и желание — шариться по укромным уголкам города.

Тем не менее иногда кто-нибудь из несезонных странников проявлял упорство и мимо рыбного рынка, мимо «Комеди клаба» выходил-таки, стуча каблуками, на доски старого деревянного настила, что слева граничит с пристанью, и таким образом оказывался у входа в «Иллюминатор», а побывав в нем, давал себе зарок, что, в следующий раз попав в Портленд, прямиком направится сюда (причем друзья насчет этого местечка в известность наверняка не ставились, ибо «Иллюминатор» — место из разряда таких, которое хочется приберечь именно для себя). Снаружи на воду здесь выходило подобие палубы. Летом тут можно было уютно расположиться и поесть, а на зиму столы убирались и палуба пустовала. Пожалуй, зимой здесь мне нравилось больше. Я мог прихватить с собой кофе и выйти наружу, с рассеянным добродушием осознавая, что народ предпочитает кофейничать в основном внутри, где тепло, и я таким образом никому не помеха. Я вдыхал легкую йодистость морской соли, чувствовал на себе влажное дыхание бриза, и, если погода с ветром друг другу сопутствовали, этот аромат оставался со мной все утро. В основном я отдавал предпочтение именно ему. Правда, иногда, когда я бывал с собой не в ладу, внимания на него старался не обращать: привкус соли на губах напоминал слезы, как будто я недавно пытался прикосновением губ унять чужую боль. Когда такое происходило, вспоминались Рейчел и моя дочка Сэм. А нередко меня одолевали мысли о другой жене и другой дочери, — тех, что были прежде, до них.

Такие дни проходили в молчании.

Но сегодня я сидел внутри, да еще в пиджаке от «Армани» и в бордовом галстуке «Хуго босс». В Мэне, кстати сказать, на ярлыки внимания традиционно никто не обращал. Все считали, что если ты эти вещи носишь, значит, ты купил их с уценкой, а если выложил за них полную стоимость, значит, ты идиот.

За полную стоимость я их, естественно, не покупал.

Дверь снаружи отворилась, и в бар вошла женщина в черном брючном костюме и пальто, которое при покупке, вероятно, встало ей в изрядную сумму, но теперь слегка износилось. Волосы у нее были цвета воронова крыла, с красноватым отливом от красителя. Интерьер и атмосфера посетительницу, судя по всему, несколько удивили —. вероятно, пробираясь сюда мимо пошарпанных, насупленных портовых строений, она ожидала, что ее здесь встретит шумливо-драчливый притон пиратов. Найдя меня глазами, она вопросительно накренила голову. Я в ответ приподнял над столешницей пятерню, и тогда женщина между столиками прошла к моему месту. Я поднялся навстречу, и мы подали друг другу руки.

— Мистер Паркер? — спросила она.

— Мисс Клэй.

— Извините за задержку. Там на мосту кто-то стукнулся, все движение притормозили.

Ребекка Клэй звонила мне позавчера с вопросом, не могу ли я помочь ей сладить с одной проблемой. Дело в том, что за ней следят, ходят по пятам — жить можно, но ситуация, сами понимаете, малоприятная. От полиции толку никакого: тот человек словно нюхом чувствует их приближение, и, как бы тихо они по ее вызову ни подкрадывались к дому, тот тип всякий раз исчезал.

Надо сказать, что все это время я загружал себя работой по максимуму, отчасти для того, чтобы мириться с отсутствием Рейчел и Сэм. Мы вот уже месяцев девять жили то вместе, то порознь. Непонятно даже, как все у нас могло так удручающе быстро пойти по нисходящей. Ощущение такое, что вот еще минуту назад они находились со мной и дом был полон их звуков, запахов, и вдруг они взяли и перенеслись к родителям Рейчел. Хотя все, разумеется, обстояло иначе. Оглядываясь назад, я видел каждый поворот этой нашей дороги, каждый ее ухаб и занос, что вынесли нас туда, где мы находились теперь. Характер все это носило якобы временный, чтобы у каждого из нас была возможность все взвесить и, ненадолго отдалившись, наедине с самим собой осмыслить, что именно в том, с кем мы делили свою жизнь, важно настолько, что мириться с его отсутствием нельзя. Но то-то и оно, что на самом деле подобные вещи имеют характер не временный. Существует разделенность, происходит разрыв, и, как потом ни приспосабливайся, ни начинай все заново, сам факт, что имела место размолвка, так и не забывается. И в конечном итоге не прощается. И пусть здесь в чем-то была ее вина, но не в такой уж степени. Хотя и не моя, по крайней мере не стопроцентно. Рейчел надо было определиться с выбором, так же как и мне, но ее выбор зависел от моего решения. И в конце концов я отпустил их обеих, жену и дочку, надеясь, правда, что они вернутся. Мы по-прежнему заочно общались, и Сэм я мог видеть когда захочу, — только то, что они находились в Вермонте, делало это слегка затруднительным. Но дело не в расстояниях. С приездом я не спешил, и не потому даже, что не хотел усложнять и без того непростую нашу ситуацию. Осторожничал я потому, что по-прежнему считал: есть люди, которые могут причинить им вред, с тем чтобы добраться до меня. Вот, видимо, почему я и позволил им уехать. Теперь уж не упомнишь. Тот год выдался… трудным. Я сильно по ним скучал и вместе с тем не знал, как, каким образом вернуть их обратно в мою жизнь или же научиться жить в их отсутствие. Их уход оставил в моем существовании пустоту, которую теперь пытались заполнить другие, те, кто дожидался в затенении.

Мои первые жена и дочь.

Я заказал Ребекке Клэй кофе. Ее между тем высвечивал луч утреннего света, безжалостно выдавая темные круги под глазами, морщины и проседи, перед которыми бессильна оказалась краска. Быть может, виной им частично был тот самый, по ее утверждению, преследователь, но в целом происхождение у них явно иное, более давнее. Эту женщину до срока старили жизненные треволнения. Из того, как в спешке, небрежно и густо была наложена ее косметика, напрашивался вывод, что передо мной сидит женщина, которая не любит глядеть на себя в зеркало, а тот, кто на нее оттуда при этом смотрит, не вызывает у нее симпатии.

— Что-то я этого местечка не припомню, — призналась она. — Портленд за последние годы так изменился — странно даже, что оно вообще уцелело.

Она была не так чтобы далека от истины. Город в самом деле менялся, и лишь старые, наиболее причудливые пережитки его прошлого исхитрялись каким-то образом выживать: букинистические лавки, парикмахерские; бары, где меню издавна не меняется из-за того, что еда там была хороша всегда, с самого начала. Потому-то, в сущности, выжил и «Иллюминатор». Те, кому он известен, его ценили, а потому, насколько могли, делали так, чтобы часть их доходов, неважно какая, отходила ему.

Принесли кофе. Ребекка добавила сахар и бесконечно долго его размешивала.

— Мисс Клэй, чем могу вам служить?

Помешивание прекратилось; женщина заговорила, довольная тем, что разговор начала все же не она:

— Как я вам уже сказала тогда по телефону… Меня беспокоит один человек.

— Беспокоит каким образом?

— Слоняется вокруг моего дома. Я живу возле Уиллард-Бич. Во Фрипорте я тоже его видела. И еще — когда делала покупки в торговом центре.

— Он был в машине или шел пешком?

— Пешком.

— Он проникал на ваш участок?

— Нет.

— Угрожал вам или как-то физически задел, оскорбил?

— Нет.

— Сколько это уже длится?

— Примерно неделю с небольшим.

— Он с вами заговаривал?

— Только раз, два дня назад.

— И о чем?

— Сказал, что разыскивает моего отца. Мы с дочерью живем сейчас в его старом доме. Он сказал, у них с отцом было какое-то там дело.

— И что вы на это ответили?

— Я сказала, что отца не видела вот уж сколько лет. И что, судя по всему, его нет в живых. Это, между прочим, с начала этого года закреплено документально. Я не хотела, но нам с дочерью, увы, было необходимо, чтобы в этом вопросе наконец была поставлена какая-то точка.

— Расскажите мне о вашем отце.

— Он был детским психиатром, очень неплохим. Иногда он работал и с взрослыми: как правило, они в детстве переживали какую-то травму и чувствовали, что он может им помочь как-то ее изжить. Но вот жизнь у него пошла наперекосяк. Началось все это с рассмотрения одного запутанного дела: некоего человека в ходе спора об опекунстве обвинили в жестоком обращении с сыном. Мой отец счел, что обвинения не беспочвенны, и на основе его выводов опека была передана матери. Но сын впоследствии свои показания поменял и заявил, что они были сделаны по наущению матери. Хотя отцу помочь было уже нельзя: про те обвинения просочился слух, скорей всего не без участия матери. Отец потерял работу, а затем еще и был жестоко избит в баре какими-то людьми. Кончилось тем, что он у себя в комнате застрелился. Мой отец принял это близко к сердцу, к тому же пошли претензии к тому, как он проводил первоначальные опросы того мальчика. Лицензионная комиссия жалобы отклонила, но после этого моего отца перестали привлекать как эксперта к подобным делам. Думаю, это лишило его уверенности в себе.

— Когда это произошло?

— Лет шесть назад, может, чуть больше. После этого все пошло еще хуже. — Женщина покачала головой, словно не веря собственной памяти. — Я вот рассказываю, а сама диву даюсь, насколько безумно все это звучит. Просто бред какой-то. — Она огляделась, желая удостовериться, что никто не слышит, и все равно слегка пригасила голос. — Выяснилось, что некоторые из пациентов моего отца подвергались действиям сексуального характера со стороны группы лиц, и снова последовали вопросы насчет методов моего отца и вообще его профпригодности. Во всем он винил только себя. Другие ему в этом помогали. В конце концов лицензионная комиссия вызвала его на неформальную встречу, первую по счету, обсудить всю эту ситуацию. Но отец на встречу не явился. Он поехал в Норт Вудз, бросил там на окраине леса машину, и с той самой поры его никто не видел и не слышал. Полиция искала, но следов так и не нашла. Это было в девяносто девятом году, в конце сентября.

Клэй. Ребекка Клэй.

— Вы дочь Дэниела Клэя?

Она кивнула. В ее лице что-то мелькнуло — невольный спазм, что-то вроде нервного тика. О Дэниеле Клэе я краем уха слышал. Портленд — место компактное, город-то он только на словах. Истории о людях вроде Дэниела Клэя имеют свойство задерживаться в коллективной памяти. С деталями я толком знаком не был, но, как и все, слышал различные сплетни. Историю исчезновения отца Ребекка представила исключительно в общих чертах, и не ее вина в том, что она вынуждена утаивать остальное: шепоток, что доктор Дэниел Клэй мог быть в курсе насчет того, что делают исподтишка кое с кем из его маленьких пациентов, а может, он и вовсе состоял с педофилами в сговоре или даже в тех изнасилованиях участвовал. На этот счет проводилось какое-то расследование, но материалы у него из офиса оказались изъяты, а конфиденциальный характер его профессии делал затруднительными какие-либо зацепки. К тому же отсутствовали сколь-либо веские против него улики, что, впрочем, не останавливало среди людей пересуды, да и произвольные выводы тоже.

Я присмотрелся к Ребекке Клэй получше. Личность отца и его деяния накладывали на нее свой отпечаток. Она, похоже, сделалась «вещью в себе».

Друзья у нее, вероятно, есть, но их немного. Дэниел Клэй бросил на жизнь своей дочери тень, под которой она тихо увядала.

— Итак, вы сказали человеку — тому, кто вас преследовал, — что отца уже долгое время не видели. Как он отреагировал?

— Он вот так постучал себе сбоку по носу, — женщина изобразила как, — и говорит: «Вруша-вруша, скушай грушу». А затем сказал, что дает мне еще время подумать над моими словами, и просто взял да ушел.

— Почему он назвал вас врушей? Он не выдвинул каких-то соображений, намеков о том, что знает об исчезновении вашего отца?

— Нет.

— А полиция выследить его так и не смогла?

— Он как сквозь землю проваливается. Они-то, наверное, полагают, что все это мои выдумки с целью привлечь к себе внимание, но это не так. Зачем оно мне? Зачем…

Я молчал.

— Вы, наверное, наслышаны о моем отце. Есть такие, кто считают, что он сделал что-то дурное. И полиция, видимо, того же мнения. Иногда мне кажется, они прикидывают, не известно ли мне нечто большее о том, что имело место, а еще подозревают, что я все это время покрывала отца. Когда они явились ко мне в дом, я уже знала, что у них на уме: дескать, мне известно, где он, и я каким-то образом с ним все эти годы контактирую.

— А вы?

Она сморгнула, но выдержала мой взгляд:

— А я нет.

— А вы нет. Только теперь, кажется, в вашем рассказе сомневается не одна лишь полиция. Как выглядит тот человек?

— Лет где-то за шестьдесят. Волосы черные, похоже что крашеные, эдаким коком, знаете, как у звезд пятидесятых. Глаза карие, а вот здесь шрам, — она указала на лоб, непосредственно под линией волос. — Три таких параллельных линии, будто кто-то всадил ему в кожу вилку и вот так протащил. Приземистый, метр семьдесят и то недотягивает, сложения коренастого. Руки большие, сильные, и на шее мышцы так и бугрятся. Одежда на нем обычно одна и та же: синие джинсы, майка, иногда с черным пиджаком, иной раз со старой кожанкой, тоже черной. С животиком, но не жирный, это точно. Ногти обрезаны до самого мяса. Всегда чистый такой, опрятный, только…

Она сделала паузу. Прерывать я не стал: пусть сформулирует, что хочет выговорить.

— От него буквально разит одеколоном, да таким резким, аж глаза ест. А под ним, когда он со мной говорил… Он как будто маскировал еще один запах. Гадкий, как от какой-нибудь дохлятины. Мне аж убежать захотелось.

— Он представился?

— Нет. Просто сказал, что у него с отцом было какое-то дело. Я ему говорила, что отец мой умер, а он лишь качал головой и улыбался. Сказал, что не верит ни в чью смерть, пока сам не почует запах от тела.

— У вас нет никаких мыслей, почему этот человек возник именно сейчас, через столько лет после исчезновения вашего отца?

— Он не сказал. Может, до него дошло известие о том, что смерть отца удостоверена юридически.

По законам штата Мэн для утверждения завещания человек объявляется мертвым после пяти лет непрерывного отсутствия, на протяжении которых он ни разу не дал о себе знать, а его отсутствие ничем не мотивировано и не объяснимо. В некоторых случаях суд может применить «разумно достаточный» обыск с уведомлением правоохранительных органов и представителей общественности об обстоятельствах дела, а также затребовать публикацию в прессе запроса об информации. По словам Ребекки Клэй, все требования судебных инстанций она выполнила, но в результате никаких сведений об ее отце так и не появилось.

— Про моего отца, кстати, в начале года вышла заметка в одном из журналов о живописи, — поведала Ребекка, — после того как я продала пару его работ. Очень уж нужны были деньги. Отец у меня был вполне талантливым художником. Много времени проводил в лесах, делал наброски, рисовал. По современным меркам его живопись вряд ли котируется — за одно полотно мне давали от силы тысячу, — но покупать время от времени, когда у меня было туго с деньгами, все равно покупали. Выставляться отец не выставлялся, да и продуктивность у него не сказать чтоб была на уровне. Полотна расходились, как бы это сказать, из-под полы, у него среди знакомых завелись скупщики-коллекционеры, покупавшие всегда именно его. К концу жизни он даже получал заказы авансом, на не существующие еще картины.

— А какие, интересно, у него были работы?

— В основном пейзажи. Может, когда-нибудь покажу вам фотографии, если будет интересно. Картины все уже проданы, кроме одной.

Кое-кто из мира искусства в Портленде мне знаком. Можно их при случае расспросить насчет Дэниела Клэя. Пока же надо заняться человеком, допекающим его дочь.

— Понимаете, я это даже не для себя, — говорила между тем Ребекка. — Дочери моей, Дженне, всего одиннадцать. Я ее теперь боюсь одну из дома выпускать. Пробовала немного разъяснить ей насчет происходящего, но ведь и пугать девочку сверх меры тоже нежелательно.

— Что вы в отношении этого человека хотите от меня? — спросил я. Вопрос, понятно, странный, но необходимый. Ребекке Клэй требовалось самой понять, во что она втягивается.

— Я хочу, чтобы вы с ним поговорили. Чтобы заставили его уйти.

— Это две разные вещи.

— Что?

— Поговорить с ним и заставить его уйти.

В ее взгляде мелькнула растерянность.

— Прошу меня простить, но я что-то не очень понимаю.

— Прежде чем приступить, нам надо кое с чем определиться. Я могу подойти к нему от вашего имени, и мы в принципе можем тихо-мирно во всем разобраться. Может, он все для себя уяснит и отчалит подобру-поздорову. Но из того, что мне рассказываете вы, складывается впечатление, что ему что-то втемяшилось в голову, а это значит, что так просто, без борьбы, он может и не уйти. Если это так, то нам остается или вызвать копов, дабы его скрутить и добиться в суде, чтобы он на дух к вам не приближался, чего добиться непросто, а уж отследить и подавно. Или же нам надо искать другой какой-то способ убедить его оставить вас в покое.

— Вы имеете в виду, пригрозить ему или намять бока?

Идея ей явно приглянулась. Что ж, винить ее в этом нельзя. Я знал людей, терпевших домогательства от разных типов годами, видел, как сказывались на них напряжение и депрессия. Некоторые в итоге срывались и набрасывались на своих мучителей, от чего проблема нередко лишь усугублялась. У одной известной мне супружеской четы кончилось даже тем, что пасший жену домогатель, когда муж из безвыходности ему накостылял, подал на них в суд, и таким образом жизнь этой троицы оказалась сплетена в еще более тугой клубок.

— Это все варианты, — заметил я, — которые, кстати сказать, сами по себе чреваты выплеском агрессии или по крайней мере угрожающим поведением. Хуже того, если не действовать осмотрительно, все может резко и значительно ухудшиться. Пока, кроме этого своего шпионства, — что, разумеется, тоже неприятно, — он еще ничем вашу жизнь не осложнил. Если же мы нанесем удар, он может на него ответить. И тогда вы окажетесь действительно в опасности.

Женщина буквально согнулась в глухом отчаянии:

— Так что же мне делать?

— Послушайте, — сказал я. — Я не говорю, что решить все это, так сказать, без боя не удастся. Мне просто нужно, чтобы вы поняли: если он вздумает по-прежнему гнуть свое, то быстро проблему не уладить.

Ребекка, похоже, немного воспрянула духом.

— Значит, вы все-таки беретесь? — спросила она с благодарным блеском в глазах.

Я рассказал о своих расценках. Проинформировал, что как агентство из одного человека вынужден буду отказываться от любых других занятий, отвлекающих меня от работы по ее заданию. Если потребуется сторонняя помощь, я дам знать о возникших дополнительных тратах. В любой момент нашу договоренность она сможет приостановить и расторгнуть; в таком случае, прежде чем уйти, я попытаюсь так или иначе утрясти ее проблему. Ребекку Клэй это, похоже, устраивало. Я принял аванс за первую неделю — не потому, что деньги мне нужны для себя (жил я достаточно экономно), просто я взял за правило каждый месяц высылать определенную сумму Рейчел, даром что она от меня этого не требовала и, наоборот, отговаривала.

Договорились, что к своим обязанностям я приступаю с завтрашнего дня. Утром при ее выезде на работу я должен всякий раз держаться поблизости. Она должна информировать меня, когда уходит из офиса на обед, на встречи или отправляется вечером домой. Дом у нее был на сигнализации, но я взялся на всякий случай организовать ей проверку, а при необходимости еще и навесить дополнительные засовы и цепочки. К ее утреннему выезду я уже буду возле дома, а также берусь держаться в пределах видимости до ее отхода ко сну. Связываться со мной ей можно в любое время; в пределах двадцати минут я буду на месте.

Я спросил, нет ли у нее при себе фотографии отца; мне бы не мешало ее иметь. Эту просьбу она предугадала, хотя фото из сумочки доставала и передавала без особой охоты. На снимке был худой долговязый мужчина в зеленом твидовом костюме. Кустистые брови, белоснежные седины, стальные очки-велосипед — в общем, строгий вид старомодного академика. Такому место среди керамических трубок и толстых ледериновых томов.

— Я верну, — заверил я, — только сделаю пару копий.

— Ничего, у меня есть, — ответила она. — Держите у себя сколько будет нужно.

Ребекка спросила, не смогу ли я сегодня за ней приглядеть, пока она делает в городе дела. Она работала в недвижимости, и ей надо было посвятить одному вопросу пару часов. Между тем у нее есть опасение, как бы тот человек не подошел к ней прямо посреди города. За это она предложила внеурочные, но я отказался. Все равно заняться особо нечем.

И я весь тот день за ней проездил. Ничего такого не произошло, никакого мужчины с устарелым коком и шрамами на лице видно не было. Занятие, что и говорить, нудное и утомительное, но по крайней мере я был свободен от необходимости возвращаться в свой дом, не вполне пустой. И я шел за этой женщиной тенью, чтобы мои собственные призраки не стелились тенью за мной.

Глава 2

Мститель прогуливался по настилу в Олд-Орчарде, неподалеку от того места, где из лета в лето стояла будочка Гадальщика. Теперь старика здесь не было — может, помер? Помер или больше не может демонстрировать свои трюки: глаз замылился, слух прижух и затупился, память стала дырявой и уже не вмещает в себя с прежней исправностью поступающую информацию. Интересно, вспоминал ли балаганный кривляка его перед смертью? А что, вполне вероятно. Разве не свойственно человеку, тем более такого склада, забывать мало, а от накопленного ни в коем случае не избавляться?

Талант Гадальщика мстителя очаровывал. Тем прохладным вечером на исходе лета он, прежде чем приблизиться, неброско за ним часок наблюдал. Да, удивительный и, прямо сказать, неожиданный талант в таком маленьком, странного вида человечке, окруженном в своей бесхитростной будке всякими дешевыми безделушками. Вот так, на глазок предсказывать, разбирать человека на части почти машинально, вырисовывать картину его жизни за время, которое у многих уходит лишь на то, чтобы взглянуть на стрелки часов. Время от времени мститель к этому месту возвращался и, укрывшись в людской толчее, наблюдал за Гадальщиком с расстояния. (А даже тогда замечал ли его этот человечек? Не озирал ли исподтишка пугливо-подозрительным взглядом толпу, высматривая с цепкой зоркостью того, кто, быть может, слишком близко на него смотрит, чутко шевеля ноздрями, как кролик, чующий приближение лиса?) Быть может, потому он, мститель, сюда и вернулся — как будто бы Гадальщик по какому-то маловероятному совпадению мог здесь остаться и, вместо того чтобы бежать куда-нибудь в более теплые края, стоял сейчас и встречал предзимье, глядя на серое пустынное море.

Встреть его все же здесь мститель, что бы он ему сказал? Научи меня. Скажи, как мне распознать человека, которого я изыскиваю. Мне будут лгать. Я хочу научиться, как различить ложь, когда она будет сказана. Надо ли было объяснять, для чего он сюда вернулся, и стоило ли рассчитывать, что маленький человек ему поверит? Конечно, да. Ведь ложь мимо такого человека не проскользнет.

Но Гадальщика давно уже нет, и от той единственной их встречи осталась лишь память. В тот день на руках мстителя была кровь. Задание выпало сравнительно несложное: упокоить загнанного, со всех сторон уязвимого человека, который по слабости своей мог не устоять перед соблазном выменять то, что знал, на защиту тех, кто его разыскивал. С того момента как он бежал, жить ему на этой земле оставались если не минуты и секунды, то уж во всяком случае дни и часы, не более. Когда пятый день перешел в шестой, он был найден и лишен жизни. Свою кончину он встретил скорее в страхе, чем в боли. К бессмысленным пыткам и истязанию Меррик был не склонен — ведь в последние свои минуты, осознавая непреклонность того, кто за ними, пришел, жертвы и без того испытывают мучения. Он профессионал, а не садист.

Меррик. Так его тогда звали. Так было написано в метриках, этим именем его нарекли при рождении, но теперь оно ничего для него не значило. Меррик был убийцей, киллером, но убивал он не для себя самого, а для других. А это большая разница. Человек, убивающий для себя, ради своих каких-то целей, по своим соображениям, находится в плену у своих эмоций, и такие люди делают ошибки. Прежний же Меррик был профессионалом — отстраненным, с холодной отчужденностью. По крайней мере, так он говорил себе сам, хотя в минуту ледяного спокойствия после убийства иной раз исподволь чувствовал, что ощутил от этого акта удовлетворение.

Но прежнего Меррика, славного Меррика-киллера, больше не существовало. Его место постепенно занял другой человек, сделав его в процессе того вытеснения обреченным. Но что можно было поделать? Быть может, прежний Меррик стал умирать с той самой минуты, как на свет появился его ребенок. Тогда воля его ослабла и он невосстановимо сломался от осознания того, что в мире теперь существует она, его девочка. Мстителю снова подумалось о Гадальщике и о тех минутах, что они провели в той его загородке.

Что б ты подумал, старик, если бы посмотрел на меня? Что перед тобой человек без имени, отец без ребенка. И ты бы увидел пламень ярости, снедающий его изнутри.

Мститель повернулся к морю спиной: впереди ждала работа.

Дом по возвращении встретил меня тишиной, нарушенной лишь приветственным лаем моего пса Уолтера. С той поры как Рейчел и Сэм уехали, те иные присутствия, презрев свою долгую отверженность, нашли, казалось, способ утвердиться на пространствах, которые занимали некогда женщина и ребенок, пришедшие на их место. Я научился не отвечать на их зов, игнорировать скрип половиц или звуки шагов над потолком спальни. Присутствия словно расхаживали по чердаку, ища что-то свое между коробками и ящиками, умещенными под крышей. Приноровился отворачиваться я и от вкрадчивого постукивания в окна с наступлением темноты, наивно предпочитая считать это чем-нибудь еще, а не тем, чем это было на самом деле. Звук этот напоминал стук колеблемых ветром ветвей, кончики которых задевают о стекло (хотя деревьев возле моих окон не растет и ни одна ветка не может стучать с такой равномерностью и с таким упорством). Иногда я просыпался в темноте, не вполне понимая, что потревожило мой сон; осознавая лишь, что это был какой-то звук в том месте, где никакие звуки раздаваться не должны, или что я успел заслышать летучие обрывки сказанных шепотом слов, торопливо смолкших в ту самую секунду, когда мое очнувшееся сознание начинало выходить из бессвязной дремоты, воссоздавая барьеры, которые обычно ослабляются на время сна.

Дом мой на самом деле никогда не пустовал. Что-то с некоторых пор сделало его своим обиталищем.

Я знаю, мне надо было поговорить насчет этого с Рейчел, причем задолго до ее отъезда. Надо было набраться смелости и откровенно ей сказать, что мои умершая жена и утерянная дочь или же некие непохожие на них призраки не оставляют меня в покое. Рейчел психолог, она бы поняла. Она любила меня и попыталась бы помочь всем, чем может. Возможно, она бы завела речь об остаточной вине, о тонком балансе ума, о том, что иногда страдание бывает столь велико и ужасно, что после него полное восстановление человеку — любому — просто не под силу. А я бы кивал и говорил: «Да-да, это так», зная, что правда в ее словах, в общем-то, есть, но объяснить то, что происходит в моей жизни с той поры, как у меня отняли жену и ребенка, она все-таки не сумеет. Но тех слов я так и не говорил, боясь, что выдам через них ту реальность, которую сам не желаю признавать. Эти присутствия я отвергал и тем самым упрочивал их хватку.

Рейчел очень красива. Волосы у нее огненные, кожа изысканно бледная. От нее многое взяла наша дочка Сэм, и немножко от меня. Когда мы в последний раз разговаривали, Рейчел сказала, что со сном у Сэмми обстоит теперь лучше. Когда мы жили вместе под этой крышей, бывали случаи, когда сон у малышки нарушался: мы с Рейчел просыпались под звуки ее смеха, а иногда и плача. Один из нас вставал проверить, в порядке ли она, и смотрел, как девочка тянется ручонками, пытаясь схватить перед собой в воздухе что-то невидимое, или поворачивает голову, провожая взглядом различимые только ею фигуры. И тогда я замечал, что в комнате холодно, во всяком случае холоднее обычного.

Думаю, замечала это и Рейчел, хотя ничего не говорила.

Месяца три назад я ездил в портлендскую публичную библиотеку на лекцию. Там двое, ученый и женщина-экстрасенс, дискутировали на тему паранормальных явлений. Честно говоря, находиться там было слегка неловко. Начать с того, что меня окружали люди, изрядная часть которых моется, должно быть, только по особым случаям, а судя по вопросам после лекции, в головах у них сплошная каша из сверхъестественного, где духовному миру отводится лишь скромный пятачок площади, сплошь оккупированной эфемерными существами — ангелами в виде фей, пришельцами и разной нежитью в человечьем обличье.

Ученый рассуждал о слуховых галлюцинациях, которые, по его словам, наиболее типичны для тех, кто обычно распинается о призраках. У людей пожилого возраста, продолжал он, особенно с болезнью Паркинсона, иногда наличествуют симптомы, именуемые телесной деменцией Леви, из-за которой они начинают видеть в пространстве усеченные тела. Это объясняет превалирование рассказов, где якобы увиденные духи видны только до колен, которые как будто подрублены. Фигурировали у него и другие возможные причины «явления духов»: болезни височных долей, разные типы шизофрении и депрессий. В качестве примера он приводил гипнагогические сны, где в промежутках между сном и пробуждением нам порой являются образы, кажущиеся особенно достоверными. И тем не менее, заключил он, одной лишь наукой все известные случаи паранормальных явлений не объяснишь. Слишком уж многое нам неизвестно в работе мозга, в происхождении стрессов и депрессий, ментальных болезней и природе человеческого горя.

Экстрасенс, напротив, была старой плутовкой и лукаво несла всякую чушь, на которую так горазды подобные ей псевдоясновидящие. Она разглагольствовала о существах с «незавершенными деяниями», о спиритических сеансах и посланиях из «потустороннего мира». Кстати сказать, у этой дамы есть своя передача на кабельном канале и бойкая телефонная линия; свой мусор она исправно сыпала на головы бедняг-легковеров в домах культуры и залах общественных приемов по всему северо-востоку.

Она утверждала, что не человек, а именно призраки тяготят и не дают покоя тому или иному месту. По-моему, это вранье. Кто-то мне однажды сказал, что мы сами создаем себе призраков и что, как во сне, каждый из них олицетворяет некую грань нас самих: нашу вину, огорчения, горе. Быть может, это послужит чем-то вроде ответа. Призраки у каждого свои. Не каждый из них сотворен непосредственно нами, но тем не менее в конечном итоге они всех нас находят.

Ребекка Клэй сидела у себя на кухне. Перед ней стоял нетронутый бокал красного вина. Огни в доме были погашены.

Надо было, наверное, попросить, чтобы детектив остался с ней. Тот человек возле дома не объявлялся, была уверенность, что окна-двери в доме надежно защищены, а сигнализация после присланного детективом консультанта работает, должно быть, как никогда, — и все равно с приближением ночи вера в эти меры предосторожности обретала какую-то хлипкость, особенно со всеми этими звуками в старом строении, где поскрипывают доски и сами собой с протяжным стоном открываются дверцы шкафов, в то время как ветер резвится в доме, словно шкодливый ребенок.

За окном над раковиной, разделенным белой рамой на четыре квадрата, стояла кромешная тьма — казалось, ткни сейчас в этот тончайший барьер, и поплывешь сквозь зыбкую черноту пространства во внешний вакуум, населенный лишь нежным аханьем бьющихся о берег волн, тоже невидимых. Не зная, чем еще заняться, она поднесла к губам бокал и аккуратно прихлебнула, слишком поздно обнаружив, что запах у вина затхлый. Скорчив гримасу, она сплюнула вино обратно в бокал и, встав из-за стола, выплеснула жидкость в раковину, после чего открыла кран и струей смыла с металла красные брызги. Затем, нагнувшись, отхлебнула воды и прополоскала рот. Послевкусие почему-то напомнило ей бывшего мужа и то, как он с таким же вот затхлым запахом лез по ночам целоваться, когда брак у них решительно шел под откос. Ребекка знала, что вызывала у мужа неприязнь точно так же, как сама не испытывала по отношению к нему ничего, кроме раздражения; он же в ту пору хотел избавиться от их совместного бремени. Ребекка тогда не хотела уже предлагать ему свое тело и не испытывала даже малейшего остатка влечения, которое некогда к мужу испытывала. Но он, помнится, нашел способ разделять любовь и нужду в сексе. Иногда Ребекка думала, кого же он, интересно, мог себе представлять, когда по ней ерзал. Глаза его иной раз застывали, соловели, и до Ребекки доходило, что, несмотря на физическую близость, муж на самом деле сейчас где-то далеко-далеко. А то вдруг у него во взоре разгоралась злая целеустремленность, и он таращился на жену сверху так, будто секс для него был средством насилия, причинения боли. Любви здесь никакой не было, и теперь, оглядываясь на прожитые годы, Ребекка не могла толком определить, была ли она у них вообще.

Она, конечно, пыталась отвечать тем же и как могла вызывала в воображении портреты прошлых или будущих любовников, чтобы немного сгладить неприятность процесса, но набор их был скуден, к тому же они привносили с собой свои собственные проблемы, так что в конце концов Ребекка просто сдалась. Аппетиты ее увяли настолько, что легче было представлять себе все чисто умозрительно или же раздумывать о том времени, когда этот человек сгинет наконец из ее жизни. Невозможно и припомнить, как ее вообще угораздило захотеть быть с ним, а его — с ней. Пока дочь не подросла, а также в свете того, что случилось с отцом, Ребекке хотя бы на время нужна была какая-то опора, стабильность, чего от мужа, понятно, не дождаться. В его похоти было что-то нездоровое, словно он видел в нелюбимой жене некую извращенность, к которой упоительно приобщаться через коитус.

Не любил он особо и ее дочь — плод не то чтобы даже страсти, поскольку для настоящих чувств Ребекка тогда еще не созрела (да и кто знает, может, настоящего чувства ей испытать никогда не суждено?). Отец у Дженны, можно сказать, был да сплыл. Свою дочь он видел всего несколько раз, да и то когда она была еще крошкой. Теперь бы он, наверное, ее и не узнал. Ребекка вдруг поймала себя на том, что думает о нем как о живом. Попытка прислушаться к себе, воскресить хоть какое-то чувство к этому человеку ничем не увенчалась. Его жизнь оборвалась до срока на темной окольной дороге вдали от дома; тело валялось в канаве с руками, скрученными за спиной куском провода. Впитавшейся в землю кровью кормились мелкие юркие существа, успевшие подкопаться к своей добыче снизу и как следует запировать. Толку Ребекке от него не было. Да и вообще, по большому счету, человек он был непутевый, потому и закончил вот так. Обещаний своих никогда не держал, положиться на него ни в чем было нельзя. А потому, видимо, было неминуемо, что когда-нибудь он повстречает того, кто всех этих провинностей и киданий не стерпит и мрачную мзду возьмет с него одним куском, для изменника последним.

Первое время Дженна о нем расспрашивала, но потом вопросы постепенно пошли на убыль: или оказались забыты, или же дочь решила, возможно, держать их тайком при себе. Ребекка еще не определилась, как сообщить дочери о том, что ее отца нет в живых. Его не стало в начале года, и заговорить с Дженной о его смерти все никак не подворачивалось повода. Ребекка умышленно откладывала этот разговор на потом, и дочка, вероятно, об этом знала и ждала. И вот теперь в темноте кухни мать решила, что в следующий раз, когда дочь затронет эту тему, она выложит ей всю правду.

Снова подумалось о том частном детективе. В том, что она обратилась именно к нему, был, как ни странно, косвенно замешан отец Дженны. С детективом Паркером был разговор у дочкиного дедушки по отцовской линии. Он хотел, чтобы детектив приглядывал за его сыном, но тот ему отказал. Могло показаться, что старик затаил на него за это обиду, особенно после такого горького конца. Но это не так. Он, должно быть, понял, что его сын уже и без того отрезанный ломоть, хоть и противился столь безжалостному выводу. А если веры человеку нет даже у родного отца, то как ожидать ее от незнакомца? Поэтому за отказ в помощи старик его не винил. Сама же Ребекка имя Паркера вспомнила после того, как к ней с вопросами насчет Дэниела Клэя наведался тот тип.

Струя из крана все еще бежала, и Ребекка стала сливать в раковину содержимое бутылки, рассеянно следя за тем, как вода, мешаясь с красным, кружит в горловине слива. Дженна спала у себя наверху. Если детективу не удастся отвадить того прилипалу быстро, то надо будет, пожалуй, отослать дочь куда-нибудь подальше. Пока незнакомец к ней вроде как не подступался, но кто знает, надолго ли это; может, ему взбредет в голову взяться за дочь, чтобы так вернее добраться до матери. В школе Ребекка скажет, что девочка заболела, а со временем как-нибудь все уладится. Но опять же, а не лучше ли просто сказать начистоту: так, мол, и так, ее мать неотвязно преследует какой-то человек и Дженне в Портленде оставаться небезопасно. Разумеется, там поймут.

Но почему именно сейчас? И детектив об этом, кстати, тоже спросил. Почему по прошествии стольких лет кто-то вдруг начинает интересоваться ее отцом? И что ему известно об обстоятельствах его исчезновения? Ребекка пробовала спросить, но незнакомец лишь с иезуитской ухмылкой постучал пальцем по боковинке носа и сказал:

— А я, мадам, его пропажей как раз не интересуюсь. Мне интересно исчезновение другого человека. Впрочем, он знает. Я ему напомню.

Незнакомец говорил об отце так, будто был уверен, что тот все еще жив. Более того, он как будто считал, что и ей об этом тоже известно. И добивался ответов, которых она дать ему не могла.

Ребекка приподняла голову и тут увидела в окне свое отражение — настолько внезапно, что буквально вздрогнула от вида двоящегося, чуть искаженного стеклом призрачного образа. Однако когда она сменила позу, изображение не исчезло. Своим видом оно ей и вторило, и одновременно нет, словно Ребекка сейчас избавилась от него, как змея от кожи, а та возьми и налезь тонким чулком на кого-то другого. Но вот смутная фигура за стеклом придвинулась, и образ астрального близнеца исчез, уступив место незнакомцу в кожане, с жирными от смазки волосами. За окном, искаженный толщиной стекла, неразборчиво гугнил его голос.

Руками незнакомец надавил на стекло, скользнув притиснутыми ладонями вниз к подоконнику. Створку изнутри надежно держал замок, не давая ей открыться. Лицо человека искажал гнев, зубы были оскалены.

— Уходите отсюда, сейчас же, — сказала Ребекка испуганно. — Или вы от меня отстанете, или я…

Он отвел руки, и через секунду по стеклу с размаху грянул его кулак; тяжело дрогнуло оконное полотно, и раковину обдал град осколков. Ребекка пронзительно вскрикнула, но крик утонул в заполошных трелях сигнализации. По разбитому стеклу струйками стекала кровь, в то время как незнакомец вытягивал из пробоины руку, не обращая внимания на острые ломкие выступы, от которых на ладонях и венах оставались опасные порезы. Он с болезненным удивлением уставился на свой израненный кулак, как будто видел его впервые и был немало озадачен самостоятельностью его поступка. Ожил телефон: звонили явно с пульта охраны. Если она не возьмет трубку, последует вызов полиции; может, кто-то сюда уже едет.

— Приношу свои извинения, — донеслось с той стороны окна. — Мне, вероятно, не следовало так поступать.

Голос безумца едва был слышен из-за воя сигнализации. Между тем он с нелепой, даже какой-то старосветской куртуазностью склонил голову. Ребекка, нервозно хихикнув, мелко затрепетала от разбирающего ее тряского смеха, боясь, что если он ее переборет, то остановиться она уже не сможет и впадет в истерику, из которой уже не выйти. Никогда.

Телефон замер, затем опять начал трезвонить. Женщина не двинулась с места. Вместо этого она смотрела, как плавно отходит незнакомец, оставляя залитую кровью раковину. Медленно заполонял обоняние запах крови. Смешиваясь с затхлостью передержанного в закупорке вина, он давал какое-то непостижимое зловоние, для которого не хватало разве что чаши, откуда этот жутковатый напиток можно лакать.

Глава 3

Я сидел за кухонным столом, наблюдая за тем, как Ребекка Клэй щеткой и совком убирает из раковины битое стекло. На оконной раме запеклись следы крови. Полицию Ребекка вызвала сразу после звонка мне, и к моему приезду у дома уже стояла патрульная машина южного Портленда. Дежурному я показал свое удостоверение и, в целом не вмешиваясь, выслушал показания потерпевшей. Ее дочь Дженна сидела на диване в гостиной, прижимая к себе фарфоровую куклу, которая, судя по всему, когда-то принадлежала матери. Волосы у куклы были рыжие, а платье — голубое. По всему видно, что возраст у этой вещи почтенный, а статус привилегированный, — факт, заметный уже из того, что девочка в такую минуту искала утешения именно у этой игрушки. Вид у Дженны был не такой потрясенный, как у матери, — не встревоженный, а скорее озадаченный. Невольно бросалось в глаза, что девочка выглядит одновременно и старше, и младше своих лет: с виду вроде как постарше, а поведение несколько детское; быть может, мать своей неустанной заботой чересчур уж опекает чадо.

Рядом с Дженной сидела еще одна женщина. Ребекка представила ее как Эйприл, живущую по соседству подругу. Женщина подала мне руку и сказала, что, пожалуй, пойдет, не будет мешать: помощь прибыла, ребенок вроде как в порядке. Ребекка поцеловала ее в щеку, они обнялись, после чего Эйприл, отстранившись, оглядела подругу на расстоянии вытянутой руки. Взгляды, которыми они обменялись, говорили о годах преданной дружбы и о взаимных секретах, которыми женщины проникновенно друг с другом делились.

— Звони, — напутствовала Эйприл. — Хоть ночь-полночь.

— Обязательно. Спасибо тебе, лапонька.

Они еще раз на прощание поцеловались, и Эйприл ушла.

Пока хозяйка водила копа снаружи возле дома, по местам «боевой славы» того психа, я приглядывался к Дженне. Эта девочка обещала сложиться в очень красивую молодую женщину. Было в ней что-то от матери, но черты смотрелись утонченнее, в них было некое орлиное изящество, привнесенное явно со стороны. Кое-что она, вероятно, унаследовала от деда.

— Ты как, ничего? — спросил я ее.

Она кивнула.

— А то когда что-нибудь такое происходит, может становиться малость не по себе, — пояснил я свой вопрос. — Когда со мной такое было, я, например, боялся.

— А я вот нет, — сказала она тоном столь будничным, что было видно: девочка не привирает.

— И почему?

— Тот человек ничего не хотел нам сделать. Ему просто очень плохо.

— Откуда ты знаешь?

Девочка в ответ лишь с улыбкой покачала головой:

— Да так. Неважно.

— Ты с ним разговаривала?

— Нет.

— Тогда откуда тебе знать, что он ничего против тебя не задумал?

Дженна отвернулась все с той же едва ли не блаженной улыбкой. Разговор был определенно закончен. Вернулась вместе с копом ее мать. Дженна сказала, что пойдет обратно к себе. Ребекка ее обняла и сказала, что заглянет к ней попозже. Девочка, вежливо попрощавшись с копом и со мной, поднялась наверх.

Ребекка Клэй проживала в районе, известном как Уиллард. Ее дом — компактное, но внушительное строение девятнадцатого века, где она выросла и куда вернулась после исчезновения отца, стоял в тупичке на Уиллард-Хейвен-парк, перпендикулярном Уиллард-Бич, что в нескольких шагах от Уиллард-Хейвен-роуд. Когда коп наконец ушел, пообещав, что позднее либо утром позвонит дознаватель, я прошелся по его следам, хотя было ясно, что разбивший стекло сумасброд давно уже смылся. Ориентируясь по кровавым брызгам, я вышел на Дик-стрит, что тянется справа параллельно Уиллард-Хейвен-парк. Там след, само собой, обрывался в том месте, где злоумышленник сел в машину и укатил. С тротуара я позвонил Ребекке, и она назвала имена кое-кого из соседей, чьи окна выходят примерно туда, где был припаркован автомобиль. Как оказалось, что-то, да и то лишь краем глаза, вроде как видела некая Лайза Халмер (дама средних лет, в отношении которой вполне был бы уместен эпитет «б…довитая», который она, кстати, вполне бы сочла за комплимент). Впрочем, пользы от ее информации было негусто: машина цвета губной помады, припаркована через улицу, ни марка, ни номер неизвестны. Это, впрочем, не помешало Лайзе зазвать меня к себе домой, как выяснилось, на стаканчик. Я явно отвлек ее от опорожнения кувшина с чем-то фруктовым и определенно алкогольным. Дверь за мной хозяйка захлопнула на манер надзирателя в тюремной камере; я аж поежился.

— Для меня это рановато, — стал я отнекиваться от угощения.

— Так ведь уже одиннадцать скоро!

— Я сова.

— Да? Так ведь и я тоже. — Хозяйка вся в улыбке заломила бровь, что вполне могло означать радушное приглашение, особенно если вы восприимчивы на манер детишек или собачек. — Меня если продержать до утра в постели, так я из нее уже и не встаю.

— Да вы что? — замешкался я, подыскивая слова. — Как мило.

— Так ведь и вы милота, — продолжала штурм хозяйка, слегка покачиваясь, отчего медальон в форме ракушки маятником болтался у нее между грудями. К этому моменту я, пятясь, открыл дверь и вытеснился на улицу, чтобы паче чаяния не стрельнули в меня из духового ружья и не приковали, пока я в отрубе, к стенке подвала.

— Выяснили что-нибудь? — спросила Ребекка, когда я возвратился к ее дому.

— Да особо ничего, кроме того, что соседка у вас сексуально озабочена.

— Лайза? — Женщина впервые за все время улыбнулась. — О-о, да она всегда такая. Разок даже мне предлагала.

— Вы подрезаете мне крылья, — опечалился я. — Я уже, не чувствую себя таким неотразимым.

— Надо было, наверное, вас заранее предупредить. — Она взмахом указала на разбитое окно. — Только вот…

— Что ж. Кроме нее, никто ничего не видел. Она сказала, напротив ее дома был какое-то время припаркован красный автомобиль. Но освещение там не сказать чтобы надежное. Она могла и ошибаться.

Ребекка ссыпала в корзину последние остатки битого стекла и убрала совок со щеткой в стенной шкаф. Затем набрала номер стекольщика, который пообещал с утра быть тут как тут. Я помог где скотчем, где пластырем временно перетянуть поврежденное окно. Управившись с этим занятием, хозяйка дома зарядила кофейник и налила нам обоим по чашке. Кофе мы пили стоя.

— Не верю я во всем этом деле полиции, — призналась она со вздохом.

— Почему, смею спросить?

— За все время они ничегошеньки насчет него не сделали. Можно подумать, в этот раз будет как-то иначе.

— Ну, на этот раз он проломил окно. А это уже преступное деяние со злонамеренным ущербом. То есть все идет по нарастающей. Есть кровь, так что копам есть за что ухватиться.

— Как? — хмыкнула женщина. — Чтоб опознать его, когда он меня прибьет? Только для меня уже поздновато будет. Этому человеку никакая полиция не страшна. Я тут думала насчет того, что вы мне говорили при первой нашей встрече: о том, как, вероятно, придется действовать, чтобы этот тип от меня наконец отстал. Так вот, сделайте это с ним. Неважно, во что мне это встанет. Деньги у меня кое-какие есть — и на вас, и на того, кого вы там еще решите взять себе в помощники. Гляньте, что он понаделал. Так просто он не уйдет, если только его не остановить силой. Я боюсь за себя, боюсь за Дженну.

— Дочь у вас, мне кажется, очень выдержанная, — сказал я, рассчитывая как-то сменить тему, пока Ребекка не успокоится.

— Что вы имеете в виду?

— То, что она как-то не очень напугана или потрясена произошедшим.

Женщина чуть напрягла брови.

— Да она, собственно, всегда такая. Хотя я с ней потом поговорю. Ишь ты, не хватало еще фанфарониться для того лишь, чтоб мать не переживала.

— Извините, что спрашиваю: а где ее отец?

— Умер.

— Простите мою бестактность.

— Да ладно. Он и отец-то ей постольку-поскольку, и женаты мы с ним не были. Тем не менее повторяю: мне надо, чтобы этот человек был остановлен во что бы то ни стало.

Я не ответил. Она рассержена и напугана (вон руки все еще трясутся от шока). Ладно, можно будет поговорить утром. Я сказал, что могу остаться, если ей от этого как-то легче. Ребекка поблагодарила и постелила мне на диване в гостиной.

— А пистолет у вас с собой есть? — спросила она, прежде чем подняться к себе в спальню.

— Есть.

— Вот это хорошо. Если он вернется, стреляйте не раздумывая.

— Это уже дополнительные деньги.

Она посмотрела на меня, как будто прикидывая степень моей серьезности. Сейчас, чего доброго, полезет в кошелек за оплатой.

Стекольщик прибыл в восьмом часу. Оглядел сиротливое ложе в гостиной, расхлестанное окно, потом меня, и четко все понял: налицо семейная драма.

— Ничего, бывает, — заговорщически шепнул он. — Они, дело такое, иной раз кидаются, но попасть-то на самом деле не норовят. Хотя надежней все же пригнуться — целей будешь.

Я его поблагодарил: совет в любом случае дельный. Ребекке стекольщик учтиво кивнул и продолжил заниматься своим делом.

Когда он управился, я вслед за «Хёндэем» Ребекки поехал в школу, куда она отвезла Дженну, затем проводил ее до офиса. Работала Ребекка в пяти минутах от дома на Уиллард-сквер, возле стыка Пиллсбери и Пребл. Мне она сказала, что до обеда думает находиться в офисе, а затем днем ей предстоят выезды по показу недвижимости. На моих глазах она вошла в здание. Всю дорогу я держался за ней на почтительном расстоянии. Ее преследователя я пока не увидел ни разу, но при этом не хотел, чтобы он заметил меня с ней, во всяком случае пока. Пусть еще раз приблизится, чтобы я был уже начеку. Хотя при должной сноровке он срисует меня без труда. Сам я уже смирился с тем, что для нужного исхода дела придется привлекать кое-кого со стороны.

Пока Ребекка трудилась в офисе, я съездил обратно в Скарборо, выгулял и покормил Уолтера, принял душ и переоделся. Сменив свой «Мустанг» на двухдверный «Сатурн», заехал в «Фолиз бейкери», что у Первой магистрали, взял там кофе с плюшкой, позавтракал и направился обратно в сторону Уилларда. Автомастерская Вилли Брю в Куинсе специально припасла этот двухдверник для меня и уступила мне его по цене не дороже комплекта покрышек. Иметь в гараже такой резерв весьма полезно, но вот ездить на нем — все равно что на тракторе.

— У тебя здесь что, ежик помер? — спросил я у Вилли, когда он впервые представил мне эту колымагу в качестве запасного варианта (если соглашусь, конечно).

Вилли сделал вид, что принюхивается.

— Н-да, сыровато в салоне, — признал наконец он. — Так что, может, он перед смертушкой еще и опростался. Ну так ты возьми да кинь его трупик вместо коврика, при такой-то цене бросовой.

Насчет цены он прав, однако все равно разъезжать на таком реликте как-то неловко. Хотя если уж на то пошло, «Мустангбосс-302» шестьдесят девятого года тоже не был образцом конспирации. Тут любой, даже самый недалекий преступник глянет в зеркало и смекнет: «О. Это не тот самый тихоход „прощай молодость“, что меня уже битый час пасет? Ба, да это никак хвост!»

Я отметился звонком Ребекке, после чего решил прогуляться по Уилларду — малость развеяться, а также убить время. Диванчик с прохватывающим от разбитого окна сквозняком полноценному сну ничуть не способствовал. Даже после душа в голове все еще стоял легкий сумбур.

Народ по ту сторону бухты традиционно жил с оглядкой на южный Портленд. Та часть города едва насчитывала век с небольшим — игрушки, по местным понятиям. Строительство моста на Аляску, федеральной магистрали 295, а также открытие торгового комплекса «Мэн Молл» частично лишило город его прежнего обаяния; многие фирмы тогда вынуждены были свернуться, но все равно у этого места есть свой, присущий именно ему колорит. Район, где проживала Ребекка Флэк, в свое время назывался Пойнт-виллидж — но это было невесть когда, в самом начале девятнадцатого века, и к тому времени как южный Портленд в тысяча восемьсот девяносто пятом году отделился от Кейп-Элизабет, этот район был уже известен просто как Уиллард. Здесь был дом мореходов и рыбаков, потомки которых живут в его пределах и поныне. В прошлом веке огромные угодья здесь принадлежали некоему Дэниелу Коббу. Он выращивал в этих местах табак, яблоки и сельдерей. Говорят, именно он первым привез на восток США кочанный салат.

По Уиллард-стрит я неспешно прошел к берегу. Недавно отхлынул прилив, и цвет песка в том месте, где море умерило свой всегдашний натиск, контрастно сменился с белого на бурый. Слева плавным изгибом тянулась бухта; точку в ее полумесяце ставил маяк Спрингпойнт-Ледж, выступая опасно хрупким уступом западнее главного судоходного канала портлендской бухты. Дальше над морем возвышались острова Кушинг-айленд и Пикс-айленд, а также фасад форта Горджес в ржавых потеках. Справа ступени бетонной лестницы вели к проходу вдоль мыса, что заканчивался небольшим парком.

В свое время по Уиллард-стрит к берегу ходил трамвай, в котором летом яблоку было негде упасть. Потом трамвай ходить перестал, но там, где была его конечная остановка, по-прежнему стоял продуктовый ларек. Он появился здесь еще в тридцатые годы, а снедь продавал вплоть до семидесятых. Тогда на нем красовалась вывеска «Дори» и принадлежал он семейству Кармоди, которое бессменно подавало пляжной публике в окошечко хотдоги и чипсы. Сюда меня в детстве частенько водил дед и рассказывал, что ларек этот когда-то был частью владений Сэма Силвермана, человека-легенды своего времени. Рассказывалось, что для привлечения покупателей он держал здесь обезьяну и медведя в клетке, а кроме ларька, ему принадлежали еще и баня на Уиллард-Бич, и закусочная «Сэмз ланч». Хот-доги от Кармоди были отменные, но, разумеется, не шли ни в какое сравнение с настоящим медведем в клетке. После досадно непродолжительного времени на пляже дед всегда брал меня с собой в магазин мистера и миссис Би, «Батрас маркет» на Пребл-стрит, где покупал навынос итальянские сэндвичи к нашему семейному ужину, а мистер Би аккуратно делал на счет деда учетную запись. Семья Батрас славилась на весь южный Портленд тем, что отпускала провизию в долг, а ближе к выходным к ним выстраивалась очередь из «своих» заказчиков, гасящих недельную задолженность, чтобы не мелочиться, а рассчитаться за все сделанные покупки сразу.

Быть может, это ностальгия — тепло вспоминать о чем-то столь бесхитростном, как овощная лавка или старый ларек. Видимо, это неотъемлемая ее часть. Этими вот местами делился со мной мой драгоценный старик, а теперь нет ни его, ни самих этих мест, а самому мне не с кем ими поделиться; нет возможности. Хотя ведь бывали и иные места, и иные люди. Дженнифер, моему первому ребенку, увидеть их не пришлось. Когда они с матерью приехали вместе со мной сюда, Дженнифер была еще слишком мала, а не успев дорасти до того, чтобы сполна представлять окружающий мир, оказалась умерщвлена. Но у меня есть Сэм. Ее жизнь только начинается. И если уберегать, держать ее подальше от напастей, то со временем она сможет вместе со мной разгуливать по полосе песка или по тихой улице, где когда-то погромыхивал трамвай, или вдоль речки по горной тропинке. Что-то из этих секретов ей мог бы передать я, и тогда она удержит их в сердце, уяснив, что прошлое с настоящим подобны солнечно-пестрому пейзажу, а в этом похожем на соты мире есть место как свету, так и тени.

По мощенной сланцем тропке я повернул обратно в сторону дороги. На полпути вверх по Уиллард-стрит у обочины стоял красный автомобиль. Лобовое стекло казалось почти зеркальным, и я видел в нем только небо. С моим приближением машина начала задним ходом медленно сдавать вверх по улице, держа между нами ровную дистанцию, после чего не спеша развернулась и поехала в сторону Пребл. «Форд Контур», примерно середины девяностых. Номера отсюда не различить. Также вопрос, сидит ли в нем именно преследователь Ребекки Клэй? Ощущение все же такое, что это он. С моей подопечной он меня, как ни крути, уже успел увязать, но ничего страшного в этом нет. Кто знает, возможно, одного моего присутствия достаточно, чтобы поколебать его уверенность в себе. С ходу он, понятно, не напугается — может, наоборот, попытаться пугнуть меня. Мне надо очутиться с ним лицом к лицу, выслушать, что он скажет. До этого приступить к решению проблемы я не могу.

Я пошел по Уиллард-стрит туда, где у меня была припаркована машина. Если парень меня уже вычислил, то по крайней мере не придется больше раскатывать на «Сатурне», что уже само по себе достойно тоста. Я позвонил Ребекке и сказал, что, вероятно, видел неподалеку человека, который ее донимает. Указал цвет и марку машины и велел не выходить из офиса, даже ненадолго, а также в случае изменения планов связаться со мной, тогда я приеду и ее заберу. Клиентка в свою очередь сообщила, что обедать планирует у себя на рабочем месте. Директору дочериной школы она позвонила и попросила, чтобы Дженна дождалась ее приезда у секретаря. То, что Ребекка остается в офисе, давало мне с час времени поиграть с преследователем в кошки-мышки. О своем отце она рассказала совсем немного, я же хотел разузнать побольше и, похоже, знал того, кто мне мог в этом помочь.

Я проехал в Портленд и припарковался через дорогу от Центрального рынка. В «Биг скай бейкери» я взял два кофе и пакет лепешек (памятуя о том, что если являешься с подношением в руках, везде и всюду это окупается сторицей) и направился прямиком в колледж искусств штата Мэн, что на Конгресс-стрит. Именно там священнодействовала Джун Фицпатрик, которой в Портленде принадлежали пара галерей, а также черный пес, из людской породы не воспринимающий решительно никого, кроме самой Джун. Ее я удачно застал в галерее колледжа, где она на девственно белых стенах выставочного зала готовила очередную экспозицию. Это была маленькая подвижная женщина с хорошей памятью на лица, имена и события в мире искусств. За все годы пребывания в Мэне она утратила лишь малую толику британского акцента. Собака ее, разумеется, тут же облаяла меня из своего угла, после чего снизошла до насупленного подглядывания, не вздумаю ли я позариться на какое-нибудь полотно.

— Дэниел Клэй, — пропела задумчиво Джун, прихлебывая кофе. — Дэниел Клэй… Как же, помню, хотя из его работ видела лишь пару образчиков. Подпадает, можно сказать, под категорию одаренных любителей. Все такое… изначально агонистическое, что ли: спутанные тела, изможденно бледные, со всполохами красных, черных, синих тонов, а на фоне всякая там католическая иконография. После этого он, кажется, переключился на пейзажи. Туманно-мистические деревья, руины на заднем плане, всякое такое.

Сегодня поутру Ребекка показала мне слайды с некоторыми из опусов своего отца, а также один-единственный холст, который у себя сохранила. Это был портрет Ребекки в детстве (мне он как-то не приглянулся своей мрачностью): ребенок бледным взвихрением проступает среди сгущающихся теней. Джун я признался, что и остальное творчество Клэя-художника меня не очень впечатляет.

— Честно сказать, мне тоже не вполне по вкусу, — согласилась женщина. — Я считаю, его более поздние работы все же получше всяких там лосей и яхт, но это не тема для дискуссий. Вообще он продавался скрытно, выставок не устраивал, так что мне не выпадало случая выразить ему вежливо свое неприятие. А между тем есть в Портленде один или два ценителя, которые всерьез его коллекционируют, да еще кое-что из своих работ он раздал по друзьям. Дочь его время от времени выставляет на продажу кое-что из запасников, и представьте себе, всякий раз словно из ниоткуда всплывает какая-нибудь пара покупателей. Думаю, большинство из тех, кто его собирает, или знали его лично, или же их привлекает, как бы это выразиться, его мистический флер. Я слышала, прежде чем бесследно пропасть, он вообще отошел от живописи, так что его картины теперь представляют определенную раритетную ценность.

— Вы ничего не помните о его исчезновении?

— Слухи, разумеется, ходили. Насчет конкретных обстоятельств пресса распространялась не особенно — у нас же газеты то как с цепи срываются, то вдруг осторожничают, — но мы-то по большей части были в курсе, что некоторые из детей, которым он оказывал помощь, впоследствии снова подвергались насилию. Встречались такие, кто хотел его, как видно, очернить, даже среди тех, кто не верил в его прямую причастность.

— У вас насчет этого есть какое-то мнение?

— Мнение? Их может быть только два: либо он был причастен, либо нет. Если да, то и добавить нечего. Если нет… Знаете, я не специалист, но, наверное, не так-то легко было разговорить тех детей о том, что им пришлось пережить. Причем уже изначально. Быть может, повторное насилие лишь, заталкивало их все глубже в свою оболочку. В самом деле, не могу сказать.

— Вы вообще были знакомы с Клэем?

— Так, пересекались то тут, то там. Помнится, один раз я пробовала завести с ним разговор на каком-то фуршете, но он в основном отмалчивался. Сдержанный такой, отстраненный человек, тише воды ниже травы. И впечатление было такое, что жизнь ему в тягость. Кстати, все это происходило как раз перед его исчезновением, так что в данном случае внешность, как говорится, не была обманчива.

Она отвлеклась, чтобы дать указание молодой ассистентке, вывешивающей у окна холст:

— Куда ты, это же вверх ногами!

Я поглядел на полотно, где изображалась вроде как слякоть, со всеми вытекающими. Ассистентка, накренив голову, посмотрела на холст, затем на меня.

— А вы откуда знаете? — спросил я.

Прозвучало как будто с эхом: оказывается, мы с молодой сотрудницей произнесли вопрос синхронно. Сотрудница улыбнулась мне, я ей. Наспех прикинув разницу в возрасте, я решил ограничивать себя улыбками тем, кто родился до восьмидесятого года.

— Филистеры, — усмехнулась Джун.

— Что это за картина? — поинтересовался я.

— Абстракция без названия.

— Получается, художник, вероятно, и сам не знает, что это?

— Не исключено, — сделала вывод Джун.

— Так я опять о Дэниеле Клэе. Вы говорите, люди, собирающие его работы, возможно, его знали. А кто конкретно, сказать не можете?

Галеристка отошла в угол и рассеянно почесала за ухом собаку. Та снова на меня гавкнула, чтобы я не тешил себя иллюзией о возможности к ним присоединиться.

— Один из них Джоэл Хармон.

— Банкир?

— Да. Вы его знаете?

— Наслышан, — ответил я.

Джоэл Хармон, отставной президент ИБП, Инвестиционного банка Портленда. В восьмидесятые значился в числе прокредитованных на реконструкцию Старого порта. Его снимки все еще иной раз всплывали в газетах, по большей части там, где затевалось какое-нибудь празднество в масштабах города. Обычно он представал на них с супругой и в окружении свиты из раболепствующих почитателей, донельзя возбужденных стойким духом свежих банкнот. Популярность Хармона во многом объяснялась его богатством, властью и той тягой, которой эти два элемента влекут обычно тех, у кого значительно меньше и того и другого. Ходил осторожный шепоток, что у него «глаз на женщин», даром что внешностью он заметно уступал своим вышеперечисленным достоинствам, нивелируясь до уровня где-то между «потянет с пивом» и «я столько не выпью». Хармона я видел в разных компаниях, но лично нас друг с другом не знакомили.

— Они с Дэниелом Клэем водили дружбу. Знакомы были, кажется, еще с колледжа. Я знаю, что Джоэл после смерти Клэя приобрел пару его холстов, а на протяжении их дружбы не раз получал картины от него в подарок. Видимо, прошел-таки тест Клэя на соответствие. Клэй был очень щепетилен насчет того, кому продавать или дарить свои работы. Ума не приложу почему.

— Вам действительно не нравилась его живопись?

— Дело, может, не столько в живописи, сколько в нем самом. Он меня необъяснимо тяготил. Было в нем что-то на редкость безрадостное. Кстати, у Джоэла Хармона на этой неделе прием. Так сказать, светский раут. Они у него происходят регулярно, и у меня на них постоянно открытое приглашение, была бы охота. А я ему некоторых интересных художников подгоняю. Он хороший заказчик.

— Прочите меня к себе в пару?

— Нет, сама к вам набиваюсь.

— Буду польщен.

— Еще бы. Может, увидите и кое-что из полотен Клэя. Только, чур, Джоэлу не досаждать. А то мне счета оплачивать.

Я заверил Джун, что буду сама обходительность. Ее это, похоже, как-то не убедило.

Глава 4

Я возвратился к себе в Скарборо и бросил «Сатурн», в «Мустанге» сразу ощутив себя на десяток лет моложе или, по крайней мере, лет на десять менее зрелым, что вовсе не одно и то же. Ребекке Клэй я позвонил удостовериться, что расчетное время выхода у нее не изменилось, и попросил, чтобы ее кто-нибудь проводил до машины. Ей предстояло показывать помещение пустующего универмага по Лонгфелло-сквер, а потому я дожидался ее на парковке за магазинчиком «Джо смок». Там стояло с полтора десятка автомобилей, все пустые. Я пристроился в местечке, откуда просматривались и Конгресс-стрит, и площадь, прихватил в кафетерии «Джо смок» сэндвич с цыпленком-гриль и зеленым перчиком и, поглощая его в машине, стал ждать появления Ребекки. В аллейке возле парковки кучковалась, покуривая, горстка бездомных с магазинными тележками. По внешности ни один из них на описание преследователя не тянул.

Клиентка позвонила, когда проезжала мимо автовокзала у собора Святого Иоанна, и я сказал ей припарковаться перед тем зданием, куда она сейчас собирается. Женщина, которой нужно было офисное помещение на нижнем этаже, дожидалась ее прибытия у входа. Они обе вошли в здание, и дверь за ними благополучно закрылась. Окна были большие и чистые, так что я из машины отчетливо видел их обеих.

Кряжистого человека я не замечал до тех пор, пока он, пройдя нечетной стороной улицы, не остановился прикурить. Он возник словно из ниоткуда и примостился у заградительного барьера за стоянкой. Сигарету мужчина держал вертикально между большим и указательным пальцами правой руки и нежно ее вращал, разминая. При этом он неотрывно следил через улицу за женщинами в окне магазина. Во вкрадчивом движении его пальцев было что-то чувственное, быть может, оттого, что он пристально смотрел на Ребекку. Постояв, незнакомец не спеша вставил сигарету в рот, предварительно помусолив фильтр о губы, и поднес к ее кончику спичку. Что примечательно, спичку он не отбросил и не задул, а продолжал удерживать между двумя пальцами — большим и указательным, — дав огоньку постепенно добраться до их кончиков. Я ждал, что с уколом боли он ее отбросит, но он этого не сделал. Когда спички осталось всего ничего, он ее отпустил и сронил себе в ладонь, дав ей догореть прямо на коже. Лишь тогда он лодочкой повернул ладонь книзу, и обугленные остатки спички упали на асфальт. Я щелкнул объективом цифрового аппаратика, который держал в машине. В этот момент мужчина обернулся, словно уловив, что теперь не только он за кем-то следит, но следят и за ним. Я ушел спиной в сиденье, но успел уловить его лицо и разглядел на лбу три параллельных шрама, о которых говорила Ребекка. Когда я посмотрел в ту сторону снова, незнакомца там уже не было, но я понял, что он просто отошел в тень магазинчика: приблудный ветерок вынес наружу сизоватую завитушку сигаретного дыма.

Из магазина со стопкой каких-то бумаг показалась Ребекка. Ее спутница шла рядом, оживленно о чем-то говоря. Обе женщины улыбались. Я набрал Ребекку по сотовому и первым делом предупредил, чтобы она, держа трубку, не переставала улыбаться.

— Держитесь к «Джо смоку» спиной, — сказал я. Мне не хотелось, чтобы наблюдатель заметил на ее лице реакцию и таким образом понял, что я его срисовал. — Ваш поклонник стоит у магазинчика. Ни в коем случае туда не смотрите. Сейчас перейдите улицу и зайдите в «Каннингем букс». Держитесь непринужденно, как будто вам сейчас некуда девать время. Оставайтесь там до моего прихода, ясно?

— Ясно, — ответила она чуть сдавленным голосом.

Надо отдать Ребекке должное, выражение лица у нее не сменилось, не выдало никаких эмоций. Не изменился и характер движений. Попрощавшись за руку с клиенткой, она посмотрела вначале налево, затем направо и неторопливо пошла через дорогу к книжному магазину, в который зашла целенаправленно, как будто только туда и стремилась. Я вылез из машины и быстро двинулся в сторону «Джо смока». Там я никого не застал; лишь окурок и жженые остатки спички указывали на то, что приземистый незнакомец здесь все-таки стоял. Кончик сигареты был сплюснут. Отчего-то мне показалось, что окурок все еще ало тлел, когда человек сдавил его пальцами. Я почти чувствовал запах обожженной кожи.

Оглядевшись, я увидел его. Он пересек Конгресс-стрит и шел сейчас в сторону центра. У Парковой преследователь повернул направо и скрылся из виду. Видимо, он где-то там оставил свой автомобиль и будет теперь дожидаться, когда Ребекка выйдет из книжного магазина; тогда он или пустится следом, или снова к ней подойдет.

Я дошел до Парковой и рискнул глянуть вдоль улицы из-за угла. Приземистый мужчина, склонив голову, стоял у дверцы красного «Форда». Стараясь держаться как можно неприметней за припаркованными машинами, я стал приближаться к нему по противоположной стороне улицы. При мне в поясной кобуре находился «кольт» тридцать восьмого калибра — все не так броско для решения подобных вопросов, как громовой «Смит-Вессон-10», — но и его демонстрировать мне не хотелось. Если растопыриться перед этим наблюдателем с пистолетом в руке, то любые шансы урезонить его наверняка испарятся и ситуация осложнится еще до того, как я начну хотя бы вникать в общий расклад. Я уже видел, как этот парень обжегся, и ту очевидную легкость, с какой он это сделал. Судя по всему, у этого человека сильно притуплена чувствительность к боли, а подобная терпимость дается, надо сказать, нелегко и не сразу. И находясь с ним с глазу на глаз, необходимо соблюдать известную деликатность.

По Парковой прорулил «Гранд Чероки», в котором сидела мамаша из разряда «спортивных родительниц», порода нынче поистине реликтовая. Когда машина проезжала мимо, я скользнул следом и к «Форду» приблизился со стороны водительского сиденья. Уже видны были очертания кока и бугры шейных мышц. Человек уже сидел за рулем, прогревая мотор. Левой рукой он легонько выстукивал по рулю какой-то ритм. Правая была грубо перебинтована, сквозь ткань проступали ржаво-красные пятна. Вот он заметил, как я подхожу. Руки и пальцы я держал свободно вдоль боков, но готов был и сигануть, если он снимет руки с руля. Проблема в том, что, когда я приближусь на расстояние, достаточное для обмена репликами, мне уже некуда будет бежать. Надежда была на людность улицы, а также на что, что если он отреагирует враждебно, то хотя бы не сразу, а вначале меня выслушав.

— Как оно? — подал я голос.

Мужчина с ленцой обвел меня взглядом, как будто только на это его и хватало. В губах у него была неизменная сигарета, а на рулевой колонке впереди лежала синяя пачка «Америкэн спирит».

— Супер, — отозвался он. — Просто супер.

Поднеся правую руку ко рту, он затянулся, отчего огонек сигареты ярко затлел. Взглядом, полным холодной рассеянности, преследователь смотрел в лобовое стекло.

— Я как чуял, что кто-то за мной подслеживает, — усмехнулся он. — Вон и пестик, я вижу, потарчивает.

Куртка у меня чуть вздувалась над тем местом, где лежала «тридцатьвосьмерка». Если не знать, на что смотришь, и мысли никакой не возникнет.

— Да вот, береженого бог бережет, — отреагировал я.

— Насчет меня беречься не надо. Я пистоль с собой не ношу. Тяги нет.

— Видно, душа у вас такая нежная.

— Да нет, пожалуй. Вас та женщина наняла?

— Она волнуется.

— Причин на это у нее нет. Как только она скажет то, что мне надо, я мгновенно испарюсь.

— А если она не захочет или не сможет?

— По-моему, это две разные вещи, разве не так? С одной поделать ничего нельзя, а с другой можно.

Руки на руле слегка шевельнулись, на что я инстинктивно нырнул за пистолетом.

— У-тю-тю, — произнес незнакомец, смешливо воздевая руки. — Я же сказал, пистолетов не держу.

— Я бы все же предпочел, если б вы держали руки там, где их видно.

Он негодующе повел плечами, но руки с руля убирать все же не стал.

— Вас вообще как зовут? — задал я вопрос.

— Имен у меня много.

— О, как таинственно. Ну все-таки, хоть одно. Глядишь, сработает.

Секунду-другую он, похоже, взвешивал вопрос.

— Меррик, — ответил он наконец, и что-то в его лице и голосе дало понять, что больше ничего насчет имен мне от него не добиться.

— Зачем вы тревожите Ребекку Клэй?

— Тревожу? Нет, я ее не тревожу. Просто хочу, чтобы она была со мной прямодушна.

— Насчет чего?

— Насчет ее отца.

— Отец у нее умер.

— Никак нет. Она просто заявила о его смерти, но это ничего не значит. Вот если мне показать, как из глаз у него ползут черви, тогда я, может, и поверю, что он мертв.

— Что в нем вас так интересует?

— Есть кое-какие резоны.

— Может, попробуете ими поделиться?

Его руки стиснули руль. На суставе среднего пальца левой виднелась наколка тушью — грубый синий крест, тюремная татуировка.

— Да зачем. Не люблю, когда чужие суют нос в мои дела.

— Зато тогда вы узнаете, как себя чувствует сама мисс Клэй.

Он в задумчивости закусил нижнюю губу. Я в это время сместил руку на рукоятку пистолета, указательным пальцем к курку, чтобы в случае чего быстро его продеть. Но вот напряженность из тела Меррика вроде как отхлынула. Он сделал выдох, а вместе с ним словно убавился в размере и агрессивности.

— Спросите ее насчет Проекта, — сказал он негромко. — Посмотрите, что она скажет.

— Какого проекта?

Он качнул головой:

— Вы сами спросите и затем расскажете мне. Может, имеет смысл потеребить и ее бывшего мужа, пока вы занимаетесь этим делом.

Я и не знал, что Ребекка Клэй была замужем. Знал лишь, что она когда-то состояла в браке с отцом своей дочери. Ну и дознаватель, грош цена.

— А зачем мне это делать?

— Ну как. Муж и жена — одна сатана. Должны быть какие-то общие секреты. Вот вы поговорите с ним и, глядишь, убережете меня от необходимости разговаривать с ним самому. А я буду кружить рядом. Искать меня не надо, я теперь сам вас найду. У вас два дня на то, чтобы ее разговорить. Пусть сообщит то, что мне надо, пока я окончательно не потерял со всеми вами терпение.

Я кивнул на его поврежденную руку:

— Похоже, вы уже раз потеряли терпение.

Меррик посмотрел на свою перебинтованную длань и вытянул пальцы, словно пробуя рану на болевое ощущение.

— Это была ошибка, — вздохнул он. — Я не хотел срываться подобным образом. Она мне вымотала все нервы, но вреда я ей не желаю.

Быть может, он в самом деле так считал — в отличие от меня. В Меррике бушевал нешуточный заряд гнева, ало пульсируя, хищно отблескивая в глазах. От сдавленных эмоций он был подобен тугой пружине, взведен всеми своими мышцами и сухожилиями. Вероятно, ничего дурного против женщины он не замышлял и вреда ей причинять не собирался, но запекшаяся на руке кровь со всей наглядностью свидетельствовала о его способности сдерживать свои импульсы.

— Я малость сорвался, только и всего, — сказал он. — Так уж нужно было, чтобы она все мне сказала. Для меня это крайне важно. — Он опять затянулся сигаретой. — Но уж коли мы здесь зазнакомились-подружились, не мешало бы вам представиться.

— Паркер.

— Вы кто, частный коп?

— Хотите посмотреть лицензию?

— Да зачем она мне. Бумажка не скажет мне того, что я уже сам знаю. Мне от вас, сэр, неприятностей не надо. Я здесь для дела, характер которого исключительно частный. Может, вам удастся убедить нашу хрупкую леди в резонности моих вопросов, и тогда я сразу же, как только получу нужное, оставлю ее в покое. Надеюсь на это, от всей души надеюсь. Потому что если тех сведений я не получу, то выходит, толку от вас нет ни ей, ни мне. Вы просто окажетесь на моем пути, и мне придется с этим как-то справляться.

На меня он так и не смотрел. Глаза его были устремлены на небольшое фото, свисающее с зеркальца машины, — девочка с темными волосами, возраста примерно Дженны Клэй или чуть старше, — под защитным слоем полиэтилена. Рядом болталось дешевое распятие.

— Кто это? — поинтересовался я.

— К вам это отношения не имеет.

— Симпатичная. Сколько ей?

Мужчина не ответил, но я определенно задел его за живое. Впрочем, на этот раз гнева в нем не было, а была лишь какая-то усталая отстраненность.

— Скажи вы мне, зачем вы здесь, я бы, может, смог вам как-то помочь, — продолжал упорствовать я.

— Я уже сказал, сэр, дело мое сугубо частное.

— Ну что ж, — подвел я итог, — в таком случае и обсуждать нам больше нечего. Но вы должны будете держаться от моего клиента подальше.

Прозвучало как-то неубедительно, и, возможно, даже без нужды. В общем, баланс каким-то образом сместился.

— Я ее больше не побеспокою, во всяком случае, до нашего следующего разговора. — Он потянулся к ключу зажигания, уже не страшась никакого пистолета (еще вопрос, боялся ли он его с самого начала). — Но только вам в ответ от меня тоже два предупреждения. Первое: когда будете расспрашивать насчет Проекта, советую чутье самосохранения задействовать на полную, потому что об этом наверняка услышит кое-кто из тех, кому осведомленность о нем посторонних придется очень даже не по нраву. Даже на понюх.

— И кто они, эти кое-кто?

Мотор «Форда» заурчал.

— Вы это выясните достаточно скоро, — сказал он.

— А второе? Второе предупреждение?

Он поднял левую руку и сжал ее в кулак, так что на побелевшей костяшке особенно четко проступила наколка.

— Не стойте у меня на пути. Если вы это сделаете, я отправлю вас к праотцам. Помяните мои слова, парнишка.

Автомобиль отчалил от бордюра, в чистом воздухе предзимья завис синеватый плюмаж выхлопа. Сквозь его дымку я разглядел номер машины.

Меррик. Ну что ж, посмотрим, что можно будет выяснить за эти два дня насчет тебя.

Я возвратился к книжному магазину. Ребекка Клэй сидела там в углу, листая старый журнал.

— Вы его нашли? — спросила она с порога.

— Да.

Ее чуть передернуло.

— И… что произошло?

— Мы поговорили, и он уехал. Пока.

— Что значит «пока»? Я вас наняла за тем, чтоб от него избавиться, чтобы он оставил меня в покое раз и навсегда. А вы хотите сказать, он объявится снова?

Голос ее набирал обороты, но в нем улавливалась нервная дрожь. Я повел ее из магазина на выход.

— Мисс Клэй, — повел я разговор, — я как-то уже говорил, что предупреждения может оказаться недостаточно. Этот человек согласился оставить вас в покое, пока я не задам кое-какие вопросы. Его я знаю всего ничего, так что всецело ему доверять нет смысла. Поэтому пока я бы предположил, чтобы мы соблюдали максимальную осторожность. Если вам от этого легче, у меня есть люди, с которыми я могу связаться, и вы всегда будете, так сказать, под присмотром, пока я сам буду выяснять насчет него необходимые подробности. Вас это устраивает?

— Вполне. Наверное, надо будет Дженну на какое-то время отослать, пока это все не закончится.

— Хорошая мысль. Мисс Клэй, вам ничего не говорит имя Меррик?

Мы как раз подходили к ее машине.

— Да нет, пожалуй, — рассудила она.

— Так зовут нашего друга, по крайней мере, так он мне представился. У него в машине я увидел фотографию девочки, возможно, это его дочь. Не была ли она случайно в числе пациентов вашего отца? Быть может, Меррик — это ее фамилия от родителей?

— Отец своих пациентов со мной не обсуждал. В смысле, никаких имен. Быть может, если ему ее направил штат, то насчет нее где-то есть учетная запись. Только выяснить это не так-то просто. Это нарушение конфиденциальности.

— Как вообще обстоит дело с архивом пациентов вашего отца?

— Все файлы после его исчезновения были изъяты по решению суда. Помнится, была попытка издать постановление, уполномочивающее кое-кого из его коллег изучить те записи, но в итоге все застопорилось. Допуск можно получить только для изучения обстоятельств дела в закрытом режиме, а это мера чрезвычайная. Судьи к выдаче ордера отнеслись негативно, желая оберечь личную жизнь пациентов.

Похоже, настала пора коснуться непосредственно ее отца и выдвигавшихся против него обвинений.

— Мне будет трудно задать этот вопрос, мисс Клэй, — начал я.

Она ждала. Понимала, что расспросы эти не обойти, но хотела, чтобы я спросил напрямую.

— Вы сами верите тому, что ваш отец надругался над вверенными ему детьми?

— Нет, — ответила она твердо. — Мой отец не надругался ни над кем из тех детей.

— Вы не думаете, что он мог предоставлять эту возможность другим, быть может, снабжая их информацией о личностях и местонахождении подходящих пациентов?

— Мой отец был предан своей работе. Причина, почему ему перестали посылать детей на оценку, состояла в том, что он, по мнению некоторых, перестал быть в достаточной мере объективным. Он был склонен определяться с оценкой при первичном осмотре, и это его в итоге подвело. Он знал, на что способны бывали взрослые.

— У вашего отца было много близких друзей?

Ребекка нахмурила брови:

— Были, хотя не сказать, чтобы много. В том числе и коллеги по профессиональной деятельности, но после его исчезновения многие из них тоже словно поисчезали. Дистанцировались как только могли. Не мне их винить.

— Я б хотел, чтобы вы составили список: коллеги по работе, друзья по студенчеству, прежние соседи — все, с кем он так или иначе поддерживал регулярный контакт.

— Составлю сразу, как только приеду домой.

— Кстати, вы не сказали мне, что были когда-то в браке.

— Как вы это выяснили? — взглянула она с удивлением.

— Меррик сказал.

— Боже ты мой! Я даже значения этому как-то не придавала. Это было все так, мимолетно. Мы с ним больше и не видимся.

— Как его звать?

— Джерри. Джерри Лежер.

— Это он отец Дженны?

— Нет.

— Где я могу его найти?

— Он электрик, постоянно в разъездах. А зачем он вам?

— Мне вообще надо переговорить с уймой народа. Эти вещи обычно так и происходят.

— Но это не повлияет на того Меррика, чтобы он ушел. — Голос у нее опять набирал обороты. — Я вас не для того нанимала!

— Мисс Клэй, он не собирается уходить, во всяком случае пока. Он разгневан, и гнев этот как-то связан с вашим отцом. Мне нужно выяснить суть отношений между вашим отцом и Мерриком. Для этого мне и придется задать кучу вопросов.

Ребекка, сложив руки на крыше автомобиля, легла на них лбом.

— Мне муторно оттого, что все это тянется, — приглушенным и сдавленным от такой позы голосом страдальчески протянула она. — Я хочу, чтобы все было как раньше. Делайте что хотите, говорите что хотите, но только заставьте его остановиться. Прошу вас. Я даже не знаю, где теперь живет этот мой бывший муж, знаю только, что он работал в какой-то там «А-Секьюр»; может, и сейчас там работает. Они устанавливают системы безопасности на фирмах и в домах. У Джерри есть друг, Реймон Лэнг, он собаку съел на этих системах и то и дело подгонял Джерри работу. Так что, может, Джерри вы отыщете через эту самую «А-Секьюр».

— Меррик полагает, что вы с вашим бывшим мужем, не исключено, в прошлом рассуждали о вашем отце.

— Конечно, рассуждали, но Джерри ничего не знает о том, что с ним произошло. Это я вам точно говорю. Единственный, до кого Джерри Лежеру есть дело, — это он сам. Он, наверное, думает, что отец мой где-нибудь отыщется мертвым и тогда он сможет начать транжирить деньги, которые мне приплывут.

— Ваш отец был состоятелен?

— В завещании, которое сейчас проходит утверждение, значится кругленькая шестизначная сумма, так что он в любом случае не бедствовал. Да еще и дом. Джерри хотел, чтобы я его продала, но дом, начать с того, был не мой. В конце концов Джерри просто притомило ожидание, да и я тоже притомила. Что, в общем-то, было взаимно. Идеальным брак с таким мужем назвать сложно.

— И еще одно, напоследок, — заметил я. — Вы когда-нибудь слышали, чтобы ваш отец упоминал что-нибудь насчет проекта? Имеется в виду проект под названием «Проект»?

— Нет, никогда не слышала.

— Вы совершенно не в курсе, что бы это могло означать?

— Совершенно.

Наконец она подняла голову и села в машину. На пути к ее офису я держался следом; аналогично и на пути в школу, откуда Ребекке надо было забрать Дженну. До дверей школы девочку проводил директор, и Ребекка какое-то время с ним разговаривала, очевидно, разъясняя, почему ребенок какое-то время не будет посещать занятия. После этого я сопроводил их домой. Ребекка с дочкой оставались на подъезде в запертой изнутри машине, пока я не обошел в доме все комнаты. Наконец я возвратился и доложил, что все в порядке. Когда мы зашли в дом, я сел на кухне и дождался, пока Ребекка составит список отцовых друзей и коллег. Перечень получился недлинным. Кое-кого, пояснила она, уже нет на свете, других она не может припомнить. Я попросил дать мне знать, если появятся какие-то уточнения; Ребекка сказала, что обязательно сообщит. От себя я добавил, что нынче вечером займусь вопросом о дополнительном надзоре и позвоню насчет подробностей перед сном. На этом я уехал. Слышно было, как у меня за спиной повернулся в двери ключ; как запищали поочередно электронные гудки, оповещая о постановке дома на сигнализацию.

День уже шел на угасание. К машине я возвращался под глухой шум набегающих на берег волн. Раньше он действовал на меня успокоительно, а сейчас почему-то нет. В нем не хватало какого-то элемента, говорящего об исправности, а в предвечернем воздухе чувствовался горьковатый привкус гари. Я повернулся к воде, поскольку запах доносился откуда-то с моря, и мне на секунду показалось, что дальний корабль на фоне тлеющего под тучей узкого желтого заката объят огнем. Я вгляделся в горизонт, но там лишь ритмично помаргивал маяк, шел по бухте паром да светились окна домов на внешних островах. Все было мирным и буднично-приветливым. Тем не менее всю дорогу домой я не мог отделаться от ощущения смутной тревоги.

Часть вторая

Образ без черт. Тень без движенья.

Бесцветность. Бессилие. Паралич.

Вы, что с глазами открытыми

Перешагнули, не дрогнув,

В иное Царство смерти,

Помяните нас (если вспомните):

Мы не сильные духом погибшие,

Мы полые люди,

Соломой набитые чучела…

Т. С. Элиот. Полые люди[1]

Глава 5

Меррик обещал нам два дня затишья, но я не готов был ставить безопасность Ребекки с Дженной в зависимость от перепадов настроения такого человека. С подобными типами я уже сталкивался. Меррик принадлежал к разряду «кипельщиков», у которых темперамент того и гляди норовит брызнуть кипятком через край. Я помнил его реакцию на мой вопрос про девочку на снимке, а также его предостережение, что это его «частное дело». Несмотря на заверения Меррика, всегда существовала возможность, что он, хватив у барной стойки пару стакашков, возьмет вдруг и решит, что теперь не мешало бы перекинуться словцом с дочерью Дэниела Клэя. С другой стороны, дежурить у Ребекки безотлучно я тоже не мог. Надо было взять кого-нибудь себе в помощь. Существовало два варианта. Можно было позвать Джеки Гарнера. Сила и рост у него совмещены со сметкой, однако пара шурупов все же с левой резьбой. К тому же за Джеки по пятам обычно следуют два двуногих мясистых комода, имя которым братья Фульчи, и щепетильности у этих братьев ровно столько, сколько у яйцебойщиков по отношению к яйцам. Не знаю, как бы отреагировала Ребекка Клэй, застав эту парочку у своего порога (неизвестно еще, и как бы отнесся к этому сам порог).

Лучше б, конечно, позвать Луиса с Энджелом, но они эти два дня на Западном побережье дегустируют вина в долине Напа. Друзья у меня, понятно, утонченные, но нельзя до их возвращения оставлять Ребекку Клэй без прикрытия. Получается, выбора нет.

И я скрепя сердце набрал номер Джеки Гарнера.

Мы встретились с ним в «Сангиллос тэверн» — небольшом уютном местечке на Гемпшире, где внутри неизменно горят гирлянды, как на Рождество. Джеки потягивал «Бад Лайт», но в вину ему это я решил не ставить и подсел рядом у стойки, заказав «Спрайт» без сахара. Никто не засмеялся, что очень любезно с их стороны.

— На диете, что ли? — спросил меня Джеки.

На нем была фуфайка с логотипом бара «Портленд», закрывшегося так давно, что в ту пору, наверно, завсегдатаи рассчитывались еще цветными камушками. Подстрижен Джеки был «под ноль», а у левого глаза еще не успел сойти полученный в каком-то неведомом побоище синяк. Живот его туго выпирал из джинсов, и на первый поверхностный взгляд могло показаться, что у стойки сидит обыкновенный барный пузан, но Джеки Гарнер таковым ни в коем случае не являлся. Лично я за все время не встречал никого, кто б мог сшибить его с ног, а сейчас мне не хотелось даже думать, что сталось с тем, кто дерзнул оставить на лице Джеки этот вот синяк.

— Да что-то на пиво настроя нет, — отоврался я.

Он поднял бутылочку и, покосившись на меня, глубоким баритоном изрек:

— Это не пиво. Это «Бад Лайт».

Вид у него при этом был явно горделивый.

— А что, броско, — кивнул я.

Гарнер расплылся в улыбке:

— Я тут в конкурсе решил участвовать. Ну знаешь, этот, на лучшее название. Типа слогана. Дескать, «Это не пиво — это „Бад“!» Или, скажем, — он поднял мой «Спрайт», — «Это не газировка — это „Спрайт“!». Или: «Это вот не орехи. Это…» Ну, в общем, пусть и орехи, но суть ты улавливаешь.

— Проступает глубинная связь.

— Думаю, так можно о любом продукте.

— Только не об ореховой смеси. Она разная и в чашках.

— Верно.

— А так вариант беспроигрышный. Ты эти дни сильно занят?

Джеки пожал плечами. Особо занятым я его не видел никогда. Жил он с матерью, пару дней в неделю работал по бару, а остальное время по настроению кустарничал, изготовлял самодельные боеприпасы в сараюшке у себя за домом, в леске. Время от времени местным копам поступали сигналы от населения, что в лесу опять грохнуло. Иногда — еще реже — коны сами подсылали туда машину в слабой надежде, что Гарнер к чертовой матери подорвался. Но надежды их пока все никак не сбывались.

— А что, хочешь что-то предложить? — спросил Джеки, играя озорными глазами в предвкушении потенциального мордобоя.

— Да буквально на пару дней. Есть тут одна женщина, ее донимает некий тип.

— Хочешь, чтоб мы ему наваляли?

— Кто это «мы»? — насторожился я.

— Да ты знаешь.

Большим пальцем он ткнул куда-то за пределы бара. Несмотря на холод, я почувствовал у себя на лбу испарину и вообще в эту минуту на год постарел.

— Так они здесь? Все так на веревочке за тобой и ходят?

— Я сказал им дожидаться снаружи. Знаю, тебе с ними малость не по себе.

— Не по себе? Да у меня от них волосы дыбом.

— Да ладно тебе. Их теперь внутрь больше и не пускают. Вообще, можно сказать, никуда. Особенно после той, гм, хрени.

Во-во, «хрень». Где братья Фульчи, там всегда матушка «хрень».

— Какой еще хрени?

— Да так, была одна заварушка в «Билайне».

«Билайн» — самое, можно сказать, злачное место в городе; загульный бар, где любому, кто покажет квитанцию штрафа за пьяное вождение, подносится бесплатный стопарь. Выдворение из «Билайна» за хрень, по сути, равносильно исключению из бойскаутов за примерное поведение.

— А что случилось-то?

— Да долбанули одного парнягу, прямо дверью.

В сравнении с некоторыми другими историями, которые мне доводилось слышать о братцах Фульчи и о «Билайне», проступок этот выглядел достаточно безобидно.

— Не очень-то большая и хрень. По их-то меркам.

— Н-да. Вообще-то парняг было двое. И дверей тоже. Они их поснимали с петель, чтоб веселее было колошматить. Вот теперь их особо никуда и не пускают. Ну а им, понятно, досадно. Ну да ничего, на парковке тоже можно посидеть. Им там снаружи огоньки нравятся, как на елке, да еще я им из «Норме» вкусняшек подтянул, домашнюю кулинарию.

Я сделал для успокоения глубокий вдох.

— Не хочу никого обидеть — то есть не знаю точно, надо ли, чтобы эти двое участвовали в нашем деле.

— Они иначе расстроятся, — пригорюнился Джеки. — Я им сказал, что у нас с тобой встреча, и они со мной попросились. Да и ты им по нраву.

— Чем? Что меня пока не ушибли дверью?

— Да они на самом деле ребята безобидные. Просто доктора крутят-мутят им со списком медикаментов, вот они иногда и срываются.

Гарнер с печальной задумчивостью вертел в руках бутылочку. Друзей у него было негусто, и он, понятное дело, считал, что общество к братьям Фульчи во многом несправедливо. Общество же, напротив, втемяшило себе в голову, что знает братьев как облупленных и примет, соответственно, все меры, чтобы контакт с этими молодцами сводился к минимуму.

Я потрепал Джеки по руке:

— Да ладно тебе. Мы их куда-нибудь воткнем на полставки, да?

Джеки малость воспрял.

— Хорошие ж ребята, ну! — с жаром воскликнул он. — Особенно годны, когда пахнет жареным.

При это он галантно умолчал, что жареным начинает пахнуть как раз тогда, когда в дело вступают эти самые ребята.

— Так вот, Джеки. Звать того парня Меррик, и он вот уже неделю ходит хвостом за моей клиенткой. Расспрашивает ее насчет отца, который вот уж сколько времени как исчез с концами, уже так долго, что официально объявлен мертвым. Вчера я этого Меррика перехватил на улице, и он сказал, что на пару дней оставит нас в покое, но верить я ему не верю. Нрав у него дурной.

— Ствол с собой носит?

— Я не видел, но это не меняет сути.

Гарнер прихлебнул пива.

— А почему это он очухался только сейчас? — спросил он.

— В смысле?

— Если того парня сто лет в обед уже как нет, почему этот крендель начинает свои наезды только сейчас?

Я посмотрел на Джеки… Интересный все же кадр. В голове при ходьбе что-то определенно побрякивает, но назвать его тупым ни в коем случае нельзя. Я и сам размышлял, почему Меррик взялся расспрашивать насчет Дэниела Клэя именно сейчас, но как-то не подумал, а не могло ли ему в свое время в этом что-то помешать. Мне снова вспомнилась та наколка у него на костяшке. Не мог ли, скажем, Меррик с той поры, как исчез Дэниел Клэй, отсиживать срок?

— Может, я это выясню, пока ты приглядываешь за той женщиной. Звать ее Ребекка Клэй. Я тебя сегодня вечером ей представлю. И еще. Удерживай-ка этих братцев Фульчи от прямого с ней контакта. Хотя если считаешь, что имеет смысл держать их под рукой, я не против. Наверное, даже неплохо, если кто-то со стороны будет видеть, что они держат дом под присмотром.

Даже такой, как Меррик, наверняка подумает, прежде чем отважиться подойти к Ребекке на глазах двоих здоровяков, на фоне которых третий смотрится маломерком.

Я дал Гарнеру описание Меррика и его машины, указал и номер.

— Хотя машину недолго и сменить. Он, возможно, от нее уже избавился, когда понял, что его на ней срисовали.

— Сотка с половинкой в день, — подытожил Джеки. — Тонику и Полику я скажу держаться чуть в сторонке. — Он допил пиво. — А теперь пойдем с ними поздороваемся. А то еще обидятся.

— Да, этого нам, безусловно, не надо, — сказал я, причем на полном серьезе.

— Однозначно, — подтвердил Джеки.

Тоник с Поликом, как оказалось, прибыли не на своем монстре-грузовике, поэтому я, когда парковался, их не заметил. Они сидели спереди в грязном белом фургоне, который Джеки иногда использовал под то, что он уклончиво именовал своим «офисом». Когда я подходил, братья Фульчи открыли в фургоне двери и вытеснились наружу. Я и не знаю, как Джеки удалось их туда втиснуть: вероятно, для этого фургон пришлось по частям собирать вокруг них. Роста братья Фульчи были вполне обычного, но отличались шкафистыми габаритами, причем не в две, а во все четыре створки. В том месте, где они снабжались одеждой, практичность держала явный верх над модой, так что передо мной предстали двое из ларца в полиэстере и кожаных блузонах. Тоник взял в свою лапищу мою руку, ненароком мазнув ее при этом соусом; при пожатии в ней что-то хрустнуло. Полик бережно похлопал меня по спине, отчего легкие у меня едва не выскочили наружу.

— Ну что, парни, — торжественно объявил Джеки, — мы снова в деле.

Вы не поверите: на секунду, пока не возобладал здравый смысл, меня охватила безотчетная эйфория.

С Гарнером мы проехали к дому Ребекки Клэй. Меня она встретила с нескрываемым облегчением. Я представил ей Джеки и сказал, что несколько дней присматривать за ней будет он, но я, если что, тоже буду в пределах досягаемости. Похоже, Джеки в роли телохранителя ей приглянулся больше, чем я, поэтому никаких возражений не последовало. В интересах максимальной открытости я сказал ей и о том, что в случае экстренной необходимости в дело вмешаются еще двое, и дал ей примерное описание братьев Фульчи с уклоном в сторону лести, но без откровенного вранья.

— А трое — не многовато? — несколько растерянно спросила клиентка.

— Многовато, но они идут пакетом. Общая стоимость — сто пятьдесят в день, что очень недорого, но если цена вас не устраивает, можно пообсуждать.

— Нет-нет. Если это временно, я потяну.

— Вот и хорошо. А я за время нашей передышки попробую выяснить кое-что о Меррике и устроить разговор с людьми из вашего списка. Если мы за эти два дня затишья ничего о нашем друге не выясним, а сам он не смирится с тем, что вы не в силах ему помочь, мы опять обратимся к копам и попытаемся взять его прежде, чем этим займется судья. Я знаю, вам сейчас больше по вкусу силовая развязка, но нам вначале нужно исчерпать все иные варианты.

— Понимаю.

Я спросил, как она определилась с Дженной, и Ребекка сказала, что девочка на неделю отправляется с дедушкой и бабушкой в округ Колумбия. Пропуск занятий согласован со школой, так что Дженна с утра пораньше отъезжает.

Проводив меня до двери, женщина тронула меня за рукав.

— А вы знаете, как я на вас вышла? — спросила она. — Я в свое время встречалась с парнем, звали которого Нейл Чемберс. Он был отцом Дженны.

Нейл Чемберс. Эллис, его отец, в начале года обращался ко мне с просьбой помочь его сыну. Нейл крупно задолжал каким-то людям в Канзас-Сити, а возвратить свой долг никоим образом не мог. И вот Эллис предложил мне выступить в роли посредника, чтобы как-то уладить проблему. Помочь ему в тот период я не мог. Вместо этого назвал ему нескольких человек, которые, вероятно, смогли бы каким-то способом повлиять на ситуацию, но для Нейла это оказалось чересчур поздно. Вскоре после нашего с Эллисом разговора его тело нашли брошенным в канаву, в назидание остальным.

— Я сожалею, — сказал я.

— Не нужно. Нейл, признаться, и Дженну-то толком не видел, годами. А с Эллисом мы до сих пор близки. Они с женой Сарой и будут на этой неделе за Дженной приглядывать. Вот он мне о вас и рассказал.

— Я ему отказал. Тогда, когда он просил о помощи, я не мог ему помочь.

— Он это понял и вас не винил. Ни тогда, ни сейчас. Нейл был для него потерян. Эллис это знал, но он любил его. Когда я рассказала Эллису насчет Меррика, он рекомендовал мне поговорить с вами. Сам он не из злопамятных.

Выпустив мою руку, она спросила:

— Как вы думаете, они когда-нибудь найдут тех, кто убил Нейла?

— Того, — поправил я. — Это сделал один человек. Его звали Донни Пи.

— И с этим что-то можно будет сделать?

— Кое-что, в общем-то, уже сделано, — сказал я.

Ресницы Ребекки взметнулись. Секунду-другую она пытливо на меня смотрела.

— А Эллис… знает?

— Думаете, ему от этого стало бы легче?

— Да нет, наверное. Как я уже сказала, не такой он человек.

Глаза моей собеседницы вспыхнули, и что-то в глубине ее существа извилисто и вкрадчиво шевельнулось; что-то с красным мягким ртом.

— А вот вы такой, — произнесла она. — Ведь так?

Девушку мы нашли в съемной конурке восточнее Канзас-Сити (местечко называлось Индепенденс), в пределах видимости и слышимости от небольшого аэропорта. По информации все сходилось. На мой стук девушка не открыла. Светлый Энджел, небольшой и на вид безобидный, стоял рядом со мной, в то время как Луис, высокий, темный и очень-очень грозный, караулил дом с тыла на случай, если жилица попытается сбежать. Внутри кто-то скрытно возился. Я постучал снова.

— Кто там? — послышался из-за двери надтреснутый сдавленный голос.

— Мия? — спросил я.

— Никакой Мии здесь не проживает.

— Мы хотим тебе помочь.

— Повторяю: никакой Мии здесь нет. Вы адресом ошиблись.

— Мия, он идет за тобой по пятам. Ты не можешь его вечно на шаг опережать.

— Не понимаю, о чем вы.

— О Донни, Мия. Он уже близко, и тебе об этом известно.

— Кто вы? Копы?

— Имя Нейл Чемберс тебе ни о чем не говорит?

— Ни о чем. С чего бы?

— Так вот Донни его убил. Из-за долга.

— Да? И что?

— Бросил его в канаве. Запытал до смерти, а затем пристрелил. И с тобой он поступит так же, только тогда уже никто не будет стучаться в двери, чтобы все задним числом исправить. Да и тебе будет все равно: ты уже мертвая будешь. Если найти тебя получилось у нас, то и ему это по силам. Время у тебя на исходе.

Ответа не было долго; я уже подумал, что она каким-то образом ушмыгнула. Но вот звякнула цепочка и повернулся язычок замка. Мы зашли и остановились в полумраке. Все шторы здесь были наглухо задернуты, лампы погашены. Дверь за нами тут же захлопнулась, а сама Мия отступила в тень, чтобы не было видно ее лица; лица, которое Донни Пи изувечил за какую-то провинность, подлинную или мнимую.

— Мы присядем? — спросил я.

— Садитесь, если хотите, — послышалось в ответ, — а я здесь останусь.

— Болит?

— Не так чтобы, но вид подпорченный, — просипела она. — Кто вам сказал, что я здесь?

— Да какая разница.

— Разница есть. Для меня.

— Человек, который за тебя беспокоится. Это все, что тебе нужно знать.

— Чего вам надо?

— Нам надо, чтобы ты рассказала, зачем Донни с тобой это сделал. Чтобы ты поделилась с нами тем, что о нем знаешь.

— Почему вы думаете, что я что-то знаю?

— Потому что ты от него прячешься и потому что ходит слух: он хочет разыскать тебя прежде, чем ты заговоришь.

Глаза понемногу привыкали к полумраку. Я уже частично различал ее черты, искаженные — нос сворочен, щеки взбухли. Из-под двери спицами пробивался свет, выхватывая из сумрака краешек ступней девушки и бахрому ее длинного красного халата. Лак педикюра — судя по блеску, свежего — был в тон халату, такой же алый. Она вынула из кармана пачку сигарет, вытряхнула одну и прикурила от зажигалки. Голову Мия держала книзу, и лицо ей завешивали волосы, из-под которых все равно проглядывали шрамы через весь подбородок и левую щеку.

— Надо было мне, дуре, язык за зубами держать, — сказала она негромко.

— А что?

— Он как-то пришел, швырнул мне в морду пару тыщ. За все, что со мной учинил, — какую-то вшивую пару тысчонок! Я, понятно, разозлилась. Ну и сболтнула одной из девчонок, что думаю с ним как-нибудь посчитаться. И что видела то, чего видеть не надо бы. А та потом, оказывается, нырнула к Донни в постель. Так что прав он, скотина. Тупая я шлюха, только и всего.

— А почему ты не обратилась с тем, что видела, к копам?

В ответ Мия строптиво затянулась. Голову она уже не клонила, в запале позабыв скрывать лицо. Слышно было, как сидящий рядом Энджел при виде ее изувеченных черт сочувственно цокнул языком.

— Да что они могут, эти копы!

— Ну как. Откуда ты знаешь, чего они могут, а чего нет.

— Я-то? — Девушка презрительно хмыкнула. — Мне ль не знать.

Еще раз затянувшись, она машинальным движением взъерошила себе волосы. Наступила пауза, прервала которую сама Мия:

— Так вы говорите, что думаете мне помочь?

— Да, думаем.

— И как?

— А вот ты выгляни наружу. Через заднее окошко.

Она поднесла руку к лицу и какое-то время блестела на меня глазами, после чего направилась на кухню. Слышно было, как с легким шорохом приоткрывается штора. Вернулась Мия уже с другим выражением лица. Я знаю, Луис производит на людей такой эффект — особенно если кажется, что он вроде как на твоей стороне.

— Кто это?

— Друг.

— Он выглядит… — замялась Мия, — как бы это… устрашающий, — подыскала она наконец нужное слово.

— Он такой и есть.

Девушка постукивала по полу босой ступней.

— Он думает убить Донни?

— Мы-то считали, до этого дело не дойдет и с ним можно как-то поладить. И что ты нам как-нибудь поспособствуешь.

Мы ждали, какое решение она примет. В соседней комнате работал телевизор, очевидно, в ее спальне. Я только сейчас спохватился, что она, быть может, не одна и дом надо было вначале осмотреть — ну да ладно, теперь уж чего. Наконец Мия полезла в карман и вынула мобильник, который через комнату кинула мне. Я поймал.

— Открой папку с картинками, — сказала она. — Тот, кто вам нужен, там на пяти или шести фотках.

Я взялся листать снимки: какие-то молодые женщины цветут улыбками за праздничным столом, черный пес во дворе, ребенок сидит на высоком стульчике… ага, а вот, судя по всему, и Донни. На первом снимке он стоял на парковке еще с одним мужчиной, более рослым, в сером костюме. Второе и третье фото были сделаны там же, только лица мужчин виднелись отчетливей. Судя по попавшему в кадр боковому зеркалу и раме дверцы, снималось все из машины.

— А кто этот второй? — поинтересовался я.

— Не знаю. Я следила только за Донни: мне казалось, он мне изменяет. Черт, да я это и знала. Кобелина. Хотелось просто выяснить, с кем он там путается.

Она мстительно улыбнулась; мимическое усилие, похоже, причиняло ей боль.

— Я-то, видишь ли, считала, что его люблю. Нет, ну не дура, а?

Девушка сокрушенно покачала головой: чувствовалось, что ее душат слезы.

— Так вот что у тебя на него есть и почему он хочет тебя разыскать? Потому что у тебя на телефоне есть снимки, где он стоит с неизвестным тебе человеком?

— Как его звать, я не знаю, но знаю, где он работает. Когда Донни ушел, к этому парню подошли двое, мужчина с женщиной. Они на следующей фотке.

Я листнул и увидел это трио, все как один в деловых костюмах.

— Мне показалось, у них вид как у копов, — сказала Мия. — Они сели в машину и поехали. А я за ними.

— И куда же они тебя привели?

— На Саммит тысяча триста.

Тут я понял, отчего Донни так упорно разыскивает Мию и почему она со своими сведениями не может пойти в полицию.

Саммит 1300 — это адрес ФБР. Точнее, их периферийного офиса в Канзас-Сити.

Донни Пи был осведомителем.

В стороне от окольной дороги близ Клэй-Каунти, где машин за день проезжает всего ничего, а дежурный облет совершают разве что птицы, средь поля с недавних пор залегает Донни Пи. Человек, из-за какого-то там долга лишивший жизни Нейла Чемберса, сам теперь лежит присыпанный в утлой ямке. Для этого оказалось достаточно одного звонка его боссам; одного звонка и горстки размытых снимков, присланных в приложении с неустановленного имейла.

Это была месть; месть за парня, которого я и знать-то не знал. Отец его о происшедшем так и не проведал, а сам я ничего ему не сказал (зачем лишние расспросы). Нейлу Чемберсу было уже все равно, и отцу его уже не вернуть. Сделал я это, вероятно, потому, что мне надо было нанести удар по кому-то или чему-то. Я выбрал Донни Пи, и он за это поплатился жизнью.

Вот такой я, по наблюдению Ребекки Клэй, человек.

Той ночью я сидел у себя на крыльце, а в ногах у меня дремал Уолтер. Поверх свитера была надета куртка. Я хлебал кофе из фирменной кружки с эмблемой «Мустанга», которую мне на день рождения подарил Энджел; при этом с каждым глотком пар изо рта смешивался с паром от кружки. Небо было темным, и луна не струила свой свет на болота, превращая их протоки в трепетное живое серебро. Воздух был недвижен, но в безмолвии его не ощущалось умиротворенности, и опять откуда-то издали доносился, казалось, запах чего-то горелого.

В какую-то секунду все переменилось. Не могу сказать, как или почему, но я почувствовал, что спящая жизнь вокруг меня вмиг пробудилась, встревоженная неким новым присутствием, в то же время боясь пошевелиться из страха привлечь к себе внимание. Беспокойно встрепенулись птицы, чутко застыли в тенях древесных стволов грызуны. Поводя носом, открыл глаза Уолтер. Хвост у него раз настороженно стукнул по половицам, а на второй замер, как будто даже такое шевеление в ночи казалось недопустимым.

Я встал, а Уолтер заскулил. Опершись о перильца крыльца, я почувствовал, как бесприютный ветер с востока налетает и дует через простор болот, колышет деревья и приминает на лету траву. С собой он должен был принести запах моря, но вместо этого от него все сильнее веяло гарью; но вот этот запах сошел, сменившись каким-то сухим зловонием; впечатление такое, будто где-то в земле открылась яма, обнажившая в себе сгорбленное, гадкого вида существо, гнилые останки которого вылезли из-под грунта. Вспомнились мои сны, где по сияющим каналам болот куда-то к морю текут, стремятся в свой исход неисчислимые души, подобно тому, как молекулы воды непреклонно стекаются в место, откуда происходит все живое.

Но сейчас, в данную минуту, изъявлялось нечто идущее не отливом, а, наоборот, приливом из того мира в этот. Странствующий ветер словно разделился на два потока, как будто встретив на своем пути некое препятствие и теперь тщетно изыскивая вокруг него обходные пути в стремлении сойтись, сомкнуться. Два его крыла растеклись в разных направлениях, и теперь так же внезапно, как и появился, он сошел на нет, оставив в напоминание о себе лишь тот гнилостный запах. На секунду среди деревьев к востоку я как будто уловил присутствие, смутный облик человека в старом рыжевато-коричневом пальто; черты его терялись в сумраке, а глаза и рот на мертвенно бледном лице зияли черными провалами. Все это продлилось не дольше секунды, вслед за чем видение сгинуло; непонятно даже, явь это была или морок.

Уолтер поднялся и, проковыляв к входной двери, открыл ее лапой и исчез в оберегающих стенах дома. Я же остался, дожидаясь, когда ночные создания вновь угомонятся. Прихлебнул кофе, но он оказался неприятно горьким; пришлось сойти на лужайку и выплеснуть остаток в траву. Сзади вверху стукнуло в своей раме чердачное окошко — негромко, но я все-таки обратил внимание и обернулся на него посмотреть. Вероятно, это было своеобразной реакцией строения на улегшийся порыв ветра. Как раз когда мой взгляд остановился на окне, в тучах образовалась мимолетная брешь, через которую проглянула луна, создав за стеклом иллюзию скрытного движения. Секунда, и тучи вновь сошлись, а вслед], за этим прекратилось и движение.

С задержкой в долю секунды.

Я вернулся в дом и прихватил с кухни фонарик. Проверил батарейки, после чего поднялся на верхотуру. Специальным крюком на шесте стянул лесенку, ведущую на чердак. Свет из прихожей проникал в это пространство словно нехотя, охватывая края и выступы забытых вещей. Я полез наверх.

Чердак в доме использовался единственно под хранение. В паре старых чемоданов здесь все еще лежало что-то из вещей Рейчел. Ничего не мешало отослать их ей или отвезти самому в одну из моих поездок к ней и к ребенку, но сделать это означало вконец смириться с тем, что обратно она больше не вернется. По этой же причине я держал у нее в комнате кроватку Сэм, как еще одну связующую нить между мной и ними. Исчезновения этой ниточки я не хотел допустить.

Но были здесь и другие вещи, принадлежавшие тем, кто был до Рейчел и Сэм: одежда и игрушки, фотографии с детскими рисунками, даже золото и ювелирные украшения. Оставил я себе немногое, но все, что было, держал здесь.

«Боюсь».

Это слово я расслышал со всей явственностью; его мне как будто шепнул на ухо детский голос — с торопливым волнением, опасаясь, что кто-нибудь невзначай подслушает. В темноте, вспугнутое появлением света, юркнуло и поспешно скрылось что-то мелкое.

Нет, их не могло быть. По крайней мере, так я повторял себе из раза в раз. Что-то, некий фрагмент рассудка вступил в диссонанс, разладился в ту ночь, когда я их нашел; той ночью, когда их у меня отняли. Ум испытал потрясение и уже никогда не станет прежним. Их не могло, не может быть. Это я их создал, соткал из своего горя и потери.

Их не могло быть.

Но убедить себя в обратном я тоже не мог, потому что не верил в подлинность некогда произошедшего. Я знал, что это их место, прибежище моей утерянной жены и утраченной дочери. И любые их следы, что оставались еще в этом мире, упорно цеплялись за ветхий скарб, хранящийся средь паутины и пыли, разрозненных обрывков и напоминаний о жизнях, почти уже истаявших из этого мира.

Подвижный испытующий свет фонарика отбрасывал по стенам и полу угловатые тени. На всем лежал тонкий слой пыли — на чемоданах и ящиках, старых коробах и пропыленном нагромождении книг. В носу и горле чесалось, глаза начинали слезиться.

«Боюсь».

Налет пыли покрывал и оконное стекло; оказывается, он был потревожен. Скользнувший круг серого света выхватил по приближении какие-то линии; узор, сложившийся постепенно в послание, прилежно выведенное как будто бы детской рукой.

«Заставь их уйти».

Пальцы мои коснулись стекла; выводя кривые и вертикали, они вторили очертаниям букв. В глазах у меня стояли слезы — нельзя даже сказать, от пыли или от призрачной надежды, что здесь, в этой потолочной каморке, где сердце заходится от тоски и безысходности, я отыскал следы давно ушедшего ребенка; что буквы эти вывел пальчик моей дочурки и что, касаясь их теперь, я в свою очередь могу каким-то образом соприкоснуться с ней.

«Пожалуйста, папуля».

Я отстранился на шаг. В луче фонарика различалось, что к моим пальцам пристали пятна темной пыли. Все мои сомнения возвратились. Быть может, эти буквы на самом деле существовали здесь до моего прихода и их оставил кто-то, обитавший в этой темной конуре, или же я придаю несвойственный смысл хаотичным росчеркам на пыли, которые, быть может, оставила Рейчел или я сам, а теперь, водя по ним пальцем, я через это передаю свою упрятанную боязнь, сообщаю форму и идентичность прежде безымянному страху? Вновь встрепенулся рассудок, воздвигнув привычные преграды и давая спешные разъяснения всему недавно происшедшему: запахам на нежданном ветру, призрачной фигуре на краю леса, шевелению на чердаке и начертанным на пыли словам.

Теперь подрагивающий круг фонарика выхватывал послание, и в стекле я разглядел отражение своего лица.

«Как страшно».

Призрачное, оно словно плавало во тьме, как будто это я был тем самым выходцем с того света, затерянным обломком бытия с косой надписью поперек личины.

Всего два слова: «ПОЛЫЕ ЛЮДИ».

Глава 6

Спал я в ту ночь урывками, а сон то и дело прошивали образы каких-то безглазых людей, способных между тем видеть, и ребенка без лица, который, свернувшись сиротливым комочком в темноте чердака, нашептывал себе одно и то же слово: «Боюсь». Наутро я первым делом позвонил Джеки Гарнеру. Ночь в Уилларде прошла спокойно (и то хорошо). Дженна в начале восьмого отъехала с дедушкой-бабушкой в округ Колумбия; Джеки сопровождал их до самого Портсмута, в то время как братья Фульчи стерегли Ребекку. Меррика видно не было, да и вообще никого, кто мог бы проявлять к семейству Клэй нездоровый интерес.

Я отправился на пробежку в сторону Праутс-Нек; Уолтер бойко несся впереди. Стояло недвижное бледно-розовое утро. Эту часть Скарборо все еще можно было назвать относительно сельской во многом благодаря присутствию яхт-клуба и загородного общества, в угоду которым этот район удерживал определенный флер эксклюзивности; в остальном же город быстро менялся. Перемены начались в девяносто втором году, когда рядом с торговым центром Мэна обосновался еще и «Уолмарт», — с ним-то и стартовало поначалу мелкое, а затем все более въедливое присутствие «блошек» в виде кочующих автофургонов, которым разрешалось на ночь парковаться перед магазином. «Блошки» быстро плодились и росли в размерах: вскоре за «Уолмартом» сюда потянулись и иные торговые ангары, отчего Скарборо стал постепенно уподобляться типичным городам-сателлитам на въезде в более крупные административные центры. Жители Восьми Углов стали все активнее продавать свои участки, давая таким образом «Уолмарту» расползаться вширь, в то время как все большее количество семей, несмотря на существующий «потолок» в пригородной застройке, въезжало и обустраивалось, спеша воспользоваться преимуществами местных школ и зон отдыха. Тем временем цены на недвижимость тут неуклонно росли, равно как и налоги на поддержку инфраструктуры в пользу вновь прибывших, которые увеличивали плотность здешнего населения в четыре раза быстрее, чем в целом по стране. Иной раз я удрученно размышлял, как городок в пятьдесят четыре квадратных мили, охватывавший некогда шесть отдельных поселений — каждое со своим характерным колоритом и с крупнейшим солончаковым болотом в штате, — сделался вдруг аморфным однородным образованием, почти полностью размывшись за счет тех, кто не имеет ни понятия о его истории, ни уважения к его прошлому.

По возвращении у себя на автоответчике я застал два сообщения. Первое — из Отдела транспортных средств от парня, который берет с меня по пятьдесят долларов за пробивку каждого номера. По его данным, машина Меррика значилась с недавних пор на фирме из Линна, штат Массачусетс. Название фирмы мне ничего не говорило; какой-то «Элдрич и партнеры». Детали я записал в книжечку. Меррик мог угнать машину у какого-нибудь адвоката (в таком случае звонок на фирму быстро бы прояснил, имел ли место угон), или же он сам работал в юридической конторе, что, впрочем, маловероятно. Был и третий вариант: автомобилем Меррика снабдила фирма — или по совпадению, или же в качестве подначки, предлагая, таким образом, своему подопечному некую протекцию на случай, если кто-то заявится с расспросами насчет его деяний, на что фирма в качестве защиты может обеспечить клиенту конфиденциальность. К сожалению, если речь идет именно об этом, то задействованный в подобном покрывании человек или недооценивает способность Меррика творить беду, или же ему это попросту до лампочки.

Мне снова пришла в голову прежняя мысль. Отчего вдруг Меррик возник лишь через столько лет после исчезновения Дэниела Клэя? Вероятно, либо всплыло какое-то свидетельство того, что Клэй все еще жив, либо же Меррик долгое время находился «вне зоны доступа» и лишь недавно объявился стучаться кое-кому в окна. Я все более склонялся к выводу, что он все эти годы сидел в тюрьме, но чтобы проверить это, у меня не было его имени (еще вопрос, не «липа» ли и сама его фамилия). Зная имя полностью, я мог бы попробовать навести справки через corrections.com или bop.gov, узнав там хотя бы дату его выхода на свободу. Впрочем, можно еще сделать кое-какие звонки и повыяснять, говорит ли кому-то о чем-то это имечко. На худой конец остается непосредственно «Элдрич и партнеры», хотя опыт показывает, что юристы в плане такой помощи себя не оправдывают. Неизвестно даже, достаточно ли, чтобы раскрутить их на информацию, таких доводов, как преследование Ребекки Клэй или разбитое Мерриком окно.

Второе сообщение было от Джун Фицпатрик — она подтверждала, что наш завтрашний фуршет у Джоэла Хармона остается в силе. О Хармоне я, признаться, подзабыл. Скорей всего, вечер тот пройдет впустую. Но опять же, мне так ничего и не известно о Дэниеле Клэе, если не считать рассказ его дочери и то немногое, что удалось разузнать у Джун. Что ж, завтра с утра наведаюсь в «Коммонвелс» — посмотрим, получится ли что-нибудь из них выдавить, — а затем до званого ужина попытаюсь вычислить экс-супруга Ребекки Клэй и устроить с ним разговор. Как-никак часы тикают, медленно отсчитывая минуты до обещанного возвращения Меррика, натиск которого на дочь Дэниела Клэя однозначно усилится. И будет еще более жестоким.

Ребекка Клэй сидела в офисной уборной и утирала слезы. Она только что разговаривала с дочкой по телефону. Дженна сказала, что уже по маме соскучилась. Ребекка сказала, что тоже по доченьке скучает; вместе с тем отослать ребенка было единственно правильным решением.

Позавчера вечером она зашла к Дженне в комнату удостовериться, что все необходимое для поездки упаковано. Дженна сидела внизу за чтением. Из окна дочериной спальни различался у себя в машине человек по имени Джеки; судя по зеленоватому отсвету приборной доски, он слушал радио. Его присутствие само по себе если не внушало спокойствие, то по крайней мере приносило облегчение. Видела Ребекка мельком и тех двоих — шкафистых братьев, которые восторженно глядели на Джеки и повиновались ему с полуслова. Несмотря на габариты, спокойствия они, в отличие от того же Джеки, не внушали. Вид у них был, прямо скажем, устрашающий. Одну из соседок их присутствие напугало настолько, что она вызвала полицию. Приехавший на вызов коп только взглянул на эту пару и, узнав, сразу же скрылся, не перемолвившись с ними ни единым словом. С той поры копов здесь больше и не видели.

Все в комнате у Дженны было опрятно, чистенько, такой уж она ребенок. Ребекка посмотрела на столик, за которым дочь делала уроки, а также рисовала карандашами и красками. Незадолго до отъезда она занималась именно этим — на столе как раз лежало что-то вроде наброска, а рядом открытая пачка цветных карандашей и пара листов бумаги. Ребекка взяла один из тех листов. На нем был изображен их дом, а рядом две фигуры в длинных, с рыжиной плащах и лицами бледными-пребледными — такими, что Дженна, не удовольствовавшись белизной бумаги, еще и подмалевала их белым мелком. Глаза и рты у фигур имели вид черных кругов, словно вбирающих свет и воздух из всего сущего. Эти же фигуры присутствовали и на другом рисунке. Смотрелись они как облаченные в одежду тени, и само то, что ее дочь изображает нечто подобное, заставило Ребекку внутренне содрогнуться. Выходит, ребенок на самом деле встревожен действиями этого Меррика куда сильнее, чем показывает, и на бумагу таким образом выплескивает свой страх.

Женщина спустилась в гостиную и предъявила рисунки Дженне.

— Это у тебя кто, милая? — спросила она, а Дженна в ответ лишь пожала плечами:

— Не знаю.

— Наверное, какие-нибудь привидения? Вон как похожи.

— Да нет, — дочь покачала головой, — я же их сама видела.

— Как это ты их, интересно, видела? Как такое вообще можно видеть?

Она опустилась возле дочери на колени, не на шутку обеспокоенная тем, что сейчас слышала.

— Потому что они настоящие, — ответила Дженна. Она посмотрела на мать, по-детски округлив глаза, после чего как бы исправилась: — Вернее, я думаю, что они настоящие. Как бы тебе объяснить. Ну, скажем, ты вот видишь перед собой туман, и от него все такое размытое, но ты не видишь, что именно его таким размытым делает. Так и я тогда после парковки вроде как задремала и они мне как будто приснились, но я не спала, потому что в то самое время, как их видела, я их срисовывала. Все равно как если б я проснулась, а они по-прежнему были у меня на уме и оставалось их только перенести на бумагу. И вот я глянула в окно, а они и вправду там стоят, только… — Девочка осеклась.

— Только что? Скажи мне, Дженна.

Девочка посмотрела с некоторой растерянностью.

— Только их можно было видеть, если на них прямо не смотреть. Мам, ты, наверное, думаешь, я чепуху говорю, но они оба там разом и были и как бы не были. — Она взяла рисунок из рук матери. — По-моему, здорово получилось.

— Они были… здесь? Да, Дженна?

Та кивнула:

— Вон там, снаружи. А ты что думала?

Ребекка поднесла руку ко рту. Ей было дурно. Дженна, поднявшись, обняла мать и чмокнула в щеку.

— Да ты не волнуйся, мамулькин. Наверное, просто что-то такое нашло. Глюк какой-нибудь. И, между прочим, я нисколечко не боялась. Они ничего плохого нам не желают.

— Откуда ты знаешь?

— Да так, просто знаю. Я их как бы слышала у себя в голове, пока спала, просыпалась и что-то там еще делала. Мы им были неинтересны.

Тут на Дженну впервые нашла задумчивость, как будто до нее только сейчас дошла вся диковатая странность ее собственных слов.

Ребекка, прежде чем заговорить, постаралась унять дрожь в голосе:

— Милая, кто они?

Вопрос почему-то показался Дженне забавным; она хихикнула.

— Вот это самое прикольное. Точнее, странное. Я проснулась, зная, кто они, как иногда бывает, когда хочешь нарисовать картину и уже сразу знаешь ей название, одновременно. Даже и не знаю, откуда что взялось. Делала этот вот первый рисунок, и пока еще только касалась карандашом бумаги, уже знала, что это за фигуры.

Держа на отлете лист, она оглядывала его, любуясь и вместе с тем чуточку тревожась за свое творение.

— Это Полые Люди, — сказала она.

Глава 7

На завтрак у меня была свежая клубника с кофе. В CD-плеере за едой играл «Дельгадос». Уолтер, надурачившись в саду, облегчился под кустом и по возвращении лег спать в свою корзину.

Закончив трапезу, на кухонном столе я расстелил список бывших знакомых Дэниела Клэя и внизу подписал: «Элдрич». Затем прикинул, в каком примерно порядке мне к ним подступаться; решил, что начну с местных, но тех, кто живет дальше всего от города. В ходе обзвона выяснилось, что первых троих из списка можно вычеркивать: один переехал, второй перешел в мир иной, третий — бывший завкафедрой Клэя, доживающий свой век в Бар-Харборе, — проникся Альцгеймером так, что, по словам его невестки, уже и собственных детей не узнавал.

В каком-то смысле мне больше повезло с четвертым, бухгалтером по имени Эдвард Хейвер. Самого его вот уж десять лет как не было на свете, но вдова его Селин сказала, что не возражает поговорить насчет Клэя, пускай даже по телефону, особенно когда я объяснил, что меня для этой цели наняла дочь самого Клэя. Мне она сказала, что «Дэн» ей всегда нравился: такой добрый, такой приятный в компании. Вместе с мужем они ходили на похороны его жены, когда Ребекка была всего четырех или пяти лет от роду. Жена у Клэя умерла от рака. Затем, через два десятка лет, та же болезнь скосила супруга Селин, и на похороны пришел уже Дэниел Клэй. Селин призналась, что какое-то время даже льстила себе надеждой, что у них с Дэном заладится (вкусы у них во многом совпадали, нравилась ей и Ребекка), но тот, видно, уже привык жить бобылем.

— И вот он исчез, — подытожила она.

Я хотел было подтолкнуть Селин к обстоятельствам насчет его исчезновения, но в конечном итоге делать этого не пришлось.

— Мне известно, что рассказывали о нем люди, — сказала она, — но это был не Дэн; во всяком случае, не тот Дэн, которого я знала. Вверенных ему детей он опекал, может даже излишне. Это было видно по его лицу, когда он о них заговаривал.

— Он разговаривал с вами о своих пациентах?

— Имен он никогда не упоминал, но иногда рассказывал о том, через что тому или иному ребенку доводилось пройти: побои, запущенность, ну и, сами понимаете, всякое другое. Ясно было, что он насчет этого глубоко переживает. Сам он страданий ребенка буквально не мог выносить. Иногда это, видимо, и приводило его в состояние конфликта с людьми.

— Какими именно?

— С другими профессионалами, докторами, с которыми он не всегда сходился во взглядах. Был среди них один по имени… Боже мой, как же его звали?.. Вот совсем недавно я видела его имя… а, Кристиан! Точно, доктор Роберт Кристиан из «Мидлейк центр». Они с Дэном постоянно дискутировали, полемизировали в своих статьях и на конференциях. Область у них была, сами понимаете, довольно компактная, и поэтому они постоянно друг на друга наталкивались и спорили о том, как лучше работать с поступающими к ним детьми.

— У вас, похоже, очень хорошая память на события достаточно отдаленного прошлого, миссис Хейвер.

Я пытался показать, что не сомневаюсь в ее словах и не испытываю каких-либо подозрений, хотя немного было и то и другое.

— Я в Дэне души не чаяла, а за годы мы оставили в жизни друг друга заметный след. — Я, можно сказать, глазами видел ее исполненную светлой печали улыбку. — Из себя он выходил исключительно редко, но мне все еще помнится, каким становилось его лицо, когда речь заходила о Роберте Кристиане. В каком-то смысле они меж собой конкурировали. Дэн и доктор Кристиан — оба занимались оценкой заявлений о жестоком обращении с детьми, но подходы их очень разнились. Похоже, Дэн был чуть менее осторожен, нежели доктор Кристиан, только и всего. Он склонен был верить ребенку с самого начала, основываясь на своем исконном долге уберечь детей от вреда. Меня это в нем восхищало. В нем была эдакая воинствующая, если хотите, струнка; такой пристрастности нынче уж и не встретить. А вот доктор Кристиан усматривал свое предназначение в ином. Дэн считал Роберта Кристиана в некотором роде скептиком и ставил ему на вид, что он подменяет объективность недоверием. А затем случилась беда. Дэн выдал оценку, оказавшуюся в итоге неверной; погиб человек… я думаю, вы обо всем этом уже знаете. Впоследствии к Дэну обращались за оценками уже не так часто, а может, и вовсе перестали.

— Вы помните имя человека, который погиб?

— Фамилия, по-моему, какая-то немецкая. Кажется, Муллер? Муллер или Мюллер. Да, я почти уверена. Тому мальчику, что оказался в центре раздора, я полагаю, сейчас уже лет под двадцать. Не представляю даже, как сложилась его жизнь, учитывая то, что его заявления привели к смерти родного отца.

«Муллер» — записал я фамилию, а от нее провел стрелку к доктору Роберту Кристиану.

— Затем, понятно, пошли слухи, пересуды, — продолжала Селин.

— Слухи о жестоком обращении?

— Именно.

— Он обсуждал их с вами?

— Нет, к той поре мы уже не сказать чтобы часто контактировали. Со смертью мистера Муллера Дэниел стал менее общителен. Поймите меня правильно, завсегдатаем вечеринок он не слыл никогда, но все же посещал светские рауты, иногда заглядывал на кофе или на бокал вина. Но после того случая с Муллером все как-то сошло на нет. Что-то сделалось с его уверенностью; можно лишь догадываться, как на ней могли сказаться те заявления о жестоком обращении. Это же фактически слом.

— Вы им не верили?

— Я видела, как предан он был своей работе. И поверить не могла тем вещам, которые некоторые про него говорили. Звучит как клише, но его проблема была в том, что он чересчур опекал, брал близко к сердцу. Хотел всех защитить, оберечь, но в конце концов не сумел.

Я поблагодарил, а Селин сказала звонить ей в любое время. Прежде чем повесить трубку, она назвала кое-кого, с кем можно при желании связаться (кстати, все они были указаны в перечне Ребекки). Тем не менее разговор с ней оказался полезен, в отличие от тех двух, что последовали за ним. Вначале я позвонил адвокату Элвину Старку, который не только представлял Клэя в суде, но и водил с ним дружбу. Старк по городу был мне известен. Высокий, слащаво-маслянистый; в фаворе у него были костюмы в полоску, столь любимые старосветскими гангстерами и патентованными торговцами антиквариатом. Что касается вопросов юриспруденции, то здесь он без мзды и пальцем не шевелил; это же, похоже, распространялось и на телефонные разговоры, которые ему приходилось вести бесплатно. Именно Старк заведовал бумажной круговертью, окружавшей констатацию смерти Дэниела Клэя.

— Его больше нет, — сказал в трубку Старк после того, как его секретарь оставил меня висеть в эфире на добрую четверть часа, а затем учтиво сообщил, что личной встречи у нас, увы, не получится, но, может статься — может, — у него как-нибудь отыщется свободная минутка и тогда он втиснет меня в свой приемный график, но опять же по телефону. — Сказать больше нечего.

— У его дочери большая проблема с тем, кто так не считает. Он, похоже, не желает воспринимать тот факт, что мистера Клэя нет в живых.

— На это у его дочери есть официальная бумага, которая утверждает обратное. А что вы хотели услышать от меня? Да, я знал Дэниела. Пару раз в году мы с ним выезжали на рыбалку. Парень он был хороший. Быть может, слегка эксцентричный, но так уж у них там заведено.

— А про то, где так заведено, он с вами никогда не разговаривал?

— Не-а. Я бизнес-адвокат. Тот детский лепет меня угнетает.

— Вы по-прежнему представляете Ребекку Клэй?

— Я делал это в качестве услуги. И не ожидал, что меня за это возьмется преследовать частный сыщик. Так что можете с уверенностью передать, что больше услуг от меня она не дождется. Послушайте, Паркер, я знаю о вас все. Мне даже говорить с вами в тягость. А уж длительный разговор тем более ни к чему хорошему не приведет. Так что на этом я его заканчиваю.

Так он и поступил.

Следующий разговор — с доктором медицины по имени Филип Коссюр — оказался еще короче. Коссюр в прошлом был у Клэя терапевтом. Похоже, у Клэя было множество контактов, где личное смешивалось со служебным.

— Сказать мне нечего, — заявил Коссюр. — Прошу меня больше не беспокоить.

И тоже повесил трубку. Прямо какой-то знак. Я сделал еще один звонок, на этот раз с тем, чтобы договориться о встрече с доктором Робертом Кристианом.

«Мидлейк центр» находился невдалеке от того места, где я когда-то жил, — чуть в стороне от Горэм-роуд; обычное, ничем не приметное офисное здание на поросшем деревьями участке. С таким же успехом здесь могла размещаться юридическая или риелторская контора. И тем не менее это было место для детей, страдавших от жестокого обращения или брошенных на произвол, — а также тех, кто делал на эту тему заявления. Или тех, от имени которых такие заявления делали другие. Главный вход вел в зал ожидания, окрашенный в яркие желтые и оранжевые тона. На столах здесь вразброс лежали детские книжки для разных возрастов, а в одном углу на мягком покрытии находилась игровая зона с машинками, куклами и пакетиками цветных мелков. Была здесь и этажерка с информационными брошюрами, где на высоте, недосягаемой для детского роста, имелась полка с контактной информацией о местной Команде реагирования на действия сексуального характера, а также о различных социальных службах.

Секретарша за столом занесла меня в книгу регистрации и сняла телефонную трубку. Через минуту-другую в дверь, отделяющую зал ожидания от клиники, бодро вошел небольшой седенький человек с аккуратной бородкой. Доктор Кристиан был примерно на шестом десятке, в легких туфлях и рубашке с открытым воротом. Несмотря на твердое рукопожатие, в нем угадывалась некоторая настороженность. Меня он провел в свой отделанный под сосну кабинет, где вдоль стен тянулись полки с книгами и отчетностью. Я поблагодарил доктора за готовность так быстро встретиться, на что тот лишь пожал плечами.

— Элементарное любопытство, — пояснил он. — Давно уже никто не упоминал при мне имя Дэниела Клэя, во всяком случае, за пределами этого медицинского сообщества. — Он чуть подался в кресле. — Давайте условимся: я буду с вами прям, если вы будете прямы со мной. В определенных вопросах мы с Клэем не сходились. Не думаю, что ему было до меня дело как вообще-то и мне до него. Большинство коллег считало, что профессиональная чуткость у него на месте, во всяком случае, пока не начали циркулировать слухи. Но этот элемент должен был уравновешиваться объективностью, а вот этого Дэниелу Клэю, боюсь, как раз и недоставало для того, чтобы его суждения воспринимались серьезно.

— Я слышал, у вас с ним были столкновения, — сказал я. — Потому я, собственно, и здесь. Меня наняла его дочь. Кто-то преследует ее с расспросами об отце. Ее это беспокоит.

— И вот вы снова проходитесь по всей этой кривой и пытаетесь уяснить, с чего бы это вдруг кому-то, после стольких лет с его исчезновения, стукнуло в голову повторно им заинтересоваться?

— Что-то вроде этого.

— Я под подозрением? — спросил он с улыбкой.

— А вы чувствуете для этого основания?

— Определенно бывали случаи, когда я с радостью готов был его придушить. Он умел залезть так, знаете, под кожу, и в личном плане, и профессионально.

— Не потрудитесь ли объяснить?

— Гм. Ну, для того чтобы понять это и вникнуть, как все обстояло до его исчезновения, надо иметь некоторое представление о том, чем мы здесь занимаемся. А занимаемся мы медицинскими обследованиями и психологической оценкой в случаях, когда поступают заявления о жестоком обращении с детьми, идет ли речь о насилии физическом, сексуальном или эмоциональном, или же это результат небрежения и запущенности. Соответствующий сигнал направляется в Центральный накопитель Огасты. Там он поступает к надзирающему инспектору, рассматривается, исследуется, после чего выносится решение, высылать ли на место социального работника. Иногда сигнал может исходить из местных правоохранительных органов или из детской опеки. Может исходить и из школы, от родителя, соседа или даже от самого ребенка. Тогда этот ребенок направляется к нам на оценку. Эту услугу по штату оказываем в основном мы. Когда оценки начинал выносить Дэниел Клэй, мы еще, можно сказать, ходили под стол пешком. Как, в общем-то, и все, черт возьми. Теперь это организационно поставлено на более широкую ногу. Все можно провести в одном месте: обследование, оценку, первоначальную консультацию, опрос ребенка и заявленного правонарушителя. Все можно проделать здесь, в этом самом здании.

— А до того как открылся центр?

— А до того ребенка должен был осмотреть доктор и затем переправить дальше на интервью и оценку.

— То есть туда, где за дело брался Дэниел Клэй.

— Да, но опять же я не считаю, что Клэй действовал достаточно взвешенно. Наше дело крайне деликатное, легких ответов на вопросы здесь нет. Все добиваются от нас конкретики, «да» или «нет», — обвинители, судьи, заинтересованные лица вроде родителей или опекунов, — и, когда мы подчас не можем дать однозначного ответа, бурно негодуют.

— Что-то я не вполне понимаю, — признался я. — А разве вы не для этого здесь сидите?

На это Кристиан придвинулся в кресле и раскрыл ладони — безукоризненно чистые, с ногтями такими короткими, что над ними виднелись мягкие розоватые полоски.

— Вы вдумайтесь: ежегодно через нас проходит от восьмисот до девятисот детей. Возьмем в качестве примера сексуальное насилие. Его прямые физические следы обнаруживаются в среднем лишь у пяти процентов таких детей — скажем, мелкие разрывы девственной плевы или прямой кишки. Из этих детей многие находятся в подростковом возрасте, так что даже если налицо признаки половой активности, то не так-то просто установить, совершался акт по обоюдному согласию или нет. Многие половозрелые девочки — уже девушки — даже после проникновения в них на обследовании демонстрируют неразорванную девственную плеву. Если даже устанавливается факт несогласованного секса, то и тогда зачастую нельзя сказать, кто именно совершил насилие и когда. Можно лишь констатировать, что половой контакт действительно имел место. Даже у сравнительно маленького ребенка свидетельств может оказаться или очень мало, или вовсе никаких, тем более учитывая обычные для развивающегося детского организма анатомические изменения. Физические признаки, раньше считавшиеся аномальными, теперь расцениваются как неспецифические.

Единственно надежный способ установить факт изнасилования — это протестировать на половую инфекцию, что подразумевает наличие у правонарушителя того или иного венерического заболевания. Если результат положительный, значит, налицо изнасилование, но и это еще не ответ на то, кто именно его совершил, пока нет в наличии анализа ДНК. И если у насильника не обнаружено венерического заболевания, то у вас на руках нет аргументов.

— А что с поведением такого ребенка? После насилия оно же наверняка меняется?

— Не все так однозначно. Эффекты разнятся, и нет каких-либо шаблонных поведенческих признаков, указывающих на насилие. Бывает, мы видим взволнованность, трудности при засыпании; иногда наблюдаются ночные кошмары, когда ребенок с криком просыпается и не может успокоиться, а наутро об этом и не вспоминает. Есть такие, кто грызет ногти и заусенцы, выдергивает волосы, отказывается идти на уроки, настаивает, чтобы на ночь его клали с тем из родителей, к кому он больше привязан. У мальчиков, как правило, усиливается моторика, агрессивность, а у девочек, наоборот, наступает замкнутость, уход в себя, депрессивность. Хотя сходные поведенческие реакции наблюдаются, скажем, при разводе родителей, когда ребенок переживает стресс. Сами по себе эти типы поведения не служат доказательством к тому или иному виду насилия. Кстати, как минимум у трети подвергшихся жестокому обращению детей никаких симптомов не выявлено вообще.

Я снял куртку, после чего продолжил записывать. Кристиан разулыбался:

— Что, не все так просто, как казалось?

— Не все.

— Вот почему процесс оценки и разработанная под него техника интервьюирования так важны. Профессионал здесь не может вести ребенка, как в ряде случаев, я полагаю, поступал Клэй.

— Как в случае с Муллером?

Кристиан с легкой торопливостью кивнул:

— Случай Муллера вообще следует рассматривать как хрестоматийный пример всего, что может произойти не так в деле о жестоком обращении с детьми. Мы здесь видим ребенка, который манипулируется родителем; профессионала, что поступается своей объективностью в угоду пристрастному, неверно ориентированному импульсу; наконец, судью, предпочитающего контрастные тона оттенкам серого. Есть такие, кто считает: обвинения в изнасиловании, выдвигаемые в ходе споров об опеке при бракоразводных процессах, в подавляющем своем большинстве сфабрикованы. Есть даже термин, характеризующий в подобных случаях поведение ребенка: «синдром родительского отчуждения». Ребенок как бы ассоциирует себя с одним из родителей, тем самым отчуждая второго. Негативное поведение к отчужденному родителю — это на самом деле отражение чувств и восприятия обвиняющего родителя, а не ребенка. Это гипотеза, и не все ее принимают, но в случае с Муллером — понятно, что в ретроспективе, — Клэю следовало уяснить, что мать ребенка настроена крайне враждебно. А потому задай он чуть больше вопросов о ее анамнезе, на медицинском фоне он бы обнаружил, что у женщины проявляются симптомы изменения личности. Но вместо этого он откровенно взял ее сторону и безоговорочно принял версию событий, изложенную ребенком. Это стало катастрофой для всех участников процесса и нанесло ущерб репутации тех, от кого зависело рассмотрение дела. Но, безусловно, хуже всего то, что человек в итоге лишился не только семьи, но и жизни!

От резкости собственного тона Кристиан будто опомнился. Он потянулся, затем нарочито мягко развалился в кресле и уже спокойным голосом сказал:

— Прошу прощения, завел вас немножко не туда.

— Вовсе нет, — ответил я, — как раз насчет Муллеров я вас и спрашивал. А еще вы говорили о приемах интервьюирования.

— Ах да. Ну, на первый взгляд это довольно просто. Вы задаете вопросы типа «делалось ли с тобой что-то нехорошее, стыдное?» или «касался ли тебя такой-то и такой-то дядя там, где нельзя, в каком-нибудь твоем тайном местечке?». Это конкретно в случае, если разговор идет с малолетним ребенком. При этом ребенок из желания угодить оценщику правильным ответом, чтоб потом побыстрей уйти, может сказать не то, что на самом деле было. Есть и случаи того, что именуется «неверным присвоением источника», когда ребенок где-то что-то такое слышал и, так сказать, примерил услышанное к себе, быть может, с целью добиться больше внимания. Иногда поначалу ребенок, особенно младшего возраста, чуть ли не с упоением выдает информацию, а затем под давлением, скажем, членов семьи начинает отказываться от своих слов. Происходит такое и с подростками: допустим, мамин новый бойфренд начинает «заниматься гадостями» с ее дочерью, а мама не желает этому верить, потому что не хочет терять парня, который ее содержит, и вместо этого начинает обвинять своего ребенка во лжи. У тинейджеров в целом свои соображения. Они могут лгать об изнасиловании с целью извлечь для себя какую-то выгоду; подсказкам же и внушению они обычно не поддаются. С ними проблема в том, что в случае того же изнасилования уходит не меньше пары собеседований, чтобы они наконец начали по чайной ложке выдавать детали. Они предпочитают отмалчиваться, быть может, из чувства вины или стыда; самое же последнее, насчет чего они захотят распространяться посторонним, это оральное или анальное изнасилование.

Так что интервьюирование приходится проводить, держа в уме все эти условности и нюансы. Моя позиция такова: я не верю никому, а верю только собранным данным. Вот что я предоставляю и полиции, и обвинителям, и судьям, если дело доходит до суда. И думаете что? Все, как один, они оказываются мной разочарованы. Как я уже сказал, они хотят четких ответов, а как раз их-то, однозначных, мы во многих случаях дать им не можем.

Вот здесь мы с Дэниелом Клэем и расходились. Есть некоторые оценщики, у которых по делам о насилии позиция едва ли не политическая. Предполагаемых виновников они с ходу безудержно клеймят и детей интервьюируют с презумпцией того, что налицо жестокое обращение. Придают соответствующую окраску, а дальше все уже идет по нарастающей, как снежный ком. Клэй в этих делах постепенно стал эдаким арбитром, который подсуживает кому надо, будь то вышеупомянутый пример или повторная попытка судьи переломить ход процесса о жестоком обращении. Вот это до беды его и довело.

— Ладно. Мы можем на минуту вернуться к случаю Муллера?

— Само собой. Эрик Муллер. Все значится в протоколе. Да еще и газеты подробно в свое время освещали. Шел довольно гнусный бракоразводный процесс, и жена требовала единоличное опекунство. Видимо, она поднажала на сына, которому тогда было всего двенадцать, чтобы тот оговорил своего отца. Отец обвинения отрицал, но Клэй выдал против него резко осуждающую оценку. Так как у окружного прокурора по-прежнему не было достаточно улик для вынесения обвинительного вердикта, дело перешло в семейный суд, где бремя доказывания ниже, чем в уголовном. Процесс об опекунстве отец проиграл и через месяц покончил с собой. Затем ребенок перед священником отрекся от своих показаний, и все вышло наружу. Клэй предстал перед Бюро лицензий. Действий там против него не предприняли, но дело пахло достаточно скверно, и он вскоре перестал давать оценки для слушаний.

— Это было его решение или оно было кем-то навязано?

— И то и это. Оценок он решил больше не проводить, но ему их и так не предлагалось, даже если бы он решил продолжить. Да и мы к той поре уже встали на ноги и какое-то время успешно работали, так что бремя оценки в большинстве случаев теперь ложилось на нас. Я говорю «бремя», но на самом-то деле мы с радостью готовы были его на себя принять. О благе детей мы печемся ничуть не меньше, чем это делал Дэниел Клэй. Только мы никогда не теряем из виду свою ответственность перед всеми, кто имеет отношение к тому или иному делу, а главное — перед истиной.

— Вы не знаете, где сейчас тот Муллер-младший?

— Умер.

— Как?

— Занаркоманил и умер от передозировки. Героин. Это случилось где-то, э-э… года четыре назад, в Форт-Кенте. Что стало с его матерью, я не знаю. Последнее, что я слышал, это что она живет где-то в Орегоне. Снова вышла замуж; кажется, и ребенком обзавелась. Надеюсь, с ним у нее обстоит лучше, чем с тем, прежним.

Вектор Муллера, похоже, оканчивался тупиком. Я перешел к теме плохого обращения с кем-нибудь из пациентов Клэя. Кристиан с деталями был тут как тут: может, пробежался по ним перед моим приходом, или же какое-то дело выглядело настолько памятным, что о нем было просто сложно забыть.

— Помнится, однажды нам в пределах трех месяцев поступило два дела о предполагаемом жестоком обращении, — стал рассказывать он. — И оба с удивительно схожими элементами: предполагаемое насилие от посторонних лиц или же насилие от лица, неизвестного ребенку; причем с использованием масок.

— Чего? Масок?

— Птичьих масок. Насильники — в одном случае трое, в другом четверо, — скрывали лица за птичьими масками. Дети — в первом случае двенадцатилетняя девочка, во втором мальчик четырнадцати лет, — оказались похищены — одна на пути из школы, другой у заброшенной узкоколейки, где пил пиво, — и увезены в неизвестную местность. Там их на протяжении нескольких часов периодически насиловали, после чего отвезли и бросили невдалеке от того места, откуда забрали. Все это, разумеется, происходило не вчера, а годы назад: первый случай в середине восьмидесятых, второй в начале девяностых. Первый получил огласку после попытки самоубийства той девушки, когда она в нежном возрасте восемнадцати лет засобиралась замуж. Второй — когда тот мальчик пошел по судам по целому ряду мелких правонарушений и его защитник решил использовать предполагаемое изнасилование в качестве смягчающего обстоятельства. Судью он не убедил, но, когда оба дела поступили к нам, игнорировать сходство оказалось невозможным. Начать с того, что те дети не были меж собой знакомы, а их городки отстояли друг от друга на сотни миль. Тем не менее детали их показаний сходились один в один, вплоть до того, как выглядели те маски.

И знаете, что у них еще было общего? Обоими детьми в прошлом занимался Дэниел Клэй. Девочка заявляла о домогательстве со стороны учителя, которое тогда не подтвердилось: сочли, что тот учитель тайком посягал на одну из ее подруг. Это был один из тех редких случаев, когда оценка Клэя оказалась не на стороне заявителя, то есть заявительницы. Мальчика направили к Клэю после того, как он оказался уличен в скороспелой сексуальной связи со своей одноклассницей (возраст десять лет). Оценка Клэя указала на вероятные признаки жестокого обращения в прошлом мальчика, но дальше дело не двинулось. С той поры мы выявили еще шесть случаев с «птичьим элементом»; трое из фигурантов оказались бывшими пациентами Дэниела Клэя, причем ни одного из тех случаев не произошло после его исчезновения. Иными словами, никаких новых сообщений о подобных происшествиях начиная с конца девяносто девятого года не поступало. Это не значит, что их не происходило, но во всяком случае мы о них не слышали. Большинство вовлеченных в них детей были, как бы это сказать… в некотором смысле бедовыми, потому-то заявления и проявились не сразу, а с такой задержкой.

— Что значит «бедовыми»?

— Понимаете, поведение у них было предосудительное. Некоторые уже и до того заявляли о домогательстве, подчас бездоказательно; кто знает, а может, это вранье? Другие успели отличиться противоправными действиями или же на них просто махнули рукой свои или приемные родители: дескать, пускай себе творят что хотят. Власти на таких в совокупности смотрят косо и не особо верят, даже если те сами идут с заявлениями о происшедшем. А полиция, особенно мужского пола, утверждения о насилии принимает с большой неохотой, во всяком случае, от девчонок-подростков. Потому-то дети, о которых идет речь, оказываются иной раз уязвимыми, потому что никто их толком не ограждает.

— И вот, прежде чем к Клэю кто-то подступается с детальными расспросами обо всем этом, он вдруг берет и исчезает?

— Гм. О большинстве случаев стало известно уже после его исчезновения, — сказал Кристиан. — А так вы правы. Проблема в том, что мы вынуждены сами дожидаться поступления подобных случаев, а не разыскивать этих детей своими силами. Есть еще такие важные нюансы, как конфиденциальность пациента, опечатанные архивы, да что там, даже естественное рассредоточение семей и детей, которое происходит со временем. Все те дети, о которых я вам рассказал, выросли; самым юным сейчас лет, наверное, под двадцать — с учетом того, что на момент заявленного насилия им было от девяти до пятнадцати. Иными словами, нельзя вот так взять и дать объявление в газету: «Лица, пострадавшие от насильников в птичьих масках, просим вас собраться там-то и там-то». Так не делается, да и не бывает.

— А нет подозрений, что одним из насильников мог быть непосредственно Клэй?

Кристиан протяжно вздохнул.

— Большой вопрос, не так ли? Слухи, разумеется, ходили, но вы когда-нибудь видели Дэниела Клэя?

— Нет.

— В нем росту было два метра, никак не меньше. И худоба. Такого сложно спутать. Когда мы повторно рассматривали те дела, ни один из ребят не описал своих предполагаемых насильников хотя бы приблизительно как Дэниела Клэя.

— Ну так, может, это просто совпадение, что некоторые из тех ребят были его пациентами?

— Конечно, все может быть. Он был известен именно тем, что занимался детьми, прошедшими предположительно через сексуальное насилие. При соответствующей убежденности можно упирать как раз на то, что те дети потому и оказались мишенями надругательства, что были его пациентами. Может, кто-то из смежных профессий, тоже связанных с детьми, мог случайно или нарочно проронить какие-то детали, хотя, по нашим собственным данным, таких утечек не было. Все это, впрочем, предположение.

— У вас нет никаких мыслей, где эти дети могут быть сейчас?

— Ну, может, некоторые. Подробностей сообщить я не могу, извините. Могу разве что дать детали их заявлений без указания имен, но это вам ничего особо не даст помимо того, что вы уже знаете.

— Был бы признателен.

Доктор отвел меня обратно в приемный зал, а сам возвратился к себе в кабинет. Минут через двадцать он вернулся с небольшой стопкой распечатанных листов.

— Боюсь, это все, что я могу вам дать.

Я поблагодарил его и за распечатки, и за потраченное время. Он сказал, что при необходимости ему можно звонить, и дал свой домашний телефон.

— Доктор Кристиан, — спросил я напоследок, — как вы думаете, Дэниел Клэй мертв?

— Если он в чем-то был замешан — а мне на этот счет сказать нечего, — то ему вряд ли хотелось бы лицезреть позор, крах своей карьеры и тюремное заключение. Пусть мы с ним во многом не сходились, но он был гордым, в прямом смысле слова культурным человеком. В тогдашних обстоятельствах он вполне мог наложить на себя руки. С другой стороны, если он не был ни к чему причастен, то зачем вообще бежать? Возможно, те два события — внезапно всплывшие откровения насчет предполагаемых изнасилований и исчезновение Клэя — совершенно меж собой не связаны, и мы почем зря порочим репутацию безвинного человека. Я просто не знаю. Странно все-таки, что никаких следов исчезновения Дэниела Клэя до сих пор не нашлось. Я работаю лишь с доступной мне информацией, не более, и из того, чем я располагаю, напрашивается вывод, что Клэй все-таки мертв. Тогда вопрос в том, ушел ли он из жизни сам или кто-то его ее лишил?

Я оставил «Мидлейк центр» и поехал домой. У себя за кухонным столом я прочел выдержки из дел, которые дал мне доктор Кристиан. Как он и говорил, к его рассказу они мало что добавляли, кроме глухого отчаяния от мысли, что взрослые способны проделывать с детьми. Описания тел насильников были нечеткие, особенно учитывая то, что в ряде случаев детям во время развратных действий завязывали глаза или травмировали так, что своих мучителей они, когда приходили в себя, не могли и припомнить. Но в одном Кристиан был прав: ни одно из описаний не соответствовало внешности Дэниела Клэя.

Управившись с этим, я пошел гулять с Уолтером. За истекший год он очень окреп и вырос, даже по меркам своего собачьего возраста. Игривости в нем поубавилось, он стал степеннее и пусть немного, но все же напоминал своих предков, больших охотничьих собак первых фермеров и поселенцев Скарборо. Дед однажды рассказывал мне, как в доме у местного охотника остановился на ночлег бродячий циркач, который вез с собой на восток льва в клетке. Мужчины подвыпили, и охотник предложил стравить одну из своих собак с этим самым львом; ставка для зрителей была бочонок рома. Циркач согласился, и назавтра на глазах у собравшихся горожан пса запустили в клетку со львом. После первого же взгляда на льва пес, прыгнув, вцепился ему в горло, повалил на спину и начал драть. Циркач тогда вмешался и смог, заплатив охотнику за бочонок рома и дав еще полсотни долларов, пристрелить в клетке собаку, пока та не разорвала льва в клочья. Уолтер, может, со львом бы и не справился, но он был моим псом, и я его любил. Когда я по нескольку дней кряду бывал в отъезде, за ним присматривали мои соседи Джонсоны, Боб и Шерли. Уолтер против этого не возражал. Он по-прежнему мог разгуливать по своей территории, а они его всячески баловали. Оба были на пенсии, своей собаки у них не было, и Боб с удовольствием брал Уолтера с собой на прогулку. Таким образом, в выигрыше были все.

Вот мы добрались до Ферри-Бич. Уже стемнело, но я хотел подышать воздухом. На моих глазах Уолтер, осмотрительно сунув лапу в воду, тут же ее выдернул. Укоризненно гавкнув, он посмотрел на меня, будто я мог что-нибудь сделать — скажем, нагреть море до такой температуры, чтобы он мог искупнуться. Уолтер завилял хвостом… и тут шерсть у него на загривке вздыбилась. Застыв, он смотрел куда-то мимо меня. Губы его топорщились, обнажая острые белые зубы. Из горла шел низкий утробный рык.

Я обернулся. Среди деревьев стоял человек. Смотри я на него прямо, со своего места я бы, пожалуй, различил лишь ветви и гуляющую рябь лунного света; более отчетливо он проступал, если смотреть на него боковым зрением или вообще чуть в сторону. Тем не менее он там стоял. Свидетельством тому была реакция Уолтера, к тому же я все еще помнил события прошлой ночи: что-то невнятно увиденное мной на краю леса и тут же исчезнувшее; призрачно шепчущий из теней детский голос; слова, начертанные на пыльном оконном полотне.

Полые Люди.

Оружия со мной не было. «Кольт» после поездки к доктору Кристиану остался в машине, а перед прогулкой с Уолтером я его оттуда не вытащил; «смит-вессон» лежал у меня в спальне. Сейчас мне хотя бы один из тех стволов, а еще лучше сразу два.

— Как дела? — окликнул я, приветственно подняв руку.

Человек не двинулся. Пальто у него было грязно-рыжего цвета, так что смешивалось с тенями и песчаной почвой. Лицо проглядывало лишь местами: призрачно-бледная щека, белые лоб и подбородок. Рот и глаза — черные округлые впадины с морщинами вокруг губ и глазниц, как будто кожа в этих местах пожухла и ссохлась. Я сделал осторожный шаг в его сторону; Уолтер двигался рядом. При этом я пытался разглядеть человека, который с каждым моим шагом отступал в деревья, облекаясь темнотой.

И вот он исчез окончательно. Рык Уолтера прекратился. Он приблизился к месту, где недавно стояла фигура, и обнюхал там землю. Запах ему определенно не понравился, судя по тому, как он сморщил нос и провел языком по губам, словно пытаясь избавиться от чего-то неприятного. Я шаг за шагом прошел пролесок до самой его границы, но так никого и не заметил. И мотора никто не заводил. Тишина и покой.

От берега мы направились к дому, при этом Уолтер всю дорогу жался ко мне, приостанавливаясь лишь с тем, чтобы вглядеться в деревья слева от нас. Зубы его были чуть оскалены, как будто он выжидал приближения какой-то покуда еще неведомой угрозы.

Глава 8

Утром я поехал в Линн. Синее чистое небо смотрелось совсем по-летнему, только лиственные деревья стояли голые, а рабочие, занятые нескончаемой прокладкой скоростной магистрали, были сплошь в свитерах с капюшонами и толстых перчатках, чтобы как-то отгонять холод. Дорогой я пил кофе и слушал альбом североафриканских песен протеста. За это на меня неодобрительно покосились на заправке в Нью-Гемпшире: песни «Клэш», гремящие на арабском языке, там явно сочли чем-то непатриотичным. Между тем песни как-то отвлекали меня от мыслей насчет фигуры, маячившей накануне в пролеске Ферри-Бич. Припоминание о ней вызывало странный отклик, как будто бы я углядел нечто, чего видеть был не должен, или же нарушил какое-то табу. Странность в том, что та фигура показалась мне чуть ли не знакомой, словно я наконец встретил какого-то дальнего, седьмая вода на киселе, родственника или троюродного кузена, о котором прежде был наслышан, но все никак не удавалось с ним повстречаться.

С федеральной автострады я свернул на Первое шоссе (уродливый участок бесконтрольной коммерческой застройки, каких довольно много на северо-востоке), затем на Северное шоссе 107 (тоже немногим лучше), и так через Ревир и Согус выехал на Линн. Справа я оставил «Уилабратор» — завод-гигант по переработке отходов, — а затем «Джи И Эвиэйшн», одно из основных здешних предприятий. Пейзаж на въезде в Линн крапили стоянки подержанных машин и участки под застройку, а с фонарных столбов всем въезжающим приветственно помахивали звездно-полосатые флаги (каждый — дар одной из действующих в городе фирм). «Элдрич и партнеры» среди них не значился — нехитрый вывод, который я сделал, едва подъехав к их офису. Особо преуспевающей эта контора, занимающая пару верхних этажей серого уродливого здания, явно не являлась. Само здание с дерзким видом воинственной дворняги корячилось посреди квартала. Окна здесь чистились невесть когда, и уж совсем неизвестно, когда освежалось литье некогда золотистых букв на дощечке, возвещающей о присутствии здесь юристов. Строение было утиснуто между баром «Таллиз» (место само по себе настолько аскетичное, что возвели его, видимо, для противостояния вражеской осаде), и серо-зелеными типовыми домами, где в нижних этажах располагались различные заведения: маникюрный салон, магазин «Ангкор мультисервисез» с вывеской на камбоджийском, а также мексиканский ресторан с зазывным приглашением отведать буритос, тортас и такое. В конце квартала стоял еще один бар, в сравнении с которым невзрачный «Таллиз» смотрелся творением Гауди. Этот состоял просто из входа, двух окошек и еще названия над входом, намалеванного, вероятно, с нешуточного бодуна за стакан спасительного пойла, от которого рука перестает наконец трястись трясом.

Именовалось заведение «Эднис» — во множественном числе, стало быть. Будь оно в единственном, но в два слова — скажем, «Бредни Эдни», — то звучало бы значимей за счет ироничности подтекста. Во всяком случае, мне так кажется.

Паркуясь перед «Таллиз», особенных иллюзий насчет «Элдрича и партнеров» я не питал. На моем опыте адвокаты никак не торопились распахивать душу перед частным дознавателем, и недавний двухминутный разговор со Старком меня в этом никак не переубедил. Если вдуматься задним числом, то мои стычки с юристами были почти все без исключения негативны. Может, я еще недостаточно их на своем веку перевидал. А может, наоборот, предостаточно.

Уличная дверь в серое здание была не заперта, и снизу на верхние этажи вели щербатые ступени узкого лестничного прохода. Вдоль желтой стенки на уровне плеча тянулся грязноватый след от бесчисленных макинтошей, плащей и пальто, монотонно тершихся об эту стену из года в год. Чем выше я поднимался, тем ощутимей становился першистый, с оттенком плесени запах старых лежалых бумаг с наслоениями пыли, медленно истлевающих ковров и вязких дел, тянущихся десятилетиями. Прямо по Диккенсу. Перенесись сейчас тяжбы «Джарндис и Джарндис» сюда через Атлантику, они бы вмиг оказались в знакомом окружении крючкотворов из «Элдрич и партнеры».

На первой площадке меня встретила дверь с табличкой «ТУАЛЕТ»; выше на второй находилась дверь с матовым стеклом и названием фирмы. Я тронулся дальше, бдительно поглядывая под ноги на не внушающий надежды ковер (кто знает, сколько гвоздиков его еще удерживает). Справа в полумрак очередного этажа вел еще один пролет. Ковер там истерт был меньше, хотя толку-то.

Прежде чем войти, я учтиво постучался в дверное стекло (вышло несколько жеманно, по-старосветски). Не услышав ответа, открыл дверь и зашел. Слева от входа находилась деревянная конторка, за ней большой стол, а за столом объемистая женщина с черными волосами, неопрятно уложенными на манер шарика мороженого над стаканчиком. На женщине были зеленющая блузка с горжеткой и бусы из тронутого желтизной фальшивого жемчуга. Как и все в этом помещении, женщина выглядела старой, но возраст не скрывал ее любви к косметике и краске для волос, хотя уже и лишал сноровки, необходимой, чтобы и первое, и второе после наложения смотрелось актом хотя бы тщеславия, а не вандализма. Во рту у нее дымилась сигарета. При таких залежах бумаги вокруг подобная бравада казалась поистине самоубийством с примесью восхитительного пренебрежения к закону, завидного даже для работника адвокатской конторы.

— Чем могу? — осведомилась секретарша голосом придушенной собачки, высоким и сипловатым.

— Мне бы к мистеру Элдричу.

— Старшему, младшему?

— Да к обоим.

— Старший помер.

— Тогда к младшему.

— А младший занят. Новых клиентов не принимает. И так с ног валимся.

Я попытался представить, как такую можно не то что повалить, а хотя бы поднять на эти самые ноги. Представить не получалось. На стене за женщиной висела фотография, выцветшая так, что различалось разве что дерево в углу. Стены в конторе были желтые, как и на лестнице, но за десятки лет неустанного курения понуро побурели. Потолок когда-то, вероятно, был белым, но держать насчет этого пари взялся б разве что глупец. И везде громоздились кипы бумаг: на ковре, на столе у секретарши, еще на одной столешнице по соседству, на конторке, на паре старых стульев с прямыми спинками, которые раньше, по всей видимости, предлагались клиентам, но потом пошли на более насущные нужды хранения; наконец, на стеллажах во всю стену, натужно прогибающихся под этой тяжестью. Будь здесь какая-то возможность хранить бумаги на потолке, их бы, вероятно, складировали и там. И ни одна из бумаг, если приглядеться, не сказать чтобы меняла свое место с той поры, как вышли из моды гусиные перья.

— Я с вопросом по вашему, должно быть, клиенту, — заметил я. — Звать его Меррик.

Женщина покосилась, щурясь сквозь слоистый сигаретный дым.

— Меррик? Что-то ни о чем не говорит.

— Он водит автомобиль, зарегистрированный на вашу фирму.

— Откуда вы знаете, что именно на нашу?

— Ну как. Вначале из-за отсутствия бумаг сказать было сложно, но затем вот выяснилось.

И без того прищуренные глаза чуть сузились. Я назвал ей номер машины.

— Меррик, — повторил я и, кивнув на телефон, добавил: — Вы, может, позвоните тому, который не умер?

— Присядьте, — сказала на это секретарша.

Я огляделся.

— Да тут негде.

Она было улыбнулась, но раздумала: не ровен час, шпаклевка потрескается.

— Ну тогда прислонитесь к чему-нибудь.

Я вздохнул. Вот вам еще одно доказательство — если таковые требуются — что не все толстяки весельчаки. Не верите — спросите у Санты-Клауса.

Женщина сняла трубку с бежевого телефона и набрала номер.

— Звать? — спросила она попутно.

— Чарли. Чарли Паркер.

— Как певца?

— Саксофониста.

— Да кто их там разберет. Документ какой-нибудь есть?

Я показал удостоверение. Она посмотрела неприязненно, как будто бы я вынул, извините, член и стал им что-нибудь выделывать.

— Фото старое, — заметила она.

— Ну так все со временем старится, — отозвался я. — Не могу ж я вечно оставаться молодым-красивым.

В ожидании ответа секретарша постукивала по столу ногтями. Ногти были окрашены в розовый цвет. У меня от него невольно заныли зубы.

— А он точно был не певец?

— Стопроцентно.

— Н-да. А кто тогда пел? Он еще из окна упал.

— Чет Бейкер.

— Вот как.

Она продолжала постукивать по столу.

— А вам нравится Чет Бейкер? — спросил я. Похоже, у нас завязывалось знакомство.

— Нет.

Или не завязывалось. Уф-ф, где-то наверху сняли трубку.

— Мистер Элдрич, тут у нас… — женщина сделала драматичную паузу, — тут у нас к вам джентльмен. Хочет поговорить. Спрашивает насчет какого-то мистера Меррика.

Она выслушала ответ, сопровождая его кивками. Теперь вид у секретарши был еще более недовольный, чем до звонка наверх. Она-то, видимо, рассчитывала, что ей прикажут гнать меня взашей.

— Ладно, поднимайтесь. Вторая дверь наверху.

— Круто, — сказал я.

— И чтоб сразу назад.

Я оставил ее, эдакую раздобревшую Жанну д’Арк перед сожжением, и отправился на верхний этаж. Вторая дверь там была уже открыта, и в проеме меня ждал старичок лет семидесяти, а то и больше. Несмотря на возраст, волосы все еще в основном при нем, свои или чужие. Одет он был в серые полосатые брюки и черный пиджак, из-под которого проглядывали белая рубашка и серая жилетка в крапинку, с галстуком черного шелка. Вид у старичка слегка недовольный, как у гробовщика, у которого буквально из-под носа увели завидный труп. Сам старичок словно подернут патиной из пыли, перхоти и бумажных волокон (в основном волокон). С его морщинами и жухлостью он будто сам сделан из бумаги, которая постепенно крошилась, распадалась под прессом лет, проведенных на службе буквы закона.

Приветственно протянув сухонькую руку, он выдавил улыбку — можно сказать, ключи от города в сравнении с тем, как меня встретила его секретарша.

— Томас Элдрич, — представился он. — Прошу покорно.

Кабинетик у него был малюсенький. Здесь тоже громоздились бумаги, но не в таком количестве. Кое-что даже разобрано и расставлено в алфавитном порядке по папкам на полках, с аккуратным указанием дат, уводивших далеко в прошлое. Впустив меня, старичок прикрыл дверь и дождался, пока я сяду, после чего сам сел за свой стол.

— Ну, — сказал он, сведя перед собой ладони домиком, — что там у вас насчет мистера Меррика?

— Вы его знаете?

— Немного слышал. Машину мы ему выделили по просьбе одного из наших клиентов.

— Можно узнать кого?

— К сожалению, сказать не могу. У мистера Меррика какие-то неприятности?

— Боюсь, он прямиком к ним движется. Меня наняла женщина, которая, судя по всему, привлекла его внимание. Он всюду ее преследует. Недавно окно у нее в доме высадил.

Юрист сочувственно поцокал языком:

— Ай-ай-ай. А в полицию она сообщала?

— Да, сообщала.

— А мы что-то оттуда не слышали. Уж такого-то рода жалоба наверняка бы уже до нас дошла.

— Полиция с ним еще не разговаривала. Это сделал я. А кроме того, запомнил номер его автомобиля и так вышел на вашу фирму.

— Очень изобретательно с вашей стороны. И вот теперь, вместо того чтобы информировать полицию, вы находитесь здесь. Осмелюсь спросить зачем?

— Дама, о которой идет речь, не уверена, что полиция может ей помочь.

— А вы можете, — прозвучало не как вопрос, а скорее как утверждение, и у меня возникло нелегкое чувство, что Элдрич уже знает, кто я, причем знал еще до того, как меня ему назвала секретарша. Тем не менее фразу я воспринял как вопрос.

— По крайней мере, пытаюсь. Если ситуация усугубится, то нам, возможно, и вправду придется задействовать полицию, что, мне кажется, может не лучшим образом сказаться на вас и на вашем клиенте.

— Ни мы, ни наш клиент ответственности за действия мистера Меррика не несут, даже если то, что вы говорите, соответствует действительности.

— Полиция может отнестись к этому иначе, если вы действуете как его личная служба аренды машин.

— И они получат точно такой же ответ, какой я только что дал вам. Мы всего лишь по просьбе клиента предоставили ему машину, ничего более.

— И вы ничего не можете мне о Меррике рассказать?

— Ничего. Как я уже сказал, мне известно о нем крайне мало.

— Ну хотя бы по имени вы его знаете?

Элдрич помолчал, глядя на меня с озорной хитрецой. До меня вдруг дошло, что ему, вероятно, все это доставляет удовольствие.

— По-моему, Фрэнк.

— Вам не кажется, что этот Фрэнк какое-то время провел в тюрьме?

— Не могу точно сказать.

— Что-то, о чем вас ни спроси, вы все не можете сказать.

— Я, видите ли, юрист, а следовательно, мои клиенты ожидают от меня определенной степени осторожности. В противном случае я бы не оставался в своей профессии столь длительное время. Если то, о чем вы говорите, правда, о поступках мистера Меррика остается только сожалеть. Возможно, если б ваша клиентка села и обсудила с ним этот вопрос, ситуация разрешилась бы к удовлетворению обеих сторон, поскольку, я полагаю, мистер Меррик считает, что она способна оказать ему кое-какую помощь.

— Иными словами, если она расскажет ему о том, что он желает знать, то он уйдет?

— Было бы логично это предположить. А она что-то знает?

На его вопрос я не клюнул. Старик бросал мне наживку, а где наживка, там внутри непременно крючок.

— Похоже, он так считает.

— В таком случае это естественным образом решает вопрос. Я уверен, что мистер Меррик — человек благоразумный.

Весь наш разговор Элдрич держался невероятно спокойно. Шевелился один лишь рот; глаза и те следили за происходящим, казалось, с легкой сонливостью. На слове же «благоразумный» он тонко улыбнулся, вкладывая в него смысл, полностью противоположный исконному значению этого слова.

— Мистер Элдрич, а вы сами когда-нибудь встречались с Мерриком?

— Имел такое удовольствие.

— Впечатление такое, что он кипит от гнева.

— Быть может, у него есть на это основания.

— Судя по тому, что вы не спрашиваете имя женщины, на которую я работаю, вы его, видимо, уже знаете. Из чего можно сделать вывод, что Меррик поддерживает с вами контакт.

— Да, я разговаривал с мистером Мерриком.

— Он тоже ваш клиент?

— Был, в каком-то смысле. Мы в некоем вопросе действовали от его имени. Но это уже в прошлом.

— А теперь вы помогаете ему, потому что вас об этом попросил кто-то еще из ваших клиентов?

— Можно так сказать.

— Мистер Элдрич, а почему ваш клиент интересуется Дэниелом Клэем?

— Интереса к Дэниелу Клэю у моего клиента нет.

— Я вам не верю.

— Я не буду вам лгать, мистер Паркер. Если по какой-то причине я не могу ответить на вопрос, я вам так и скажу, но лгать не буду. Повторяю еще раз: насколько мне известно, интереса к Дэниелу Клэю мой клиент не испытывает. Вопросы у мистера Меррика сугубо свои.

— А его дочь? Она вашего клиента интересует?

Юрист, похоже, собирался кивнуть, но передумал; впрочем, было достаточно уже и его молчания.

— Затрудняюсь с ответом. Это вам надо обсуждать с мистером Мерриком.

У меня засвербело в носу, как будто в моих ноздрях оседали частицы бумаги и пыли, а кабинет Элдрича незаметно вбирал меня, превращая в часть своего интерьера. Представьте: проходят годы, кто-нибудь случайно заходит и видит, как мы с Элдричем по-прежнему сидим здесь и препираемся, перебрасываясь вопросами и ответами, а сами уже как мхом поросли какой-то белой субстанцией и все стираемся, стираемся в пыль, в прах.

— Вы хотели бы знать, о чем я думаю, мистер Элдрич?

— О чем же, мистер Паркер?

— Я думаю, что Меррик — опасный человек, и кто-то специально наслал его на мою клиентку. Тот, кто это сделал, вам известен, а потому, быть может, вы передадите ему мои слова. Так вот скажите ему или ей, что я мастер своего дела, и если что-нибудь случится с женщиной, которую я вызвался оберегать, то я обязательно сюда вернусь и за случившееся кто-то ответит. Я ясно изъясняюсь?

Выражение лица у Элдрича не изменилось. Он все так же улыбался благостной, безмятежной улыбкой сморщенного бодхисатвы.

— Замечательно, мистер Паркер, — сказал он. — Я всего лишь наблюдатель и ничего более, но у меня складывается впечатление, что вы заняли в отношении мистера Меррика позицию противостояния. Если б вы не были так настроены на конфронтацию, то вы бы, быть может, заметили, что у вас с ним гораздо больше общего, чем вы думаете. Может статься, что и у него, и у вас есть некоторые общие цели.

— У меня нет цели, помимо той, чтобы вверенная мне женщина находилась в безопасности.

— О нет, мистер Паркер, я так не думаю. Вы мыслите о частном, а не об общем. А ведь мистер Меррик, как и вы, может руководствоваться мотивом некой справедливости.

— Справедливости для себя или для кого-то еще?

— А вы сами не пробовали его спросить?

— Что-то не очень получилось.

— А если без револьвера за поясом?

Вон оно что. Оказывается, Меррик с ним недавно разговаривал. Иначе откуда бы Элдрич знал о моем с ним столкновении, да и о пистолете?

— Знаете, — сказал я, — не хотелось бы мне встречаться с Мерриком, не держа при этом пальца на курке.

— Разумеется, вам решать. Ну а теперь, коли уж нам больше не о чем…

Он встал и, подойдя, открыл дверь. Аудиенция была определенно закончена. Элдрич еще раз протянул для пожатия руку.

— Спасибо за доставленное удовольствие, — сказал он чопорно и, как ни странно, в буквальном смысле. — Рад, что наконец-то выдался случай с вами познакомиться. Я о вас так много слышал.

— А ваш клиент к вашим словам присоединяется? — спросил я.

На секунду его улыбка, хрупкая, как ваза на краю стола, накренилась и готова была вдребезги разбиться. Он вовремя подхватил ее и таким образом спас, но мне этой паузы оказалось достаточно. Элдрич хотел что-то сказать, но я ответил вместо него:

— Позвольте угадать. Вы… затрудняетесь с ответом?

— Точно, — кивнул он. — В утешение могу лишь добавить, что когда-нибудь, со временем, вы с ним, вероятно, опять повстречаетесь.

— Что значит «опять»?

Но дверь уже закрылась, отсекая, меня от Томаса Элдрича с его осведомленностью так же надежно, как дверь в склеп, где он остался погребенным заодно со всеми своими кипами бумаг, чахоточной пылью и секретами.

Глава 9

Мое чувство внутреннего благоденствия визит к Томасу Элдричу вряд ли улучшил, хотя теперь я по крайней мере знал, как Меррика звать по имени. Осторожненько, бочком, но Элдрич не стал отрицать и то, что Меррик мог отбывать срок, а это значит, что где-то в этой системе наверняка таится сундук с костями, готовыми рано или поздно загромыхать. А вот от намека Элдрича, что я знаю его клиента, становилось не по себе. В прошлом у меня скопилось достаточно призраков, причем таких, пробуждение которых — хотя бы одного — восторга у меня явно не вызывало. Уж это точно.

У «Бель Эйр» — придорожной закусочной на Первом шоссе — я остановился на кофе с сэндвичем (надо отдать должное: уж чего, а мест, где можно подкрепиться, вдоль этой магистрали с избытком). На своем всегдашнем месте «Бель Эйр» успешно держался вот уже больше полувека — и сама закусочная, и массивный старый знак с надписью «Дайнер» (буквы внаклонку, от руки, начертанные еще в пятидесятые) на пятнадцатиметровом столбе. Нынешний владелец «Бель Эйр» — парень по имени Гарри Каллас — говорят, унаследовал это место от своего отца. Внутри вас встречали винно-бордового цвета виниловые отгородки и в тон им стульчаки у прилавка, а кафельный пол — белое с серым — мог определенно похвастаться обилием ног, непрерывно топтавших и щербативших его на протяжении целых поколений. Шел слух, что дайнер скоро закроется на ремонт, что было, увы, печально, но необходимо. В дальнюю стену здесь встроен телевизор, но его никто не смотрел. Шумела кухня, гомонили официантки, добавлял шуму и контингент из рабочих-строителей и местных, наперебой заказывающих свой типовой «блу плейт спешл».

Я доканчивал вторую кружку кофе, когда раздался звонок. От Меррика. Голос я узнал сразу, хотя номера на дисплее не высветилось.

— А ты умный, сучара, — послышалось в трубке.

— Это комплимент? Если да, то приемчики твои надо бы подновить. А то поржавели немного, пока ты в жестянке отсиживал.

— Не подкапывай. Юрист тебе на дух ничего не сказал.

Понятное дело, Элдрич кое-кому позвонил. Интересно, кто связался непосредственно с Фрэнком. Юрист? Клиент?

— Хочешь сказать, если я подниму систему, то ничего там про тебя не найду?

— Хоть заищись. Хотя так просто я тебе этого не дам.

Переждав гулкий удар сердца, я решился на следующий вопрос (была не была):

— Фрэнк, как звать ту девочку на фото?

В ответ тишина.

— Ты же во всем этом из-за нее, разве не так? Она из детей, которых показывали Дэниелу Клэю? Она твоя дочь? Назови мне ее имя, Фрэнк. Назови имя, и, может, я смогу тебе помочь.

Когда Меррик заговорил снова, голос его изменился. В нем теперь чувствовалась спокойная, но поистине смертельная угроза, и было исчерпывающе ясно, что человек этот не только способен на убийство, но и что за плечами у него их уже не одно, а упоминание девочки уже само собой означает пересечение роковой черты.

— Послушай, ты, — сказал он. — Я уже сказал: мои дела — это мои дела. Я давал тебе время на то, чтобы ты убедил свою дамочку не играть в прятки, а не для того, чтобы ты ходил и совал нос в вопросы, которые тебя не касаются. Так что иди-ка туда, откуда пришел, и все из нее выжми.

— А иначе что? Ведь как пить дать тот, кто позвонил тебе после моего визита к Элдричу, сказал тебе поубавить обороты. А ты все допекаешь Ребекку Клэй, или уж друзья тебя так науськивают. Смотри, Фрэнк, так и обратно в жестянку загреметь недолго, и что в этом хорошего тебе и остальным?

— Ты теряешь время, — перебил он. — Думаешь, я с тобой шутки шучу насчет поставленного срока?

— Я продвигаюсь, — слукавил я. — К завтрашнему дню что-нибудь для тебя будет.

— Сутки, ни часом больше, — обозначил он. — Это все, что у тебя осталось, и это еще по-божески. Скажу кое-что еще: вам с дамочкой следует начать беспокоиться на случай, если я вдруг разбуянюсь. Пока меня от этого удерживает лишь одно, помимо общей доброты характера.

Он ушел со связи. Я рассчитался за еду, недопитый кофе оставив сиротливо остывать. Засиживаться за ним оказалось вдруг непозволительной роскошью по времени.

Следующий мой визит был к Джерри Лежеру, бывшему мужу Ребекки Клэй. Я прозвонился в «Э Секьюр», где мне сказали, что Лежер сейчас на выезде в Вестбруке вместе с Рэймоном Лэнгом. Немножко умащивания с вкрадчивой обаятельностью, и секретарша указала, как туда проехать.

Фургон с логотипом я обнаружил возле промышленного пустыря — сплошь вывороченная грязь и вроде как брошенные производственные помещения, а между ними широкая колея от бульдозера. Непонятно, то ли это недостроенный объект, то ли бросовая территория. Скорее всего, долгострой: строительство прекращено на паре не до конца возведенных коробок, и стальные опоры торчат теперь из бетона, как обрубки каких-нибудь циклопических конечностей. Лужи стоялой воды пахли бензином и отходами, картину довершала молчаливо лежащая на боку проржавленная бетономешалка, сквозь которую уже успели прорасти кустья вездесущих сорняков.

Открыт был лишь двухэтажный пакгауз, внутри которого на совершенно пустом втором этаже я застал двоих человек. Они стояли на коленях перед расстеленным по полу чертежом. Это здание было хотя бы достроено, а свежие решетки защищали его окна от хулиганских камней. Я постучал по стальной двери, и те двое одновременно подняли головы.

— Заблудились? — спросил один, крепкий и рослый, лет на пять старше меня и с катастрофически лысеющей макушкой (он пытался это скрыть, подрезая вокруг нее волосы, — занятие детски-мелкое и к тому же обреченное на неудачу). Надо сказать, что при виде лысеющих мужчин моего возраста я всегда испытываю секундный прилив неизъяснимой сочувственности. В самом деле, можно быть пупом земли, владельцем дюжины компаний и вместе с тем, стоя по утрам перед зеркалом, с нежной грустью сокрушаться: «Эх, мне б сейчас мои волосы — что угодно бы отдал».

— Я, вообще-то, к Джерри Лежеру.

На это откликнулся второй — седовласый, с румяными щеками. Ребекка лет на шесть-семь моложе меня, а этот на все десять-пятнадцать старше; уже грузноват, с брылями. Большая квадратная голова несколько великовата для туловища, а рот поджат, как у брюзги, умело находящего причину хмуриться на что угодно: женщину ли, детей, современную музыку или погоду. Одет он в клетчатую рубаху, заправленную в старые джинсы, и грязные башмаки со шнурками не в масть. Ребекка была довольно симпатичной. Разумеется, любимых выбирают в основном по сердцу, и выбор этот не всегда совпадает с внешностью, но союз — неважно, что скоротечный, — домов Клэев и Лежеров наглядно демонстрировал, что иногда внешность может быть откровенным мезальянсом.

— Меня звать Чарли Паркер, — представился я, — частный детектив. Мне бы хотелось с вами поговорить, если у вас есть пара минут.

— Это она вас наняла?

Судя по тону, слово никак не выдавало наличия к «ней» высоких чувств.

— Да, это она, если вы имеете в виду вашу бывшую жену. Я на нее работаю.

Лицо у него разгладилось, но лишь чуть-чуть, по крайней мере, из нахмуренности ушла сердитость. Не исключено, что у Лежера вместо Ребекки сейчас трудности с кем-то другим. Впрочем, мимика у него тут же сменилась. В целом про Джерри Лежера можно сказать, что карточный игрок из него никудышный: все мысли написаны на лице. Вот и сейчас тревога у него сменилась облегчением, но тут же соскользнула в беспокойство и забалансировала на грани паники. Причем каждый перепад чувств читался настолько отчетливо, что Джерри походил на какого-нибудь мульт-персонажа, у которого очередной смене эмоций тут же вторит мимика.

— С чего вообще моей жене детектив? — вскинулся он.

— Вот об этом мне и хотелось с вами переговорить. Может, выйдем на минутку?

Лежер глянул на своего напарника, который лишь кивнул и вернулся к чтению чертежа.

С пронзительно синего неба на нас светило солнце, но не грело.

— Ну? — подал он голос.

— Ваша жена наняла меня потому, что ее преследует мужчина.

Я ждал, что лицо Лежера примет сейчас удивленное выражение, но меня постигло разочарование. Вместо этого я увидел хитрую и злобную ухмылку, совсем как у опереточного злодея.

— Один из бойфрендов, что ли? — спросил он.

— А у нее есть бойфренды?

Лежер пожал плечами:

— Да она вообще шлюха. Не знаю, как их там шлюхи называют: е…ри или как.

— Зачем же так сразу: шлюха?

— Да потому что она такая и есть. Водила меня вокруг пальца, пока мы были женаты, а затем лгала. Лгала напропалую. Этот парень, о котором вы говорите, небось какой-нибудь козел, которому она обещала дать, а потом отказала, ну а он взял да окрысился. Вообще дурак я, что женился на бабе из-под чужого мужика, да только ее тогда пожалел. Больше такой ошибки я не допущу. Трахать — пожалуйста, а вот жениться — извините.

Он опять пакостливо осклабился. Я думал, он сейчас игриво пихнет меня в бок или подмигнет — дескать, «мужики мы или кто» — в духе сериала «Монти пайтон»: «Твоя жена, да? Лгунья и шлюха, да? Да они все такие». Но в том-то и дело, что смехом здесь не пахло. Мне вспомнились недавний вопрос Лежера («это она вас наняла?») и облегчение на его лице, когда выяснилось, что я пришел от его бывшей жены. Что же ты такое натворил, Джерри? Кому досадил настолько, что ей понадобились услуги частного детектива?

— Не думаю, что этот человек отвергнутый амантей, — заметил я.

Лежер, возможно, хотел прояснить у меня, что значит «амантей», но сладил с этим самостоятельно.

— Он спрашивал насчет отца Ребекки, — продолжил я. — И считает, что Дэниел Клэй, вероятно, все еще жив.

У Лежера в глазах что-то мелькнуло. Словно некий джинн рванулся было из бутылки, но в нее моментально вбили пробку, причем с удвоенной силой.

— Бред, — фыркнул Лежер. — Отец ее мертв. Это каждый знает.

— Каждый?

— Ну, вы понимаете, о чем я, — сказал он, глядя в сторону.

— Но он же пропал без вести, а не умер.

— Да вот она подсуетилась, вынесла вердикт. Хотя мне-то что с того. Деньги в банке есть, да только мне их теперь не видать. А мне б они сейчас ох как пригодились, хотя бы частично.

— Трудные времена?

— А когда они легки для работяги?

— Слова прямо хоть на музыку клади.

— Это уже до меня сделано. Так что не ново.

Спохватившись, что оставил работу, мужчина развернулся на каблуках и посмотрел на пакгауз, явно мечтая поскорее от меня отделаться. Винить его я не мог.

— Так откуда у вас такая уверенность, что Дэниел Клэй мертв? — спросил я.

— Не нравится мне ваш тон, — отозвался он, невольно сжимая кулаки. Поймав себя на этом, он растопырил пальцы и неловко отер их о швы джинсов.

— Тон обычный. Я просто обратил внимание, с какой уверенностью вы утверждаете, что он не вернется.

— Хм, а разве он только вчера ушел? Его вот уже шесть лет как никто не видел, и насколько я слышал, исчез он буквально в том, что на нем было. Даже бельишка с собой не прихватил.

— А бывшая жена вам об этом рассказывала?

— Даже если и нет, в газетах все было написано. Так что не секрет.

— Вы с ней познакомились уже после того, как ее отец пропал?

— Да, спустя какое-то время. Сошлись, но только на полгода той жизни и хватило. Я понял, что она за моей спиной водит шашни с другими мужиками, ну и послал ее подобру-поздорову.

Эта исповедь его не смущала. Обычно мужчины, обсуждая неверность своих жен или подруг, проявляют несколько большую стеснительность, чем сейчас Лежер, свои прежние отношения вспоминая со стойким креном на измену, предательство. Заботит их и то, кому именно они выдают свои секреты, потому что более всего их при этом беспокоит, как бы ответственность в итоге не переложили на них самих, не заклеймили в том, что именно из-за них женщины были вынуждены искать удовольствия на стороне, а они не смогли их удовлетворить и как следствие удержать. Причем мужчины склонны рассматривать все это через искаженную призму секса. Я знал женщин, которые гуляли из желания, но больше мне известно таких, которые изменяли из-за того тепла, любви и внимания, которые они не получали дома. Мужчины секс по большей части испрашивали. Женщины его выторговывали.

— Я, понятно, тоже не без грешка, — рассказывал Лежер, — да и какой мужик без этого. У нее все было, все что нужно. И поступать так, как она поступила, не было никакой надобности. А она взяла и вышвырнула меня из дома, стоило мне высказать слово против ее поведения. Так что говорю еще раз: шлюха она. Стоит им дойти до определенного возраста, и всё, они тут же в них превращаются. Но, вместо того чтобы это признать, она на меня же еще и напустилась. Сказала, что это я во всем виноват, а не она. Сука.

Не знаю, мое ли это дело, но версия супружеских трудностей Ребекки Клэй весьма отличалась от изложения ее бывшего мужа. Лежер заявлял, что это он пострадавшая сторона, и несмотря на то, что история Ребекки Клэй звучала все же более убедительно, это могло быть оттого, что на Джерри Лежера у меня попросту аллергия. Хотя врать ему было не о чем. Во всей истории он представал в невыгодном свете, и в горечи его чувств не приходилось сомневаться. Где-то в его рассказе звучала и доля правды, как бы искаженно она в его подаче ни представала.

— Мистер Лежер, а вы никогда не слышали о человеке по имени Фрэнк Меррик? — спросил я.

— Да что-то нет, — прикинул он. — Меррик, вы говорите? Нет, ни о чем не говорит. Это тот парень, который ее донимает?

— Да, он.

Мужчина снова отвернулся. Лица его я не видел, но поза сменилась, как будто он напрягся в предвкушении удара.

— Нет, — повторил он. — Не знаю, о ком вы.

— Странно, — заметил я.

— Что именно?

— А он, похоже, вас знает.

Все его внимание теперь сосредоточилось на мне. Он даже не пытался скрыть своего смятения.

— Что вы имеете в виду?

— Именно он сказал мне устроить с вами разговор. Сказал, что вы, возможно, знаете, отчего он ищет Дэниела Клэя.

— Да ну, быть того не может. Я вам говорю, Клэй мертв. Такие, как он, не пропадают с лица земли с тем лишь, чтоб потом как ни в чем не бывало возникнуть в другом месте под чужим именем. Он умер. Даже если и нет, то на связь со мной ему никак не выйти. Я его и не видел сроду.

— Тот человек, Меррик, считал, что ваша жена могла обмолвиться вам о вещах, которые скрывала от властей.

— Он ошибается, — выдохнул Лежер запальчиво. — Она ничего мне не говорила. Даже толком о нем не заговаривала.

— Вам это не казалось странным?

— Нет. А что тут странного? Она, наоборот, хотела его забыть. Одни напасти от всех этих разговоров.

— А не могла она, в случае если он все-таки жив, находиться с ним в контакте без вашего ведома?

— Знаете, — не выдержал Лежер, — мне кажется, у нее на это ума не хватит. Как увидите его, так ему и передайте.

— Вообще он говорил о вас так, что у вас, вероятно, есть возможность передать это ему лично.

Такая перспектива Лежера явно не прельщала. Он сплюнул на землю и, чтобы как-то себя занять, стал растирать плевок по сухой грязи.

— Да, вот еще что, мистер Лежер: а что такое «Проект»?

Если человека можно обратить в соляной столп словом, то это как раз тот случай.

— Где вы это слышали?

Слова сорвались почти неосознанно; было видно, что он о них уже жалеет, но ведь слово не воробушек. Гнева уже не было; он испарился, вытеснился чем-то похожим на изумление. Лежер тряс головой, словно не веря своим ушам.

— Да какая разница где, — сказал я. — Просто хотелось бы знать, что это есть или было.

— Это он сказал, да? Меррик? — Воинственный настрой, похоже, возвращался. — Да ты кто такой, а? Приходит тут, докапывается, говорит о ком-то, кого я знать не знаю, выслушивает всякую хрень от всяких там сук вроде моей бывшей. Ты чё вообще нарываешься?

Правой рукой он жестко пихнул меня в грудь. Я отступил на шаг, он же стал надвигаться. Видно было, что он готовится к следующему удару, на этот раз покрепче и повыше предыдущего. Я приподнял руки в увещевающем жесте, правую ногу выставив чуть впереди левой.

— Я вот сейчас тебя научу…

Договорить он не успел: сместив вес, я двинул его в живот ударом, каким распахивают двери. Сила толчка выбила из его тела весь воздух, и он плашмя опрокинулся на грязь, где и остался лежать, схватившись руками за живот.

— Ублюдок, б…, — с искаженным лицом сипел он сквозь боль. — Убью сейчас нах-х…

— «Проект», мистер Лежер, — напомнил я, стоя сверху, — что это все-таки такое?

— На х… пшел, — доносилось снизу сквозь стиснутые зубы. — Не знаю, что ты такое несешь.

Я вынул из бумажника визитку и обронил на него. В дверях пакгауза появился его напарник, да не с пустыми руками, а с ломиком. Я предостерегающе поднял палец, и Лэнг приостановился.

— Ладно, продолжим разговор в другой раз. У вас пока есть время поразмыслить о Меррике и о том, что он сказал. Так или иначе, вам придется обо всем рассказать одному из нас, хотите вы того или нет.

Я пошел обратно к машине. Слышно было, как Лежер поднимается на ноги. Он меня окликнул. Я обернулся. Лэнг в дверях пакгауза спрашивал напарника насчет самочувствия, но тот его игнорировал. Выражение лица у него опять изменилось. По-прежнему красная и одышечная, физиономия теперь поигрывала улыбочкой, полной низменного коварства.

— Чё, думаешь, ты такой умный, да? — пел он. — Такой крутой? Будешь лезть куда не просят — увидишь, что сталось с еще одним, который тут тоже насчет Клэя выспрашивал. Такой же, как ты, частный хер.

Слово «хер» он произнес с особым чувством.

— И знаешь что? — не унимался Лежер. — Он теперь в том же, б…, месте, что и Дэниел Клэй, вот что. В одном каком-то месте ямка в земле с Дэниелом, б…, Клэем, а рядом еще одна дырка, и в ней тот гребаный вездесуй догнивает. Так что давай, рви жопу, выспрашивай насчет Клэя и его «проектов». Места еще на одного у них завсегда найдется. Ямку выкопать нет проблем, а с трупом-то ее и забрасывать легче: земли меньше надо.

Я тронулся к нему, не без удовольствия подметив, что он отступил на шаг.

— Ну опять вы за свое, — сказал я. — Я вас человеческим языком спрашиваю: откуда у вас такая уверенность, что Дэниела Клэя нет в живых?

— Не о чем нам разговаривать.

— А кто был тот детектив? Кто его нанял?

— Да пошел. Ты, — разделил он фразу с некоторой медлительностью. В язвительной ухмылке промелькнул оттенок горечи. — Хочешь знать, кто его нанял? Да она же его и наняла, эта сука, так же как и тебя. Тоже с ним трахалась. По ней же видно, я это нюхом чую. Она и тебе небось тем же платит, так что не думай, что ты первый. Он вот тоже все эти вопросы задавал: что стряслось с Клэем, да что там за «проекты» и что она мне сказала или не сказала. Вот и ты такой же, и по его дорожке пойдешь. Потому что так происходит со всеми, кто начинает про Дэниела Клэя расспрашивать. — Он щелкнул пальцами. — Исчезают они, понимаешь? — Он взялся отряхивать джинсы, уже без прежней агрессивности (адреналин, видимо, уже выплеснулся). На секунду перед Лежером будто проглянула его будущность, да такая, что ему тревожно взгрустнулось. — Ис-че-за-ют…

Глава 10

По возвращении домой я связался с Джеки Гарнером. Он с некоторой даже разочарованностью сказал, что все тихо. То же самое по телефону подтвердила Ребекка. Меррика было не видно, не слышно. Похоже, слово свое и дистанцию он держал (телефонный звонок не в счет).

Ребекка находилась у себя в офисе, и я подъехал к ней для разговора, по прибытии чуть махнув издали бдящему Джеки. Мы заказали себе кофе на маленьком рыночке за риелторской конторой и пристроились там за единственным столиком. Проезжающие мимо таксисты поглядывали на нас с любопытством. Для пикника на пленэре и впрямь холодновато, но мне хотелось пообщаться с Ребеккой по свежим следам разговора с ее экс-супругом. Пора провентилировать промежуточные итоги.

— Он так сказал?! — Ребекка Клэй, когда я передал ей содержание нашей с Лежером беседы, выглядела неподдельно шокированной. — Но ведь это все… ложь, от начала до конца! Я никогда ему не изменяла, ни разу! Мы совсем не из-за этого с ним расстались.

— Я не утверждаю, что он говорил правду, но в словах его чувствовалась искренняя горечь.

— Он хотел денег. И не получил.

— По-вашему, он женился на вас из-за них? Из-за денег?

— Ну не по любви же.

— А вы? Вы-то из-за чего?

Ребекка неловко шевельнулась на стуле, физически выдавая дискомфорт от задетой темы. Вид у нее был еще более истомленный и осунувшийся, чем при первой нашей встрече. Еще немного, и при таком напряжении что-то внутри нее может не выдержать, надломиться.

— Я уже частично вам рассказывала, — устало начала она. — После того как исчез отец, я — осталась совершенно одна. Словно пария какая-то, из-за всех этих слухов. С Джерри я познакомилась через Рэймона, он устанавливал у отца в доме сигнализацию. Раз в год они приезжают проверить ее исправность, и в тот раз сделать это приехал Джерри, через несколько месяцев после пропажи отца. Видимо, мне было одиноко… в общем, все одно к одному. Поначалу все складывалось нормально. Аховым ухажером он, понятно, никогда не был, но с Дженной ладил, к тому же не лодырничал. И даже по-своему удивлял. Был начитан, разбирался в музыке, кино. Меня подучивал. — Она грустно усмехнулась. — Оглядываюсь назад, и кажется теперь, что я одного папашку поменяла на другого.

— А что было потом?

— Потом мы поженились, как-то наспех, и он переехал ко мне в отцов дом. Пару месяцев все шло прекрасно. Хотя Джерри и тогда уже ныл о деньгах. Для него это всегда являлось ключевой темой. Настоящего рывка у него без них, по его словам, не было. Планов у него было громадье, но до встречи со мной все каких-то несбыточных. И тут он учуял деньги, а их все не было, по крайней мере тех, на которые он мог наложить лапу. И он начал меня этим изводить. Начались раздоры.

Как-то раз вечером я возвращаюсь, а он купает Дженну. Ей тогда было лет шесть или семь. Прежде он этого никогда не делал. Не то чтобы я однозначно ему это запретила или чего еще, а вот как-то по умолчанию: нет, и всё. И вот она стоит голенькая в ванне, а он рядом на коленях, на полу. И ноги босые. И вот это меня почему-то взбесило: босые ноги. Дурь, правда? А вот меня это взбеленило и я на него разоралась, а Дженна расплакалась. Джерри тогда психанул, хлопнул дверью и ушел допоздна. Я, когда он вернулся, пыталась с ним обо всем этом поговорить, но он и так-то был на взводе, да еще принял спиртного, и влепил мне оплеуху. Не сказать чтобы сильно, но оплеухи от мужчин я, знаете ли, терпеть не привыкла. И велела ему убираться. Что он и сделал. Через день-другой приходит весь такой грустный, с извинениями, ну мы на этом и замирились. С Дженны и меня он после этого пылинки сдувал, а я же все никак не могла отделаться от той картины: он, а рядом моя дочь, голая. У него был компьютер, он им иногда пользовался по работе, и я знала к нему пароль; видела, как он однажды в него вошел и показывал что-то там Дженне по Интернету. Зашла я к нему в файлы, а там — батюшки вы мои — полным-полно порнографии. Мужчины, я знаю, иной раз такое посматривают. Может, и женщины некоторые тоже, но у Джерри в компьютере ее столько было… просто ужас.

— Взрослая или детская? — задал я вопрос.

— Взрослая, — ответила она. — Одни взрослые. Тихушничать у меня не получилось, и я выдала ему то, что сделала, и то, что видела. Спросила, нет ли у него каких-то проблем. Вначале он вроде как пристыдился, а затем рассвирепел, да как! Орал, визжал, топал ногами. Вещами начал кидаться. И обзывал, обзывал меня по-всякому, как в этом вашем разговоре. Говорил, что я «запятнана», что мне в радость должно быть, когда ко мне хоть кто-нибудь притрагивается. И другое всякое наговаривал, в том числе про Дженну. Что она, дескать, вся в меня и так же закончит, что яблоко от яблони недалеко падает. Я и решила, что с меня хватит. Тем же вечером он ушел, и на этом все кончилось. Какое-то время он меня донимал через адвоката, пробовал отсудить что-нибудь из имущества. А какое у меня было имущество? Через какое-то время все успокоилось, и ни от него, ни от адвоката я больше ничего не слышала. Развода он не оспаривал. Рад был и тому, что от меня избавился.

Я допил свой кофе. Дул ветер, отчего палые листья летели озорно, как бегущая от дождя детвора. Я знал, что Ребекка говорит мне не все; что есть пикантности, о которых она умалчивает. Хотя сказанного достаточно, чтобы объяснить враждебность Джерри Лежера к своей бывшей жене, — особенно в свете того, что он никак не желал мириться с тем, что вина во всем случившемся лежит только на нем. Правда в их словах была перемешана с неправдой, и Ребекка Клэй изначально была со мной не вполне откровенна. Я продолжал задавать вопросы.

— Со слов Меррика я упомянул вашему бывшему мужу о некоем «Проекте», — сказал я. — Мне показалось, что он, как говорится, слышал звон.

— Может, речь идет о чем-то приватном, чем занимался мой отец, — он всегда проводил какие-то исследования, читал периодику, пытался жить в ногу со своей профессией, — но чтобы Джерри что-то об этом слышал, вряд ли. Они друг друга и не знали; я даже не помню, приходил ли Джерри проверять сигнализацию до того, как не стало отца. Меж собой они не встречались.

Между тем упоминание «Проекта» привело меня к заключительному вопросу, который, надо сказать, беспокоил меня более всего.

— Джерри сказал мне и еще кое-что, — сказал я. — Он говорит, вы уже однажды нанимали частного сыщика для расследования пропажи вашего отца. И что он затем исчез. Это так?

Ребекка Клэй задумчиво скуснула с верхней губы волоконце сухой кожи.

— Вы, наверное, думаете, я вам этим солгала?

— Умалчиванием. Я вас не виню, но хотел бы знать причину.

— Нанять кого-нибудь мне посоветовал Элвин Старк — примерно через полтора года после того, как пропал отец, а полиция решила, что ничего больше поделать не может. Разговор с Элвином я составила из-за беспокойства насчет адвоката Джерри; я не знала, каким образом уберечь имущество отца. Завещания в наличии не было, так что все обещало пойти вверх дном, но Элвин сказал, что в качестве первого шага, если мой отец не объявится, надо будет по прошествии пяти лет официально задекларировать его кончину. А для этого, по мнению Элвина, имело бы смысл нанять кого-нибудь, кто все еще раз прошерстит, чтобы потом судья мог это учесть при оформлении декларации. Денег у меня было не ахти, я тогда только начинала как риелтор. Потому-то, видимо, я и остановилась на человеке, который оказался мне по средствам.

— Кто же это был? — спросил я.

— Звали его Джим Пул, тоже из начинающих. До этого он проделал кое-какую работу для моей подруги — Эйприл, вы ее у меня как-то видели, — она подозревала, что муж у нее ходит налево. Выяснилось, что налево он не ходит, а хаживает тайком в казино — лично я и не знаю, что лучше. Тем не менее работой Джима Эйприл осталась довольна и порекомендовала его мне. Я наняла его и попросила все как следует проверить; может, даже раскрыть что-то новое. Он переговорил примерно с теми же людьми, что и вы, но никаких откровений не выявил. На каком-то этапе он тоже упомянул о некоем проекте, но я, видно, внимания толком не обратила. У отца в порядке вещей было держать за пазухой то какую-нибудь новую статью, то эссе. В идеях и исследованиях он недостатка не испытывал.

И вот недели через две Джим позвонил мне сообщить, что на несколько дней уезжает из города и что, возможно, обратно вернется с какими-то для меня новостями. Ну, я ждала от него звонка, а его так и не последовало. Спустя примерно неделю ко мне нагрянула полиция. О пропаже своего парня их известила подруга Джима, и они начали опрашивать его друзей и клиентов, хотя ни тех, ни других у него особо не было. Мое имя они нашли среди папок в его квартире, но я им ничем помочь не смогла. Куда едет, Джим мне не сказал. Им это пришлось не по нраву, но что я могла сделать? Машину Джима вскоре нашли в Бостоне на одной из долгосрочных парковок возле аэропорта Логана. А в ней обнаружились наркотики — пакет кокаина, кажется; достаточно для предположения, что он мог подпольно заниматься этими делишками. Видимо, они пришли к выводу, что он из-за наркотиков попал в какую-то передрягу — возможно, с поставщиками, — и из-за этого или сбежал, или его убили. Его подруга возразила, что он не из таких и нашел бы способ как-нибудь с ней связаться, даже будучи в бегах, но так этого и не сделал.

— А вы что на этот счет думаете?

— Я после этого перестала разыскивать отца, — только и сказала Ребекка, качнув головой. — Такого ответа достаточно?

— Про Пула вы не сказали мне из опасения, что я раздумаю вам помогать?

— Да.

— Скажите, а ваши отношения с Джимом Пулом были, так сказать, только формальными?

Ребекка возмущенно подскочила, отчего на столик чуть не опрокинулся стаканчик с кофе. Остывшая жидкость сквозь дырочки столешницы закапала на плитку.

— Что за вопрос! Это, наверное, тоже Джерри вам пробросил?

— Он самый. Только прошу вас, сейчас не время для ханжества.

— Джим мне нравился, — сказала она, будто это было ответом на вопрос. — У них с подругой были проблемы. Мы с ним разговаривали по душам, раз или два сидели вместе в баре. Джерри нас как-то там увидел — он когда пил, то иногда мне названивал, просил начать все сначала, — и решил, что Джим перешел ему дорогу, но Джим был моложе и сильнее его. Так что повыясняли на повышенных тонах, разбили бутылку, но до потасовки дело не дошло. Джерри, я думаю, все еще об этом жалеет, спустя даже все это время.

Ребекка огладила юбку своего делового костюма.

— Послушайте, я благодарна за то, что вы сделали, но долго я всего этого уже не вынесу, — жестом она указала на Джеки, словно он символизировал все тяготы ее жизни. — Я хочу, чтобы дочь у меня вернулась домой, а этот Меррик пропал пропадом. Теперь вы узнали о Джиме Пуле, а я, честно говоря, уже и не знаю, надо ли мне дальнейших дознаний насчет моего отца. Мне больше не хочется чувствовать себя перед кем-то виноватой, и вообще ощущение такое, что каждый день мне обходится как два. Очень буду признательна, если мы разберемся со всем как можно быстрее, пусть даже из-за этого придется идти к судье.

Я сказал, что все понимаю и обсужу кое с кем ее варианты, а как только с этим справлюсь, то позвоню и мы пройдемся по ним сообща. Ребекка отправилась к себе в офис собрать вещи, а я поболтал с Джеки Гарнером и рассказал ему о звонке Меррика.

— Что случится, когда срок истечет? — спросил он. — Нам просто ждать, пока он предпримет шаги?

Я сказал ему, что до этого дело не дойдет. И еще, что Ребекки Клэй вряд ли хватит надолго в плане оплаты, а потому в надежде на больший прогресс придется, пожалуй, ввозить подмогу откуда-то еще.

— Подмогу из Нью-Йорка? — сообразил Джеки.

— Не исключено, — не стал спорить я.

— Но если женщина не платит, то как ты собираешься продолжать работать?

— Потому что Меррик не уйдет — неважно, добьется он своего от Ребекки или нет. К тому же ближайшие день-два я собираюсь основательно пройтись по его делянке, а это ему определенно не понравится.

Гарнер посмотрел на меня с задорным огоньком в глазах.

— Ну что ж, коли понадобится рука помощника, дай знать. А то ты мне платишь за всякую скукоту. А за интерес я и бесплатно готов поработать.

Когда я подъехал домой, Уолтер после прогулки с Бобом Джонсоном еще не успел просохнуть от холодной воды и с несказанным блаженством завалился спать к себе в корзину, подальше от холода. До светского раута с Джун Фицпатрик оставалась еще пара часов, и я зашел на сайт «Пресс-Геральд» с целью посмотреть архив того, что можно наскрести насчет исчезновения Дэниела Клэя. Согласно пресс-релизам, заявления о жестоком обращении поступили от ряда детей, которые проходили через руки доктора Клэя. Признаков прямой его замешанности в злодеяниях не просматривалось, но явно подразумевался вопрос, как он мог допустить, чтобы вверенные ему дети, каждый из которых в свое время подвергался насилию, перенесли его, как выяснилось, снова. Клэй от комментариев воздерживался, ограничиваясь словами, что этими утверждениями «крайне удручен» и что в свое время выступит с полномасштабным заявлением, а основной его приоритет сейчас — помочь полиции и социальным службам в их расследовании с целью найти виновных. В защиту Клэя без особого энтузиазма подала голос пара экспертов, указавших, что иной раз требуются месяцы и годы для того, чтобы жертва насилия открыла истинную глубину того, через что ему или ей пришлось пройти. Полиция, и та предпочитала не вешать все обвинения на Клэя, хотя между строк и так читалось, что доктор частично все равно приписывает вину себе. Вообще зрел такой скандал, что сложно было даже представить, как Клэй думает после всего этого продолжать свою практику, неважно даже, чем завершится расследование. Одна из заметок использовала применительно к нему такие эпитеты, как «мрачнолицый», «землистый», «изможденный» и «заплаканный». Рядом с заметкой помещалась фотография Клэя, снятая возле его дома. На ней он стоял худой и согбенный, как какой-нибудь раненый аист.

В одной из статей приводилась цитата детектива Бобби О’Рурка. Насколько мне известно, он по-прежнему значился детективом, хотя работал вне отдела служебных расследований. Я застал его на месте как раз перед уходом, и он согласился в пределах часа встретиться со мной в «Гиэри» за парой пива. Я припарковался на Коммерческой и обнаружил его за столиком в углу; жуя гамбургер, он листал какие-то ксерокопии. В прошлом мы пару раз уже встречались: я помогал ему заполнить недостающие места в деле о портлендском копе по фамилии Бэррон, который при (назовем это так) «насквозь загадочных обстоятельствах» был найден мертвым у себя в ванной. Дело прошлое, но памятное. Работе О’Рурка я не завидовал. Уже то, что он состоял в отделе служебных расследований, говорило о том, что дело свое он знает. К сожалению, работа эта такова, что некоторые из коллег-копов предпочли бы, чтоб лучше уж он с ней не справлялся.

Бобби вытер салфеткой руки, и мы поздоровались.

— Есть будешь? — спросил он.

— Не-а. Через часок-другой на обед иду. Званый.

— В какое-нибудь фешенебельное место?

— Дом Джоэла Хармона.

О’Рурк присвистнул:

— Впечатляет. Значит, будем читать о тебе в колонках светской хроники.

Поговорили немного о ждущем своей публикации годовом отчете отдела. Все как обычно, жалобы в основном о применении силы и действии полицейских транспортных средств. И жалобщики примерно те же самые: в основном молодые мужчины, а под применением силы подразумевается в основном пресечение драк. При этом копы для подавления дерущихся использовали только руки, а контингент драчунов был в основном белый и до тридцати лет, то есть граждане старших возрастных групп и игроки «Гарлем глобтроттерс» кутузку миновали. И дольше, чем на двое суток, никто из жалобщиков там не засиживался. В целом для отдела служебных расследований этот год выдался сравнительно неплохим. Тем временем у полиции Портленда появился новый шеф. Старый в начале года сдал полномочия, и городской совет взялся рассматривать двоих кандидатов — один белый и местный, второй черный и с юга. Проголосуй совет за южанина, это как пить дать ознаменовалось бы удвоением темнокожего полицейского состава, поэтому остановились на выходце из местных. Решение неплохое, хотя лидеры некоторых меньшинств до сих пор выражали недовольство. Тем временем прежний шеф думал податься в губернаторы.

О’Рурк, прихлебывая светлый «биттер», доел свой гамбургер. Парень он подтянутый, в хорошей форме, на которой не сказывались никакие гамбургеры с пивом, со всеми их калориями.

— Итак, Дэниел Клэй, — обозначил он переход к теме.

— Ты его помнишь?

— Само дело помню, а что подзабыл, освежил, прежде чем идти сюда. Клэя до исчезновения видел только два раза, так что здесь сведения мои ограничены.

— Как он тебе показался в целом?

— Произошедшее его, похоже, действительно глубоко потрясло. Он был просто в шоке. А на своих подопечных ссылался как на «ребятишек». В расследовании мы участвовали вместе с полицией штата, шерифами, местными копами, социальными службами. Остальное ты, наверное, уже знаешь: за истекший период времени всплыл ряд сопоставимых соответствий в других делах, и ряд тех дел можно вывести обратно к Клэю.

— Ты считаешь совпадением, что Клэй работал с теми детьми?

— Нет ничего, что говорило бы об обратном. Некоторые из детей были особенно уязвимы. Их насильничали уже до того, и большинство из них находилось на самых ранних стадиях терапии и реабилитации. Они еще не выговорились и о первых случаях насилия, а тут начинались следующие.

— До поимки дело хоть раз доходило?

— Нет. Вот, скажем, девочка тринадцати лет: в три часа ночи нашли ее блуждающей в поле у Скоухегана. Босая, в крови, одежда вся изорвана, белья нет. Состояние, близкое к истерике, бормотала что-то невнятное насчет каких-то людей и птиц. Полная дезориентация — не помнила, ни где ее удерживали, ни с какого направления она пришла, но четко помнила детали: трое человек, все в масках, насиловали ее по очереди в какой-то пустой, без мебели, комнате в доме. Взяли образцы ДНК — сплошная мешанина. Установить удалось лишь пару образцов, но таких в базе данных не оказалось. С год назад попробовали заново поднять одно тупиковое дело, но опять по нулям. В общем, хвастаться нечем. Могли бы, наверное, и лучше, но не знаем как.

— А что с детьми?

— Я их всех не отслеживал. Некоторые снова всплыли на радаре: были безбашенными в детстве, безбашенными остались и во взрослом возрасте. Мне всегда становится их жалко, когда я опять вижу их имена. Какой у них, к черту, по жизни шанс после того, как с ними сызмальства сотворили такое?

— А Клэй?

— А Клэй пропал в буквальном смысле. Нам позвонила его дочь; сказала, что беспокоится, что его уже два дня не было дома. Машину его нашли за Джекманом, у канадской границы. Мы решили, он бежит от юридической ответственности, а затем подумали: чего ради, ведь ему ничего не грозит, кроме разве что стыда. Больше его так никто и не видел.

Я откинулся на стуле. Ума у меня с момента, как я сел, особо не прибавилось.

— Извини. — О’Рурк почувствовал мою разочарованность. — Ты, наверное, как пить дать на откровение рассчитывал.

— Угу, слепящий лучик истины.

— А к чему тебе это все?

— Меня наняла дочка Клэя. Кто-то стал живо интересоваться ее отцом, а ее от этого коробит. Ты никогда не слышал о таком Фрэнке Меррике?

Оп-ля. Произошло включение: лицо О’Рурка воссияло, как салют в День независимости.

— Фрэнк Меррик? — играя глазами, сказал он. — Как же, как же. Знаю я про этого Фрэнка. Фатальный Франк, как его называли. Это он, что ли, трясет дочь Клэя?

Я кивнул.

— А что, по-своему логично, — заметил О’Рурк.

Я спросил, в чем логика.

— Потому что дочка Меррика тоже была пациенткой Дэниела Клэя, да еще и пропала таким же образом, как и он. Люси Меррик, так ее звали.

— Тоже исчезла?

— Объявлена в розыск через два дня после Клэя, только, судя по всему, отсутствовала уже до этого. Приемные родители у нее были зверье. А социальным работникам говорили, что она постоянно сбегает и их уже притомило хватать ее всякий раз за задницу. Помнили они единственно, что в последний раз видели ее четыре или пять дней назад. Ей тогда было четырнадцать. Понятно, что оторва еще та, но, знаешь, все-таки ребенок. Шел разговор о том, чтобы возбудить против приемных родителей дело, но на этом все и кончилось.

— А где был Меррик, когда все это происходило?

— В тюрьме. Фрэнк Меррик вообще интересный типаж, скажу я тебе. — О’Рурк ослабил галстук. — А ну-ка, давай еще одно пиво, — затребовал он. — А еще лучше, если себе тоже возьмешь. История того стоит.

Фрэнк Меррик был киллером.

От частого употребления это слово нынче так затерлось и девальвировалось, что любой шпанец с ножиком, переступивший грань и пришивший в баре своего собутыльника из-за какой-нибудь смазливой юбчонки, каждый безработный доходяга, которому моча ударила в голову взять приступом винную лавку, а затем пристрелить такого же, как он, бедолагу, что стоит за прилавком за семь долларов в час, — из паники ли, со скуки или просто оттого, что в руке пистолет и вроде как стремно его не опробовать, — все как один получают ярлык «киллера». В газетах это слово пестрит для раскрутки тиражей, в судах — для наматывания сроков, в тюрьмах — для создания репутации, чтобы не довязывались и не домогались сокамерники. Но все это на самом деле пустозвонство. Убийство кого-то не делает тебя киллером, во всяком случае в мире, по которому шествовал Фрэнк Меррик. Это не что-то разовое, по случайности или по умыслу. И даже не выбор стиля жизни, вроде вегетарианства или нигилизма. Это нечто, сидящее в твоих клетках, выжидающее момента пробуждения, откровения. В таком смысле киллером можно быть уже до того, как ты отнял первую жизнь. Это нераздельная часть твоей натуры, которая со временем себя проявит. Нужен только катализатор.

Изначально Фрэнк Меррик жил себе и жил, казалось, обычной жизнью, лет примерно двадцать пять. Вырос он в «жесткой» части Шарлотт, штат Северная Каролина, и терся среди довольно жесткой публики, но потом отделился. Выучился на механика, и паруса его по жизни не окутывали тучи, и никаких теней не стелилось за кормой, хотя поговаривали, что он держит связь с некими элементами из своего прошлого, отчего у него нет проблем в одночасье раздобыть любую машину и избавиться от нее. В этом на него можно было положиться. Лишь погодя, когда начала понемногу проявляться подлинная, истинная сущность Фрэнка Меррика, кое-кто стал боязливо припоминать его случайных соперников, которые, чем-то его занозив, вдруг падали и пропадали в тротуарных щелях, и ни слуху о них, ни духу. Погуливал шепоток о неких звонках, об отлучках во Флориду и обе Каролины, об однократно использованных пистолетах, которые затем развинчиваются и раскидываются по каналам и запрудам.

Но это все разговоры, а людей отличает болтливость…

Женился он на обычной девахе и, возможно, так бы и пребывал в женатом состоянии, если б не происшествие, после которого Фрэнк Меррик изменился до неузнаваемости — или же это просто позволило ему отбросить картонную ширму спокойного молчуна-семьянина, у которого руки растут откуда надо и который любую машину может сделать под орех, и сделаться разом и несколько странным, и несколько, прямо сказать, страшноватым.

Как-то поздним вечером, когда Фрэнк в пригороде Шарлотт переходил свою улицу, его сбил мотоцикл. Фрэнк Меррик нес картонку с купленным жене мороженым. Ему б дождаться светофора, но он переживал, как бы мороженое до дома не подтаяло. Тот безбашенный мотоциклист без шлема любил выпить, но пьяным не был. Любил и зашабить, но был опять же не под кайфом. Во всяком случае, так Питер Кэш себе внушил, усаживаясь на моцик, прежде чем рвануть от корешей, вместе с которыми смотрел по «бетамаксу» порнушку.

Кэшу показалось, что пешеход возник на дороге словно из ниоткуда, внезапно обретя на безлюдной улице форму, будто б его сложила из своих атомов сама ночь. Мотоцикл врезался в Меррика на всем ходу, круша кости и раздирая плоть. Мотоциклист от тугого толчка катапультировался на капот припаркованной машины, отделавшись сломанным тазом; впечатайся он в лобовое стекло не задницей, а неприкрытой головой, там бы ему и хана. Но он даже не сразу потерял сознание и какое-то время видел, как бьется в судорогах на дороге изломанное тело Меррика, рыбой на берегу.

Из больницы Меррика выписали спустя два месяца, когда более-менее срослись кости, а внутренним органам уже не грозил внезапный отказ или коллапс. С женой Меррик теперь едва разговаривал, а еще меньше с друзьями, пока те наконец не перестали докучать ему своим присутствием. Спал он мало и редко сотрясал супружеское ложе, но уж если это делал, то набрасывался на жену с таким зверским напором, что та начала побаиваться и таких изъявлений страсти, и той боли, которая им сопутствовала. В конце концов она сбежала из дома и через год или два подала на развод. Меррик все безропотно подписал без крохоборства и нытья, очевидно настроенный полностью отрешиться от своей прежней жизни; что-то в нем, неведомо преобразуясь, пока пряталось в коконе. Жена позднее сменила фамилию и снова вышла замуж, на этот раз в Калифорнии, новому мужу так и не сказав о человеке, которому приходилась когда-то родней.

А что Меррик? А Меррик ничего. Полагали, что Кэш на счету преображенного человека стал первой жертвой, хотя никаких улик, которые бы связывали его с предполагаемым преступлением, выявлено не оказалось. Мотоциклист был весь как есть исколот ножевыми ранениями у себя в постели, но у Меррика на этот счет нашлось алиби, которое ему спроворили кое-какие люди из Филадельфии, которые, поговаривают, сами в ответ пользовались услугами Меррика. В последующие годы он подвизался с различными компаниями, в основном на Восточном побережье, и постепенно стал тем самым парнем, к которому обращаются, когда необходимо преподать последний фатальный урок тому, кто упрямится или бычится настолько, что иного выхода попросту не остается. Число тел, павших от рук Меррика, постепенно росло, солиднело. Он стал наконец сполна реализовывать свою природную склонность, и это на него работало.

Между тем были у него и другие аппетиты. Он любил женщин, и одна из них, официантка из Питтсфилда, штат Мэн, после ночи в его компании, оказалось, забеременела. Было ей под сорок, и она уже отчаялась найти мужчину или обзавестись ребенком. Об аборте, само собой, не было и речи, но и при этом ей все никак не удавалось от кого-нибудь забеременеть — и тут вдруг она разродилась вполне нормальным на вид ребенком. Когда Фрэнк Меррик по возвращении в Мэн заглянул к женщине, она встревожилась, как он отреагирует на факт своего неожиданного отцовства, но Меррик сам взял ребенка на руки и спросил, как его звать («Люси, как мою маму», — сказала женщина, а он улыбнулся и одобрил: «Люси — прекрасное имя»), а уходя, оставил в детской кроватке деньги. Впоследствии суммы стали прибывать на регулярной основе; иногда наличность приносил сам Меррик, иногда матпомощь прибывала в виде денежных переводов. Мать ребенка исподволь чувствовала в этом человеке что-то недоброе, о чем лучше не расспрашивать, и ее всегда удивляла та трогательная преданность, которую он хранил к малышке, даром что подолгу с ней не задерживался. Постепенно малышка выросла в ребенка, который порой вскрикивал и просыпался от дурных снов, но только и всего. Однако со временем сны девочки начали просачиваться в ее явь. Ребенком она сделалась трудным, каким-то тревожным. Истязала себя и стремилась досаждать остальным. Когда мать умерла (массивная эмболия легочной артерии во время купания в море, так что тело прибило к берегу только через несколько дней, раздутое и поеденное падальщиками, где его нашли двое рыбаков), Люси Меррик отдали в опеку. Со временем девочка была направлена к Дэниелу Клэю с целью купировать у нее агрессивность и склонность к мелкому членовредительству — и вроде бы уже намечался прогресс, как вдруг оба они, и доктор, и девочка, взяли да исчезли.

К той поре ее отец вот уже четыре года как сидел в тюрьме. Удача повернулась к нему спиной, когда он схватил пять лет за неосторожное обращение с опасным оружием, пять за криминальную угрозу с использованием этого самого оружия и десять за нападение при отягчающих обстоятельствах (все три статьи с одновременным отбыванием по совокупности). Несчастье постигло Меррика как раз в тот момент, когда одна из предназначенных к устранению жертв вырвалась со стрельбой из своего дома, а он кинулся за ней с ножом, и в этот момент на бегу жертву (вот уж ирония судьбы) сбила патрульная машина. Срока от сороковки до пожизненки Меррик избежал лишь потому, что штат не сумел доказать преднамеренность нападения, и еще потому, что у него прежде не было судимостей по статьям о применении против человека смертоносного насилия. Как раз в этот период времени дочь у него и исчезла. Срок по совокупности Фрэнк тогда не досидел. Основняк, по О’Рурку, он отбывал в «строгаче», где у заключенных житье совсем не сахар.

По выходу его сразу же направили в Вирджинию на разбирательство в убийстве бухгалтера по имени Бартон Риддик, который в девяносто третьем году был застрелен выстрелом в голову из ствола сорок четвертого калибра. Обвинение Меррику выдвигалось на основе анализа пули: вскоре после ареста в Мэне ФБР обнаружило у него в машине идентичные патроны. Свидетельств тому, что он на момент убийства находился в Вирджинии где-то поблизости или был как-то иначе связан с Реддиком, не было, однако химический состав нули, которая прошла сквозь жертву, прихватив с собой на выходе кусок черепа и мозгов, совпадал с пулями из коробки патронов, найденной у Меррика в «бардачке». Меррику светила прямая возможность остаток лет провести за решеткой, а то и вовсе получить смертный приговор, но тут какие-то юридические фирмы сочли, что спецы из Бюро со своими анализами в ряде случаев переусердствовали. Дело просело еще сильней, когда выяснилось, что из оружия, которым было совершено убийство, грохнули потом еще какого-то адвоката в Батон-Руж. Прокурор в Вирджинии с неохотой решил этими обвинениями Меррика больше не прессовать, а ФБР заявило, что отныне химический состав пуль при экспертизе учитываться не будет. В октябре его выпустили из-под стражи, и вот Меррик уже был во всех отношениях свободным человеком, поскольку в штате Мэн он свое уже отсидел, а выход его никакими условиями не облагался, поскольку бытовала надежда, что по делу Риддика он огребет по полной и воли уже не увидит.

— И вот он снова здесь, — подытожил Бобби.

— С вопросами о докторе, который лечил его дочь, — добавил я.

— Похоже, он имеет зуб. Что ты собираешься делать?

Я вынул из бумажника несколько купюр и выложил на стол в уплату за угощение.

— Взять его, да и все.

— Чтобы та женщина выдвинула обвинения?

— Я с ней об этом поговорю. Если даже она на это не пойдет, страх перед тюрьмой, возможно, Меррика от нее отвадит. Уж за решетку ему повторно точно не захочется. Кто знает, может, и копы нароют что-нибудь у него в машине.

— Он ей чем-то вообще угрожал?

— Только словесно, и самым завуалированным образом. Хотя выбил ей окно, так что приходится быть начеку.

— Оружия при нем нет?

— Что-то не приметил.

— Фрэнк из тех, кто без ствола все равно что без трусов.

— Когда мы с ним виделись, он сказал, что не вооружен.

— Ты ему поверил?

— Думаю, у него хватает ума не носить с собой оружия. Как у отбывшего срок уголовника пушки при нем не сыскать, он уже сам по себе притягивает внимание. К тому же если ему снова очутиться за решеткой, то он не выяснит ничего насчет своей дочери.

— Что ж, звучит вразумительно. Хотя я бы за это не поручился. А та женщина, дочь Клэя, все еще где-то здесь в городе?

— Живет в южном Портленде.

— Если хочешь, могу поделать для тебя кое-какие звонки.

— Любая помощь годится. Хорошо бы еще иметь при усмирении Меррика временный судебный запрет.

О’Рурк сказал, что это не проблема. За разговором я чуть не забыл его спросить насчет Джима Пула.

— Помню такого, — кивнул он на мой вопрос. — Детектив-любитель с заушным образованием. По-моему, не прочь был пыхнуть травкой. Копы в Бостоне пришли к выводу, что смерть его как-то связана с наркотиками, а здесь народ эту версию с готовностью подхватил.

— Перед своей пропажей он работал на Ребекку Клэй, — сказал я.

— Вот как? Я и не знал: дело в разработку мне не поступало. Впечатление такое, что у этой женщины тяжелая рука. Народу от нее поисчезало уже больше, чем у иллюзионистов из «Магического круга».

— Не могу представить, чтобы люди с легкой рукой притягивали к себе интерес таких, как Фрэнк Меррик.

— Да, в таком случае легкость им довольно быстро изменит. Хотелось бы взглянуть, когда его возьмут. Слышал я о нем много, а вот в лицо не видел ни разу.

От донца стакана на столике образовалось влажное кольцо, в котором О’Рурк сейчас указательным пальцем выписывал узоры.

— О чем ты думаешь? — полюбопытствовал я.

— Думаю, что тебе стыдно должно быть иметь клиента, который чувствует себя незащищенным.

— Это почему?

— Мне не нравятся скопления по общему признаку. Некоторые из пациентов Клэя подвергались насилию. Одной из тех пациенток была дочь Меррика.

— Следовательно, дочь Меррика подвергалась насилию? Такое возможно, но все-таки не обязательно.

— Затем Клэй исчезает, а заодно и она.

— А насильников так и находят.

Он пожал плечами.

— Я лишь хочу сказать: когда с расспросами о былых преступлениях приходит такой человек, как Меррик, у кого-то может возникнуть беспокойство.

— Допустим, у тех, кто те преступления совершал.

— Точно. Может оказаться полезным. Пока неизвестно, кто может начать оборонительные действия и через это засветиться.

— Проблема в том, что Меррик — не собака на поводке и неподконтролен. У меня сейчас за клиенткой присматривают сразу трое. Для меня главное — беречь ее безопасность.

Бобби встал.

— Ты поговори с ней. Объясни, что намерен сделать. А затем давай возьмем его за жабры и посмотрим, что произойдет.

Мы пожали друг другу руки, и я поблагодарил его за помощь.

— Ты давай не особо обольщайся, — одернул он. — На все это я иду ради детей. Уж прости за прямоту, но если вдруг рванет и я при этом увижу, что хреновый сапер — это ты, то я сам же тебя и арестую.

Наступило время ехать на раут Джоэла Хармона. С дороги я позвонил Ребекке и поделился с ней изрядной долей полученной от О’Рурка информации насчет Меррика, а также примерными своими планами на завтра. Ребекка после нашего с ней разговора успела немного остыть, хотя по-прежнему настаивала, чтобы мы с ней развязались как можно быстрее.

— Мы устроим с ним встречу, после чего его возьмут копы, — сказал я. — По закону штата о защите от посягательств, если вы подвергаетесь запугиванию или вам три раза или более противостояло одно и то же лицо, в дело имеет право вмешаться полиция. Я считаю, инцидент с окном под эту категорию тоже подпадает. Да еще я видел, как он шпионит за вами на Лонгфелло-сквер, что тоже можно привести в качестве аргумента. И того, и этого должно оказаться достаточно, чтобы за нас вступился закон.

— То есть мне придется обратиться в суд? — спросила она.

— Утром первым делом подайте заявление о домогательстве. В любом случае оно подается до регистрации жалобы в суде. Тогда мы сможем обратиться в окружной суд, чтобы нам там выдали временный ордер на экстренную защиту, после того как ваша жалоба зарегистрирована. Я кое с кем об этом уже переговорил, завтра к вечеру все для вас будет готово. — Я дал ей координаты О’Рурка. — Будут назначены день и время слушаний, а содержимое жалобы вместе с повесткой в суд вручено Меррику. Это могу сделать я или, если вы предпочитаете, это может сделать служба шерифа. Если Меррик приблизится к вам после того как выдан ордер, это будет квалифицировано как преступление класса «Д» с наказанием до года тюрьмы и максимальным штрафом в тысячу долларов. Три прецедента нарушения, и наказание уже пять лет.

— Все равно как-то недостаточно, — усомнилась она. — А нельзя просто взять его и устранить, сразу?

— Тут вопрос деликатный, — пояснил я. — Понятно, он перешел грань, но этого все же недостаточно для присуждения срока. Мне так кажется, последнее, чего он хочет, это рискнуть снова оказаться в тюрьме. Человек он опасный, но у него были целые годы на то, чтобы поразмыслить о своей дочери. Это он ее проглядел, но возложить вину и отыграться хочет на ком-то другом. И начать, возможно, решил с вашего отца, потому что до него дошли слухи и он, вероятно, прикидывает, а не могло ли что-то подобное случиться и с его девочкой, пока она была на его попечении.

— А поскольку моего отца в пределах досягаемости нет, он решил взяться на меня, — подытожила Ребекка со вздохом. — Ладно. А мне, когда его арестуют, надо быть рядом?

— Не обязательно. Хотя потом с вами, возможно, захочет поговорить полиция. Джеки на всякий случай будет находиться рядом с вами.

— На случай, если все пойдет не так, как вы спланировали?

— Просто на всякий случай, — повторил я без привязки к чему-либо. Я чувствовал, что подвожу ее, но поделать больше было нечего. Да, действительно, я мог договориться с Джеки Гарнером и братьями Фульчи, чтобы они изметелили Меррика в хлам, но это бы значило опуститься до его уровня. А теперь, после разговора с О’Рурком, было и еще кое-что, что не давало мне использовать против Фрэнка Меррика силу.

Неким странным образом я испытывал к нему жалость.

Глава 11

Та ночь оказалась щедрой на звонки и вызовы. Быть может, этого Меррик всю дорогу и добивался. Именно поэтому свое присутствие у дома Ребекки он обозначил так явственно, что оставил на окне потеки крови и напустил меня на Джерри Лежера. Были и другие происшествия, о которых я тогда не знал. Накануне перед окнами конторы Элвина Старка, бывшего адвоката Ребекки, за ночь оказались пучком вывешены четыре дохлых вороны. Той же ночью кто-то вломился в «Мидлейк центр». Все вещи были целы, но неизвестный с неторопливой обстоятельностью пошарился в делах, и далеко не сразу удалось заново все систематизировать и установить, что же именно из них пропало. Бывший терапевт Клэя доктор Коссюр, проезжая по мосту, оказался притерт к обочине человеком, внешность которого по описанию сходилась с Мерриком. Поджав машину врача к бордюру, человек опустил окошко своего красного «Форда» и спросил, нравятся ли ему птицы и знает ли он, что его покойный соратник и друг, доктор Дэниел Клэй, якшался с педофилами и всякими извращенцами.

Фрэнку было все равно, причастны эти люди или нет. Он хотел лишь посеять сомнение и страх. Ему хотелось пугающе всовываться в людские жизни и высовываться из них, пожиная молву и полуправду, понимая, что такой компактный город, как Портленд, достаточно скоро забурлит слухами и люди, на которых он охотится, вскоре зажужжат, как пчелы в потревоженном улье, грозящем вот-вот опрокинуться. Меррик полагал, что у него все под контролем, а с тем, что нет, он управится, — но он заблуждался. Им манипулировали точно так же, как и мной, а браздами на самом деле не владел никто, даже таинственный клиент Элдрича.

И вскоре начали гибнуть люди.

Джоэл Хармон обитал в большом доме при съезде с Бэйшор-драйв в Фалмуте; здесь были свой отдельный причал и швартовка для белой красавицы-яхты. Портленд в свое время звался Фалмутом — с конца семнадцатого века, когда пламенный баск Сен-Кастен, встав во главе местных индейцев, в ряде столкновений одолел английских колонистов и в результате пожег город, — до конца века восемнадцатого, когда все вернулось на круги своя. Теперь часть города, носившая старое название, являлась одним из наиболее зажиточных пригородов Портленда, а также центром лодочного спорта. Портлендский яхт-клуб, один из старейших в стране, размещался у Фалмута на носу, под прикрытием длинного узкого Клэпборд-айленда — острова, состоящего фактически из двух частных владений, возникших на исходе девятнадцатого века, когда железнодорожный магнат Генри Хьюстон возвел здесь себе летний особняк в десять тысяч квадратных футов — «коттедж», как он скромно его поименовал, внеся таким образом лепту в превратность представления об этом слове для данной части света.

Дом Хармона возвышался на рельефном выступе, откуда вниз к самой воде плавно спускалась зеленая лужайка. Для уединенности владение по бокам окружали две стены, а в саду по четкому ранжиру распределялись ухоженные клумбы. Джун сказала, что Хармон — фанатичный возделыватель роз, помешанный на скрещиваниях, и земля в саду постоянно контролируется и холится в угоду этому его помешательству. Говорят, здесь на клумбах есть такие розы, которых ни у кого больше нет, а Хармон, в отличие от людей своего круга, не видит причины своими находками делиться. Эти розы на радость и в удовольствие исключительно ему, а не кому-нибудь другому.

Вечер выдался необычайно мягким — уловка предзимья с целью обмануть легковеров чувством мнимой безмятежности. Пока мы с Джун стояли среди прочих гостей в саду за предобеденными напитками, я понемногу вбирал в себя дом Хармона, его яхту, его розы и жену, которая, пока супруг уделял внимание гостям помаститей, встречала вновь прибывших и здоровалась с ними. Ей было за шестьдесят, то есть примерно столько же, сколько и мужу. Седина волос аккуратно перемежалась крашеными блондинистыми прядями. Вблизи кожа у этой женщины смотрелась как отлитая из пластмассы. Растянуть ее во что-то близкое к мимике было затруднительно, но хирург при операции это явно учел и рот сваял в постоянную полуулыбку, так что на какой-нибудь рассказ о том, как топят котяток и щеняток, она бы все равно реагировала непонятно веселым видом. В ней все еще были заметны следы былой красоты, за сохранность которой она, впрочем, цеплялась с таким мрачным упорством, что сводила ее тем самым на нет. Глаза были остекленело пусты, а разменные фразы не могли, пожалуй, составить конкуренцию и случайному школьнику, который на ее фоне блистал бы, как Оскар Уайльд.

Муж, в противоположность, смотрелся идеальным хозяином, одетым неформально и в то же время дорого в нежно-синий кардиган и серые брюки; дополнительный оттенок отточенной экстравагантности придавал красный шарф. В непосредственной близости от хозяина, пока тот раздавал рукопожатия и смешливо-приветственные фразы, вид затмевала отпадная девица азиатской внешности, обольстительно красивая и с фигурой, от которой мужские челюсти дружно отпадали с непроизвольным щелчком. По словам Джун, это нынешняя лира Хармона, официально, впрочем, его личный секретарь. У него была давняя привычка подбирать молодых женщин, ослеплять их своей роскошью, а затем бросать, едва на горизонте появится новый объект.

— Что-то его жена на ее присутствие не очень реагирует, — заметил я втихую. — А впрочем, ее, похоже, вообще мало что занимает, помимо следующего приема прописанных лекарств.

Миссис Хармон с регулярными интервалами обводила гостей пустым взором, не задерживаясь ни на ком в особенности, а просто проходясь по ним, как луч маяка по кораблям в бухте, с такой же унылой бесстрастностью. Даже когда она встречала нас на входе (рука ее на ощупь напоминала засохшую птичью лапу), то и тогда едва посмотрела нам в глаза.

— Мне ее жаль, — сказала Джун. — Лори всегда была одной из тех женщин, каким суждено выйти замуж за мужчину-властолюбца и родить ему детей. А вот внутренней жизни у нее не было, или же ее просто никто не замечал. Теперь вот дети выросли, и свои дни она заполняет как может. Когда-то она была красива, но это, пожалуй, все, чем она располагала. А нынче сидит без движения во всяких там благотворительных комитетах и тратит мужнины деньги, а тот и не возражает, лишь бы она не вникала в то, чем он разнообразит свою жизнь.

Мне казалось, что Хармона я знаю как облупленного: самодовольный человек, у которого денег достаточно, чтобы и преследовать, и утолять свои аппетиты, которые с каждым новым жевком становятся все более нажористыми. Сам он происходил из семьи с хорошими связями в политике, а отец у него был советником у демократов, хотя после неудачи с рядом бизнес-затей немного оскандалился, отчего так и не смог приблизиться к кормушке, из которой кормятся по-настоящему крупные боровы. Сам Хармон был когда-то весь в политике и еще молодым человеком в семьдесят первом году работал в предвыборном штабе Эда Маски и даже стараниями отца сопровождал его с официальным визитом в Москву, пока не стало ясно, что Маски не только провалится при выдвижении, но и что Макговерн, в общем-то, правильно поступил, подчистив во время праймериз свой кадровый аппарат. Маски не мог сдержать своего темперамента. Он орал на журналистов и подчиненных, причем на публике. Выиграй он при выдвижении, эта его черта довольно скоро открылась бы избирателю. Поэтому от Эда Маски все семейство Хармонов дружно отошло, а всякий там идеализм в политике, который еще не успел выветриться, быстро улетучился, когда Джоэл Хармон включился в бизнес и с оголтелой силой принялся наживать богатство, наверстывая то, чего в свое время не сумел добиться его отец.

Но Джун представила мне этого человека в неожиданном и куда более сложном ракурсе. Оказывается, он слыл щедрым благотворителем, и не только с целью пиара, но и в частном порядке. Взгляды на благосостояние и социальную обеспеченность делали его, по базовым американским меркам, чуть ли не социалистом; плюс к этому он был стойким и влиятельным (хотя и негласным) советчиком всем губернаторам и госпредставителям последних десятилетий. К своему родному городу и штату он относился поистине ревностно, а дети его, говорят, с некоторой тревогой поглядывали на то, с какой расточительностью он жертвует средства, которые они втихомолку считают своим наследством (сознательность у них, в отличие от отца, явно прихрамывала).

Голову хотелось иметь ясную, поэтому я потягивал апельсиновый сок, в то время как другие налегали на шампанское. Один или двое из приглашенных были мне известны. Первый — писатель и поэт по имени Джонатан Ли Джейкобс, кропающий новеллы о краболовах и зове моря. Среди гостей он выделялся окладистой рыжей бородой и одеждой под стать героям своих книг, хотя сам происходил из бухгалтерской семьи в Кембридже, штат Массачусетс, а укачивало его, по слухам, едва он попадал ногой в лужу. Еще одним знакомым лицом был доктор Байрон Рассел, молодой сморчок, время от времени всплывающий на местных радио- и телепередачах, когда там требовалась говорящая голова, серьезно рассуждающая о проблемах психического здоровья и нездоровья. Надо отдать Расселу должное: в тех передачах он неизменно звучал голосом разума, часто за счет контраста какой-нибудь журчливой психологине с верхним образованием или кандидату сомнительных наук из колледжа на колесах, несущим такую псевдонаучную блажь, что депрессия и суицид на фоне их зауми казались отрадной альтернативой. Что интересно, среди гостей присутствовал и Элвин Старк — тот самый адвокат, что на днях отказался со мной общаться. Меня подмывало сказать ему насчет Элдрича, который побеседовал со мной куда обстоятельней (правда, не раскрыв мне толком ничего, что я уже знал из скудного обмена репликами с тем же Старком). Лицезреть меня Элвин Старк был рад едва ли больше, чем слышать по телефону. Тем не менее он все же смог на пару минут наскрести в себе цивильности и даже косвенно извинился за свою тогдашнюю шероховатость. От него немного отдавало виски, даром что в руке он держал фужер с шампанским. Раут у него начался определенно раньше, чем у других гостей.

— Вы когда позвонили, у меня как раз дел было невпроворот, — пояснил он. — Так что звонок получился не совсем ко времени.

— А я всегда не ко времени, — сказал я. — Хотя время решает все.

— Вот уж точно. А вы все копаете насчет тех делишек Клэя?

Я сказал, что да. Старк на это лишь поморщился, как от предложенного куска рыбы с душком. Вот тогда он мне и сообщил насчет дохлых ворон.

— Секретарша у меня чуть с ума не сошла, — усмехнулся он. — Посчитала, что это работа сатанистов.

— А вы?

— А я к таким вещам, надо сказать, отношусь по-иному. При этом худшее, что со мной когда-либо случалось, это клюшка для гольфа сквозь лобовое стекло моего «Лексуса».

— Есть какие-то мысли, кто это мог сделать?

— Я лучше скажу, какие на этот счет мысли у вас: что это тот самый тип, который не дает покоя Ребекке Клэй. То, что вы дурной знак, я понял, как только заслышал вас в трубке, — сказал он вроде как со смехом, но явно с утвердительной ноткой.

— С чего ему было выбирать мишенью именно вас?

— Потому что у него кровь горит, а мое имя значится на всей документации, которая относится к ее отцу. Утверждение завещания я, впрочем, передал в другие руки. Теперь другие этим занимаются.

— Вы беспокоитесь?

— Я нет. Вот уж сколько лет имею дело с волками, и ничего, жив. Если возникнет необходимость, у меня есть к кому прибегнуть. У Ребекки же, напротив, помощь есть лишь до той поры, пока она в состоянии ее оплачивать. Надо бы вам все это бросить, Паркер. Мутить воду в пруду ни к чему хорошему не приведет.

— Неужели вас не интересует правда?

— Я адвокат, — ответил он. — Причем здесь правда? Моя задача — защищать интересы клиентов. Иногда правда здесь только помехой.

— Подход, гм, надо сказать, очень прагматичный.

— Я реалист. Уголовными делами я не занимаюсь, но если б мне пришлось защищать вас, скажем, по делу об убийстве, в котором вы не желаете сознаться, то что бы вы от меня хотели? Чтобы я сказал судье: в принципе, если разобраться, то убийство совершил действительно он — такова правда? Да будьте ж вы серьезными. Закон требует не правды, а только ее видимости. Большинство дел обыкновенно зиждется на варианте, приемлемом для обеих сторон. Хотите знать, в чем единственная правда? В том, что все лгут. Вот она, истинная правда. Можете взять ее с собой в церковь и освятить.

— Так у вас есть клиент, чьи интересы вы опекаете по делу Дэниела Клэя?

Старк лукаво погрозил мне пальцем. Жест мне не понравился, как и его манера звать меня по фамилии.

— А вы еще тот жук, — сказал он. — Да, Дэниел был моим клиентом. Как ненадолго и его дочь. Теперь Дэниела нет, умер. И прах его развеян. Пусть упокоится там, где осядет.

Он оставил нас в пользу рыбного писателя Джейкобса.

— А он прав, — сказала Джун, имитируя его вкрадчивое покачивание пальцем. — Вы действительно еще тот. У вас вообще бывают разговоры благостного характера?

— Только с вами, — кивнул я с учтивой степенностью.

— Потому я вас и не слушаю.

— И быть посему, — заключил я в ту секунду, как мажордом ударил в колокол, созывая всех к ужину.

Всего нас было где-то около двух десятков, включая самого Хармона с женой. Среди приглашенных были также некая художница по коллажам, о которой ничего не слышала даже Джун, и трое банкиров, с которыми Хармон с давних времен водил дружбу. Впервые хозяин перекинулся с нами словом на входе в столовую, извинившись, что все не мог до нас добраться.

— Джун, о Джун! — напыщенно воскликнул он. — Я уже отчаялся, что не вижу тебя ни на одном из моих мелких междусобойчиков. Переживал даже, уж не обиделась ли ты на что.

Галеристка улыбчиво отмахнулась:

— Я уже настолько тебя знаю, что и не сетую ни на что, кроме каких-нибудь вкусовых ляпов, которые ты иной раз выкидываешь.

Она посторонилась, чтобы мы с хозяином дома могли обменяться рукопожатием. Оно у Хармона было на уровне искусства — и по силе нажатия, и по нужной ширине улыбки (ему бы уроки этикета давать, хотя бы на полставки).

— Мистер Паркер? Наслышан о вас, наслышан. Интересная у вас жизнь.

— Не такая продуктивная, как у вас. Дом у вас красивый, и коллекция, вижу, восхитительная.

Стены покрывало невероятное разнообразие живописи, с умом размещенное так, что полотна и рисунки выгодно добавляли и оттеняли друг друга, иногда даже визуально сталкиваясь в тех местах, где противопоставление должно было оказывать на зрителя особое воздействие. Справа от места, где мы стояли, висело притягательное, с легким оттенком зловещести изображение молодой обнаженной красавицы, а напротив него — гораздо более старое полотно, где на смертном одре, во многом напоминающем ту самую кровать, исходил пожилой мужчина в окружении врача, а также родных и близких — одни согбенные в скорби, другие с печалью на лицах, третьи с жадноватым предвкушением раздачи. Среди них находилась молодая женщина, черты которой удивительно напоминали лицо обнаженной красавицы, что напротив. Те же кровати и те же женщины, разделенные якобы веками, из-за косвенной близости образов становились вдруг частью целостного повествования.

Хармон улыбнулся с искусной проницательностью.

— Я вижу, вы неравнодушны к живописи. В таком случае буду рад продемонстрировать ее вам после ужина. Как бы там Джун ни спорила, а иной раз прелесть эклектичности в том, что в известных пределах можно найти удовлетворение для любого вкуса. Было бы очень интересно узнать, что именно вас привлекает, мистер Паркер, очень интересно. А пока прошу вас, проходите, сейчас начнут подавать.

Мы расселись за столом. Я оказался между секретарем-подругой Хармона (она представилась как Ньоко) и художницей-коллажисткой, белые волосы которой перемежались зелеными прядями, а вид был смутно-тревожно-привлекательным, как у плакучей ивы, готовой заструиться всамделишными слезами. Такие натуры, случается, бывают склонны к вскрыванию вен, причем не только своих. Она сказала, что зовут ее Лето.

— Лето? — переспросил я по неосторожности.

Она нахмурилась. Вот те раз: не успел сесть, а кто-то уже уязвлен.

— Это мое настоящее имя, — сказала она. — То, что дали при рождении, лабуда. Избавление от него в угоду своей истиной идентичности дало мне волю одержимости моим искусством.

— Н-да, — сказал я углубленно. Ба-а, вот это эксцентрика.

Ньоко была более вменяемой и с объективной реальностью связи не теряла. Оказалась она выпускницей историографии и лишь недавно вернулась в Мэн после двух лет работы в Австралии. На вопрос, как давно они знакомы с Хармоном, она сдержанно зарделась.

— Мы повстречались на открытии галереи, несколько месяцев назад. И я знаю, что вы думаете.

— Вот как?

— Во всяком случае, знаю, что думала бы я, поменяйся мы местами.

— В смысле, встречался бы я с мистером Хармоном? Нет, он не вполне в моем вкусе.

Ньоко хихикнула.

— Вы поняли, что я имею в виду. Он старше меня. Он женат — ну, типа. Состоятелен, а мое вождение обходится дешевле того бренди, что Джоэл опрокинул бы за ужином. И он мне действительно нравится: юморной, со вкусом, пожил немного. А люди пусть думают что хотят.

— Даже жена?

— А вы, я смотрю, человек прямолинейный.

— Просто я сижу рядом. И если жена у него после второй начнет кидаться вилками, хотелось бы точно знать, что она будет целить в вас, а не в меня.

— Ей все равно, чем занимается Джоэл. Я даже не уверена, что это ей по глазам.

Словно в ответ на это, Лори Хармон повела по нам взглядом, а улыбка ее сделалась чуточку шире. Муж, сидящий во главе стола, похлопал ее по ладони с отсутствующим видом, как какую-нибудь старую колли. На мгновение мне показалось, что туманная поволока в глазах женщины рассеялась и сквозь дымку проглянуло подобие объектива, фиксирующего удобный момент для снимка. Впервые за вечер взгляд Лори Хармон сузился до булавочного острия, причем именно на Ньоко. Затем улыбка опять слегка поблекла, а взгляд двинулся дальше. Ньоко, отвлекшаяся на разговор с Летом, этого не заметила, да и в любом случае вряд ли обратила бы внимание.

Хармон кивнул одному из официантов, белыми компасными стрелками обступивших стол, и перед нами стали появляться выставляемые сноровистыми движениями блюда. На дальнем конце стола все еще пустовали два стула.

— Мы ждем кого-то еще, Джоэл? — подал голос поэтичный писатель Джейкобс, известный тем, что, улучив малейшую возможность, принимался безудержно декламировать что-нибудь из своих возвышенных верлибров, воспевающих величие природы и простого человека. Он уже тайком убедился, что среди присутствующих ему конкурентов нет, но при этом не хотел, чтобы некие пришельцы, явившись, перетянули внимание на себя. Борода его шевельнулась, будто в ней, подустав, сменил позу какой-нибудь мелкий бесик, но на этом писателя отвлекла поданная утка в горшочке, которую он принялся самозабвенно уписывать.

Хозяин дома глянул на пустующие стулья, как будто видя их впервые.

— А, это дети, — махнул он рукой. — Мы-то думали, они к нам присоединятся, но вы же знаете, каково с ними. Сейчас в яхт-клубе вечеринка. Не хочу никого обидеть, но я думаю, они решили, что для разгула им там вольготнее, чем здесь, за скучным обедом с предками и их гостями. Так что не обращайте внимания, угощайтесь.

Призыв нагнал Джейкобса чуть запоздало, когда он уже одолел добрую половину порции. К чести своей, он неловко приостановился, после чего, пожав плечами, снова взялся за горшочек. Еда была вкусной, хотя горшочки из-под чего-нибудь я обычно не приемлю. Главным блюдом стала отменная оленина, поданная с овощами и ягодами можжевельника. Затем был десерт — шоколадный мусс с лаймом, — а под занавес кофе с марципановыми кексиками. Пили «Дюшар Милон» девяносто восьмого года, который Хармон представил как costaud, то есть крепкой консистенции, из разряда лафитов. Джейкобс глубокомысленно кивал, как будто что-то в этом смыслил. Я пригублял из вежливости: вино для моей крови было чересчур густым, богатым во всех смыслах.

Разговор блуждал от местной политики к искусству с неизбежным дрейфом в литературу, куда уже вожделенно навострился вклиниться писатель, ожидая лишь вопроса насчет своего последнего опуса. Никто не стремился открывать шлюзы, но Хармон в конце все же спросил, больше из чувства долга, нежели действительно из интереса. Судя по хлынувшей тираде, мифологизирование простого человека Джейкобса еще не притомило, хотя ему еще лишь предстояло этого человека мало-мальски понять, не говоря уж о том, чтобы полюбить.

— Тот его человек, — шепнула Джун, когда со стола убирали тарелки, а гости потянулись к двустворчатым дверям в зал с удобными креслами и диванами, — кажется мне несусветным занудой.

— Мне как-то однажды подкинули одну из его книг, — поделился я.

— Ну и как, прочли?

— Начал, а потом спохватился, что именно этого времени мне может катастрофически не хватить на предсмертной исповеди, и тогда я вместо этого взял ту книгу и потерял. Или же я бросил ее в море.

— Мудрое решение.

У моего локтя образовался Хармон:

— Ну что, мистер Паркер, как насчет нашего культпохода? Джун, составите нам компанию?

Приятельница спасовала:

— Джоэл, мы с тобой опять сцепимся. Так что лучше услаждайтесь коллекцией вдвоем с новым гостем, без моих ворчливых предрассудков.

Хармон ей поклонился, после чего повернулся ко мне:

— Еще чего-нибудь выпить, мистер Паркер?

Я приподнял свой бокал с вином:

— Спасибо, у меня есть.

— Ну, тогда пойдемте.

Мы стали перемещаться из комнаты в комнату, при этом Хармон указывал на работы, которые вызывали у него особую гордость. Многие имена мне ни о чем не говорили, что, в общем-то, можно объяснить не чем иным, как моим невежеством. В целом не могу сказать, чтобы коллекция пришлась мне по сердцу; некоторые наиболее экзотичные опусы воскрешали в памяти смятенные реплики Джун.

— Я слышал, у вас есть некоторые картины Дэниела Клэя, — сказал я, когда мы вдвоем пялились на не то какой-то закат, не то медицинские швы.

— Джун обронила, что вы можете у меня про них спросить, — широко улыбнулся Хармон. — Есть две в заднем кабинете и еще несколько в хранилище. У меня здесь своего рода ротация: слишком много полотен и слишком мало пространства, даже в доме таких габаритов.

— Вы хорошо его знали?

— Вместе учились в колледже, и с той поры связи меж собой не теряли. Он здесь много раз бывал в гостях. Я в нем души не чаял: какой чувствительный был человек! То, что произошло, это ужасно, и для него, и для тех детей.

Он провел меня в комнату на задах дома, с высокими углубленными окнами, из которых открывался вид на море — помесь кабинета и небольшой библиотеки, с дубовыми полками от пола до потолка и гармонирующим по цвету громадным письменным столом. Хармон сказал, что здесь в дежурные по дому дни работает Ньоко. На стенах было всего две картины, одна где-то полметра на метр, другая гораздо меньше. Последняя изображала церковный шпиль на фоне уходящих по наклонной сосен. Картина туманная, по краям приглушенная тусклотой, как будто вся панорама была отфильтрована смазанной вазелином линзой. Картина покрупнее представляла мешанину из мужских и женских извивающихся тел, так что весь холст являл собой нагромождение смутно-извилистой, неясной плоти. Картина была на редкость неприглядной, что лишь усиливалось вложенной в ее создание художественностью.

— Лично мне предпочтительней пейзаж, — признался я.

— Не только вам, но и многим. Пейзаж — работа более поздняя, одну от другой отделяют примерно два десятилетия. Обе без названия, а холст, что покрупнее, типичный пример раннего творчества Дэниела.

Я перевел взгляд обратно на пейзаж. Форма шпиля казалась мне необъяснимо знакомой.

— Это место реально существует? — спросил я.

— Это Галаад, — ответил Хармон.

— Вы имеете в виду «детей Галаада»?

Джоэл со вздохом кивнул.

— Еще одно из темных пятен в истории нашего штата. Потому-то я и держу это полотно здесь. В основном, пожалуй, из уважения к памяти Дэниела и тому, что он презентовал эту картину мне, но отчасти и оттого, что я бы не хотел вывешивать ее в более доступных местах моего дома.

Общину Галаад, по названию библейских городов-убежищ, основал в пятидесятые воротила средней руки Беннет Ламли, наживший состояние на строевой древесине. Человек он был богобоязненный и заботился о духовном благе людей, работавших в лесах южнее канадской границы. Однажды ему пришла мысль, что если основать город, в котором бы жили рабочие со своими семьями, город, где спиртное и блуд объявлены вне закона, то можно таким образом удержать его жителей от греховности. И он учредил план строительства, самым заметным элементом которого стала массивная каменная церковь, призванная служить средоточием и символом поселения и приверженности жителей Господу. Дома Ламли стали постепенно заселяться лесорубами и их семьями, из которых некоторые, вероятно, были искренне преданы общине, основанной на христианских принципах.

К сожалению, единодушия в этом вопросе не существовало. Постепенно о Галааде стали расползаться слухи — в частности о том, что здесь творится под покровом ночи, — но времена тогда стояли иные, и у полиции были коротки руки, особенно там, где Ламли с целью сохранить фасад своей идеальной общины препятствовал проведению следственных действий.

И вот в 1959 году один охотник, идущий в окрестностях Галаада по следу оленя, неожиданно наткнулся на мелкую могилку, частично разрытую лесным зверьем. Там обнаружился трупик младенца, мальчика, буквально дня от роду. Позже было установлено, что он истыкан вязальной спицей. Неподалеку оказались еще две похожих могилы, в каждой по трупику мужского и женского пола. На этот раз полиция нагрянула скопом. Начались дознания и допросы, мягкие и не очень, но к этой поре взрослое население поселка уже успело разбежаться. Три девочки — одна четырнадцати, две пятнадцати лет, — прошли медосмотр, в ходе которого выяснилось, что с год назад они разрешились от бремени, то есть разродились детьми. Беннету Ламли пришлось действовать. Созывались собрания, в кулуарах перешептывались влиятельные персоны. И вот по-тихому, незаметно Галаад распался, а строения его были или разрушены, или брошены догнивать в запустении. Осталась лишь большая недостроенная церковь, которую постепенно обжил лес, поглотив ее шпиль зелеными извивами плюща. Лишь один человек в связи с происшедшим был осужден и посажен — некто Мейсон Дубус, считавшийся в общине старостой. В вину ему были вменены похищение ребенка и половая связь с несовершеннолетней — после того как одна из разродившихся девочек рассказала полиции, что семь лет она фактически пробыла пленницей Дубуса и его жены, будучи похищенной за сбором ягод невдалеке от родного подворья в Западной Вирджинии. Жена Дубуса избежала тюрьмы, заявив, что во всем совершенном ее мужем она была задействована против воли, и именно ее свидетельство помогло обосновать против него обвинение. Рассказать что-либо еще о жизни в Галааде она не могла или отказывалась, однако из свидетельств кое-кого из детей, и мальчиков, и девочек, явствовало, что их систематически подвергали жестокому обращению и до, и во время существования поселка Галаад. Это была, по словам Хармона, темная глава в истории штата.

— А вообще у Клэя много таких картин? — поинтересовался я.

— У Клэя картин немного по умолчанию, — ответил Джоэл, — но из тех, которые я видел, часть определенно содержит образы Галаада.

Галаад находился сразу за Джекманом, а Джекман был как раз тем местом, где нашли брошенным автомобиль Клэя. Я напомнил об этом Хармону.

— Галаад, я думаю, вызывал у Дэниела определенный интерес, — сказал тот осторожно.

— Просто интерес или нечто большее?

— Вы хотите сказать, был ли Дэниел на Галааде помешан? Я так не думаю, хотя, учитывая специфику его работы, неудивительно, что история того места вызывала у него любопытство. Ведь он, между прочим, интервьюировал Дубуса. Он сам мне об этом рассказывал. У Дэниела, кажется, была некая идея насчет какого-то там проекта по Галааду.

— Проекта?

— Да, книги о Галааде.

— Он именно такой термин использовал — «Проект»?

— Точно не скажу, — подумав, ответил Хармон. — Может статься, что и да.

Допив одним глотком бренди, он поставил стакан на стол.

— Боюсь, я совсем забросил других гостей. Ну что, пора обратно в гущу боя?

Открыв дверь, он пропустил меня и запер ее за нами на ключ.

— Как вы думаете, что произошло с Дэниелом Клэем? — спросил я его, слыша, как с нашим приближением к гостевой нарастает шум голосов.

— Я не знаю, — сказал Джоэл, остановившись у дверей. — Одно могу сказать: Дэниел был не из таких, кто может совершить самоубийство. Быть может, он себя винил в том, что случилось с теми детьми, но руки из-за этого он бы на себя накладывать не стал. Однако, будь он жив, за истекшие с его исчезновения годы он бы уж, наверное, установил с кем-нибудь контакт — со мной ли, со своей дочерью или с кем-нибудь из коллег. Тем не менее он этого не сделал, ни разу.

— В таком случае, по-вашему, он мертв?

— Я думаю, убит, — поправил меня Хармон. — Только за что, понятия не имею.

Глава 12

Вечеринка, если ее можно так назвать, выдохлась в начале одиннадцатого. Время я проводил преимущественно в компании Джун, Лета и Ньоко, делая вид, что слегка разбираюсь в искусстве (получалось не очень), и гораздо меньше с Джейкобсом и двумя банкирами, делая вид, что слегка понимаю в финансах (выходило тоже так себе). Джейкобс, народный писатель, был сведущ в высокорисковых облигациях и валютных спекуляциях куда больше, чем принято человеку из народа. Двуличность его была такая вопиющая, что по-своему восхищала.

Гости начали разбредаться по своим автомобилям. Хармон, несмотря на то что резко похолодало, стоял у крыльца и каждого отдельно благодарил за приход. Жена его исчезла, вежливо пожелав всем поочередно доброй ночи. Ньоко ее сердечностью охвачена не была, и я еще раз понял, что, демонстрируя показное безразличие, Лори Хармон не настолько уж отстранена от действительности, как то думает молодая азиатская американка.

Когда на выход засобирался и я, Хармон, обмениваясь рукопожатием, левую руку положил мне на предплечье.

— Передайте Ребекке, — сказал он, — что, если я что-то могу для нее сделать, пусть только даст знать. Очень многие хотели бы выяснить, что все-таки случилось с Дэниелом. — Лицо его омрачилось, голос сделался тише, и он добавил: — Причем не только друзья.

Я ждал, что Джоэл скажет дальше (загадочность прямо-таки картинная).

— В конце, прежде чем исчезнуть, Дэниел заметно изменился, — продолжал Хармон. — И дело не только в тех его невзгодах — случай с Муллером, откровения о насилии. Нет, там было что-то еще. Последний раз, когда я его видел, он о чем-то напряженно раздумывал. Может, это было какое-то исследование, но какое исследование могло человека так потрясти?

— Когда вы его в последний раз видели?

— С неделю до того, как он пропал.

— И он никак не намекнул, что его может тревожить, волновать, помимо тех его известных трудностей?

— Никак. Просто такое сложилось впечатление.

— Почему вы, интересно, не сказали мне об этом у себя в кабинете?

Джоэл метнул на меня взгляд, ясно говорящий, что в своих решениях он никому не отчитывается.

— Я обстоятельный человек, мистер Паркер. Шахматист неплохой. Потому, наверное, и бизнесмен из меня вышел недурственный. Я давно усвоил, что пауза на обдумывание перед очередным ходом всегда окупается. У себя в кабинете я не очень-то хотел ассоциировать себя с Дэниелом Клэем; думал, хватит уже. Да, он был мне другом, но после всего, что произошло, после всех этих слухов и шепотков насчет насилия я решил, что лучше бы мне все же от него дистанцироваться, отмежеваться.

— А теперь вы взяли и передумали.

— Не совсем. Частично я все еще подозреваю, что ничем хорошим ваше вынюхивание не завершится, но если оно раскроет о Дэниеле правду, развеет подозрения, а заодно и подучит уму-разуму его дочь, то вы, может статься, докажете мою неправоту.

Он высвободил мою ладонь и убрал руку с предплечья — дескать, сделка совершена. У нас на глазах с парковки на проезд медленно, толчками выруливало авто писателя — старый «Додж», грузовик, на котором он сейчас неуклюже маневрировал, как на тяжелом танке. Между тем было известно, что у себя в Массачусетсе Джейкобс — этот человек из народа — ездит на «Мерседесе», а апартаменты у него красуются под Гарвардом. Хармон лишь с усмешкой покачал головой.

— Вы сейчас упоминали про «других», кому небезынтересно, что случилось с Клэем, — помимо друзей и знакомых.

— Да, — глядя мимо меня, сказал хозяин вечера. — Не секрет, что есть такие, кто полагает, будто Дэниел участвовал в каком-то сговоре о насилии над детьми. У меня у самого двое детей. Уж я-то знаю, как бы я поступил с теми, кто осмелился бы на них посягнуть, или с тем, кто б допустил такое со стороны других.

— И как же именно, мистер Хармон?

Он через силу отвел взгляд от все более панических попыток писателя совладать с поворотом без помощи «гидрача».

— Я бы его растерзал, — ответил он так запросто и обыденно, что я в этом ни на секунду не усомнился. И вообще я понял, что, несмотря на все свое бонвиванство, на изысканные вина и броские картины, Джоэл Хармон — человек, который неминуемо сокрушит любого, посмевшего встать у него на пути. А еще мне на секунду подумалось, не был ли такого же склада и Дэниел Клэй, и так ли уж бескорыстен был интерес к нему Хармона. Прежде чем я успел дать этой мысли мало-мальский ход, к нам подошла Ньоко и что-то прошептала Джоэлу на ухо.

— Ты уверена? — спросил он.

Она кивнула.

Хармон с неожиданной резкостью окликнул разошедшихся но машинам гостей, чтобы они остановились. Ученый сморчок Рассел похлопал по капоту писательского грузовика: дескать, глуши мотор. Джейкобс, похоже, был только рад.

— Кажется, где-то у нас в саду нарушитель, — сообщил он гостям. — Так что лучше будет, если вы все зайдете на минутку в дом: осторожность не помеха.

Все послушно потянулись ко входу, хотя писатель что-то недовольно бурчал: вероятно, он сейчас собирался разродиться еще одним верлибром, который ему именно сейчас, прилюдно, не терпелось выплеснуть на бумагу, иначе стих будет утерян для потомков (или это он так пытался скрыть неловкость от того, что обмишурился с элементарным выездом на дорогу). Все скопились у Хармона в библиотеке. Джейкобс и художница подошли к одному из окон и смотрели оттуда на пространство ухоженной лужайки с тыльной стороны дома.

— Что-то я никого не вижу, — сказал верлибрист.

— Может, от окна лучше отойти? — пугливо спросила Лето.

— Он нарушитель, но не снайпер же, — заметил Рассел.

Судя по виду, художницу он не убедил. Джейкобс ободряюще возложил ей на плечо руку и уже не снимал. А та не возражала. Вот ведь как оно у поэтов: есть женщины определенного склада, которые от предчувствия внутренней рифмы тут же сомлевают.

Шофер Джоэла, а также мажордом и гувернантка жили в пристройке. Официанты, сбившиеся в стайку, как испуганные голуби, были наняты только на вечер, а повар — вернее, повариха — жила в Портленде и каждый день курсировала до дома и обратно. В помещение вошел шофер по имени Тодд, неброско одетый в джинсы, рубашку и кожаную куртку. При нем был «смит-вессон» — девятимиллиметровый, с помпезной никелировкой, но, судя по тому, как Тодд его держал, он знал, как с ним обращаться.

— Не возражаете, если я примкну? — спросил я у Хармона.

— Нисколько, — откликнулся он. — Речь наверняка о пустяке, но все же лучше подстраховаться.

Мы прошли на кухню, где у раковины, тревожно глядя в небольшое окно, стояли повариха с гувернанткой.

— Ну, что за шум? — осведомился хозяин дома.

— Мария кого-то видела, — ответила повариха, в меру пожилая и все еще привлекательная женщина — подтянутая, спортивная, с зачесанными назад темными волосами под белым колпачком. Стройной и симпатичной была и мексиканка-гувернантка. При подборе персонала Джоэл Хармон явно шел на поводу у своего эстетизма.

— Вон там, у деревьев, — испуганно, чуть дрожащим пальцем указала Мария, — у восточной стены. Кажется, мужчина.

Вид у нее был еще более встревоженный, чем у Лета.

— А ты кого-нибудь видела? — повернулся Хармон к поварихе.

— Нет, я как раз работала. Меня Мария подозвала. Пока я шла, он, видно, уже испарился.

— Будь там кто-нибудь, то сразу включились бы датчики, — рассудил Джоэл, опять оборачиваясь к Марии. — А огни зажглись?

Она молча покачала головой.

— Там тень сплошняком, — заметил Тодд. — Тебе точно не померещилось?

— Да что вы, — обиделась мексиканка. — Я его там видеть.

Тодд поглядел на Хармона не с беспокойством, а скорее с усталым безразличием.

— Стоя здесь, мы ничего не выясним, — встрял я.

— Включи-ка свет, — сказал Хармон Тодду. — Весь.

Шофер подошел к блоку выключателей на кухонной стене и защелкал всеми подряд. Территория вмиг озарилась радужным сиянием огней. Тодд вышел наружу первым, я за ним, прихватив попутно фонарик с полки. Джоэл двинулся с некоторым отставанием, ведь пистолета у него не было. К сожалению, не было его и у меня: как-то бестактно идти к незнакомым людям на званый обед с пистолетом.

Свет вымел из сада почти все затенения, хотя под деревьями у стен по-прежнему чернели островки мрака. Я прощупал их лучом фонарика: безрезультатно. Дерн был мягкий, но следов на нем не читалось. Почти трехметровую стену участка ковром устилал плющ. Если б кто-то через нее лез, он неизбежно оставил бы след, но плющ оказался в целости. Мы наспех прочесали остальную территорию; при этом было очевидно, что Тодд испуг Марии не воспринимает всерьез.

— Она у нас такая, мандражит иной раз, — усмехнулся он, когда мы шли обратно к месту, где нас дожидался Хармон. — Всё у ней «хесус» да «мадре де диос». А девка, надо сказать, видная. Впрочем, шансов на флирт с ней — как с колокольней, причем в женском монастыре.

Джоэл кивнул вверх подбородком — дескать, что у вас там?

— Да ничего, — ответил шофер. — Зря ноги били.

— Я же говорил, буря в стакане воды, — приободрился Хармон.

Он отправился обратно на кухню и, бросив походя укоризненный взгляд на Марию, пошел выпускать на волю гостей. Тодд за ним. А я задержался. Мексиканка в это время заряжала тарелки в большую посудомоечную машину. Подбородок у девушки обиженно дрожал.

— Ты не расскажешь мне, что видела? — спросил я.

Гувернантка пожала плечами.

— Может, мистер Хармон прав, может, я не видать, — сказала она, хотя по лицу было видно, что этим своим словам она не верит.

— А ты лучше мне расскажи, — дружелюбно предложил я.

Мария отвлеклась от своего занятия. На ресницах у нее блеснула слезинка; она ее смахнула.

— Это был мужчина. Одета в одежду. Коричневая, я так думаю. Muy sucio. Лицо? Белое. Pálido, sí?

— Ты хочешь сказать «бледное»?

— Sí, бледная. И еще…

В глазах у нее опять мелькнул испуг. Она коснулась ладонями своего лица и рта.

— Тут и тут nada. Ничего. Пусто. Hueco.

— «Hueco»? Не понимаю.

Девушка оглянулась через плечо. Я обернулся: на нас смотрела повариха.

— Делла, — обратилась к ней мексиканка и зачастила: — Ayúdame a explicarle lo que quiere decir ‘hueco.

— Ты говоришь по-испански? — спросил я Деллу.

— Немножко, — ответила она.

— Что, интересно, может означать «hueco»!

— М-м, точно не знаю. Попробую выяснить.

Делла перебросилась несколькими фразами с Марией, которая как могла помогала себе жестами и знаками. В конце концов девушка приподняла декоративное страусиное яйцо, служащее подставкой для ручек, и легонько постучала пальцами по скорлупе.

— Ниесо, — повторила гувернантка, и лицо поварихи, на миг прояснившись, сделалось вдруг тревожным, как будто она ослышалась или недопоняла.

— «Ниесо» — значит «полый», — произнесла она. — Мария говорит, это был полый человек.

В парадном меня дожидалась Джун. Рядом кружил Хармон, которому, судя по всему, не терпелось поскорее нас всех выпроводить. Тодд говорил по настенному телефону. Слышно было, как, прежде чем повесить трубку, он кого-то поблагодарил. Шофер явно хотел что-то сообщить своему боссу, но колебался, предпочитая, видимо, дождаться, когда мы уйдем. Я решил его подтолкнуть:

— Что-то случилось?

Тодд покосился на Хармона, разрешает ли он ему говорить в присутствии посторонних.

— Ну? — отрывисто спросил босс. — Что там сказали?

— Я позвонил в фалмутский отдел полиции, — доложился тот, адресуя объяснение разом и мне, и своему хозяину. — Думал, дай-ка проверю, не засекли ли они что-нибудь такое подозрительное. Обычно они здесь за домами хорошо доглядывают.

Под словом «здесь», как я понял, он имел в виду догляд за домом Джоэла Хармона: большинство из своих соседей он в состоянии десяток раз купить и продать.

— Кто-то сообщил, что по округе ездит какая-то машина, может, даже временно припарковывалась у нашей восточной стены. Это вызвало тревогу. На место выехали копы, но к их прибытию машина уже уехала. Может, это и было как-то связано с тем, что видела Мария.

— Номер, марку определили? — осведомился я.

Шофер покачал головой:

— Нет, просто красная машина средних размеров.

Джоэл, видимо, что-то заметил в выражении моего лица.

— Вам это о чем-то говорит? — спросил он.

— Не исключено, — ответил я. — Фрэнк Меррик, человек, что донимал Ребекку Клэй, ездит как раз на красной машине. Если связь между вами и Клэем установил я, то это мог сделать и он.

— Дружбу, — поправил Хармон, — не связь, а дружбу. Дэниел Клэй был моим другом. И если этот Меррик желает поговорить со мной, я ему скажу то же, что и вам.

Я подошел к двери и выглянул на посыпанный гравием въезд, освещенный огнями дома и периферийными фонарями. Это Меррик, больше некому. Хотя описание его не сходилось с внешностью человека, что заметила в саду Мария. Меррик сюда наведывался, но он был не один.

Полый.

— На вашем месте, мистер Хармон, я бы следующие несколько дней был особо бдителен, — посоветовал я. — Если будете выезжать, держите с собой рядом Тодда. Сигнализацию дома вам тоже не мешало бы проверить.

— И все из-за одного человека? — слегка изумленным тоном переспросил Хармон.

— Он опасен, и может действовать не один. Как вы сами недавно сказали, подстраховка не мешает.

На этом мы с Джун уехали. За рулем сидел я. На границе владений ворота с электроприводом бесшумно перед нами открылись.

— Да-а, — протянула моя приятельница. — Вот уж и вправду, интересную жизнь вы ведете.

— Вы считаете, это я ее себе создаю? — посмотрел я на нее.

— Вы сказали Джоэлу, что тот человек в машине мог выстроить ту же связь, какую выстроили вы — точнее, я сделала это за вас, — но ведь есть и иная возможность.

Укор в ее голосе слышался чуть-чуть, буквально в виде намека. И объяснять ей мне ничего не приходилось. Я вычислил это сам, просто не хотел высказывать вслух перед Хармоном и сглотнул это, как желчь в глотке. Дело в том, что точно так же, как я вел Меррика, вести меня мог и он, через это и вышел прямиком на Джоэла Хармона.

Тревожило меня и появление человека у Хармона в саду. Впечатление такое, что расспросы Меррика насчет Дэниела Клэя навлекли что-то еще; некоего человека — нет, правильнее сказать людей (мне вспомнился тот распахнувшийся впереди гнилостный ветер, те детские каракули в пыли), — тенью скользящих по следам всех его движений. Осознавал ли он их или же их присутствие было как-то связано с клиентом Элдрича? Сложновато представить, чтобы те полузримые люди карабкались по скрипучей лестнице в кабинет замшелого юриста или испрашивали соизволения у задымленной мегеры, что стережет проход в вышние уровни Элдричева бизнеса. То, что поначалу казалось необременительным делом сопровождения, на глазах перерастало в нечто запредельно странное и бесконечно запутанное, так что я рад был тому, что скоро ко мне прибудут Энджел с Луисом. Назначенный срок совсем уже истекал, и хотя на Меррика у меня заготовлен примерный план действий, я понимал, что он, как ни странно, одно из наименьших моих треволнений.

С Мерриком я как-нибудь справлюсь. Да, он опасен, но он хотя бы известная и исчисляемая величина. А вот Полые Люди нет.

Глава 13

Назавтра с утра пораньше я стоял у парковки общественного рынка Портленда. Температура за ночь метнулась книзу, и синоптики теперь предрекали, что такой она продержится «некоторое время в обозримом будущем», что, по меркам штата Мэн, значит где-то до середины апреля. Стоял промозглый холод, от которого одежда становится влажноватой на ощупь, а окна кофеен, закусочных и даже проезжих машин от обогрева беспрестанно слезятся, придавая неуютный оттенок клаустрофобии всему, помимо разве что совсем уж нелюдных мест.

В то время как большинство могло как-то укрыться и перекантоваться в помещениях, были и такие, кому в этой жизни везло меньше. Уже выстроилась унылая очередь в центр занятости на Пребл-стрит, где изо дня в день собиралась самая что ни на есть городская беднота получить от волонтеров завтрак. Кто-то надеялся принять здесь душ или устроить постирушку, воспользоваться телефоном, а то и разжиться какой-нибудь свежей одежонкой. Рабочая беднота, которой в середине дня приткнуться негде, получала здесь сухой паек в пакете, чтобы было чем позднее подкрепиться. Так центр и его партнеры, благотворительные столовки «Уэйсайд» и «Святой Лука», раздавали свыше трехсот тысяч порций ежегодно тем, кто мог иначе протянуть от голода ноги или же вынужден урезать свои расходы на прожитье и самые необходимые лекарства ради того, чтобы элементарно удерживать душу в теле.

Я смотрел на них оттуда, где стоял. Очередь составляли в основном мужчины, некоторые из них прямо-таки ветераны улицы — с грязными просаленными слоями одежды, свалявшимися в колтун волосами, — в то время как другие все же еще отстояли от статуса бездомных на пару шагов. Немногие затесавшиеся сюда женщины с задубелой от уличного житья кожей были грузны и мужиковаты, с одутловатыми от алкоголя и жизненных перипетий лицами, раздутые дешевой жирной пищей и стремной выпивкой. Можно разобрать и новичков — тех, кому еще лишь предстояло освоиться с тем, как кормить себя и семью с раздачи. С очередью они не смешивались и ни с кем не общались, а стояли, опустив головы, или глазели на стены, боясь встретиться взглядом с окружающими, как какие-нибудь новые заключенные в тюряге. Побаивались они, вероятно, и случайно встретиться глазами с кем-нибудь из друзей или соседей (а то и, паче чаяния, с каким-нибудь работодателем, который, приметив их здесь, решит, что фирме недостойно брать на работу тех, кто побирается из-за еды). Почти вся очередь состояла из тех, кому под сорок или больше. Это давало ложное представление о природе бедности в городе, где каждый из пяти, кому еще нет восемнадцати, живет за чертой бедности.

Рядом находились центр реабилитации для взрослых «Армии спасения», городской окружной центр контроля, а также городской отдел досрочного освобождения и пробации. Так что этот район представлял собой узкий канал, по которому неизбежно проплывали многие из тех, у кого были или есть нелады с законом. Я же стоял и пил, чтобы согреться, взятый на рынке кофе, а сам ждал, не объявится ли знакомое лицо. Внимания я особо не привлекал — если на то пошло, при таком холоде человек занят в основном собой любимым.

Минут через двадцать я заметил того, кого искал. Звали его Авраам Шокли, хотя улице он был известен единственно как мистер Сват-Хват-Брат (для краткости просто Хват), по любым меркам, профессионал уголовного дела. То, что на избранном поприще он толком не преуспел, судейщиков не занимало. За что его только в разное время не судили: за хранение наркотиков класса «А» с целью сбыта, за жульничество, за кражу имущества, за вождение под воздействием психотропных средств и даже, среди прочего, за охоту в ночное время. Хват был по-своему везуч: в его делах никогда не присутствовало элемента насилия, что неоднократно оборачивалось ему на пользу, поскольку характер его противоправных деяний подпадал под категорию «скользких», то есть преступлений, которые по закону не проходят ни как тяжкие, ни как средней тяжести, так что в итоге по совокупности содеянного суд квалифицирует их как мелкие. Местные копы, и те вставляли, когда надо, за Хвата словечко, потому как он был со всеми на короткой ноге. Хват знал людей. Слушал. Запоминал. И при этом не был стукачом. У него есть свои, так сказать, понятия и принципы, которых он придерживается неукоснительно. Хват никого не кидал, но вместе с тем мог поинтересоваться, не угодно ли вам передать весточку тому, кто сейчас отлеживается на дне, или нет ли у вас желания подыскать человечка, под которым сейчас горит земля — но для целей, сами понимаете, иных, нежели упечь его за решетку. Бывало и такое, что Хват действовал как курьер и посредник для тех, кто сейчас находится в беде и желает договориться с копом или надзирателем по досрочному освобождению. Словом, был он мелкой, но весьма полезной сошкой в системе теневого правосудия; в тех его судах и кулуарах, где втихую вершатся сделки и кое на что незаметно закрываются глаза, а ценное время таким образом высвобождается на более важные, более прессующие вопросы.

Хват увидел меня, когда занимал место в очереди. Я ему кивнул, после чего не спеша тронулся вниз по Портленд-стрит. Через несколько минут сзади послышались настигающие шаги, и из-за спины, норовя с ходу попасть в ногу, ко мне сбоку пристроился Хват. На вид ему под пятьдесят; одет опрятно, хотя и жалковато: желтые кроссовки, джинсы, два свитера и пальто с фалдами до середины спины. Рыжеватые волосы, как говорится, уложены подушкой — народ в положении Хвата на парикмахеров не тратится. Обитал он в подвальной комнатушке за Форест-авеню, без всякой арендной платы (шаг навстречу от пацифиста-домовладельца, который из лености поручил ему доглядывать за особо отвязными жильцами, а также кормить прописанного в доме кота).

— Пожуем? — предложил я.

— Только если в «Бинтлиффе», — категорично сказал он. — Там, я слышал, икра лобстера супер-пупер. «Бенедикт» называется.

— Губа у тебя, я вижу, не дура, — ревниво заметил я.

— А то. Я ж родился с серебряной ложкой во рту.

— Ну да, учитывая, что ты ее попятил у ребенка из соседней кроватки.

В «Бинтлиффе», надо отдать им должное, на нас никто и не взглянул. Мы сели в закутке наверху, и Хват поназаказывал харчей, которых ему должно было хватить как минимум на день: для начала фрукты и апельсиновый сок, затем тост, те самые лобстерские яйца «бенедикт», о которых он столько слышал, затем еще двойную жареную картошку, а на «бис» еще и булок, из которых три он тут же раскурковал по карманам пальто («Для ребят», — пояснил он). За едой мы разговаривали о книгах, о местных новостях и вообще обо всем, что взбредет в голову, помимо единственной причины, ради которой я и привел сюда Хвата. Это джентльменская манера вести дела, а Хват и без того всегда был джентльменом, даже если сам при этом норовил стянуть подметку с ближнего башмака.

— Ну так что, — спросил он, доканчивая пятый по счету кофе, — ты меня сюда привел просто насладиться моей компанией?

От поглощенного кофе его, что интересно, не потряхивало — по крайней мере, это не очень бросалось в глаза на фоне его общей, поистине чечеточной юркости и ныркости. Если Хвату дать подержать чашку со сливками, то не успеете вы завести на руке часы, как у него уже там будет готовое масло. В нем столько нервной энергии, что находиться с ним подолгу в непосредственной близости утомляло: шла кругом голова.

— Не только, — сказал я, переходя к делу. — Надо бы, чтоб ты повыспрашивал, повыглядывал и, может, нашел того, кто знает парня по имени Фрэнк Меррик, в Томастоне или в строгаче-«супермаксе». Он мотал десятку, последние два-три года досиживал в «максе», а затем его выпустили и тут же увезли на суд в Вирджинию.

— Что-нибудь собой представляет?

— Ну да, такой забывается не сразу. Репутация у него киллера средней руки.

— Реальная или дутая?

— Я склонен верить тому, что слышал.

— И где он сейчас?

— Где-то здесь.

— Старые связи подновить пришел?

— Может статься. Если да, хотелось бы знать имена.

— Поспрашиваю. Времени много, думаю, не займет. Четвертаки есть, чтоб я мог тебе отзвониться?

Я дал ему свою визитку, горсть мелочи из кармана и еще добавил пятьдесят долларов десятками, пятерками и однёрками — подмазать, чтоб ему было на что брать пиво и сэндвичи. Я знал повадки Хвата, в прошлом он мне уже помогал. Когда он отыщет того, кто может пролить на Меррика какой-то свет — а Хват это непременно сделает, — он вручит мне сдачу и комок чеков, и лишь тогда выставит сумму за свою работу. Именно так действовал Хват в своем «официальном статусе», придерживаясь простого принципа: не накалывай того, кто кажется тебе «правильным» и может пригодиться.

Меррик позвонил мне в районе полудня. Я сам высматривал его все утро, но нигде не видел ни его, ни то красное авто. Быть может, ему хватило ума поменять машину, что лишь означает: Элдрич со своим клиентом готовы и дальше его спонсировать. От себя я принял все меры предосторожности, если вдруг Меррик или кто-нибудь еще вздумает за мной следить. Отрадно было убедиться, что по крайней мере накануне хвоста за мной не было. Вдобавок позвонил Джеки Гарнер и сказал, что по Ребекке Клэй пока все тихо и спокойно. И вот Фрэнк снова на связи, грозя разбить тишину вдребезги.

— Время на подходе, — известил он.

— Ты никогда не задумывался, что от меда толку больше, чем от уксуса?

— Дай человеку попробовать меда, и заполучишь его любовь. Дай уксуса, и заполучишь его внимание. А иногда лучше бывает схватить его еще и за яйца да хорошенько сжать.

— Проницательно весьма. Это тебя в тюрьме научили?

— Надеюсь, ты не таскался попусту, копая все это время насчет меня. Иначе у нас проблемка может быть.

— Накопал я немногое — как про тебя, так и, кстати сказать, про Дэниела Клэя. Дочь у него знает не больше, чем ты сам, а что знает, она уже тебе сказала. Ты просто не хотел слушать.

Меррик дунул ноздрями, изображая смешок:

— Вот же непруха. Скажи своей дамочке, что я в ней разочарован. А еще лучше, если я сам ей скажу.

— Погоди. Я ж не говорю, что вообще ничего не нашел. — Мне нужна была какая-то зацепка, чтобы его завлечь. — У меня есть копия полицейского протокола по Дэниелу Клэю, — соврал я.

— Ну и?

— В нем упоминается твоя дочь.

Фрэнк теперь напряженно молчал.

— Там есть кое-что, чего я не понимаю. Думаю, что и копы тоже.

— Что это? — переспросил Меррик сдавленным голосом, как будто ему вдруг перехватило горло.

Врать нехорошо. Мне в самом деле неловко играть на чувствах Меррика к своему пропавшему ребенку. Когда раскроется правда, он этого так не оставит.

— Ишь ты какой, — сказал я. — Не по телефону.

— Тогда как? — спросил он.

— При встрече. Дам тебе заглянуть в тот материален. Скажу, что узнал. И тогда уже иди и делай что хочешь, чтобы это только не касалось Ребекки Клэй.

— Я тебе не доверяю. Видел я тех троглодитов, которых ты приставил к женщине. Что, если ты их на меня натравишь? Завалить их, если надо будет, проблем нет, но это, как бы сказать, помешает моему дознанию.

— Мне их кровь на руках тоже не нужна. Встретимся в людном месте, ты ознакомишься с материалом, и разойдемся. Но предупреждаю: спуску я тебе даю только из-за твоей дочери. Если ты опять что-нибудь выкинешь с Ребеккой Клэй, это будет палево. И мало тебе тогда не покажется, это я гарантирую.

Меррик издал патетический вздох:

— Раз пошла такая пьянка… Называй место, что ли.

Я сказал ему подъехать в боулинг-центр «Большая двадцатка», что на Первом шоссе. Сказал даже, как добраться. И сел за звонки.

Хват отзвонился около трех пополудни:

— Нашел кое-кого. С тебя причитается.

— Что именно?

— Билет сегодня на хоккей и еще пятьдесят баксов. Там и увидитесь.

— Заметано.

— Оставь где-нибудь билет в конверте, на нем напиши, что от меня. Он заберет. Об остальном я позабочусь.

— Сколько я тебе должен?

— Сотка устроит?

— Вполне.

— Я тебе и сдачу дам. Как раз при расчете.

— У того парня имя есть?

— Имя есть, но зови его лучше Билл.

— Нервный?

— Кто, парень? Нет, не был, пока я не упомянул про Фрэнка Меррика. Ну давай, свидимся.

Кэндлпин (или «свечечный») боулинг традиционен в основном для Новой Англии. Шары в нем мельче и легче, чем в обычном (или «десятичном»), а кегли поуже: три дюйма посередке и полтора на концах. Попадание здесь дело скорее удачи, чем умения; говорят, что разом все кегли в кэндлпине не сшибал еще никто. Рекорд по очкам, зафиксированный в штате Мэн, составляет двести тридцать одно из возможных трехсот. У меня никогда не получалось выбить больше ста.

«Большая двадцатка» в Скарборо существует с пятидесятых годов, когда Майк Антон, албанец по происхождению, основал в Мэне самый большой и модерновый боулинг-центр, который с той поры почти и не менялся. Я сидел на розовом пластиковом стуле, потягивал газировку и ждал. Была пятница, половина пятого вечера, и все дорожки были уже заняты, возраст игроков варьировался от подросткового до пенсионного. Раздавался смех, пахло пивом и чем-то жареным, рокотали по деревянным дорожкам шары. На моих глазах двое стариканов, которые за все время едва перемолвились меж собой десятком слов, успели набрать под две сотни очков каждый, а когда одному из них не удалось в итоге преодолеть заветный рубеж «200», второй в сердцах лишь чертыхнулся. Я молча сидел, единственный угрюмец среди веселого сборища мужчин и женщин, весь в мыслях о том, что вот скоро мне предстоит переступить роковой рубеж с Мерриком.

Ближе к пяти у меня зазвонил сотовый.

— Мы его взяли, — сказал голос в трубке.

Снаружи стояли две патрульные машины из Скарборо, а также трио авто без мигалок и знаков — одно из портлендской полиции, другое из южного Портленда и еще одно со скарборскими копами. Рядом скопилась кучка зевак. Меррик лицом вниз лежал на парковке со скрученными за спиной руками в наручниках. Когда я приблизился, он на меня посмотрел. Судя по виду, разгневан он не был, скорее просто опечален. Рядом, опершись на машину, стоял О’Рурк. Я кивнул и сделал звонок. Ребекка ответила, что находится в суде и судья сейчас выдаст ордер о временной защите от Меррика. Я сказал ей, что Меррик задержан, а я, если ей по окончании процедур надо на меня выйти, буду находиться в скарборском полицейском управлении.

— Проблемы были? — спросил я Бобби.

Он покачал головой.

— Вышел к нам с открытым забралом. Даже рта не раскрыл насчет того, что мы с ним делаем.

На глазах у всех Меррика взнуздали на ноги и умяли на заднее сиденье одной из машин без опознавательных знаков. Когда она отъезжала, он смотрел прямо перед собой.

— Да, уже не молод, — отметил О’Рурк. — Знаешь, что-то в нем такое есть. Мне б не хотелось, чтобы наши с ним пути пересекались. Ужас как не хочу говорить, но сдается мне, у вас они как раз сейчас сошлись.

— Не думаю, что у меня был бог весть какой выбор.

— Что ж, по крайней мере мы сможем его какое-то время подержать, посмотреть, что из него можно выудить.

Отрезок времени, на который Меррика можно было задержать, зависел от выдвигаемых против него обвинений, если таковые вообще имеются. Преследование — то есть деяние, в результате которого человек подвергается устрашению, раздражению, тревоге или же угрозе нанесения телесных повреждений, будь то он сам или члены его нынешней семьи, — квалифицировалось в уголовном кодексе как преступление класса «Д». Наравне с ним котировалось запугивание (тоже класс «Д»), а дальше шли притеснение и домогательство (класс «Е»), Приплюсовать сюда можно было еще попытку незаконного проникновения в жилище и нанесение умышленного ущерба, но даже в совокупности все это означало, что Меррика можно удерживать лишь до следующего четверга, и то если он не прибегнет к помощи адвокатов, так как правонарушения уровня «Д» и «Е» позволяли держать человека под стражей без предъявления обвинений лишь в течение сорока восьми часов, не считая выходных и праздников.

— Ты как думаешь, — спросил О’Рурк, — твоя клиентка пожелает угостить его по максимуму?

— А ты хочешь, чтобы она это сделала?

— Он опасный человек. Кажется несколько грубоватым запирать его всего на шестьдесят дней, а это максимум, что может припаять судья с учетом всех против него аргументов. Может быть, даже контрпродуктивно, хотя, если кто спросит, я тебе этого не говорил.

— Знаешь, ты никогда не казался мне человеком авантюрного склада.

— А это не авантюра. Это преднамеренный риск.

— Основанный на чем?

— На нежелании Фрэнки увязнуть за решеткой и на твоей способности защитить клиентку.

— Тогда в чем компромисс?

— Мы выносим ему предупреждение, говорим, что ордер фактически готов к применению, и отпускаем. Город у нас небольшой, человек этот никуда не денется. Надо будет, приставим к нему кого-нибудь и посмотрим, как все будет складываться.

Стопроцентной проработкой этот план не отличался. Тем не менее он давал мне дополнительные четверо суток — это максимум — без Меррика, который веригами висел у меня на ногах. Все лучше, чем ничего.

— Давай сначала послушаем, что он нам сам скажет, — предложил я. — Ты для меня там расчистил местечко под наблюдение?

— Стараться особо не пришлось. У тебя, похоже, все еще есть друзья в Скарборо. Усечешь что-нибудь в его словах — дай мне знать. Как ты думаешь, он станет звонить адвокату?

Я подумал. Если Фрэнк действительно решит заручиться юридической поддержкой, осуществляться она по всей логике должна через Элдрича — это при условии, что у старого крючкотвора есть лицензия на практику в Мэне или в этом штате есть кто-то, готовый при необходимости платить ему услугой за услугу. Хотя, похоже, поддержка Меррика у Элдрича во многом относительна, а недавние действия подопечного заставили его относиться к ней еще избирательней.

— Не думаю, что он вообще будет отличаться разговорчивостью.

Бобби пожал плечами:

— Можно шарахнуть его для верности телефонной книгой.

— Можно, но тогда я буду вынужден доложить о тебе в отдел расследований.

— Ах да. Придется тогда избавляться от твоего на меня доноса. Хотя это же Скарборо, другая территория. Можно проследить со стороны, как они со всем этим управятся.

Он сел к себе в машину. Скарборские патрульные уже отъезжали, портлендские копы держались сзади.

— Ты едешь? — спросил О’Рурк.

— Я следом.

Он уехал, толпа рассосалась, и внезапно я оказался единственным человеком на всей парковке. Мимо по Первому шоссе проносились автомобили; парковку озаряла неоновая надпись «BIG 20», а за спиной у меня непроглядно темнели болота. Повернувшись, я уставился в их сторону, и меня пробрало вдруг чувство, что откуда-то с его безлюдных просторов на меня точно так же что-то таращится в ответ. Я подошел к своей машине и завел мотор, пытаясь отделаться от этого ощущения.

Меррик сидел в квадратной комнатке, где к полу был привинчен белый стол. Вокруг стола располагались три синих стула; Меррик сидел на том, что ближе к двери, а через стол от него стояли два остальных, незанятые. Одну из стен занимала доска с нестертыми каракулями детского вида. Возле двери находился телефон, а в одном углу, на высоте, видеокамера. Комната снабжена еще и звукозаписывающей аппаратурой.

На руках у Фрэнка красовались наручники, которые, в свою очередь, были цепью принайтовлены к скобе на столе. Задержанному дали газировки из автомата, что у кабинета криминалиста, но он к ней не притронулся. Прозрачным зеркалом комната не снабжена, но происходящее мы могли наблюдать на экране монитора в отгороженном закутке возле допросной. Здесь мы были не одни. Закуток вмещал от силы четверых, но народу у экрана сгрудилось раза в три больше; всем не терпелось взглянуть на нового гостя.

Одним из них был сержант-детектив Уоллас Макартур, мой давний знакомый. Я его, кстати, через Рейчел познакомил с его будущей женой Мэри. Из-за меня она в свое время чуть не поплатилась жизнью, но Уоллас этого против меня не держал, что с его стороны, если вдуматься, очень по-христиански.

— Не часто увидишь здесь живую легенду, — сказал сейчас он. — Ишь ты, вон даже федералы к нам примкнули.

Макартур ткнул большим пальцем в сторону двери, где с каким-то незнакомым мне человеком (судя по виду, еще одним детективом) беседовал Пендер, новый начальник небольшого местного офиса ФБР. С Пендером меня познакомили на каком-то торжественном мероприятии полиции Портленда. Для федерала он очень даже гож. Пендер мне кивнул, я ему тоже. Уже на том спасибо, что он не попытался меня отсюда выставить.

— Меррик — старая школа, — как-то даже восхищенно сказал Уоллас, качнув головой. — Теперь таких не делают.

О’Рурк невесело усмехнулся.

— Н-да, до чего мы докатились. Смотрим на такого и думаем: а ведь парень-то ничего себе. Ну подумаешь, шмалял всех подряд — зато чисто и аккуратно, без истязаний. Не трогал ни женщин, ни детей. Так, только мужиков, про которых кто-то решил, что они сами напросились.

Меррик сидел понурив голову. На камеру он не взглянул, хотя наверняка догадывался, что за ним смотрят.

В допросную вошли двое скарборских детективов — бугай по фамилии Конлоу и леди по фамилии Фредериксон, которая формально и произвела арест у «Большой двадцатки». Фрэнк, вопреки ожиданиям, поднял голову и на вопросы отвечал негромким, сдержанным голосом, как будто считал необходимым оправдаться и отстоять себя. Что в принципе можно понять: человек потерял дочь и имеет право выяснить ее вероятное местонахождение.

Конлоу: «Каков ваш интерес к Ребекке Клэй?»

Меррик: «Никакого, кроме того, кто у нее папа».

К.: «Какое отношение к вам имеет ее отец?»

М.: «Он лечил мою девочку. Теперь ее нет, пропала. Я хочу выяснить, где она находится».

К.: «И вы думали, что этого можно добиться угрозами? Такой, понимаете, здоровяк, и пристает к беззащитной женщине?»

М.: «Я никому не угрожал. И ни к кому не приставал. Я просто хотел задать ей кое-какие вопросы».

К.: «И для этого обязательно было пытаться вламываться в дом, выбивать окно?»

М.: «Вломиться в дом я не пытался, а с окном вышло случайно. Я готов заплатить за замену стекла».

К.: «Кто вас надоумил это сделать?»

М.: «Никто. Я не нуждаюсь в наставлениях. Тем более что налицо несправедливость».

К.: «Какая такая несправедливость?»

М.: «Что у меня исчезла дочь, а никто и одним местом, извините, не пошевелил, чтобы ее найти».

Фредериксон: «Быть может, ваша дочь сбежала. По нашим сведениям, она была проблемной».

М.: «Я сказал, что ее разыщу. Убегать ей не было причины».

К.: «Вы находились в тюрьме. Как вы ее думали разыскивать: из камеры?»

М.: (молчание).

Ф.: «Кто дал вам автомобиль?»

М.: «Юрист».

Ф.: «Какой юрист?»

М.: «Адвокат Элдрич, из Массачусетса».

Ф.: «Зачем?»

М.: «Он добрый человек. И считает, что я вправе задавать вопросы. Он выручил меня из беды в Вирджинии и помог, когда я возвратился сюда».

К.: «Значит, машину он вам дал по доброте душевной. Он что, адвокат матери Терезы?»

М.: «А вот вы сами его спросите».

К: «Не беспокойтесь, спросим».

— Мы устроим с тем юристом разговор, — сказал О’Рурк.

— Устройте, — согласился я. — Только ничего вы от него не добьетесь.

— Ты что, с ним уже встречался?

— А ты думал. Он тоже старой школы.

— Прямо такой старой?

— Такой, что школу ту строили еще при нем, из прутьев и глинобитных кирпичей.

— И что он тебе сказал?

— Да примерно то же, что сейчас Меррик.

— Ты ему веришь?

— То, что он сердобольный дядя, раздающий направо-налево машины достойным парням? Чушь. Тем не менее он сказал, что Меррик значился у него в клиентах, а закона против дачи внаем машины клиенту нет.

То, что у Элдрича есть еще один клиент, который, судя по всему, прикрывает ходы Меррика, я Бобби не сказал. Он это наверняка сам выяснит.

Поступил звонок от специалиста по уликам. Автомобиль Меррика оказался чист: ни оружия, ни компрометирующих бумаг, ни чего другого. Из допросной подошла Фредериксон, посоветоваться с О’Рурком и фэбээровцем Пендером. Человек рядом с ним слушал, но ничего не говорил. Глаза его вскользь остановились на мне (этого взгляда было достаточно, чтобы между нами мелькнула антипатия), после чего опять вернулись на Фредериксон. О’Рурк поинтересовался, нет ли, на мой взгляд, чего-нибудь такого, что мы могли бы выставить Меррику. Я предложил спросить, действует ли он в одиночку или же с кем-то в компании. О’Рурка это, похоже, озадачило, но он согласился обозначить этот вопрос для Фредериксон.

Ф.: «Мисс Клэй выдан на вас судебный ордер. Вы понимаете, что это значит?»

М.: «Как не понять. Это значит, что появляться рядом с ней я теперь не могу, иначе мою задницу упрячут обратно в тюрьму».

Ф.: «Да, это так. Вы думаете подчиняться этому ордеру? Если да, вы таким образом экономите нам здесь некоторое время».

М.: «Что ж, остается подчиниться».

К.: «Штат вам, наверное, тоже следует покинуть. Нам бы хотелось, чтобы вы так и поступили».

М.: «А вот этого я вам обещать не могу. Я свободный человек. Свое я отсидел и имею право ходить там, где вздумается».

К.: «В том числе и разгуливать у домов в Фалмуте?»

М.: «А вот в Фалмуте ни разу не был. Слышал, правда, что там красиво. Я сам взморье люблю».

К.: «Автомобиль, похожий на ваш, был там замечен прошлой ночью».

М.: «Да мало ли таких, как мой. Красный цвет — моднее нет».

К.: «Никто не говорил, что он был красный».

М.: (молчание).

К.: «Вы меня слышите? Откуда вы знаете, что он был красный?»

М.: «А какой же, если он мой? Если б там синий или зеленый, то, значит, не как мой. А если как мой, то должен быть красный, вы же сами сказали».

Ф.: «Вы одалживаете свою машину другим людям, мистер Меррик?»

М.: «Нет, не одалживаю».

Ф.: «Но если мы выясним, что этот автомобиль был ваш — а мы, вы сами знаете, можем это сделать: снять слепки шин, опросить очевидцев — то получается, за рулем находились вы, разве не так?»

М.: «Наверное, так, но поскольку я там не был, это все подмутка».

Ф.: «Подмутка?»

М.: «Ну да, вы же знаете, что такое „подмутка“, офицер. Не мне вам объяснять».

Ф.: «Кто у вас в сообщниках?»

М.: (растерянно): «Сообщниках? Какие еще, к черту, сообщники?»

Ф.: «Мы знаем, что вы здесь не один. Так кого вы приобщили? Кто оказывает вам содействие? Вы же все это делаете не без постороннего участия?»

М.: «Я всегда один работаю».

К.: «И что же это за работа?»

М. (с улыбкой): «Проблемы улаживать. Я побочный теоретик-практик».

К.: «Что-то я смотрю, вы не очень-то склонны с нами сотрудничать как надо бы».

М.: «Разве я не отвечаю на ваши вопросы?»

Ф.: «Может, вы лучше станете на них отвечать после пары ночевок в камере?»

М.: «Нет, так нельзя».

К.: «Это вы нам говорите, что можно, что нельзя? Послушайте, это вы когда-то, наверное, делали много шума. А для нас вы, извините, сбитый летчик».

М.: «Причин к моему удержанию у вас нет. Я сказал, что готов подчиниться тому ордеру».

Ф.: «А нам кажется, вам требуется некоторое время обдумать ваши деяния. Посидите, так сказать, поразмыслите о ваших грехах».

М.: «Тогда разговору нашему конец. Мне нужен адвокат».

Ну вот и все. Допрос окончен. Меррик получил доступ к телефону. Он позвонил Элдричу, который, как выяснилось, имел право заниматься адвокатской практикой в Мэне, а также в Нью-Гемпшире и Вермонте. Меррику он сказал на вопросы больше не отвечать, а также что будут приняты меры по переправке его в окружную тюрьму Камберленда, так как в Скарборо своих предвариловок больше нет.

— Вынуть его отсюда адвокат сможет все равно не раньше утра понедельника, — успокоил Бобби. — Судьи не любят занимать выходные.

Даже если Меррику предъявят обвинения, Элдрич, скорей всего, вызволит его под залог, если в свободе Фрэнка заинтересован тот, другой его клиент (в чем, похоже, заинтересован и О’Рурк). Единственно, чьи интересы от освобождения Меррика пострадают, так это Ребекки Клэй.

— У меня тут есть один, кто присматривает за мисс Клэй, — поделился я с Бобби. — Правда, она хочет их скинуть, но, возможно, передумает, во всяком случае, пока не сложится представление, как Меррик на все отреагирует.

— А кто у тебя, интересно, задействован?

Я неловко ерзнул на стуле.

— Ну эти… Фульчи и еще Джеки Гарнер.

О’Рурк заржал так, что на него оглянулись:

— Ой уморил! Ну ты даешь! Это все равно что держать под ковром пару слонов, да еще с погонщиком в придачу.

— Но кому-то ж надо за ними приглядывать. Суть маневра была в том, чтобы его как-то отгонять.

— Отгонят они, во всяком случае, меня. Может, и птиц заодно. Ну и дружков ты себе подбираешь. Клоун на клоуне.

Ну да, только правды он не знал и половину. Настоящая клоунада еще только начиналась.

Глава 14

К той поре как я от Скарборо добрался до Муниципального центра «Камберленд», все улицы здесь были запружены автобусами — и желтыми школьными, и фирменными «Питер Пэн», и вообще всем, что имеет колеса и вмещает свыше шестерых человек. «Пиратам» катила удача. Под патронажем Кевина Динена они поднялись на верхушку Атлантического дивизиона Восточной конференции АХЛ. В начале недели они со счетом 7:4 разделались со своими ближайшими соперниками, «Хартфордскими волками». Теперь настал черед «Спрингфилдских соколов», и на игру в Муниципальный центр стянулось никак не меньше пяти тысяч зрителей.

Внутри толпу развлекал Попугай Крекере. Точнее сказать, развлекал почти всю. Были некоторые, которые просто не хотели развлекаться.

— Наверное, самая тупая игра будет за все время, — мрачно пророчествовал Луис. Поверх черной «двойки» на нем было серое кашемировое пальто. Руки он держал в недрах карманов, подбородок сунув в складки красного шарфа. Вид у Луиса был такой, будто его силком ссадили с поезда где-нибудь посреди сибирских степей. Со своей слегка сатанинской бородкой он успел расстаться, а волосы подстриг еще короче, и проседь на них теперь почти не различалась. Они с Энджелом прибыли сегодня, раньше на день. Я прихватил еще пару билетов в расчете, что они захотят пойти на матч, но Энджел каким-то образом умудрился схватить в теплой Напе простуду и залег у меня дома, полный горестного к себе сочувствия. Остался Луис, который обреченно сопровождал меня на протяжении вечера.

За прошлый год многое между нами изменилось. Я в каком-то смысле всегда был ближе к Энджелу. Я знал о его прошлом, а в недолгую свою бытность копом как мог помогал ему и оберегал. В нем я видел нечто (до сих пор даже неясно, что именно, — может, некую порядочность, сочувственность к страждущим, пусть и проглядывающих сквозь мутноватый флер криминальности), что вызывало во мне встречный отклик. То же присутствовало и в его партнере, только выказывалось совсем по-иному. Еще задолго до того, как я во гневе впервые пустил в ход оружие, Луис уже изведал вкус крови. Поначалу он убивал в отместку за причиненное ему зло, но довольно быстро обнаружил, что у него к этому своего рода талант и что есть люди, готовые охотно платить за использование этой его способности от их имени. Когда-то он сам, пожалуй, не очень отличался от Меррика, но нравственный компас в нем оказался несравненно вернее, чем был когда-либо у этого отца-одиночки.

В то же время я знал, что у нас с Луисом много общего. Он воплощал ту мою черту, которую я с давних пор с неохотой в себе осознавал — агрессивную порывистость, запальчивый позыв к насилию, — и присутствие Луиса в моей жизни вынуждало меня невольно себя перекраивать, а через это как раз контролировать в себе эти черты. В свою очередь, думается, я давал ему возможность выпускать наружу свой гнев, втесываться и изменять мир, что поднимало его в собственных глазах на достойный существования уровень. За истекший год мы повидали такое, что нас обоих изменило, подтвердив подозрения — у каждого свои — насчет природы ячеистого мира, которыми мы, впрочем, предпочитали не делиться. И еще у нас была общая почва, как бы поло под ногами она ни отзывалась.

— Знаешь, почему в этой игре не видно черных? — не унимался он. — Потому что она «а» — нерасторопная, «б» — тупая, и «це» — потому что на холоде. Ты вот глянь, — он листнул программку, — большинство этих парней даже не американцы, а все канадцы. Как будто у нас своих белых тихожопников нет, так еще из Канады завозим.

— А что, — сказал на это я, — даем канадцам работу. Зато так они могут заработать настоящие доллары.

— Ага, а потом отсылают по своим семейкам, как в странах третьего мира. — Луис с нарочитым презрением посмотрел на гарцующий по льду талисман в виде попугая. — Вон попка-дурак и то поспортивней будет, чем они.

Мы сидели в секторе «Е», как раз по центру над кругом вбрасывания. Билла — человека, которого к нам направил Хват, — нигде не было видно, хотя со слов Хвата можно понять: парень, стоило ему заслышать о Меррике, начал осторожничать. Если ему хватило сообразительности прийти пораньше, то он, скорее всего, нас уже срисовал. Ничего, ему в радость будет узнать, что ближайшие несколько дней Меррик проведет за решеткой. От этого всем некоторая передышка; для меня, во всяком случае, до того момента, как придется по ходу матча втолковывать нюансы хоккея человеку, для которого спорт начинается и заканчивается баскетбольной площадкой или там легкой атлетикой.

— Послушай, — укорил я Луиса, — это несправедливо. Подожди, пока они выйдут на лед. Некоторые из этих ребят носятся что надо.

— Иди постыдись, — огрызнулся тот. — Вот Карл Льюис, тот действительно носился. Джесси Оуэнс тоже человек-пуля. Бен Джонсон, и тот с полной жопой таблеток бегал будь здоров. А вот «пломбиры», те наоборот. Как снеговики на лыжах.

По радио прозвучал призыв стадиону воздержаться от «бранной и нецензурной лексики».

— Что-о? — не поверил своим ушам Луис. — Ругаться нельзя? Это что, б…, за вид спорта такой!

— Да это так, для вида, — успокоил я, в то время как снизу на Луиса неодобрительно покосился папаша с двумя мальчатами. Похоже, он хотел что-то сказать, но передумал и вместо этого лишь надернул сыновьям на уши пиратские шапочки.

Грянула квиновская «We Will Rock You», а затем еще «Ready to Go» группы «Республика».

— На хрена столько музыки? При чем здесь спорт? — продолжал недоумевать Луис.

— Это музыка белых, — пояснил я, — специально чтоб под нее черным тошно было и они не могли вскакивать и плясать.

На лед выехали команды, опять же под музыку. Как обычно, был объявлен розыгрыш призов с вручением в перерыве: бесплатные гамбургеры, скидки в супермаркетах, а кому повезет, так еще и фирменная майка или кепка.

— Ой-й, не надо ля-ля, — источал желчь Луис, — скажите уж, раздача дерьма, чтобы народ не поуходил с самого начала.

К концу первого периода «Пираты» вели «два-ноль», отличились Зенон Конопка и Джефф Питерс. Хватов посланец все не объявлялся.

— Заснул, наверное, где-нибудь, — предположил мой спутник, — нашел себе тихое местечко.

И вот как раз когда команды выкатывались на второй период, справа на наш ряд стал протискиваться нервного вида человек в затертой фуфайке «Пиратов»: козлиная бородка, очки с серебристой оправой, на лоб надвинута «пиратская» же черная бейсболка, руки в карманах. В целом он нисколько не выделялся из сотен других таких же зрителей.

— Ты, что ли, Паркер? — спросил он.

— Он самый. А ты Билл?

Тот кивнул, руки по-прежнему держа в карманах.

— Давно уже за нами смотришь? — спросил я.

— Да еще с первого периода, — ответил он, — даже раньше.

— Смотри-ка, осторожный.

— Лишний раз не помешает.

— Фрэнк-то сейчас все равно под замком.

— Да? А я не знал. За что его, интересно?

— За соглядатайство с посягательством.

— Фрэнка Меррика за соглядатайство? — Билл фыркнул. — Скажи уж что другое. А почему не за переход не в том месте или что собака у него без лицензии?

— Да вот, надо было его чуток нейтрализовать, — сказал я, — без всяких «почему».

Билл через меня посмотрел туда, где сидел Луис.

— Не хочу никого обидеть, но чтобы черный парень на хоккее… Как-то глазам непривычно, режет.

— Это же Мэн. Здесь черный уже сам по себе глаза режет.

— Вообще-то, да. Только надо было его, наверное, как-то приодеть, чтоб сливался, походил.

— Думаешь, он будет похож, если напялит пиратскую шапку и начнет махать пластмассовой сабелькой?

Билл осторожно посмотрел, а затем отвел глаза от Луиса.

— Да, пожалуй что, нет. Если только настоящую ему дать. В смысле саблю.

Он сел рядом и какое-то время не отвлекаясь смотрел на площадку. За четыре минуты до конца периода Шейн Хайнс вновь зажег за воротами противника фонарь, а всего через полторы еще одну шайбу забил Джордан Смит. Счет стал «четыре — ноль» — все, игра сделана.

— Ну что, по пиву? — предложил Билл, вставая. — Четвертая победа подряд, в девяти из десяти матчей. Такое было только в триумфальный сезон с девяносто четвертого на девяносто пятый. А я, гадство, за этим только из тюрьмы наблюдал.

— Наверное, неоправданно жестокая кара? — спросил Луис.

— Он не фанат, — поспешил сказать я, видя, как покосился Билл.

— Да и хрен бы с ним.

Мы вышли и взяли три нефильтрованного в пластиковых стаканчиках. К выходу уже тянулась цепочка из разочарованных такой безоговорочной победой «Пиратов».

— Кстати, благодарю за билет, — вставил Билл. — Мне уже такие дела не всегда по карману.

— Нет проблем, — сказал я.

Он выжидательно притих, поглядывая на припухлость в моей куртке, где виднелся бумажник, который я вынул и отсчитал полсотни. Билл бережно свернул купюры и сунул их в карман джинсов. Я уже собирался начать расспросы насчет Меррика, когда со стороны площадки громыхнуло — гол, причем явно в пользу «Соколов».

— Тьфу, б…во! — вскинулся Билл. — Сглазили, что ушли.

Пришлось вернуться на места и дожидаться начала третьего периода; по крайней мере это время Билл с охотой рассказывал, как ему «отдыхалось» в строгаче. Из общего режима в строгий переводили в основном тех, кто проявлял особо буйный нрав, был склонен к побегу или же представлял угрозу для других сидельцев. Иногда строгач служил формой наказания тем, кто нарушил тюремный уклад или у кого обнаружились запрещенные предметы. В штате Мэн тюрьма строгого режима открылась в 1992 году в Уоррене. Она насчитывала сотню одиночных камер с максимальной изоляцией. С закрытием в первые годы нынешнего века Томастонской тюрьмы штата вокруг «супермакса», подобно крепости вкруг цитадели, постепенно выросла тюрьма на тысячу двести заключенных.

— Мы как раз в одно и то же время тянули с Мерриком строгача, — вспоминал Билл. — Я сидел двадцатку за кражу со взломом. Нет, вы представляете? За кражу. Двадцатку. Убийцы, драть их лети, получают меньше. Туда меня копы упекли знаете за что? За то, что у меня нашлась отвертка с куском проволоки. А я всего-навсего радио хотел себе смастырить. А они мне: «Ага, к побегу готовился», и р-раз строгача! И там у меня пошло наперекосяк: копа я ударил. Он меня довел. Ну вот и пришлось сроком расплачиваться. Копы гребаные. Ненавижу.

Тюремную охрану сидельцы по привычке называли тоже «копами». А впрочем, они ведь тоже часть правоохранительной системы, такая же как полицейские, прокуроры или судьи.

— Вы-то небось строгача изнутри и не нюхали? — спросил Билл.

— Нет, — честно признался я. Тюрьма строгого режима — заведение закрытое фактически для всех, помимо самих заключенных и их охраны, хотя не секрет: порядки там такие, что мало не покажется.

— Худо там, — сказал Билл, и по тому, как он это произнес, я понял, что не услышу от него какую-нибудь разудалую, расписную страшилку о тяготах бывшего бедняги-страдальца. Втюхивать он ничего не собирался, а просто хотел, чтобы его кто-нибудь выслушал.

— Воняет там: говно, кровь, блевота. И на полу, и на стенах. Зимой снег под двери надувает. Параши гремят не смолкая, а это, я вам доложу, нечто. Никак от этого не оградиться. Пробовал было втыкать сортирную бумагу в уши, чтобы хоть как-то звук глушить, — думал, с ума сойду. Двадцать три часа в сутки сидишь взаперти, на один час выгоняют в загон — так называемый «прогулочный двор»: два метра в ширину, десять в длину. Знаю назубок, за пять лет вымерял досконально. Свет не гаснет круглые сутки. Телевизора нет, радио тоже, только шум параш да лампы горят. Зубную щетку иметь, и ту не полагается. Выдают какую-то пластмассовую бздюльку на палец, а что с нее толку.

Билл открыл рот и указал себе на прорехи меж грязно-желтых зубов:

— Вишь, пяти зубов там лишился. Просто взяли и повыпали. Если так рассматривать, то «супермакс» этот, строгач — своего рода психическая пытка. Зачем там сидишь, тебе известно, а вот что надо сделать для того, чтобы оттуда вызволиться, — уволь. И это еще не самое худшее. А вот проштрафишься по-крупному, так тебя посылают на «стульчак».

Я знал и об этом. «Стульчак» служил своего рода орудием сдерживания для тех, кто окончательно вывел из себя охранников. Четверо или пятеро их в полной боевой экипировке, со щитами и «черемухой», врывались к нарушителю в камеру, чтобы провести «извлечение». Нарушителю пшикали в лицо газом, валили на пол или на шконку и брали в наручники. Наручники затем пристегивались к ножным кандалам, одежда заключенного срезалась с тела и его — голого, исходящего воплями — волокли в наблюдательную, где прихватывали лямками к специальному стулу, оставляя бедолагу на холоде по нескольку часов. Невероятно, но тюремные власти настаивали, что «стульчак» служит не для наказания, а лишь как средство контроля над заключенными, представляющими опасность для себя самих или окружающих. «Портлендский Феникс» как-то раздобыл видеозапись такого извлечения (все было отснято в тюрьме) как доказательство, что данная мера нарушением прав заключенных якобы не является. По словам же тех, кто эту запись видел, и само извлечение, и этот самый «стульчак» едва ли могли быть чем-либо иным, кроме как узаконенным насилием, близким по уровню к пытке.

— Я тоже раз через него проходил, — сказал Билл, — после того как вырубил того копа. Мне хватило. Ходил потом на полусогнутых. Никому такого не пожелаю. С Мерриком тоже это проделывали, да не раз, но Фрэнка не сломаешь. А причина была все время та же, все время одна.

— В смысле?

— Меррика все время наказывали за одно и то же. Там у нас был паренек, звали его Келлог, Энди Келлог. Двинутый, но вины его в том не было. Все это знали. Его в детстве однажды оттрахали, и он с той поры так и не оправился. Говорил все время о каких-то там птицах. Людях как птицы.

— Постой-ка, — перебил я. — Того паренька, Келлога, — его что, насиловали?

— Ну да.

— Я имею в виду, в прямом смысле?

— А в каком еще. Мне кажется, те, кто это делал, носили что-то типа масок. Келлога я помню еще по Томастону. В строгаче его тоже кое-кто помнил, но что с ним было, никто точно не знал. Знали только, что на него налетали те самые «люди-птицы», да не по разу. А как минимум по паре, и это когда его уже пропускали вкруговую. Понятно, что отделывали в хлам. Паренька того таблетками пичкали до одури и обратно. Единственный, кто мог до него достучаться, это Меррик, что для меня лично было удивительно. Меррик, он же не социальный работник, и вообще жесткий мужик. А опекал того паренька, прямо как своего. И не по-пидорски, это бы сразу было видно. Первый, кто над Мерриком в этом плане подшутил, был и последним. Он ему чуть башку не оторвал, пытался ее сквозь решетку протиснуть. И уже почти добился, если бы копы не вмешались. Затем Келлога перевели в строгач — он говном в охранников кидался, — и Меррик тоже нашел способ туда перевестись.

— Меррик что, специально подстроил, чтобы его перевели в «супермакс»?

— Поговаривают, что так. Пока был Келлог, Меррик как-то мирился, вел себя смирно, за исключением случаев, когда кто-то по неосторожности пробовал пригрожать пареньку или совсем уж сдуру буром переть на Меррика. А после того как Келлога перевели, Меррик делал все, чтобы занозить копов, пока им наконец ничего не осталось, кроме как заслать его в Уоррен. Пареньку он там помочь особо не мог, но руки тоже не опустил. Разговаривал с копами, пытался выбить, чтобы в тюрьму к Келлогу прислали кого-нибудь из психиатрии; даже раз или два убеждал его остыть, иначе б его опять потащили на «стульчак». Не поверите, но охранники однажды сами вызвали его из камеры, чтобы он урезонил пацана. Получалось, правда, не всегда. Келлог этот прямо-таки жил на стуле. Может, при тогдашнем раскладе и по сей день там сидит.

— Келлог все еще там, в тюрьме?

— Да ему уж, наверное, оттуда и не выйти, кроме как вперед ногами. Мне так кажется, тот паренек просто хотел умереть. Чудо, если он все еще живой.

— А Меррик — ты с ним разговаривал? Он тебе ничего о себе не рассказывал?

— Не-а. Одиночка был, себе на уме. Только и находил время, что на Келлога. Вообще, мы с ним перебрасывались словцом, когда пути у нас сходились, — где-нибудь там в изоляторе или по дороге в загон и обратно — хотя за все годы разговоров натикало не больше, чем за один этот вечер. Я, правда, слышал о его дочери. Думаю, оттого он так и опекал Келлога.

Начался последний период. Внимание Билла мгновенно переключилось на лед.

— Я что-то не пойму, — подал я голос. — А какое отношение дочь Меррика имеет к Келлогу?

Прежде чем окончательно уйти в игру, Билл с неохотой обернулся.

— Видишь ли, у него дочь пропала, — сказал он. — Памяти о ней у него толком и не сохранилось — так, пара фоток да пара рисунков, что она ему в тюрьму прислала, пока не исчезла. И вот те самые рисунки, они и привлекли его к Келлогу. Потому что и Келлог, и дочка Меррика рисовали то же самое. У обоих на рисунках были люди с птичьими головами.

Часть третья

Аз есмь Ад,

И некому здесь быть…

Роберт Лоуэлл. Час Скунса

Глава 15

Имя адвоката, представлявшего Энди Келлога в его самых недавних вылазках против закона, выяснилось достаточно быстро. Звали ее Эйми Прайс, а офис у нее находился в Южном Фрипорте, примерно в трех милях от туристического толковища в лице самого Фрипорта. Контраст между Фрипортом центральным и Фрипортом южным был достаточно броским. Сам Фрипорт давно уже расстался со своей прежней аурой в угоду магазинам и открытым распродажам, а его боковые улицы преобразились нынче в раздольные парковки. Южный же Фрипорт на протяженности от Портер-Лэндинг до Уинслоу-парк сохранил большинство своих домов девятнадцатого века, возведенных в ту пору, когда переживали бум верфи на Харрасикет. Свою службу Прайс справляла в небольшом комплексе из двух зданий, некогда с любовью переделанных из пары капитанских домов на Парк-стрит (часть квадрата из двух кварталов, составляющего центр городка непосредственно над причалом Фрипорт-Таун). Помимо конторы Эйми Прайс, здесь еще располагались офис бухгалтера, коллекторское агентство и кабинет иглотерапевта.

Несмотря на субботний день, Прайс сказала мне, что будет примерно до часу работать у себя с делами. Я набрал в магазине «Кархартс виллидж» свежих булок и ближе к полудню не спеша подошел к ее офису. Молодая женщина на ресепшене указала мне коридор налево, предварительно уведомив звонком секретаря о моем прибытии. Секретарь у Прайс оказался мужского пола, лет двадцати с небольшим, при подтяжках и красной «бабочке» (при его возрасте это выглядело потугой на экстравагантность, хотя, судя по измятости рубашки и чернильным пятнам на штанах, эксцентрика эта смотрелась вполне убедительно).

Самой Прайс было за сорок; курчавые рыжие волосы подстрижены коротко и как будто специально с намерением подкинуть ей пару десятков лет. Костюмный пиджачок цвета морской волны небрежно висел на спинке стула. Вид у Эйми был несколько усталый, как у человека, потерпевшего не одно поражение в битве с системой. Кабинет украшали картинки лошадей, и хотя всяческие папки здесь тоже полонили и пол, и подоконник, и столешницу, впечатление было все же куда более отрадное, чем в конторе Элдрича и партнеров, — хотя бы из-за того, что люди тут, судя по всему, научились пользоваться компьютерами и частично избавлялись от старых бумаг.

Вместо того чтобы расположиться за столом, Прайс расчистила место на диванчике и пригласила меня сесть туда, а сама заняла место наискосок, на стуле с высокой спинкой. Между нами умещался укромный столик, на который секретарь по имени Эрнест водрузил поднос с чашками и кофейником, за свои телодвижения умыкнув одну из булок. В результате я разместился несколько ниже и не так удобно, как Эйми. Все это, я понял, неспроста. Похоже, жизнь научила ее всегда готовиться к худшему и в преддверии предстоящей схватки использовать всякое подручное преимущество. На руке у нее поигрывало бриллиантом обручальное кольцо, искрясь под зимним солнцем так, будто в нем отдельно обитали какие-то живчики.

— Камень какой красивый, — вслух заметил я.

— А вы не только детектив, но еще и оценщик? — отреагировала она с улыбкой.

— У меня вообще талантов много. Есть на что опереться, если с розыскной работой не сложится.

— Пока у вас все складывается очень даже ничего, — сказала она. — По бумагам вы спец. — При этом она тут же исправилась: — То есть ровно наоборот: все у вас, когда речь идет о бумагах, шито белыми нитками. И пресса у вас, как пить дать, вся подтасована.

— Настолько, что я как туз в карточном домике.

— Удачных вам в таком случае шестерок. Вы хотели переговорить со мной об Энди Келлоге?

Это было переходом к делу.

— Я бы хотел с ним встретиться, — сказал я.

— Он сейчас в «супермаксе». Доступа туда нет никому.

— Кроме вас.

— Я его адвокат. Но даже мне приходится идти на ухищрения, чтобы к нему пробиться. Что у вас вызывает к Энди такой интерес?

— Дэниел Клэй.

Эйми Прайс окаменела лицом.

— Почему он?

— Меня наняла его дочь. Ей с некоторых пор досаждает один человек, который пытается выйти на след ее отца. И тот человек, похоже, был знаком по тюрьме с Энди Келлогом.

— Меррик, — определила Прайс. — Вы говорите о Фрэнке Меррике, не так ли?

— Вы о нем что-то знаете?

— А куда деваться. Они с Энди были близки.

Я ждал. По лицу Эйми прошла волна задумчивости.

— Так. С чего бы начать? — Она оперлась спиной о спинку стула. — Энди Келлогом я занялась, можно сказать, на общественных началах. Не знаю, насколько вы знакомы с его перипетиями, так что изложу вкратце. Еще во младенчестве от него отказались, и тогда его взяла к себе сестра матери, которая на пару с мужем его нещадно мордовала, а затем он ушел на утеху к мужниным дружкам. Лет с восьми он начал регулярно сбегать, а к двенадцати стал уже законченным беспризорником. С девяти на лекарствах; крупные трудности в обучении — дальше третьего класса не продвинулся. В конце концов он попал в дом социальной реабилитации для детей с высокой тревожностью, который и сам-то едва держался на грошовые поступления от штата. Вот тогда его и направили к Дэниелу Клэю, в рамках пилотной программы. Доктор Клэй специализировался на травмированных детях, в частности тех, что стали жертвами физического или сексуального насилия. Для программы был отобран целый ряд детей, Энди в их числе.

— Кто решал, кого из детей в нее набирать?

— Комиссия из психиатров, социальных работников, непосредственно сам Клэй. С самого начала у Энди наметилось явное улучшение. Занятия с доктором Клэем, судя по всему, шли ему на пользу: он стал более общительным, не таким агрессивным. Было решено, что имеет смысл ввести его в контакт с семьей вне стен интерната, и он пару дней в неделю стал проводить у семьи из Бингема. У них была небольшая заимка для приверженцев активного отдыха: походы, рыбалка, рафтинг, все такое. В конце концов Энди разрешили у них пожить, а люди из опеки и детской психиатрии должны были к ним наведываться с проверкой. Задумывалось все именно так, но вы же догадываетесь, какая у них нагрузка — все время на форсаже, — так что, убедившись, что он не выкидывает никаких фортелей, они его оставили и переключились на другие дела. Ему дали определенную степень свободы, хотя он в основном предпочитал держаться возле семьи и той заимки. То было ближе к лету. Затем стало как-то не до него — сезон пошел в гору, приглядывать за Энди круглосуточно было уже недосуг, и…

Она остановилась.

— У вас есть дети, мистер Паркер?

— Да.

— У меня нет. Подумывала однажды ими обзавестись, а теперь уже поздновато. Может, оно и к лучшему, когда ты в курсе, что люди способны с ними вытворять. — Эйми облизнула губы, как будто организм сухостью во рту пытался заставить ее замолчать. — Энди похитили недалеко от заимки. Как-то днем его пару часов не могли найти, а по возвращении он был странно притихшим. Никто внимания тогда особо не обратил. Энди, он же по-прежнему отличался от других ребятишек. У него случались перепады настроения, а старшие, что за ним присматривали, просто дожидались, когда это у него пройдет. А еще они решили, что ему иной раз не мешает одному погулять по лесу. Люди они были добрые, простые. Видимо, бдительность по отношению к Энди у них попросту притупилась.

В общем, внимание обратили раз только на третий или на четвертый. Кто-то — кажется, мать — пошел посмотреть, как там мальчик, а он взял и накинулся. Как остервенел: царапал лицо, рвал волосы. Пришлось его всем скопом скручивать и сидеть на нем до прихода полиции. Обратно к Клэю он уже не вернулся, а работники из опеки с трудом, по отрывкам, выяснили, что же с ним произошло. Энди возвратился в интернат и находился там до семнадцати лет, а затем вырвался на улицу и был таков. Нужных медикаментов он не получал и погряз в криминалитете, воровстве, насилии. Сейчас он отсиживает пятнадцать лет, хотя «супермакс» не для него. Я пыталась определить его в психиатричку на Ривервью, как раз там ему и место. Но пока безуспешно: штат решил, что он преступник, а штат у нас всегда прав.

— Как вы думаете, а почему он никому не рассказывал о том насилии?

Эйми Прайс пощипывала пальцами булку. Я обратил внимание, что пальцы у нее при обдумывании постоянно заняты: они то выстукивали по краешку стула, то пробовали на крепость ногти, а сейчас вот отщипывали кусочки от булки. Вероятно, это часть ее мыслительного процесса.

— Сложно сказать, — произнесла она раздумчиво. — Может, все это тянется еще из более ранних эпизодов насилия, где те, кто его творил, не только знали, что происходит, но и действовали по сговору. Всем этим официальным дядям-тетям Энди не очень-то и доверял, а та приемная пара из Бингема на момент нового насилия еще только-только начала ломать барьеры. Но как он мне потом рассказывал, те люди, что его насиловали, пригрозили устроить то же самое с восьмилетней дочкой той супружеской пары, если мальчик хоть что-нибудь им разболтает. Звали ту девочку Мишель, и Энди очень к ней привязался. Он ее даже по-своему оберегал. Поэтому всякий раз и возвращался на место.

— Какое еще место?

— Насильники сказали Энди, где он их должен ждать каждый вторник. Иногда они приходили, иногда нет, но Энди всегда должен был дожидаться там их прихода. Он не хотел, чтобы что-нибудь подобное случилось с Мишель. Там где-то в полумиле от домика была опушка, а рядом с ней ручей, и от дороги туда вела тропа, достаточная по ширине для одной машины. Энди сидел там, а один из насильников за ним приходил. Ему было велено всегда сидеть к ручью лицом и на шаги ни в коем случае не оборачиваться. Ему завязывали глаза, а затем отводили к машине и увозили.

Горло мне перехватило, и защипало в глазах. Отведя глаза от Эйми Прайс, мысленно я представил себе образ мальчика, сидящего на бревне возле шумного ручья. Сквозь зыбкий трепет листвы светит солнце, щебечут птицы… но вот близятся шаги и наступает тьма.

— Я слышал, его пару раз таскали на «стульчак».

Она взглянула на меня, вероятно, удивляясь моей осведомленности.

— Да не пару, если честно. В сущности, это порочный круг. Энди медикаментозный, но лекарства нужно отслеживать по дозе и давать по определенному графику. Там этим, естественно, никто не занимается, поэтому действие у препаратов, понятно, заканчивается. Энди впадает в тревожность, начинает брыкаться, охранники его наказывают, что еще больше выводит его из себя, и лекарства потом дают еще меньший эффект, чем прежде. Вины Энди в этом нет, но попробуйте объяснить это тюремному охраннику, которого Энди только что окатил с ног до головы своей мочой. Далее цикл в «супермаксе» идет по нарастающей. Все это видят, но никто не знает, что с этим поделать, если кто-то вообще думает что-то предпринимать, судя по тому, как далеко все это заходит. Вот, скажем, вы берете умственно нестабильного заключенного, который, находясь в общем режиме, чем-то нарушает правила внутреннего распорядка. Его помещают в ярко освещенную камеру без возможности на что-либо отвлечься, среди заключенных, которые еще сильнее взвинчены, чем он. Под этим прессом он совершает еще более серьезное нарушение режима. Его наказывают, как вы говорите, «стульчаком», отчего он приходит в еще более буйное состояние. Нарушения у него все более злостные, он кидается на охрану, и через это ему увеличивают срок. Конечный результат в случае с таким, как Энди, — это или сумасшествие, или даже суицид. А к чему приводит попытка суицида? К тому, что человека еще дольше морят на стуле.

Уинстон Черчилль однажды сказал, что об обществе можно судить по тому, как оно обращается со своими заключенными. Вспомните весь этот шум насчет тюрьмы Абу-Грэйб; о том, что мы творили с мусульманами в Ираке, на базе «Гуантанамо», в Афганистане, да и мало ли где еще с перепугу, что те или иные лица могут представлять для нас угрозу, а потому их лучше взять и запереть. Люди этому несказанно дивились, хотя на самом деле им достаточно было просто оглядеться вокруг себя. Мы проделываем это со своим собственным народом. Детей мы бичуем, как взрослых. Мы берем их под замок, не останавливаемся даже перед пытками — да что там, казнями — в том числе и психически больных. Мы привязываем людей нагишом к стульям в ледяных комнатах, потому что лекарства их не берут. Если мы можем это делать здесь, у себя, то можно ли, черт возьми, удивляться, что с врагами мы поступаем так же жестоко?

Голос у нее с разгневанностью становился все громче. Эрнест, постучав снаружи в дверь, засунул в кабинет голову.

— Все в порядке, Эйми? — спросил он, глядя на меня, как будто это я был виной ее нервозности (хотя, если разобраться, в каком-то смысле так оно и было).

— Все замечательно, Эрнест.

— Еще кофе?

Она покачала головой:

— Я уже и так на взводе. А как вы, мистер Паркер?

— Да я ничего.

Эйми подождала, пока дверь закроется.

— Извините меня, — сказала она.

— За что?

— За то, что распалилась тут перед вами. Вы, наверное, со мной не согласны.

— С чего вы так решили?

— Из того, что я о вас читала. Вы убивали людей. Судья вы, похоже, жесткий.

Я толком и не знал, что ответить. Ее слова меня отчасти удивляли, может, даже раздражали, но в них не было желания уязвить. Она просто называла вещи так, как их видела.

— Я не думаю, что у меня был выбор, — ответил я. — Во всяком случае, тогда. Может быть, сейчас, при нынешней моей осведомленности, я бы в ряде случаев поступил иначе, хотя и не во всех.

— Вы делали то, что считали правильным.

— У меня постепенно сложилось мнение, что люди в большинстве своем делают именно то, что считают правильным. Беда возникает, когда они делают это правильное только для себя, а не для остальных.

— Эгоизм?

— Возможно. Самолюбие. Самосохранение. Вообще уйма этих штук с приставкой «само».

— А у вас не было ошибок, когда вы поступали так, как поступали?

До меня дошло, что меня некоторым образом зондируют, что вопросы Эйми — некий манометр того, следует ли меня допускать до Энди Келлога. Я попробовал отвечать с максимальной открытостью:

— Нет. Во всяком случае, не в конечном итоге.

— То есть ошибок вы не допускаете?

— Может, и допускаю, но иного рода.

— Вы имеете в виду, что никогда не стреляли в тех, кто стоит перед вами без оружия?

— Нет, потому что это тоже неправда.

Наступила пауза, вслед за которой Эйми, досадливо рыкнув, обхватила ладонями лоб.

— Кое-что из этого — не моего ума дело, — сказала она. — Извините меня еще раз.

— Я сам задаю вопросы и не вижу, почему вы в ответ тоже не можете меня о чем-то спрашивать. Вы, когда я упомянул про Дэниела Клэя, как-то нахмурились. Можно спросить почему?

— Потому что я знаю, что про него говорят люди. Я слышала те истории.

— И вы им верите?

— Энди Келлога тем людям кто-то сдал. Это не могло быть простым совпадением.

— Меррик тоже так думает.

— Фрэнк Меррик — одержимый. С исчезновением дочери что-то в нем надломилось. Я не знаю, делает это его менее или более опасным, чем он был.

— Вы что-нибудь можете про него рассказать?

— Да не так чтобы много. Вы, наверное, все что надо сами про него уже знаете: про обвинение, про то, что было в Вирджинии в связи с убийством Бартона Риддика, и как экспертиза идентифицировала пулю Меррика в привязке к той стрельбе. Честно сказать, меня все это не очень занимает. Прерогативой у меня был и остается Энди Келлог. Когда Меррик начал впервые проявлять с Энди что-то вроде единения, я подумала примерно то же, что и другие: мол, уязвимый молодой человек, а к нему пробует подлезть заключенный старше, жестче, но это все было не так. Меррик действительно заботился об Энди, вполне бескорыстно.

За рассказом Эйми непроизвольно покрывала рисунками желтый линованный лист блокнота, который держала перед собой на локтевом сгибе. Пожалуй, она даже не осознавала, что именно делает, поскольку, черкая карандашом, ни на лист, ни на меня толком не глядела, а отрешенно смотрела за окно, где в туманном зимнем небе виднелся воспаленный глазок солнца.

Она рисовала головы птиц.

— Я слышал, Меррик подстроил так, что его перевели в «супермакс», чтобы он мог находиться вблизи Келлога, — сказал я.

— Любопытно, из какого источника вы черпаете сведения: попадание точно в десятку. Меррик перевелся и дал всем понять, что любой, кто возымеет что-то против Келлога, будет иметь дело с ним. Даже в таком месте, как тюрьма строгого режима, есть определенные способы и средства. Единственным человеком, от кого Меррик не мог Энди уберечь, это сам Энди.

Тем временем окружная прокуратура Вирджинии запустила процесс по убийству Риддика. Он шел по кругу, и к той поре, как близился день выхода Меррика на свободу, были предоставлены соответствующие бумаги и Меррика известили, что его автоматически переводят из одного места заключения в другое. И тут произошло нечто из ряда вон: от имени Меррика в дело вмешался другой адвокат.

— Элдрич, — подсказал я.

— Он самый. Вмешательство вызвало известную сумятицу. Начать с того, что прежде никаких связей с подзащитным Элдрич, судя по всему, не имел, а Энди сказал мне, что тот адвокат сам вышел на контакт. Старик появился словно из ниоткуда и предложил взяться за дело Меррика, а позднее я выяснила, что, оказывается, на уголовных делах Элдрич даже и не специализировался. Его профиль — споры корпораций, недвижимость, все сугубо «воротничковое», а амплуа воинствующего поверенного для него нечто совершенно несвойственное. И тем не менее он увязал дело Меррика с идентификацией пули — в разбирательствах была задействована группа либеральных юристов, — и нашел необходимые свидетельства, оспаривающие факт, что убийство Риддика было совершено из того же оружия в то время, как сам Меррик находился за решеткой. Насчет идентификации пули фэбээровцы пошли на попятную, а в Вирджинии смекнули, что для обвинения в убийстве у них недобор по уликам, а для прокурора хуже нет, когда дело выглядит обреченным с самого начала. Меррик несколько месяцев провел в вирджинской камере, после чего вышел на свободу. В Мэне он свое отсидел уже сполна, так что ручки чистые.

— Он, наверное, огорчался, что Энди Келлог остался в строгаче без него?

— Безусловно, но к той поре он, видимо, решил, что есть вещи, которыми ему надо заняться на воле.

— Допустим, выяснить, что случилось с его дочерью?

— Именно.

Я закрыл свою книжицу. Надо бы спросить кое-что еще, но пока хватит.

— Хотелось бы все-таки переговорить с Энди.

— Я наведу справки.

Поблагодарив, я дал ей визитку.

— Кстати, насчет Фрэнка Меррика, — сказала Эйми, когда я уже собирался уходить. — Похоже, Риддика шлепнул все же он. Да и не только его одного, а и множество других.

— Репутация его мне известна, — кивнул я. — Вы считаете, Элдрич вмешался не к месту?

— Не знаю, для чего вмешивался Элдрич, но, во всяком случае, не из радения о справедливости. Но одно доброе дело он все-таки сделал, пусть даже нечаянно. Идентификация пули дала трещину. То же самое и дело Меррика. Если смириться хотя бы с одним из двух, то начнет расползаться вся система правосудия или по крайней мере осыплется чуть больше, чем уже успело. Если б тем делом не занялся Элдрич, быть может, я бы выхлопотала себе соответствующий ордер и взялась за него сама. Подчеркиваю, «может быть», — оговорилась Эйми с улыбкой.

— Не думаю, что вы бы захотели себе такого клиента, как Фрэнк Меррик.

— Мне даже слышать о том, что он снова в этом штате, и то не но себе.

— Он не пробовал с вами связываться насчет Энди?

— Нет. У вас нет соображений, где он может здесь обитать?

Хороший вопрос, очень достойный обдумывания. Если Элдрич обеспечил Меррика машиной, а возможно, и деньгами, то, наверное, предоставил ему и место под житье. Если оно так, то его в принципе можно отыскать и, быть может, разведать побольше насчет Меррика и того Элдричева клиента.

Я встал, думая уходить. У двери меня настиг вопрос Эйми Прайс:

— Так это дочь Дэниела Клэя вам все оплачивает?

— Нет, — ответил я, — за это она мне как раз не платит. А только за то, чтобы оберегать ее от Меррика.

— Тогда зачем вы, собственно, здесь?

— Причина та же, по которой вы могли взяться за дело Меррика. Здесь что-то не так. Это меня беспокоит. Хотелось бы докопаться до сути.

— Я свяжусь с вами насчет Энди Келлога, — сказала на это Эйми, сопроводив слова кивком.

Мне позвонила Ребекка Клэй, и я проинформировал ее о ситуации с Мерриком. Элдрич уведомил своего клиента, что на выходных сделать ничего нельзя, а в понедельник он прямо с утра обратится к судье с ходатайством о выходе Меррика ввиду отсутствия обвинений. О’Рурк высказал сомнение, что кто-нибудь из судей позволит скарборским копам удерживать его за решеткой по прошествии сорока восьми часов, даже при том, что закон в принципе позволяет им держать его еще двое суток.

— И что тогда? — спросила Ребекка.

— Уверен, что приставать к вам он больше не осмелится. Я видел его реакцию на то, что выходные ему придется провести под замком. Тюрьмы он не боится, но ему страшно потерять свободу разыскивать свою дочь. И эта свобода теперь целиком связана с вашей неприкосновенностью. После выхода я сам вручу ему судебный ордер, хотя, если вы не возражаете, денек-другой мы за этим другом все же еще понаблюдаем, на всякий случай.

— Я хочу привезти домой Дженну, — сказала она.

— Пока не советую.

— Я за нее волнуюсь. Все эти дела, они на нее нехорошо воздействуют.

— Каким образом?

— Я нашла у нее в комнате картинки. Рисунки.

— Какие?

— Людей. На них люди с такими вот белыми-пребелыми лицами и без глаз. Она говорит, что их то ли видела, то ли они ей привиделись. В общем, всякое такое. Я хочу, чтобы она была рядом со мной.

Я не сказал, что этих людей видели и другие, включая меня. Пусть лучше думает, что они — плод встревоженной детской фантазии и ничего более.

— Да тут осталось всего ничего, — оптимистично заверил я. — Дайте мне еще буквально несколько дней.

Женщина неохотно согласилась.

Тем вечером мы с Энджелом и Луисом ужинали на Фор-стрит. Луис для начала отправился в бар выяснить, какая у них там есть водка, а мы с Энджелом остались чесать языки.

— А ты схуднул, — одобрительно заметил Луис, со шмыганьем утирая нос и кроша салфеточными соринками на стол. Представить трудно, чем он мог заниматься в Напе, чтобы схватить простуду, а сам он этого упорно не выдавал. — И вид у тебя что надо. Одежда, и то нормальная.

— Это обновленный имидж. Видишь, исправно питаюсь, по-прежнему хожу в спортзал, выгуливаю собаку.

— Смотри-ка: хорошая одежда, нормальное питание, спортзал, собака. — Энджел сделал лукавую паузу. — Ты уверен, что ты не гей?

— Ну какой из меня гей, — сказал я. — Я сам по себе озабоченный.

— Может, потому ты мне и нравишься, — заметил Энджел, — что ты гей, но не гей.

Энджел прибыл в одной из моих коричневых байкерских кожанок, которые я ему отдал за ненадобностью. Материал на ней местами вышоркался чуть не добела. Старенькие «вранглеры» были у него с вышивкой на задних карманах, а майка «Hall & Oates» свидетельствовала, что время в Энджел-ландии застопорилось где-то на начале восьмидесятых.

— А ты у нас случайно не гей-гомоненавистник? — полюбопытствовал я.

— Он такой и есть, — подал голос вернувшийся Луис. — Все равно что еврей-антисемит, только без кошерной еды.

— Я ему втолковываю, как он все-таки похож на гея, — пояснил Энджел, намазывая маслом хлеб. При этом кусочек масла упал ему прямиком на майку; с искусной осторожностью он поддел его пальцем и дочиста облизал. Лицо у Луиса оставалось бесстрастным; глубину эмоций выдавали лишь чуть сузившиеся глаза.

— Угу, — буркнул он. — Только стати в тебе шоферской не хватает.

За едой я рассказал им о Меррике и о том, что узнал от Эйми Прайс. А еще раньше я прозвонился к Мэтту Мейберри, знакомому риелтору из Массачусетса, у которого фирма работает по всей Новой Англии, и спросил, нельзя ли навести справки по Портленду и пригородам, насчет недвижимости, которой последние год-два оперировала фирма «Элдрич и партнеры». Это был, так сказать, бросок с большого расстояния. Всю вторую половину дня я провел за раззвоном по отелям и мотелям, но неизменно упирался в стенку, когда просил соединить меня с номером Фрэнка Меррика. Тем не менее знать, где после выхода из тюрьмы кантовался и кантуется Меррик, было бы весьма полезно.

— Ты мне лучше вот что скажи, — перебил Энджел, — с Рейчел вы видитесь?

— Да было дело, несколько недель назад.

— И как у вас между собой?

— Да не очень.

— Эх ты.

— Ну да, я.

— Не «ну да», а надо стремиться, понял?

— Спасибо за совет.

— Может, ты бы к ней съездил, пока Меррик сидит подобру-поздорову за решеткой?

Когда подносили счет, я именно об этом подумал. Подумал и почувствовал, как мне все-таки хочется их обеих увидеть: подержать на руках Сэм, пообщаться с Рейчел. Притомило уже слушать об истязателях детей и поломанных жизнях, которые они за собой оставляют.

— Может, и в самом деле к ним съездить, — бросил я, машинально наблюдая, как Луис отсчитывает купюры.

— Езжай однозначно, — сказал Энджел. — А уж с псом твоим мы погуляем. Если он такой же скрытый гей, как ты, ему будет только в радость.

Глава 16

До дома в Вермонте, где Рейчел вместе с Сэм проживала сейчас у своих родителей, путь был неблизкий. Я ехал туда по большей части в тишине, обдумывая в дороге все, что накопилось у меня о Дэниеле Клэе и Фрэнке Меррике, заодно прикидывая, каким боком здесь соотносится еще и клиент Элдрича. Старик говорил, что Клэй как таковой его клиента не интересует, но при этом оба они снабжали всем необходимым Меррика, который Клэем буквально бредил. А тут еще эти Полые Люди или как их там. Я их видел или, точнее сказать, они входили в мою зону восприятия. Видела их также экономка в доме Джоэла Хармона, а еще, как я уяснил накануне из короткого разговора с Ребеккой Клэй, ее дочка Дженна, которая перед отъездом из города их даже нарисовала. Связь с ними олицетворял, казалось, Меррик, но когда его спросили на допросе, действует он в одиночку или у него есть сообщники, Меррик, похоже, искренне удивился и ответил, что нет. Таким образом оставались вопросы: кто они и какова их цель?

Родители Рейчел до понедельника уехали на уикенд, и на это время в дом приехала сестра, помочь Рейчел нянчиться с Сэм. Дочурка наша даже за те считаные недели, что мы не виделись, заметно подросла — или же это так казалось папаше, которому развитие ребенка в силу раздельного с ним проживания открывалось не пошагово, а скачками.

Быть может, я просто пессимист? Не знаю. С Рейчел мы по-прежнему регулярно общались по телефону. Я по ней скучал, и, видимо, она по мне тоже, но при нечастых наших встречах, как правило, присутствовали ее родители, или же начинала капризничать Сэм, или случалось что-нибудь еще, становясь препятствием нашему разговору о самих себе и о том, как отношения у нас успели настолько разладиться. Непонятно даже, использовали мы эти мелкие вмешательства как своего рода заслоны на пути некой последней, решающей конфронтации или же они на самом были тем, чем были. Период порознь, взятый нами на то, чтобы разобраться, как быть в этой жизни дальше, неожиданным образом затянулся, усложнился, и от него теперь веяло какой-то безнадегой. В мае Рейчел с Сэм вернулись на некоторое время в Скарборо, но нам почему-то не пожилось: мы то и дело цапались, и между нами возникла отстраненность, которой прежде не существовало. В доме, который мы вдвоем так заботливо обустраивали, ей теперь было неуютно, а Сэм не спалось у себя в комнате. Быть может, мы с Рейчел просто привыкли обходиться друг без друга, хотя я чувствовал, что меня по-прежнему к ней влечет, так же как ее ко мне. Мы существовали в каком-то подобии чистилища — вынужденного и полного недосказанностей; мы боялись, что, высказав их, обрушим ставшую вдруг хрупкой конструкцию наших отношений.

Какие-то старые стойла у себя на участке родители Рейчел переделали в большой гостевой дом; здесь теперь Рейчел с дочкой и жили. Рейчел снова работала по контракту в Берлингтоне, на отделении психологии Вермонтского университета: консультировала и читала лекции по криминальной психологии. Сейчас я сидел у нее за кухонным столом, а она мне кое-что о своей работе рассказывала — в общих чертах, поверхностно, как какому-нибудь незнакомцу за обедом. В прошлом я был привилегированным лицом, посвящался во все детали, а теперь вот нет.

Сэм сидела между нами и возилась с большими домашними животными из пластмассы. Вот она своими пухленькими ручками схватила двух барашков и стукнула их друг о дружку головами, а затем посмотрела снизу на нас — дескать, нате. Барашки лоснились от детской слюны.

— Это, случайно, не камешек в наш огород? — спросил я у Рейчел. Вид у нее был слегка осунувшийся, но красота не поблекла. Перехватив мой взгляд, она заправила за ухо выбившуюся прядь волос и слегка зарумянилась.

— Не думаю, что битье головами может у нас что-то решить, — сказала она. — Хотя мне стукнуть тебя обо что-нибудь башкой должно быть, по идее, в удовольствие.

— Очень мило.

Она, потянувшись, пальцем коснулась тыльной стороны моей ладони.

— Не хотела так резко, да вот вырвалось.

— Ничего, нормально. Я и сам иной раз не против долбануть обо что-нибудь башкой. О ту же стенку.

— Своей или моей?

— Такой-то красотой? Нет, жалко. Да и прическа попортится.

Я перевернул ладонь и легонько ухватил ее за палец.

— Пойдем, может, прогуляемся? — предложила Рейчел. — Сестренка с Сэм посидит.

Мы встали, и она позвала сестру. Памела зашла в комнату, прежде чем я успел выпустить палец Рейчел, и посмотрела на нас с мягкой проницательностью (кстати, без неприязни ко мне). Будь на ее месте отец Рейчел, он бы, наверное, уже схватился за ружье. С ним у нас как-то не ладилось; я знал, что он ждет не дождется, когда отношения у нас с его дочерью сойдут, на нет и окончательно заглохнут.

— А что, если мы с Сэм прокатимся? — спросила с порога Памела. — Мне все равно в магазин, а ты же знаешь, как она любит глазеть на людей. — Памела опустилась перед Сэм на коленки. — Ну что? Пойдем с тетей Пэмми кататься, а? В парфюмчик заодно зайдем, в гигиенку; увидишь, что надо брать, когда ты подрастешь и мальчики за тобой начнут ухаживать. Может, и пистолетик какой себе присмотрим, да?

Сэм легко и без боя далась тете в руки. Рейчел пошла за ними следом, помогла собрать в дорогу Сэм и пристроить ее в детское кресло. Когда дверца закрылась и до Сэм дошло, что мама с ними не едет, она немного поплакала, но мы знали, что это ненадолго. Машина ее просто завораживала; едва она трогалась с места, как Сэм тут же затихала и смотрела в проплывающее небо или же просто засыпала, убаюканная движением и сонным гудением мотора. Мы посмотрели, как они отъезжают, после чего я вслед за Рейчел вышел через сад в поля, прилегающие к ее родительскому дому. Она шла, скрестив руки на груди, словно то, что мы недавно соприкасались ладонями, вызывало у нее неловкость.

— Как ты там? — поинтересовалась она.

— Весь в делах.

— Что-нибудь интересное?

Я рассказал про Ребекку Клэй и ее отца, а также о появлении Фрэнка Меррика.

— Что он за человек? — спросила Рейчел.

Странный какой-то вопрос.

— Опасный, — ответил я, — и такой, к которому не пробиться. Он считает, что Клэй все еще жив, и знает, что случилось с его дочерью. Насчет этого никто ничего сказать толком не может, но в целом бытует мнение, что Клэя нет в живых; или так, или дочь у него такая артистка, какой я в своей жизни не видывал. Меррик склонен к последнему. Сам он в свое время был грохальщиком, киллером по найму. Долгое время сидел в тюрьме, но не сказать, чтобы исправился. Хотя дело не только в этом. Пока Меррик там вялился, он опекал одного из бывших пациентов Клэя, да так, что даже перевелся следом за ним в тюрьму строгого режима, чтобы быть к нему поближе. Я поначалу думал, что это просто тюремный роман — ну ты понимаешь, «он постарше, она помладше», — но, как выяснилось, все выглядело совсем не так. В пациентах у Клэя значилась еще и дочка Меррика, которая вскоре после этого исчезла. Видимо, это и сплотило их с тем пареньком, Келлогом.

— Может, этот твой Меррик рассчитывал еще и разузнать у Келлога что-нибудь такое, что могло вывести его на след дочери, — рассудила Рейчел.

— Может быть, но он опекал того парнишку годами, защищал его. Разведать о том, что знал Келлог, ему было несложно, но ведь он его потом не бросил. Держался с ним бок о бок, заботился как мог.

— Он не мог защитить свою дочь, а потому защищал хотя бы Келлога — может, так?

— Непростой он человек.

— Ощущение такое, что ты его чуть ли не уважаешь.

Я покачал головой:

— Да нет, я его просто жалею. И даже в каком-то смысле понимаю. Но не уважаю. Не в том смысле, что ты сейчас подумала.

— А какой у меня может быть смысл?

Зря я это сказал. Не ровен час, выведет нас к истоку одной из причин, отчего мы с Рейчел расстались.

— Ну, что притих? — спросила она с нажимом, и я понял: она уже догадывалась, что я собирался сказать. И хотела, чтобы это прозвучало вслух, подтверждением чего-то печального, но неуклонного.

— У него на руках очень много крови, — сказал я. — Он не способен прощать.

С таким же успехом я мог говорить это про себя. Мне еще раз с неожиданной ясностью представилось, насколько я когда-то был схож с Мерриком — может статься, сходство сохранилось до сих пор. Я как будто заново лицезрел себя по эту сторону коридора длиной в десятилетия; себя тогдашнего и одновременно нынешнего — прибавившего в возрасте нелюдима, что тщится силой и вредом исправить некогда неправые деяния.

— И вот теперь ты перешел ему дорогу, — определила Рейчел, — привлек к делу полицию. Встал на пути его усилий вызнать правду насчет своей пропавшей дочери. Ты уважаешь его так, как уважают зверя, иначе это означало бы недооценивать его силу. Теперь ты думаешь, что вам снова предстоит встать лицом к лицу, разве не так?

— Так.

Брови у Рейчел нахмурились, а в глазах стояла тоска:

— И так у тебя всегда, без перемен. Скажешь, нет?

Я не ответил. Да и что можно сказать?

Рейчел на ответе не настаивала. Вместо этого она спросила:

— А Келлог по-прежнему в тюрьме?

— Да.

— Ты думаешь с ним поговорить?

— Если получится. Я разговаривал с его адвокатом. Как я понял, дела у Келлога обстоят не очень, чтобы очень. Хорошими они у него, собственно, никогда и не были, но, если он так и останется сидеть в «строгаче», спасти его будет уже нельзя. Он уже до поступления туда был не в ладах с рассудком. А теперь он может сойти с ума окончательно.

— Правда ли все рассказы о таком заведении?

— Да, правда.

Какое-то время Рейчел молчала. Мы ступали по палой листве. Время от времени листья издавали звуки, словно какой-нибудь утешающий, баюкающий ребенка родитель, а местами, наоборот, шуршали безжизненно и сухо, обещая, что все рано или поздно пройдет.

— А что тот психиатр, Клэй? Ты говоришь, его подозревали в возможном предоставлении информации о детях насильникам? Было ли что-то, намекающее на его прямую причастность к насилию?

— Ничего, по крайней мере, я ничего на этот счет не знаю. Дочь его считает, что он не мог ужиться со своей виной за неспособность все это предотвратить. Он полагал, что должен был узреть происходящее изначально. Дети вроде Келлога проходили через насилие уже до того, как поступали к нему. У Клэя не всегда получалось до них достучаться, но его дочь вспоминает, что в их лечении налицо был прогресс, во всяком случае, в понимании ее отца. Того же мнения и адвокат Келлога. Методика Клэя была достаточно действенной. Я также говорил с одним из его коллег, доктором Кристианом, он руководит клиникой для подвергшихся насилию детей. Клэя он критикует в основном за то, что тот изначально был нацелен непременно выявить насилие. У него на это был разработан план мероприятий, который в итоге и вышел ему боком, после чего ему перестали поручать экспертные оценки для штата.

Рейчел, остановившись, опустилась на колени. Оказывается, она приметила цветок пашенного клевера с его мохнатенькими розовато-серыми соцветиями.

— Им ведь в сентябре-октябре уже отцветать положено, — заметила она. — А этот, гляди-ка, цветет и хоть бы хны. Мир меняется. — Она сорвала цветок и протянула его мне. — К удаче.

Я подержал его на ладони, вслед за чем бережно спрятал в кармашек бумажника.

— Вопрос тем не менее остается, — продолжила Рейчел. — Если насилие над разными детьми осуществляли одни и те же люди, то как они их намечали, выбирали? Судя по тому, что ты мне сказал, они брали самых уязвимых. Откуда им все было известно?

— Кто-то их извещал, — рассудил я, — отдавал им детей на потребу.

— Если не Клэй, то тогда кто?

— Детей к Клэю направляли по решению комитета. В нем были сотрудники психиатрии, социальные работники. Если бы этим занимался, скажем, я, то мне тоже надо было в Этом комитете состоять. Хотя копы, само собой, взглянули на этот вопрос под таким же углом. Просто обязаны были. То же самое и люди Кристиана. Но ни к чему не пришли.

— И вот Клэй исчез. Почему? Из-за того, что произошло с детьми, или из-за того, что принимал в этом участие? Из-за того, что чувствовал себя ответственным, или из-за того, что был ответственным?

— Две большие разницы.

— Прямо какая-то нелепость, взять так и исчезнуть. Понятно, всегда бывают исключения, но чтобы подобное мог выкинуть доктор… Он же сам психиатр, специалист со стажем, не какая-нибудь там мелкая сошка. Такого не только не сломаешь, но и вряд ли согнешь, тем более в считаные дни.

— Тогда получается, он или сбежал, чтобы уйти от последствий…

— Что тоже звучит не вполне уместно. Если он был задействован, ему наверняка хватило бы ума прикрыть свои следы.

— Или же его кто-то «исчез» — один или несколько из числа тех, кто совершал насилие.

— Скрывая свои следы.

— Но зачем ему было вообще так поступать?

— Шантаж. Или же он сам к нему склонялся.

— Ты все же считаешь, он участвовал в насилии? Ведь рискованно.

— И даже очень, — согласилась она. — Что, впрочем, не исключает вероятность того, что он педофил. Как и вероятность шантажа.

— Мы по-прежнему предполагаем, что он виновен.

— Взвешиваем варианты, только и всего.

Занятие само по себе интересное, но какое-то безрезультатное. Пока так и не ясно, что же здесь не так. Мы тронулись обратно к дому; в плавно вечереющем небе уже всходила ранняя луна. Мне предстояла долгая дорога домой, и я вдруг ощутил безысходное одиночество. Мне не хотелось уезжать от этой женщины и нашего общего ребенка, не хотелось все так оставлять. Просто невмоготу.

— Рейч, — тихо окликнул я, замедляя шаг.

Она, обернувшись на ходу, тоже приостановилась.

— Что с нами сделалось?

— Мы об этом уже разговаривали.

— Разве?

— Ты же сам знаешь, — сказала она. — Я думала, что смогу справиться — и с тобой, и с тем, чем ты занимаешься. Но я, видно, ошибалась. Что-то во мне на это отзывалось — какая-то часть меня, рассерженная и уязвленная, — но в тебе это так велико, что я пугаюсь. И…

Я выжидательно молчал.

— Когда я вернулась в дом — тогда, в мае, когда мы… не хочу даже говорить «когда мы опять воссоединились», уж очень недолго это длилось — так вот, когда мы еще на раз попритирались, я вдруг поняла, как мне там все против души. До меня даже не доходило насколько, пока я не ушла и не вернулась еще раз… Знаешь, в том месте что-то не то. Даже и объяснить не могу. Наверное, я и не пыталась это высказывать, во всяком случае вслух, но есть там вещи, о которых ты мне не рассказывал, утаивал. Я иногда слышала, как ты выкрикиваешь во сне имена. Видела, как слоняешься лунатиком по дому, все разговариваешь с кем-то, кого я не вижу, но я знаю, кто это. Я смотрела на тебя, когда ты думал, что стоишь один и отвечаешь кому-то или чему-то в полусумраке. — Рейчел безрадостно усмехнулась. — Черт, да я даже видела, как наша собака это делает. Ты и ее довел. В привидения я не верю. Может, потому их и не вижу. Думаю, они берутся изнутри, а не снаружи. Это люди их создают. Вся эта блажь насчет духов с недовершенными земными делами, насчет людей, что были лишены жизни до срока и с той поры неприкаянно бродят, не уходят из тех или иных мест — я всему этому ни на грош не верю. Незавершенные дела есть только у живых; именно они никак не могут порвать с прошлым. Твоему дому — а это именно твой дом — в самом деле нет покоя. Его призраки — это твои призраки. Ты привносишь их в мир, и лишь тебе под силу от них избавиться. А до этой поры никто в этой жизни не составит тебе пару, потому что демоны в твоей голове и духи в твоем сердце их изгонят. Ты понимаешь? Я знаю, через что ты проходишь, что пропускаешь через себя все эти годы. Я ждала, что ты мне расскажешь, но ты этого не мог. Иногда мне думается, это оттого, что ты боялся: вдруг ты расскажешь мне, а они тогда тебя бросят и уйдут, а ты этого не хочешь. Они подпитывают эту твою ярость внутри тебя. Вот почему ты смотришь на этого самого Меррика с жалостью; более того, ты ему сопереживаешь.

Лицо ее, а вместе с тем и тон голоса преобразились, щеки рдели от гнева.

— Так что смотри на него неотрывно, следи, потому что ты станешь таким же, как он, если все это не прекратится: пустым сосудом, движимым лишь ненавистью, местью и отчаянной, безутешной любовью. И мы в конце концов порознь не потому, что я боюсь за Сэм или за себя, или что из-за твоей работы может что-нибудь случиться с тобой или с нами. Ты пугаешь меня — тем, что какую-то твою часть неудержимо влечет к себе зло, боль и страдание, и страдание это, ты наверняка чувствуешь, так и пребудет в тебе неутоленным. Оно не прекратится никогда. Ты говоришь о Меррике как о человеке, неспособном прощать. Так вот прощать неспособен и ты. Ты не можешь простить себе, что не оказался на месте и не защитил своих жену и ребенка, а им не прощаешь того, что их смерть тенью легла на тебя. Я-то думала, что ты изменишься, что наше близкое присутствие в твоей жизни позволит тебе хоть отчасти излечиться, умиротвориться за счет нас. Но миру, как видно, не бывать. Ты хочешь его, но не можешь заставить себя сойтись с ним в объятиях. Ты просто…

Рейчел душили слезы. Я подошел было к ней, но она отстранилась.

— Нет, — выговорила она негромко. — Не надо, прошу.

Она ушла; я за ней не пошел.

Глава 17

Элдрич прибыл в Мэн в понедельник с утра; его сопровождал более молодой подручный с чуть рассеянным и молчаливо-отчаянным видом алкоголика, позабывшего, где спрятана опохмелка. Всю беготню с прошениями Элдрич препоручил ему, а сам по итогам представления бумаг лишь вымолвил от имени клиента несколько слов своим негромким ровным голосом насчет того, что клиент у него миролюбивый человек, чьи действия, мотивированные исключительно беспокойством о судьбе его пропавшего ребенка, оказались крайне неверно истолкованы этим жестоким, бесчувственным миром. Тем не менее он дал от имени Меррика обещание (сам Меррик ничего говорить не стал) неукоснительно соблюдать все требования вынесенного судебного решения и почтенно попросил уважить просьбу его клиента о выходе на свободу.

Судья, звали которую Нола Хайт, была не дура. За свои пятнадцать лет в мантии она чего только и от кого только не наслушалась, а потому словеса этого старого лиса не собиралась вешать себе на уши.

— Ваш клиент, мистер Элдрич, — заметила она, — провел десять лет в тюрьме за покушение на убийство.

— За нападение с применением физического насилия, ваша честь, — поправил молодой помощник Элдрича. Судья Хайт ожгла его взглядом, под которым у него опалились волосы.

— Смею заметить, ваша честь, что данное обстоятельство, как мне кажется, к нашему вопросу рассмотрения не относится, — заметил Элдрич, смиренностью тона пытаясь как-то пригладить встопорщенные перья судьи. — За данное нарушение мой клиент отбыл соответствующий срок. Теперь он другой человек: исправительное учреждение изменило его и облагородило.

Судья Хайт полыхнула взглядом, под которым человек не столь закаленный неминуемо обратился бы в груду тлеющих обломков, — а Элдрич ничего, стоял, только слегка всколыхнулся и задымился.

— Еще один хотя бы мизерный проступок в связи с этим самым рассмотрением, и ваш подзащитный облагородится по максимуму, во всю силу применимых тс данному делу статей закона, — изрекла она. — Я ясно выражаюсь, поверенный?

— Бесспорно. — Элдрич отвесил ей почтительный полупоклон. — Ваша честь столь же рассудительны, сколь и мудры.

У судьи Хайт мелькнула раздраженная мысль, не квалифицировать ли эту клоунаду как неуважение к суду, но она махнула рукой.

— Катитесь к черту из моей судейской, — сухо напутствовала она.

Было нее еще рано, начало одиннадцатого. К одиннадцати Меррика по мере готовности соответствующих бумаг должны были выпустить. Когда он появился, я ждал его на выходе из окружного изолятора Камберленда и вручил судебный ордер, запрещающий дальнейший контакт с Ребеккой Клэй под страхом тюремного заключения и/или штрафа. Он взял его, внимательно прочел и аккуратно сунул в карман куртки. Вид у Меррика был помятый и усталый, как у большинства людей, двое суток провалявшихся в камере.

— То, что ты сделал, это низко, — сказал он.

— В смысле, что напустил на тебя копов? А терроризировать молодую женщину, по-твоему, не низко? Надо тебе пересмотреть твои стандарты. А то они у тебя малость устарели, с душком.

Он, вероятно, меня слушал, но вполуха. И даже на меня не смотрел, а глазел куда-то через правое мое плечо, словно не удостаивая зрительным контактом.

— Мужчины друг с другом должны себя вести как подобает мужчинам, — продолжил Фрэнк. Лицо его рдело пятнами, будто закипая изнутри. — А ты спустил на меня псов, когда я хотел всего лишь поговорить. Ты и твоя дамочка, у вас у обоих нет чести.

— Давай вместе позавтракаем, я заплачу, — предложил я. — Потолкуем, может, к чему-нибудь придем.

Меррик вяло отмахнулся:

— Оставь себе и свой завтрак, и свою толковню. Мы уже обо всем перетолковали.

— Ты не поверишь, но я тебе даже в чем-то сочувствую, — сказал я. — Ты хочешь выяснить, что случилось с твой дочерью. Я знаю, каково это. Если я могу тебе помочь, то я это сделаю, но запугивать Ребекку Клэй — ничего это не даст. Если ты опять к ней хотя бы приблизишься, тебя схватят и упекут обратно за решетку: коли повезет, то здесь, в Камберленде, а нет, так могут и в Уоррен, в строгач. И еще один год из жизни долой, и уж во всяком случае ты не приблизишься к правде об исчезновении твоей дочки.

Впервые с начала разговора Меррик на меня посмотрел.

— С той дамочкой Клэй мы квиты, — сказал он. — А с тобой вот нет. И я тоже дам тебе совет, раз уж ты мне на него расщедрился. Не лезь куда не следует, и тогда, может, я буду милосерднее, когда наши пути снова сойдутся.

С этими словами он протолкнулся мимо и пошел к автобусной остановке. За прошедшие дни он как будто сделался пониже ростом, плечи чуть сгорбились, а джинсы в краткий период заточения понахватали пятен. Мне опять стало его жалко. Несмотря на то, что я про него знал и в чем он в разное время подозревался, Меррик все-таки был отцом, ищущим свое потерянное дитя. Быть может, это вообще все, что у него осталось. Но знал я и то, какой урон способно нанести это одержимое туповатое упорство. Знал потому, что сам когда-то такой урон наносил. Меррик будет искать, пока не докопается до правды или же кто-то не заставит его остановиться. И любой расклад заканчивается только смертью.

Я позвонил Ребекке сказать, что по крайней мере пока Меррик вряд ли будет ее тревожить, хотя гарантий нет.

— Понимаю, — ответила она. — Но меня от этих караульщиков возле моего дома начинает уже трясти. Я так больше не могу. Вы уж их как-нибудь от меня отблагодарите и выставьте мне счет, ладно?

— И еще одно, мисс Клэй, — сказал я, — последнее. Будь выбор за вами, вы бы хотели, чтобы нашелся ваш отец?

Она ответила не сразу.

— Где бы он ни был, — сказала она задумчиво, — туда его привел сделанный им выбор. Я уже как-то говорила: иногда мне думается про Джона Пула. Он ушел, а обратно так и не вернулся. Я по привычке делаю вид, что не знаю, случилось ли это из-за меня, из-за того, что я попросила его найти моего отца — или же с ним случилось что-то другое, одинаково неприятное. Но когда мне не спится и я лежу у себя в темноте, я знаю, что все это моя вина. При свете дня мне по силам себя убедить, что я здесь ни при чем, но правда-то мне известна. Вас я не знаю, мистер Паркер. Я попросила вас мне помочь, и вы это сделали, и ваши время и усилия я оплачу, но друг друга мы при этом не знаем. Если б с вами что-нибудь случилось из-за того, что вы расспрашивали о моем отце, нас бы это связало, а я не хочу быть к вам привязана, во всяком случае, в таком смысле. Вы меня понимаете? Я пытаюсь от этого отрешиться. И хочу, чтобы вы сделали то же самое.

Она повесила трубку. Может, она права и Дэниела Клэя действительно следует оставить там, где он находится, над или под землей. Но это теперь зависит не от нее и не от меня; теперь уже нет. Где-то поблизости бродит Меррик, а также тот, кто проинструктировал Элдрича оказывать ему поддержку. Возможно, роль Ребекки Клэй во всем этом закончена; а вот моя…

Когда главная тюрьма штата базировалась еще в Томастоне, сложно было проехать мимо, не заметив ее. Она встречала вас как раз на въезде в город — массивное строение на Первом шоссе, пережившее два пожара; здание, которое даже после восстановления, ремонта, расширения и отдельных доводок все равно напоминало то узилище начала девятнадцатого века, каким когда-то являлось. Впечатление такое, что сам город образовался именно вокруг тюрьмы, хотя на самом деле раньше, начиная еще с семнадцатого века, Томастон значился как торговая фактория. Тем не менее тюрьма главенствовала над местным ландшафтом и физически, и, можно сказать, психологически. Первое, что при упоминании Томастона возникало в уме у любого из жителей штата Мэн, это, конечно же, тюрьма. Иногда я задумывался, каково это, жить в месте, основной предмет гордости которого — содержание в неволе людей. Может статься, спустя какое-то время это просто забывается, а эффект, производимый этим местом на город и его жителей, как-то упускается из внимания. Быть может, это лишь приезжие начинали тотчас ощущать некую гнетущую ауру, облаком висящую над этим местом, словно бы отчаяние тех, кто заперт здесь за тюремными стенами, просачивалось в атмосферу, сообщая ей угрюмую серость, которая тяжелила воздух, подобно мелкой взвеси свинца. Преступность здесь, само собой, держалась на низком уровне. Томастон был местом, где насильственные преступления совершались раз в два или три года, так что здешний криминальный рейтинг в сравнении со средним по стране составлял примерно треть. Быть может, безотлучные очертания тюрьмы воздействовали таким образом на поведение тех, кто подумывал о карьере уголовника.

Иное дело Уоррен. Размером он был побольше, чем Томастон, и имидж его не настолько ассоциировался с местом лишения свободы. Новая тюрьма штата взрастала постепенно. Начало положило открытие «супермакса» — тюрьмы строгого режима, — затем открылась психиатрическая лечебница закрытого типа, и наконец завершилось все великим переселением в новое обиталище общережимных заключенных из Томастона. Новую тюрьму, в отличие от старой, найти было не так легко: она скромно притулилась у Девяносто седьмой автострады, настолько неброско, насколько это возможно для заведения с тысячей заключенных и четырьмя сотнями персонала. Я проехал вдоль Кушинг-роуд, оставив слева Болдукскую исправительную колонию, и так выехал к каменно-кирпичному знаку справа от дороги. «Тюрьма штата Мэн» — значилось на нем, а ниже указывались годы, 1824-й и 2001-й (первый — год основания тюрьмы-прародительницы, а второй — открытия нынешней, современной).

Уоррен больше походил не на тюрьму, а на какой-нибудь современный завод. Сходство лишь усиливалось за счет большой площадки техобслуживания справа, где размещалась, наряду с прочим, тюремная электростанция. Над газоном у главного входа висели сделанные из буев птичьи кормушки; все здесь смотрелось новым, свежевыкрашенным. Тем не менее гнетущая тишина (она, а также бело-зеленое название над входом, армированная «колючка» поверх двойного ограждения, неотвязное присутствие охранников в синей форме и штанах с лампасами, а также пришибленные посетители в вестибюле, что пришли к своим родным и близким) выдавала подлинный характер этого места. А потому не оставалось лишних сомнений в том, что при всей своей ретуши и фасадной косметике это все та же тюрьма, какая была извечно в Томастоне.

Чтобы я получил доступ к Энди Келлогу, определенно задействовала кое-какие рычаги Эйми Прайс. Рассмотрение просьбы о свидании занимает здесь иной раз до полутора месяцев. В то же время сама Прайс могла видеться со своим подзащитным в любое время, да и я к здешнему тюремному начальству был не сказать, чтоб совсем уж не вхож. Сюда — точнее, еще в Томастон, — я наведывался к проповеднику Фолкнеру, когда он сидел там в изоляторе (ту мою стычку с ним запомнили все — жуткий выдался конфуз), хотя в это новое место я приезжал впервые.

Так что я не очень-то и удивился, когда после прохода через систему безопасности в здание самой тюрьмы увидел возле Эйми Прайс знакомую фигуру: Джо Лонг, полковник охранной службы. За то время, что мы не виделись, он особо не изменился — по-прежнему здоровяк, по-прежнему немногословный, по-прежнему излучающий спокойную авторитетность, от которой вся тысяча заключенных проникалась к нему невольным уважением. Форма накрахмалена, выглажена; все, чему надлежит блестеть, надраено до блеска. Правда, в усах с прошлой нашей встречи прибавилось седины, но я на этом решил внимания не акцентировать. А под этой неприветливой наружностью крылся чувствительный ребенок, так и ждущий, что его сейчас обнимут. Впрочем, насчет этого я сдержался: как-никак, мы здесь не одни.

— Ну что, явился не запылился? — спросил он так, будто я только и делаю, что днями и ночами стучусь без устали в двери и криком кричу, чтобы меня пустили поиграть со всеми ребятишками.

— Да вот, — развел я руками, — запал на мужчин, у которых костюм в полоску.

— Для хорошего человека и добра здешнего не жалко, — откликнулся он.

Таков он, Джо Лонг. Зубоскал еще тот. Будь он немного суше, бы был Аризонской пустыней.

— А что, мне это новое место нравится, — одобрил я. — Казенное, но с элементами домашнего уюта. Вижу, ты приложил руку к декору: строгие оттенки серого, решетчато-проволочный орнамент. Печать твоего вкуса лежит решительно на всем, о том кричат даже камни.

Он посмотрел на меня несколько дольше, чем положено по уставу, после чего элегантно развернулся на каблуках и сказал следовать за ним. Эйми Прайс двинулась рядом в ногу, а замыкал цепочку еще один охранник, кажется, по фамилии Вудбери.

— Я вижу, у вас везде друзья? — отметила на ходу Эйми.

— Если мне когда-нибудь придется здесь осесть в качестве гостя, надеюсь, он будет обо мне заботиться.

— Что ж, удачи. Если вас сюда угораздит, то лучше обзавестись заточкой.

Наши шаги звонким эхом отдавались по коридору. Теперь был слышен шум: разговоры и крики невидимых людей, гроханье стальных дверей, далекий клекот радио и телевизоров. Характерная для тюрьмы картина: внутри звуки не стихают никогда, даже ночью. Не остается ничего, кроме как остро осознавать присутствие, слышать возню лишенных свободы людей вокруг тебя. Ночью, после того как гасят свет и природа звука меняется, становится еще хуже. Заключенных, обрушиваясь волной, с полной силой настигает вся отчаянность их положения. Храп и сонное бормотание пронзаются вскриками тех, кому видятся кошмары, и плачем тех, кто еще не сжился с перспективой провести в этом гиблом месте годы и годы, а также тех, кто сживаться с этим не собирается. Хват как-то рассказывал, что за свою самую долгую отсидку (два года из трех присужденных) не было ни одной ночи, чтобы сон его не оказался нарушен. Именно это, по его словам, донельзя изнашивает человека. Ирония в том, что, когда его выпустили, он точно так же не мог заснуть, только на этот раз из-за невыносимой тишины ночного города.

— Энди для встречи переводят из «супермакса» в бесконтактную комнату, — пояснила мне Эйми. — Вариант не идеальный, и о тюремной атмосфере вы представление вряд ли составите, но это все, что я могла сделать. Энди по-прежнему считается небезопасным для себя и окружающих.

Извинившись, она перед аудиенцией с Келлогом отпросилась в туалет, так что мы с Джо Лонгом остались на время одни. Вудбери держался на дистанции, привычно разглядывая пол и стены.

— Давненько мы не виделись, — подал голос Джо. — Года два, три?

— Ты чуть ли не сожалеешь об этом.

— Ну да, почти. — Джо оправил галстук, педантично стряхнув несколько соринок, посмевших к нему пристать. — Ты там насчет того проповедника, Фолкнера, ничего не слышал? Говорят, он просто сгинул без следа.

— Да, такая ходит молва.

Лонг, закончив возиться с галстуком, взглянул на меня поверх очков и задумчиво провел рукой по усам.

— Странно все-таки, что он так нигде и не всплыл, — продолжил он. — Такие люди так просто не пропадают, особенно когда у всех к ним подобное внимание. Иной раз даже закрадывается мысль, а в том ли направлении его ищут. Скажем так, вверху, вместо того чтоб внизу. Над землей, а не под ней.

— Теперь уж, наверное, и не узнать, — рассудил я.

— Скорей всего, нет. Может, оно и к лучшему. Тосковать о проповеднике никто не тоскует, но закон есть закон. За такие дела место ему за решеткой, и место это показалось бы ему ох несладким.

Если Лонг рассчитывал, что я невзначай ему что-нибудь выдам, то он заблуждался.

— Не спорю, — согласился я. — Кстати, слышал, Энди Келлогу здесь тоже живется не ахти. Какие-то, говорят, проблемы с привыканием.

— Энди Келлог весь как есть сплошная проблема. Некоторые из них он прямо-таки сам создает для себя. Не хочешь, а приходится его среди ночи глушить газом и пристегивать голого к стулу. Хотя не мешало бы это место освободить под кого-нибудь еще. А то мы все тратим деньги налогоплательщиков, возим плохих парней самолетом в Египет с Эмиратами, чтобы помягчали. А их бы лучше автобусом — тем же «Трейлуэйз» — и прямиком сюда. — Впервые глаза у него эмоционально блеснули. — А «стульчак», так он же для сдерживания, а не для пытки, — добавил он тихо, будто не веря этому утверждению настолько, чтобы произнести его в полный голос.

— Все равно это пытка, — оговорился я, — раз человек от нее с ума сходит.

Лонг в ответ открыл было рот, но тут появилась Эйми Прайс.

— Ну что, — сказала она, — можно идти.

Дверь, что напротив, открыл Вудбери, и мы вошли в помещение, разделенное надвое толстым щитом плексигласа. Ряд кабинок, каждая со своей переговорной системой, создавала для визитеров атмосферу относительной приватности, хотя нынешним утром нужды в этом не было. По ту сторону стекла стоял всего один заключенный, а за ним с каменными лицами маячили двое охранников. На заключенном был оранжевый комбинезон, а на шее болталось подобие ярма с цепями, которые сковывали разом и руки, и ноги. Ростом этот человек был пониже меня; в отличие от большинства заключенных, тюремные харчи и недостаток движения на его комплекции не сказывались. Комбез был ему даже великоват, рукава сползали на костяшки пальцев. Кожа бледная, ломкие темные волосы липли ко лбу косой щербатой челкой. Над глубоко посаженными глазами нависали узкие, но какие-то разбухшие брови. Рот маленький, гузкой, с тонкими губами. Нижняя челюсть подрагивала, как будто человек готов был вот-вот расплакаться. Впрочем, при виде Эйми он от уха до уха осклабился, обнажив нехватку переднего зуба среди остальных, с серым налетом зубного камня.

Когда мы сели, уселся и он, Келлог.

— Как дела, мисс Прайс? — спросил он, подавшись к микрофону.

— Хорошо, Энди. А у тебя?

На эту короткую фразу он размашисто закивал, как будто с ним по-прежнему разговаривали, а он выслушивал. Вблизи под левым глазом у него различался синяк, расплывшийся по скуле. По правому уху бороздой проходил шрам, запекшаяся кровь на входе в канал мешалась с ушной серой.

— Да у меня все нормалёк, — ответил он в конце концов.

— Ни с кем не пререкаешься?

— Я это… Ну, таблетки принимаю, как вы велели, и охранникам говорю, если мне нехорошо.

— А они слушают?

Энди, переглотнув, попытался как бы оглянуться на стоящих сзади. Поймав это движение, Эйми обратилась к охранникам:

— Вы не могли бы чуть отойти?

Те посмотрели на Лонга за разрешением и, получив его, потеснились из нашего поля зрения.

— Есть такие, которые хорошие, — продолжал рассказывать Келлог. — Вот сэр полковник, — Энди уважительно кивнул на Лонга, — он всегда меня выслушивает, когда мы с ним видимся. А другие, те постоянно на меня крысятся, нозят. Я сам к ним не лезу, все бочком-сторонкой, а они спецом меня из себя выводят. Специально раздраконивают, и вот тогда у меня проблемы. Нарываюсь.

Он уже в третий или четвертый раз посмотрел на меня — вскользь, не задерживаясь взглядом, но всякий раз кивая, как будто одобряя этим мое присутствие. Покончив с любезностями, Эйми меня представила:

— Энди, это мистер Паркер, частный детектив. Он бы хотел с тобой кое о чем поговорить, если ты не против.

— Нисколько я не против, — замотал головой Келлог. — Приятно познакомиться, сэр.

Скрепив таким образом знакомство, он теперь открыто, с интересом на меня посмотрел. Было в нем что-то ребяческое. Сомнения нет, при дурных обстоятельствах этот человек мог быть непредсказуем и даже опасен. Вместе с тем в голове не укладывалось, как могли те, кто видел Энди Келлога, читал его досье, не прийти к выводу, что этот молодой человек, который всю свою жизнь продирался сквозь житейские дебри (кстати, не им созданные); человек, которому в этой жизни никогда не находилось места, все-таки не заслуживает того, чтобы жизнь его кончилась в камере, а уж тем более голышом на «стульчаке» в ледяной комнате, и все лишь потому, что кто-то не удосужился проверить, принимал ли он как надо таблетки.

Я придвинулся ближе к стеклу. Мне хотелось расспросить Келлога про Дэниела Клэя и о том, что там происходило в лесу возле Бингема. Я отдавал себе отчет, насколько будет непросто и мне, и ему; к тому же не исключено, что, он наглухо замкнется или выйдет из себя, и тогда я уже ничего от него не добьюсь. И я решил начать с Меррика в расчете на то, что так, постепенно, можно будет попятным ходом выйти на тему насилия.

— Я тут видел одного твоего знакомого, — сказал я. — Звать его Фрэнк Меррик. Ты его помнишь?

Парень восторженно затряс головой. При этом он широко улыбался, вновь выставив напоказ свои серые зубы (скоро их смоет: вон какие десны — пунцовые, воспаленные).

— Да это ж мой друг! — сиял он глазами. — Он знаете, как меня любил, защищал! Он ко мне сюда придет, на свиданку?

— Не знаю, Энди. Не думаю, что ему захочется снова сюда приходить. Ты же понимаешь?

Келлог опал лицом:

— Ну да, наверное. Я когда отсюда выйду, то тоже никогда сюда больше не приду, то есть вообще.

Он нервным движением сковырнул на руке болячку, которая тут же закровоточила.

— Энди, а как Фрэнк, ты говоришь, за тебя заступался?

— Он на всех тут жути нагнал. Я-то его не боялся — ну, может, самую малость, поначалу, — а остальные перед ним все бздели. Стоило кому на меня рыпнуться, так Фрэнк сразу тут как тут, и тогда у них сразу охота отпадала. Он знал, как их достать, даже в строгаче. — Он опять широко улыбнулся. — Кое-кому от него досталось по самое не могу.

— Фрэнк никогда не говорил, отчего он за тебя заступается?

— Как отчего? — растерялся Энди. — Другом он мне был, вот отчего. Я ему нравился. И он не хотел, чтобы со мной кто-нибудь вытворил дурное.

Тут кровь бросилась ему в лицо, и мне неуютно вспомнился Меррик, как будто б что-то передалось от него этому бедняге, пока они сидели вместе. Я увидел, как руки у Келлога сжимаются в кулаки. Уголком рта он с присвистом всасывал воздух, наполняя слюной пустое дупло в зубе и опять его опорожняя; звук своей ритмичностью напоминал тиканье мины замедленного действия, взведенной на взрыв.

— Гомом он не был, — выговорил парень, медленно накаляясь. — Если вы об этом, то говорю сразу: это неправда. Он не пидор. Ни он, ни я. И если вы думаете сказать…

Краем глаза я видел, как Лонг правой рукой подал знак, и двое охранников тут же всплыли в поле зрения за спиной у Келлога.

Не волнуйся, Энди, — сказала Эйми. — Никто ничего не думает.

Парень мелко трясся, силясь совладать с собой.

— Не был, и все. Фрэнк пальцем меня не трогал. Он был мой друг, понятно?

— Конечно, понятно, Энди, — сказал я, — извини. Я ничего такого не хотел сказать. Просто хотелось спросить, не намекал ли он тебе, что между вами есть что-то общее. Он ни разу не упоминал тебе про свою дочь?

Келлог понемногу остывал, хотя во взгляде у него читались враждебность и подозрительность. Понятно, развеять их будет непросто.

— Ну, говорил кое-что.

— Это уже после того, как он стал за тебя заступаться, да?

— Ага.

— Она ведь была пациенткой доктора Клэя, как и ты?

— Ага. Она исчезла, пока Фрэнк сидел в тюрьме.

— А Фрэнк никогда тебе не рассказывал о своих догадках, что с ней могло произойти?

Парень покачал головой:

— Он вообще не любил про нее заговаривать. Сразу грустным становился.

— А он тебя не расспрашивал про то, что с тобой случилось там, на севере?

Келлог сглотнул и отвернулся. Снова пошло всасывание уголком рта, хотя на этот раз без злобы.

— Да, — ответил он тихо.

Именно «да», а не «ну» или «ага». При этом Энди Келлог сделался неуловимо моложе, словно бы я, затронув тему насилия, неожиданно переправил его обратно в детство. Лицо его обмякло, зрачки сузились. Округлились плечи, отчего зрительно он стал еще меньше, а ладони свелись в жесте наподобие молитвенного. Замученный истязаниями взрослый куда-то схлынул, растворился, и наружу проглянул призрачный образ ребенка. Нужды расспрашивать, что с ним делалось, в сущности не было. Все явствовало из самой его мимики — подергиваний, дрожаний, морганий, — бесхитростной игры черт, выдающей память о перенесенной боли и унижении.

— Он хотел знать, что я видел, — произнес он едва ли не шепотом, — чего помнил.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что они со мной делали, — ответил парень просто. — Тогда он спросил, видел ли я их лица или, может, слышал по именам, но на них были маски, и никаких имен никто не говорил. — Он не мигая смотрел на меня. — Они походили на птиц, все разные. Был орел, ворона. Потом еще голубь, петух. Все разные, — передернув плечами, повторил он. — Они те маски постоянно носили, не снимали.

— Ты помнишь что-нибудь о том, где это происходило?

— Было темно. Меня они со связанными руками-ногами и мешком на голове клали в багажник машины. Затем какое-то время ехали, потом вытаскивали меня. Когда снимали мешок, я уже стоял в комнате. Там были окна, но все завешенные. Был газовый обогреватель, лампы керосиновые. Глаза я старался закрывать: знал уже, что произойдет. Знал потому, что со мной это было уже не впервой. Оно как будто всегда со мной творилось, и конца-краю этому не было видно.

Пару раз он кругло моргнул, вслед за чем закрыл глаза, как будто переживая все заново.

— Энди, — шепнул я.

Глаз он не раскрыл, но кивнул, давая понять, что слышит.

— Сколько раз такое происходило?

— После трех я перестал считать.

— Почему ты никому об этом не рассказал?

— Они сказали, что меня убьют, а вместо меня заберут для тех занятий Мишель. Один из них сказал, что им все равно, мальчишка это или девчонка: подумаешь, говорит, только дырки разные. А Мишель мне нравилась. Я не хотел, чтобы с ней чего худое случилось. Я-то уже был привычный, знал, чего ожидать. Научился как-то малость отгораживаться. Представлял, что нахожусь в это время где-нибудь в другом месте, что я — это не я. Иногда, скажем, летал над лесом, смотрел вниз и видел всех людей, находил там Мишель, шел к ней, и мы играли вместе у реки. Я так мог, а Мишель, она бы не смогла. Они б ее не выпустили, оставили бы у себя на постоянку.

Я оперся о спинку стула. Этот тогда еще малец пожертвовал собой ради другого ребенка. Эйми мне об этом рассказывала, но слышать это от самого Келлога было совсем иное дело. В этой истории самопожертвования не было никакой похвальбы. Он шел на это из любви к другому ребенку, младше по возрасту, и видел это как нечто совершенно естественное. Я еще раз углядел в нем мальчишку, запертого в теле взрослого; ребенка, чье развитие почти полностью прекратилось, купировалось за счет того, что с ним проделывали люди. Возле меня молчала Прайс, стиснув губы так, что они обескровились. Должно быть, это повествование она уже слышала, но легче ей от этого вряд ли становилось.

— Но в конце ведь все выяснилось, — напомнил я. — Люди обнаружили, что с тобой происходит.

— Я обозлился. Ничего не мог с собой поделать. Меня привели к доктору. Он меня стал осматривать. Я пытался его остановить, помешать. Мне не хотелось, чтобы они пришли за Мишель. Я пробовал врать, ради Мишель, а он меня постоянно из себя все равно что выковыривал, выводил на чистую воду. Всех ответов заранее в голове не удержишь. Меня потом снова таскали к доктору Клэю, но я больше с ним разговаривать не хотел, отмалчивался. Меня тогда отправили обратно, а там я уже стал переростком и вышел по возрасту. Жизнь меня свела не с теми, я бедокурил, и оказался через это в Замке.

«Замок» — так назывался старый Молодежный центр штата Мэн в южном Портленде, исправительное учреждение для проблемной молодежи, построенное в середине девятнадцатого века. Потом оно закрылось, но никто о нем особо не тосковал. Прежде чем были построены новые молодежные колонии в южном Портленде и Чарлстоне, уровень рецидивизма у отбывшей срок молодежи составлял пятьдесят процентов. Затем он снизился до десяти-пятнадцати, в основном из-за того, что колонии теперь ориентировались не на строгость содержания и наказания, а на помощь несовершеннолетним, некоторым из которых было всего одиннадцать-двенадцать лет от роду, в преодолении их проблем. Впрочем, Энди Келлог в силу возраста этих перемен не застал. Он уже был ходящим и говорящим свидетельством всего, что может быть неправого в работе штата с неблагополучными детьми.

Заговорила Эйми:

— Энди, можно я покажу мистеру Паркеру те твои картинки?

Он открыл глаза. Слез в них не было. Возможно, их у него уже не осталось: выплакал.

— Конечно.

Женщина открыла миниатюрный кейс и вынула оттуда картонный альбом, который передала мне. В нем находилось восемь или девять картинок, сделанных в основном цветными мелками, а пара — акварелью. Первые четыре или пять были угрюмо-темными, в серо-черно-красных тонах; на них были запечатлены грубые нагие тела с головами птиц. Видимо, те самые картинки, о которых рассказывал мне «Билл».

Остальные художества изображали вариации одного и того же пейзажа: деревья, голая земля, запущенные полуразрушенные строения. Картинки были грубоватые и достаточно бесталанные, тем не менее детали на некоторых были прорисованы с большой кропотливостью, чего не скажешь об остальных — сердитые взмахи и росчерки черного с зеленым; при этом ландшафт явно тот же самый, только созданный в порыве гнева и горя. И на каждой картинке высился большой, величавый каменный шпиль. Это место было мне знакомо, потому что его изображение я уже встречал. Это был Галаад.

— Энди, а почему ты рисовал именно это место? — спросил я.

— Так там все и происходило, — сказал он. — Сюда они меня отвозили.

— Откуда ты знаешь?

— На второй раз, когда они меня затаскивали, с меня сполз мешок. Я брыкался, и он не до конца, но соскользнул. И я успел это все увидеть, пока они его снова не натянули. Увидел церковь и нарисовал, чтобы можно было показать Фрэнку. Тогда меня переправили сюда и рисовать больше не давали. Даже с собой не разрешили их взять. Я попросил мисс Прайс, чтобы она о них за меня позаботилась.

— Получается, Фрэнк эти картинки видел?

— Ну а как.

— А тех людей, что тебя туда затаскивали, ты никак не запомнил?

— Лица нет. Я ж говорю, они были в масках.

— А другие какие-нибудь приметы, отметины? Шрамы там, татуировки?

— Да какое там. — Он нахмурился, а затем удивленно застыл лицом. — А хотя нет, постойте. Ну да, у одного была птица. Вот здесь. — Келлог ткнул себе в левое предплечье. — Голова белого орла, с желтым клювом. Потому он, наверное, маску орла и носил. И всем остальным говорил, что делать.

— Ты сказал об этом полиции?

— Ну. Только толку-то. Никак, видно, не пригодилось.

— А Фрэнк? Ему ты говорил о татуировке?

— Может, — подумав, скривился Келлог. — Хотя не помню. А могу я задать вопрос? — неожиданно спросил он.

— Конечно, можешь, Энди, — слегка оторопело ответила Эйми.

Он повернулся ко мне.

— Вы же думаете тех людей найти, да? — спросил он.

В голосе у него слышались нотки, которые мне не понравились. Мальчишки за стеклом уже не было, а заменил его не взрослый и не ребенок, а какой-то ущербный, гадкий полубес.

— Да, — кивнул я.

— Ну так тогда вам лучше поторопиться, — выговорил он тоном язвительным, если не сказать издевательским.

— А что?

Улыбка опять возвратилась, а с ней тот зловещий отсвет враждебности.

— Потому что Фрэнк обещал их поубивать. Всем, говорит, бошки поотрываю, как только выйду.

И тут Энди Келлог, встав в полный рост, со всего маху шарахнулся о плексигласовый барьер прямо лицом. Нос у него тут же сломался, оставив на стекле кровяной мазок. Он грохнул мордой снова, отчего на лбу под волосами вскрылась рана. Вот он уже истошно вопил под навалившимися на него охранниками, в то время как Эйми Прайс растерянно взывала к нему по имени и умоляла охрану не делать ему больно. Зашлась трезвоном сигнализация; на помощь подоспела подмога, и вот уже Энди, брыкаясь и вопя, оказался окончательно подмят грудой тел, накликая на себя новую боль, что глушила память о старой.

Глава 18

На обратном пути в вестибюль сторожевой полковник тихо исходил паром. Там он нас на какое-то время оставил. Эйми села, и мы молча дожидались, когда Лонг вернется с новостями о состоянии Энди Келлога. Разговаривать о происшедшем в присутствии посторонних было затруднительно. Я смотрел на окружающих нас людей, погруженных в свою боль и в отчаяние тех, кого они пришли навестить. Разговаривали лишь немногие. В основном здесь были люди постарше, возможно отцы, братья, друзья. Некоторые из женщин привели с собой ребятишек, но и те держались тихо, подавленно. Они знали, что это за место, и оно их пугало. Если здесь бегать или даже громко разговаривать, то может все обернуться, как с папой: не отпустят отсюда домой, а чужой дядька отведет и закроет тебя в темноте на замок, как всегда и делают с плохими детьми. Запирают на замок, а у них гниют зубы, и они хлещутся лицами о заслон из плексигласа, чтоб поскорей наступило желанное беспамятство.

За стойкой вестибюля появился Лонг и жестом позвал нас к себе. Он сообщил, что у Энди серьезный перелом носа, что он лишился еще одного зуба, а также нахватал синяков, пока его уминали. Хотя в целом он все такой же, ни хуже, ни лучше. На лоб потребовалось пять швов, так что теперь он в изоляторе. К нему даже не применили «черемуху» — видимо, постеснялись присутствия за стеклом его адвоката. Сотрясения вроде как нет, но ночку его подержат под наблюдением, на всякий случай. Тем не менее он сейчас зафиксирован, чтобы, паче чаяния, не понаделал чего себе, а заодно и другим. Эйми уединилась переговорить по сотовому, оставив меня наедине с Лонгом, все еще сердитым на себя и своих подчиненных за то, что случилось с Энди Келлогом.

— Он уже подобное вытворял, — поделился Джо. — Я сказал глаз с него не спускать.

Он украдкой глянул на Прайс (в знак того, что отчасти ее винит: кто, как не она, упросила его людей держаться поодаль).

— По-моему, ему здесь не место, — сказал я ему.

— Это судья решил, не я.

— Ну так, значит, решение было неправильным. Я знаю, ты слышал, что в нем говорилось. Бедняге и с самого-то начала ничего особо не светило, а местная публика лишила его и этого. «Супермакс» сводит его с ума все вернее и вернее, а судья не приговаривал его к постепенному помешательству. И нельзя держать этого человека под замком в месте, где нет никакой перспективы выхода, да еще и ожидать, что он здесь возьмется за ум. У Энди Келлога рассудка даже при поступлении оставалось негусто.

Лонгу хватило порядочности выглядеть растерянным.

— Мы делаем для него что можем.

— Этого недостаточно.

Я пилил Джо Лонга, хотя сам знал, что вины его здесь нет. Келлога осудили и посадили, и оспаривать это решение в компетенцию Лонга не входило.

— Ты думаешь, ему б сиделось лучше, будь у него под бочком тот кореш Меррик? — спросил Лонг с холодной усмешкой.

— Он по крайней мере отгонял волков.

— Да он и сам-то от зверья недалеко ушел.

— Хотя на самом деле ты так не считаешь.

Джо возвел бровь:

— Подставляешься Меррику уязвимым местом? Ну-ну. Смотри, как бы туда нож не воткнулся.

Лонг насчет Меррика был разом и прав, и неправ. Сомнения нет, этот киллер готов на убийство без жалости и сострадания, но у него при этом задействован и разум. Беда в том, что Меррик сам своего рода оружие в чьих-то руках, и эти руки должным образом направляют его и используют. Хотя слова Лонга, как и Рейчел, попали в точку: да, я действительно испытывал к Фрэнку некоторую симпатию. А как мне ее не испытывать? Я тоже отец. Я тоже потерял дитя и не останавливался ни перед чем, чтобы выследить человека, виновного в ее смерти. Знал я и то, что для защиты Сэм и ее матери я готов на все. Так мне ли судить Меррика за то, что он стремится выяснить правду, стоящую за исчезновением его дочери?

Впрочем, несмотря на все сомнения, я теперь знал больше, чем еще с час назад. К сожалению, примерно таким же знанием обладал и Меррик. Может, в окрестностях Джекмена и среди развалин Галаада он уже начал поиски тех, кого считал ответственным за исчезновение своей дочери, или же он сейчас некими путями выходит на человека с орлиной татуировкой. В тот самый Галаад надо будет в конечном счете наведаться и мне. Каждый мой шаг меня к этому приближает.

Возвратилась Эйми.

— Я тут кое с кем созвонилась, — сказала она. — Думаю, мы сможем найти сочувственного судью, который выдаст ордер на перевод в психиатричку, в «Ривервью». — Она повернулась к Джо Лонгу: — На днях я организую независимую психическую экспертизу Энди Келлога. Хорошо, если б вы не чинили этому препятствий.

— Все пойдет по обычным каналам, — сказал ей Лонг, — но, если у меня будет «добро» от губернатора, я лично напялю на этого удальца поверх робы смирительную рубашку, для пользы дела.

Эйми таким заверением оказалась, похоже, довольна и посмотрела на меня: дескать, ну что, на выход? Я уже собирался за ней пойти, когда меня за руку нежно придержал Джо.

— Я тебе скажу две вещи, — поведал он. — Во-первых, насчет Меррика я сказал не для красного словца. Я видел, на что он способен. Он тут одного сидельца однажды чуть насмерть не урыл, и знаешь из-за чего? Из-за того, что тот позарился на десерт Энди Келлога. Вот так и остался лежать в коме над пластмассовой плошкой с грошовым мороженым. Ты прав, мне известно, что здесь говорилось насчет Энди Келлога и что говорил сам Энди. Я это, черт возьми, слышал не раз, для меня это не новость. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что Фрэнк Меррик Келлога использовал. Держался вблизи, чтобы из него все потихоньку выдавливать, выведывать. Постоянно раскручивал его на информацию, чтобы тот вспоминал в деталях все, что с ним проделывали те люди. В каком-то смысле он был ответственен за то, что взвинчивал парня. Постоянно его раздрачивал, накручивал, а нам уже потом приходилось иметь дело с последствиями.

Это было не совсем то, что я слышал на хоккее, но в целом мне была знакома тенденция среди бывших сидельцев идеализировать кое-кого из тех, с кем они сидели. Действительно, в местах, где крупицы доброты на вес золота, даже небольшое проявление человечности обретает монументальные пропорции. Должно быть, правда, как оно зачастую бывает, лежала в мутноватом зазоре между тем, что сказал Билл и что сказал Лонг. Я видел, как на расспросы о насилии прореагировал Энди Келлог. Возможно, Меррику временами удавалось его сдерживать, успокаивать, но, несомненно, бывало и такое, когда сделать этого не удавалось, и в итоге оно оборачивалось против самого же Энди.

— Второе, это татуировка, про которую упомянул паренек. Тут, наверное, следовало бы искать среди военных. Похоже на того, кто когда-то служил.

— Есть соображения, где именно следует начать?

— Я не детектив, — отрезал Джо. — Но если б я им был, то, пожалуй, обратился бы к югу. Может, Форт Кэмпбелл. Воздушные войска, десант.

На этом он повернулся и ушел, постепенно удалившись в корпусе тюрьмы.

— О чем вы там? — поинтересовалась Эйми, но я не ответил.

Форт Кэмпбелл, непосредственно на границе штатов Кентукки и Теннеси, место базирования сто первой воздушной дивизии.

Кричащие Орлы.

С Эйми мы расстались на паркинге. Я поблагодарил ее за помощь и спросил, нет ли у нее ко мне каких-нибудь пожеланий насчет Энди Келлога.

— Ответ вы знаете, — сказала она. — Отыщите тех людей и дайте мне об этом знать, когда управитесь. А я порекомендую худшего из известных мне адвокатов.

Я попробовал улыбнуться, но улыбка у меня поблекла где-то между ртом и глазами. Эйми догадалась, о чем я думаю.

— Фрэнк Меррик, — не спросила, а констатировала она.

— Да, он.

— Лучше бы вам найти их поскорее, чем это сделает он.

— А может, лучше их просто оставить ему?

— Что ж, можно и так, только дело не в нем и даже не в Энди. В данном случае для того, чтобы справедливость возобладала, надо, чтобы все ее видели. Кому-то надо понести ответ публично. Ведь процесс коснется и многих других детей. Надо найти способ помочь еще и им или же тем взрослым, которыми они успели стать. Этого нельзя будет сделать, если тех людей просто выследит и порешит Фрэнк Меррик. Моя карточка еще у вас?

Я заглянул в бумажник: она там была. Эйми постучала по ней пальцем.

— Окажетесь в беде — свяжитесь со мной.

— Почему это вы решили, что я непременно в нее попаду?

— Потому что вы всегдашний возмутитель спокойствия, мистер Паркер, — сказала она, усаживаясь к себе в машину. — Можно сказать, рецидивист. Вы в беде как рыба в воде.

Глава 19

Когда я неожиданно подъехал на пути из Уоррена, вид у доктора Кристиана был, прямо скажем, тревожно-растерянный; тем не менее уделить мне несколько минут он согласился. Снаружи, когда я прибыл, стояла патрульная машина, где сзади в «кенгурятнике» сидел человек — судя по положению рук и прижатой к проволочной загородке голове, зафиксированный. Рядом с машиной стоял полицейский, беседуя с женщиной лет под сорок, у которой голова периодически смещалась в одну из точек своеобразного треугольника: от копа к двоим ребятишкам в большом «Ниссане» справа, затем на зафиксированного мужчину и обратно на копа. Коп, детки, дядька. Коп, детки, дядька. При этом она явно плакала. Детки за стеклом тоже лили слезы.

— Уф-ф, — выдохнул Роберт, вслед за тем, как закрыл кабинетную дверь и изнеможенно рухнул за столом в кресло, — долгий выдался денек. А ведь я еще и не обедал.

— Что, тот парень снаружи?

— Комментировать не могу, — ответил доктор, чуть мягчая. — Работа у нас и без того нелегкая, но самое, пожалуй, трудное и требующее особой, деликатнейшей чуткости, это момент, когда кто-то выслушивает вменяемые ему обвинения. Пару дней назад было полицейское интервью, и вот сегодня к нам на сеанс приехала женщина с детьми; приехала, а снаружи их уже поджидает отец. Люди на обвинения в насилии реагируют по-разному: не верят, отрицают, гневаются. Хотя полицию вызывать приходится нечасто. А это был… прямо-таки редкостно сложный для всех нас момент. — Кристиан начал приводить в порядок бумаги на столе, разбирая по стопкам и вставляя их в папки. — Так чем могу, мистер Паркер? Боюсь, времени у нас немного. У меня через два часа в Огасте встреча с сенатором Харкнессом. Обсуждается вопрос обязательного приговора, а я к нему в должной мере не готов, как хотелось бы.

Сенатор штата Джеймс Харкнесс был из числа правых «ястребов» и славился своим нетерпимым, прямо-таки кликушеским отношением чуть ли не к каждому делу, которое только его досягало. Так, недавно его решительный голос прозвучал среди тех, кто клеймил и призывал вчинить по двадцать лет тюрьмы тем, кто обвинялся в жестоком изнасиловании несовершеннолетнего — даже тем, кто заявил о своей сделке со следствием.

— А вы сами «за» или «против»?

— Заодно с большинством обвинителей я, собственно, против, но с такими, знаете, добрыми людьми, как наш сенатор, это все равно что спорить об отмене Рождества.

— Осмелюсь спросить почему?

— Все довольно просто: это лакомая подачка избирателям, от которой больше вреда, чем пользы. Вы вот вдумайтесь: из каждой сотни поданных обвинений в судопроизводство попадает примерно половина. Из этой полусотни сорок доходят до суда. Тридцать пять из этих сорока снимаются за примирением сторон, пять доходят до оглашения приговора, и уже из этих пяти по двум выносятся обвинительные вердикты, а по трем оправдательные. Так что из той первоначальной сотни у нас остается от тридцати до сорока насильников, которых можно регистрировать и по мере надобности отслеживать.

В случае же обязательного наказания уступка в виде сделки со следствием к предполагаемым виновникам не применяется. А потому они пытают судьбу в суде, куда обвинители обычно предпочитают не являться — кстати, именно по делам о предполагаемом насилии, — если только дело не смотрится на сто процентов выигрышным. Для нас, как я уже говорил при прошлой встрече, проблема в том, что бывает крайне непросто предоставить свидетельство, необходимое для вынесения обвинительного вердикта в уголовном суде. Поэтому когда суд протекает по такой системе, есть вероятность, и немалая, что сквозь сеть проскользнет большее число реальных преступников. В свой реестр мы их не вносим, и они запросто могут вернуться к своим прежним делишкам, пока снова на них не попадутся. Система обязательных приговоров позволяет политиканам выставлять себя эдакими непримиримыми борцами с преступностью, хотя во многом это контрпродуктивно. Честно говоря, у меня больше шансов втемяшить что-нибудь в башку шимпанзе, чем убедить сенатора Харкнесса.

— Шимпанзе переизбранием не озабочено, — заметил я.

— Я бы лучше голосовал за шимпанзе, чем за Харкнесса. По крайней мере есть надежда, что оно на каком-то этапе эволюционирует. Кстати, мистер Паркер, а у вас-то есть какой-нибудь прогресс?

— Небольшой. Доктор, а что вам известно о Галааде?

— Я так понимаю, вы не тестируете меня на знание библейских тривиальностей, — сказал на это Кристиан, — а потому полагаю, что вы имеете в виду общину «Галаад» и тех «детей галаадовых».

Он вкратце изложил историю, в принципе мне уже знакомую, добавив лишь, что, по его мнению, масштаб насилия там был шире, чем в прошлом подозревалось.

— Я встречал некоторых из жертв, поэтому знаю, о чем говорю. Мне думается, большинство жителей Галаада было в курсе насчет того, что происходило с теми детьми, и в тех злодеяниях участвовало больше людей, чем предполагалось изначально. Затем, после того как были найдены детские трупики, те общинники рассеялись — одни бесследно, а другие, напротив, стали всплывать в привязке к другим делам. Одна из жертв — девочка, чье свидетельство привело к осуждению Мейсона Дубуса, который считался среди насильников застрельщиком, — приложила максимум стараний, чтобы те люди были найдены. Пара сейчас сидит по тюрьмам в других штатах, остальные мертвы. Дубус единственный из оставшихся в живых, по крайней мере из известных нам; те же, кто выжили, — пусть даже нам о них неизвестно, — нынче уже в солидном возрасте, старики и старушки.

— А что стало с детьми?

— Некоторых с развалом общины забрали родители или опекуны. Дальше следы их теряются. Других разместили по приютам. Пара нашла себе место в. «Гудвилл Хинкли».

«Гудвилл Хинкли» — заведение, расположенное невдалеке от Девяносто пятой автострады, — издавна давало и дом, и школьное образование детям от двенадцати лет до двадцати одного года, которые в разное время подвергались домогательствам, были беспризорными, либо страдали от нарко- или алкогольной зависимости, своей или членов семьи. Существовало это заведение еще с конца девятнадцатого века и что ни год выпускало из своих гостеприимных стен девять-десять выпускников, которые иначе угодили бы в тюрьму или вообще под землю. А потому неудивительно, что некоторые из детей Галаада оказались именно здесь, в «Гудвилл Хинкли». В данных обстоятельствах это было лучшее, что могло с ними произойти.

— Как такое могло произойти? — спросил я. — Ведь масштаб того, что творилось, был просто невероятный.

— Это была изолированная замкнутая община в штате, полном изолированных замкнутых общин, — ответил Роберт. — Из того, что нам теперь известно, главные семьи той злосчастной коммуны знали друг друга еще до приезда в Галаад; они или работали вместе, или же поддерживали на протяжении нескольких лет контакт. Иными словами, на месте уже была структура, которая способствовала творящимся там гадостям прямо или косвенно. Налицо было четкое разделение между четырьмя-пятью коренными семьями и теми, кто приехал позже: женщины меж собой не смешивались, дети играли порознь, а мужчины друг друга максимально сторонились, исключение составляла разве что работа. Насильники вполне ведали, что творят, и, может статься, специально присматривали себе тех, кто мог потрафить их вкусам, благо нехватки в новой добыче не было. Ситуация кошмарная, и вообще была в том Галааде какая-то общая жуткая нестыковка — и во времени, и в месте, и в самой сути его существования, — которая все лишь усугубляла. Одним словом, голимое зло.

Надо учитывать то, что тема жестокого обращения с детьми не была тогда настолько на слуху, как в наши дни. Лишь в тысяча девятьсот шестьдесят первом году увидела свет диссертация доктора Генри Кемпа «Синдром побитого ребенка», возвестившая революцию в вопросе жестокого обращения с детьми, но та работа концентрировалась по большей части на физическом насилии, а тема насилия сексуального даже в начале семидесятых, когда я начал ею заниматься, была лишь на зачаточной стадии разработки. Но вот наступила эпоха феминизма, и мир в открытую заговорил о насилии над женщинами и детьми. В семьдесят восьмом году Кемп опубликовал другое свое детище — «Сексуальное насилие: еще одна скрытая проблема педиатрии», — и примерно с той поры осознание этого вопроса встало, можно сказать, в полный рост.

Можно с сожалением констатировать, что маятник тогда слишком уж качнулся в другую сторону, породив климат постоянной подозрительности, так как наука на тот момент не поспевала за желанием совладать с проблемой. Энтузиазма было в достатке, а вот здорового скептицизма не хватало. Это привело к мощной обратной реакции и спаду отчетности в девяностые, но на сегодня, похоже, мы можем говорить о некоем шатком равновесии, пусть даже иногда по-прежнему фокусируемся на сексуальном насилии в ущерб прочим видам насилия. По подсчетам, двадцать процентов детей до достижения взрослого возраста подвергались сексуальному насилию, хотя последствия долговременной запущенности и физического насилия куда более пагубны. К примеру, физически запущенный ребенок, которого к тому же постоянно шпыняют, может с большей вероятностью пополнить криминальную среду, нежели ребенок, прошедший через сексуальное насилие. Между тем есть информация, что насильники детей, скорей всего, сами подвергались насилию, а вот большинство педофилов сексуальному насилию не подвергалось. Ну ладно, — завершил Роберт, — притомил я вас своей лекцией. Вы лучше скажите, в чем причина вашей любознательности насчет Галаада?

— Дэниел Клэй тоже проявлял к Галааду интерес, запечатлевал его на своих полотнах. Кто-то мне сказал, что он даже интервьюировал Мейсона Дубуса и вроде как намеревался написать книгу о том, что там имело место. Есть еще и тот факт, что его машину нашли брошенной неподалеку от Джекмэна, то есть невдалеке от тех мест, где находился Галаад. Более того, недавно выяснилось, что одного из бывших пациентов Клэя то ли в самом Галааде, то ли в его окрестностях насиловала группа людей в птичьих масках. Все это наводит на мысль, что это не просто серия случайных совпадений.

— Не так уж и удивительно, — пожал плечами Кристиан, — что Галаад вызывал у Клэя любопытство. Большинство моих коллег но цеху, что работает здесь, в Мэне, в свое время изучали доступный материал, а некоторые из них, в том числе ваш покорный слуга, имели касательство и к интервьюированию Дубуса. — Он задумчиво помолчал. — Я что-то не припомню каких-либо описаний Галаада, хотя упоминания сельского антуража по ходу встречались. Кое-кто из детей замечал деревья, траву, грязь. Были аналогии и в описаниях места, где над ними совершалось насилие, — голые стены, матрас на полу, всякое такое, — хотя большинству жертв на это время завязывали глаза, так что мы говорим об отрывочных образах и ни о чем более.

— Этих людей не могло притягивать к Галааду то, что происходило здесь в прошлом? — поинтересовался я.

— Не исключено, — ответил доктор. — У меня есть друг, который работает в сфере предотвращения самоубийств. Он рассуждает о «кластерах местоположения» — местах, что в силу тех или иных причин становятся центром притяжения для самоубийств, во многом из-за того, что здесь успешно покончили с собой другие. Одно самоубийство готовит почву для другого или дает ему стимул. По аналогичному принципу место, где систематически вершилось насилие над детьми, могло оказаться привлекательным для других насильников. Но это был и нешуточный риск с их стороны.

— А может, то влечение частично обуславливалось именно риском?

— Возможно. Я с прошлой нашей встречи много об этом размышлял. Есть в этом деле что-то необычное. Похоже на насилие группой незнакомых лиц, что само по себе нетипично. Дети, в отличие от взрослых, виктимизируются незнакомцами сравнительно редко. По статистике, пятьдесят процентов внутрисемейных изнасилований приходится на девочек и от десяти до двадцати — на мальчиков. При этом неинцестные насильники подразделяются, как правило, на шесть категорий, основанных на степени фиксации, — от тех, кто имеет частый несексуальный контакт с детьми, до насильников с садистскими наклонностями, которые несексуальный контакт с ними имеют редко. Это подвид, который неизвестных детей обычно рассматривает как жертвы, — однако степень жестокости по отношению к детям, что упоминали про птичьи маски, была минимальной. Фактически лишь один ребенок припомнил серьезное физическое воздействие — девочка, которая сказала, что один из тех людей взялся ее душить и не отпускал, пока у нее не начало мутиться сознание, но изувера сразу же пресек один из тех, кто с ним был. Это указывает на значительную степень их самоконтроля. На обычных насильников эти люди не походили. Налицо были спланированность, слаженность действий и, пусть даже звучит вне контекста, самоограничение. Что в применении к имевшему место лишь настораживает.

— Вы уверены, что с исчезновением Клэя подобные сообщения прекратились?

— Вы имеете в виду показания об изнасиловании, сходные с теми описаниями? Я оперирую имеющимися у меня фактами, а факты свидетельствуют именно об этом. Это, видимо, одна из причин, почему подозрения пали на Клэя.

— А могли те люди просто взять и перестать вершить насилие?

— Не думаю. Есть вероятность, что кого-то из них посадили за какие-нибудь другие преступления, отчего все и поутихло, а так нет, я не считаю, что они по своей воле перестали бы насиловать. Эти люди — хищнические педофилы. Возможно, изменилась их схема насилия, но темные их позывы никуда не делись.

— С чего бы им вдруг менять свою схему?

— Что-то могло произойти. Что-нибудь их вспугнуло или заставило понять, что если они будут действовать на прежний манер, то рискуют привлечь к себе более пристальное внимание.

— Дочь Меррика рисовала картинки людей с птичьими головами, — проронил я.

— И ее по-прежнему не могут доискаться, — закончил мою мысль Кристиан.

— Исчезновение Клэя чуть ли ни день в день совпало с пропажей Люси Меррик, — заметил я. — И вы только что сказали, что с той поры сообщений об изнасилованиях детей людьми в птичьих масках не поступало.

— Оговорюсь: сообщений, известных мне, — поправил Роберт. — Я уже рассказывал: отследить пути тех, кто был когда-то в числе жертв, весьма затруднительно. Кто знает, может, изнасилования все так же продолжались, просто мы о них не слышали.

Если вдуматься, слова эти были вполне обоснованы. Между исчезновением Клэя и Люси Меррик имелась какая-то связь, причем с вероятной привязкой к тому, что после исчезновения этой девочки перестали поступать сообщения, будто насилию злыдней в птичьих масках подверглись еще какие-то дети.

— А вот, скажем, смерть ребенка, — спросил я, — могло ли это оказаться достаточным, чтобы их в достаточной мере напугать — настолько, чтоб они перестали творить то, что творили?

Кристиан кивнул:

— Если случайная, то не исключено, что да.

— А если нет?

— А если нет, то речь идет уже о чем-то и о ком-то другом: не о насильниках детей, а о детоубийцах.

Оба мы ненадолго смолкли. Доктор что-то помечал у себя в блокноте. Снаружи день клонился к вечеру; с осторожным уходом солнца менялся угол, под которым падали сквозь жалюзи лучи. Тени от них смотрелись тюремными решетками; возможно, от этого мне снова вспомнился Энди Келлог.

— Кстати, Дубус все еще живет здесь, в штате? — полюбопытствовал я.

— Где-то возле Каратунка. Место довольно изолированное. Он фактически заключенный в собственном доме: на лодыжке браслет слежения, сам сидит на лекарствах, подавляющих половое влечение, выход в Интернет заблокирован, кабельное телевидение под запретом. Имейл, и тот мониторится, а телефонные разговоры все под запись: таково одно из условий его условно-досрочного освобождения. Он хотя и стар, но для детей все равно потенциальная угроза. Вы, наверное, думаете, что он отсидел свое за Галаад и все на этом? Как бы не так. Впоследствии он еще несколько раз отдельно отсиживал. Перечисляю с кондачка: дважды за изнасилование, трижды за риск причинения вреда несовершеннолетнему, затем за хранение детской порнографии и еще за целый ряд правонарушений такого же характера. В последний раз получил сразу двадцать лет; после десяти срок заменили на условный, но под страхом пожизненного — в расчете на то, что Дубус теперь будет под надзором до гробовой доски. Иногда к нему наведываются с расспросами выпускники и аспиранты медицины. Дубус сам по себе кладезь для научных изысканий — умен, эрудирован, голова на девятом десятке вполне ясная, и порассуждать он любит. Больше ему, как видно, все равно заняться нечем.

— Любопытно, что он так и остался вблизи от Галаада, — отметил я. Каратунк находился оттуда в какой-то полусотне километров.

— Не думаю даже, что Дубус после отсидки покидал пределы штата, — добавил Кристиан. — Когда я его интервьюировал, Галаад он живописал как эдакий парадиз, Эдем своего рода. Аргументы на руках у него были всегдашние: что сексуальность у детей гораздо развитей, чем принято считать; что все общества и культуры, где к связям детей и взрослых относились благосклонно, смотрелись на порядок выигрышней; что интимные отношения в Галааде строились на любви и взаимности. Вариации на эти темы мне доводится слышать постоянно. С Дубусом, однако, складывалось ощущение, что он знает: все это так, дымовая завеса. Он понимал, что он за существо, и наслаждался этим. Надежды на его исправление не было никогда. И теперь мы просто стараемся держать его под контролем и использовать для раскрытия природы таких, как он. В этом смысле он нам полезен.

— А что там за мертвые младенцы?

— Вину в этом он возлагал на женщин, хотя по именам не назвал никого.

— Вы ему поверили?

— Ни на секунду. В общине он являлся доминантным самцом. Даже если детоубийства Дубус совершал не сам, то он вполне мог давать соответствующие приказы. Но, как я сказал, это были иные времена, а потому не обязательно слишком углубляться в историю, чтобы оттуда всплыли аналогичные сказания о детях адюльтера и инцеста, которые удобным образом умерщвлялись.

Тем не менее Дубусу повезло уйти оттуда живым, когда народ в Джекмэне прознал, что там происходит. Подозрения, возможно, существовали и раньше, но когда оказались обнаружены тела детей, все разом изменилось. Почти все дома в поселке были разрушены до основания. Уцелели лишь пара строений да остов недостроенной церкви. Теперь, может статься, нет уже и их. Не могу сказать. Сам я там не был уже давно, со студенчества.

В дверь кабинета постучались. Женщина с ресепшен принесла стопку сообщений и кружку кофе для Роберта.

— Как мне можно встретиться с Мейсоном Дубусом? — спросил я.

Доктор Кристиан встал и от души приложился к кофе, мысленно уже успев переключиться на другие, более насущные вопросы вроде быковатых сенаторов, для которых рейтинг превыше всего.

— Я могу позвонить сотруднику службы пробации, который за ним смотрит, — сказал он, провожая меня. — Не думаю, что с визитом возникнут какие-нибудь сложности.

Когда я вышел, полицейского авто уже не было. Не было и «Ниссана», но его я увидел через несколько минут на обратном пути в Скарборо. Он стоял возле кафе, в окне которого я различил ребятишек, поедающих из вазочек розовато-желтые шарики мороженого. Женщина сидела ко мне спиной. Плечи у нее были ссутулены; похоже, она плакала.

Надо было сделать еще один звонок из дома. Я раздумывал об упомянутой Энди Келлогом татуировке и о фразе Джо Лонга насчет того, что орел может указывать на причастность к воинской службе; быть может, ее обладатель служил когда-то в воздушном десанте. Опыт подсказывал, что пробить такую информацию очень непросто. Подавляющая часть личных дел, относящихся к воинской службе, хранилась в Национальном архиве личного состава в Сент-Луисе, штат Миссури, но будь у меня даже доступ к его базам данных (хотя где его взять), всякий поиск бесполезен без некоего ключа к идентификации личности разыскиваемого. Если есть какие-то изначальные ориентиры, то теоретически можно найти кого-нибудь, кто залезет в ОФВП («Официальные файлы военного персонала»), но это подразумевает привлечение услуг со стороны, а я к этому пока не готов. Управление по делам ветеранов на выдачу такой информации тоже не разбежится: немногие рискнут федеральной должностью с пенсией ради того, чтобы из-под полы всучить какие-то досье какому-то там сыщику.

В знакомцах у меня ходил Рон Стрейдир, индеец-пенобскот из старой части города, служивший во время Вьетнамской войны кинологом подразделения К-9. Жил он на оконечности Скарборо-Даунс возле трейлера в форме ракеты, где одно время обитал некий Билли Пардью, а затем тот трейлер стал служить ночлежкой для всевозможных бродяг, тунеядцев-алкоголиков и бывших боевых товарищей, которых ветром заносило к Рону на порог. Из армии Стрейдира комиссовали по инвалидности (прилетело в грудь и левую руку, как раз в день его отъезда из Вьетнама). Так и непонятно, что его глодало больше: сидящие в теле осколки или то, что он, отъезжая, вынужден был оставить свою овчарку Эльзу, поскольку она считалась «вспомогательным оборудованием». Рон был убежден, что его Эльзу съели вьетнамцы, и за это ненавидел их, пожалуй, сильнее, чем за пули, которые они пускали в него, пока он носил военную форму.

Я знал, что у Стрейдира есть знакомый офицер национальной службы Том Хайланд, который работал с «Американскими ветеранами-инвалидами» и помог в свое время Рону через Управление по делам ветеранов выбить пособие. Хайланд, пока Рон бился с системой, оформил ему доверенность, и с той поры Стрейдир стал о нем исключительно высокого мнения. Я видел его однажды, когда они с Роном хлебали суп из морепродуктов в «Лобстер шэк», что возле парка Двух Огней. Рон представил мне его как «человека с большой буквы» — в устах Стрейдира высшая похвала по отношению к себе подобным.

По своей должности Хайланд должен был иметь доступ к личному делу любого ветерана, который только подавал заявление на пособие через УДВ, — включая и тех, кто мог служить в воздушно-десантном формировании, если он был зарегистрирован в штате Мэн или здесь располагалась его часть. В свою очередь АВИ работала и с другими службами помощи, такими как «Вьетнамские ветераны Америки», «Американский Легион» и «Ветераны зарубежных войн». Так что если бы я смог убедить Рона пошевелить Хайланда, а Хайланд в свою очередь пожелал сделать мне такое одолжение, то я в принципе сумел бы составить потенциальный шорт-лист.

Уже почти стемнело, когда я прибыл к обиталищу Стрейдира, дверь в которое была широко открыта. Рон сидел перед телевизором в окружении жестянок пива — преимущественно пустых, хотя оставались еще и нетронутые. На экране с громкостью, близкой к нулю, жарко и томно неистовствовал «дивидишный» Хендрикс. На кушетке возле стены развалился некто — младше, чем Рон, но заметно более потасканный. Сам-то Рон Стрейдир выглядел для своих лет вполне ничего: проседь в коротких черных волосах едва намечалась, а тяжелый физический труд пока еще сдерживал беспощадный натиск предпожилого возраста. Мужик он был не мелкий, но гость своими габаритами его, пожалуй, превосходил, даже полулежа. Лицо ему завешивали пегие лохмы; на подбородке топорщилась трехдневная щетина. Дым у него шел разве что не из ребер, а от слоистых облаков «травки» в голове поплыло даже у меня. Стрейдир пока еще сравнительно в себе, но время его истекало: скоро он надышится, и капут.

— О б…! — осоловело поприветствовал меня гость. — Хорошо-то как, что ты не копом оказался.

— Лучше, если дверь все-таки запереть, — посоветовал я, — или хотя бы просто прикрыть. Чтобы им как-то сложнее было вламываться.

— Блин, а ведь и вправду, — с выражением гордого идиотизма поглядел товарищ Рона. — Мудро. Блин, та-ак мудро.

— Это мой друг Стюарт, — представил Рон. — Я с его отцом служил. Он первую войну в заливе воевал. Посидели тут, повспоминали.

— Е…ть стрелять, — лаконично подытожил Стюарт, приподнимая свою жестянку. — За доброе старое.

Стрейдир предложил мне пива, но я отказался. Он, пожав плечами, щелкнул очередной жестянкой «Силвер буллит» и, приложившись, всосал добрую половину ее содержимого.

— Чего хотел? — осведомился он.

— Да вот ищу кое-кого, — сказал я. — Есть вероятность, что он служил когда-то в войсках. Вот тут на левой руке у него орлиная татуировка — и еще у него вкус к детишкам. Я подумал, может, ты что-то насчет него слышал или хотя б поспрашиваешь. А еще, Рон, неплохо было бы перемолвиться с твоим другом из национальной службы, Хайландом. Тот парень — новость хуже некуда. Иначе бы я о нем не спрашивал.

Рон медленно обдумывал. Сузил глаза и Стюарт, пытаясь сквозь хмарь вникнуть в суть.

— Любитель детишек на всю улицу кричать об этом не станет, — сказал наконец Стрейдир. — Что-то не припомню, чтобы у кого-то были такие наклонности. Орлиная татуировка — пусть небольшая, а наводка. А ты сам откуда узнал?

— Один пацан видел у него на руке. Сам человек был в маске. Это у меня единственная зацепка.

— А на годы тот пацан не взглянул?

— Что за годы?

— Службы годы. Если он служил, даже если только гальюны чистил, то годы всяко бы указал.

Я не помнил, чтобы Энди Келлог упоминал про какие-нибудь выколотые под орлом цифры. Надо попросить Эйми Прайс, чтобы выяснила.

— А если годы не указаны?

— То, значит, не служил, — просто ответил Рон. — И наколка — понт голимый.

— Но ты поспрашиваешь?

— Раз ты просишь. Может, Том чего знает. Мужик он непробиваемый, но коли речь о ребятне…

Стюарт меж тем нашел в себе силы подняться и, поматывая головой под рулады Хендрикса, шарил сейчас по полкам Рона; в губах у него уже была свежая самокрутка. Он нашел какую-то фотографию и повернулся с ней к Стрейдиру. На снимке Рон в форме сидел на корточках возле собаки.

— Рон, это чё, твоя собака была? — спросил Стюарт.

Стрейдир даже не обернулся, словно видел все спиной.

— Да, — печально отозвался он, — моя Эльза.

— Классная псина. — Стюарт издал протяжный вдох. — Вот, блин, жалко, что все так с ней обернулось. — Он помахал снимком мне. — Ты видишь? Эту собаку, представляешь, у него сожрали. Со-жра-ли. Со-ба-ку.

— Слышал, — кивнул я.

— Не, ты представляешь, — не унимался он, — это ж кем надо быть, чтобы собаку у человека сожрать? — Блеснув на ресницах, по щеке у него скатилась слеза. — Ну не гадство разве, а?

А и в самом деле.

Глава 20

Полицейским Меррик сказал, что ночует по большей части у себя в машине, но они ему не поверили, равно как и я. Поэтому Энджел, когда тот вышел из камеры, по нашей договоренности отправился следом за ним. По его словам, Меррик сел в такси, что стоят в ряд у автовокзала, доехал до мотеля возле «Мэн молл» и задернул там у себя в номере шторы, собираясь, очевидно, поспать. При этом красной его машины у мотеля не наблюдалось. Когда прошло шесть часов, а Фрэнк так и не появился, Энджел решил проявить инициативу и выяснить, что происходит. Он купил навынос пиццу и, зайдя под видом разносчика в мотель, постучал Меррику в номер. Не дождавшись ответа, он вломился в номер, но постояльца, как выяснилось, и след простыл. У мотеля дежурило еще и полицейское авто, отряженное, вероятно, для той же цели, что и у Энджела, и с такой же долей везения.

— Он, видимо, догадывался, что за ним может быть хвост, — сказал Энджел, сидя вместе с Луисом у меня на кухне. Вернувшийся с джонсоновских хлебов Уолтер нюхал сейчас Энджелу ноги и нажевывал кончики шнурков. — Из мотеля три или даже четыре отдельных выхода. Потому он то место, видно, и облюбовал.

Меня это особо не удивило. Где бы Меррик ни кантовался до своего ареста, делал он это явно не в мотеле для торгашей-коммивояжеров. Я позвонил Мэтту Мейберри узнать, накопал ли он что-нибудь полезное.

— Извини, занят был позарез, а так бы я сам тебе перезвонил, — сказал Мэтт, когда я к нему наконец пробился. Он рассказал, что первоначально свой поиск сосредоточил на офисах налоговых оценщиков в самом Портленде и ближайших окрестностях, после чего расширил его на радиус в сотню километров. — Пока нашел два объекта. Один в Сако, но он вот уже четыре года как висит в тяжбе. Я так понял, город заявил о своем удержании имущества за неуплату и выставил его на продажу с молотка. Речь идет о жилье какого-то дядечки средних лет, который находился на излечении от рака, а власти якобы без всякого уведомления выставили его имущество досрочно на закрытую продажу. Когда же он по выходу из больницы отказался покинуть жилье, туда вызвали полицейский спецназ, выставить его силой. Вы там в Мэне вообще, что ли, охренели? У человека после химиотерапии еще волосы не отросли! Сейчас дело проходит через верховный суд штата, только движется оно со скоростью хромой черепахи. У меня тут есть копии досудебных докладных записок, если захочешь взглянуть.

— А Элдрич здесь каким боком?

— Он зарегистрированный собственник, действует как доверенное лицо. Я по нему немного прошелся и выяснил, что он привязан к целому ряду сделок с недвижимостью отсюда и аж до самой Калифорнии, но дела эти в большинстве своем старые; на момент, когда я их отследил, право собственности по ним уже перешло в другие руки. А вот сделки по Мэну хронологически стоят ближе и прокручиваются, я бы сказал, по несколько иной схеме.

— Это как?

— Голову на отсечение не даю, но кажется мне, что по крайней мере часть Элдричева бизнеса состоит или состояла в подборе недвижимости для частных лиц и фирм, которые по разным причинам не хотели фигурировать в качестве владельцев. Но опять же, большинство сделок, которые я выискал, уже быльем поросло, что наводит на мысль: Элдрич с той поры сменил профиль или же не занимается этим в прежнем объеме, а то и просто научился искуснее скрывать свои следы. Кое-что из той недвижимости тянет за собой невиданных размеров бумажный шлейф, за которым в принципе можно упрятать тот факт, что если хорошенько разгрести кутерьму из всяких там дополнительных сделок, трансферт и перепродаж, то де-факто собственность на те объекты остается прежней, то есть в тех же руках. Впрочем, это всего лишь подозрение, и понадобится целая бригада экспертов с кучей свободного времени, чтобы это доказать.

Продажа в Сако выглядит судебной ошибкой. Быть может, Элдрич был проинструктирован подыскать клиенту недвижимость без шума и пыли, но все это приобрело вид воровства, а затем и вовсе покатилось к чертовой бабушке, когда город своими действиями все похерил. В общем, нашла коса на камень, а Элдрич из-за этого увяз в эдакой юридической трясине, вылезти из которой стоило ему большого труда, да и времени тоже.

Что выводит нас ко второму объекту, купленному через недельку-другую после того, как над сделкой в Сако сгустились тучи. Есть такое местечко, называется Велчвилль. Ты про него слышал?

— Так, краем уха. Знаю, что оно где-то между Меканик-Фоллз и Оксфордом.

— Может, и там. Я его даже на карте не сразу нашел.

— А такое обычно на карту и не наносят. Там шаром покати. Меканик-Фоллз сам по себе дыра, но на фоне Велчвилля он смотрится прямо-таки мегаполисом.

— Когда состарюсь, напомни, чтоб дом престарелых я подыскивал себе где-нибудь в другом месте. Ну так вот, в конце концов я его все-таки нашел. Участок находится на Севеноукс-роуд, возле Ивового ручья. Рядом ничего особо нет, так что к данному тобой описанию подходит, а потому найти нетрудно. Номер дома — двенадцать восемьдесят. Куда делись номера от первого до тысяча двести семьдесят девятого, не знаю — может, разбросаны где-то там по местности. В общем, по штату Мэн пока два этих объекта. Если хочешь, чтобы я расширил поиск, времени на это уйдет больше, так что мне придется задействовать кого-то еще, а забесплатно, как я, вряд ли кто возьмется.

Я сказал Мэтту, что дам ему знать, хотя Велчвилль для начала поиска звучал вполне подходяще: место в относительной близи от Портленда, так что город и пригороды в пределах быстрой досягаемости, и в то же время расстояние дает удобную уединенность, а при необходимости так и укрытие. В местах вроде Велчвилля и Меканик-Фоллз народ в чужие дела носа не сует, во всяком случае без конкретной нужды.

День померк, но это было нам на руку. Наведываться в Велчвилль казалось более благоразумным как раз под покровом ночи: если Меррик там, то есть шанс, что нашего приближения он не заметит. Интересно было и то, когда Элдрич купил этот дом. Меррик в то время сидел в тюрьме, и его выходом оттуда еще не пахло — то есть Элдрич или планировал все загодя, или же дом покупался для совершенно других целей. По словам Мэтта, Элдрич по документам все еще значился хозяином, хотя представить сложно, чтобы он много времени проводил в Велчвилле. А это подразумевало вопрос: кто использовал тот дом последние четыре года?

Мы сели в «Мустанг» и направились в глубь побережья, в объезд Оберна и Льюистона; постепенно городки повиднее остались позади, а впереди распахнулась сельская местность Мэна, даром что отсюда до крупнейшего города штата достаточно близко. Хотя Портленд, разрастаясь, вбирал в себя более мелкие населенные пункты, угрожая тем самым их самобытности, в целом впечатление такое, будто город отстоит отсюда на сотни миль. Это был иной мир узких дорог и разбросанных домов, мелькающих мимо городков с безлюдными улицами, где покой нарушался разве что взревыванием проезжающих грузовиков да редкими машинами, да и они с нашим продвижением на запад встречались все реже и реже. Временами мимо проплывала цепочка уличных фонарей, рассеянно освещающих отрезок дороги, ничем не примечательной и вместе с тем характерной именно для данной местности, данного округа.

— Как же так? — задал вопрос Энджел.

— Что «как»? — не понял я.

— Как тут вообще люди живут?

Мы только что свернули с Четыреста девяносто пятого шоссе, а он уже затосковал по городским огням. Энджел сидел на заднем сиденье, сложив руки, как надутый ребенок.

— Так ведь не все хотят жить в городах.

— Я да.

— Точно так же не все хотят жить рядом с тебе подобными.

Сто двадцать первая трасса ленивой анакондой петляла через Майнот и Хакет-Миллз, затем через тот самый Меканик-Фоллз, где пересекалась с Двадцать шестым шоссе. Оставалось меньше мили. Луис возле меня вынул из складок пальто «глок». Сзади послышалось, как загоняются в патронник патроны. Кто бы там ни жил на Севеноукс-роуд — Меррик или неизвестный другой, — встрече с нами он вряд ли обрадуется.

Дом находился от дороги на некотором расстоянии, поэтому не был виден, пока мы с ним фактически не поравнялись. Я увидел его в заднее зеркало: простое одноэтажное жилище с центральной дверью и двумя парами окон по бокам; ни запущенное, ни чересчур ухоженное. Стоит себе и стоит.

Какое-то время мы ехали вверх по склону дороги, пока шум мотора гарантированно не перестал быть слышен тем, кто мог находиться в доме. Тогда я затормозил, и мы некоторое время подождали. Никаких машин на дороге не было, ни встречных, ни попутных. Наконец я развернул машину, и с холма мы съехали на холостом ходу; по тормозам я дал, когда дом еще не был виден. «Мустанг» остался стоять у дороги, а мы остаток расстояния покрыли пешком.

Дом стоял в темноте, без огней. Мы с Луисом дожидались, пока Энджел обследует по периметру участок в поисках ночной подсветки, которая может активизироваться движением. Ее он не нашел. Лишь обойдя дом по кругу, он просигналил, что можно подходить, стеклышко фонарика при этом плотно зажимая кулаком, так что свет различали только мы.

— Сигналки нет, — сообщил Энджел. — Я, во всяком случае, не заметил.

Что ж, вполне естественно. Кто бы ни обживал этот дом — Меррик или тот, кто его спонсировал, — ему не хотелось давать копам повод наведываться сюда в его отсутствие. Да и число краж со взломом в здешних местах наверняка исчисляется большим пальцем на одной руке.

Мы осторожно приблизились к дому. Было видно, что черепица на крыше за последние год-два местами заменялась, а вот краску в отдельных местах не мешало и подновить: где трещину замазать, где щербинку. Двор большей частью зарос сорняками, но подъездная дорожка при этом засыпана свежим гравием и вела к очищенной от поросли площадке под одну или две машины. На гараже сбоку дома красовался новенький замок. Ремонт этому строению не мешал, однако срочности в нем тоже никакой не было. Иными словами, дом хоть сейчас готов под жильцов, но не более того. Внимания он не привлекал, ничто не тянуло кинуть на него повторный взгляд. Он был небросок так, как бывает небросок объект, назначение которого — смотреться заподлицо с окружающим фоном.

Мы обогнули строение еще раз, избегая гравия и держась травы с целью приглушить наши шаги; присутствия внутри дома не наблюдалось. Энджелу потребовались считаные минуты, чтобы заточкой и отмычкой открыть заднюю дверь и впустить нас в кухоньку с пустующими полками и стенными шкафами, а также холодильником, единственное предназначение которого состояло, видимо, в урчании и нагнетании таким образом уюта в неодушевленное пространство дома. В мусорном ведре обнаружились недоеденный цыпленок (судя по запаху, он здесь пролежал уже не один день) и пустая пластиковая бутылка из-под воды. Еще там лежала смятая пачка «Америкэн спирит» — сигарет, которые были в фаворе у Меррика.

Мы продвинулись в главный коридор; впереди была передняя дверь. Слева находилась небольшая спальня, где из мебели стояли лишь видавший виды диван-кровать и небольшой столик. Из челюстей диван-кровати языком торчал угол не вполне белой простыни, единственно ярким пятном в общем полусумраке. Со спальней соседствовало подобие гостиной, где напрочь отсутствовала мебель. Стены по бокам безжизненно-хладного камина заняты встроенными книжными полками, которые в свою очередь занимала единственная книга, потрепанная Библия в кожаном переплете. Я взял ее и полистал, но не обнаружил ни надписей, ни пометок, ни имени владельца где-нибудь на титульном листе.

Энджел с Луисом тронулись направо, оглядев поочередно ванную, переделанную, судя по всему, из еще одной спальни (она сейчас пустовала, если не считать сухие трупики насекомых в пыльных, оставшихся с лета тенетах — ни дать ни взять елочные украшения, которые позабыли снять), а также бывшую столовую, на что указывали следы ножек стола и стульев, — прогалинками в окаменелом слое пыли, как будто мебель отсюда упорхнула как по мановению волшебства, без всякого участия человека; взяла и развеялась в воздухе как дым.

— А ну-ка, — шепнул Энджел. Он стоял в коридоре, высвечивая фонариком квадратную дверцу в полу, рядом с боковой стеной дома. На дверце висел замок, правда, недолго. Энджел машинальным движением от него избавился, вслед за чем поднял створку за медное, вделанное в дерево кольцо. Вниз уходила тающая в темноте лестница. Энджел поднял взгляд на меня.

— Ну почему все вечно происходит под землей? — укорил он шепотом, как будто я был в чем-то виноват.

— Ну почему ты вечно шепчешь? — отозвался я.

— Тьфу ты, — сказал Энджел вслух. — Ненавижу себя в такие моменты.

Мы с Луисом опустились рядом с ним на колени.

— Запах чуешь? — спросил Луис.

Я принюхался. Воздух внизу пах под стать тем остаткам цыпленка в мусорном ведре, только запах был слабый, будто что-то там в свое время гнило, а затем гниль убрали и осталась лишь память о гниении, упрятанная в безжизненной тишине.

Я стал спускаться первым, Энджел за мной. Луис остался наверху на случай, если кто-то вдруг приблизится к дому. Подвал на первый взгляд показался еще более пустым, чем комнаты, — ни инструментов на стенах, ни рабочих верстаков, ни нагромождения коробок, ни брошенных реликвий прежних жизней, оставшихся забытыми под домом, где они некогда занимали заслуженное место. Стояла там лишь прислоненная к стене метла, а посередине в земляном полу виднелась яма метра полтора в диаметре и глубиной метра два. По окружности она была выложена кирпичом, а на дне валялись обломки черепицы.

— Похоже на какой-нибудь колодец, старый, — подумал вслух Энджел.

— Кому бы, интересно, взбрело строить на колодце дом?

Вместо ответа Энджел втянул ноздрями воздух.

— Запах идет отсюда. Может, что-то захоронено под камнями.

Я взял метлу и протянул ему. Энджел пошерудил ею обломки, лишний раз убедившись, что толщина их слоя всего несколько сантиметров. Ниже шел сплошной цемент.

— Гм, — Энджел кашлянул, — странно.

Но я уже не слушал: оказывается, подвал был не таким уж пустым, как показалось с самого начала. За лестницей в углу, почти невидимый в сумраке, возвышался громоздкий дубовый шкаф — темный, чуть ли не черный. Я посветил на него своим фонариком и увидел, что шкаф покрыт прихотливой резьбой — филигранные листья, побеги плюща; словом, не творение рук человеческих, а прямо-таки часть природы, застывшая в своем нынешнем обличии. Ручки у мебели были из хрусталя, а в замочной скважине тонко поблескивал медный ключик. Я посветил вкруговую по подвалу в попытке уяснить, как кому-то вообще удалось в свое время опустить сюда эту гробину. Проем подпола и лестница для этого чересчур узки. Быть может, когда-то со двора в подвал вели еще одни двери, только непонятно, где они находились. Возникало неуютное чувство, будто сам подвал был каким-то образом сооружен вокруг этого старой дубовой колоды с единственной целью дать ей упокоиться здесь в тиши.

Потянувшись, я взялся за ключ, который у меня меж пальцами трепетно задрожал. Я притронулся к дереву: оно тоже мелко вибрировало. Дрожание исходило, казалось, разом и от шкафа, и от самой земли под ногами, как будто где-то под домом непонятно для чего завелась какая-то махина.

— Ты чувствуешь? — подал я голос, но Энджел сейчас находился и рядом, и как будто на расстоянии, словно пространство и время на мгновение вывернулись в совершенно ином ракурсе. Я видел, как он по-прежнему изучает яму в подвальном полу, прикидывая, не могут ли черепки быть как-то связаны с источником запаха; при этом меня он не слышал, и даже мне собственный голос показался слабым. Я повернул ключ. Он щелкнул в замке громко, даже чересчур громко для такого незначительного механизма. Взявшись обеими руками за ручки, я аккуратно потянул их на себя. Дверцы раскрылись бесшумно и легко, обнажив внутренность шкафа.

Внутри что-то шевельнулось. Я отпрянул, от неожиданности чуть не споткнувшись. При этом я вскинул ствол, чиркнув перед собой лучом фонарика, отчего на секунду ослеп, — таким ярким было отражение.

Я таращился на свою собственную личину, искаженную, с черным горбом тени позади. На задней стенке шкафа висело золотистое зеркало. Снизу были встроенные секции под обувь и белье, сплошь пустые, а чуть выше уровня пояса находилась широкая полка, почти вся заставленная с виду хаотичным набором предметов: серебряные серьги с красными камешками; золотое обручальное кольцо с датой «18 мая 1969» внутри пояска; побитая игрушечная машинка (судя по виду, пятидесятых годов; красная краска на ней почти полностью облупилась); дешевый медальон с выцветшим фото женщины; мелкий приз по боулингу без даты и имени самого призера; книжка детских стихов в тканевом переплете, открытая на титульной странице и с надписью прыгающим почерком: «Эмили с любовью от мамы и папы, Рождество 1955»; галстучная булавка; старая сорокапятка Карла Перкинса с его собственноручным автографом поперек названия; золотое ожерелье с цепочкой, порванной таким образом, будто украшение сдернули с шеи; и наконец, портмоне — пустое, если не считать фотографии молодой женщины в мантии и шапочке выпускницы.

Но все эти предметы лежали здесь так, для блезира, хотя все в них свидетельствовало о том, что хозяева ими в свое время очень дорожили. Вместо них мое внимание было приковано к зеркалу. Его отражающая поверхность была сильно повреждена возгоранием или каким-то другим чудовищным жаром: в сердцевине зеркала проступал деревянный задник. Стекло шло пузырями, а края были усеяны бурыми и черными пятнами; тем не менее оно не треснуло, а дерево за ним не обуглилось. Вызвавшая деформацию жара была такой силы, что зеркало под ней просто поплавилось, хотя на заднике зеркала это почему-то не отразилось.

Я потянулся к нему рукой, но на полпути остановился. Это зеркало я уже видел прежде. И тут мне стало ясно, кто именно манипулирует Фрэнком Мерриком. В животе что-то тошнотно содрогнулось, я даже ощутил рвотный позыв. Рот готов был забурлить словами, но все они стали бы бессмысленны. В уме стремглав мелькали образы, воспоминания о доме…

— Это не дом. Это гнездилище.

Символы на стене в давно брошенном жилище, открывшиеся лишь тогда, когда отошли обои и язычинами выстелились в коридоре. Человек в истрепанном пальто, с пятнами на штанах и отставшей от ботинка подметкой, стоит и требует уплату долга от того, кого тоже с давней поры считают покойником.

— Ох этот старый, треклятый мир.

И золотистое зеркальце в прокуренных никотиновых пальцах, с отражением кого-то заходящегося воем — не то меня, не то кого-то другого.

— Он был проклят, и душа его взята…

Рядом оказался Энджел; он стоял и смотрел на ни о чем не говорящие предметы.

— Что это? — спросил он.

— Коллекция, — ответил я.

Он придвинулся и хотел было приподнять игрушечную машинку.

— Не трогай, — поднял я руку, — вообще ничего. Уходить надо, не мешкая.

Тут Энджел тоже заметил зеркало.

— Ух ты. Что, интересно, случилось…

— Это из дома Грейди, — бросил я.

Энджел в отвращении отпрянул. При этом он оглянулся через плечо, словно ожидая, что из какой-нибудь неведомой щели сейчас вдруг появится тот, кто перенес сюда это зеркало, — пауком, что свернулся где-то там наверху в спячке до прихода первых по весне букашек.

— Ой-й, любишь ты, блин, прикалываться, — фыркнул возмущенно Энджел. — Ну почему никогда не бывает, чтоб по-нормальному?

Я прикрыл дверцы шкафа; ключ, когда я поворачивал его в скважине, все так же тонко вибрировал. Коллекция вновь была заперта. Мы выбрались из подвала, задвинули засов, навесили обратно замок. Из дома мы ушли, не оставив следов; когда Энджел запер следом заднюю дверь, дом смотрелся совсем так же, как до нашего проникновения.

Хотя уверенности насчет этого у меня теперь не было.

Он узнает, что мы здесь были.

Так или иначе, Коллектор прознает. И придет.

Глава 21

Обратный путь в Скарборо протекал почти в тишине. И Энджел, и Луис в доме Грейди однажды уже были. Они знали, что там произошло и чем все кончилось.

Дом Джона Грейди — «детоубийцы штата Мэн» — долгие годы после его смерти пустовал. Хотя, если вдуматься, слово «пустовал» здесь не самое подходящее. Уместнее будет сказать «дремал». Ведь что-то в доме Грейди осталось; некая частица человека, давшего дому свое имя. По крайней мере так казалось, даже если это были всего лишь чадные тени, миазмы истории и память о пропавших жизнях, — мешанина, что создавала череду фантомов у меня в мозгу.

Однако в подозрении, что в доме Грейди угнездилось нечто, я оказался не одинок. И появился Коллектор — оборванец с желтыми ногтями, — просивший лишь одного: позволения взять из дома сувенир — зеркало, и ничего более. Сам он проникнуть в дом то ли не желал, то ли не мог, а от его рук, как я считал, погиб всего один человек — мелкий головорез по имени Крис Тирни, дерзнувший встать у этого странного зловещего человека на пути. Но позволение, которое выспрашивал Коллектор, зависело не от меня, и когда он убедился, что желаемого не получит, то все равно то зеркало забрал, оставив меня на земле в крови.

И последнее, что я видел, когда лежал там и череп у меня разбухал от неимоверной боли нанесенного Коллектором удара, — это образ Джона Грейди. Его отражение я ухватил в зеркале, взятом Коллектором. Грейди исходил беспомощным воплем в предчувствии справедливой кары, что должна была наконец над ним свершиться.

И вот теперь то самое зеркало, обугленное и в пузырях, залегало под пустующим домом, отражая бессвязный набор предметов, — маленькие символы чужих жизней, мера справедливости, взятая тем изнуренного вида типом. В прошлом он как минимум однажды подписался как Кушиэль. Черный юморок: имя, похищенное у тюремщика ада, но тем не менее намек на его натуру или же на то, что он своей натурой считал. Я чувствовал уверенность, что каждый из предметов в том старом шкафу представляет отнятую жизнь, неким образом оплаченный долг. Вспомнился дурной запах над ямой в подвале. Быть может, имело смысл сделать звонок куда следует — но что я мог сказать? Что я чуял кровь, но ее нигде не было видно? Что там в подвале есть шкаф с вещицами, но указаны на них в лучшем случае какое-то имя, какая-то дата, и это единственное, благодаря чему их можно увязать с исконными владельцами?

А что вы делали в том подвале, сэр? Или вам неизвестно, что проникновение в дом, да еще со взломом, уголовно наказуемо?

Поразмыслить следовало и вот над чем. В прошлом мне доводилось встречать типажи не менее опасные, чем Коллектор. Их природа, к объяснению и пониманию которой я хотя бы отчасти приближался, порочна, и они способны на великое зло. Однако Коллектор в их число не входил. Им двигало нечто иное, нежели просто желание причинять боль. Его место находилось как будто вне пределов общепринятой морали; зиждилось на деяниях, для которых рамки правосудия, оправдания или помилования тесны. По его понятиям те, кого он ищет, уже осуждены, а он лишь приводит в исполнение приговор. Он чувствовал себя хирургом, точным движением удаляющим из организма раковую опухоль и бросающим ее в очистительный огонь.

И вот теперь он манипулировал Мерриком, используя его для выявления из тени неизвестных покуда лиц, которые могут таким образом показаться на виду. Сам Фрэнк в доме бывал, хотя бы наездами: смятая пачка и гниющий цыпленок тому подтверждение. Курил и Коллектор, но предпочитал что-нибудь позабористей, чем «Американ спирит». Через Элдрича он снабдил Меррика машиной; возможно, что и деньгами, а также пристанищем — наверняка с запретом посещать в доме определенные запертые места. Впрочем, если б Меррик даже ослушался и пробрался в подвал, те вещицы в шкафу все равно были бы для него пустым звуком. Подумаешь, лежат себе кучкой — непонятно зачем и как собранная чудаковатая коллекция никчемных безделушек в старинном шкафу, что заткнут в углу подвала и вибрирует на ощупь, странно пованивая каким-то гнильем и старьем.

Теперь ясно, что Коллектор ищет кого-то, связанного с Дэниелом Клэем, но не самого Клэя, если верить Элдричу. Ответ мог быть только один: он выискивает тех, кто охотился на пациентов Клэя; людей, которые, если я прав, ответственны за то, что случилось с Люси Меррик. Так что Элдрич был задействован, чтобы Фрэнк Меррик обрел свободу и оказался запущен в нужном направлении. Однако этот человек не из тех, кто стал бы докладывать о каждом своем шаге замшелому крючкотвору в заваленной бумагами конторе. Он жаждал мести, и Коллектор наверняка понимал, что в какой-то момент Меррик полностью выйдет у него из-под контроля. А потому надо, чтобы за ним шли по пятам, висели тенью, вовремя считывали все следы и любой проблеск информации тут же передавали тому, кто освободил этого строптивца для проведения поиска. А когда те искомые люди наконец зашевелятся и себя выдадут, Коллектор будет уже ждать и взыщет с них долг.

Но кто виснет на Меррике тенью? Кто идет по его следу? Ответ опять же напрашивался только один.

Полые Люди.

Энджел как будто шел с моими мыслями рука об руку.

— Мы теперь знаем, где он, — сказал он, — и если он с этим увязан, мы теперь при необходимости можем его застать.

Я покачал головой.

— Это у них перевалка, не более. Меррика сюда, видно, на какое-то время пустили, но до подвала он как пить дать не добрался. Кладу еще десятку сверху: тех, кто имеет отношение к дому, он в глаза не видел, кроме разве что юриста.

— Замок в задней двери совсем новый, — заметил Энджел, — я на нюх определил. Сменили совсем недавно, буквально день-два.

— Видимо, Меррика лишили ключевой привилегии. Хотя, думаю, ему на это наплевать. Он и так-то здесь, судя по всему, нечасто бывает, да к тому же подозрителен. Мне так кажется, он, едва представилась возможность, попросту решил оторваться. Не хотел быть у юриста на привязи, да вот только не знал, кто его поиск спонсирует. А знал бы, так обходил бы этот дом за три мили.

— Но ведь мы все равно на шаг впереди него, разве не так? Место за собой оставили чистым, не наследили. Знаем теперь, что он в деле, а он про это не знает.

— А ты кто такой? — усмехнулся Луис. — Нэнси Дрю, что ли? Детский детектив? Ничего, пускай себя проявит. Он же двинутый, а мало ли мы двинутых повидали. Одним больше, одним меньше: лодку ему не опрокинуть.

— Этот не такой, как все, — заметил я.

— Во как. С чего ты взял?

— Потому что он ни на чьей стороне. Сам по себе, и никто ему не указ и не помеха. Что ему надо, то он и творит.

— А что ему надо?

— Пополнять свою коллекцию.

— И теперь ему понадобился Дэниел Клэй? — спросил у меня Энджел.

— Думаю, он хочет добраться до тех, кто насиловал клэевских пациентов. Во всяком случае, Клэй к ним выводит. И Меррика Коллектор использует, чтобы их выкурить.

Луис пошевелился на сиденье.

— А какие варианты есть по Клэю?

— Такие же, что и по остальным: он или жив, или мертв. Если второе, то либо наложил на себя руки, как подозревает его дочь, — и в таком случае возникает вопрос, зачем он это сделал, — или же кто-то ему в этом помог. Если его убили, то, вероятно, ему, так или иначе, были известны те, кто насиловал детей, и его убили с целью неразглашения. Если же Клэй жив, то спрятался он, надо сказать, хорошо. И в выдержке ему не откажешь: ни разу не вышел на свою дочь. Или так говорит она, и тогда это совсем не одно и то же.

— А ты принимаешь ее слова на веру, — уточнил Луис.

— Ну а почему мне ей не верить? Есть еще история с неким Пулом. Она наняла его разыскать ее отца, а Пул в результате сам сгинул. О’Рурк из портлендской полиции рассказывает, что он был сыщик-любитель и, по всей вероятности, имел сомнительных друзей. С Клэем его исчезновение может и не быть связано — а если да, то тогда он или дошел своими расспросами до тех, кто убил Клэя, и за это поплатился жизнью. Или же он нашел Клэя, и тот его за это прикончил. Так что раскладов, по сути, всего два: Клэй либо умер и никто не желает это повторно обсуждать, либо жив и не желает, чтобы его нашли. Но если ему настолько важно оставаться в укрытии, что он из-за этого готов на убийство, то ради чего он вообще прячется? Что скрывает, чего стережется?

— В итоге мы опять возвращаемся к детям, — подвел черту Луис. — Живой или мертвый, о происходящем с ними он знал больше, чем высказывал вслух.

Мы находились на въезде в Скарборо. Я свернул на него и поехал по Первому шоссе, после чего взял курс на побережье, через залитые лунным светом болота к темному ждущему морю. Я проехал мимо своего дома, вспомнив попутно слова Рейчел. Быть может, она права. Возможно, я сам себя преследую. Мысль эта не особенно утешала, хотя не очень отрадной выглядела и альтернатива — а именно, что, как и в доме Грейди, нечто в моем жилище нашло способ заполнить собой оставшиеся пространства.

Энджел заметил, какого взгляда я удостоил свой дом.

— Хочешь, чтобы мы к тебе зашли на минутку?

— Не надо, тем более что в гостинице вас ждет стильный номер. Наслаждайтесь, пока есть возможность. В Джекмене на стильность рассчитывать не придется.

— Кстати, где он, Джекмен? — поинтересовался Энджел.

— На северо-западе. Следующая остановка — Канада.

— А в самом Джекмене что?

— Вы да я, и нынче и вчера. Джекмен — единственный островок цивилизации вблизи от Галаада, а Галаад или ближайшие его окрестности были тем самым местом, где насиловали Энди Келлога и где нашлась машина Клэя. Келлога тоже насиловали не на улице, то есть у кого-то в том районе была как минимум хибара. Меррик или уже успел там побывать, но ничего не нашел, а потому вынужден был в Портленде трясти Ребекку Клэй, или еще не успел туда наведаться. Если нет, то он скоро туда нагрянет, но у нас пока есть шанс его опередить, хотя бы на шаг.

Впереди, поблескивая огоньками в окнах, проглянул силуэт «Блэк Пойнт инн». Друзья спросили, пойду ли я с ними ужинать, но есть как-то не хотелось. То, что я увидел в подвале, вообще отшибло мне аппетит. Посмотрев вслед, как они поднимаются по ступеням в вестибюль и исчезают в баре, я поехал обратно домой.

В дверях я нашел записку от Боба Джонсона, сообщающую, что Уолтер у них. Ну и ладно, пусть пока побудет там. Обычно они укладывались рано, даром что Шерли, жена Боба, из-за артрита засыпала трудно и ее часто можно видеть у окошка за чтением, с приделанным к книге ночничком, чтобы не будить мужа, или просто наблюдающей, как темнота медленно перерастает в рассвет. В любом случае я не хотел их будить ради сомнительного удовольствия дать зимней ночью своей собаке поощрительную прогулку. А потому я запер двери и тихонько поставил подборку Баха, подаренную Рейчел в попытке расширить мой музыкальный кругозор. Я сварил кофе и сел у окна в гостиной, откуда взгляду открывались лес и водная ширь. Осознавая шевеление каждого дерева, колыхание каждой ветки, подвижное изменение каждой тени, я размышлял при этом о путях ячеистого мира, что вновь сводил мою тропу с тропой Коллектора. Математическая выверенность музыки Баха на удивление контрастировала с нелегким спокойствием моего дома. Сидя в темноте, я ощущал, что Коллектор меня страшит. Я считал его охотником, но в том безоглядном стремлении к немолчному выслеживанию было что-то поистине зверское. Мне он виделся человеком, которого вопросы морали особо не тяготили. Впрочем, не совсем так: правильнее сказать, что им двигала своя странноватая нравственность, но была она опоганена и отталкивала уже видом тех сувениров, что он собрал в своей коллекции. Быть может, ему нравилось притрагиваться к ним в темноте, вспоминать некогда олицетворявшие их жизни, течение которых оказалось прервано. Была в этом для него своего рода лакомая чувственность сродни сексуальной. Деяния, что он вершил, доставляли ему удовольствие, и тем не менее назвать его простым убийцей было бы неправильно. Для этого он чересчур сложен. Все убиенные им люди совершили нечто заставившее его на них ополчиться, восстать. Если те люди подобны были Джону Грейди, то получается, они совершили грех, который нельзя стерпеть, а уж тем более простить.

Но кто именно не мог стерпеть того греха? Сам Коллектор? Разумеется. Но ведь он вроде как считал себя лишь исполнителем чьей-то чужой, вышестоящей воли? В своем убеждении он, может статься, заблуждался, но именно оно давало ему ту властность и силу, вымышленную или какую иную.

Ясно, что ключом здесь является Элдрич: именно он обеспечивал ему объекты недвижимости — базы, с которых ему сподручней вторгаться в мир и вершить дела, для которых он был якобы призван. Дом в Велчвилле был приобретен еще задолго до того, как замаячила перспектива выхода Меррика на свободу. Правда, в предшествующий период Коллектор успел заняться делом Грейди и умыкнул зеркало, что висело теперь в подвальном шкафу, искаженно отражая мир, так или иначе соответствующий видению Коллектора, а также предметы в том обнаруженном кладе, молчаливо свидетельствующие о том, что он приложил к этому миру руку и где-то в других местах. Но ничто не объясняло, отчего Коллектор вызывает у меня такую настороженность или почему при мысли о нем у меня возникает страх за свою безопасность.

В конце концов я встал со стула, перебрался в кровать и лишь в крепчающих объятиях сна понял причину своего страха перед этим человеком. Он всегда выискивал, выщупывал, пребывал в безотлучном поиске. По каким критериям он определял людскую греховность, я не мог взять в толк; страх был в том, что меня он мог осудить по тем же принципам, по каким осуждал остальных. Он мог счесть меня в чем-нибудь повинным и явиться наказующим Бичом Божиим.

Той ночью мне приснился давний сон. Я стоял у озера, воды которого пламенели, но во всем прочем пейзаж был плоским и пустынным, а земля твердой, почерневшей. Возле меня стоял и скалился некто тучный, с шеей, раздутой лиловым зобом; в остальном же кожа у него была матово-бледной, словно кровь не могла растекаться по жилам, — да и зачем вообще мертвым кровь?

Вместе с тем этого жирного слизня нельзя назвать и мертвым, так как живым он, по сути, не являлся никогда. Он что-то говорил, но доносившийся до меня голос не соответствовал движению его губ, и слова изливались потоком ископаемых языков, давно изжитых из памяти людской.

За ним стояли другие фигуры, и я знал их по именам. Знал всех наперечет.

Изливались гортанные созвучия, и я каким-то образом их понимал. Я оглянулся назад и в горящих водах озера увидел свое отражение, поскольку сам был с ними единым. И они звали меня «брат».

В сонном окраинном местечке по дорожке из гравия поднималась фигура, приближаясь к скромному дому на отшибе. Фигура близилась от дороги, со стороны которой, что примечательно, не доносилось никакого шума мотора, возвестившего бы о прибытии пассажира. Сальные волосы человека были гладко прилизаны, на нем болтались темное заношенное пальто и темные штаны. В одной руке розово тлела сигарета.

Когда до дома оставалось всего ничего, он приостановился и, встав на колени, вкрадчиво повел пальцами по гравию, обводя контуры едва заметной вмятины, после чего выпрямился и вдоль строения продвинулся к внутреннему дворику, нежно ведя пальцами левой руки по сайдингу (сигарета была уже надежно затушена в траве). Вот он подобрался к задней двери и, изучив замок, вынул из кармана связку ключей и одним из них аккуратно открыл дверь.

По дому он ступал, постоянно выискивая, касаясь пальцами, кропотливо исследуя; чуть подняв голову, осторожно нюхал воздух. Вот он открыл пустой холодильник, пролистнул страницы старенькой Библии, молча впился глазами в пылевые отметины в бывшей столовой и так шаг за шагом добрался до дверцы в подвал. Ее он тоже отомкнул и сошел в свое последнее сокровенное место, пока еще не выказывая никакого гнева к имевшему место вторжению. Он потер пальцами ручку метлы и остановился, когда увидел точку, за которую черенок держали чужие руки. Он опять наклонился, принюхиваясь к крупицам чужого пота, вбирая в себя запах человека, с тем чтобы суметь его потом узнать. Запах был незнакомый, как и второй, уловленный рядом с дверцей в подвал.

Один из них ждал здесь. Один ждал, а двое спускались.

Но один из тех, что спускался…

Наконец он приблизился к массивному шкафу в углу и, повернув в замке ключик, открыл дверцы. Обвел глазами коллекцию, чутко высматривая, не пропало ли чего, не смещен ли хотя бы один из предметов. Нет, все в целости. Придется, разумеется, все переместить, хотя часть его клада чужаки обнаруживают уже не впервой. Мелкое неудобство, только и всего.

Ущербное зеркало влекло его лицо, словно магнит, и он на секунду вперился в свое неполное отражение — волосы и краешки висков различались в уцелевшей части стекла, остальные черты оплавленно пузырились или терялись на оголенном дереве. Он задержал пальцы на ключе, лаская его и чувствуя трепет вибрации, курсирующей из самых что ни на есть глубин. Вот он сделал заключительный вдох и наконец распознал третий запах.

Коллектор осклабился.

Глава 22

Я пробудился. В доме по-прежнему темно и тихо, только тишина эта не пустая, а какая-то гнетущая. Что-то касалось моей правой руки. Я попробовал ею шевельнуть, но запястье почти тут же перемкнуло.

Я открыл глаза. Правая рука прикована наручником к кровати. На стуле с высокой спинкой сбоку от меня сидел Фрэнк Меррик, чуть подавшись вперед и руки в перчатках уместив между коленями. На нем была тесноватая голубая рубашка из полиэстера: пространство между пуговицами слегка вздувалось, как у застежек чересчур туго набитой подушки. В ногах у Меррика лежал расстегнутый кожаный саквояжик. Шторы задернуты не были, и струящийся из окна лунный свет, попадая Меррику в глаза, превращал их в зеркальца, призрачно лучащиеся в сумраке. Я не мешкая поглядел на прикроватную тумбочку, где держу пистолет, но его там не обнаружилось.

— Можешь не искать, — сказал Меррик, — я его прибрал.

Сбоку из-за ремня он достал «Смит-Вессон-10» и взвесил на ладони, поглядывая при этом на меня.

— Солидная пушчонка. С таким настрой может быть только на одно: на убийство. Не для дам, н-да.

Он приспособил ствол в руке и, сжав пальцами рукоятку, поднял, так что дуло сейчас смотрело прямиком на меня.

— Ты ведь и сам убийца, да? Поскольку ты так наверняка считаешь, то у меня для тебя дурные вести. Скоро убивать тебе будет некого и незачем.

Рывком встав, Меррик уткнул ствол мне в лоб. Палец его лег на спусковой крючок. Я инстинктивно закрыл глаза.

— Не делай этого, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно; во всяком случае не так, будто я молю о пощаде. Среди собратьев Меррика по ремеслу встречаются такие, что живут именно ради подобного момента: уловить в голосе жертвы это; смиренность с тем, что смерть — уже не абстрактный концепт откуда-то из будущего, ей уже приданы конкретная форма и цель. В это мгновение давление пальца на крючок нарастает и стукает боек, лезвие ножа производит проникающее движение, удавка стягивается на шее и все сущее перестает быть. Поэтому свой страх я старался держать на привязи, даром что слова шуршали в горле наждаком, а язык боталом утыкался в зубы. Некая моя часть панически пыталась найти хоть какой-то выход из безнадежной ситуации, а другая фокусировалась лишь на давлении в лобную кость, гибельно предчувствуя: сейчас последует куда более сильное давление пули, пронзающей кожу, кость и серое вещество, вслед за чем всякую боль мгновенно снимет и я преображусь.

Давление исчезло: Меррик отвел ствол от моего лба. Когда я вновь открыл глаза, в них жгучей струйкой затек пот. Каким-то образом мне удалось скопить во рту достаточно влаги, чтобы заговорить.

— Как ты сюда забрался? — выдавил я.

— Через дверь, как все нормальные люди.

— Но дом на сигнализации.

— Да ты что? — переспросил он удивленно. — Тебе бы не мешало ее проверить.

Левую руку Фрэнк сунул в саквояж и, вынув еще одни наручники, бросил их на кровать; они упали мне на грудь.

— Накинь-ка один браслетик себе на левую руку, а затем подними ее к столбику кровати, который подальше. И чтобы медленно, шепотом. У меня еще не было времени испробовать на твоей пушчонке жесткость курка — кто ж знал, что ты так быстро проснешься, — поэтому чуть что, могу малость и не рассчитать. Из такой штуковины пуля реально понаделает делов, даже если я буду целиться наверняка, чтоб тебя сразу хлопнуло. Ну а если ты решишь проверить мою реакцию, то не знаю, чем все и кончится. Я как-то видел одного, кому пулька угодила в самый котелок, вот сюда. — Меррик постучал пальцем себе по лбу, над правым глазом. — Что именно ему там встряхнуло, сказать не берусь, но встряска определенно была: от этих пчелок всего можно ожидать. Хотя насмерть его не убило. Парализовало, лишило дара речи, но убить нет. Черт возьми, он даже моргать не мог. Пришлось им нанимать кого-то специальные капли закапывать ему в глаза, чтоб не пересохли. — Секунду-другую Меррик смотрел на меня, как будто я уже успел уподобиться тому бедняге. — Ну так вот, — продолжил он. — В итоге мне пришлось вернуться и закончить работу. Сжалился я над ним: негоже человека в таком виде оставлять. И вот я взглянул в его немигающие глаза и, честное слово, увидел там то, что оставалось от него живого. Оно оказалось как бы схвачено тем, во что я его превратил, и я это оставшееся освободил. Выпустил на волю. Можно сказать, вроде как милосердие проявил. А вот тебе обещать этого не могу: не уверен, что получится во второй раз. Так что браслеты нацепляй с большой осторожностью.

Я подчинился, неловко перегнувшись через кровать так, чтобы прихваченной правой рукой замкнуть наручник на левом запястье. Затем я поместил левую руку на отстоящий кроватный столбик. Меррик обошел кровать, не спуская с меня пистолета, а палец все время держа на курке. Простыня под спиной основательно взмокла. Тщательно, одной левой Фрэнк застегнул наручник, зафиксировав меня, таким образом, в позе распятого.

— Никак дрейфишь, уважаемый? — прошептал он мне на ухо, придвинувшись ближе и пригладив мне волоски на бровях. — Ишь вон распарился, как бифштекс на гриле.

Я отдернул голову. Со стволом или без, я просто не хотел, чтобы он так ко мне прикасался. Меррик улыбнулся, после чего отодвинулся на пару шагов.

— Можешь чуток отдышаться пока. Будешь отвечать как надо — может, еще и встретишь рассвет. Я без нужды ничего не порчу — ни человека, ни зверя, — если только они меня не вынуждают.

— Не верю.

Он слегка напрягся, будто его за нитки дернул незримый кукловод. Затем Меррик стянул с меня простыни, и я предстал перед ним в чем мать родила.

— Советую говорить с толком, — сказал он. — Не очень уместно для человека с висячим хером лить словесный понос на того, кто может невзначай по нему пнуть.

Покажется вздором, но без тонюсенького прикрытия из хлопка я ощущал себя несказанно более уязвимым. Уязвимым и униженным.

— Чего ты хочешь?

— Поговорить.

— Мог бы это сделать при свете дня. И необязательно вламываться за этим ко мне в дом.

— Ишь, какой ты нервный. Вот это меня и беспокоило: что реакция у тебя будет чересчур бурной. К тому же не забывай: ты, помнится, сам назначал недавно встречу — якобы для разговора, а на самом деле развел меня, как последнего лоха, и коповское колено приперло мне спину. Так что не мешает с тобой за это поквитаться.

Фрэнк перекинул пистолет в левую руку, притиснул коленями мои ноги и жестко ударил по почке. Смягчить боль не представлялось возможным; она волной прокатилась по распяленному телу, вытеснив изо рта пузыри тошноты.

На ноги больше не давило. С тумбочки Меррик взял стакан воды, попил, а остатки плеснул мне в лицо.

— Не хотелось тебя поучать, да вот приходится, чтоб ты не зарывался. Переходишь дорогу человеку — жди, что и он сделает тебе то же самое. Да-да, тем же и воздастся.

Визитер возвратился на стул, сел. Затем деликатно, с какой-то задумчивой нежностью прикрыл меня простынкой.

— Я единственно хотел устроить разговор с той женщиной, — сказал он. — А она взяла и позвала тебя, и ты начал вмешиваться в дела, к которым отношения не имеешь.

Наконец я обрел голос; слова выходили из меня медленно, как появляется из своей норы пугливое животное, чутко вынюхивая опасность:

— Она была напугана. И похоже, у нее на это веские причины.

— Я женщин не трогаю. И уже тебе об этом говорил.

Я промолчал, не рискуя выводить его из себя.

— Она не понимала, что ты имеешь в виду. Она считает, что отца ее нет в живых.

— Хм. Это она так говорит.

— Ты думаешь, она лжет?

— Она знает больше, чем говорит вслух, вот что я думаю. А у меня с мистером Дэниелом Клэем, гм, незавершенные дела. Да, сэр. И я не могу оставить этот вопрос лежать-пылиться, пока не увижу, гм, мистера Клэя перед собой живым или мертвым. Никак нет, сэр. Я вправе на это рассчитывать. Так точно, сэр.

Меррик сделал степенный кивок, словно сообщил мне сейчас нечто беспрецедентно глубокое, важное. Уже то, как он все это произносил — все эти участившиеся «гм» и «сэр», — указывали, что Фрэнк все более уходит из-под контроля не только Элдрича и Коллектора, но и себя самого.

— Тебя используют, — сказал я. — Твое горе и гнев пользуют другие.

— Кто меня только не использовал. Главное это понимать и взимать соответствующую плату.

— В чем она, твоя уплата? В деньгах?

— В информации.

Ствол пистолета все больше опускался, пока не стал глядеть в пол. На Меррика нахлынула усталость, отчего лицо его осунулось, а память и мысли, судя по мимике, утратили четкость. Оттянув пальцами уголки глаз, Фрэнк со вздохом провел руками по лицу. Секунду-другую он выглядел постаревшим, недужным.

— Информация насчет твоей дочери? — спросил я. — Ну и что тебе тот юрист дал? Имена?

— Может, и имена. Больше помощи мне все равно никто не предложил. Всем на нее было наплевать. Никто не спросил, каково мне оно, волком выть в тюряге, когда с моей девочкой что-то случилось, а я сижу и ничего не могу поделать, чтобы ее найти, помочь. Знаешь, каково оно? Потом социальный работник приехал в тюрьму, сказал, что девочка моя пропала. Мне и так-то хреново было, а уж когда я вычислил, что с ней могли учинить, то мне еще гаже стало. Ее нет, а я знаю, что с ней стряслась беда, и мучаюсь, места себе не нахожу. Ты вообще представляешь, как такое человеку можно перенести? Я тогда чуть не сломался, но допустить этого никак не мог. Такой я был бы ей не в помощь, никак нет, сэр, а потому мотал как мог свой срок и выжидал любую возможность. Для нее одной старался и через это выдюжил.

Тем не менее Фрэнк был сломлен. Излом произошел где-то внутри и теперь разрастался, грозя заполонить все. Меррик уже не был прежним, и, как сказала Эйми Прайс, нет никакой возможности уяснить, сделался ли он в результате более опасным, смертоносным. Впрочем, две вещи в нем заметны невооруженным глазом — именно сейчас, когда я беспомощно лежу под дулом собственного пистолета. Мне показалось, что Меррик теперь более опасен, но уже не так смертоносен. Из него ушла некая резкость, но то, что пришло ей на смену, сделало его непредсказуемым. Он стал теперь невольником собственных гнева и тоски, а это делало его уязвимым в контексте, которого он в себе и не подозревал.

— Моя девочка, она же не просто в воду канула, — сказал Фрэнк. — Ее у меня отняли, и я найду, всяко найду того, кто в этом повинен. Может, дочурка моя до сих пор где-то там бродит, ждет, чтобы я забрал ее и отвел домой.

— Ты знаешь, что это не так. Она пропала.

— А ну заткни пасть! Ты этого знать не можешь.

Мне уже не было до этого дела. Меррик меня попросту достал, как и вся та братия.

— Она была просто девочкой, подросточком, — сказал я, — и ее забрали. Что-то пошло не так. Она мертва, Фрэнк. Я уверен в этом. Она мертва, как и Дэниел Клэй.

Ты этого не знаешь. Откуда ты знаешь про мою девочку?

— Потому что они прекратили, — ответил я. — После этого они перестали. Испугались.

Меррик с усилием покачал головой.

— Нет, я этому не поверю, пока не увижу ее. Пока мне не покажут ее тело, она для меня жива. А скажешь что-нибудь против, пристрелю тебя на месте — клянусь, помяни мое слово. Так точно, сэр, именно так я и поступлю.

Он стоял сейчас надо мной, взведя готовый выстрелить ствол. Оружие чуть подрагивало в такт ярости, передающейся от сердца в руку.

— Я видел Энди Келлога, — сказал я.

Пистолет перестал колыхаться, хотя был по-прежнему уставлен в меня.

— Видел Энди? — переспросил Меррик. — Ты небось хотел вызнать, где я, так или иначе, могу скрываться. Ну и как он?

— Не очень хорошо.

— Ему там вообще не место. Те изверги что-то в нем нарушили, когда надругались. Они разрушили ему сердце. И то, что он вытворяет, на самом деле не его вина.

Фрэнк снова мутно посмотрел в пол: видимо, память дала очередную трещину.

Твоя дочь рисовала примерно такие же картинки, что и Энди, да? — спросил я. — Людей с птичьими головами?

Меррик кивнул:

— Да, как Энди. И это после того, как она начала показываться Клэю. Картинки Люси присылала ко мне в тюрьму. Пыталась что-то сообщить о том, что с ней происходит, да я не понимал, пока не повстречался с Энди. Те птицеголовые были одни и те же. А потому дело не только в моей девочке. Паренек этот, Энди, был мне как сын. И за него они тоже ответят. Юрист Элдрич, он это понимал, что одним лишь ребенком их дела не исчерпываются. Он хороший человек, тоже хочет, чтобы тех мерзавцев нашли. Как и я.

Со стороны я расслышал, как кто-то рассмеялся: оказывается, я.

— Ты думаешь, он это делает по доброте душевной? А ты не задумывался, кто Элдричу платит? Кто нанял его, чтобы устроить тебе выход на свободу, подкормить информацией? Тебе не приходило в голову повнимательней осмотреть тот дом в Велчвилле? Ты в подвал там не пробовал заглянуть?

Рот у Меррика чуть приоткрылся, в глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Очевидно, раньше он не задумывался, что за Элдричем во всем этом может скрываться кто-то еще.

— Ты на что намекаешь?

— Что за юристом стоит клиент. И через Элдрича он тобой манипулирует. Именно он хозяин дома, где ты приткнулся. Он идет за тобой тенью, выжидает, кто откликнется на твои действия. И когда эти люди проявятся, на них напустится он, а не ты. И его не волнует, удастся тебе отыскать дочь или нет. Все, что он хочет, это…

Я сделал паузу: говорить, чего он хочет, бессмысленно. Пополнить свою коллекцию? Навлечь на этих людей кару в силу того, что закон перед ними бессилен? Все это слагаемые его желания, но для объяснения его существования их недостаточно.

— Даже если он на самом деле есть, — сказал Меррик, — ты не знаешь, чего он хочет. И вообще не в этом дело. Когда наступит час, никто не вырвет их жребий из моих рук. Расплата будет за мной, это я тебе говорю. Мне надо, чтобы они поплатились за содеянное с моей девочкой, за то, что они ее забрали. И рассчитаюсь я с ними вот этими руками.

— Рассчитаешься? — Попытка скрыть в голосе отвращение мне не удалась. — Ты хоть понимаешь, что говоришь о своей дочери, а не про… не про какую-нибудь развалюху-машину, что подвела тебя за милю до стоянки? Дело-то как раз не в девочке, а в тебе. Ты просто хочешь на ком-нибудь оттянуться, выместить злобу. А она для тебя так, повод.

Гнев полыхнул снова. Мне вновь вспомнилось о сходстве между Фрэнком Мерриком и Энди Келлогом, о ярости, извечно бушующей под их личинами. Меррик прав: они с Келлогом и впрямь как отец с сыном — даже непонятно, откуда это странное родство.

— А ну заткнись к е…ням! — рявкнул Меррик. — Ты об этом даже заикаться не смеешь!

Вновь дрогнул в левой руке пистолет, а правый кулак взметнулся, готовый обрушиться на меня. И тут Фрэнк, что-то почувствовав, настороженно оглянулся через плечо, в это мгновение что-то ощутил и я.

В комнате сделалось заметно холодней, а из прихожей у двери донесся какой-то невнятный шум, что-то вроде шлепанья детских ног.

— Ты здесь один? — спросил Меррик.

— Да, — ответил я, не понимая толком, лгу я или нет.

Он развернулся и тронулся к открытой двери, вслед за чем быстро шагнул в прихожую, пистолет прижимая к себе на случай, если кто-нибудь попытается выбить его у него из рук. Какое-то время Меррика не было видно; слышалось лишь, как открываются двери, торопливо обыскиваются шкафы. Вот в коридоре снова мелькнул его силуэт. Фрэнк спустился вниз, проверяя, нет ли посторонних в комнатах, все ли там тихо. Вид у него по возвращении был встревоженный; в комнате меж тем сделалось еще холодней.

— Что за чертовщина здесь творится? — зябко передернув плечами, спросил он.

Но я его уже не слушал, потому что теперь я чувствовал ее запах — кровь и духи. Она была где-то здесь, близко. Похоже, ее запах учуял и Меррик, подозрительно поведя носом. Он заговорил, но голос его звучал, как за ширмой, отдаленно и несколько отвлеченно. В голосе чувствовался призвук безумия, и мне показалось, что теперь Меррик меня точно убьет. Губы шевельнулись в молитве, но слов я не помнил, а потому ее не прозвучало.

— Я больше не потерплю, чтобы ты совался в мои дела, понял? — говорил он, а на лицо мне крапинками брызгала его слюна. — Я думал, ты человек, с которым можно договориться, но я ошибался. Ты мне уже понаделал столько пакостей, что теперь придется подстраховаться, чтоб ты больше меня не беспокоил.

Фрэнк полез в саквояж на полу и достал оттуда моток скотча. Отложив пистолет, он замотал мне клейкой лентой рот, а затем крепко стянул над лодыжками ноги. На голову мне натянул дерюжный мешок, заделав его на шее опять же скотчем. В мешковине Меррик ножом проделал дыру — под ноздрями, чтобы легче было дышать.

— Ну вот, а теперь слушай, — сказал он. — Пришлось, как видишь, доставить тебе некоторое неудобство, чтоб тебе было чем занять свое время вместо забот обо мне. Как справишься, занимайся лучше своими делами, а уж о справедливости я как-нибудь позабочусь сам.

И он удалился, а с его уходом из комнаты частично убыла и прохлада, как будто что-то проследовало за ним через дом, подгоняя следом, чтобы он скорее ушел. А второе присутствие осталось — помельче и не такое сердитое, как первое, а также более робкое.

Закрыв глаза, я ощутил, как оно сверху мимолетно коснулось мешковины.

«Папа».

— Уходи.

«Папа, я здесь».

Через секунду-другую к нему присоединилось то, второе. Я чувствовал его приближение, и от этого мне становилось трудно дышать. Пот заливал глаза, но я никак не мог его сморгнуть. В слепом страхе я задыхался и одновременно почти различал сквозь прорезь в мешке сгусток мрака на темном фоне, а по мере его приближения чувствовал тот запах.

«Папа, все хорошо, я здесь».

Но хорошо мне не было: ко мне приближалась та — иная, первая жена, или что-то вроде нее.

«Тихо».

— Нет. Уйди от меня. Прошу, пожалуйста, оставь меня в покое.

«Тихо».

— Нет.

Тут моя дочь утихла, а заговорил второй голос:

«Тихо: мы здесь…»

Глава 23

По всем внешним признакам Рики Демаркьяна следовало считать лузером. Жил он в трейлере на две каморки, который все первые годы съема исправно подмораживал его зимой и поджаривал на медленном огне летом, заставляя томиться в собственном соку под благоухание залежавшихся пищевых отходов, немытого тела и нестиранного белья. Трейлер был когда-то зеленым, но неумелые потуги горе-маляра его раскрасить привели к тому, что стенки со временем отыгрались на Рики, выцветя до синюшной серости, как у какого-нибудь издыхающего моллюска на дне загрязненного водоема.

Трейлер стоял на северной границе парка с приветливым названием «Сосновая благодать» — насквозь фальшивым, поскольку сосен здесь не было в помине (и это в краю лесов, коими славится штат Мэн), а благодати наблюдалось не больше, чем в политом кофеином муравейнике. Парк лежал в низине, окруженной тесными холмами в колючей поросли, а сама низина словно вдавливалась под тяжестью разочарованности, глухого отчаяния и зависти — бремени, нагнетаемом ее жителями.

«Сосновая благодать» изобиловала зловредами всех мастей. Что любопытно, изрядную часть этого контингента составляли женщины: сварливые, острые на язык и падкие до едкого словца оторвы-ведьмачки, до сих пор, как в восьмидесятые, в своих «варенках» и «химках» рыщущие по барам южного Портленда, Олд-Орчарда и Скарборо, — одновременно и ловчихи, и улов для гнусноватых типов, готовых раскошелиться на кутеж, или туповатых битюгов, у которых на спинище написано, что они не прочь поразминать о бабенок кулаки, а своих жен презирают настолько, что поразвлечься с чужими для них своего рода отдых от унылой неприязни к себе. У некоторых из них имелись дети — если мальчуганы, то неизбежно с перспективой уподобиться мужикам, ныряющим в постель к их мамашам; тем самым прохвостам, которых они презирают, не понимая, что рано или поздно станут в точности как они. Девочки, в свою очередь, стремились ускользнуть из опостылевшего домашнего круга через создание собственной семьи, обрекая себя на уподобление женщинам, походить на которых им хотелось бы менее всего.

Обитали в «Соснах» и мужчины, преимущественно такие, каким был когда-то сам Рики: потерянные люди, нудно клянущие свою пустую судьбину, — одни на пособии, другие вроде как при деле, но дело это сплошь крутилось вокруг кромсания и потрошения, а потому запах рыбной и куриной тухлятины стал для жителей парка своего рода кастовым клеймом.

Примерно такая работа была в свое время и у Рики. Дело в том, что левая рука у него, усохлая и бесполезная, шевелилась кое-как (результат какой-то неполадки в утробе), но Рики научился с этим изъяном справляться — в основном за счет того, что свою ущербную длань он прятал и временно о ней забывал до того момента, как жизнь кидала ему ежедневную крученую подачу в напоминание, насколько проще было бы ухватывать ее при наличии двух исправных рук. Не способствовало это и продвижению Демаркьяна по служебной лестнице, поскольку даже при наличии двух исправных рук он не мог похвастаться достаточными (перечисляем вразброс) образованием, амбициями, напористостью, смекалкой, коммуникабельностью, честностью, надежностью и некоторой гуманностью, которые позволили бы ему заниматься чем-то, помимо того же кромсания и потрошения. А потому Рики стартовал из самых низов на местной птицефабрике, где под немолчный гром взбалмошного кудахтанья сбивал с полов шланговой струей кровь, перья и курью пачкотню. Курятина шла в фастфуды, предварительно пройдя через будничный садизм конвейерщиков, которые забавлялись тем, что истязали птиц, уснащая их кончину дополнительной мукой: ломкой ног и крыльев; шипучей электрической рябью, когда свисающие вниз головой с конвейера цыпушки окунаются в воду под током, чего бывает достаточно для оглушения, но при должной сноровке их можно выдернуть чуть раньше, и тогда они, квохча и извиваясь, эту стадию минуют и находятся еще в сознании, когда многолопастные гильотины секут им шеи и куриные тела беспомощно трепыхаются в раскаленном пару обдирочных машин, выпадая из которых, исходящие влажным жаром голые тушки становятся наконец готовы к разделке на кусочки размером с жевок, которые в приготовленном виде будут иметь вкус, близкий к никакому.

Покажется забавным, но курятина у Рики почему-то не вызывала отвращения, и он как ни в чем не бывало лопал цыплят, в том числе и с той птицефабрики, на которой некогда работал. А и в самом деле, чего разыгрывать из себя принцессу на горошине: ну подумаешь, чудят над курями, поплевывают на технику безопасности, а запах не мускат (приз за личную гигиену Демаркьяну, честно сказать, все равно не светил) — надо было всего лишь приноровиться к тамошнему «амбре». Тем не менее постепенно Рики стал задумываться, что подтирать за курами — воплощение все же не самого успешного и достойного образа жизни, и он приступил к изысканию для себя более приглядного источника дохода. Его он обнаружил в компьютерах. Оказывается, в технике голова у Рики естественным образом варила — талант, который давно бы сделал его преуспевающим человеком, открой он в себе эти способности в более раннем возрасте (по крайней мере так он любил себе повторять) и дай им развитие вопреки тем многим промахам, что привели его к нынешнему скромному житью в трейлере, среди неблагодатного парка без сосен. Началось все с приобретения старенького «Макинтоша», а затем через вечерние курсы и умыкнутые в компьютерных магазинах книжки дело дошло до скачивания технических руководств с поглощением оных в один присест. Окружающий по жизни бардак смотрелся вопиющим контрастом по отношению к чистоте и упорядоченности линий и схем, что обретали очертания у Рики в голове.

Большинство соседей несказанно удивились бы, узнав, что Рики Демаркьян едва ли не самый зажиточный житель во всем парке — настолько, что мог бы легко позволить себе жилье поприличней. Своим относительным богатством Рики был в немалой степени обязан предоставлению услуг, на которые, собственно, и рассчитан Интернет: а именно — обмену в Сети. Если еще конкретнее, то оказанию различных услуг сексуального характера. А то, что Рики не переехал, так это в нем взыграла нежная привязанность к «Сосновой благодати», давшей по нечаянности начало его бизнесу.

Была здесь одна женщина, Лила Мэй, которая за деньги ублажала у себя в трейлере мужчин. В одной из местных макулатурных газетенок она размещала свою рекламу, но, несмотря на лисьи уловки по запутыванию полиции нравов (указывать не свое имя, место встречи называть лишь приблизительно), Лила регулярно попадалась и штрафовалась. В конце концов ее имя угодило в газеты, повергнув Лилу в неловкость (обитателям дыр вроде «Сосновой благодати» куда сильнее, чем в местах с более тонкой этикой, требуется кто-то, на кого можно смотреть свысока, так что «шлюха в трейлере» отвечала чаяниям соседей на злорадство просто идеально).

Женщина она была вполне ничего, во всяком случае по меркам парка, и не желала расставаться со своей сравнительно прибыльной профессией ради того, чтобы, подобно Рики Демаркьяну, взяться за шланг в куриной птицебойне. Поэтому Рики, который был знаком с ситуацией Лилы Мэй, да к тому же успел поднатореть в интернет-серфинге по всевозможным порносайтам, да еще и всем на зависть ведал тайной создания интернет-страниц, как-то вечером за пивом предложил Лиле оценить для интереса альтернативные способы рекламы ее услуг. Вместе они отправились к нему в трейлер, где Рики — едва только Лила пооткрывала все окошки и деликатно поднесла к носу смоченный духами платочек, — продемонстрировал именно то, о чем она мечтала. Увиденное так ее впечатлило, что она тут же согласилась, чтобы Демаркьян соорудил нечто подобное и ей, а в виде аванса намекнула, что если он когда-нибудь все же решит помыться под душем, то она, может, даже обслужит его со скидкой — скажем, на его следующий день рождения.

Так Лила Мэй стала дебютом Рики, а вскоре через нее на него буквально посыпались другие женщины, которых он стал скопом помещать на едином вебсайте с указанием перечня услуг, расценок и даже с портфолио тех, кто на это соглашался, а еще важнее, выглядел настолько, чтобы не отпугивать клиентуру своими неприкрытыми формами. К сожалению, Рики настолько в этом преуспел, что вскоре привлек к себе внимание ряда крайне расстроенных мужчин, обнаруживших, что в результате его действий подтачивается их статус мелких сутенеров, поскольку женщины, раньше вынужденные прибегать к их протекции, теперь оперируют на рынке в качестве свободных агентов.

Какое-то время все шло к тому, что Демаркьян мог поочередно лишиться всех остальных своих конечностей, но тут на него вышли некие джентльмены восточноевропейского происхождения со связями в Бостоне и предложили компромисс. Тех джентльменов ненавязчиво интересовала предпринимательская жилка Рики, а также женщины, работу которым он обеспечивал. В Мэн наведались двое представителей джентльменов и организовали с Рики короткий разговор, по итогам коего было достигнуто соглашение: Демаркьян несколько корректирует и фильтрует свой бизнес в обмен на беспрепятственное пользование своей единственной неусохшей рукой и гарантированную защиту от тех, кто в противном случае готов не на шутку разобраться с ним физически. Через какое-то время джентльмены наведались к нему вновь, на этот раз с просьбой, чтобы Рики разработал аналогичный сайт и для их подопечных, заодно упомянув и некоторые, гм, «специфичные варианты», которые у них была возможность предложить. Неожиданно для себя Рики в одночасье оказался занят по самое «не могу», да еще и с материалом, на который правоохранительные структуры наверняка взглянули бы косо, поскольку в нем откровенно фигурировали дети. В контактной цепочке Рики являлся лишь первым звеном; как там обстояло дальше, не его дело. Человек масштабом поменьше, вероятно, пришел бы в беспокойство и даже испытал какие-то угрызения совести; Рики же достаточно было вспомнить умирающих цыплят, и всякие шевеления чувств в нем мгновенно унимались.

Так что Демаркьян хотя и казался лузером из трейлерного парка с фальшивым названием, обитатели которого подчас бывали на «ты» с нищетой, на самом деле в своем убогом окружении чувствовал себя вполне комфортно. Деньги он тратил на постоянный апгрейд «железа» и «мозгов», DVD и компьютерные игры, научную фантастику и комиксы, а иной раз и на какую-нибудь залетную путану, зацепившую его своими данными. Трейлер, чтобы не привлекать лишнего внимания владельцев парка, налоговиков или законников, содержался все в таком же бардаке. Единственное — Рики стал чаще принимать душ: один из бостонских джентльменов посетовал, что новый костюм у него после очередного визита в «эту клоаку» вонял всю обратную дорогу по Девяносто пятой, и если такое повторится, то Демаркьяну, «дятлу яйцеголовому», придется научиться долбить клавиатуру клювом или приделанной ко лбу вилочкой, поскольку джентльмену придется сдержать свою первичную угрозу обломать Рики обе ветки и засунуть их в задницу.

И вот не такой уж и лузер Рики Демаркьян сидел как-то ночью у себя в трейлере и поколачивал правой клешней по клавиатуре, вбивая информацию, которая через правильный пароль и верную комбинацию «кликов» должна была вывести пользователя прямиком на самый отборный материал. Система запрашивала определенные слова запуска, знакомые тем, чьи вкусы распространяются на детей (самое обычное из них «Lolly», которое большинство педофилов распознают как намек на то, что их здесь ждут зажигательные, распаляющие моменты). Имя «Лолли» Рики обычно присваивал заурядным виртуальным проституткам, которых в реальности не существовало, а детали их и даже внешность группировались из историй и тел других женщин. Как только потенциальный заказчик изъявлял интерес к «Лолли», перед ним на экране разворачивалась анкета, спрашивающая насчет «предпочтительных возрастов» с опциями от «шестидесяти плюс» до «едва законных». Если указывалось второе, то заказчику высылался внешне вполне безобидный имейл, на этот раз уже с другим словом запуска (на этой стадии у Рики в фаворе был «Hobby», еще один знакомый педофилам термин) и так далее, пока в конце концов не запрашивались данные кредитки заказчика, и тогда обмен образами и информацией начинался всерьез.

Демаркьян любил работать именно по ночам. В это время «Сосновая благодать» становилась, можно сказать, благодатной в буквальном смысле слова: даже самые сварливые пары и шумные пьяницы часам к трем обычно угомонялись. Сидя в сумраке своего жилища, освещенного лишь компьютерным экраном и млеющими в темной вышине звездами, различимыми порой сквозь потолочный люк, он ощущал себя почти дрейфующим в пространстве (это было у Рики заветной мечтой: воспарить и плыть по небу в громадном корабле, невесомо и свободно, сквозь красоту и полное безмолвие).

Возраст ребятишек на экране Рики толком не различал — то ли двенадцать им, то ли тринадцать; он всегда насчет этого путался, за исключением разве что совсем уж маленьких, на снимки которых даже ему смотреть подолгу было не по себе: что ни говори, а есть вещи, вдумываться в которые невыносимо (хотя кто он такой, чтобы судить, а тем более изобличать вкусы других). Тук-тук-тук, и образ за образом находят предписанные им места в безразмерном каталоге Рики, занимая ячейки в создаваемой им виртуальной вселенной секса и похоти. Рики так погрузился в ритм своего постукивания, что не сразу различил стук в дверь, затерявшийся в общей какофонии; он расслышал его лишь спустя какое-то время, когда неведомый гость стал стучаться чуть громче.

— Кто там? — окликнул Демаркьян, приостанавливая свое занятие.

Ответа не последовало.

Рики придвинулся к окошку и сместил занавески в сторону. Шел бисерный дождь, оставляя на стекле извилистые дорожки; у двери в трейлер почему-то никого не было заметно.

Пистолета у Демаркьяна не имелось. Он их несколько недолюбливал и человеком был не буйным. К оружию как таковому вообще следует относиться с повышенной осторожностью. По мнению Рики, многим людям следует запретить носить с собой не то что заряженное ружье, а даже наточенный карандаш. Посредством несколько ущербной логики Рики вывел уравнение, согласно которому число единиц оружия соответствовало числу преступников, а число преступников — оружию. Самого себя Рики в качестве преступника не рассматривал, а потому ствол у себя не держал. Или как вариант: не держал ствол, а следовательно, не считался преступником.

Демаркьян отступил от окна и поглядел на запертую дверь. По идее, можно и открыть, хотя если вдуматься, то лучше не надо. Кто бы у двери ни был, его там уже нет; ушел. Задумчиво пожевав губу, Рики возвратился к компьютеру. Но едва он взялся за обновление одного из кодов, как стук возобновился, на этот раз в окно, от которого Рики недавно отошел. Ругнувшись, он опять выглянул в ночь. На этот раз у двери маячил силуэт приземистого, крепкого сложения мужчины с сально поблескивающим коком темных волос.

— Чего надо? — подал голос Рики.

Мужчина кивком указал на дверь — дескать, подойди.

— Ч-черт, — вырвалось у Демаркьяна.

На копа этот человек явно не походил; скорее уж на одного из бостонских джентльменов, имеющих привычку являться как снег на голову в какое попало время. Впрочем, осторожность в любом случае не помешает. Рики вернулся к компьютеру и ввел серию команд. В ту же секунду воздвиглись сетевые заслоны, окна начали закрываться, образы кодироваться, и возникло сбивающее со следа число ложных ссылок и ответвлений, так что любой желающий подступиться к материалу на компьютере достаточно быстро увяз бы в лабиринте бессмысленных шифров и буферных файлов, а упорство поиска лишь увенчалось бы виртуальным расплавлением. Осведомленность Рики в компьютерах не позволяла надеяться, что докопаться до содержимого машины не удастся никогда, однако потребуются многомесячные усилия целой команды экспертов, прежде чем у них забрезжит хоть какой-то намек на результат.

Демаркьян отошел от стола и приблизился к двери. Бояться он не боялся: его опекал Бостон. Молва об этом разошлась достаточно давно, так что опасаться нечего.

Незваный гость был одет в темно-синие джинсы; из-под черной поношенной кожанки проглядывала тесная голубая рубаха из полиэстера. Голова для его комплекции казалась несколько великоватой; создавалось нелепое впечатление, будто с одного конца она несколько приплюснута, словно ее как следует подержали в тисках. Вообще этот человек походил на бандита, что, как ни странно, Рики даже несколько успокаивало. Головорезы, с которыми ему доводилось иметь дело, были все как один из Бостона. Если этот человек на пороге в самом деле бандит, значит, и он оттуда же.

— Милое у тебя местечко, — заметил мужчина с порога.

— Шутить изволишь, — сказал Рики, растерянно озираясь.

Гость направил на него большущий пистолет, держа его руками в перчатках. Рики не знал, но него смотрел «Смит-Вессон-10», разработанный для ФБР, а никак не для частных лиц. В то время как Рики был не в курсе, человек с пистолетом это, наоборот, знал, оттого, наверное, и решил нынче ночью им разжиться.

— Кто ты? — подал голос Демаркьян.

— Палец на весах, — ответил незнакомец. — Отойди-ка к стене.

Рики безропотно подчинился.

— Не делай того, о чем тебе придется пожалеть, — предостерег Рики, когда незнакомец зашел в трейлер и закрыл за собой дверь. — В Бостоне есть люди, которым это не понравится.

— Аж в Бостоне? — переспросил посетитель с мрачной издевкой.

— Да.

— Думаешь, эти из Бостона доберутся до тебя быстрее, чем пуля?

— Наверное, нет, — подумав, ответил Демаркьян.

— Что ж, — сказал человек, — тогда они тебе сейчас без толку. — Он обвел взглядом компьютер и навороты техники вокруг него. — Впечатляет, — кивнул он.

— Ты разбираешься в компьютерах? — спросил Рики.

— Да не так чтобы, — ответил гость. — Эта тема как-то прошла мимо меня, да, сэр. У тебя на нем, пожалуй, и картинки есть?

Рики сглотнул:

— Не понимаю, о чем ты.

— Да что ты. А я думаю, все ты понимаешь. Ты же не захочешь мне сейчас врать. А если будешь темнить, то я и рассердиться могу. Да, сэр, а в отличие от тебя я с пистолетом, так что это не совсем в твоих интересах. Поэтому спрашиваю еще раз: есть здесь у тебя картинки?

Демаркьян, понимая, что задающий подобные вопросы уже знает на них ответ, решил быть откровенным:

— Ну есть. Смотря что за картинки тебя интересуют.

— Да ты знаешь. С голышками картинки, как в журналах.

Рики издал деланый вздох облегчения, которое на деле едва ли испытывал.

— А, вон ты о чем. Конечно, есть голышки. Посмотреть хочешь?

Человек кивнул, и Демаркьян, чуть успокоившись, приметил, что пистолет он затыкает за пояс. Рики сел за клавиатуру и вернул оборудование к жизни. Как раз перед тем как ожил экран, он заметил, как незнакомец подходит сзади, отражаясь в темной поверхности. Вот стали появляться изображения: женщины на различных стадиях раздевания, во всевозможных позах, совершающие разнообразные акты.

— У меня тут всякие есть, — сказал Рики, констатируя очевидное.

— А ребятишки здесь есть? — задал вопрос гость.

— Нет, — соврал Демаркьян, — ребятишек нету.

Человек теплым выдохом выдал свое разочарование.

От него пахнуло коричной жвачкой и еще какими-то примесями: дешевым одеколоном и какой-то странной гнилью, неуютно напоминающей отдельные уголки птицефабрики.

— Что у тебя с рукой? — поинтересовался незнакомец.

— Из мамаши моей так вылез. Во, видишь, не действует.

— Вообще, что ли, ничего ей не чувствуешь?

— Да нет, чувствую, просто работать…

Фразу Рики не закончил. Предплечье ему раскаленным прутом прожгла боль. В вопле он открыл рот, но лицо ему правой рукой крепко зажал незнакомец, приглушив звук, в то время как левая его рука, вращая, вонзала Рики в плоть длинное тонкое лезвие. Демаркьян запрокинулся на стуле; вопли раскатывались у него в голове, в то время как наружу в ночной эфир выбивались лишь тихие жалобные стенания.

— Не держи меня за лоха, — остерег мужчина. — Я тебя раз предупреждал. Второй раз не буду.

Лезвие вышло у Рики из руки, чужая пятерня оставила в покое лицо. Рики изогнулся на стуле, правой рукой инстинктивно потянувшись к ране, но тут же руку отдернул, так как боль от прикосновения лишь усиливалась. Демаркьян бурно зарыдал, стыдясь при этом своих слез.

— Я еще раз спрашиваю: у тебя здесь есть фотографии с детьми?

— Есть, — промямлил Рики сквозь судорожные всхлипывания. — Есть. Все тебе покажу. Скажи только, чего хочешь: мальчиков, девочек, помладше, постарше. Все покажу, только, пожалуйста, не трогай меня больше.

Из черного кожаного портмоне человек извлек фотографию.

— Ты узнаешь ее?

На снимке улыбалась хорошенькая девочка-брюнетка, в розовом платьице и бантом в тон. Сверху в улыбке недоставало одного зуба.

— Нет, — поглядев, ответил Демаркьян, — не узнаю.

Лезвие тотчас начало приближаться к раненой руке, и Рики буквально провопил:

— Нет! Говорю же: не знаю! Нет ее здесь нигде! Я бы вспомнил! Богом клянусь, вспомнил бы! У меня на эти вещи хорошая память.

— Где ты берешь эти снимки?

— В основном из Бостона присылают. Иногда приходится сканировать самому, закачивать, но обычно они уже готовые приходят, на диске. Есть еще фильмы, поступают на жестких носителях или на дивиди. А я их просто размещаю на сайтах. Сам я ребенка в жизни пальцем не тронул. Мне эта хрень даже противна. Просто мне что говорят, то я и делаю.

— Ты сказал «в основном».

— А?

— Ты сказал, это у тебя в основном из Бостона. А откуда еще?

Демаркьян мучительно прикидывал, как бы поглаже соврать, да ум, вот беда, толком не повиновался. Боль в руке слегка притуплялась, но вместе с ней притуплялся и рассудок. Сознание тошнотно мутилось, так и до обморока недалеко.

— Да так, люди иногда приходили, подкидывали, — сказал Рики. — А теперь уже как-то не особо.

— Кто именно?

— Ну как «кто». Люди. То есть человек. Был один парень, приносил мне материал. Видео, то, сё. Но это уже давно было. Годы прошли.

Рики врал, опуская нужные моменты. Боль в руке, как ни странно, помогала соображать: если играть неубедительно, может снова нагрянуть боль. Ему и вправду человек приносил материал, снятый явно в домашних условиях, но необычайно высокого качества, и пускай камера была несколько статична, работать с таким материалом одно удовольствие. Тот человек стал одним из первых, кто через общего знакомого в этой части штата попытался выйти к Рики напрямую, рассчитывая снять на несколько часов ребятенка; человек, хорошо известный людям с подобными наклонностями. Джентльмены в Бостоне предупреждали, что такое может произойти, и оказались правы.

— Как его звали?

— Имени он никогда не называл, а я не спрашивал. Просто платил. Фильмы были классные.

Еще немного полуправды, немного вранья — в своих способностях Демаркьян был уверен. Тупым он ни в коем случае не являлся и прекрасно это знал.

— А ты не боялся, вдруг он коп?

— Да ну, коном он никак не был. Один раз на физиономию ему поглядеть, и сразу становится ясно.

Из носа у Рики текло; сопли мешались со слезами.

— Откуда он был?

— Не знаю. Откуда-то с севера, наверное.

Человек мягко разглядывал Рики, улавливая, как у того при каждой сказанной лжи ерзают глаза. «Гадатель» Дэйв Гловски мог бы им в данный момент почти гордиться.

— Ты слыхал разговоры о месте под названием Галаад?

Вот опять тело выдало затруднение ума в утайке правды.

— Нет, не слыхал, кроме как в воскресной школе, когда был еще пацаном.

Человек какое-то время молчал; неизвестно, принял ли он это на веру.

— У тебя есть список людей, которые за все это платят?

Рики покачал головой:

— Платежи сразу на кредитку поступают. За этим следят люди из Бостона. Есть только электронные адреса.

— И что это за люди там в Бостоне?

— Восточноевропейцы. Русские. Я их знаю только по именам. Есть еще номера, по которым звонить, если чего стрясется.

Рики мысленно ругнулся. Зря он лишний раз напомнил своему мучителю, что за наезд ему аукнется и кто-то непременно позаботится, чтобы это не сошло ему с рук. Не хватало еще, чтобы человек решил, что лучше не оставлять Демаркьяна в живых. Незваный гость, казалось, понял опасения Рики.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я знаю, что тебе полагается им обо всем отзвониться. Так ли иначе, они об этом, видимо, прознают. Н-да. Но меня это, честно сказать, не колышет. Пусть приходят. Ладно, можешь свои картинки с экрана убирать.

Говоря это, он поднял подушку.

Демаркьян сглотнул; на секунду глаза его благодарственно прикрылись. Повернувшись к компьютеру, он начал удалять с экрана образы. Губы Рики подрагивая приоткрылись.

— Спасиб…

Пуля проделала ему в затылке крупную дыру; еще более солидной получилась на лице выходная пробоина. Выстрелом продырявило еще и экран, отчего монитор с глухим хлопком лопнул, выпустив едкий дымок. В открывшихся прободениях пузыристо шипела кровь. Гильза, вылетев из патронника, отрикошетила от шкафчика с дисками и упала рядом со стулом Рики. Упала она в удобной близости от ноги, и Меррик не преминул «щечкой» поддеть ее в сторону мусорной корзины. Линолеум был испещрен следами подошв, а потому Меррик, порывшись в шкафу, нашел тряпку и, кинув ее на пол, правой ногой удалил следы вторжения. Добившись сравнительной чистоты, он открыл дверь трейлера и вслушался. Несмотря на подушку, выстрел жахнул достаточно громко, однако соседние трейлеры сонно молчали, а кое-где в окнах благодатно светились окна телевизоров; слышно было даже, что именно там показывают. Прикрыв за собой дверь, Меррик вышел из трейлера и исчез в ночи, лишь ненадолго тормознув на бензоколонке сообщить, что где-то в «Сосновой благодати» слышен был выстрел, после чего оттуда спешно отъехала машина — кажется, «Мустанг» старой модели.

Фрэнк Меррик не любил, когда люди вставали у него на пути, но к частному детективу испытывал что-то вроде уважения. К тому же убить его значило не только не решить проблему, но еще и наплодить иных, а вот грохнуть кого-то из его оружия значило всего лишь создать детективу достаточно проблем для плотной загрузки, а себя, наоборот, от них разгрузить.

Начать с того, что Меррик теперь досконально знал: он остался совсем один. Ну и ладно. Он уже и так подустал от этого хрыча-юриста и его дотошных выспрашиваний, что да как; к тому же Элдрич, когда приехал в Портленд вызволять Фрэнка, недвусмысленно дал понять, что их профессиональная связь на исходе. Слова детектива о сути телодвижений Элдрича — а если конкретнее, то типа, который дал наставления юристу насчет опеки его, Меррика, — сомнения только усугубляли. Пора со всем этим заканчивать. Надо еще кое с чем здесь разобраться и двигать дальше, на северо-восток. Вообще давно пора было это сделать, да он все надеялся выискать в этом прибрежном городишке кое-какие ключи к разгадке. Теперь же уверенность Меррика оказалась несколько подточена, и манил к себе Галаад.

Меррик вынул скотч и прилепил пистолет детектива снизу к водительскому сиденью. Ощущать в руках оружие было сплошным блаженством. Давненько он не стрелял, а уж по злобé тем более. Вспомнилось отрадное, совсем свежее послевкусие. Оружия Меррик не носил с собой из осторожности: а вдруг нагрянут копы. Что ни говори, а снова за решетку не хотелось. Но пришла пора действовать, и пистолет детектива годился для этого как нельзя лучше.

— Все в порядке, солнышко, — прошептал Меррик, глядя, как в зеркальце истаивает скудный свет бензоколонки. Машина снова ехала на восток. — Теперь уже недолго. Папуля на подходе.

Глава 24

Счет времени я утратил. Часы слились в минуты, минуты растянулись в часы. От соприкосновения с мешковиной немилосердно чесалась кожа и преследовало ощущение, что еще немного, и я неминуемо задохнусь. Откуда-то из клейкого сумрака доносилось разрозненное перешептывание — то ближе, то вдруг дальше. Раз или два я погружался в смутную дремоту, но скотч на рту мешал дышать. Едва задремав, я вновь очухивался, всхрапывая носом, как благородный скакун от долгой скачки, а сердце лупило в ребра, когда я напрягался в попытке оторвать голову от подушки, чтобы втянуть побольше воздуха. Дважды мне мерещилось, будто что-то перед пробуждением касалось шеи — прикосновением столь жгуче холодным, что кожа горела. В эти моменты я мучительно пытался сорвать с себя мешковину, но Меррик закрепил ее на совесть. К тому времени как передняя дверь хлопнула, а вверх по лестнице нарочито тяжело затопали ноги, я был уже совершенно дезориентирован, но даже в этой сумятице ощутил, как сторонние присутствия с приходом незнакомца истаивают и изникают, хотя и не окончательно.

Кто-то вошел в спальню: жар тела и запах Меррика я учуял одновременно. Железные пальцы занялись скотчем у меня на шее, вслед за чем мешок слез, и я наконец обрел способность видеть. На периферии зрения вспыхнули белые солнышки, так что секунду-другую очертаний посетителя было не различить — не лицо, а белесое пятно, на котором можно малевать любого демона на свой вкус и выбор; любого хищного призрака, вызывающего у меня страх. Но вот белесая рябь пошла на убыль, и Фрэнк проступил более-менее четко. Вид у него был тревожно-озабоченный; не было уже той уверенности, в какой я его застал у своей постели, когда проснулся; взгляд блуждал по наиболее затененным углам комнаты. И к двери он стоял уже не спиной, а держа ее в поле зрения, словно опасаясь, как бы кто-нибудь невзначай не приблизился сзади.

Меррик немигающими глазами молча смотрел на меня сверху. При этом левой рукой он в задумчивости теребил нижнюю губу. Моего пистолета не наблюдалось. Наконец Фрэнк сказал:

— Я тут кое-что натворил, чего, возможно, делать было не надо. Ну да что сделано, то сделано, уж к добру оно или к худу. Меня притомило ждать. Пришло время действовать, выявлять их наружу. Тебе это, имей в виду, обернется не совсем приятными хлопотами, но ты выпутаешься. Скажешь о том, что здесь произошло, и они тебе в конечном счете поверят. А пока в ближайшее время пойдет слух, и они к тебе заявятся.

Тут Меррик сделал нечто странное. Он крадучись подобрался к одному из стенных шкафов (теперь я различал, что мой пистолет у него за поясом) и, опершись левой рукой о ребристую дверцу, правой вытянул из-за ремня «Смит-Вессон-10». Пронзительно вперившись, он словно пытался углядеть что-то сквозь планки дверных створок, словно в недрах шкафа кто-то прятался. Наконец, осторожно открыв шкаф, он стволом пистолета обследовал зазоры между висящими там пиджаками, брюками и рубашками.

— Ты точно один здесь живешь? — осведомился он.

Я кивнул.

— А вот мне кажется, ты здесь не один, — сказал он. В его голосе не было ни намека на угрозу, ни недоверия, лишь крепнущая тревога по поводу чего-то такого, что он не понимает. Бесшумно закрыв дверцу шкафа, Фрэнк возвратился к постели.

— Против тебя лично я ничего не держу, — сказал он. — С тобой мы теперь в расчете. Ты, видимо, делаешь то, что считаешь правильным, но ты встал у меня на пути, а с этим я смириться не мог. Хуже того: ты, похоже, человек, позволяющий себя донимать совести, и она у тебя, как назойливая муха, жужжит в голове. Учти, она лишь досадная помеха, оплошность. У меня на нее нет времени. И не было никогда.

Он медленно поднял пистолет. Дуло уставилось в меня немигающим зраком, черным и пустым.

— Я мог бы тебя сейчас убить, ты это знаешь. Всего делов: нажать на курок, а затем чуток взгрустнуть. Но я не буду отнимать твою жизнь.

Я резко выдохнул, не в силах сдержать прилива невольной благодарности. Я не умру — во всяком случае, не от рук этого человека, не сегодня. Меррик знал, что это за выдох.

— Да, ты останешься в живых, но запомни все это и не вздумай забыть. Ты был у меня в смертельной хватке, но я тебя выпустил. Я знаю таких, как ты, неважно, с совестью или без. Ты, понятно, распалишься, что я вот так влез к тебе в дом, истязал тебя, унижал в твоей собственной постели; захочешь нанести ответный удар. Но предупреждаю: в следующий раз, если ты окажешься у меня под пистолетом, я нажму курок, не моргнув глазом. Все скоро кончится. Вот видишь, я уже ухожу — а тебя оставляю как следует над всем поразмыслить. Гнев свой можешь приберечь: поводов для него у тебя будет предостаточно.

Он убрал пистолет и снова полез к себе в саквояжик. Оттуда достал какую-то склянку и желтую тряпицу, которую смочил содержимым склянки, скрутив с нее плотно пригнанную крышку. Запах был мне знаком — не отталкивающий, чуть приторный. Я затряс головой, расширив глаза под неумолимой рукой нависшего надо мной Меррика; к моему лицу он собирался притиснуть воняющую хлороформом тряпицу. В голове уже плыло. Я пытался взбрыкнуть, лягнуть его ногами — бесполезно. Он схватил меня за волосы и, удерживая голову, притиснул к носу желтую ткань.

— Считайте, что легко отделались, мистер Паркер, — услышал я напоследок.

Я открыл глаза. Сквозь шторы пробивался утренний свет. Череп пронзали тупые иглы. Я попытался сесть, но голова была непомерно тяжелой. Руки не скованы, а скотч убран со рта (там, где на губах при рывке порвало кожу, чувствовался вкус крови). Кое-как перегнувшись, я дотянулся до стакана на прикроватной тумбочке. В глазах мутилось, и я чуть не сшиб его на пол. Попытку я повторил, лишь дождавшись, когда комната прекратит вращение и перестанет двоиться в глазах. Наконец я обхватил стакан и поднес к губам; он оказался полон. Видимо, его наполнил и поставил рядом Меррик, чтобы легче было дотянуться. Я жадно припал, расплескивая по подушке воду, после чего с закрытыми глазами упал спиной на кровать, превозмогая взбухающую тошноту. Кое-как я заставил себя перекатиться по кровати и упасть на пол. Доски пола холодили лицо. Ползком я добрался до ванной и пристроил голову на краю унитаза, а проблевавшись, растянулся на кафельном полу в тяжелом забытьи.

Очнулся я от звонка в дверь. Текстура света успела измениться; видимо, было уже за полдень. Я как мог всполз по стене ванной и какое-то время, покачиваясь, стоял, опасаясь плюхнуться обратно на пол, после чего на ватных ногах проковылял к стулу, где у меня с ночи свалена была одежда. Мучительными усилиями я натянул джинсы, майку, накинул от холода куртку с капюшоном и валкой поступью спустился босиком по лестнице. Сквозь матовое стекло двери снаружи различались три фигуры, а также две незнакомых машины на подъезде к дому (одна из них, судя по расцветке, патрульное авто скарборской полиции).

Я открыл дверь. На пороге стояли Конлоу и Фредериксон — те два детектива из Скарборо, что допрашивали Меррика, — а с ними третий, имени которого я не знал, но лицо помнил по тому же самому допросу. Он тогда разговаривал с Пендером, человеком из ФБР. Сзади на свою патрульную машину облокачивался Бен Ронсон, еще один скарборский коп. Обычно, пересекаясь, мы с ним обменивались парой слов, но сейчас он стоял, застыв лицом.

— Мистер Паркер, — обратился Конлоу, — не возражаете, если мы зайдем? Вы, я полагаю, помните детектива Фредериксон? У нас к вам есть кое-какие вопросы. А это, — он указал на третьего, — детектив Хансен из полиции штата в Грэе. Можно сказать, старший по должности.

Хансен, ладный брюнет с лиловатыми от многолетнего пользования электробритвой щеками и подбородком, мягкой вкрадчивостью зеленоватых глаз и упругостью движений напоминал камышового кота, готового исподтишка броситься на зазевавшуюся добычу. Темно-синий пиджак сидел на нем как влитой, рубашка сияла белизной, а в тон пиджаку галстук поблескивал золотистыми полосками.

Я отступил, давая троице войти. Что примечательно, никто из них не показывал мне спину, даже вполоборота. Ронсон снаружи якобы непринужденно держал руку у пистолетной кобуры.

— Кухня вас устроит? — спросил я.

— Вполне, — кивнул Конлоу. — После вас.

Вслед за мной они прошли на кухню. Я сел за стол. По идее, мне лучше было стоять, чтобы не давать им преимущества, но в ногах до сих пор ощущалась ватная слабость.

— Вид у вас, прямо сказать, не очень, — сдержанно заметила детектив Фредериксон.

— Ночь выдалась не ахти.

— Вы не желаете нам о ней рассказать?

— А вы мне для начала не расскажете о причине своего визита?

Впрочем, я знал: Меррик.

Конлоу сел напротив меня, остальные усаживаться не стали.

— Давайте-ка вот что, — заранее усталым голосом произнес он. — Мы во всем можем разобраться здесь и сейчас, если вы будете с нами откровенны. Иначе, — он со значением поглядел в сторону Хансена, — все примет нелепый оборот.

Я мог затребовать адвоката, но это означало бы незамедлительную и неизбежную поездку в скарборское отделение полиции или же в Грэй, а то и в Огасту. Адвокат автоматически подразумевал часы ожидания в камере или допросной, а я к этой экзекуции, надо сказать, еще не готов. Адвокат мне в конечном итоге неизбежно понадобится, но пока я находился у себя дома, за своим кухонным столом, и без насущной необходимости покидать ни то, ни другое не собирался.

— Ко мне ночью в дом ворвался Фрэнк Меррик, — сообщил я. — Он приковал меня к кровати, — я продемонстрировал следы от наручников, — залепил мне рот, натянул на голову мешок, забрал мой пистолет. Сколько времени я так пробыл, не знаю. По возвращении он сказал, что сделал что-то такое, чего делать ему не следовало, а затем усыпил меня хлороформом. Когда я пришел в сознание, наручников и кляпа уже не было. Как и Меррика. Думаю, пистолет мой все еще при нем.

Хансен со скрещенными на груди руками полусидел на кухонной тумбе.

— Ух ты, — усмехнулся он.

— Что за пистолет он взял? — осведомился Конлоу.

— «Смит-вессон», десятимиллиметровый.

— А заряд к нему?

— «Кор-Бон». Пачка сто восемьдесят граммов.

— Что-то больно увесисто для десятки, — заметил Хансен. — А если б у вас затворная рама треснула?

— Да ну, — покачал я головой. — И вообще при чем здесь это?

— Так, просто спросил, — пожал плечами Хансен.

— Не верьте мифам. Ответ вас устраивает?

Он не ответил.

— А пачка из-под патронов, тот самый «Кор-Бон», у вас есть? — поинтересовался Конлоу.

Я понял, к чему все клонится. В сущности, я понял это с того самого момента, как увидал у себя на пороге эту троицу; не держись я кое-как на ногах, я бы, наверное, зааплодировал той оборотистости, с которой Меррик, видимо, все провернул. Он применил на ком-то оружие, но оставил его при себе. Если пулю удалось извлечь, то ее можно сопоставить с патронами у меня в пачке. Получается чуть ли не зеркальное отражение картины убийства Бартона Риддика в Вирджинии. Сличение пуль себя скомпрометировало, но, как Меррик и обещал, он сделал достаточно, чтобы я огреб проблем по полной — эдакая его шуточка за мой счет. Не знаю, как они умудрились выйти на меня так быстро, но и здесь, вероятно, не обошлось без Меррика.

— Похоже, действительно придется вызывать адвоката, — рассудил я вслух. — Так. На вопросы я больше не отвечаю.

— Вам есть что скрывать? — туманно улыбнулся Хансен. Улыбка зияла трещиной в старом мраморе. — С чего вдруг со всех сторон обкладываться адвокатурой? Расслабьтесь. Мы же просто разговариваем — пока.

— Вы так в самом деле считаете? Если так, то до ваших считаний мне дела нет.

Я посмотрел на Конлоу, который в ответ на мой взгляд пожал плечами:

— Что ж, адвоката так адвоката.

— Я под арестом?

— Пока нет, — встрял Хансен. — Но если хотите, можно это устроить. В общем, выбирайте: арест или разговор?

Он зыркнул на меня, как это умеют делать копы: властное превосходство вкупе с эдакой фамильярностью.

— Не думаю, что мы с вами до этого встречались, — сказал я. — Я бы наверняка запомнил, чтобы не допустить такого удовольствия впредь.

Конлоу, кашлянув в кулак, отвел глаза на стену. Теперь было видно, кто здесь действительно старший.

— Я здесь недавно, — парировал Хансен, не меняясь в лице, — хотя стаж есть, в основном по крупным городам. В целом что-то вроде вас, так что на вашу репутацию я плевал с высокой башни. Быть может здесь, со всеми вашими боевыми россказнями и кровью на руках, вы вроде как шишка на ровном месте, но лично я невысоко ставлю тех, кто трактует закон на свой лад. Они представляют неполадку в системе, рабочий изъян. Так что в отношении вас я думаю этот изъян исправить. Это первый шаг.

— Ой, как невежливо, — выговорил ему я, — хулить человека в его собственном доме.

— Поэтому мы сейчас из него и уедем, чтобы мне хулить вас дальше где-нибудь в другом месте.

Легким взмахом руки он велел мне встать. От всего его отношения ко мне веяло безмерной презрительностью, и мне не оставалось ничего иного, кроме как принять ее до поры: в противном случае я бы неминуемо вспылил, а мне не хотелось доставлять Хансену удовольствия взять меня в наручники.

Пожав плечами, я поднялся и обул старые кроссовки, которые всегда стояли при кухонной двери.

— Ну ладно, поехали, — сказал я.

— Куда вы так заторопились? Давайте-ка вначале прислонитесь к стенке, — указал Хансен.

— Вы что, шутите? — невольно вспыхнул я.

— Ага. — Хансен ухмыльнулся. — Люблю, знаете, иной раз похохмить. Так же, как и вы. Ну-ка давайте, как учили.

Я расставил ноги и прижался к стене ладонями, а Хансен старательно обхлопал меня сверху донизу. Удостоверившись, что при мне нет опасных предметов, он отошел, и я вслед за ним вышел из дома, а на хвосте у меня — Конлоу и Фредериксон. Бен Ронсон снаружи уже гостеприимно распахнул заднюю дверцу патрульной машины. Тут послышался собачий лай: через поле, отделяющее мой участок от Джонсонов, несся Уолтер. За ним на расстоянии с озабоченным лицом шагал Боб Джонсон. С приближением пса копы вокруг ощутимо напряглись. Ронсон снова потянулся к кобуре.

— Ничего-ничего, — успокоил я. — Он мирный.

Уолтер учуял, что люди во дворе к нему не расположены, и, приостановившись в прорехе меж деревьями, оторачивающими передний двор, остерегающе гавкнул, после чего не спеша затрусил ко мне, повиливая хвостом, но уши прижав к голове. Я оглянулся на Конлоу, который кивнул: дескать, можно. Тогда я подошел к псу и поскреб его по темени.

— Побудь-ка пока у Боба с Шерли, малыш, — сказал я ласково. Уолтер, припав головой к моей груди, прикрыл глаза. Боб, невысокий, расторопного вида старик, стоял сейчас на том месте, где минуту назад притормозил пес. Спрашивать, все ли в порядке, он осмотрительно не стал. Я ухватил Уолтера за ошейник и под пристальным взглядом Хансена отвел к Бобу.

— Пускай побудет у вас часок-другой, ладно? — спросил я.

— Конечно. — Глаза Боба за стеклами очков смотрели с чуткой настороженностью. Я еще раз владетельно потрепал Уолтера по загривку, а сам тихонько попросил Боба позвонить в «Блэй Пойнт инн», назвав номер, где остановились Энджел с Луисом, и попросив передать, что ко мне наведался некто Меррик.

— Понял. Что-то еще?

Я оглянулся на выжидательно застывшую четверку копов.

— Нет, Боб. Пожалуй, все.

На этом я пошел и уселся сзади в черно-белое авто, а Ронсон помчал меня в скарборское отделение полиции.

Глава 25

В ожидании, пока прибудет Эйми Прайс, меня держали в допросной полицейского управления Скарборо (таким образом, я снова шел по пятам за Мерриком). Хансен хотел отвезти меня в Грэй, но в отделение, узнав о том, что я вляпался, примчался Уоллас Макартур и взялся меня отстаивать. Я слышал через дверь, как он за меня ручается и упрашивает Хансена проявить терпение и не спускать на меня сразу всех собак. Я был Макартуру невыразимо благодарен — не столько за то, что он уберег меня от неприятной поездки с Хансеном в Грэй, сколько за решимость вступиться, даром что у него могли быть на этот счет свои сомнения.

С той поры как в допросной сидел Меррик, здесь ничего не изменилось — каракули на доске, и те остались прежние. Наручников на мне не было, а Конлоу еще и поднес кофе с видавшим виды рогаликом. Голову по-прежнему ломило, но я уже более-менее соображал, что дома, вероятно, сболтнул лишнее. Я все еще не знал, что именно вытворил Меррик; а впрочем, ясно и так: кто-то перестал из-за этого дышать. Вместе с тем я к месту согласился, что мой пистолет использовался для совершения преступления. Если Хансен решит действовать жестко и выдвинет в мой адрес обвинения, я могу оказаться за решеткой с довольно хлипкой надеждой выйти под залог. Как минимум он может продержать меня несколько дней, за которые Меррик успеет наворочать моим «смит-вессоном» таких дел, что черт ногу сломит.

Примерно через час моих одиноких размышлений дверь в допросную открылась: вошла Эйми Прайс в черном костюме и белой блузке, с элитного вида кожаным кейсом. Вид у нее был отменно деловой. Я в противоположность Эйми выглядел ужасно, и она мне об этом сказала.

— Вы не знаете, что все-таки стряслось? — спросил я.

— Знаю одно: расследуется убийство из огнестрельного оружия. Погиб мужчина. Разумеется, полиция рассчитывает, что вы сумеете помочь с некоторыми деталями.

— Например, что застрелил его я?

— А вы уж небось рады, что сохранили мою визитку, — сказала она.

— Думаю, она принесла мне неудачу.

— Не расскажете, в чем именно?

Я подробно изложил все, от появления Меррика до того, как меня усадил в полицейскую машину Ронсон. Не упустил ничего, кроме разве что голосов, за которые Эйми меня бы высмеяла.

— Нет, это ж надо быть таким недотепой! — возмущалась она. — Дети, и те знают, что с копами разговаривать можно только в присутствии адвоката.

— Да вот, устал. И голову саднило, — сказал я, морщась от собственной мизантропии.

— Дубина. Больше чтобы ни слова — только по моему кивку.

Адвокат отошла к двери и постучала, вызывая на разговор копов. Вошел Конлоу, за ним Хансен. Они разместились напротив нас. Оставалось лишь гадать, сколько народу кучковалось сейчас у экрана через стенку, слушая вопросы с ответами и следя за пикировкой неподвижных фигур.

Первой, подняв руку, подала голос Прайс:

— Хотелось бы знать, в чем вообще суть происшествия.

Конлоу поглядел на Хансена.

— Минувшей ночью был убит некто Рики Демаркьян. Его нашли застреленным в голову в трейлере, в парке «Сосновая благодать». Есть свидетель, утверждающий, что с места происшествия скрылся «Форд Мустанг», по описанию схожий с машиной вашего клиента. Он назвал даже номер.

Можно было вообразить, что сейчас творится в той самой «Сосновой благодати». Там, должно быть, и выездная бригада криминальной полиции, и белый грузовик скарборского эксперта с увеличенными отпечатками пальцев на задних дверцах (он, кстати, считается одним из лучших криминалистов по штату — на редкость дотошный субъект, который может счесть для себя зазорным трудиться бок о бок со своими коллегами из полиции штата). Наверняка там сейчас и красно-белый фургон передвижного центра управления, действующий в связке с пожарными. Само собой, нет отбоя и от разномастных зевак, праздношатающихся, а также свидетелей, которых спешно опрашивают. Теснятся там, скорее всего, и грузовики всевозможных местных служб — словом, целое столпотворение, и все вокруг какого-то там злосчастного трейлера среди табора других таких же рыдванов. Спецы вовсю усердствуют, делают слепки шин в надежде сличить их с моим «Мустангом». Ничего они, конечно, не найдут, но это и неважно — можно будет поспорить, что машина, видимо, была припаркована на дороге, в стороне от грунтовки. Кстати, отсутствие улик насчет машины еще не доказывает мою невиновность. Тем временем Хансен, не исключено, запустит процедуру получения ордера на обыск моего дома и гаража, если он уже этого не сделал. Ему нужны мои автомобиль и пистолет. В отсутствие последнего его устроила бы и пачка патронов «Кор-Бон».

— Свидетель? — спросила меж тем Эйми. — Неужели?

Своим словам она придала оттенок легкой ядовитости, словно считая правдивость коповских сведений столь же сомнительной, как слух о поимке Золушки при попытке украсть хрустальный башмачок.

— И кто же он, тот свидетель?

Хансен не шевельнулся, но Конлоу у себя на стуле чуть заметно ерзнул. Свидетеля, оказывается, как такового нет. Информация поступила анонимно (то есть, считай, от Меррика). Впрочем, меня это все равно не выручало. Из расспросов про патроны я понял, что Демаркьяна Меррик застрелил из моего пистолета и, вероятно, оставил на месте преступления улики. Интересно, какие: пулю, гильзу, сам пистолет? Если последнее, то на нем сплошь не его, а как раз мои отпечатки.

«Пришлось, как видишь, доставить тебе некоторое неудобство, чтоб тебе было чем занять свое время вместо забот обо мне».

— Прямо сию минуту мы этого сказать не можем, — отреагировал Хансен. — Это ж не кино дурного пошиба. А вопросы мы задавать обязаны.

— Задавайте, — язвительно позволила Эйми. — Только сначала позовите врача. Пусть он зафиксирует на боку у моего клиента кровоподтеки и пусть их сфотографируют. И тогда вы увидите, что они явно напоминают удары кулаком. А врач сможет установить, как недавно они были нанесены. Плюс к этому у моего клиента частично отсутствует на губах кожа в тех местах, где с нее срывали клейкую ленту. Это тоже надо сфотографировать. Надо также взять образцы крови и мочи, чтобы подтвердить повышенное содержание в организме моего клиента трихлорметана.

Требования вылетали, как пули, которые, казалось, на всем лету гвоздят Конлоу.

— Трихло… что? — переспросил он, оборачиваясь к Хансену за поддержкой.

— Хлороформ, — пояснил Хансен без видимого урона от натиска. — Могли бы так и сказать: хлороформ, — упрекнул он Эйми.

— Могла бы, но вас этим, я вижу, не расшевелить. Сейчас ждем доктора, и лишь затем вы будете задавать свои вопросы.

Оба детектива, не говоря ни слова, удалились. Прошло около часа (мы с Эйми провели его в молчании), и из медицинского центра штата в Скарборо приехал доктор. Проводил меня в мужской туалет, где я предоставил образец мочи, вслед за чем доктор взял у меня еще и кровь из вены. Управившись с этим, осмотрел кровоподтек на боку. Прайс цифровой камерой сделала снимок синяка и губных порезов. После этого нас проводили обратно в допросную, где уже дожидались Конлоу с Хансеном.

Последовал примерно тот же набор вопросов, что и раньше. Прежде чем раскрыть рот, я всякий раз дожидался молчаливого указания Эйми, что можно без опаски говорить. Когда опять дошло до патронов, она приподняла ручку.

— Мой клиент уже сообщил вам, что мистер Меррик оружие у него похитил.

— Нам нужно убедиться, что патроны совпадают, — сказал Хансен.

— Вот как? — с прежней своей язвительностью, подобной припудренному лимону, спросила Эйми. — А зачем?

Хансен не ответил. Смолчал и Конлоу.

— Насколько мне известно, детективы, пистолета у вас нет, — продолжала напирать Эйми. — Нет у вас и свидетеля. Все, чем вы располагаете, это, насколько я понимаю, стреляная гильза и, возможно, сама пуля. Это так?

Хансен попытался испепелить ее взглядом, но в итоге спекся. Конлоу разглядывал у себя ногти.

— Это так? — повторила вопрос Эйми.

Хансен, кивнув, потупился, как провинившийся школьник.

Как я и предугадывал, это был хороший ход. Аналогичной улики с места преступления оказалось в свое время достаточным, чтобы Меррика чуть не упекли обратно за решетку. Нынче на одном этом основании никакой суд не приговаривал, хотя у Меррика все равно получилось намутить воду.

— Мы можем выправить ордер, — буркнул Хансен.

— Выправляйте, — усмехнулась Эйми.

— Постойте.

Прайс полоснула меня взглядом. Хансен с Конлоу одновременно подняли головы.

— Ордер вам не понадобится.

— Ну что вы… — возмутилась было Эйми, но я упреждающе положил ей на руку свою ладонь.

— Я дам вам те патроны. Хоть засравнивайтесь. Меррик взял у меня пистолет и грохнул из него Демаркьяна, затем оставил на видном месте гильзу и позвонил вам, чтобы вы нейтрализовали меня. Это у него такая шутка. В свое время ему грозил суд по делу об убийстве в Вирджинии на основании лишь сходства пули, но дело рассыпалось, когда ФБР запаниковало насчет надежности тестов. Хотя дело и без того было шаткое. А нынче Меррик устроил все сугубо для того, чтобы досадить мне.

— Но зачем ему это? — недоуменно спросил Конлоу.

— Ответ вам известен, вы же сами его допрашивали в этой комнате. Пока он сидел в тюрьме, у него исчезла дочь. Он хочет выяснить, что с ней случилось. У него было ощущение, что я ему мешаю, стою на пути.

— Так почему он вас просто не убил? — спросил Хансен. Судя по тону, этот поступок он бы Фрэнку простил.

— По его разумению, это было бы неправильно. У него, если хотите, свой кодекс чести.

— Хорош кодекс, — усмехнулся Хансен. — Который, впрочем, не помешал ему влепить пулю в голову Рики Демаркьяну, если брать на веру ваши слова.

— Ну а с чего было убивать Демаркьяна мне? — спросил я. — Я и слышать о нем не слышал вплоть до этого утра.

Конлоу с Хансеном вновь переглянулись. Через несколько секунд Хансен с досадливым вздохом махнул рукой — дескать, да ну вас всех. Уверенности в нем изрядно поубавилось. Кровоподтек, тесты на следы хлороформа — все это выбило из-под него опору. Он и сам в душе наверняка догадывался, что я говорю правду, да просто не хотел ей верить: уж так ему не терпелось меня засадить. Я нарушал его ощущение порядка. Тем не менее при всей своей неприязни ко мне копом он был вполне вменяемым и не хотел высасывать улики из пальца лишь для того, чтобы дело в итоге на первом же слушании лопнуло ему прямо в физиономию.

— Трейлер Демаркьяна оказался под завязку забит компьютерным оборудованием, — раскрыл Конлоу. — Похоже, у него были связи с организованной преступностью в Бостоне. Он вроде как курировал вебсайты пикантных знакомств.

— Для итальянской мафии?

— Нет, — Конлоу покачал головой, — для русской.

— Скверные ребята.

— Да уж. Мы слышали, знакомства те были как бы не вполне и взрослые.

— Детишки?

Конлоу в очередной раз поглядел на Хансена, который погрузился в нарочитое молчание.

— Как я уже сказал, это были всего лишь разговоры, без конкретики. А без свидетельств с ордером не сунешься. Мы над этим работали, пытались нащупать к Демаркьяну ниточку, но выходило все как-то медленно.

— Зато теперь проблема для вас решена, — рассудил я.

— А вы уверены, что ничего не слышали о Демаркьяне? — снова подал голос Хансен. — Ведь он как-никак парень, которому вы вполне могли выстрелить в голову.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Ну, вы ведь уже не раз проделывали тем вашим пистолетом дырки в людях. Может, вы чувствовали, что и Демаркьян заслуживает пули.

Рука Эйми коснулась под столом моей ноги: дескать, не поддаваться на провокацию.

— Если вы хотите в чем-то меня обвинить, то валяйте, — сказал я. — А иначе вы почем зря сотрясаете эфир. — Я опять повернулся к Конлоу: — А тот выстрел был у Демаркьяна единственным повреждением?

Конлоу не ответил — видимо, просто не мог, не выдав при этом хоть какую-то мизерную улику против меня, что все еще имелась у них в наличии. Я продолжил:

— Если Меррик, прежде чем убить, его пытал, то может статься, Демаркьян перед смертью выдал ему что-то, чем он мог воспользоваться.

— А что вообще Демаркьян мог знать? — живо спросил Конлоу.

Тон допроса, надо сказать, изменился. Конлоу и так-то, судя по всему, не очень был уверен в моей причастности к преступлению, а теперь допрос и вовсе перешел в рабочий обмен мнениями. К сожалению, Хансен к новому направлению разговора интереса не проявил, ограничившись фразой вроде «ерунда это все». И хотя он был здесь вроде как за старшего, Конлоу строптиво на него покосился. Вместе с тем боевой пыл в его коллеге все еще не угас и не собирался затухать, если только обстоятельства не задуют его окончательно. А потому Хансен пошел в последнюю контратаку.

— Ерунда это все, — повторил он. — Пистолет-то все равно ваш. И машина, по словам свидетеля, с места отъехала тоже ваша. Ваши паль…

— А ну! — прервал его Конлоу и, рывком встав, пошел к двери, по дороге кивнув Хансену следовать за ним.

Хансен отпихнул из-под себя стул и тоже вышел. Дверь за ними закрылась.

— Что, не ваш поклонник? — понимающе спросила Эйми.

— Я его лишь сегодня в первый раз толком и увидел. Полицейским штата я иногда бываю поперек души, но у этого ко мне просто какая-то остервенелость.

— Н-да, придется мне, наверное, поднять ставку. А то я гляжу, никто вас тут не любит.

— Издержки профессии. Как у нас, кстати, все складывается?

— Да вроде ничего, если не считать вашу неспособность держать язык за зубами. Предположим, что для убийства Демаркьяна Меррик использовал ваш пистолет. Предположим и то, что это он позвонил насчет вашей машины. У них есть свидетельство выстрела, но при этом никакой привязки к вам, помимо пачки патронов. Для того чтобы выдвинуть против вас хоть какие-то обвинения, этого явно недостаточно, по крайней мере до окончания баллистической экспертизы или сличения слепков шин. Но и тогда окружная прокуратура вряд ли даст делу ход, если только копы не предъявят вам более веских улик. Проблем с ордером на обыск ради той пачки у них нет, так что вы, возможно, правильно сказали, что готовы ее им передать. Даже при невыигрышном раскладе это вам зачтется как изначальное сотрудничество со следствием. Но вот если у них в распоряжении пистолет, то проблемы у нас могут возникнуть действительно нешуточные.

— А зачем мне, если рассудить, оставлять на месте преступления оружие?

Вы знаете, что они рассудят иначе. Если этого достаточно, чтобы вас задержать, они пустят данный аргумент в ход. Ладно, вначале дождемся. Если пистолет действительно у них, они этот козырь выложат достаточно скоро. Только, судя по этой вашей спайке с Конлоу за столом, пистолет все же ушел с Мерриком. — Эйми задумчиво постучала по столу ручкой. — Кстати, мне показалось, что Конлоу от Хансена тоже не в восторге.

— Конлоу вполне адекватен, только и он, честно говоря, не сбрасывает со счетов, что на такого, как Демаркьян, я мог поднять руку. Правда, он бы при этом надеялся, что у меня хватит профессионализма скрыть следы убийства понадежней.

— А вы б дожидались, пока он сам не вынет пистолет, — усмехнулась Эйми. — Боже ты мой, ну прямо Дикий Запад.

Тикали минуты — пятнадцать, двадцать. Тридцать.

Адвокат посмотрела на часы:

— Чем они там, черт возьми, занимаются?

Она уже собиралась пойти разобраться, что происходит, когда я вдруг расслышал довольно специфический и вместе с тем знакомый звук: где-то гавкнула собака, причем ни дать ни взять Уолтер.

— Кажется, это моя собака, — сказал я.

— Они что, привезли вашу собаку? В качестве свидетеля, что ли?

В дверях допросной показался Конлоу.

— Опять вы сорвались с крючка, — едва ли не облегченно произнес он. — Сейчас только подпишем протокол с показаниями, и можете быть свободны.

Эйми попыталась скрыть удивление (получилось не очень). Вслед за Конлоу мы вышли в вестибюль. В уголке там сидели Джонсоны, Боб и Шерли. Боб держал на коротком поводке Уолтера, а Шерли неловко держалась на жестком пластиковом стуле, рядом со своими ходунками на колесиках.

— У пожилой леди, судя по всему, не очень хороший сон, — рассказал мне Конлоу, — и когда ее беспокоят суставы, она обычно сидит у окна. Так что она видела, как тот молодчик выходил от вас часа в три ночи, а возвратился к пяти. Она письменно подтвердила, что ваша машина из гаража не выезжала вообще, а вы не покидали дом. Окно от трех до пяти — тот самый промежуток, когда был убит Демаркьян. Так что Хансен теперь как обмоченный. — Конлоу мрачновато усмехнулся. — Ему так хотелось, чтобы стреляли именно вы.

Тут улыбка у него потускнела.

— Напоминать вам и не надо, но я это сделаю. У Меррика ваш пистолет. Он убил из него Демаркьяна. На вашем месте я бы озаботился возвращением оружия, пока он опять не пустил его в ход. А вам это урок, чтобы о сохранности своих вещей заботиться тщательней.

Он повернулся на каблуках. Я подошел поблагодарить Джонсонов. Уолтер, как и следовало ожидать, положительно сошел с ума. Еще через час после подписания протокола и меня отпустили. Домой меня повезла Эйми Прайс: Джонсоны уехали раньше, прихватив с собой пса — в основном потому, что Эйми отказалась брать его к себе в машину.

— Слышно ли что-нибудь про перевод Энди Келлога? — поинтересовался я.

— Через день-два рассчитываю организовать слушание.

— Про татуировку не спрашивали?

— Спрашивала. Он говорит, ни дат, ни цифр. Только орлиная голова.

Я тихонько ругнулся. Получается, знакомый Рона Стрейдира сгодиться ничем не может. Еще одна ниточка в никуда.

— А как сам Энди?

— Да ничего, идет на поправку. Правда, нос пока ни к черту.

— А в плане психики?

— Говорит о вас с Мерриком.

— Что-то интересное?

— Он считает, Меррик решит вас убить.

— Что ж, малый не столь уж далек от истины. У Меррика и вправду был такой шанс. Он им не воспользовался.

— Это не означает, что попытку он не попробует повторить. Хотя все не возьму в толк, отчего ему так неймется убрать вас с дороги.

— Он мститель. И категорически против того, чтобы кто-то лишал его шанса расквитаться сполна.

— Он сам думает, что его дочь мертва?

— Да. Признавать этого он не желает, но знает, что это так.

— А вы как считаете?

— Про дочь? Думаю, что да.

— И что вы теперь намерены делать?

— Посетить еще одного юриста, а затем отправиться в Джекмен.

— Два юриста в один день — не многовато? У вас же мозги расплавятся.

— Ничего, мне вкололи средство. Как-нибудь сдюжу.

Прайс фыркнула, но ничего не сказала.

— Спасибо, что выручили, — поблагодарил я. — В самом деле, от души.

— Я ж это не только для души, но и счет вам выставлю.

Мы подъехали к дому. Выйдя из машины, я еще раз поблагодарил Эйми.

— Вы только помните, — сказала она, — что я адвокат, а не доктор. Спутаетесь с Мерриком еще раз, и проку от моих услуг вам может оказаться уже негусто.

— Спутаюсь с Мерриком еще раз, и одному из нас может не пригодиться уже ни доктор, ни адвокат. Помощь будет разве что свыше.

Эйми покачала головой:

— Опять у вас эти замашки Дикого Запада. Берегите себя. Чьей-либо другой об этом заботы я не вижу.

Она уехала. Я отправился к Джонсонам и посидел у них за кружкой кофе. Они не возражали, чтобы Уолтер побыл у них еще несколько дней. Думаю, и пес был не против. Кормили они его лучше, чем я. У них он питался, пожалуй, исправнее, чем я у себя дома. Затем я возвратился домой и встал под душ, чтобы смыть запах и сам дух допросной. Взбодрившись под струями, облачился в свежую одежду. Конлоу прав: надо разыскать Меррика прежде, чем он снова пустит в ход мой «смит-вессон». С чего начинать, я тоже знал. Некоторые ответы на вопросы держал юрист с интересами в целом ряде штатов. До этого я как-то избегал сталкиваться с ним напрямую, но теперь иного выбора не оставалось. Одеваясь, я размышлял, почему повторная встреча с Элдричем у меня до сих пор откладывалась. Отчасти потому, что до поры я не усматривал в нем особой пригодности, но с убийством Демаркьяна Мерриком ставки в игре определенно возросли. Впрочем, была для этой неохоты еще одна, едва ли не более веская, причина: его клиент. Вопреки рассудку — да что там, даже самым непреложным инстинктам, — я безотзывно, неуклонно втягивался в мир Коллектора.

Часть четвертая

В толщу ночи я ступаю,

Я вполне покорен ей.

Но ее страшусь я меньше,

Чем неведомых друзей.

Вышний мрак мне даже ближе

Тех друзей, что скрыты ниже.

Стиви Смит. Погребальная песнь

Глава 26

Сотовый номер я набрал, опуская в карман куртки снаряжатель для патронов. Луис ответил со второго гудка. К дому-хранилищу Коллектора они выехали в пределах часа после звонка Боба Джонсона в гостиницу, скинув мне СМС со словами, видимо, Энджела: «Едем на село».

— Ну что, сделал-таки ноги с нар? — вместо приветствия спросил Луис.

— Так точно. Зрелище было живописное: взрывы, пожары, сирены. Тебя б туда.

— Все лучше, чем здесь.

Голос у него был сумрачный — верный признак того, что он уже долгое время находится со своим партнером в замкнутом пространстве. Что же в таком случае происходит у них дома? Любопытно было бы взглянуть.

— Это ты сейчас так говоришь. Вот заварится каша, и свою отсидку в машине будешь вспоминать, как манну небесную. Нашли что-нибудь?

— Не нарыли ничего, так как рыть тут нечего. Дом пустой. Проверили, еще пока задницы дышали, а теперь они вконец заиндевели. Ничего с той поры не произошло, а задницы морозим по-прежнему. Место такое же, как было, за одним небольшим исключением: шкаф в подвале пустой, Похоже, этот чудик свою коллекцию перепрятал.

Стало быть, Коллектор понял, что в доме кто-то побывал: унюхал своим безошибочным чутьем.

— Уходите, — сказал я. — Если Меррик до сих пор не вернулся, значит, уже не собирается.

Затея уже изначально выглядела сомнительной. Фрэнк знал: искать его мы начнем прежде всего в доме, а потому взял и ушел в подполье. Я сказал Луису, чтобы Энджел сбросил его в Огасте, а он арендовал там автомобиль и вернулся обратно в Скарборо. А Энджел тем временем пусть проедет на север в Джекмен и разведает что может, высматривая попутно Меррика, который непременно должен будет там объявиться и в конечном итоге направиться в Галаад.

— То есть как это: ему в Джекмен, а мне к тебе? — выразил недовольство Луис.

— Знаешь, как смотрится кусок угля на снегу? — вопросом на вопрос ответил я.

— Ну.

— Ну вот потому ты в Джекмен и не едешь.

— Расист ползучий.

— Вообще-то иногда я почти забываю, что ты темнокожий.

— Да? А я вот сроду не забывал, что ты белый. Стоило лишь взглянуть, какой из тебя танцор.

На этом Луис ушел со связи.

Мой следующий звонок был Ребекке Клэй — сообщить, что Меррик цел-невредим и окончательно сорвался с цепи. Новость ее, понятно, встревожила, так что мне удалось ее уговорить, чтобы на хвосте у нее снова объявился Джеки Гарнер и привел за собой на буксире братцев Фульчи. Даже при несогласии я бы в конце концов выбил из нее это решение.

Едва я переговорил с Ребеккой, как раздался звонок, которого я, прямо сказать, не ожидал. Звонил Джоэл Хармон — не секретарь, не шофер Тодд, умеющий обращаться с оружием, а он сам, собственной персоной.

— Кто-то под утро влез ко мне в кабинет, — поведал он. — Я эту ночь был в Бангоре, так что в момент проникновения на месте меня не оказалось. Тодд утром обнаружил что-то неладное с окном.

— Почему вы говорите об этом мне, мистер Хармон?

Голову все еще тупо саднило от хлороформа, да и в конце концов я у него не на балансе.

— В кабинете основательно пошарились. Сейчас пытаюсь определить, не пропало ли чего. Думал, вам будет любопытно: одна из картин Дэниэла Клэя варварски изувечена. Так все вроде более-менее на местах, и ни одна из других картин не тронута, но пейзаж Галаада весь как есть исполосован.

— У вас что, нет сигнализации?

— Она подсоединена к телефону, а линия обрезана.

— И никого не было в доме?

— Одна моя жена. — Джоэл помолчал. — Но она спала и ничего не слышала.

— Крепкий же у нее сон, мистер Хармон.

— Не ерничайте. Вы же ее видели. Не мне вам рассказывать, что она наглоталась снотворного по самые брови, так что и конец света могла продрыхать.

— У вас нет соображений, кто мог это сделать?

— Вы прямо как сучий юрист, ей-богу! — сорвался он. Я буквально слышал, как телефон накаляется от брызжущей слюны. — Есть у меня соображения, конечно, есть! Телефоны он мне обрезал, но одна из камер наблюдения его ухватила. Здесь уже были копы из Скарборо и опознали в нем Фрэнка Меррика. Тот самый тип, что терроризировал Ребекку Клэй, разве не так? А теперь я еще узнаю, что он, по всей видимости, прострелил башку какому-то там педофилу в трейлерном парке и в ту же ночь ворвался в дом, где спала моя жена. Но от меня-то ему какого черта нужно?

— Вы были другом Дэниела Клэя. Он хочет его найти. Он думал, может, вы знаете, где он находится.

— Если б я знал, где он, я бы давно кому надо сказал. Вопрос в том, как он дотумкался искать именно у меня?

— Скажем, насчет вас и Клэя сравнительно легко разузнал я. Что мешало сделать это же Меррику?

— Да? А как так произошло, что в тот вечер, когда вы ко мне приперлись, у моей территории заметили машину Меррика? Знаете, что я думаю, козел вы драный? Думаю я, что он ехал за вами. Это вы привели его к моим дверям! Вы подвели мою семью под опасность, и все из-за человека, которого давно нет в живых! Уе…ще вы сраное!

Я положил трубку. Возможно, Хармон и прав, просто я не хотел этого слышать. Я уже и без того загружен до предела — так, что до его картины или разгневанности на меня мне уже нет дела. По крайней мере, понесенный им ущерб подтверждал подозрение, что Галаад для Меррика — главный пункт назначения. Ощущение такое, будто я неделю проблуждал по трясине. Честно сказать, я уже жалел, что вообще связался с Ребеккой Клэй. Что я выискиваю, толком уже и не понять. Ребекка наняла меня, чтобы избавиться от Меррика, а он безудержно рыщет голодным волком. Убит Рики Демаркьян, а использование моего пистолета невольно приобщило к этому убийству и меня. В полиции поговаривают, этот субъект был связан с детской порнографией, а то и напрямую задействован в поставке клиентам детей и женщин. Кто-то поднес Демаркьяна на блюдечке Меррику, готовому шлепнуть его просто из злости, найдя в этом удобную отдушину для собственного гнева на того, кто виновен в случившемся с его дочерью, — или же он, прежде чем пристрелить, что-то из Демаркьяна все-таки выжал. Если это так, то Демаркьян тоже элемент пазла, увязанный с Клэем, Галаадом и насильниками с птичьими личинами; однако человек с татуировкой орла — единственно верный способ изобличить виновных в насилии над Энди Келлогом и, вполне вероятно, над Люси Меррик, — так и остается неопознанным. С кем-либо еще из жертв я встретиться не могу, поскольку они защищены скрепами конфиденциальности да и тем, что их попросту не доискаться. А к правде об исчезновении Дэниела Клэя и мере его причастности к насилию над пациентами я не стал ближе ни на йоту — кстати, если вдуматься, вникать в них меня никто и не просит. Никогда еще мной не владело такое безвыходное страдание, острота которого лишь усугублялась неопределенностью.

И я решил сунуть голову в пасть льва: позвонил и сообщил женщине на том конце, что еду к ее боссу. В ответ она ничего не сказала, да это и неважно. Коллектор скоро все выяснит и так.

Контора «Элдрич и партнеры» к моему прибытию была так же завалена старыми бумагами и так же небогата на партнеров. Вдобавок здесь недоставало и Элдричей.

— Его тут нет, — сказала секретарь. Черная башня прически возвышалась столь же величаво, только блузка на этот раз была темно-синяя с белым жабо, а с шеи на цепи свисало увесистое серебряное распятие: прямо-таки святитель, специализирующийся на дешевых венчаниях лесбиянок. — Если б вы так быстро не повесились, я бы вам сказала не тратиться почем зря на разъезды.

— А когда он, по-вашему, вернется?

— Вернется, когда вернется. Я ему секретарь, а не сторож.

В старую электрическую машинку она заправила лист бумаги и взялась отстукивать письмо. При этом уголок ее рта не покидала сигарета. Искусство курить без помощи рук эта женщина довела до совершенства: сигарета тлела, пока столбик пепла не дорастал до размера, когда вмешательство становилось необходимым, иначе он, упав, неминуемо вызвал бы столп бумажного пламени и отправил курильщицу к своему создателю, если только тот готов был ее акцептовать и оприходовать.

— Может, вы бы ему позвонили и сообщили, что я здесь? — спросил я после пары минут недружелюбного молчания.

— Сотового у него нет. Он их недолюбливает. Говорит, что от них рак. — Она покосилась на меня. — А вы сотовыми пользуетесь?

— Я да.

— Вот хорошо.

Женщина возобновила печатание.

— Блажен, кто трудится в безопасном месте, — сказал я, скучливо оглядев стены и потолок в никотиновой патине. — В принципе я могу его подождать.

— Здесь нельзя. Мы на обед закрываемся.

— А не рановато для обеда-то?

— День занятой. Я с ног валюсь.

Дама закончила печатать и аккуратно вынула письмо из машинки, пополнив им на конторке груду таких же листов, которым, похоже, вряд ли когда светило быть разосланными. Снизу стопа уже успела подернуться желтизной.

— Вы хоть иногда разгребаете эти завалы? — полюбопытствовал я, указывая на залежи бумаг и пыльных папок.

— Иногда люди умирают, — ответила она. — Тогда мы их папки переносим в хранилище.

— Умирают? Наверное, их можно было хоронить и здесь, прямо под бумагами.

Секретарь грузно встала и сняла с вешалки грязно-оливковое пальто.

— Давайте-ка на выход, — сказала она. — А то ваш юмор меня притомил.

— Я вернусь после обеда.

— Попытайте счастья.

— Когда он у вас примерно закончится?

— Сложно сказать. Может, и нескоро.

— Тогда я буду ждать вас по возвращении.

— Ага. Сердце мое, не стучи.

Женщина открыла офисную дверь и подождала, пока я выйду, после чего заперла ее на медный ключ, который сунула себе в кошелек. Затем вслед за мной она спустилась по лестнице и, заперев на два оборота входную дверь, степенно погрузилась в проржавленный коричневый «Кадиллак», припаркованный перед «Таллиз». Моя машина стояла за квартал отсюда. Вариантов особых не было. Оставалось только что-нибудь перекусить и караулить здесь в надежде, что Элдрич все-таки материализуется, пока мне это занятие не обрыднет и я не уеду домой. Впрочем, даже если Элдрич и объявится, я здесь, в сущности, не из-за него, а из-за того, кто оплачивает ему счета. Заставить Элдрича рассказать о нем я не могу. Вообще-то могу, но представить сложно, как бы это я, схватив, выдавливал из старика-юриста то, что мне от него нужно. В худшем случае старикан рассыплется в труху, запачкав мне своей замшелостью руки и одежду.

Тут от шального дуновения ветра в ноздри мне пахнуло едкой смесью прогорклого табака, прокисшего пива и всякой прочей отравы, от которой все клетки моего организма, казалось, негодующе сощурились. Я обернулся. Наискосок от «Таллиз» уже открылась для посетителей дурного пошиба пивнуха — если об этом, правда, можно было догадаться по подслеповатым зарешеченным окнам и испинанной двери, которую к тому же снизу, судя по сажным следам, кто-то пытался поджечь. На уровне глаз виднелась табличка «Лицам до 21 на входе фейс-контроль». «Двойку» на объявлении чья-то шкодливая рука успела переправить на «однёрку».

Снаружи стоял человек с копной прилизанных темных волос, сальные концы которых над воротником неопрятно курчавились. Белая некогда рубашка изжелтела; расстегнутый воротник изнутри покрывали темные пятна, которые уже ничем не отстирать. Старое черное пальто на концах истрепалось и висело рямками, которые на ветру вяло шевелились лапками полудохлых насекомых. Длинные не по росту штаны касались концами мостовой, напрочь скрывая башмаки на толстенных подошвах, которые этот человек носил. Пальцы в заскорузлых пятнах желтизны по-птичьи сжимали сигаретный окурок. Под длинными нестрижеными ногтями жирными полосками въелась грязь.

Вот Коллектор напоследок взахлеб затянулся, а окурок аккуратно скинул в решетку водостока. Дым он задержал в себе, словно впитывая каждую частицу никотина, и лишь затем по частям выпустил его ноздрями и уголками рта, так что возникало ощущение, будто он горит изнутри. На меня он молча покосился сквозь дым и, открыв дверь в пивнуху, исчез внутри, предварительно еще раз кольнув меня взглядом.

Глава 27

После секундной паузы я тронулся следом.

Интерьер бара смотрелся во многом не так, как мог бы подумать, скользнув взглядом по фасаду, бездельный прохожий. Фасад, можно сказать, наводил на мысль, что внутри здесь киснет одна непросыхающая молодь да проводят время угрюмо-разгульные поджигатели, так что картина, по идее, не должна была столь уж разительно превосходить ожидаемое. Сумрак разбавлялся лишь помаргивающими на стенах фонарями, а выходящие наружу окна были наглухо завешены муаровыми портьерами. Справа за длинной стойкой прохаживался бармен в ослепительно белой сорочке, а спереди на кожаных стульчиках сиротливо ютилось трое или четверо обычных дневных завсегдатаев-алкашей, возмущенно мигая всякий раз, когда в приоткрывшуюся дверь пролегал пыльный сноп нежеланного солнца. При этом бар был до странности прихотливо обставлен, а за стойкой, отражая ряды бутылок, тускло поблескивали зеркала с ярлыками реликтовых сортов пива и виски, что давно уже исчезли с лица земли. Выщербленный десятилетиями беспрестанного шарканья дощатый пол тут и там изъязвляли черные следы окурков, брошенных канувшими в небытие курильщиками, однако был он при этом чист и даже, похоже, недавно залакирован. Ножки табуретов, вешалки и ножные опоры стойки горели медью, а столики со свежими подставками под стаканы были безупречно протерты. Внешняя угрюмость бара как будто специально отпугивала случайный люд, сохраняя при этом внутреннюю утонченность, свидетельство о некогда благородном прошлом.

Слева вдоль стены тянулись загородки, а между ними и стойкой вразброс стояли круглые столики со старомодными стульями. В трех загородках сидел офисный люд, занятый поглощением пристойного вида салатов и клубных сэндвичей. Между персоналом и посетителями бара пролегало что-то вроде незримой границы, где зона столиков составляла подобие нейтральной полосы; с таким же успехом здесь могли тянуться проволочные заграждения и надолбы с минными полями.

К закутку позади бара мелкой походкой пробирался Коллектор. Из находящейся там кухни показалась груженная здоровенным подносом официантка. На Коллектора она не взглянула, но загодя взяла курс налево и уплыла в направлении стойки, а затем по траверсу — к ближнему от входа закутку. Передвижений Коллектора никто будто и не замечал, хотя он открыто прошел по всей длине бара. Между прочим, если б меня спросили, я бы ответил, что решение людей игнорировать его не было сознательным. Какой-то своей частью присутствие Коллектора в помещении они все-таки осознавали, ведь он, коли на то пошло, заказал себе в закуток коктейль, и кто-то его туда поднес. А при подсчете выручки обнаружится, что и оплата от него должным образом поступила. После ухода Коллектора в закутке будет какое-то время висеть табачная вонь. У меня напрашивалось подозрение, что, если через минуту после его ухода спросить, а был ли Коллектор здесь вообще, никто в баре не сможет его толком припомнить. Часть мозга людей, реагирующая на его присутствие, любую память о нем будет воспринимать как какую-то смутную угрозу — точнее, не угрозу, а некое загрязнение души, — и постарается как можно быстрее и надежнее изжить любые его крупицы.

Он сидел в загородке, выжидая, когда я подойду ближе, и я не сразу переборол в себе безотчетный позыв отпрянуть, отвернуться, отступить от него в потоки солнца. Нечистый. Это слово мутно поднималось во мне, как желчь. Нечисть.

А когда я поравнялся с загородкой, Коллектор это слово повторил.

— Нечистый, — произнес он.

Он словно пробовал слово на вкус, как пробуют незнакомую пищу, в легкой неуверенности, придется она им по вкусу или нет. В конце концов желтушными пальцами он снял со своего рябого языка табачинку, как будто придавая таким образом слову форму. Форму он отверг. Позади Коллектора находилось зеркало, в котором различалась проплешина у него на затылке — приплюснутая; судя по всему, когда-то в далеком прошлом он получил по этому месту удар, под которым кости черепа если не сломались, то во всяком случае сплющились. Интересно, когда такое могло произойти: быть может, в детстве, когда череп был еще сравнительно мягок? Я попробовал представить себе это исчадие в образе ребенка, но у меня не получилось.

Коллектор жестом указал мне сесть напротив, после чего поднял левую руку и вкрадчиво пощупал воздух на манер рыбака, пробующего на леске наживку. На это клюнула официантка, медленно и неохотно, словно против воли приблизившись к загородке. Лицом она пыталась изобразить улыбку, но мимические мышцы ей не повиновались. На Коллектора она не глядела и в попытке смотреть только на меня даже повернулась к нему вполоборота, лишь бы не видеть его, даже боковым зрением.

— Что вам? — выдавила она. Ноздри у нее трепетали, а ручку она сжимала так, что побелели кончики пальцев. В ожидании ответа женщина неловко косила вправо и глазами, и даже головой. Улыбка, и без того едва живая, окончательно ушла в предсмертные судороги. Коллектор, склабясь, неотрывно смотрел ей в затылок. В попытке не хмурить брови официантка рассеянным движением запустила руку себе в волосы. У Коллектора приоткрылся рот, беззвучно артикулируя слово. Я прочел его у него, по губам: «Шлю-ха».

Губы зашевелились и у официантки, послушно вторя немой диктовке: «Шлюха». Тут она встряхнулась, отмахиваясь от оскорбления, как от лезущего в ухо насекомого.

— Нет, — произнесла она, — это же…

— Кофе, — сказал я громче обычного. — Один кофе, больше ничего.

Это привело ее в чувство. Судя по всему, женщина собиралась что-то ответить, опротестовать услышанное или то, что ей послышалось. Однако слова она сглотнула с усилием, от которого у нее заслезились глаза.

— Кофе, — вслед за мной повторила бедняжка буквально сквозь слезы, торопливо черкая в блокнотике дрожащей рукой. — Да-да, сейчас принесу. Сейчас.

Я знал, что обратно она не придет. Видно было, как у стойки официантка пошепталась о чем-то с барменом и на пути к кухне стала развязывать передник. Где-то там, наверное, находится туалет для персонала, где она и укроется, чтобы проплакаться и прийти в себя, а выйти тогда, когда уже все уляжется. Возможно, она нервно прикурит, но запах табака напомнит ей о мерзостном типе в загородке, который и там, и как бы разом не там, присутствует и отсутствует — погань, что пытается держаться как можно неприметней.

Уже на подходе к кухонной двери женщина, прежде чем скрыться из виду, нашла в себе силы обернуться и неприкрыто посмотреть на человека в загородке. Глаза ее были яркими от страха, гнева и стыда.

— Что ты с ней сделал? — спросил я.

— Я? Сделал? — В голосе Коллектора сквозило неподдельное удивление. Голос у него звучал необычайно мягко. — Ничего я не сделал. Она то, чем она является. Нравственность у нее достойна порицания. Я ей просто об этом напомнил.

— А как ты это определил?

— Пути и способы.

— Она тебе ничего не сделала.

Коллектор чопорно поджал губы:

— Ты меня удручаешь. Возможно, и у тебя нравственность такая же предосудительная, как у нее. Сделала она мне что-то или нет, не имеет значения. Факт лишь в том, что она шлюха, и будет за это судима.

— Уж не тобой ли? Лично я не считаю тебя за судью.

— А я и не делаю вид, что таковым являюсь. В отличие от тебя, — подчеркнул он с легкой зловещестью. — Я не судия, но лишь карающая десница. Вердикт выношу не я, я лишь привожу его в исполнение.

— И собираешь со своих жертв сувениры.

Коллектор развел передо мной руки:

— Жертвы? Какие жертвы? Покажи мне их. Яви мне кости.

Бывало, мы с ним общались и раньше, но лишь сейчас я обратил внимание на его вычурные, слегка архаичные обороты речи. «Яви мне кости». Было в этом что-то не сказать чтобы иностранное, но все равно какое-то нездешнее. Невесть откуда, как и он сам.

Руки у него сомкнулись в кулаки. Торчал лишь правый указательный палец.

— Но ты… Я обонял тебя у себя в доме. Пометил места, где ты задерживался, — ты и те, кто был с тобой.

— Мы искали Меррика, — сказал я так, будто оправдывал этим свое вторжение. А может, и в самом деле.

— Но ты его не нашел. Насколько мне ведомо, это он нашел тебя. Тебе повезло остаться в живых после встречи с таким человеком.

— Это ты его на меня напустил, так же как на Дэниела Клэя с дочерью? Так же как на Рики Демаркьяна?

— Я? На Дэниела Клэя? — Коллектор приткнул палец к нижней губе, изображая задумчивость. Губы у него разомкнулись, и стали видны кривые, с чернинкой у корней зубы. — Ни Дэниел Клэй, ни его дочь меня, скорей всего, не интересуют. А насчет Демаркьяна… Что ж, утрата жизни-всегда прискорбна, но в некоторых случаях не столь горестна, как в остальных. Думаю, убытие его из этого мира оплакивать будут немногие. На его место хозяева подыщут двух новых, и скоро извращенцев там будет вновь как гнуса на болоте. Впрочем, мы говорили о твоем вторжении в мои пределы. Поначалу, признаться, я был несказанно огорчен. Ты вынудил меня убрать часть моей коллекции. Однако по зрелом размышлении я оказался даже благодарен. Я понял, что нам суждено встретиться вновь. Мы, можно сказать, вращаемся в одних и тех же кругах.

— Тебе с меня причитается еще с прошлой нашей встречи в одном из тех кругов.

— Ты не дал мне того, чего я хотел… нет, того, в чем нуждался. Ты не оставил мне выбора. Тем не менее я извиняюсь, если причинил какую-то боль. Я вижу, долгих следов на тебе она не оставила.

Странно. Я должен был немедленно с ним поквитаться. Должен был явить ему в граде ударов всю силу моего возмездия. Мне мучительно захотелось сокрушить ему нос и все зубы; грохнуть его об пол и каблуком размозжить череп. Хотелось упиться сценой его сожжения, и чтобы прах его был непременно развеян по ветру, на все четыре стороны. Чтобы кровь его была на мне повсюду — на руках, на лице. Хотелось упоительно слизывать ее с губ кончиком языка. Хотелось…

Я внутренне замер. Голос в голове был моим, но ему словно эхом вторил какой-то суфлер. Кто-то нашептывал мне — шелково, вкрадчиво.

— Ну, видишь? — спросил Коллектор, даром что губы его были сжаты. — Видишь, как легко это осуществимо? Неужто не хочешь попробовать? Наказать, покарать меня? Так сделай же это. Вот он я, совсем один.

Но это была ложь. Посетители бара в данную минуту сторонились присутствия не только Коллектора, но и тех, кого они, возможно, едва ли и чувствовали. В сумерках бара, самых затененных его уголках, мутилось движение. На самой грани восприятия пузырились и лопались лица; чужие немигающие глаза — призрачные, пронзительные; криво разинутые черные рты; дряблые, опадающие формы, выдающие полую сущность. В зеркало было видно, как кто-то из жующих бизнесменов, вскинув глаза, брезгливо отпихнул тарелку. Один из дневных пьяниц у стойки отмахивался, словно от мухи, от навязчивого присутствия, талдыча что-то, слышное лишь ему одному. Тряской рукой он потянулся к стоящей перед ним стопке, но не сумел ее ухватить, и она опрокинулась, расплескав свое янтарное содержимое по дереву.

Они были здесь. Полые Люди.

И будь даже Коллектор один (что, разумеется, не так), без характерного ощущения тянущихся за ним полузримых фигур, напоминающих фрагменты его самого, то и тогда вступить с ним в схватку решился бы разве что конченый сумасшедший. Коллектор источал глухую темную угрозу. Он был убийцей, стопроцентно. Киллером, подобным Меррику, — с той разницей, что Меррик приканчивал за деньги, а теперь из мести, никогда не строя иллюзий насчет праведности или оправданности своих деяний, в то время как Коллектор лишал людей жизни из убеждения, что ему дано на это высшее соизволение. Общей у этих двоих была святая уверенность в ошибочности земного существования тех, кого они решили отправить на тот свет.

Я сделал глубокий вдох, чуть подавшись при этом вперед. Затем откинулся на спинку, и раскрепощенность позы несколько сняла напряжение в плечах и руках. Коллектор, судя по всему, был слегка разочарован.

— Думаешь, ты хороший человек? — спросил он. — Как можно отличить добро от зла, если методы у них, по сути, одни и те же?

— Чего ты хочешь? — спросил я вместо ответа.

— Я хочу того же, что и ты: разыскать насильников Эндрю Келлога и иже с ними.

— Они убили Люси Меррик?

— Да.

— Ты знаешь это наверняка?

— Да.

— Откуда?

— Живые помечают этот мир на свой лад, мертвые на свой. Надо просто уметь считывать знаки вроде… — Коллектор поискал сравнение поудачней и, найдя, щелкнул пальцами, — вроде письмен на стекле или отпечатков на пыли.

Он подождал моей реакции и, не дождавшись, несколько огорчился.

А вокруг нас двигались, колыхались тени.

— И ты решил использовать Меррика, чтобы он высветил для тебя тех людей? — спросил я так, как будто не он навеял мне эту мысль и не он знал того, что, вероятнее всего, чувствовал.

— Я думал, это может оказаться полезным. Нет нужды говорить, что мистер Элдрич на этот счет не разделял моего оптимизма, но, как всякий добрый поверенный, он делает то, что желает его клиент.

— Похоже, Элдрич оказался прав. Меррик отбился от рук окончательно.

Коллектор в невеселом признании цокнул языком:

— Казалось бы, так. Но может обернуться, что как раз он меня на них и выведет. Впрочем, в настоящее время мы уже не оказываем ему содействия в поисках. Мистеру Элдричу стали с каких-то пор поступать достаточно щекотливые вопросы от полиции. Это его беспокоит. Он был вынужден открыть новое досье, а у него, несмотря на любовь к бумаге, папок и без того многовато. Любит он эдак… по старинке.

Коллектор, смакуя, раскатывал слова по языку и гортани.

— А Дэниела Клэя ты ищешь?

Собеседник лукаво улыбнулся.

— А зачем мне, спрашивается, искать Дэниела Клэя? — с жеманной игривостью тона спросил он.

— Потому что насилие претерпевали вверенные ему дети. Потому что информация, приведшая к тому насилию, вероятно, исходила от него.

— Так ты полагаешь, что если его ищу я, то он должен быть однозначно виновен? А? Несмотря на твою ко мне неприязнь, ты все-таки, похоже, доверяешь моему суждению?

Он прав. Осознание этого меня коробило, но правдивость слов Коллектора невозможно отрицать. Почему-то я считал, что если Клэй и впрямь виновен, то Коллектор как раз по этой причине пустится на его розыски.

— Вопрос тот же: ты его ищешь?

— Нет, — ответил Коллектор. — Не ищу.

— Из-за того, что он не был причастен, или из-за того, что тебе уже известно, где он?

— Какой ты! Это означало бы все раскрыть. Зачем мне проделывать за тебя всю твою работу?

— Так что теперь?

— Я хочу, чтобы ты оставил Элдрича в покое. Он не знает ничего, что составляло бы для тебя пользу, и не может ничего сказать даже при желании. Я хотел выразить сожаление по поводу того, что произошло между тобой и Мерриком. Добавлю лишь, что я здесь ни при чем. Наконец, я хотел тебе сказать, что в данном конкретном случае мы с тобой идем попутным курсом. Я желаю выявить этих людей. Узнать, кто они.

— Зачем?

— Чтобы иметь с ними дело.

— Делами занимается суд.

— Перед высшим судом отвечаю я.

— Я не хочу препоручать их тебе.

Собеседник пожал плечами:

— Я терпелив. И умею ждать. Их души, так или иначе, обречены. Все остальное неважно, а важно единственно это.

— Как ты сказал?

Коллектор чертил на столешнице узоры, похожие на буквы некоего непостижимого алфавита.

— Бывают грехи столь тяжкие и ужасные, что прощения совершившему их нет. Душа его утрачивается. Она возвращается к Тому, кто ее создал, чтобы Он распорядился ею по своему усмотрению. Остается лишь пустая оболочка, неприкаянное сознание без благодати и снисхождения.

— Полая, — вырвалось у меня, и что-то в сумеречной мути будто откликнулось на произнесенное мной слово, как бывает собака откликается на кличку, брошенную незнакомцем.

— Да, — кивнул Коллектор. — Слово как нельзя более уместное.

Он огляделся, словно бы вбирая в себя бар и его сиюминутных обитателей, но на самом-то деле фокусируясь не на людях и предметах, а на пространствах меж ними, улавливая движение там, где должна быть лишь ровная тишина; на очертаниях без подлинной формы. Когда он заговорил снова, голос его был проникнут задумчивой грустинкой.

— А даже и существуй эти вещи, кто бы их заметил? — спросил он. — Разве что брошенные отцами восприимчивые дети, в неизбывном страхе за своих матерей. Святые простаки да провидцы-юродивые, что чуют подобные вещи нутром. Но ты не из тех и не из других. — Глаза Коллектора лукаво мелькнули в мою сторону. — Как же ты видишь то, чего не видят другие? Будь я на твоем месте, меня бы эти вещи не на шутку тревожили.

Он облизнул губы, но язык был сух и не дал им влаги. Местами они были в глубоких трещинах; поджившие рубцы смотрелись темнее свежих.

— Полые, — повторил он, растягивая слово по слогам. — А вот ты полый человек, мистер Паркер? Ведь коли на то пошло, нищета с маетой ходят под руку четой. Для достойного кандидата в рядах всегда отыщется местечко. — Коллектор улыбнулся, при этом одна из трещин на нижней губе разошлась, и в рот ему, округлившись, скатилась рубиновая капелька. — А впрочем, нет, тебе недостает… духа, так что на эту роль больше сгодятся другие. Да узнаются они по плодам их.

Он поднялся уходить, положив на стол двадцатку за коктейль (основной ингредиент, судя по запаху, бурбон «Джим Бим»), к которому за разговором и не притронулся.

— Дадим-ка на лапку нашей прислужнице, — усмехнулся он. — В конце концов ты ведь чувствуешь, что она этого достойна.

— А эти люди единственные, кого ты разыскиваешь? — внезапно спросил я. Хотелось знать, есть ли среди них и другие — может, и я в их числе.

Коллектор бочком накренил голову — ну прямо сорока-воровка, углядевшая блеснувший на солнце предмет.

— Я всегда в поиске, — сказал собеседник на это. — Сколько их еще ждут своей участи, и никого нельзя обойти вниманием. Ох, сколько их! — Он уже плавно отчаливал. — Может, свидимся снова, к добру или к худу. А сейчас мне пора, и мысль, что ты можешь невзначай цапнуть меня за пятку, вселяет легкое беспокойство. А вообще было бы лучше, если б мы изыскали какой-то способ ужиться в этом мире. Я уверен, что можно достичь какого-то компромисса. Заключить сделку.

Он тронулся к двери, а за ним по стенам шлейфом повлеклись тени. Я различал их в зеркале белесыми мазками на черном, как видел когда-то лицо Джона Грейди — тоже в зеркале, — волком воющего над своим проклятием. Лишь когда дверь открылась и в нее на секунду протянулся желтый клин света, я заметил на противоположной лавке оставленный Коллектором конверт. Я его взял. Конверт был тонкий, незапечатанный. Открыв его, заглянул внутрь. Там лежала черно-белая фотография, которую я вынул и положил на стол в тот момент, когда дверь у меня за спиной закрылась, так что теперь лишь мигающие отсветы фонаря освещали фото моего дома, густеющие сверху облака и машину у дорожки, возле которой стояли двое: высокий и мощный, сурового вида темнокожий, а рядом улыбчивый растрепа пониже ростом.

Фотографию я какое-то время пристально разглядывал, после чего упрятал обратно в конверт и сунул в карман куртки. Из дверей кухни появилась официантка, не замедлившая полоснуть меня заплаканными глазами. Бар я покинул, а заодно и Элдрича с его секретаршей и курганами старых бумаг, написанных на имя мертвых. Оставил их всех и больше не возвратился.

В то время как я ехал на север, у Меррика были свои дела. Он приближался к дому Ребекки Клэй. Позднее, когда все завершится кровью и пальбой, его присутствие припомнит сосед, но пока Меррик шел незамеченным. У него вообще был дар при необходимости рассеивать внимание, сливаться с пейзажем. Он увидел двоих верзил в слонином грузовике, а также авто третьего, припаркованное позади дома. В авто никого не было, то есть человек, по всей видимости, находился внутри. В том, что с ним можно совладать, Меррик не сомневался, но поднимется шум, а это привлечет внимание остальных. Их тоже можно грохнуть, но риск чересчур велик.

И Фрэнк решил отступить. Вместо этого он обзавелся новой машиной, выехав в ней на скорости из гаража летнего домика в Хиггинс-Бич, и проехал к складу обветшалого строительного участка возле Вестбрука, где застал в одиночестве за работой Джерри Лежера. Ему он сунул в рот ствол пистолета и проинформировал, что с выниманием оного Лежер должен будет выложить без утайки все, о чем они общались с женой насчет ее отца, а также все, что он знал или подозревал насчет событий, приведших к исчезновению Дэниела Клэя, иначе затылок будет снесен напрочь, со всеми волосами. Лежер был абсолютно уверен, что жить ему осталось всего ничего. И он во всех деталях — ложных и полуправдивых, надуманных и откровенно вымышленных — в красках поведал Меррику о своей шлюхе-жене. Была тут также и правда, что хуже любой лжи.

Но ничего для себя полезного Меррик из рассказа не уяснил и бывшего мужа Ребекки Клэй убивать не стал, поскольку тот не дал ему для этого повода. Меррик уехал, оставив Лежера валяться в грязи плачущим от стыда и облегчения.

А человек, что наблюдал за происходящим из лесополосы, все усвоил и начал делать звонки.

Глава 28

Я как раз ехал на север по Девяносто пятой, когда зазвучал мобильник. Звонил Луис. По возвращении в Скарборо он застал на дорожке к моему дому незнакомый автомобиль. Спустя пару звонков незнакомым он уже не был.

— У тебя тут компания, — сообщил он.

— Мы их знаем?

— Нет. Если только ты не планировал напасть на Россию.

— Сколько их?

— Двое.

— Где?

— Прямо у двора расселись, внаглую. Слушай, а как будет по-русски «обходительность»?

— Приглядывай за ними. Я отзвонюсь, как буду съезжать с Первой магистрали.

Да, действительно, без вопросов эти люди отстать не могли. Не могли же они вот так запросто поступиться смертью Демаркьяна, ни о чем даже не расспросив. Надежда была лишь на то, что к моему приезду они уже уйдут.

О русских, кроме как из газет и рассказанного когда-то Луисом, я знал немного. Был немного в курсе, что их позиции сильны в Калифорнии и Нью-Йорке и что каждая из этих группировок поддерживает связь со своими подельниками в Массачусетсе, Чикаго, Майами, Нью-Джерси и дюжине других штатов, а также со своими собратьями в России, — все это в рамках, по сути, гигантского преступного синдиката. Как и всякие разрозненные орды, структурированы они довольно хаотично, с рыхлой организацией — хотя, по общему мнению, это не более чем уловка, призванная сбивать с толку следствие в попытке проникнуть в структуру синдиката. Рядовые бандиты отмежевывались от боссов целым рядом буферов, так что те, кто заведовал наркотиками и проституцией на уровне улицы, знать не знал, куда в конечном итоге устремляется совокупный денежный поток. Демаркьян даже при желании вряд ли мог выложить Меррику что-либо, помимо бесфамильных имен, да и то по большей части вымышленных.

На пальму первенства в наркодилерстве русские, похоже, не посягали, оставляя ее другим, хотя ходила информация, что у них наработаны связи с колумбийскими наркобаронами. В основном они специализировались на махинациях со страховками, краже личной информации, отмывании денег и налоговом мошенничестве — достаточно сложные криминальные схемы, которые нелегко отследить, а тем более пресечь властям. Остается лишь гадать, какое число пользователей демаркьяновских порносайтов осознавало, кому они вверяют подробности своих кредитных карт.

Наверное, они все-таки приехали просто задать вопросы. Если бы речь шла о чем-то более серьезном, вряд ли у них хватило бы глупости оставить на виду машину и в открытую дожидаться меня. Иное дело, если им в принципе наплевать, видит ли кто их машину и есть ли вокруг потенциальные свидетели. Вообще русские — новость достаточно дурная. Говорят, с распадом Советского Союза в Москву как-то наведались эмиссары итальянской мафии, оценить для себя потенциал нарождающегося рынка. Повидав, что происходит там на улицах, они просто по-тихому слиняли. К сожалению, русские отправились по их следам, по пути сомкнувшись с одесской мафией, работающей на Брайтон-Бич еще с середины семидесятых, так что итальянцы в сравнении с прибывшими смотрелись подчас эдакими безвинными ягнятами. На мой взгляд, ирония состоит в том, что в конечном итоге русских к нашим воротам вывел не коммунизм, а капитализм. Сенатор Маккарти, по идее, должен перевернуться в гробу.

Через сорок минут я подъехал к Скарборо и Луису позвонил, когда поравнялся с Оук-Хилл. Луис попросил себе запас пять минут, а затем я должен подъезжать стабильно на пятидесяти. Машину я увидел, как только свернул за поворот: большой полноприводный «Шевроле» черного цвета — авто из породы, водители которых бросаются в крик, едва заметив на своих красавицах случайную грязь. Словно в подтверждение этого стереотипа, «шеви» был скрупулезно чист. Едва промахнув свой дом, я сделал резкий разворот и встал за машиной чуть ли не впритык, так что она оказалась приперта моей пассажирской дверцей без всякой возможности выехать. Вообще-то «шеви» погабаритнее «Мустанга» и в принципе на заднем ходу вполне способен моего скакуна потеснить, но при этом он неминуемо снес бы себе зад; впрочем, поставить на корму своего полноприводника решетку из труб эти молодцы не додумались, хотя впредь за этим дело не станет. У машины дружно открылись передние дверцы, и наружу показались двое, одетые по всем канонам киношного гангстеризма: черные кожаны, черные джинсы, черные свитера. Один из молодцов, бритоголовый с тяжеловесностью Восточного блока, полез в куртак за пистолетом, но тут сзади его окликнули единственным окриком: «Stoi!»

Рука верзилы замерла. В затенении у моего дома находился Луис, держа рукой в перчатке «глок». Русские оказались утиснуты между нами: я уже стоял с наведенным «тридцать восьмым».

— Вынь-ка руку из кармана, — сказал я бритоголовому, — не спеша. Когда вынешь, лучше, если у тебя на пальчиках будут ноготки и ничего более.

Бритоголовый повиновался. Его напарник уже стоял с поднятыми руками. Я вышел из-за машины и тронулся к ним.

— Наземь, — кивнул от дома Луис.

Молодцы безропотно легли. Луис обходительно их ощупал, в то время как я стоял поблизости с наведенным стволом. При обоих оказались полуавтоматические «кольты», девятимиллиметровые (ну прямо как похожие игрушки у близнецов). Луис вынул из пистолетов обоймы; проверил, нет ли патронов в стволах. Убедившись, что патронники пусты, обоймы он побросал в дальние кусты и отступил от лежащих на пару шагов.

— На колени, — скомандовал я. — Руки за голову.

Русские завозились, принимая стойку; при этом оба исподлобья косились на меня, особенно тот битюг.

— Ты кто? — спросил я.

Ответа не последовало.

— Shestyorka, — выговорил Луис. — Бегунок на посылках, что ли?

— Niet, — угрюмо отозвался бритый. — Bratok.

— Какой, в жопу, bratok, — сымитировал его тон Луис. — Он говорит, они рядовые бандиты. Н-да, вот жизнь пошла: этот, наверное, и по-английски-то ни бе ни ме. Вы что, с лодки повыпали или вас сюда волной закинуло?

— Я по инглиш говори, — подал голос русский. — Хорошо говори.

— Да ты чё? — притворно удивился Луис. — И что тебе за это, пятерку в дневник? Или звезду героя?

— Что вам здесь надо? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Как его, — завозился с ответом бритый, — ну это… Razborka. Мы хотим, э-э… — он опять замешкался со словами, — пояснение.

— Что ж, дам я тебе пояснение, — сказал я с хорошей дикцией. — Слушай и вникай. Мне не нравятся на моей земле вооруженные люди. Если я тебя сейчас пристрелю, этого пояснения твоим боссам будет достаточно?

На товарища покосился второй bratok, рыжий, и тоже заговорил:

— Если вы нас убьете, будет только хуже. Мы хотим поговорить про Демаркьяна.

С английским у рыжего было определенно лучше, чем у его напарника, почти без акцента. Стало ясно, что из этих двоих старший именно он, хотя пока его дружок не запорол переговоры, скрывать это было для него предпочтительней.

— Я о нем ничего не знаю, кроме того, что он убит.

— Тебя допрашивала полиция. И говорят, что его уделали из твоего пистолета.

— Пистолет у меня умыкнули, — сказал я. — Я сам толком не знаю, из него или нет застрелен Демаркьян. Может, и из него, хотя оружие киллерам я вообще-то не раздаю. Тому, кто его прихватил, он, видно, очень уж понадобился.

— Неосмотрительно было с вашей стороны утерять пистолет, — заметил рыжий.

— Ты же видишь, у меня есть другой. Потеряю его — всегда смогу одолжиться еще одним у моего друга, что у тебя за спиной. У него их тьма. Тем не менее к смерти Демаркьяна я никаким боком, со стволом или без.

— Это ты так говоришь, — пробросил он.

— Ну да. Только мы вот при пистолетах, а вы нет, так что наше слово решающее.

Русский пожал плечами, словно это его не особо и занимало.

— Как скажешь. Поверю на слово. Только все равно хотелось бы знать про того, кто шмальнул Демаркьяна. Про этого Меррика. Расскажи-ка нам про него.

— Ишь какой. Делайте-ка свою домашку самостоятельно. Он вам нужен, вы его и ищите.

— Хм. А мы вот думаем, ты его тоже ищешь. И хочешь забрать обратно свою пушку. Быть может, мы, когда его найдем, тебе ее передадим.

Бритый его дружок гаденько хихикнул и что-то бормотнул; я уловил какое-то «frayera». Луис в ответ угостил его по затылку рукояткой «глока» — не с целью вырубить, а чтоб припечатался физиономией. Из ссадины засочилась струйка крови.

— Он козлами нас обозвал, — пояснил Луис. — Какая бестактность.

Рыжий не шевельнулся, а лишь качнул головой, видимо, коря своего напарника за глупость.

— Я вижу, друг у тебя не очень-то расположен к русским, — заметил он.

Отрицать этого я не стал.

— Да он вообще ни к чему не расположен, а уж к вам двоим тем более.

— Он, наверное, расист. Ты тоже?

Рыжий слегка повернул голову, пытаясь углядеть Луиса (парень, надо отдать должное, не робкого десятка).

— Какой же я расист, — удивился Луис. — Я ж черный.

Прозвучало как-то неубедительно, но русский услышанным, похоже, удовлетворился.

— Нам нужен Фрэнк Меррик, — продолжил он. — Хочешь, мы тебя подмажем, чтоб ты нам о нем рассказал?

— Деньгами?

— Само собой, а чем же еще, — заулыбался он. Разговор становился ему определенно по нраву.

— Да не надо мне денег, — сказал я. — У меня и так хватает. Единственное, чего хотелось бы, это чтоб вы со своим дружком убрались отсюда поскорее. Видишь, он мне прямо на проезд капает.

Русский поглядел с неподдельным огорчением.

— Вот беда-то.

— Ничего, отмою.

— Да я насчет денег.

— Я понимаю. Вставай.

Он встал. Луис сзади проверял «шеви» на содержимое. Среди всего прочего там оказались классический «хеклеркох» в «бардачке» и «Бенелли М1» — ломовой дробовик с пистолетной ручкой, к которому прищелкивается еще и боевой прицел (он нашелся за откидным клапаном, что под задним сиденьем). Из обеих пушек Луис повынимал патроны, после чего, открыв у «шеви» задник, стер отовсюду свои отпечатки и упрятал оружие под серую обивку в багажнике.

— Дуйте обратно в Бостон, — подвел я итог. — Больше нам разговаривать не о чем.

— А что мне боссам сообщить? — растерялся русский. — Кто-то ж должен ответить за то, что случилось с Демаркьяном. Знаешь у нас сколько из-за этого проблем.

— Ничего, по дороге что-нибудь придумаешь.

Рыжий протяжно вздохнул.

— Руки-то хоть можно опустить?

— Только медленно, — предостерег я.

Тот опустил их на манер осторожно садящейся птицы и нагнулся, помогая товарищу встать на ноги. Затылок у бритоголового был весь в крови. Рыжий смог наконец разглядеть Луиса. Оба кивнули друг дружке в знак профессионального респекта. Луис вынул из нагрудного кармана белоснежный носовой платок и протянул русскому.

— Для головы твоего друга, — сопроводил он подношение.

— Благодарю.

— Знаешь, что такое zatochka? — спросил Луис.

— Ну знаю, — буркнул русский.

— Так вот у моего друга здесь везде все заточено, по полной программе. Так своим боссам и передай, не забудь.

Рыжий еще раз кивнул. Бритый кое-как, вперевалку, забрался в «шеви» и блаженно припал щекой к прохладной коже салона, прикрыв глаза. Его коллега обернулся ко мне:

— Ну бывай, volchara. Может, свидимся когда.

Он уселся за руль и начал задом сдавать машину по подъездной аллее; Луис все это время ступал рядом, неизменно держа его на мушке. Я подошел к своему «Мустангу» и отогнал его в сторонку, а затем какое-то время смотрел, как авто удаляется в сторону Первой магистрали.

— Наверно, украинцы, — прикинул стоящий рядом Луис. — Может, грузины. Но не чечены.

— Это хорошо или плохо?

Луис в ответ неприязненно пожал плечами.

— Все они из одного гадючника, — сказал он. — Но чечены особо ядовитые.

— Рыжий, по-моему, не сказать чтобы совсем уж пехота.

— Да, уже один из замов. То есть Демаркьян у них действительно был в цене.

— Было б из-за чего шебутиться.

— Так они ж бизнес теряют. Сейчас на их клиентов напустятся копы, станут выспрашивать, что там за картинки с детьми. Нельзя это пускать на самотек.

Луис, казалось, что-то недоговаривает.

— Что теперь?

— Пока не знаю. Надо повысматривать, повыслушивать.

— Думаешь, они вернутся?

— Как сказать. Возможно, если б мы первыми нашли Меррика, это прибавило бы нам очков.

— Меррика я им не дам.

— Другого варианта может и не оказаться.

Луис пошел обратно к дому.

— Слушай, а что такое blat? — спросил я вслед.

— Связи, — ответил Луис. — Полузаконного характера.

— А volchara?

— Это такой сленг, означает копа или дознавателя, но при этом бойцового. Вроде комплимента. — Он сунул пистолет в кобуру под мышкой. — Буквально означает «волк».

Глава 29

На север, где расположен Джекмен, мы выехали во второй половине дня — через Шомут, Хинкли и Скоухеган, Солон и Бингем, Москоу и Каратунк; мимо мест без имени и названий без места, вдоль капризных нетель и кривых реки Кеннебек, отороченной частоколом из голых деревьев, палая листва которых устилала скованную морозом землю сиятельным ковром. Облик леса постепенно менялся по мере того, как на смену лиственным пошли взрастать хвойные деревья, темные на фоне плавно вечереющего неба, устами зимнего ветра вещающего о грядущих снегах. А когда чистые, пронзительно-ветреные дни сменялись стойким щиплющим морозцем, леса дремотно затихали, давая поглубже, на всю зиму заснуть зверью в чащобах; комьями сидели на ветвях осоловелые от мороза птицы, сберегая в себе утлое тепло жизни.

Мы двигались по маршруту, проложенному некогда военной экспедицией Арнольда вверх по реке Кеннебек в Квебек. Его армия численностью тысячу двести человек прошла маршем от Кембриджа до Ньюберипорта, откуда на повозках вдоль прихотливой излучины Кеннебека добралась до самого Гардинерстауна. Там люди пересели на легкие плоскодонки общим числом более двухсот, каждая из которых вмещала по шесть-семь человек с боезапасом, провиантом и поклажей (всего до четырехсот фунтов весу). Лодки наспех строились в Гардинерстауне Рубеном Колберном — из свежей, еще непросохшей древесины, из-за чего они быстро давали течь и разваливались, уходя на дно вместе с драгоценными запасами пороха, хлеба и муки. Впереди под предводительством Дэниела Моргана шли три передовых отряда, держа путь на Большой Волок между Кеннебеком и Мертвой рекой; сзади медленно продвигались остальные, на реквизированных у поселенцев бычачьих упряжках переправляя свои плоскодонки через непреодолимые водопады под Форт-Вестерном. Лодки затем взволакивались по крутым обледенелым берегам Скоухеган-Фоллз, в то время как большинство гребцов вынужденно спешивались, чтобы уменьшить их вес; так и шли, пока впереди наконец не проглянули двенадцать миль зыбкой болотистой низменности Большого Волока. Солдаты бросались и тут же тонули в глубоком зеленом мху, с расстояния — твердом, но под ногами — бездонно-коварном: что-то вроде морской лихорадки на суше, когда обезумевшим от нескончаемого моря матросам начинает в бреду видеться суша, которой на самом деле нет и в помине, но они кидаются с борта и тонут в волнах. Так вот теперь примерно то же самое нашло отражение на земле, которая с виду была прочной, а на деле оказывалась мягка и податлива, как хлябь. Люди спотыкались о коряги, срывались и падали в речки и ручьи; лишь со временем была проложена проезжая дорога, а та первоначальная тропа еще долгие годы различалась цветом набросанной по бокам листвы.

Пронзительно волнующее чувство овладевало мной при виде пейзажей, находящих один на другой, от чередующихся наслоений прошлого и настоящего. Эти леса и реки неотделимы от своей истории; размывалась зыбкая грань между нынешним и минувшим. Это места, где призраки мертвых солдат до сих пор блуждали по лесам и по водам, ничуть не изменившимся с той приснопамятной поры; места, где поныне неизменным оставалось звучание фамилий; где люди по-прежнему владели землей, купленной их прапрадедами за унцию золота или пригоршню серебряных монет; места, с которыми не спешили расставаться старые грехи, ибо великие перемены обошли их стороной, не смыли о них память.

Подумать только, эти самые земли пересекали когда-то солдаты Арнольда, вооруженные ружьями, топорами да тесаками. А нынче уже другие отряды и отрядики вовсю штурмовали здешние просторы, наводняя стеклянную тишину зимы буханьем винтовок, вспарывая ее ревом грузовиков и вездеходов. Бойко сновали по лесам желто-оранжевые дурни-бизнесмены из Нью-Йорка и Массачусетса, нашедшие здесь отдохновение от поднадоевших площадок для гольфа, с тем чтобы лишний раз пальнуть в лося, медведя или самца оленя, — все это в сопровождении местных, благодарных за деньги, которые щедро отстегивали им биржевые игроки, и в то же время возмущенных, сколько же зверья эти приезжие балбесы так бездумно и бессмысленно бьют и калечат.

За весь путь мы сделали всего одну остановку — у дома, напоминающего скорее сторожку: три или четыре комнатенки, замызганные окна и интерьер с дешевыми ситцевыми занавесками. Двор весь как есть зарос мощными дудками сорняков. Зевом зияла гаражная дверь, обнажая скопище ржавых железяк и неровную поленницу. Машины здесь не было: по условиям досрочного освобождения садиться за руль Мейсону Дубусу не разрешалось.

Луис остался ждать снаружи — вероятно, из-за того, что находиться в обществе Дубуса считал для себя непереносимым, поскольку этот субъект был сродни тем, что в свое время измывались над Энджелом (иногда Луис от души сокрушался, что нет у него возможности разделаться со всеми, кто оставил раны на душе его нежно любимого друга). Так что Луис остался стоять, опершись на машину. В молчании он нехорошо поглядывал на приоткрывшуюся дверь, где поверх цепочки проглянуло желтоватое лицо старика со слезящимися глазами. Единственно различимая рука его безудержно тряслась.

— Слушаю, — сказал он на удивление твердым, густым голосом.

— Мистер Дубус, я Чарли Паркер. Вам, полагаю, звонили и сообщили, что я могу подъехать для разговора.

— Может, и звонили, — сузил он глаза. — А это, как ее, документ какой-нибудь у вас есть? Ну там права, еще что-нибудь?

Я предъявил удостоверение частного детектива, которое он взял и долго разглядывал вблизи, скрупулезно изучив каждую буковку, прежде чем вернуть. Затем мне через плечо он посмотрел туда, где стоял Луис.

— А это там кто?

— Так, друг.

— Простудится он у вас там. Пусть зайдет, если хочет.

— Да нет, он лучше там подождет.

— Ну дело ваше. Не говорите потом, что я не приглашал.

Дверь на секунду закрылась — хозяин возился с цепочкой, — а когда открылась полностью, я смог впервые толком разглядеть Дубуса. Он был сгорблен возрастом, недугами и годами тюрьмы, но тем не менее в нем по-прежнему угадывался тот рослый, сильный мужчина, каким он когда-то являлся. Одежда на нем чистая, выглаженная: темные брюки, рубашка в синюю полоску и даже розовый, умело завязанный галстук. Пахло от Мейсона старомодным одеколоном с оттенком сандала и ладана. Интерьер дома полностью опровергал неказистый образ убогой лачуги. Половицы здесь мягко сияли, пахло полиролью и освежителем. В прихожей на полочке стояли книги в мягких обложках, а рядом с ними — дисковый телефон чуть ли не послевоенных времен. Над полкой к стене пришпилена «Диссерата» — что-то вроде пошагового пособия для тех, кто вынужден превозмогать трудности современной жизни. Остальные стены украшали репродукции картин в дешевеньких рамках — одни современные, другие под классику (мне в основном незнакомые), — все подобраны с несомненным вкусом.

Вслед за Дубусом я прошел в гостиную. Здесь тоже царили чистота и опрятность, хотя пошарпанная, в царапинах мебель была явно из комиссионки. По маленькому телевизору на полированном столике шло комедийное шоу. На стенках здесь тоже висели репродукции, но имелась и пара оригиналов, пейзажи. Один из них показался мне знакомым. Я подошел взглянуть. На нем сплошь тянулся лес — зеленая лента деревьев на фоне огненного заката, — но одно из деревьев было заметно выше остальных, а на его верхушке проглядывал крест. Справа внизу стояла подпись Дэниела Клэя. Галаад.

— Это он мне подарил, — пояснил Мейсон.

Он держался от меня через комнату — видимо, застарелая тюремная привычка, когда каждый из сокамерников отводит другому пусть и мелкую, но территорию, вторгаться в которую без спроса нельзя, иначе может случиться всякое.

— Интересно, за что?

— За мой с ним разговор о Галааде. Может, присядем? А то уставать я стал. Без лекарств вот не могу. — Он указал на флакончики с таблетками, стоящие на полке камина, в котором среди снопиков искр потрескивали три больших полена. — А меня от них в сон клонит.

Я сел напротив него на диванчик.

— Если хотите кофе, я сделаю, — сказал он.

— Да нет, спасибо.

— Ну ладно. — Постукивая пальцами по подлокотнику кресла, Дубус украдкой поглядывал на телевизор: видимо, я отвлекал его от вечернего просмотра. Наконец смирившись с тем, что в покое его не оставят, он нажал на пульте кнопку, и экран погас.

— Так что именно вы хотели бы узнать? — спросил он. — А то ко мне сюда, знаете, наезжают то студенты, то доктора. Так что спросить меня о том, на что я не отвечал уже сотни раз, у вас вряд ли получится.

— Мне бы хотелось знать, о чем вы беседовали с Дэниелом Клэем.

— О Галааде беседовали, — ответил Дубус. — Только про него я и говорю. В свое время провели со мной уйму тестов, показывали всякие там картинки, но теперь донимать вроде как перестали. Решили, наверное, что выведали обо мне все полезное.

— Вы считаете, в самом деле?

У Мейсона со звучным бульканьем дернулся кадык. Какое-то время старик на меня смотрел, после чего, очевидно, пришел к решению.

— Я бы так не сказал, — ответил он. — Они спрашивали, я отвечал, от сих до сих, не больше. Не думайте, что вам удастся выспросить что-то такое, чего не удалось им.

— А в чем был у Клэя интерес к Галааду? — спросил я, памятуя о том, что необходимо удерживать внимание Дубуса. Он хоть и сонный и таблеток наглотался, но все же еще начеку.

— Он хотел знать, как там все обстояло. Я рассказал ему, ничего не скрыл. Мне и утаивать нечего. И за наши общие деяния мне не стыдно. Это все было, — он скорчил неприязненную мину, — превратно понято, неверно истолковано. Выставлено инакой стороной, совсем не той, какой надо.

«Наших общих деяний». Неплохо сказано. Как будто речь шла о чем-то обоюдном, с взаимного согласия детей и взрослых, и таком же естественном, как рыбалка или сбор грибов с ягодами.

— Так ведь дети гибли, мистер Дубус.

Он кивнул:

— Это да, это точно. Худо. Такого не должно было произойти. Хотя речь шла лишь о младенцах, а времена у нас тогда были тяжелые. Можно сказать, легко отошли, блаженненькие.

— Один из тех младенцев, как я понимаю, был заколот вязальной спицей. Как-то не очень вяжется с понятием блаженства, вам не кажется?

— Вы меня судите, сэр?

Он злобно на меня покосился, дрожью рук выдавая растущий гнев, который безуспешно пытался унять.

— Да кто я такой, чтобы судить.

— Вот это верно. Потому мы с доктором Клэем и поладили: он меня не судил.

Дэниел Клэй когда-нибудь заговаривал с вами о своих подопечных детях?

— Нет. — В чертах старика шелохнулось что-то неприятное. — Хотя я пробовал. Но он не повелся. — Мейсон хихикнул.

— Сколько раз он сюда приезжал?

— Два или три, насколько мне помнится. И в тюрьму ко мне тоже приезжал, но только разок.

— У вас все было сугубо по-деловому? В смысле, вопрос-ответ, не более?

— Точно так.

— И все же он подарил вам одну из своих картин. А я слышал, он на этот счет был очень разборчив: кому дарить, а кому нет.

Дубус заерзал в своем кресле. Опять дернулся поплавком кадык, а мне невольно вспомнилось, как всасывал воздух в зубное дупло Энди Келлог. И то, и другое в равной степени указывало на стресс.

— Значит, так я ему приглянулся. А еще он, пожалуй, не рассматривал меня как эдакое чудовище. В отличие от вашего друга или даже вас самих, когда я только открыл дверь. Свое отношение вы пытались скрыть за вежливостью и хорошими манерами, но я-то знал, о чем вы думаете. И вот вы вошли и видите: на стенах у меня картины, все чисто, опрятно. И я не барахтаюсь в собственном помете, не воняю помойкой и не одет в грязную рванину. Думаете, я б не хотел изменить внешний облик своего жилища, кое-что подкрасить, залатать, починить? Очень хотел бы. Но не могу. Влачусь здесь как умею, но никто не поможет такому, как я, содержать дом в исправном состоянии. За то, в чем меня обвинили, я заплатил сполна, заплатил годами своей жизни, а они хотят, чтобы я делал это до конца своих дней. Но я не доставлю им удовольствия видеть меня втоптанным в грязь. Если вам нужны чудовища, ищите их где-нибудь в другом месте.

— А вот Дэниел Клэй, по-вашему, был чудовищем?

Вопрос поверг Мейсона в некую потрясенную тишину, после чего я вторично заметил, как за обветшавшим фасадом гадким пауком в тенетах захлопотал пакостный извращенный разум — тот, что позволял Дубусу проделывать то, что он проделывал, да еще и изыскивать себе в этом оправдание. Быть может, именно это видели дети Галаада, когда он пауком набрасывался на них из тенет, зажимая им рты, чтобы заглушить крики.

— Вы его подозреваете, как и все остальные, — определил Мейсон. — Хотите, чтобы я рассказал, правдивы ли эти подозрения, потому что если б у нас с ним была какая-то общая тайна, схожесть вкусов, то, может, я бы каким-то образом о том прознал или же он сам мне что-нибудь открыл. Что ж, если вы так думаете, мистер Паркер, то вы глупец, глупец непроходимый, и когда-нибудь через эту свою непроходимую глупость умрете. На разговоры с глупыми людьми у меня нет времени. Почему бы вам сию же минуту не убраться отсюда восвояси? Дорога вон она, и я даже знаю, куда вы по ней отправитесь. Может, в Галааде вы сыщете ответ. Как раз там ответы на свои вопросы нашел Дэниел Клэй. Да, разумеется, там он нашел, что искал, только оттуда уже не воротился. Так что хорошенько смотрите под ноги, а то, не ровен час, и вы обратно не вернетесь. Он входит в душу, заповедный Галаад.

Дубус, этот хранитель правды о Галааде, теперь неприкрыто улыбался.

— Мистер Дубус, вы никогда не встречались с неким Джимом Пулом?

Мейсон изобразил углубленную задумчивость.

— Знаете, похоже, да. Такой же был глупец, как вы.

— Он исчез.

— Затерялся. Галаад поглотил его.

— Вы так думаете?

— Я это знаю. Неважно, где он находится, живой он или мертвый, он узник Галаада. Стоит в него ступить, и все, ты потерян. — Взгляд старика ушел куда-то вглубь, глаза округлились и перестали моргать. — Говорят, что мы привнесли в то место зло, но оно там уже было, — сказал он даже с некоторым удивлением. — Я почувствовал это, едва ступив туда ногой. Старик Ламли выбрал для города-обители скверное место. Земля там была отравлена, и мы вместе с ней. Когда мы оттуда ушли, лес или что-то под ним прибрало его обратно к себе. — Он издал нездоровый смешок. — Слишком много времени в уединении. Слишком много приходится размышлять.

— Что такое Проект, мистер Дубус?

Смех затих.

— Проект. Хобби. Игра. Все это означает одно и то же.

— Глумление над детьми?

Дубус покачал головой:

— Можете называть это так, но это от вашего непонимания. Оно красиво. Вот что я пытаюсь втолковать тем, кто сюда приходит, но они не слушают. Не хотят знать.

— А Дэниел Клэй слушал?

— Он был иным. Он понимал.

— Понимал как?

Мейсон не ответил.

— Вы знаете, где находится Дэниел Клэй? — спросил я.

— Кто знает, куда уходят мертвецы? — задал вопрос Дубус, подавшись в кресле. — Поезжайте на север, может, выясните. А мне пора, я ток-шоу не хочу пропустить.

Он снова нажал кнопку пульта, сразу добавив громкости, и телевизор оловянно заквохтал. На меня Дубус больше не смотрел. Я вышел из его лачуги.

Когда мы отъезжали, я увидел, как занавески на окне у Дубуса зашевелились. Он поднял на прощание руку, а мне стало ясно, что в своем чистом, опрятном жилище он сейчас надо мной смеется.

В последующие дни полиция пыталась собрать воедино цепочку событий, увязать труп с трупом, контакт с убийством. В последние часы своей жизни Дубус сделал два звонка на один и тот же номер. После смерти рядом с телом Дубуса нашли сотовый телефон. Старик прятал его под непрочно держащейся доской у кровати, а чтобы обмануть своих проверяльщиков — как бы те чего не заметили, — ставил на это место полузаполненный ночной горшок, который одной своей вонью в момент отпугивал любого чистоплюя-надзирателя, не желающего, разумеется, туда соваться, хотя человек понаблюдательней обратил бы внимание, что в безукоризненно прибранном доме это единственное место, где аккуратизм Дубуса давал сбой. Телефон был куплен за наличность с месяц назад в крупном универмаге. Полиция сделала вывод, что Дубус таким образом уже не впервые обходил налагаемые на него ограничения по телефонным разговорам.

Предпоследний в своей жизни звонок Дубус сделал через минуту-другую после нашего отъезда, вслед за чем, судя по всему, положил мобильник обратно в тайник и вернулся досматривать свои излюбленные телешоу. «Тик-так, тик-так» — делали обратный отсчет секунды вплоть до того момента, как Мейсон Дубус оставил наконец эту землю и отправился в качестве подсудимого на суд самой высшей инстанции, уготованный в итоге каждому из смертных.

Но это было еще впереди. А пока густо синел вечер, а вскоре и совсем стемнело. Луны не наблюдалось. Мы ехали, лишь изредка перекидываясь репликами. Радио в машине негромко пело о лебединой верности и соколах в вышине; а мне в это время думалось о людях с птичьими головами.

В нужное время мы прибудем в Джекмен, и заповедный Галаад войдет нам в души.

Часть пятая

А вот орудье моей священной мести.

Джон Форд. Разбитое сердце[2]

Глава 30

Часто можно слышать, что существуют два Мэна. Один — это Мэн летнего туризма, Мэн сэндвичей с лобстером и мороженого, ресторанов и яхт-клубов; ухоженный Мэн, что аккуратной полосой тянется вдоль побережья на север вплоть до Бар-Харбора, кичась высоко поставленной планкой надежд и соответствующих им цен на недвижимость — но все это за вычетом городков, которые оказались не столь симпатичны или везучи для привлечения туристических долларов. Это если не говорить об их еще менее удачливых собратьях, где традиционные промыслы уже пережили свой закат и угасание, сделав эти городки изгоями на бушующем вокруг празднике жизни. Их обитателей остальной Мэн саркастично именует не иначе как «захолустниками», а в более скудные дни так и вовсе открещивается от них, как от жителей «северного Массачусетса».

Но есть и еще один Мэн, совершенно не похожий на вышеупомянутые. Это Мэн не океана, но преимущественно лесных массивов, над которыми главенствует «Округ», или Арустук, испокон считающийся обособленной территорией если не в силу каких-то иных причин, то уже из-за своих размеров. Удаленный от моря северный край, сельский и консервативный по укладу, и сердце его составляют Великие Северные леса.

Хотя и они с каких-то пор начали меняться. Крупные компании-производители бумаги, некогда хребет местной индустрии, постепенно ослабили хозяйскую хватку, сделав вывод, что выгоднее делать бизнес на своем праве собственности на землю, чем на выращивании и вырубке деревьев. «Плам Крик», крупнейшая бумагоделательная компания в стране, хозяйка около ста тридцати тысяч гектаров вокруг озера Мусхед, отдала тысячи этих самых гектаров под коммерческую застройку: дома, кемпинги, трейлерные городки, а также технопарк. Юг Мэна поглядывал на это косо: еще бы, коверкалось самое крупное зеркало природной красоты штата; для выходцев же из «другого» Мэна это прежде всего означало новые рабочие места, деньги и приток живительных соков в финансово чахнущие районы.

Реальность состояла в том, что лесные кроны скрывали собой самый быстрорастущий уровень бедности по всей стране. Здесь увядали небольшие городки, закрывались школы, а самая талантливая, перспективная молодежь снималась с мест и перебиралась в Провиденс и Камберленд, Бостон и Нью-Йорк. С закрытием лесопереработки высокооплачиваемые профессии сменились какими-то грошовыми приработками. Падали налоговые поступления, росли преступность, домашнее насилие, пьянство и наркомания. Лонг-Понд, некогда населенный пункт крупнее Джекмена, с закрытием своей лесопильни теперь едва дышал. В округе Вашингтон, фактически на виду у курортников Бар-Харбора, каждый пятый человек прозябал в унизительной бедности.

В округе Сомерсет, где располагался Джекмен, бедным считался каждый шестой, и неиссякаемый людской поток тек в молодежные и семейные центры Скоухегана, рассчитывая получить там бесплатные еду и одежду. В некоторых районах очередь на получение социального жилья для малоимущих растянулась на годы, в то время как уровень субсидирования социальных программ, особенно в сельской местности, год от года снижался.

И тем не менее с некоторых пор Джекмен странным образом обрел второе дыхание, отчасти из-за событий одиннадцатого сентября. В девяностые население городка неуклонно сокращалось, настолько, что здесь пустовала добрая половина всего жилого фонда. Городская лесопильня по-прежнему работала, а вот структура туризма изменилась: гости с юга наезжали теперь в трейлерах или снимали домики в автономных кемпингах, где сами готовили себе еду, так что приток денег в город стал незначителен. Но вот под самолетами пали башни-близнецы, и Джекмен неожиданно для себя оказался на переднем крае борьбы за охрану национальных границ. Таможня и погранслужба Соединенных Штатов удвоили свои ряды, резко пошли в рост цены на жилье, и Джекмен наряду со всем прочим вдруг оказался в положении куда более выигрышном, чем когда-либо прежде. Надо сказать, что даже по меркам Мэна этот городок находился несколько на отшибе. Ближайшее здание суда располагалось сотней километров южнее, в Скоухегане, а копы приезжали в Джекмен из Бингема, покрывая расстояние в шестьдесят с лишним километров. Так что место это было в каком-то смысле беззаконное.

Впереди на выезде из Солона открывался вид на реку Кеннебек. У дороги стоял большой рекламный щит с надписью: «Добро пожаловать в долину Мусривер. Если вы не останавливаетесь, то улыбнитесь, проезжая».

— Не вижу улыбки, — заметил я, поглядев на Луиса.

— Это потому что мы ее не проезжаем, к чертовой матери, а останавливаемся.

Звучало как минимум двояко.

В Джекмен мы тем вечером не поехали, а свернули с дороги, немного не доезжая. Здесь на холме ютилась небольшая гостиница с номерами экономкласса, крохотным баром возле ресепшена и рестораном с длинными скамьями, специально для трапез охотников, благодаря которым она, собственно, зимой и существовала. Энджел здесь уже зарегистрировался, хотя видно его нигде не было. Я прошел к себе в номер — неброско обставленный, с кухонным закутком в углу. Пол был с подогревом. В номере стояла духота, и я отключил тепло, проигнорировав предупреждение, что для прогрева комнаты требуется целых полсуток, после чего возвратился в главный корпус.

Энджел сидел у стойки, на которой стояло его пиво и лежала газета. Мне он даже не кивнул, хотя и увидел, что я вхожу. Слева от него сидели двое. Один из них поглядывал на Энджела и что-то нашептывал своему приятелю. При этом оба сально смеялись, и что-то в их перешептывании намекало, что это длится уже не пять минут. Я подошел ближе. Главный шептун на вид был мосласт и явно хотел, чтобы все об этом знали. Зеленая майка, заправленная в оранжевые болоньевые штаны с лямками, сидела на нем в обтяжку; голова стрижена почти под «ноль», а на лоб стрелой опускался треугольный мысок. Его приятель был помельче и покруглей, а чтобы скрыть брюшко, майку носил свободную, на несколько размеров больше. Борода-мочалка смотрелась неудачной попыткой скрыть покатость подбородка. Все в нем говорило о неловкой попытке подладиться, об осознании своих недостатков и мучительной тяге их пригладить, замаскировать. Он скалился улыбкой, но глаза его затравленно метались между Энджелом и дружком-гаером; в удовольствии от насмехательства над посторонним сквозило облегчение, что на этот раз мишенью для насмешек избран не он сам; облегчением, впрочем, основанным на знании, что в любую секунду его друг-насмешник может с такой же легкостью переключиться на него, что у них наверняка уже бывало и не раз.

Мосластый заводила ткнул пальцем Энджелу в газету.

— Ты в порядке, голубь? — спросил он.

— Да, все хорошо, — рассеянно отвечал Энджел.

— Еще бы! — Заводила пальцами и языком скроил непристойный жест. — С таким, да не хорошо.

Он заржал. К нему мелким подвывалой присоединился пузатенький бородач. Энджел терпеливо смотрел в газету.

— Эй, да ты перестань брать в голову, — весело громыхнул заводила. — Мы ж так, дурачимся, только и всего.

— Я это вижу, — сказал Энджел. — По тебе видно, что ты дурашка хоть куда.

Ожегшись о двусмысленный сарказм, фигляр вмиг посмурнел.

— Не понял, — озлился он. — Это ты о ком? Проблемы, что ли?

Энджел отхлебнул пива и со вздохом сложил газету. Задетый за живое запевала уже надвигался с одной стороны, а подпевала — дуэтом с другой. Энджел, раскрылив руки, легонько постукал агрессоров по воинственным грудям. Бармен за стойкой из осторожности старался не вмешиваться, но было видно, что он следит за происходящим в зеркало над кассовым аппаратом. Парень молод, но подобные сцены лицезрел явно не впервой. Оружие, выпивка и запах звериной крови — доподлинно гремучая смесь для тех, кто не отягощен особым интеллектом.

— А ну на хер руки с меня, — скомандовал заводила. — Я тебе ясно сказал: у тебя теперь проблема, потому что таким, как ты, я не спускаю. Понял, ты, чудо в перьях?

Энджел как будто раздумывал над вопросом.

— Нет, ну надо же, — вслух посетовал он, — вот так взять и с больной спиной застрять где-то у черта на рогах, да еще меж двумя долдонами с ружьями, да еще до конца неизвестно, верен ли тебе твой близкий человек.

— Чего? — в секундной сумятице переспросил заводила.

Энджел сымитировал его мимику, после чего посветлел лицом.

— А, ты вон о чем, — как бы опомнился он. — Есть ли у меня к тебе проблема? — Он снисходительно отмахнулся. — Да нет у меня к тебе никаких проблем. — А вот у моего друга, если ты обернешься, боюсь, может оказаться к тебе проблемка. Нехилая.

Заводила обернулся. Бородатый пузанок уже посторонился, уступая Луису место у стойки.

— Как дела? — бросил Луис. Войдя в бар следом за мной, обстановку он оценил с ходу, как и я. Я теперь стоял с ним бок о бок, но было ясно, что гвоздь программы у нас сейчас именно он.

Заводила с подпевалой тревожно взвесили шансы и поняли, что они не в их пользу: по крайней мере одному из них грозит сокрушительная кара. Альфа-самец, сделав в уме подсчет, явной потере башки предпочел небольшую потерю достоинства.

— Да ничё, — отозвался он.

— Ну что, тогда все счастливы, — сказал Луис.

— Ну да, наверное.

— Сейчас, пожалуй, ужин начнут подавать.

— Ага, похоже на то.

— Ну так топай себе. А то небось жрачка стынет.

— Угу.

При попытке проскользнуть мимо Луиса альфа-самец натолкнулся на своего оцепеневшего друга, по случайности чуть не сбив его с ног. Лицо у горе-остряка от посрамления было пунцовым. Мелкий друг еще раз взглянул на Луиса кругло, как смотрят дети, и засеменил вслед за своим бритым собратом.

— Хорошее местечко ты себе подобрал, — похвалил я Энджела. — С тестостероном, пожалуй, небольшой перебор, и белый танец только по записи, а так ничего.

— Вы, блин, что, за смертью таскались? — упрекнул в ответ Энджел. — Тут с наступлением ночи вся жизнь обрывается, а темнеет так, будто кто выключателем щелкнул. Телика, и того в номере нет.

Мы заказали сэндвичи и жаркое, к трапезе охотников за перегородкой решив не присоединяться, и перебрались за столик невдалеке от стойки.

— Ну как, выяснил что-нибудь? — спросил я у Энджела.

— Выяснил лишь, что никто о Галааде заговаривать не любит, вот и все. Разговорил только двух старушек, что присматривают за кладбищем. По их словам, то, что осталось от Галаада, теперь на частной земле. Ее лет пятнадцать назад вместе с двадцатью гектарами леса прикупил некто Казвелл. Живет он там же, по соседству. Всегда там обитал. Парень необщительный. Не ротарианец. Я туда съездил: знак «въезд запрещен», запертые ворота, и все. По всей видимости, он не жалует ни охотников, ни встречных-поперечных, ни коммивояжеров.

— А Меррик там уже побывал?

— Если и да, то никому не докладывался и никто его не видел.

— А может, Казвелл видел.

— Выяснить есть только один способ.

— Ну да.

Я оглядел охотничью трапезную и вычислил тех двоих, что довязывались к Энджелу. Они сидели в углу, всех вокруг себя игнорируя. У мосластого лицо все еще пылало. Ружей и амуниции здесь пруд пруди, и царила атмосфера ухарского удальства. Ситуация не из самых радужных.

— А что это у тебя за друзья по бару? — поинтересовался я.

— Эти? — кивнул Луис. — Фил со Стивом. Из Хобокена.

— Надо бы их, наверное, выпроводить по-тихому.

— Было б здорово, — одобрил Энджел.

— А как ты, интересно, по именам их узнал?

Энджел сунул руки в карманы куртки, обратно на свет произведя два бумажника.

— Старые привычки.

Охотничья гостиница располагалась вокруг небольшой лощины: ресепшн и бар наверху у дороги, а номера и домики внизу у холма. Выяснить, где живут те гомофобы, не составляло труда: ключ от комнаты каждого постояльца заставляли носить на массивном брелоке в виде чурочки. Ключ обидчиков Энджела лежал перед ними на столике: они остановились в домике номер четырнадцать.

Из-за столика они ушли минут через пятнадцать, после того как насиделись. Энджела с Луисом к этому времени уже не было. Уходя, приятели-обидчики на меня не взглянули, хотя видно было, что оба по-прежнему кипят от злости. За едой и после они убрали семь пинт пива, так что спустя какое-то время в этих молодцах гарантированно взыграет желание взять реванш за происшествие в баре.

С наступлением темноты температура резко упала. Там, где потемнее, изморозь с утра так и не растаяла. Те двое поспешно спустились к себе в домик: мосластый — впереди, маленький бородач — сзади. Войдя, они обнаружили, что ружья у них разобраны на части, аккуратно разложенные по всему полу. Рядом стояли их рюкзаки, упакованные и застегнутые, все чин чином.

Слева в комнатке стоял Луис. Энджел сидел за столом возле плиты. Фил и Стив из Хобокена выпученно смотрели на гостей. Мосластый и агрессивный Фил хотел было что-то произнести, но, заметив в руках обоих гостей пистолеты, так же молча прикрыл рот.

— А вы в курсе, что кабинки под номером тринадцать нет? — спросил Энджел.

— Чё? — переспросил Фил.

— Я говорю, домика под номером тринадцать здесь нигде нет. После двенадцатого сразу идет четырнадцатый, так как в тринадцатом жить никому неохота. Но этот домик все равно тринадцатый по счету, так что крути ни крути, а вы в тринадцатом. Отсюда у вас и непруха.

— Почему это у нас непруха? — привычно заерепенился Фил, подогретый спиртными парами из бара. — Я тут вижу только двоих засранцев, которые забрели не в тот домик и повели базар не с теми людьми. Так что это у вас непруха, а не у нас. Вы не знаете даже, с кем вы тут распились.

Рядом неуверенно перетаптывался Стив. По-видимому, ему хватало ума или по крайней мере трезвости сообразить, что раззуживать двоих с пистолетами — затея как минимум зряшная, тем более при отсутствии в руках оружия, во всяком случае такого, какое можно быстро собрать.

Энджел вынул из кармана два бумажника и потряс ими.

— Почему же, знаем, — успокоил он. — И кто вы, и где живете, и чем занимаетесь. Знаем, как у тебя, Стив, выглядит жена, а ты, Фил, с матерью своих детей расстался. Печально, Фил. Детки на фоточке есть, а мамули не видать. А впрочем, х…ло ты достаточно гнусное, так что не ее вина в том, что она тебя бортанула. Вы же о нас, напротив, ничегошеньки не знаете, кроме того, что мы сейчас здесь и обижены на вас за то, что больно уж вы остры на язык. А потому мы предлагаем вот что: вы забираете свое барахло в машину и дуете отсюда в южном направлении. За руль, Фил, лучше посадить твоего товарища: он, похоже, все-таки не так набрался. Когда отъедете километров на полтораста, можете остановиться, подыскать комнату. Ляжете, проспитесь хорошенько. А наутро домой, обратно в Хобокен, и больше мы с вами не встретимся. Хотя черт его знает, бабка всегда надвое говорит. Может, мы захотим вас когда-нибудь повидать. Устроим себе эдакий тур Синатры, по старым местам. Заодно, глядишь, и заскочим поздоровкаться с тобой и со Стивом. Если, конечно, вы не дадите нам более веских поводов туда за вами отправиться.

Фил напоследок все же еще трепыхнулся. Его тупорогость поистине восхитительна.

— У нас друзья в Джерси, — сказал он со значением.

Энджел неподдельно озадачился, а затем ответил так, как мог бы только нью-йоркец.

— Нашли, чем хвастаться, — пожал плечами он. — Подумаешь, Джерси: кого вообще потянет в ту хренову дыру?

— Да он не об этом, — пояснил Луис, — а о том, что у него в Джерси друзья.

— А-а, — закинув голову, понимающе пропел Энджел. — Ну да, конечно. Ребят, мы ж тоже «Клан Сопрано» смотрим. Плохо то, Фил, что если б ты даже не врал — а ты сейчас, я знаю, врешь, — то мы как раз те самые, кому твои друзья из Джерси звонят и идут на поклон. Въезжаешь? И если б шары у тебя были не залиты, то ты бы это заметил. Вот пестики, видишь? А у вас ружьишки, охотничьи. Вы приехали стрелять оленей. А вот мы нет. С «глоками» на оленей не охотятся. С ними на кое-кого другого охотятся, а никак не на олешков.

Плечи у Фила поникли. Он признал поражение.

— Уматываем, — бросил он верному Стиву.

Энджел кинул им бумажники. На глазах у моих друзей охотнички с понурым видом сгребли в машину свое добро и ружейные части (за вычетом бойков, которые Луис повыкидывал в лес). Когда сборы закончились, Стив уселся за руль, а Фил остановился у пассажирской дверцы. Энджел с Луисом стояли, непринужденно опершись на перильце крыльца; лишь пистолеты выдавали, что это не четверка знакомых, мирно судачащих перед расставанием.

— Всего-то за то, что мы с тобой в баре малость пошутили, — печально укорил напоследок Фил.

— Нет, — качнул головой Луис. — Все из-за того, что вы козлы.

Фил сел в машину, и она тронулась с места. Луис подождал, пока истают на автостраде габаритные огни, после чего потрепал по руке Энджела.

— Ну вот, — сказал он. — Слушай, а разве нам из Джерси звонят?

— Что-то не припомню, — пожал плечами Энджел. — Да и на кой он нам вообще, этот Джерси?

Сойдясь во мнении, они с чистой душой пошли баиньки.

Глава 31

Утром мы выехали на север, в Джекмен. Перед джекменской факторией нам пришлось постоять в ожидании, пока от нее сдаст задом фура. Даже в ноябре возле фактории, словно белье на ветру, колыхался ассортимент маек. В стороне возле дороги стоял черно-белый муляж машины с манекеном на водительском сиденье, выдающим себя за полицейского — пожалуй, самого северного в этих широтах. И крайне редкого.

— А у них вообще здесь копы бывают? — поинтересовался Луис.

— Кажется, был один полицейский не то в шестидесятые, не то в семидесятые.

— А что с ним сталось? Зачах от скуки?

— Теперь здесь дежурит констебль, насколько мне известно.

— Наверное, долгие зимние ночи мимо него так и свищут.

— Не только. Было здесь как-то и одно убийство.

— Одно? — переспросил Луис, явно не впечатленный.

— В свое время эта история наделала шуму. Был такой Нельсон Бартли, ему принадлежал отель «Мус риверхаус». И вот этого парня застрелили в голову. Тело нашли запихнутым под выкорчеванное дерево.

— Да? И когда это было?

— В девятнадцатом году. Кажется, в какой-то связи с сухим законом.

— Ты хочешь сказать, с той поры здесь больше вообще ничего не происходило?

— Большинство людей в здешних местах на тот свет перебираться по возможности не спешат, — сказал я. — Как бы дико это для тебя ни звучало.

— Видимо, я просто вращаюсь в других сферах.

— Видимо, да. Тебе, я вижу, сельский уклад не очень по нутру?

— Мне его хватило по гроб жизни, когда я был ребенком. С той поры я по нему не ностальгирую. И за истекшие годы в эту сторону вряд ли что сдвинулось.

Еще возле фактории стоял дощатый двухэтажный сортир. На двери верхней будки было написано «Консерваторы», на нижней — «Либералы».

— О, — указал я Луису. — Твой народ.

— Ошибаешься, не мой. Я либеральный республиканец.

— Так до сих нор и не возьму в толк, что это означает.

— А то, что, по моим убеждениям, люди могут творить все, что им заблагорассудится, лишь бы от меня подальше.

Я-то думал, сюда вкладываются смыслы посложней.

— Нет, это все. А ты думал, я могу выйти и сказать им запросто, что я гей?

— На твоем месте я бы не решился даже сказать им, что ты черный, — вставил с заднего сиденья Энджел.

— Не судите об этом месте по тому вон сортиру, — сказал я. — Это просто аттракцион, повеселить туристов. Такой мелкий городок не то что не преуспел, а и не выжил бы, будь здешний народ сплошь мракобесами или идиотами. Не спешите делать о них такие выводы.

Невероятно, но это их обоих утихомирило.

За факторией налево величаво возносила свои шпили церковь Святого Антония. Построенная в тридцатые из местного гранита, ее громада высилась на фоне бледного чистого неба. Ей было бы самое место где-нибудь в большом городе, в городке же на тысячу душ она смотрелась попросту неуместно. Тем не менее именно от нее Беннет Ламли замахнулся на создание Галаада, рассчитывая, что сиятельный шпиль его храма со временем взметнется еще выше церкви Святого Антония.

Джекмен (или Холден, как его называли изначально) был основан англичанами и ирландцами, а позднее к ним примкнули французы. Место, где сейчас находилась фактория, в прежние времена относилось к району, именуемому Малой Канадой, и оттуда до моста город считался католическим, потому-то Святой Антоний и находился на восточном берегу реки. Стоило путнику пересечь мост, и он оказывался на протестантской территории. Были здесь приходская и епископальная церкви, куда без вражды между собой хаживали и протестанты, и те же католики, по крайней мере так рассказывал мне дед. Не знаю, насколько изменились с тех пор эти места, но мне кажется, старое деление здесь так и осталось, не считая одного-двух домов в ту или иную сторону.

У прорезающей Джекмен железной дороги стояло красное здание вокзала, теперь уже частного. Главный мост города находился в ремонте, и потому объездной путь по временной конструкции вывел нас в местечко Мус-ривер. Справа здесь умещалась скромная приходская церковка, которой до Святого Антония было как команде местной детворы до бостонских «Красных носков».

В конце концов мы выбрались к указателю Холденского кладбища, что на той стороне от рекреационного центра «Уиндфолл» с сонной вереницей пустующих в данный момент синих школьных автобусов. К кладбищу вела посыпанная щебнем грунтовка, такая уступистая и обледенелая, что мы оставили машину возле поворота с шоссе и дальше отправились пешком. Дорога шла мимо замерзшего пруда по одну сторону и болота с бобриными хатками — по другую. Вот на холме слева показались надгробия. Окруженный проволочной изгородью погост был небольшим; через приоткрытую дверцу можно пройти лишь поодиночке. Надгробия здесь датировались аж девятнадцатым веком, когда Джекмен, вероятно, считался всего лишь поселком.

Я оглядел пять ближайших от ворот могильных камней — три больших, два маленьких. На первом значилось: «Гетти Е., жена Джона Ф. Чайлдса» и приводились даты рождения и кончины: «11 апреля 1865 — 26 ноября 1891». Рядом два камня поменьше, «Клара М.» и «Вайнал Ф.». Судя по надписи на камне, Клара М. появилась на свет 16 августа 1895 г. и пробыла на этом свете всего месяц с небольшим, до 30 сентября 1895 г. Земной срок Вайнала Ф. оказался и того короче, от рождения 5 сентября 1903 г. до смерти 28 сентября того же года. Четвертый камень обозначал могилу Лиллиан Л., второй жены Джона и, предположительно, матери Клары и Вайнала. Она родилась 11 июля 1873 г. и умерла меньше чем через год после своего сына, 16 мая 1904 г. Последним шло надгробие самого Джона Ф. Чайлдса, родившегося 8 сентября 1860 г. и пережившего двух своих жен и двух детей: из жизни он ушел 18 марта 1935 года. Иных камней поблизости не было; быть может, Джон Ф. стал в своей родовой линии замыкающим. Здесь, на этом крохотном погосте, история его жизни представала во всей своей лаконичности, умещаясь в пяти шероховатых могильных валунах.

Однако плита, которую искали мы, находилась в самом дальнем южном углу кладбища. Имен на ней не было, не было и дат рождения/смерти. Указывалось лишь то, что это «дети Галаада», и трижды была выбита одна и та же надпись:

«Младенец»

«Младенец»

«Младенец» —

и слова упования на милость Господню к их душам. Как некрещеные, младенцы первоначально нашли приют за кладбищенской оградой, но было заметно, что в какой-то момент прошлого забор погоста в этом месте оказался неброско отодвинут, и дети Галаадовы теперь лежали в пределах кладбища. Это многое говорило о людях этого городка, которые тихо, без суеты приняли потерянных младенцев и позволили им упокоиться в кладбищенских пределах.

— А что стало с мужчинами, которые это учинили? — задал вопрос Энджел. В глазах у него стояло неподдельное горе.

— С мужчинами и женщинами, — поправил я. — Женщины, судя по всему, обо всем были в курсе и зачем-то напрямую в этом участвовали. Причина смерти двоих детей неясна, третий же был заколот вязальной спицей. Представляешь, вот так взять и заколоть спицей новорожденного? Так вот, женщины все это скрыли — из страха ли, из стыда или отчего-то еще. Я не думаю, что Дубус особо насчет этого привирал. Никого так и не обвинили. Власти осмотрели трех девочек и подтвердили, что они не так давно рожали, однако увязать те рождения с найденными трупиками детей не удалось. Общине на сходе сказали, что дети отданы в частные руки на попечение. Никаких учетных записей рождения не велось, что уже само по себе было преступление, но такое, которое расследовать никто не изъявил желания. Следователям Дубус сказал, что детишек отослали куда-то в Юту. Дескать, подъехала машина, всех их собрала и скрылась в ночи. На том и остановились, и лишь годы спустя он отказался от своих прежних показаний и заявил, что тех младенцев убили матери родивших девочек. Впрочем, примерно через неделю после обнаружения тел община распалась и члены ее разбрелись бог знает куда.

— Чтобы свободно творить все это где-нибудь в другом месте, — вставил Энджел.

Я не ответил. Да и что тут сказать, особенно насчет Энджела, который сам в свое время был жертвой такого же насилия: родной отец сдавал его на потребу гадам, получающим удовольствие от ребячьего тела. Потому Энджел теперь здесь, на этом холодном погосте удаленного северного городка. Потому они здесь оба, эти охотники на охотников. Для них это уже не вопрос денег или даже собственных убеждений. Когда-то они этим, может, и руководствовались, но лишь до поры. И сейчас они находились здесь по той же причине, что и я. Потому что игнорировать то, что происходит и происходило с детьми в недавнем и отдаленном прошлом, отворачиваться и смотреть в другую сторону из-за того, что так проще, значило быть соучастником совершаемых преступлений. Отказываться копать вглубь значило быть в сговоре с насильниками.

— Могила какая ухоженная, — заметил Энджел.

И вправду. Бурьян здесь повыдерган, а трава подстрижена так, чтобы не загораживать мемориальную надпись. Слова на камне, и те для четкости выделены краской.

— Кому вообще есть дело до могилы полувековой давности? — спросил Энджел.

— Может, тому, кто теперь владеет Галаадом, — предположил я. — Надо его расспросить.

На девятом километре по Двести первой автостраде, за речкой Мус и оконечностью городка Сэнди-Бэй стоял знак, указующим перстом направленный на север, в сторону походного маршрута Лысой горы. Здесь я понял, что Галаад уже недалеко. Без предварительной рекогносцировки Энджела найти это место было бы непросто. Мы свернули на безымянную дорогу, помеченную лишь табличкой о частном владении и, как уже говорил Энджел, дополнительным предупреждением с перечнем тех, кому здесь рады менее всего. Примерно в километре дорога упиралась в ворота — запертые, с исчезающим по обе стороны в лесу забором.

— Галаад вон там, — указал Энджел на север, в чащобу. — Где-то еще с полмили, может, побольше.

— А дом?

— Расстояние такое же, только вверх по дороге. Вон оттуда, если двигаться дальше по той тропе, его будет видно.

Он указал на взрытую колеями грунтовку, идущую вдоль забора на юго-востоке.

Машину я поставил у обочины. Мы перелезли через ворота и сразу же углубились в лес.

Через пятнадцать-двадцать минут перед нами открылась поляна.

Большинство лачуг здесь все еще сохранилось. В месте, где основным строительным материалом было дерево, Ламли для ряда домов решил использовать камень, настолько он был уверен, что его идеальная община будет жить и процветать. Жилища варьировались в размере от двухкомнатных коттеджей до строений покрупнее, на шесть или более человек. Дома по большей части стояли в запустении, на некоторых явственно виднелись следы поджога — а вот одно жилище, наоборот, до некоторой степени восстановлено: подновленная крыша, четыре зарешеченных окна. Передняя дверь из грубо отесанного дуба была на замке. Судя по всему, даже в лучшие свои дни община вряд ли насчитывала более дюжины семей. Сколько таких мест разбросано по просторам Мэна — брошенных деревень, Богом забытых, пришедших в упадок и омертвелость городков, поселений, основанных на неоправданной вере в харизматичного лидера. Мне подумалось о руинах Санктуарии в Каско-Бэй, о преподобном Фолкнере и его перебитой пастве в Арустуке. Вот и Галаад, видать, одно из звеньев в длинной и унылой череде устремлений, ничем не увенчавшихся из-за порочной низменности людей и их пагубных инстинктов.

А надо всем этим слепо красовался громадный шпиль храма Спасителя — горделивый замах Ламли на церковь Святого Антония. Стены были возведены, и шилом торчал шпиц колокольни, но крыша так и не была настелена, и никто никогда не возносил в этих стенах молитвы. Вообще это было не столько воздаяние Богу, сколько памятник тщеславию одного человека. И вот теперь лес постепенно прибирал это капище к себе. Стены густо обтягивал плющ, так что казалось, будто сама природа потрудилась, воздвигнув себе храм из листвы и побегов, с травой и кустьями вместо пола, а на аналой водрузив дерево — настолько в алтарной части разросся бурый орешник, голые свои ветви раскинув, как костистые руки исступленного проповедника, в молитвенном экстазе своем раздетого от плоти хладным ветром, иссушенного до серости солнцем и дождями.

Все в Галааде говорило об утрате, порче и загнивании. Не будь я даже наслышан о совершенных здесь злодеяниях, страдавших детях и младенцах, что были умерщвлены, я бы и то ушел отсюда с тяжелым чувством некоей замаранности. Да, недостроенная церковь смотрелась вполне величаво, даже надменно, но надменность эта лишена красоты, и даже природа здесь, казалось, осквернялась самим соприкосновением с этим местом. Дубус был прав. Место под свою общину Ламли выбрал откровенно проклятое.

Энджел хотел было подступиться к церкви, но я остановил его за руку.

— Ты чего? — удивился он.

— Не касайся здесь ни одного листика, — сказал я.

— Почему?

— Они отравлены. Сплошь.

Это и впрямь так. Впечатление такое, будто всякая вредная трава, всякий ядовитый цветок нашли себе здесь приют или же обрели такую странную кучность, какой я так далеко на севере прежде не встречал. Вот широколистная кальмия с шелушащейся ржавой корой, розоватые цветки которой в красных крапинах, напоминающих кровь раздавленных жуков, льнут своими тычинками к рукам, как это делают хищные насекомые и прочая мелкая пакость, которая в это время года отсутствует. Вот белый ядовитый вех, еще не отцветший, от которого становится опасным молоко, если этих цветков нажевалась корова. Рядом с болотцем, края которого прихвачены ледком, подманивает к себе пятнистая цикута с зубчатыми листиками и со стеблями в прожилках, ядовитая насквозь. А вот дурман-трава, место которой скорее в поле, а еще чистотел и крапива (куда без нее). Плющ, и тот здесь ядовит. Птиц не слышно, наверное, даже летом. Место всегда такое: зловеще безмолвное, бесприютное.

Снизу мы смотрели на массивный шпиль, выпирающий даже над высокими деревьями по соседству. С темной угрюмостью таращились на лес альковные окна, а пустующая ниша, предназначенная для колокола, почти полностью затянута все тем же плющом. Дверей, как и оконных стекол, у храма не было — лишь немые прямоугольные проемы внизу у колокольни и в боку самой церкви. Сама попытка проникнуть внутрь чревата порезами и ожогами от буйно разросшихся в проходах кустьев. Кстати, вблизи я заметил, что кто-то здесь некогда расчищал проход — судя по тому, насколько толще и выше вздымалась поросль но бокам. К западу от церкви обнаружились остатки проложенной сквозь чащобу просеки, траектория которой читалась по отсутствию высоких деревьев. Видимо, по ней через лес доставлялись строительные материалы; правда, спустя полвека от нее осталась лишь плененная кустарником заглохшая тропа.

Мы подошли к уцелевшему дому. Я кивнул Энджелу, и он занялся замком.

— Давненько его не трогали, — заметил он, брызгая в дырочки из припасенной масленки. Через несколько минут послышался щелчок. Энджел налег плечом на дверь, и та со скрипом отворилась.

Было здесь две комнаты, обе пустые. Пол бетонный, явно не первичный в этом строении. Солнце, так долго пытавшееся пробиться сквозь замызганное стекло, тут же воспользовалось возможностью окатить затаившийся интерьер светом, но освещать здесь было нечего и смотреть, в общем-то, не на что. Луис легонько постучал по одному из окон фалангой пальца.

— Оргстекло, — сказал он и провел пальцем к углу рамы.

Судя по выщербинкам в цементе, кто-то, по-видимому, в свое время пытался эту раму выставить. Попытка не удалась, но свидетельство того осталось.

Подавшись к стеклу лицом, Луис вдумчиво вгляделся, а затем опустился на колени, цепкими глазами пытаясь высмотреть что-то им замеченное.

— Гляньте-ка, — позвал он.

Снизу на стекле виднелись какие-то отметинки. Я вытянул голову в попытке вглядеться, но зоркий Энджел меня опередил.

— Эл Эм, — произнес он инициалы.

— Люси Меррик, — расшифровал я.

Иначе быть не могло. Иных меток здесь не было ни на окнах, ни на стенах. Если бы буквы были оставлены охочим до приключений ребенком, то здесь наверняка виднелись бы и другие инициалы и надписи. Но Галаад был не тем местом, куда хаживали в одиночку и по своей охоте.

И тут я понял: именно сюда таскали Энди Келлога, а позднее дочку Меррика. Келлог возвратился отсюда хоть ущербным, но живым. А вот Люси Меррик так и не вернулась. В воздухе я тут же почуял неживую затхлость, навеянную тем, что я в глубине души знал и что происходило в этих самых комнатах.

— Но почему здесь? — тихо спросил Луис. — Зачем они возили их сюда?

— Затем, что здесь это делалось не раз и не два, — ответил Энджел.

Он бережно коснулся пальцем отпечатков Люси и обвел их словно в знак памяти. Примерно то же, помнится, проделал у себя на чердаке я, считывая начертанное на пыли послание.

— Так им было кайфовей от того, что они здесь раньше уже кого-то пользовали. Вроде традиции.

Эти слова звучали в тон рассуждениям доктора Кристиана о «кластерах». Уж не это ли крылось за очарованностью Клэя Галаадом? Он что, хотел этим воссоздать события полувековой давности или содействовал в этом другим? Хотя кто знает, может, не было в этом с его стороны ни похоти, ни развратного сладострастия. И винить его ни в чем, что здесь происходило, нельзя — ну разве что за профессиональное любопытство к этому укромному месту в чащобе, что бередило ему память и воплотилось в картинах, которые Меррик негодующе исполосовал на стене у Джоэла Хармона, а Дубус гордо вывесил на стене у себя. Хотя в это мне верилось все меньше. Если кто-то стремился воссоздать здесь атмосферу прежних злодеяний, то тогда им нужен был их зачинщик и подстрекатель Мейсон Дубус. Я был уверен, что мы ступаем дорожкой, протоптанной Клэем, его следами, оставленными по пути на север. Одно из своих драгоценных полотен он преподнес Дубусу. Похоже, это был не просто акт благодарности — скорее жест уважения, если не сказать душевной расположенности.

В поисках еще каких-нибудь следов Люси Меррик я прошелся по обеим комнатам, но ничего не обнаружил. Когда-то здесь, вероятно, имелись матрасы, одеяла, даже какое-нибудь чтиво. На стенах были выключатели, хотя лампочек в патронах не оказалось. В верхнем углу второй комнаты — там, где была присверлена какая-то пластина с аккуратной дырочкой снизу, — я заметил еще какие-то следы. Еще одна дыра в стене, крупнее, была заделана. Судя по ее форме, здесь когда-то стояла печь, а рядом — давно замурованный камин. Люси Меррик исчезла в сентябре: здесь наверняка было уже холодно. Если ее держали в этих комнатах, то как же она здесь грелась? Непонятно. Все не на своих местах. Хотя ясно одно: этими комнатами много лет уже никто не пользовался.

— Они убили ее здесь, да? — проронил Энджел.

Он по-прежнему стоял у окна, пальцами соприкасаясь с неровной надписью на стекле, как будто через это он мог дотянуться до Люси Меррик и утешить ее, а сама она, находясь в неведомо какой дали, узнала, что кто-то отыскал ее отметинки и теперь по ней горюет. Буквы были мелкие, едва заметные. Люси не хотела, чтобы их углядели ее похитители. Быть может, она рассчитывала, что они послужат доказательством, когда ее наконец отпустят? Или она тогда уже опасалась, что воли ей больше не видать, так что пусть хотя бы эти буковки послужат знаком в том случае, если кто-то озаботится прояснить постигшую ее участь?

— Остальных они не убивали, — сказал я. — Потому и носили маски, чтобы, отпуская, не волноваться, что их потом кто-нибудь опознает. А тут переступили какую-то грань или что-то у них пошло не так. Девочка по какой-то причине умерла, и они здесь все подчистили, как будто никого здесь и не было, навесили замок и забыли сюда дорогу.

Энджел медленно отнял от стекла руку.

— Казвелл, тот нынешний хозяин. Он, должно быть, знает, что тут творилось.

— Да, — отозвался я негромко. — Вероятно, он в курсе.

Я повернулся уходить. Впереди меня, выхваченный светом в дверном проеме, остановился Луис. Он хотел что-то сказать, но осекся, заслышав звук, до боли знакомый всем нам: лязг патрона, вогнанного в ствол дробовика.

— А ну-ка, ты, — раздался голос. — Лучше стой не двигайся, а то башку снесу.

Глава 32

Мы с Энджелом притихли в доме, стараясь не двигаться. Луис застыл в дверном проеме, растопырив руки, чтобы тот, снаружи, видел, что в них ничего нет.

— А теперь медленно, — вещал голос, — и наружу. Руки за голову можешь положить. То же самое и ребят в доме касается. Меня-то вы не видите, а я вас вижу хорошо. Говорю сразу: кто-нибудь из вас шевельнется, и эта вот красотулька вмиг проделает дыру в том месте, где секунду назад было лицо. Вы проникли в частные владения. При вас, скорей всего, тоже оружие. Так что ни один судья штата меня не осудит, если я буду вынужден вас убить ввиду угрозы вооруженного нападения.

Луис медленно вышел из проема и остановился с заведенными за голову руками, глядя при этом на лес. Нам с Энджелом не оставалось ничего иного, кроме как последовать его примеру. Я попробовал уяснить источник голоса, но в момент выхода из дома нас сопровождало молчание. И вот из зарослей лионии и вязовника показался человек в зеленом камуфляже — лет за пятьдесят, рослый, но не мускулистый, — вооруженный «браунингом» двенадцатого калибра. Бросались в глаза бледность лица и растрепанные, грязным мочалом, патлы. Похоже, с каких-то пор он страдал острой нехваткой сна: глаза от внутричерепного давления пучились буркалами, а глазницы набрякли и покраснели так, что на них шелушилась кожа. Щеки, подбородок и шея были усеяны язвочками и рубчиками, свежими в тех местах, где при попытке побриться возникли порезы.

— Вы кто? — задал он вопрос.

Винтовку он держал твердо, но голос подрагивал, как будто уверенность ему удавалось проецировать либо физически, либо вокально, но не то и другое сразу.

— Охотники, — ответил я.

— Ух ты, — усмехнулся он едко. — А на что это вы охотитесь, без ружей?

— На людей, — коротко сказал Луис.

Фанера дала очередную трещину; мне представилось, как кожа под одеждой того человека покрывается сетью трещинок, как у фарфоровой куклы, готовой рассыпаться на мелкие обломки.

— Вы Казвелл? — спросил я.

— А кто это спрашивает?

— Меня звать Чарли Паркер. Я частный детектив. А это мои коллеги.

— Ну я Казвелл, да. А это моя земля. И вам здесь делать нечего.

— В каком-то смысле наше дело связано именно с пребыванием здесь.

— Дела у бизнесменов. А бизнесмены в конторах.

— Мы хотели задать вам кое-какие вопросы.

Казвелл приподнял ствол винтовки и пальнул. Пуля пронеслась у нас над головами, тем не менее я втянул голову в плечи. Казвелл вогнал в ствол свежий патрон, и дуло винтовки вновь чутко уставилось на нас немигающим глазом.

— Мне кажется, вы меня не расслышали. Вы не в том положении, чтоб задавать здесь вопросы.

— Не будете говорить с нами — будете разговаривать с полицией. Выбор за вами.

Руки Казвелла судорожно сжимали цевье и приклад.

— Вы, черт возьми, вообще о чем? У меня с полицией проблем нет.

— Это вы подремонтировали постройку? — указал я на стоящий позади нас дом.

— Ну а если и так? Земля-то моя.

Любопытно. Вот так взять и отстроить заново хибару в брошенном поселке.

— Против этого закон не писан.

— Верно, не писан. А вот против того, что здесь творилось, наверняка да.

Говоря это, я рисковал. Казвелл мог поддаться на провокацию и выстрелить — хотя вряд ли; судя по виду, он не из тех. Несмотря на дробовик и камуфляж, была в нем некая мягкотелость, как в каком-нибудь пекаренке Пиллсбери, у которого вместо теселки в руках «браунинг».

— Не возьму в толк, о чем вы, — пробурчал он, но при том отступил на пару шагов.

— О чем? О том, что творилось здесь, в Галааде, — слукавил я. — И о детях, которых здесь убивали.

По лицу Казвелла прошла пантомимная череда эмоций: вначале шок, затем страх и, наконец, медленное осознание того, что я имею в виду отдаленное, а не недавнее прошлое. Ишь какое облегчение на него нашло, чуть ли не слезка навернулась. Но от меня-то не скроешь. Он знает. Знает, что случилось с Люси Меррик.

— Ну да, — не стал спорить Каззвел, — всякое бывало. Вот я и оберегаю это место от всяких там. Мало ли какой народ может сюда забрести.

— А что, — спросил я, — что за народ сюда может забрести?

С ответом Казвелл слегка замешкался. Своей фразой он загнал себя в угол и теперь пробовал из него выбраться.

— Да мало ли какой, — нашелся он.

— Мистер Казвелл, а зачем вы вообще купили эту землю? Странно как-то, с учетом всего того, что здесь имело место.

— А где такой закон, чтоб человеку не покупать собственность? Я всю свою жизнь в этих местах прожил. Участок стоил дешево, как раз из-за своей истории.

— А вас как-то беспокоит его история?

— Ни на дух. Так что…

Я не дал ему закончить:

— Я потому спрашиваю, что вид у вас уж больно какой-то обеспокоенный. Неважный, прямо сказать. Как будто вас что-то гложет или преследует. Я б даже сказал, вы сейчас прямо-таки напуганы.

Попал в яблочко. Правда моих слов читалась уже в реакции Казвелла. Трещины в нем делались все шире, вон уж и винтовка чуть поникла к земле. Я ощущал, как Луис рядом готовится к прыжку.

— Не надо, — шепнул я, на что он машинально расслабился.

Казвелл, сообразив, какое впечатление на нас производит, подобрался, вскинул оружие к плечу и прицелился; рифленая риска прицела на «браунинге» напоминала вздыбленную спину какого-нибудь животного. Луис рядом досадливо цыкнул. Меня, впрочем, Казвелл уже не страшил: я понял, что все это голимое позерство.

— Я вас не боюсь, — сказал я. — Смотрите, не сделайте промах.

— А кого ж вы тогда боитесь? — Казвелл дернул головой, стряхивая с волос капельки влаги. — Давайте-ка идите обратно к машине, и вы, и эти ваши коллеги. И руки из-за головы не убирайте, и чтоб духу вашего больше тут не было. Первый и последний раз предупреждаю.

Он дождался, когда мы тронемся, и начал пятиться обратно в заросли.

— Мистер Казвелл, — окликнул я, приостановившись и обернувшись через плечо, — а вы никогда не слышали о такой Люси Меррик?

Рук из-за головы я при этом не убирал.

— Нет, — отозвался он не сразу, а после некоторой паузы, словно пытался себе внушить: имя это ему действительно неизвестно. — Впервые о такой слышу.

— А о Дэниеле Клэе?

— Давайте-давайте, топайте, — вместо ответа прикрикнул он. — А то я с вами тут заболтался.

— Мы вернемся, мистер Казвелл. Вы же знаете.

Казвелл не ответил. Он продолжал пятиться все глубже и глубже в лес, толком уже и не глядя, уходим мы или нет; по всей видимости, его заботило лишь то, чтобы нас разделяло как можно большее расстояние. Интересно, кому он позвонит из тиши и безопасности своего дома. Хотя какая теперь разница. Мы близки, а Казвелл по какой-то причине разваливается на части. Что может быть желаннее, чем ускорить этот процесс.

В тот день под вечер я разговорился за барной стойкой с парнем, который оказался невольным свидетелем перепалки между Энджелом и теми двумя из Джерси. Звали парня Скип (что ж, ну назвали так назвали), было ему двадцать четыре года, и подавал он на степень магистра по общественному планированию и развитию в университете Южного Мэна.

Отец Скипа был совладельцем этой гостиницы, а сам он работал здесь летом и но возможности в охотничий сезон. Работу Скип после магистратуры планировал найти в округе Сомерсет. В отличие от однокашников уезжать он не собирался, а надеялся, напротив, обустроить эти места и сделать их более удобными для проживания, хотя в силу своей образованности понимал, что ближайшие перспективы у округа не ахти какие.

Скип рассказал мне, что семейство Казвеллов в здешних краях живет уже три или четыре поколения; в родне у них сплошь бедняк на бедняке. В пик сезона Казвелл подрабатывал у туристов проводником, в остальное время подвизался разнорабочим. С годами в проводниках его видели все реже, но подремонтировать иной раз дом по-прежнему звали охотно. Участок Галаада он выкупил без всякой ипотеки. Земля, вопреки словам самого Казвелла, оказалась не такой уж и дешевой, хотя история этого места в самом деле сказалась на его цене. Сумма, которую Отис Казвелл выложил за приобретение, изумила всех — деньги у него никогда не водились; он же при покупке даже не попытался что-либо выгадать по цене или поторговаться с риелтором, который выставил участок на продажу от имени потомков покойного Беннетта Ламли. Стоило сделке состояться, как Казвелл тут же огородил свое приобретение заградительными знаками и канул в глубине территории, как рыба в пруду. Никто к нему туда не совался. А зачем?

В итоге напрашивались два варианта, и в обоих из них Казвелл представал в невыгодном свете. Первое: кто-то снабдил его деньгами для покупки, чтобы интерес истинных владельцев к этой земле оставался в тайне, а сам Казвелл попросту закрывал глаза на то, для чего использовался восстановленный на участке дом. Второе: он был активным участником того, что там происходило. При любом из раскладов он знал достаточно, чтобы его держали на прицеле. Номер Казвелла я разыскал в местном телефоном справочнике и позвонил из своего номера. Трубку взяли со второго гудка.

— Ждали звонка, мистер Казвелл? — спросил я.

— Кто это?

— Так мы уже знакомы. Я Паркер.

Трубку повесили. Я набрал снова. На этот раз ее подняли лишь с четвертого или пятого гудка.

— Чего вам надо? — спросил Казвелл. — Я же вам сказал: я все сказал.

— Мне кажется, вы знаете, что мне нужно, мистер Казвелл. Мне нужно, чтобы вы рассказали о том, что происходило в том пустом доме с окнами из оргстекла и укрепленной дверью. Чтобы вы рассказали мне об Энди Келлоге и Люси Меррик. И тогда, может статься, я смогу вас спасти.

— Спасти? Меня? От чего? Вы о чем?

— Не о чем, а о ком. И не от чего, а от кого. От Фрэнка Меррика.

На том конце возникла пауза.

— Не звоните сюда больше, — сказал наконец Казвелл. — Не знаю я никакого Фрэнка Меррика, а равно и всех тех, кого вы мне упомянули.

— Он идет к вам, Отис. Поверьте. Он хочет знать, что произошло с его дочерью. И в отличие от меня и моих друзей, он с вами цацкаться не станет. Мне кажется, Отис, ваши друзья-покровители вас попросту кинут и оставят с ним один на один. Точнее, вас ему сдадут. Или, как вариант, решат, что вы у них слабое звено, и сделают с вами то, что проделали с Дэниелом Клэем.

— Мы не дел… — Казвелл на полуслове осекся.

— Не делали что, Отис? Не делали ничего с Дэниелом Клэем? Не убивали его? Ну? Да скажите ж вы обо всем открыто, Отис.

— А ну вас на х…! — рявкнул Казвелл. — По всей длине и обратно!

И брякнул трубку. На третий раз ее там уже никто не поднимал. Гудок за гудком. Я представил себе Отиса Казвелла в его лачуге «для белых»; как он затыкает себе уши, а затем, не выдержав, выдергивает из стенки шнур, и гудки в трубке из длинных становятся короткими.

Опустилась ночь. Стычка с Казвеллом знаменовала начало конца. Эмиссары направлялись на северо-восток — в их числе и Меррик, жизнь которого истекала, подобно песку, плавной струей, но не как в каких-нибудь старомодных песочных часах, а из собственной его руки; из притиснутых к ладони пальцев, сквозь которые через вмятинку у мизинца безжалостно ускользают сухие песчинки. Расспросами о Дэниеле Клэе он сам укоротил себе жизненный срок. Песок он принял раскрытой пригоршней, зная, что не сможет удержать его там надолго, и теперь, как кулак ни сжимай, песчинки будут неизбежно сеяться, убывать с удвоенной быстротой. Меррику оставалось лишь надеяться, что отпущенного времени ему хватит на то, чтобы обнаружить место упокоения дочери.

И вот, когда темнота сгустилась, Меррик оказался в гостинице «Олд Мус». Название звучало на манер какого-нибудь старинного постоялого двора, вызывая ассоциацию с деревянными полами, удобными креслами и радушными хозяевами, на свой местный манер привечающими гостей; с гудящим от тяги дровяным камином в холле; с номерами — опрятными, современными и в то же время отражающими слегка кондовый местный колорит; с завтраками с кленовым сиропом, беконом и блинчиками, которые улыбчивые женщины подают на столы с видом на тихие озера и пики, нескончаемые пики хвойных лесов.

В гостинице «Олд Мус», надо сказать, никто не оставался на ночь, по крайней мере в постели. В старину люд здесь по большей части отсыпался после выпитого в задней комнате, хотя делал это исключительно на полу, в таком ступоре от выпитого, что единственным пожеланием комфорта у сих постояльцев было место, где можно рухнуть мертвецки и проваляться ночь в смурном бесчувствии. Нынче же даже это небольшое послабление было под вопросом — из страха, что гостиничная лицензия на спиртное, ежегодные дебаты о продлении которой были лакомой костью для обмусоливания местной прессой и плебсом, могла в итоге быть отозвана, стоило лишь просочиться слуху, что гостиница представляет собой хмельную ночлежку для пьяниц. Впрочем, ассоциация от названия гостиницы ошибочной на все сто процентов все-таки не была.

Полы здесь и в самом деле деревянные.

Меррик сидел в тылу бара, спиной к двери, но со стенным зеркалом перед глазами, позволяющим замечать мгновенно всех входящих, пока те еще не успели засечь его самого. В баре было жарко натоплено. Фрэнк вспотел, даже взмок, но при этом не снимал с себя дубленку — отчасти потому, что так сподручнее держать в кармане пистолет под рукой. А еще потому, что так не видно перебинтованной раны в боку, если та начнет вдруг опять кровоточить сквозь рубашку.

С русскими он разделался под самым Бингемом, где Стрим-роуд отходит от Двести первой магистрали и вдоль речки Остин ветвится в сторону поселка Мэйфилд. Меррик знал, что они придут. Для этого было достаточно уже самого убийства Демаркьяна. Хотя были с их стороны и еще кое-какие застарелые обиды, когда Меррик в начале девяностых выполнил пару «заказов» — один в Малой Одессе, другой в Бостоне. Удивительно, что бандиты не наехали на него в тюрьме, но, видимо, тогда его защитил своими стенами сам «строгач», а остальное довершила репутация Меррика. С убийством Рики наверняка поползли слухи. Пошли звонки, заявки на «заказы», взаимозачеты. Может, убивать Демаркьяна было и не обязательно, но этот гнусняк с сухой рукой вызывал омерзение, да к тому же был звеном в цепочке событий, отнявших у Меррика родное существо. При всяком прочем в одном юрист Элдрич прав. Если смерть Демаркьяна обернется чередой дальнейших убийств, то он, Меррик, на них безусловно пойдет. Перед достижением Галаада его не остановит ничто. А уж там наверняка отыщутся ответы на все бередящие душу вопросы.

Интересно, как его так быстро умудрились разыскать русские? Ведь он же вроде и машину поменял, а они, гляди-ка, тут как тут, те двое в полноприводном «шеви». Быть может, не стоило оставлять в живых бывшего мужа Ребекки Клэй? Но убивать попусту Меррик не имел привычки, да и тот тип, похоже, ничегошеньки не знал. Даже родная жена, пусть и бывшая, не доверяла ему настолько, чтоб выдать хоть что-нибудь о своем отце.

Чувствовал Меррик и то, что едва ли не с самого начала его поисков за ним кто-то неотступно следует, отслеживает каждый шаг. Подумалось о старике-юристе в замшелой конторе, а также о его незримом благодетеле — том загадочном «некто», что дал Элдричу указание помогать Меррику, — где деньгами, где пристанищем, где сведениями. О причинах такой услужливости старик никогда не распространялся, увиливал, отчего Фрэнк вскоре проникся недоверием и, как только появилась возможность, стал от старого прощелыги дистанцироваться (не будем брать в учет то недавнее задержание, тем более что оно оказалось мимолетным). Но даже когда Меррик с особой тщательностью стал скрадывать свои следы, он и тогда иной раз чувствовал, что за ним исподволь наблюдают, будь то в людской толчее где-нибудь в супермаркете или баре, а то и тогда, когда он был вполне один. Ему казалось, что однажды, всего один раз, он уловил смутный облик некоего человека — не облик, а скорее образину, в заношенном черном пальто. Незнакомец с вдумчивой проницательностью разглядывал Меррика сквозь пелену табачного дыма, а с приближением Фрэнка тут же исчез, и с той поры его нигде не было видно.

А еще были ночные кошмары. Начались они в том доме-хранилище, вскоре после того как Меррик получил от Элдрича машину и деньги: тусклые бесплотные фигуры с провалами вместо глаз, безгубыми ввалившимися ртами, все в каком-то засаленном порыжелом тряпье — не то пальто, не то допотопные макинтоши с отпавшими пуговицами и ржавыми пятнами на вороте и рукавах. Просыпаясь средь темноты, в зыбкий миг между забвением и явью он словно успевал различить, как они изникают, словно, пока он спал, они склонялись над ним не дыша, но при этом откуда-то изнутри вея вредоносной затхлостью. После того как Меррик то укрывище покинул, сны стали донимать реже, но все равно бывали ночи, когда из пучины сна он выныривал с ощущением, что кожу зудит от какого-то паучьего ползанья, а вокруг тонко отдает гнилостью, чего перед сном явно не ощущалось.

Быть может, Элдрич, сочтя его, Меррика, за обузу, навел на него русских с подачи того своего клиента или незнакомца в черном пальто? Может, клиент Элдрича и тот оборванец — одно и то же лицо? Неизвестно. Да и какая теперь разница. Все близится к концу, и недалеко уже желанное спокойствие.

Русские проявили беспечность. В зеркало машины он видел, как они держатся сзади, машинах в трех или четырех от него, иногда слегка убыстряясь, чтобы удерживать его в поле зрения. Один раз Меррик съехал на обочину, проверить, проедут ли они мимо. Они проехали, демонстративно на него не глядя, в то время как он расстелил на руле карту и водил по ней пальцем, якобы выверяя маршрут. Обилие грузовиков вокруг не давало им воспользоваться этой его остановкой. Он их пропустил, а сам через несколько минут тронулся следом. Их «Шевроле» маячил впереди на правой полосе (они рассчитывали, что он их обгонит: что ж, извольте). Километров через пять Фрэнк свернул на Стрим-роуд, а оттуда на удачно подвернувшуюся окольную грунтовку. По ней он проехал еще около двух километров, мимо каких-то брошенных хибар и жилого трейлера с притулившимися рядом машинами без колес. Наконец сошли на нет и эти скудеющие признаки человеческого жилья. Дорога сделалась еще ухабистей (машину подкидывало так, что немела спина). Когда вокруг бескрайней стеной потянулся лесной массив, Меррик заглушил мотор. Слышно было, как сзади постепенно приближается «шеви». Выйдя из авто, водительскую дверцу Меррик оставил открытой, а сам подлеском двинулся обратным курсом к подъезжающим русским. Завидев брошенный автомобиль, они остановились. Можно было почти угадать, о чем они там меж собой совещаются. Они уже поняли, что он завел их в ловушку; вопрос сейчас лишь в том, как из нее выбраться в целости, убрав при этом негодяя. Из подлеска Фрэнк видел, как один из них, рыжий, нервозно озирается на пассажирском сиденье. Вариантов у них немного: можно дать задний ход и уехать в надежде повторно настичь гада на дороге, на машине или пешего; можно выйти из машины и с двух сторон подбираться к нему. Правда, при открывании дверец оба они будут крайне уязвимы, ну да двум смертям не бывать; к тому же выстрелом он себя раскроет.

Дожидаться этого момента Меррик не стал. Едва рыжий отвернулся, как он метнулся из кустов и стал палить через заднее окно — бах, бах, бах, — замечая сквозь дырья, как на лобовое стекло брызнула кровь, а водитель на сиденье кулем завалился на бок. Его товарищ распахнул свою дверцу, поспешно отстреливаясь: пути к отступлению у него теперь не было. Бок Меррику прошила палящая боль, но он, невзирая на нее, сделал еще один выстрел, с мстительным удовлетворением заметив, как второй русский дернулся и упал, а стрельба, соответственно, прекратилась.

Меррик медленно подошел к сгорбленной на земле фигуре; кровь жарко стекала по боку, пропитывая штаны и рубашку. Пинком выбив из руки лежачего пистолет, он встал сверху. Рыжий, с раной в области шеи и еще одной прямехонько по центру груди, лежал на боку возле правого заднего колеса. Глаза были прикрыты, но он дышал. Фрэнк нагнулся, подобрал его «кольт», а в карманах, пошарив, нашел бумажник и запасной магазин для пистолета. «Yev-ge-ny U-ta-rov», — прочел Меррик в водительском удостоверении. Ну, Утаров так Утаров.

Из бумажника Меррик вынул триста двадцать шесть долларов и сунул их себе в карман, а порожний кошель кинул на грудь умирающему. Плюнув на землю, Фрэнк удовлетворенно убедился, что слюна белая, без признаков крови. Тем не менее сам факт ранения вызывал у него злость, прежде всего на себя. Вот так, чуть ли не с первого выстрела в него никто не попадал уже много-много лет. Значит, стареем с годами, теряем подвижность, а вместе с тем и время, отпущенное на бессмертие. Меррик чуть качнулся на ногах. Движение привлекло внимание этого самого Евгения, отвлекая его от мыслей о собственной скорой кончине. Глаза у него приоткрылись, чуть шевельнулись губы.

— Назови мне имя, — глядя сверху, сказал Меррик. — У тебя на этом свете еще есть чуток времени. Иначе оставлю тебя здесь подыхать. Смерть будет медленная, а муки станут чем дальше, тем невыносимей. Назовешь имя — я сделаю так, чтоб тебе было легче, в смысле умирать.

Утаров, или как его там, что-то прошептал.

— Давай говори, — велел Меррик. — Нагибаться я больше не буду.

Раненый сделал еще одну попытку. На этот раз из горла сухим шелестом клинка о брусок выдавилось слово:

— Дубус.

Двумя выстрелами в грудь Меррик добил русского, после чего шаткой поступью побрел, кропя за собой след, похожий на давленые ягоды. У своей машины он остановился и, обнажившись до пояса, оглядел рану. Нет, не навылет. Причем пуля вошла глубоко. Когда-то у Меррика имелись люди, к которым можно было обратиться за соответствующей помощью, да только где они теперь. Пришлось обвязаться рубашкой, чтобы как-то унять кровотечение. Накинув затем на голый торс пиджак и дубленку, Меррик уселся в машину. «Смит-вессон», в котором оставалось всего три патрона, он пристроил обратно под водительское сиденье, а «кольт» сунул в карман дубленки. Выезд обратно на шоссе дался с трудом: от тряски на ухабах Фрэнк, чтобы не закричать, скрежетал зубами, но все-таки выдержал. На шестом километре очень кстати оказалась ветеринария; там он под дулом пистолета заставил старика, чье имя значилось на вывеске, вынуть ему пулю (удивительно, как при этом Меррик сам от боли не лишился чувств).

Кто такой Дубус, Меррику было известно. Некоторым образом все началось именно с него; с того первого раза, как Дубус набросился на дитя. Эти свои аппетиты он принес в Галаад, а оттуда вся эта парша пошла расползаться. Подставив к голове ветеринара «кольт», Фрэнк потребовал указать, где живет Мейсон Дубус; старик рассказал, поскольку Дубус в этих краях был личностью известной. Тогда Меррик запер ветеринара в подвале, снабдив его для поддержания духа в теле двумя бутылками воды и хлебом с куском сыра. При этом он обещал, что в пределах суток вызовет к нему копов, а до той поры пусть старый сидит здесь и развлекается чем может. В аптечке Меррик разжился тюбиком с тайленолом, а также запасом свежих бинтов и чистыми штанами у старика в шкафу, после чего снова отправился в путь, очень даже нелегкий. Впрочем, тайленол хоть немного, но все же притуплял боль, а потому до Каратунка Фрэнк докатил в более-менее сносной кондиции. Там он свернул с Двести первой, как сказал ему старикан, и добрался наконец до жилища Мейсона Дубуса.

Дубус заметил Меррика на подходе к дому. Он его, можно сказать, даже ждал. Дубус не успел еще окончить разговор, когда Меррик выстрелом выбил дверной замок и вошел в дом, оставляя на безукоризненном полу упорно капающую кровь. Нажав на трубке красную кнопку отключения, Дубус бросил трубку на соседний стул.

— Я знаю, кто вы, — сказал он.

— Это хорошо, — похвалил Меррик.

— Ваша девочка мертва.

— Я знаю.

— И вы тоже скоро умрете.

— Может быть, но ты умрешь скорее.

Трясущимся пальцем Мейсон ткнул в сторону Меррика:

— Думаете, я буду молить о пощаде? Чем-то вам помогать?

— Нет, не думаю.

Фрэнк поднял ствол «кольта» и выстрелил, дважды.

В то время как старик исходил на полу судорогами, Меррик взял его сотовый и перенабрал последний номер. Трубку взяли со второго гудка. Голоса на том конце не слышалось; слышалось лишь чье-то дыхание. Затем связь оборвалась. Меррик кинул мобильник на пол и вышел из дома, слыша, как Дубус сзади тяжело, прерывисто дышит. Пусть сдыхает.

Мейсон слышал, как Меррик уходит, а затем отъезжает машина. На грудь давила страшная тяжесть, да еще с пронзающими грудь гвоздями, как в том старинном орудии пыток. Дубус лежал, уставясь лицом в перевернутый потолок. Изо рта сочилась кровь. Было ясно, что жизнь угасает, что осталось ее чуть-чуть. Он начал молиться, упрашивать Бога отпустить ему грехи. Губы беззвучно шевелились в попытке вспомнить нужные слова, но от молитвы отвлекала память, а еще гнев на то, что он умирает вот так, от рук убийцы, покусившегося на беззащитного старика.

Он ощутил приток холодного воздуха, а следом услышал негромкий звук. Кто-то приближался; быть может, это Меррик вернулся его прикончить. Шевельнув из последних сил головой, Дубус, впрочем, увидел не Меррика, а полу грязно-рыжего пальто и заскорузлые от грязи старые башмаки. В воздухе завоняло, да так, что Дубус поперхнулся; таким образом оказался испоганен даже момент умирания. Вот отпечатки ног появились и слева, а число незримых присутствий выросло, теперь уже у Дубуса за спиной. Чувствовалось, что они смотрят на его поверженную фигуру. Дубус, накренив голову, увидал мертвенно-бледные черты и дыры мрака в увядшей коже. Он открыл было рот, но уже не оставалось ни слов, ни запаса дыхания.

Так Дубус и умер за лицезрением Полых Людей.

Фрэнк все ехал, но в глазах у него начинало мутиться, к тому же сказывались боль и потеря крови. От них наступала слабость. Так он доехал до гостиницы «Олд Мус» и, подобно многим до него, поведясь на манящие посулы приюта и возможности прилечь, остановился.

Сейчас он сидел здесь в баре, стаканчиком «Джека Дэниелса» полируя проглоченный тайленол, и подремывал в надежде немного набраться сил перед предстоящим броском на Галаад. Никто его здесь не тормошил, не беспокоил. Подобная отключка постояльцев здесь, в гостинице, вполне приветствовалась, лишь бы, очухавшись, гость не преминул снова набраться. Джук-бокс играл салунную музыку, со стен на охотников таращилось стеклянными глазами убитое зверье, в то время Как Меррик дремотно дрейфовал, не зная толком, спит он или бодрствует. Пару раз подходила официантка и интересовалась, в порядке ли гость, на что Меррик осоловело кивал и указывал на стаканчик — дескать, неси еще, — хотя сам пока не справился с первым. Опасался Меррик лишь того, что его отсюда попросят, а он к этому еще не готов.

Пробуждение. Дрема. Музыка, затишье, снова музыка. Голоса. Перешептывание.

«Папа».

Меррик открыл глаза. Напротив него сидела девочка. У нее были темные волосы, а кожа в тех местах, откуда вырывался газ, была порвана. По лбу у нее полз жучок. Фрэнку хотелось его смахнуть, но руки не двигались.

— Привет, золотинка моя, — сказал он. — Ты где была?

На руках у девочки была грязь, два ногтя сломаны.

«Ждала».

— Ждала чего, золотко?

«Тебя».

Фрэнк кивнул.

— Ты же видишь, я раньше никак не мог. Я был… Меня заперли на замок, но я про тебя все время думал. Никогда не забывал.

«Я знаю, ты был далеко, а теперь ты близко. Теперь я могу к тебе прийти».

— Что с тобой случилось, лапка? Почему ты ушла?

«Я заснула. Заснула и проснуться не могла».

Голос у нее звучал ровно, без эмоций. Глаза не моргали. Меррик заметил, что слева лицо девочки покрыто малиново-бурыми пятнами.

— Теперь уже недолго, лапка, — сказал он ей и, найдя в себе силы, протянул руку, коснувшись пальцами чего-то холодного и твердого. Стаканчик с виски опрокинулся на стол и на секунду отвлек, а девочка в этот момент взяла и исчезла. Виски струйкой потекло на пол. Появилась официантка.

— Вам, наверное, уже хватит, — сдержанно намекнула она. — Домой пора.

Меррик в ответ кивнул и сказал:

— Да, пожалуй, ты права. Пора домой.

Он шатко встал, чувствуя, как в ботинке хлюпает кровь. Помещение вскружилось; пришлось даже ухватиться за стол, чтобы устоять. Кружение прошло, но вернулась боль в боку. Фрэнк глянул вниз. Штанина сбоку вся как есть пропиталась красным. Не укрылось это и от официантки.

— Эй, — сказала она. — Вы че…

Поглядев Меррику в глаза, она вовремя спохватилась, что вопрос лучше оставить при себе. Меррик полез в карман и вынул оттуда какие-то купюры. Среди них оказались двадцатка и десятка, которые он кинул официантке на поднос.

— Спасибо тебе, золотинка, — произнес он с такой блаженной кротостью во взоре, что официантка недоуменно подумала, кому эти слова предназначаются: ей или кому-то другому, кто ему сейчас видится. — Я уже готов.

Меррик, миновав скопище танцующих — льнущих друг к другу пар, шумных пьяниц, любовников и друзей, — вышел из света в темноту, из жизни внутри в жизнь снаружи. Стоило выйти из гостиницы, как его хватил по лицу сильный, чистый ветер ночи, от которого в голове снова поплыло, а затем прояснилось. Фрэнк вынул из кармана ключи и направился к машине, с каждым шагом выталкивая из раны чуть больше крови, придвигаясь чуть ближе к своему концу.

Левой рукой он для удобства оперся о крышу машины, а правой стал вставлять в замок ключ. Открыв дверцу, Меррик в боковом стекле увидел свое отражение. И тут рядом, из-за плеча, выросло еще одно. Это была птица, чудовищного вида голубь с белой личиной, темным клювом и человечьими глазами в глубоких глазных отверстиях. Голубь взмахнул крылами — черными, не белыми, — открыв в сжатых лапах что-то продолговатое и металлическое.

Крыло с мягким присвистом взмахнуло, и Меррика снова пробила боль, на этот раз от сломанной ударом ключицы. Он крутнулся, силясь достать из кармана пистолет, но тут появилась еще одна птица — сокол, — с бейсбольной битой, да не какой-нибудь, а со старым добрым «луисвилльским слаггером», который в добрых руках выбивает мяч к чертовой матери за пределы стадиона; только сейчас бита целила не в мяч, а в голову Меррику. Увернуться от удара он уже не успевал, поэтому загородился левой рукой. Бита разнесла ему локоть. Яростно били крылья, и градом сыпались удары. Что-то в голове, треснув, лопнуло, и Фрэнк рухнул на колени. Глаза набухли краснотой. Меррик открыл рот, пытаясь что-то сказать, но его ленивой дугой плашмя повалил удар ломика, под которым челюсть обвисла, как на ниточках. Меррик валялся на холодном гравии, а месилово продолжалось. Странно чмокало, хлюпало тело; хрящи хрупали и шевелились там, где не положено; обрели автономную подвижность в пазах изломанные кости; лопались нежные внутренние органы.

А он все жил.

Избиение прекратилось, боль нет. Снизу под живот подсунулась нога и перевернула Меррика, так что он шлепнулся на спину, одной своей половиной оказавшись внутри машины, второй снаружи. Одна рука бесполезно валялась рядом, вторая была где-то там, за дверцей. Весь мир смутно представал через багровую призму, занятую птицеподобными людьми или человекоподобными птицами.

— Все, готов, — произнес голос, показавшийся Меррику знакомым.

— Да нет, — отозвался второй. — Жив еще.

Где-то над ухом ощутилось жаркое дыхание.

— Не надо было тебе сюда приходить, — полушепотом сказал над ухом тот, второй голос. — Забыл бы все, да и дело с концом. Она давно мертва, но, пока была жива, пользовать ее было одно удовольствие.

Слева Меррик уловил движение: снова ломик. От удара над самым ухом призма радужно вспыхнула, преломлением цветов в гаснущем сознании.

«Папа».

— Уже иду. Почти иду, золотинка.

И все равно, все равно он жил.

Пальцы правой руки скребли по полу машины. Вот он, ствол «смит-вессона»; сил хватило, чтобы отодрать его от скотча, обхватить рукоятку, вытянуть оружие. Эх, ну хоть бы на минутку, на секунду развеялась чернота…

«Папа».

— Сейчас, лапка, сейчас. Папуле чуток осталось, самый чуток еще доделать.

Медленно-премедленно он подтянул пистолет к себе. Попытался его приподнять, но изувеченная рука не держала веса. Тогда Меррик дал себе упасть на бок. Боль была несусветной: расщепленная кость и изорванная плоть, претерпевающие еще один удар. Он открыл глаза (а может, они все время были открыты), и, возможно, от новой продирающей волны боли туман в глазах ненадолго рассеялся. Щека Фрэнка была притиснута к гравию, а правая рука вытянута, отчего пистолет лежал горизонтально. Впереди, метрах в пяти-шести, отдалялись бок о бок две фигуры. Рука чуть напряглась, превозмогая боль трущихся друг о друга сломанных костей; ствол был теперь уставлен на тех двоих.

Каким-то непостижимым образом Меррик изыскал в себе силы нажать на курок — или же это с ним сопряглась какая-то другая сила; во всяком случае, он ощущал, что на его непослушный указательный палец мягко надавливает кто-то другой.

Человек, что справа, словно легонько подпрыгнул и упал на подкосившуюся под ним размозженную лодыжку. При этом он выкрикнул что-то неразборчивое (Меррик в этот момент прилаживался ко второму выстрелу, и ему было не до посторонних возгласов). Он выстрелил снова, как раз когда мишень сделалась крупнее: раненый лежал на боку, а его товарищ склонился над ним сверху, пытаясь поднять. Но рука в момент выстрела дрогнула, и пуля визгнула сверху.

Меррику достало сил и на третий, последний выстрел. Пальнул он сквозь уже меркнущую призму сознания; пуля, грянувшая прямо в лоб лежащему, вылетела из затылка в багряном фонтане брызг. Тот, что уцелел, пытался оттащить тело, но нога убитого как назло застряла в решетке водостока. Из гостиницы высыпали люди: даже в таком месте, как охотничий «Олд Мус», стрельба все же привлекает внимание. Уже слышались крики, кто-то бежал к месту происшествия. Тот, второй, бросив бездыханное тело, улепетывал.

Меррик издал свой последний вздох. Рядом с Фрэнком стояла та официантка из бара. Она что-то говорила, но он ее не слышал.

«Папа?»

«Я здесь, Люси».

Ведь Меррика уже не было.

Глава 33

В то время как Фрэнк умирал с именем своей дочери на устах, мы с Энджелом и Луисом решали, как быть с Казвеллом, каким путем пойти. Мы сидели в баре за остатками ужина, пить не пили.

Солидарность у нас была в том, что Казвелл, похоже, находится на грани какого-то нервного срыва, хотя непонятно, от нарождающейся вины или от чего-то еще. Как часто бывает, лучше всего эту мысль озвучил Энджел:

— Если его так одолевает вина, то из-за чего? Люси Меррик вот уж сколько лет как нет. Если только ее там все это время не держали — согласитесь, маловероятно, — то почему совесть начинает грызть его именно сейчас, вот так ни с того ни с сего?

— Может, это не совесть его донимает, а Меррик, — предположил я.

— Тогда, значит, кто-то предупредил его, что Меррик может накинуться с расспросами.

— Не обязательно. Кстати, Меррик особо и не скрывался. О нем известно копам, а теперь, благодаря убийству Демаркьяна, еще и русским. Демаркьян тоже каким-то боком ко всему этому был причастен. Меррик ведь не с бухты-барахты его зацепил.

— Ты думаешь, те орлы как-то делились меж собой картинками со сценами насилия и через это были связаны с Демаркьяном? — спросил Энджел.

Я подумал.

— Вообще-то доктор Кристиан сказал, что не слышал о том, чтобы на снимках или на порно-видео фигурировали люди в птичьих масках. Хотя это не означает, что таких материалов не существует в природе.

— Неизвестно, стали бы они рисковать, выставляя свои картинки на продажу, — рассудил Энджел. — Это же риск. Можно привлечь к себе внимание.

— А если у них в деньгах была нехватка? — предположил Луис.

— В деньгах? — усомнился я. — Да у одного Казвелла монет оказалось достаточно, чтобы выкупить весь Галаад заодно с окрестностями. Так что деньги здесь, по всей видимости, роли не играли.

— Но откуда брались те башли? — допытывался Энджел. — Они ж должны были откуда-то поступать. И могло это быть как раз за счет продаж тех веселых картинок.

— И на что, по-твоему, те деньги направлялись? — спросил я. — На одну лишь покупку клочка бросовой земли в чащобе? Бармен рассказывал, что та земля продавалась хоть и не задаром, но не за бог весть какие деньги. Глядишь, Казвелл за горстку монет ее и отхватил.

— Смотря чем они торговали, — пожал плечами Энджел. — И насколько пагубно это сказывалось. Я имею в виду на детях.

Все втроем мы какое-то время молчали. Я пытался сконструировать в уме какие-нибудь схемы, сложить осмысленную последовательность событий, но постоянно упирался в нестыковки и недомолвки. Чем дальше, тем больше я убеждался, что ко всему происходившему имел отношение Клэй. Но как в таком случае это могло соотноситься с мнением Кристиана, коллеги Клэя, о нем как о человеке, можно сказать, одержимом изысканием следов насилия, иногда даже в ущерб собственной карьере, или с воспоминаниями о нем Ребекки как о любящем отце, ревностно опекающем вверенных ему чад? Или, скажем, те русские. Луис навел справки и выяснил кое-что о том рыжем, что наведывался ко мне в дом. Фамилия его была Утаров, один из бандитских «авторитетов» Новой Англии. По словам Луиса, в отношении Меррика у них был вынесен, хотя все еще не приведен в исполнение, некий мафиозный вердикт за то, что он когда-то в прошлом переступил им дорогу. Одновременно с этим в мафиозных кругах Новой Англии кружили смутные слухи. Из Массачусетса и Провиденса спешно переправлялись проститутки, в основном азиатского, африканского и восточноевропейского происхождения, с приказом залечь на дно — таким жестким, что сутенеры иной раз добивались его выполнения кулаками. Сокращался и перечень наиболее пикантных услуг, особенно относящихся к детской порнографии и детской проституции.

— Торговля запрещенным товаром, — высказал мнение Луис. — Потому они и убрали с улиц азиаток и прочих, а на их место выставили наших дорогих соотечественниц. Этих ребят что-то тревожит, и это как-то связано с Демаркьяном.

Аппетиты тех людей неутолимы — так, кажется, говорил доктор Кристиан. А потому остановиться в насилии они не могли, но могли отыскать какой-нибудь иной, альтернативный выход своей ненасытной тяге: скажем, мальчиков и девочек им поставляли за деньги через Бостон; быть может, к этому наряду с прочими был причастен Демаркьян. Что тогда? Могло быть так, что они снимали изнасилования на видео для дальнейшей продажи Демаркьяну и иже с ним — эдакое взаимное фондирование, симбиоз? Не было ли это сущностью их пресловутого «Проекта»?

К этому имел отношение и Казвелл, но он слаб и уязвим. Сразу после стычки с нами он наверняка связался с кем надо, на предмет помощи за былые услуги. Давление на них с каждым часом росло, вынуждая на встречные действия. Оставалось лишь ждать, когда они объявятся.

Энджел с Луисом сели в машину и отправились к жилищу Казвелла, чтобы, встав в стороне от дороги и от его дома, занять наблюдательную позицию. Так сказать, первая вахта. Уходя к себе в номер вздремнуть перед дежурством, я их наглядно себе представлял. Вот их машина, темная и притихшая; может быть, тихонько играет музыка по радио. Энджел подремывает, а Луис сидит тихо и чутко, приглядывая за дорогой, а некая сокровенная часть его блуждает по неведомым внутренним мирам.

Во сне я пробирался по Галааду и слышал, как где-то там плачут дети. Я повернул к церкви и увидел там унылых мальчиков и девочек, тесно спеленатых ядовитым плющом. Нагие тела хищно обвивали ползучие побеги, норовя умыкнуть детишек к себе в зеленый мир и там поглотить. На земле виднелась кровь, а в лоскут сочащейся красными пятнами мешковины было завернуто безжизненное тельце младенца.

А снизу из земляной норы выползал тощий костлявый старик с облезлым, обезображенным тленом лицом; сквозь дыры в щеках виднелись зубы.

— Старый Галаад, — выполз и произнес Дэниел Клэй. — Он входит в душу…

На прикроватной тумбочке грянул телефон. Звонил О’Рурк. Так как сотовая связь до Джекмена не доходит, было предусмотрительно с моей стороны оставить координаты на случай, если дома на востоке что-нибудь стрясется, так что и у О’Рурка, и у Джеки Гарнера был на руках телефон этого постоялого двора. Да и пистолет мой, коли на то пошло, все еще находился невесть где, и я, так или иначе, нес ответственность за то, что мог им вытворить сорвавшийся с цепи киллер.

— Меррик убит, — сообщил Бобби.

Я неловко сел. Во рту все еще стоял привкус еды, но теперь он ощущался как грязь, и совсем свежим было дурное воспоминание сна.

— Как?

— Уделан на парковке твоего отеля. Похоже, последний день у него выдался насыщенным. Дел до вечера он проделал немало. Вчера двумя пулями — десятимиллиметровыми, — был убит Мейсон Дубус. Баллистическая экспертиза еще не сделана, но людей здесь, сам понимаешь, стреляют не каждый день, и уж, во всяком случае, не из «десятки». Это только начало. Пару часов назад помощник шерифа в округе Сомерсет наткнулся у обочины под Бингемом на два трупа. Судя по всему, русские. Затем поступил звонок от женщины: в пяти километрах к северу оттуда взаперти в подвале сидел ее отец, старик. У него там ветеринария — лечение животных, сам понимаешь, а не боевых ранений. И вот кто-то с приметами Меррика к нему туда ворвался и приказал срочно обработать огнестрельное ранение, да еще и указать проезд к дому Дубуса. А затем старика запер. Со слов ветеринара, рана была довольно серьезной, но он ее обработал и заштопал как мог. После этого Меррик, судя по всему, поехал дальше на северо-восток, шлепнул по дороге Дубуса, а затем остановился у гостиницы. К той поре он, должно быть, потерял уже много крови. Свидетели сообщают, что он сидел в углу, пил виски, не сказать, чтобы много, о чем-то с собой невнятно разговаривал, а затем пошел на выход. Вот там его и ждали.

— Сколько их было?

— Двое, оба в птичьих масках. Слышишь звон? Забили его до смерти; во всяком случае, почти. По крайней мере, так они думали, когда от него отходили.

— Сколько он еще протянул?

— Не только протянул, а еще и вынул из-под водительского сиденья твой пистоль и грохнул одного из нападавших. Я рассказываю с чужих слов, но копы на объекте прямо-таки голову ломают, как ему это удалось. Они сломали ему все что можно и нельзя — не тело, а мешок с перебитыми костями. Уж очень, видно, у Меррика на того парня душа горела. Он его сначала повалил выстрелом в левую лодыжку, а затем угостил в голову. Тот, второй, пытался мертвого товарища оттащить, но у трупа нога попала в слив, и он его бросил.

— Убитого как-то звали?

— Как-то, разумеется, звали, только бумажника при нем не оказалось. Или не взял с собой, или товарищ вытащил, перед тем как убежать. Следы прятал. Если есть желание, могу кое с кем связаться, устроить, чтобы ты на него взглянул. Его сейчас переправили в Огасту. Утром медэксперт будет делать аутопсию. Как тебе там Джекмен? Я никогда не думал, что ты охотник. На зверей, во всяком случае. — О’Рурк сделал задумчивую паузу. — Н-да, Джекмен, — повторил он со вздохом. — Гостиница «Олд Мус», она вроде как на пути к Джекмену, верно?

— Верно, — эхом отозвался я.

— А Джекмен в двух шагах от Галаада. А Мейсон Дубус был в Галааде большой шишкой, когда там все это варилось.

— Ну да, — ответил я нейтрально.

Я не знал, в курсе ли Бобби насчет погрома, учиненного Мерриком у Джоэла Хармона; не знал он, скорее всего, и об описаниях Энди Келлога. Нежелательно, чтобы копы запрудили сейчас всю площадку, во всяком случае пока. Казвелла мне хотелось расколоть самому. Теперь это мой долг перед Фрэнком Мерриком.

— Я так думаю, — сказал О’Рурк, — скоро все копы это тоже для себя уяснят. Ты там, наверное, сейчас не один, а в компании. Знаешь, мне обидно будет осознавать, что ты от меня что-то утаил. Но ты же так не сделаешь, правда?

— Я просто на ходу подстраиваюсь под обстановку, — пояснил я. — И еще не хочется отвлекать тебя по пустякам, пока я не разузнал все досконально.

— Да ладно тебе, — с ревнивой ноткой отмахнулся Бобби. — В общем, как съездишь взглянуть на то тело, сразу мне позвони.

— Позвоню.

— Смотри не забудь, а то я в самом деле могу принять близко к сердцу.

Он положил трубку.

Ну что ж, самое время. Я набрал телефон Казвелла. Трубку взяли только с пятого гудка. Голос у Казвелла был какой-то квелый (немудрено, учитывая час моего звонка).

— Кто это?

— Это Чарли Паркер.

— Я же говорил, никогда…

— Заткнись, Отис. Заткнись и слушай. Убит Меррик.

О том, что Меррику удалось убить одного из нападавших, я говорить не стал. Об этом ему лучше не знать, по крайней мере пока. Если Меррика накануне убили возле «Олд Мус», это подразумевает одно: те, кто планировал затем удар по Джекмену, уже здесь, и они бы уже успели столкнуться с Энджелом и Луисом. Но мы ничего о них не слышали, а это означает, что гибель товарища их несколько отпугнула, спутала карты.

— Они смыкаются, Отис. Смыкаются вокруг тебя. На Двести первой автостраде двое напали на Меррика. Видимо, они уже ехали сюда, но он им там случайно попался. Следующая их остановка точно здесь. Не исключено, что они попытаются кинуться на меня и на моих друзей, хотя не думаю, что у них хватит на это смелости. На Меррика они налетели сзади, с битами и ломиками. А у нас как-никак пистолеты. Может, и у них тоже, но с нами им не тягаться, это я гарантирую. Отис, я тебе уже сказал: ты у них слабое звено. Избавившись от тебя, они смогут таким образом укрепить свою цепочку. А сейчас я у тебя единственная надежда, что ты дотянешь до рассвета.

На том конце стояла тишина, а затем послышался какой-то сдавленный всхлип.

— Я знаю, Отис, ты не желал ей зла. Ты не похож на того, кто мог бы обидеть девчушку.

Всхлипывание послышалось отчетливей. Надо поднажать.

— Те, другие, что убили Фрэнка Меррика, они же тебе не чета. Ты не такой, как они, Отис. Не позволяй им опускать себя до их уровня. Ведь ты не убийца, Отис. Ты не убиваешь людей, а уж тем более маленьких девочек. Я этого в тебе не вижу. Ну вот не вижу, и все.

— Я бы сам ребенка сроду не обидел, — слезливо выговорил Казвелл. — Я так люблю детишек.

От тошнотной приторности, с какой он это сказал, я почувствовал себя так, будто извалялся в грязи, изнутри и снаружи. Захотелось искупаться в ванне с кислотой, а то, что останется, еще и выплеснуть в себя, очистить внутренности.

— Я знаю, — выдавил я через силу. — Спорим, это ты ухаживаешь за теми могилками у реки, разве нет? Ведь так?

— Да, — признался он. — Им не надо было так поступать с младенчиками. Не надо было лишать их жизни.

Я предпочел не думать, отчего он решил, что им надо было оставить жизнь, дать им вырасти хотя бы в детей. Проку от этого нет, во всяком случае на данный момент.

— Отис, а что случилось с Люси Меррик? Ведь она была там, в том доме, разве не так? А затем исчезла. Что произошло, Отис? Куда она делась?

Я слышал, как он шмыгнул носом и, судя по всему, вытер его рукой.

— Это случайно вышло, — промямлил он. — Ее туда привели и…

Казвелл умолк. У него не было названия тому, что он проделывал до этого с детьми, во всяком случае в разговоре с теми, кто был не из его круга. Не надо давать ему над этим задумываться.

— Ладно, Отис, не будем пока об этом. Скажи просто, чем все кончилось.

Он не ответил, и я уже испугался, что упущу его.

— Я сделал плохо, — сказал он, как какое-нибудь дитя, которое нечаянно запачкалось. — Я делал плохо, и вот теперь они пришли.

— Что? — не понял я. — У тебя там какие-то люди?

Черт бы побрал здешние провалы со связью. Может, мне сейчас следовало выехать прямиком к Энджелу с Луисом — но вспомнились потные руки Казвелла на дробовике. Он, может, и на грани срыва, но где гарантия, что ему не захочется прихватить с собой в обрыв кого-нибудь еще, для компании? Энджел говорил, окна его коттеджа в решетках, а дверь тяжелая, из дуба, такая же, как на доме, где держали Люси Меррик. Так что варианты насчет взлома непрошеными гостями ограничены двумя: от трудного до невозможного.

— Они здесь уже давно, — зачастил Казвелл свистящим полушепотом, — уже целую неделю, а может, и того больше. Точно не припомню. Может, они вообще были здесь, безотлучно. Я из-за них уже не помню, когда глаза смыкал. Вижу их все время, в основном ночами, краем глаза. Ничего не делают, просто стоят, как будто чего-то ждут.

— Кто они, Отис?

Впрочем, ответ я уже знал. Полые Люди.

— Лица в тени. Польта какие-то все старые. Я пытался с ними разговаривать, спрашивал, чего им надо, а они не отвечают. А когда я пытаюсь смотреть на них прямиком, их как будто там и нет. Хочется их как-то отвадить, да только не знаю как.

— Отис, мы с друзьями к тебе сейчас приедем. Заберем тебя в безопасное место. Ты держись пока, просто держись.

— Знаешь, — сказал Казвелл невнятно, — они, наверное, меня в покое уже не оставят.

— Они здесь из-за Люси, Отис, да? Они из-за нее пришли?

— За нее. За других.

— Но ведь другие не умерли, Отис. Ведь так?

— Мы всегда были осмотрительны. А как же. Ведь дети.

Что-то в горле у меня булькнуло. Я с усилием сглотнул.

— А до этого Люси у вас уже бывала?

— Не здесь. Пару раз в других местах. Меня там не было. Ей давали выпить, курнуть. Она им нравилась. Было в ней что-то… другое, не как у всех. Они взяли с нее обещание, чтоб она никому не рассказывала. У них были такие возможности.

Мне подумалось об Энди Келлоге, как он пожертвовал собой во спасение другой девочки.

У них были возможности…

— Так что случилось с Люси, Отис? Что пошло не так?

— Промашка вышла, — ответил он, да так спокойно, будто речь шла о какой-нибудь царапине на бампере или о мелкой ошибке в налоговой декларации. — Они оставили ее со мной после… после. — Казвелл кашлянул, опять недоговаривая, чему именно подвергалась Люси Меррик, заблудшая четырнадцатилетка. — Они должны были вернуться завтра или, может, послезавтра, не помню. Память со всем этим стала ни к черту. В общем, надо было просто за ней присмотреть. Я ее покормил, дал ей каких-то там игрушек, книжек. А тут ночь выдалась такая холодная, ну прямо колотун. Я думал было взять девочку к себе, но побоялся, как бы она там чего-нибудь не приметила — а то вдруг мы ее отпустим, а она по этим следам приведет копов и все опознает. У меня в том доме был теплогенератор, на бензине, так что я его ей включил, и она пошла спать. Обычно я ее каждые несколько часов проверяю, а тут, надо же, сморился и заснул ну прямо как убитый. Просыпаюсь, а она уже там на полу лежит. — Казвелл снова рассиропился, что вызвало минутную паузу в рассказе. — Ну так вот, — продолжил он, — угар я почуял, как только подошел к двери. Обмотал лицо тряпкой, а дышать все равно невмоготу. А она там на полу, вся уже синюшная, обблевалась. Неизвестно даже, сколько так пролежала, мертвая. Клянусь, раньше у меня генератор исправно работал. Не знаю, может, она играться с ним пробовала. Ей-богу, я этого не хотел. Не думал, что случится вот та-ак…

Он снова завыл. Я дал ему немного поскулить, затем перебил:

— Куда вы ее положили, Отис?

— Я хотел, чтобы местечко ей было получше, красивое, ближе к Богу и ангелам. В аккурат за шпилем ее похоронил, в старой церкви, как можно ближе к алтарю. Камня ставить не стал, но она там. Иногда летом цветочки туда кладу. Разговариваю с ней. Говорю, как жалею о том, что все так вышло.

— А что вышло с тем частным детективом, Джимом Пулом?

— Здесь я ни при чем, — отрезал Казвелл. — Он все не уходил, лез с расспросами. Пришлось позвонить. Его я тоже в церкви похоронил, но в стороне от Люси. Ее местечко особенное было.

— Так кто его убил?

— В своих грехах я сознаюсь, а в чужих увольте. Это не моего ума дело.

— Дэниел Клэй? Он был к этому как-то причастен?

— Я его и видеть не видел, — ответил Казвелл. — И что с ним случилось, не знаю. Слышал всего лишь имя. А ты помяни мои слова: я не хотел, чтобы все так обернулось. Хотел лишь, чтоб ей было тепло. Повторяю: я люблю детей.

— Отис, что такое Проект?

— Дети, они и были тот самый проект, — ответил он. — Ребятишки. Их кто-то находил и свозил сюда. Так мы все это и окрестили: Проект. То был наш секрет.

— А кто были те, остальные?

— Не могу сказать. На этом хватит.

— Ладно, Отис. Сейчас мы к тебе приедем, отвезем в безопасное место.

Сейчас, с медленным истечением последних минут жизни Казвелла, отмежевывающие его от реальности заслоны стали распадаться.

— Мне уже не укрыться, — сказал он устало. — Хочу просто, чтобы все это кончилось. — Он судорожно вздохнул сквозь очередной всхлип, подавив его. Это как будто придало ему силы. — Пора идти. Надо кое-кого впустить.

На этом связь прервалась: он повесил трубку. Через пять минут я уже мчался по шоссе, а еще через десять долетел до места, где от магистрали отходила дорожка к владениям Казвелла. Я мигнул фарами, глядя на условленное место, где должны были находиться Луис с Энджелом, но своего присутствия они не обозначили. Что примечательно, блокирующие дорогу ворота были распахнуты, а замок с них сорван. По грунтовке я направился к дому. Возле дома был припаркован грузовик. Рядом стоял «Лексус» Луиса. Снаружи горел свет, передняя дверь была открыта.

— Эй, — тихонько позвал я.

— Вижу, что «эй», — откуда-то справа отозвался Луис.

На голос я прошел в скудно обставленную спальню с белеными стенами и торчащими стропилами под потолком. На одной из них висел Отис Казвелл. На полу, задрав ножки, лежал стул; с босых ног повешенного капала моча.

— Я тут отлить отходил, — сказал Энджел. — Гляжу… — он безуспешно поискал подходящее слово, — в общем, гляжу — дверь открыта. Мне показалось, что сюда входят какие-то люди, а когда мы сюда добрались, здесь, оказывается, никого не было, кроме этого Казвелла, да и то уже мертвого.

Я подступился и поочередно закатал повешенному рукава рубашки. Татуировок на коже не обнаружилось. При всем своем участии Отис Казвелл не был человеком с орлом на предплечье. Энджел с Луисом посмотрели на меня, но ничего не сказали.

— Он знал, — сообщил я. — Знал, кто они были, но говорить не стал.

И вот он мертв, а с ним умерло и знание. Тут я вспомнил о человеке, которого напоследок пристрелил Меррик. Так что время еще есть, а с ним и шанс. Сейчас мы первым делом взялись обыскивать дом, тщательно проходясь по ящикам и шкафам, проверили полы, простукали в поисках тайников плинтусы. Загашник в итоге нашел Энджел. За полупустым книжным шкафом в стенке обнаружилась ниша, а в ней мешки распечатанных в основном с компьютера фотоснимков и десятки неподписанных видеокассет и DVD. Энджел пролистнул пару фоток, после чего положил их и отошел в сторону. Я тоже полистал, но на все у меня не хватило бы нервов, да и времени. Да и нужды. Содержание и без того было понятно, менялись только лица детей.

Луис указал на стопку кассет и дивидишек. В углу комнаты стояла модерновая, под металлик, стойка с новеньким плазменным экраном. В доме Казвелла она смотрелась чужеродной роскошью.

— Поглядеть нет желания?

— Нет, — качнул я головой. — И вообще мне ехать надо. Вы тут подчистите за собой следы и тоже выбирайтесь.

— Будешь звать копов? — осведомился Луис.

— Часа через два, не раньше, — ответил я.

— А он что тебе сказал? — Луис кивнул на покойника.

— Сказал, что дочка Меррика отравилась угарным газом. Говорит, похоронил ее в лесу, за шпилем церкви.

— И ты ему поверил?

— Не знаю.

Я взглянул на лиловое от притока крови лицо Казвелла. Жалости к нему я не испытывал; огорчение вызывало лишь то, что не удалось из него вытянуть ничего больше.

— Ты думаешь быть где-то поблизости? — спросил Луис.

— Еду обратно в Портленд, но только не в Скарборо. Надо взглянуть еще на одно тело. Оттуда позвоню.

Мы вышли наружу. Лес молчал, а в недвижном ночном воздухе улавливался призвук чужого запаха. Луис за спиной у меня шумно принюхался.

— Кто-то курил, — определил он.

Мимо грузовика Казвелла, мимо мелкого огородика, по небрежной траве я прошел туда, где начинался лес. В нескольких шагах я ее нашел — самокрутку, еще свежую, брошенную в грязь. Я бережно ее поднял и подул на кончик, который на секунду затлел, а затем погас. Сзади подошел Луис, за ним Энджел. Оба с пистолетами. Я показал им окурок.

— Он был здесь. Мы вывели его к Казвеллу.

— У покойника, кстати, на правом мизинце следок, — заметил Энджел. — Похоже, там было колечко. А теперь его нет.

Я воззрился в темноту леса, но постороннего присутствия там не улавливалось. Коллектор ушел.

О’Рурк обещание сдержал. Он замолвил за меня словцо, сказав, что я могу помочь с идентификацией трупа. В семь утра я уже был в офисе медэксперта. Вскоре туда подъехал Бобби с парой полицейских детективов штата, одним из которых был Хансен. В холодильную на осмотр тела мы прошли молча. В общей сложности под нож патологоанатома должны были пойти пятеро: неизвестный из «Олд Мус», Мейсон Дубус, двое русских и Меррик. Вместе в холодильник они не помещались, так что русских пришлось пристроить в похоронном бюро неподалеку.

— Который здесь Меррик? — спросил я ассистента, имени которого не знал.

Тот указал мне на тело у стенки, под белым пластиковым покрывалом.

— Вам его жалко? — подал голос Хансен. — За двенадцать часов он угрохал четверых. Из вашего, кстати, пистолета. Вам не его, вам себя жалеть надо.

Я ничего на это не ответил, а встал над телом убийцы Меррика. Когда открылось его лицо, мне, похоже, удалось даже сохранить нейтральное выражение, и я отстраненно оглядывал красную рану на правой стороне лба, с неочищенной грязью и спекшимися темными сгустками.

— Я его не знаю, — сказал я.

— Точно? — переспросил О’Рурк.

— Ну а как, — хмыкнул я, отворачиваясь от тела Джерри Лежера, бывшего мужа Ребекки Клэй. — Впервые его вижу.

Разумеется, все это потом вернулось ко мне и ударило бумерангом, вся эта ложь и варианты полуправды. Они обошлись мне дороже, чем я мог себе представить, хотя сам я, видимо, уже так долго жил у времени взаймы, что последствия меня не удивляли. Я мог рассказать детективам обо всем, что знал. Поведать им об Энди Келлоге и об Отисе Казвелле; о телах, зарытых, по всей видимости, в стенах разрушенной церкви. Но делать этого я не стал. Не знаю почему. Может, потому, что был близок к правде и хотел раскрыть ее для себя.

Но даже в ней мне было суждено разочароваться, ибо, коли на то пошло, что есть правда? Как сказал адвокат Элвин Старк, правда лишь в том, что все лгут.

Или же это было из-за Фрэнка Меррика. Я знал, что он содеял. Знал, что он лишал людей жизни и убивал бы снова, если б его оставили в живых. У меня все еще горел синяк в том месте, где он меня саданул, и по-прежнему жило негодование насчет того, как он унижал меня в моем собственном доме. Но в его любви к дочери, в безоглядной одержимости во что бы то ни стало докопаться до истины о ее исчезновении и наказать виновных я видел некое отражение себя самого.

И вот теперь, когда выявилось место упокоения Люси Меррик, предстояло наконец установить тех, что ее в то место упекли. Трое из них — Казвелл, Лежер и, как теперь казалось, Дубус — были мертвы. Энди Келлог вспоминал четыре маски, а я осмотрел на предмет татуировок руки Казвелла и Лежера. Человека с орлом, которого Энди выделил как лидера, эдакого вождя, среди них не было. Он все еще жив.

Я усаживался в машину, когда на место встал нужный элемент мозаики. Мне подумалось о повреждении в одном из углов коттеджа, в котором умерла Люси Меррик, — дыры в стене и отметины там, где когда-то к стене что-то было привинчено шурупами, — а также отрывок из нашего с Казвеллом телефонного разговора. Я уже тогда обратил внимание, но не успел толком на этом сосредоточиться: слишком уж мне хотелось побольше вытащить из Казвелла по телефону. И вот теперь я снова вспомнил те его слова: «Обычно я ее каждые несколько часов проверяю, а тут, надо же, сморился и заснул, ну прямо как убитый. Просыпаюсь, а она уже там на полу лежит».

И у меня наметилась связь.

Трое из них мертвы. Но теперь у меня есть еще одно имя.

Глава 34

Рэймон Лэнг жил между Батом и Брансуиком, на клочке земли сбоку от Первой магистрали, возле северного берега реки Нью-Медоуз. Подъехав около девяти утра, я бегло оглядел жилище Лэнга. Своим участком он особо не занимался, ограничившись тем, что воткнул там бежевый трейлер, на вид такой надежный, что казалось, чихни как следует, и его снесет. Сидел трейлер высоко. В неловкой попытке угодить эстетике, между трейлером и землей Лэнг установил подобие штакетника, чтобы прикрыть грязь и кишки выползающих снизу труб.

Спал я в эту ночь часа четыре, не больше, но опустошенным бессонницей себя не чувствовал. Чем больше я размышлял о том, что рассказал мне перед смертью Казвелл, тем больше я проникался уверенностью, что в похищении Люси Меррик был задействован Рэймонд Лэнг. Казвелл сказал, что видел Люси ничком на полу, умирающую или уже мертвую. Вопрос: как он это узнал? Как мог ее видеть, пробудившись? Ведь если бы он находился с ней в домике, он бы и сам угорел. Значит, там он не спал, а спал у себя, так что мог каким-то образом подслеживать за домиком у себя из хибары. А значит, была камера. Настенная отметина в углу домика как раз и свидетельствовала о том, что там была установлена камера наблюдения. А кто у нас устанавливает по домам камерки? Рэймон Лэнг, с помощью своего старого — ныне, увы, уже покойного — приятеля Джерри Леджера. «А-Секьюр», фирма, в которой работал Лэнг, в свое время устанавливала систему защиты и в доме Дэниела Клэя — факт, все меньше кажущийся совпадением. Интересно, как бы Ребекка Клэй встретила весть о кончине своего бывшего супруга. Сомнительно, что горестными возгласами, хотя кто знает. Я сам повидал, жен, заходящихся в рыданиях над смертным одром своих мужей-насильников, и детей, устраивающих истерики на похоронах истязателей-отцов, которые при жизни пороли своих чад так, что от задницы клочья летели. Иной раз впору диву даться, откуда такие стенания, хотя если вдуматься, то причина, в сущности, одна: горе.

Вероятно, Лэнг являлся тем вторым, кто был задействован в убийстве Фрэнка Меррика. По показаниям очевидцев, от места происшествия отъехало серебристое или белое авто — а я с того места, откуда сидел, различал сквозь деревья серебристое поблескивание «Сьерры» Лэнга. Копы, когда выдвигались на север к гостинице «Олд Мус», не сумели его перехватить, что, впрочем, ни о чем не говорит. В сумятице после той стрельбы они были заняты свидетелями и их показаниями: Лэнг же к той поре мог уже доехать до самой автострады. Даже если кто-нибудь первым же звонком на «девять-один-один» сообщил об увиденном автомобиле, у Лэнга вполне было время добраться как минимум до Бингема, а там уже перед ним на выбор разворачивались три маршрута: Шестнадцатый северный, Шестнадцатый южный или дальше по Двести первой. Возможно, он продолжил рулить на юг — но вокруг Бингема полно объездных дорог, по которым при везении и трезвом расчете можно объехать дюжины полицейских патрулей.

Я приткнулся сбоку от бензоколонки, метрах в двадцати западнее въезда к Лэнгу, и за кофе почитывал «Пресс геральд». При заправке находился «Данкин донатс» буквально на несколько посетителей, а потому люди, занятые перекусом в машине, удивления здесь не вызывали. Так что наблюдать отсюда за жилищем Лэнга я мог вполне неброско, заподлицо с ландшафтом. Через часок из своего трейлера показался Лэнг, и кусочек живого серебра с его участка съехал на магистраль и направился в сторону Бата. Меньше чем через минуту за ним в «Лексусе» проследовали Луис с Энджелом. Сотовый находился у меня под рукой на случай, если поездка Лэнга окажется непродолжительной, хотя к машине он подходил, держа ящик с инструментами. Тем не менее я дал ему полчаса на случай, если он по какой-то причине решит вернуться, после чего вылез из машины и сквозь лесополосу приблизился к трейлеру.

Собаку Лэнг, судя по всему, не держал, что и хорошо. А то как заниматься мелким взломом с проникновением, когда глотку тебе норовит порвать какой-нибудь волкодав? Дверь у трейлера была отнюдь не сейфовой, но тонких навыков Энджела мне не хватало даже на нее. На самом деле взлом не такая уж простая штука — особенно для тех, кто избалован сторонним наблюдением, как это искусно проделывают другие. Но сидеть полчаса враскоряку перед дверью Лэнга тоже не годилось. Кайлом ее брать, что ли? Когда-то я держал у себя грабли-электрошокер, которые вполне годились для такой работы, но грабли те несколько лет как потерялись, когда мой «Мустанг» попал в переделку, а найти им с той поры замену я не удосужился. Понятно, что единственное, для чего частный детектив может держать у себя в машине грабли, — это незаконный взлом жилищ, так что, если б мой «Мустанг» вдруг по какой-то причине обыскали копы, дело грозило бы лишением лицензии. Привлекать к взлому Энджела я не хотел, потому что не планировал оставлять у Лэнга каких-либо сомнений, что его трейлер обыскивали. Во всяком случае, это его всполошит, а он мне таким и нужен, всполошенным. В отличие от Казвелла, Лэнг при скверном для себя обороте в петлю не полезет. Наоборот, судя по тому, как все сложилось с Мерриком, он набросится первым. Мысль о том, что Лэнг ни в чем не замешан, меня как-то даже не посещала.

На случай дверного взлома я под полой держал гвоздодер. Вклинив его меж дверью и косяком, тугими рывками я вскоре сорвал замок. Прежде всего в обиталище Лэнга меня удивила духота, а с ней, как ни странно, опрятность, неожиданная для одинокого холостяка. Слева находился кухонный отсек, к которому снаружи примыкал стол, окруженный с трех сторон разборным диваном — зона, занимающая примерно четверть площади трейлера. Справа, возле спальной секции, вальяжно стояло откидное кресло перед дорогим «Сони» с широким плоским экраном, под которым гарнитуром смотрелись пишущий DVD-плеер и двухкассетная дека. Рядом на полке стояли видеокассеты и DVD: боевики, несколько комедий и даже парочка классики, Богарт и Кегни. Под ними, само собой, подборка порно на кассетах и DVD. Я пригляделся к названиям: порнуха как порнуха, обычный джентльменский набор. С детьми ничего не связано, хотя, вероятно, педофильная «клубничка» просто расфасована в обычные упаковки, отбивая таким образом подозрения; или это, или она упрятана непосредственно на кассетах и дисках, чтобы нельзя было обнаружить при рутинном обыске. Я включил телевизор и выбрал наугад одну «книжку», пролистывая порнушку по главам, нет ли чего. Нет, все как на обложке. Можно хоть целый день так колупаться в поисках, пока не выгонят, только что толку. Унылое, надо сказать, занятие.

По соседству с телевизором стоял компьютерный столик из «Икеи», а на нем новенький стационарный компьютер. Доступ в него был заблокирован паролем; пришлось выключить. Я прошелся по книжкам на полках, переворошил стопу журналов под угловым столиком. Опять ничего. Хоть бы что-нибудь эротичное! Возможно, Лэнг припрятал материал где-нибудь в другом месте. Я обыскал весь трейлер — ничего, хоть убей. Оставалась разве что бельевая корзина в безупречном санузле, полная грязных лэнговских маек, трусов и носков. На всякий случай я вытряхнул на пол и ее, но оказался лишь в сиротливом окружении провонявшего потом мятого тряпья в пятнах.

Даже в грязном белье Лэнг умудрился оказаться чистым. Сплошное разочарование. Впервые стало закрадываться сомнение в правильности моих действий относительно Лэнга. Может, надо было лучше позвать сюда конов — выяснить, есть ли в компьютере порочащий его материал: а вдруг найдут. К тому же в трейлере я порядком наследил, а потому, даже если отыщется улика, указывающая на то, что Лэнг причастен к гибели Меррика, — скажем, окровавленная бейсбольная бита или заляпанный ломик, — то не надо быть докой в юриспруденции, чтобы заявить: орудия убийства сюда подкинул я, и это от меня копам надо добиваться признательных показаний. Секунду мне казалось, что с Лэнгом я зашел в тупик. Оставалось лишь ждать, как он отреагирует на взлом.

Я посмотрел в окно убедиться, что никто не приближается по участку, после чего открыл дверь и изготовился возвращаться в машину. Лишь в этот момент, коснувшись ногой гравия и глянув на заборчик, я сообразил, что в трейлере-то я пошерудил, а вот под трейлером нет. Я обошел трейлер с тыла, чтобы не было видно с дороги, опустился на колени и заглянул через штакетины.

Там внизу находился объемистый металлический контейнер, около трех метров в длину и под два в высоту, прихваченный, по всей видимости, к трейлеру болтами. Я прошелся по всей его протяженности фонариком — на дверцу или лючок нет ни намека; выходит, попасть в него можно только через сам трейлер. Я вернулся внутрь и еще раз, теперь уже пристальней, оглядел пол. От стены к стене его устилало толстое бурое покрытие, текстурой напоминающее лоснистую собачью шерсть. Я бдительно промял его пальцами и так нащупал кое-где выемки и проймы. В одну из них я утопил пальцы и потянул. С сухим треском «липучки» ковровое покрытие отошло. Глазам открылся квадратный люк, примерно ноль-семь на ноль-семь, с замками по бокам. Пришлось, скинув пальто, вновь прибегнуть к гвоздодеру, но на этот раз дело обстояло не так успешно, как с дверью. Пусть говорят, что против лома нет приема, но это была сталь, куда гвоздодер так просто не всунешь, как ни пыхти. Я сел и призадумался, как быть. Можно все оставить как есть, уложить ковролин на место и нагрянуть как-нибудь в другой раз, что конечно же даст Лэнгу удобную возможность убрать любой компромат — ведь он сразу смекнет, что к нему сюда вламывались. Можно вызвать копов, что потребует от меня объяснения, с какой это стати я вообще вломился в чужое жилье. Но если б даже они сами горели желанием поглядеть, что у Лэнга лежит в контейнере, то там запросто мог оказаться, скажем, гениальный манускрипт, труд всей жизни Лэнга, или же подвенечное платье его покойной мамы, вместе с фатой и колечком. А мне, извините, за это срок.

Я позвонил Энджелу.

— Где он сейчас?

— Бат, завод металлоизделий, — отрапортовал он. — Мы его отсюда видим. Там, кажется, какая-то проблема с мониторами системы управления. Вон он, возится с проводами, всякой там хренью. Работы еще непочатый край.

— Выведите-ка ему из строя машину, — сказал я. — Две шины, больше не надо. И давайте ко мне.

Спустя полчаса они ко мне уже подъехали. Я показал Энджелу дверцу в полу, и он взялся за работу. При этом он не произнес ни слова — даже когда минут через пять справился с первым замком, а следом со вторым. Не говорил он и тогда, когда взгляду открылась металлическая полка с немаркированными видеокассетами, DVD, съемными компьютерными дисками и пластиковыми фотоальбомами, на прозрачных страницах которых представали обнаженные дети — поодиночке, а иногда в парах со взрослыми или с другими детьми. Он ничего не говорил, когда с помощью боковых застежек извлек эту полку и внизу открылось подобие глухого карцера, где в коконе из одеял, мигая от солнца, горбилась маленькая девочка, а вокруг нее валялись какие-то потрепанные куклы вперемешку с фантиками, шоколадками и пачкой хлопьев. Он молчал, когда взгляд его упал на ведерко, отведенное ребенку под туалет, и на круглую зарешеченную отдушину в стене, откуда в тесное узилище поступал воздух.

Заговорил Энджел лишь тогда, когда нагнулся и протянул перепуганной девочке руку.

— Все теперь хорошо, — сказал он. — Никто тебя в обиду не даст.

Лишь тогда ребенок открыл рот и завыл.

Я позвонил в полицию. Энджел с Луисом уехали. Мы остались вдвоем — я и щупленькая бледная девочка лет десяти, звали которую, судя по надписи на дешевом латунном ожерелье, Аня. Я усадил ее на переднее сиденье машины, где она сейчас сидела без движения, отвернувшись от трейлера и глядя отсутствующим взором в пол машины. Сколько она здесь пробыла, девочка не знала; прежде чем она снова утихла, я узнал лишь, что ее действительно зовут Аня и что ей десять лет. По-английски она изъяснялась с большим трудом. Судя по всему, она мне не вполне доверяла, что можно понять.

Пока девочка сидела, уйдя в свои мысли, я проглядывал фотоальбомы Рэймона Лэнга. Некоторые снимки были сделаны совсем недавно: вот, кстати, Аня среди других детей, а по бокам мужчины в масках. На одной из фотографий у мужчины, что справа, я разглядел на руке что-то похожее на желтый птичий клюв. При отлистывании в обратном порядке цвета и яркость снимков тускнели; компьютерные распечатки сменялись поляроидами, а затем и вовсе черно-белыми фотокарточками, которые Лэнг, видимо, лично проявлял у себя дома в чулане. Мальчики и девочки, поодиночке и по двое, или с мужчинами, лица которым скрывали птичьи маски. История беспрестанного насилия, растянувшаяся на годы, а то и на десятилетия.

Самые старые снимки — тусклые, невзрачные, — были сделаны на ротопринте. На кровати лежала девочка, а ее охаживали двое; их головы на снимке были отхвачены ножницами. На одном фото я снова вроде как углядел на мужской руке татуировку, смазанную (вероятно, ее пытались стереть, и если подчистить, то там проглянет орел).

Из всех фотографий одна выделялась. Я долго рассматривал эту карточку, после чего вынул из прозрачной ячейки, аккуратно расположив остальные так, что подмена оказалась незаметной. Фотокарточку я засунул под резиновый коврик машины и сел прямо на колкий холодный гравий, обхватив голову ладонями. И ждал, когда приедет полиция.

Полицейские оказались в штатском, в паре машин с обычными номерами. Завидев их, Аня сжалась комочком, все повторяя какое-то слово на языке, которого я не знал. Лишь когда дверцы первой машины открылись и оттуда вышли две женщины, Аня вроде как уверовала в свою безопасность. Женщины приблизились. Пассажирская дверца моей машины была открыта, так что женщины видели девочку, а она их. Я не хотел, чтобы Аня думала, будто ее просто переправляют из одного каземата в другой.

Первая женщина-полицейский села перед ней на корточки. Она напоминала мне Рейчел: такая же стройная, с длинными, стянутыми на спине в тугой узел огнистыми волосами.

— Привет, — приветливо улыбнулась она. — Я Джилл. А ты Аня, да?

Аня робко кивнула, узнав хотя бы свое имя. Лицо девочки смягчилось. Губы задрожали, из глаз безудержно брызнули слезы. Это уже не был вой испуганного животного, которым она встретила Энджела. Нет, это было что-то иное.

Джилл раскрыла Ане объятия, и ребенок упал в них, доверчиво уткнувшись лицом женщине в шею. Худенькие плечики сотрясались от рыданий. Джилл посмотрела на меня из-за Аниного плеча и чуть заметно кивнула. Я отвернулся, оставляя их друг другу.

Глава 35

С воды Бат смотрится не очень красиво, но опять же, назовите мне места, которые, являясь средоточием лишь одной формы тяжелой промышленности, смотрелись бы фотогенично. И было ли вообще такое, чтобы кто-то проектировал верфи, беря в расчет эстетику? Вместе с тем есть что-то несказанно величавое в кряжистой массивности его кранов, а со стапелей здесь все еще временами сходили громады кораблей, в пику городам-соперникам, кораблестроение в которых либо заглохло окончательно, либо осталось не более чем воспоминанием об их былом величии. И пусть верфи со стороны смотрелись неказисто, но неказистость эта была не от умирания, а от роста, а за спиной у Бата растянулись четыреста лет истории; четыре громовых века пара и искр, где дерево сменялось сталью, а сыновья сменяли отцов своим опытом, что передавался из поколения в поколение. Судьба Бата и судьба верфей неразрывно сплетались воедино.

Как во всяком городе, где работа сосредоточена преимущественно на одном предприятии, парковка здесь являлась насущной проблемой, и громадная автостоянка на Кинг-стрит, прямо на пересечении с Коммерческой и ближайшая к главным северным воротам верфи, была забита машинами. Близилась к концу первая смена, и на остановках уже выстроились в ленивый хвост автобусы в ожидании тех, кто живет в пригородах и с суетой парковки предпочитает не связываться, либо тех, кто вообще отказывается иметь автомобиль или оставляет его в пригороде. Транспарант извещал, что Батский завод металлоизделий — режимный объект, и всякая фотосъемка здесь запрещена. Над заводской проходной красовался еще один лозунг: «Через эти ворота проходят лучшие кораблестроители в мире».

Копы собрались в спортивном клубе «Риверсайд». Всего их было с дюжину: батские полицейские, полиция штата; все в штатском. Вдобавок неподалеку наготове барражировали две патрульные машины. Службе безопасности верфи дали сигнал, что арест должен произойти безотлагательно, и там сообщили, что Рэймона Лэнга лучше всего взять, когда он появится на парковке. За ним установили негласное наблюдение, а начальник охраны верфи поддерживал прямой контакт с Джилл Керриер — той самой женщиной-детективом из полиции штата, что взяла на руки Аню, а теперь отвечала за задержание Лэнга. Я сидел на автостоянке в машине, откуда проходная была как на ладони. Торчать здесь мне разрешили с условием, что я буду держаться вне поля зрения и не стану принимать участия в происходящем. Копов я ошарашил своим рассказом о том, как вообще мне удалось отыскать в лэнговском трейлере живого ребенка. В конце я вынужденно признался, что слукавил, будто тело Лежера вижу впервые. Этим я нажил себе проблем, но Керриер любезно разрешила мне присутствовать при взятии Лэнга от начала до конца, хотя и с оговоркой: при мне должен безотлучно находиться детектив в штатском. Фамилия детектива была Вайнтруп, и молчал он доподлинно как труп, что меня вполне устраивало.

В половине четвертого ворота проходной с шумом открылись, и наружу хлынул людской поток. Рабочие — все как один в джинсах и бейсболках, с проглядывающими из-под простецких рубах разномастными майками, — дружной толпой высыпали со своими термосами и коробками для завтраков. Я видел, как Джилл Керриер нервно разговаривает по мобильному, как следом за ней от основной группы отделяются с полдюжины копов и начинают просачиваться сквозь прущую навстречу толпу. Вон справа через турникет прошел Рэймон Лэнг со своим металлическим инструментальным ящиком. По одежде он не отличался от остальных работяг, шел себе и докуривал сигарету.

Сделав на ходу последнюю затяжку, он приостановился, собираясь бросить окурок себе под ноги, и в этот момент увидел, как на него энергично надвигается Керриер со стаей помощников. Он мгновенно понял, кто они и за кем пришли; понял чутьем хищника, почуявшего приближение хищников более сильных. Бросив ящик, он припустил от своих преследователей направо, но тут выезд со стоянки неожиданно заблокировал патрульный автомобиль. Лэнг изменил направление, лавируя между машинами, даже когда подоспел второй «Крузер» и к Лэнгу устремились люди в форме. Джилл, более гибкая и проворная, чем ее подчиненные, неуклонно его настигала. В руках у нее был пистолет. Лэнгу она на бегу скомандовала лечь. Вместо этого он обернулся и потянулся к себе за спину, нашаривая что-то под рубашкой. Грянуло последнее предупреждение Керриер, чтобы он поднял руки, но он этого не сделал. Пистолет в руке Джилл Керриер дернулся от выстрела, а Лэнг по инерции покатился наземь и замер ничком.

Он умер по дороге в больницу — бессловесно, среди суеты парамедиков, пытающихся вернуть его к жизни. Ничего он так и не сказал, никого не выдал. Перед погрузкой на каталку рубаху с Лэнга содрали; никаких татуировок на руках у него не оказалось.

Был он безоружен — зачем, казалось бы, что-то там нашаривать, вызывать огонь на себя? Видимо, этот человек просто решил, что в тюрьму он не пойдет — может, из трусости; а может, не вынес мысли, что его теперь до конца жизни отлучат от детей.

Часть шестая

И в лучших своих проявлениях

Я точно такой же, как он.

Глянь-ка под половицы,

Где у меня секретов схрон.

Суфьян Стивенс.

Джон Уэйн Гейси-мл.

Глава 36

Я звонил в дверь Ребекки Клэй. Слышно было, как в темноте крушатся о берег волны. Джеки Гарнер, а с ним и братья Фульчи давно снялись с якоря: Меррик-то умер. Я ей заранее позвонил и известил обо всем, что произошло. Ребекка мне сказала, что с ней связывалась полиция — после того, как я признался в лукавстве насчет Джерри Леджера, — и она тогда же приняла участие в формальной идентификации его тела. Ребекке задали вопросы о смерти бывшего супруга, хотя добавить что-либо к информации, которой они уже располагали, ей было особо нечего. С Лежером они давно уже порвали, жили порознь, и вплоть до того как я занялся дознанием, она его не видела и не слышала. Правда, за пару дней до смерти он ей позвонил — ночью, пьяный, — и затребовал ответа, как это она, дескать, посмела насылать на него фискала. Ребекка повесила трубку, и больше он уже не перезванивал.

Дверь она открыла босиком, в старом свитере и свободных джинсах. В гостиной квохтал телевизор; через открытую дверь было видно, как Дженна, сидя на полу, смотрит мультик. Она обернулась посмотреть, кто вошел, не впечатлилась и возвратилась к просмотру.

Вслед за Ребеккой я прошел на кухню. Она предложила на выбор кофе или чего-нибудь покрепче, но я отказался и от того, и от другого. Она сказала, что тело Лежера завтра забирают для похорон. У него в Северной Каролине какой-то там сводный брат, вот он и прилетит всем распорядиться. Сама Ребекка только ради того брата на похороны и идет, но дочку с собой брать не станет.

— Ей на такие вещи смотреть не следует, — сказала она, рассеянно вертя на кухонном столе пустую чашку. — Ну вот, собственно, все и закончилось.

— В некотором роде. Фрэнк Меррик мертв. Нет в живых вашего бывшего мужа. Убиты Рики Демаркьян с Рэймоном Лэнгом. Свел счеты с жизнью Отис Казвелл. Застрелен Мейсон Дубус. Окружной шериф Сомерсета в компании с медэкспертами выкапывают в Галааде останки Люси Меррик и Джима Пула. Количество мертвецов впечатляет, но в целом вы правы: для них все уже закончилось.

— Я чувствую, вам от всего этого тошно.

Чувство ее не обманывало. Мне нужны были ответы; нужна была правда о том, как все сложилось с Люси Меррик, Энди Келлогом и другими детьми, которых истязали те люди в масках птиц. Между тем складывалось впечатление, что, если не считать той девчушки Ани и того пусть частичного, пусть поверхностного, но все же очищения мира от скверны, вперед я так и не продвинулся. Ответов по-прежнему было раз-два и обчелся, к тому же был жив еще как минимум один из числа насильников: человек с орлиной татуировкой. Знал я и то, что мне всю дорогу лгали; в особенности вот эта женщина, сидящая сейчас передо мной. И вместе с тем в душе я ни в чем не мог ее обвинить.

Я полез в карман и достал фотографию, вынутую из альбома Рэймона Лэнга. Лицо девочки на снимке было почти скрыто туловищем согнувшегося над ней на коленях мужчины, а сам он на кровати был виден лишь книзу от шеи: тело до нелепости тощее, сквозь кожу рук и ног проглядывают кости с сухими веревками мышц и сухожилий. Судя по возрасту девочки, снимок был сделан четверть с лишним века назад. Ей здесь было от силы лет шесть или семь. Рядом с ней, утиснутая между подушками, виднелась кукла в синем передничке, с длинными рыжими волосами — та самая, которую теперь облюбовала себе дочь Ребекки Клэй. Кукла, доставшаяся ей от матери; игрушка, что давала Ребекке утешение на протяжении долгих лет насилия.

Женщина смотрела на фотографию, не притрагиваясь. Остекленевшие на минуту глаза увлажнились слезами; она взирала на маленькую девочку, какой когда-то была.

— Откуда это у вас? — вытеснила она.

— Нашлась в трейлере у Рэймона Лэнга.

— А другие какие-нибудь там были?

— Были, но только не такие. Это единственная, где видно ту куклу.

Она прижала к карточке ладонь, отсекая от себя, совсем еще ребенка, похотливо нависающий силуэт голого мужчины. Дэниела Клэя.

— Ребекка, — произнес я тихо, — где ваш отец?

Она без слов встала и подошла к двери, что за кухонным столом. Открыла ее, щелкнула выключателем. Свет выхватил деревянную лестницу в подвал. Ребекка не оглядываясь пошла вниз по ступеням, я за ней.

Это было что-то вроде кладовой. В углу стоял велосипедик, теперь уже маленький даже для ее дочери. У стен громоздились всевозможные ящики и коробки; все это явно стояло без движения и ревизии долгие годы. Пахло пылью, а цементный пол местами успел потрескаться; от центра венами ветвились извилистые темные трещины.

— Он вон там, — указала Ребекка Клэй напедикюренной ступней. — Туда я его положила.

В ту пятницу она весь день работала в Сако, а когда вернулась, на автоответчике ее ждало сообщение от Эллен, приходящей няни. Эллен ежедневно приглядывала за тремя или четырьмя детьми, а тут ее забрали в больницу с подозрением на инфаркт; позвонил ее муж сказать, что забрать сегодня из школы Дженну у них никак не получится. Ребекка проверила свой мобильник; оказывается, пока она была в Сако, батарейка в нем разрядилась, а она из-за занятости и не заметила. На секунду Ребекку пробила паника. Где Дженна? Она позвонила в школу, но там уже никого не было. Тогда она набрала мужа Эллы. Кто забрал девочку из школы, он не знал, и посоветовал связаться с директором или со школьным секретарем, так как их обоих уведомили, что Дженну после уроков забрать будет некому. Вместо этого Ребекка позвонила своей лучшей подруге Эйприл, дочка которой, Кэрол, училась с Дженной в одном классе. Дженны не оказалось и у них, но Эйприл знала, где она.

— Так ее забрал твой отец, — сообщила она. — Школа, видимо, нашла его телефон в журнале и позвонила, когда узнала про Эллен, а затем не смогла прозвониться к тебе. Он приехал и забрал Дженну к себе домой. Я его видела в школе, когда он за ней заезжал. С ней все в порядке.

Однако у Ребекки мнение было как раз противоположное. Она так разнервничалась, что на подходе к машине ее вырвало, а затем вытошнило еще раз, по дороге к отцову дому — пока стояла на светофоре, желчью вперемешку с хлебом, в магазинный пакет. Когда она подъехала, отец сгребал в саду граблями палую листву. Передняя дверь была открыта. Ребекка, не говоря ни слова, метнулась мимо него в дом и свою дочь нашла в гостиной, так же как и сейчас: на полу перед телевизором, с мороженым в мисочке. Дженна не могла взять в толк, отчего мама сама не своя; почему она ее так тискает, плача и браня за то, что она с дедушкой. Ведь она у дедушки бывала и раньше, хотя всегда с мамой и никогда одна. Но ведь это же дедушка. Он купил ей чипсы, хот-дог и газировку; свозил ее на пляж, и они там вместе собирали ракушки. А затем он купил ей шоколадного мороженого, аж двойную порцию, и включил телевизор, а сам ушел. На нервные мамины расспросы Дженна ответила, что день у нее прошел замечательно, хотя было бы еще лучше, если б мамуля тоже была с ней.

Тут в дверях гостиной показался Дэниел Клэй и спросил, что стряслось, как будто он в самом деле был добряком-дедушкой и порядочным отцом, а не тем, кто периодически, с шестилетнего возраста, брал дочь к себе в постель, — всегда такой нежный, добрый и чтоб доченьке было не больно, — и так до пятнадцати лет; а однажды утром, с перепоя, слезно покаялся за то, что ночью уступил свою дочь ласкам еще одного мужчины. Ведь он же ее, видите ли, любил. И при этом неизменно повторял: «Я твой отец, я люблю тебя и не допущу, чтобы это хоть раз повторилось с тобою вновь».

Слышно было, как у нас над головами вибрирует басами телевизор. Вот он умолк, и Дженна протопала вверх по лестнице.

— Ей пора укладываться, — пояснила Ребекка. — Я никогда ее не заставляю, не напоминаю. Она сама все делает, как будто знает. Ей так нравится. Почистит зубки, немножко почитает, а затем я захожу и перед сном ее целую. Всегда стараюсь ее целовать на ночь; лишь тогда у меня ощущение, что она в безопасности.

Прислонившись к кирпичной стенке подвала, Ребекка провела ладонью по волосам, откидывая их со лба, отчего лицо становилось более открытым.

— Он ее не трогал, — сказала она. — Со слов Дженны я знала обо всем, что у них происходило, от сих до сих. Но в тот момент я поняла, к чему все клонится. В какую-то секунду, когда я вбежала мимо него в дом и потащила ее к выходу, я увидела его глаза и поняла: вот оно, опять начинается. Он ею соблазнился. И вины его в том не было. Это была болезнь, недуг. Он был больной человек. На какое-то время болезнь вроде как унялась, а теперь возвращалась снова.

— Почему вы никому не рассказывали? — спросил я.

— Потому что он был мой отец, — ответила она, глядя в сторону, — и я любила его. Вы небось думаете, блажь — после всего того, что он со мной совершил.

— Нет, — качнул я головой. — Мне теперь уже ничего блажью не кажется.

Ребекка в некотором замешательстве поводила ногой по паутинке трещин в полу.

— Что ж, говорю все как есть. Я любила его. Любила так, что в тот вечер вернулась к нему обратно. Дженну я оставила у Эйприл. Сказала, что дома надо кое-что поделать, и попросила наших девчонок, Дженну и Кэрол, положить спать вместе. Это у нас было в порядке вещей, так что проблем не возникло. И я поехала к нему. К отцу. Он открыл дверь, и я сказала, что нам надо поговорить о том, что сегодня произошло. Он пробовал отшутиться. Как раз в это время он что-то делал в подвале, и я за ним туда спустилась. Он собирался там по новой зацементировать пол, а для этого решил вначале сломать старый. К той поре об отце уже пошли слухи, и работа его постепенно сворачивалась. Вызывать на экспертизы его фактически перестали. Он становился парией, и сам это знал. Своими невзгодами он предпочитал не делиться, крепился. Шутил, что у него появилась наконец возможность заняться домом, так что теперь держись: все свои давние угрозы насчет ремонта он целиком осуществит.

— И вот он крушил тот пол, а я на него сзади орала. Он не слушал. Получалось, будто я сама все навертела-навыдумывала — все, что происходило со мной, и что выделывал со мной он, и что хотел теперь повторить, только на этот раз с Дженной. Он же на это лишь отвечал, что все, что бы он ни делал, шло у него от любви. Ты, говорит, моя дочь, я тебя люблю. Всегда, мол, любил тебя. И Дженну люблю тоже.

И вот как только он это сказал, во мне все словно перевернулось. У него в руках была киркомотыга, он ей пытался поддеть кус цемента. А возле меня на полке лежал молоток. Отец сидел ко мне спиной, на корточках, и вот я его взяла и ударила по темени. Он не упал, во всяком случае, не сразу. А просто нагнулся и вот так приложил к макушке руку, как будто снизу о притолоку ударился. Я еще раз его ударила, и тогда он упал, лицом вниз. Кажется, я еще два раза его стукнула. У него на цементную крошку пошла кровь, и я его там оставила. Пошла наверх, на кухню. Руки и лицо в кровяных брызгах, отмываться пришлось. Молоток тоже отмыла. Помнится, к нему пристали его волосы, я их пальцами отдирала. Слышу, а он там в подвале возится. Мне подумалось, он мне оттуда что-то такое хочет сказать. Но вниз я спуститься не могла. Вот не могла, и все. Заперлась вместо этого на кухне и просидела там до темноты. Слышу, а возни вроде как больше и нет, прекратилась. Когда я дверь наконец открыла, он, оказывается, успел подползти к лестнице, но наверх взобраться уже не сумел. Я тогда спустилась, а он уже мертвый.

В гараже были листы полиэтилена, я его в них завернула. У нас там сзади в саду теплица вскопанная. К той поре уже стемнело, и я его туда выволокла. Это самое сложное было: поднять его из подвала. На вид-то он кожа да кости, а на самом деле весь из мышц, жилистый. Я выкопала яму, и его туда; засыпала. Видно, я все уже наперед спланировала, продумала. И когда только успела. Звать полицию или кому-то в чем-то сознаваться мне и в голову не пришло. Я лишь знала, что Дженну никому не отдам, буду с ней. Она все для меня, была и есть.

После того как управилась, я отправилась домой. А назавтра подождала, пока стемнеет, и отцовскую машину отогнала к Джекмену. Там ее и бросила. А затем вскоре заявила о его исчезновении. Приехала полиция. Какие-то детективы, как я и предполагала, осмотрели в подвале пол, но отец его только еще начал сбивать, и было ясно, что под ним ничего такого нет. О моем отце тогда уже все знали, и когда обнаружили в Джекмене его машину, то решили, что он сбежал.

Через день-другой я возвратилась и перепрятала тело. Мне повезло: морозец в том месяце выдался кусачий. Из-за него он, видно, и продержался, не подгнил — ни запаха, ничего. Я начала рыть в подвале. Целая ночь на это ушла, но он меня хорошенько всему выучил. Всегда говорил, что девочке по хозяйской части надо уметь делать все: и проводку чинить, и ремонт текущий делать. Я расчистила от мусора место и выкопала яму, достаточную, чтобы он вместился. Зарыла его, а потом пошла наверх и упала спать в своей старой комнате. Вам небось и представить сложно, чтобы кто-то после чего-либо подобного взял да и заснул, а я вот провалялась аж до обеда. Да причем так крепко, так мирно спала, как никогда прежде. Затем спустилась снова вниз и продолжила работу. Там было все необходимое, даже маленькая бетономешалка. Правда, мусора пришлось порядком повытаскивать, потом спина неделю с лишним ныла, но когда наконец управилась, все смотрелось на загляденье. Дженна все это время оставалась у Эйприл. В общем, все срослось.

— А затем вы переехали в этот дом.

— Я не стала его продавать, потому что, во-первых, он не мой, да и будь я его хозяйкой, я все равно бы побоялась выставить его на продажу: вдруг кто-нибудь решит подремонтировать подвал и его там обнаружит? Так что лучше уж было сюда въехать. Вот так мы здесь и обжились. Хотя знаете, в чем странность? Видите эти вот трещины в полу? Они свежие. Появляться начали буквально пару недель назад, как раз когда вокруг начал ходить-вынюхивать Фрэнк Меррик. Как будто бы он что-то там пробудил, а отец оттуда его услышал и заворочался в попытке выбраться обратно в подлунный мир. У меня и кошмары начались. Как будто бы я слышу в подвале возню, стукотню; открываю дверь, а это он карабкается по лестнице — страшный, трупный, отряхивает с себя грязь и хочет расплатиться за содеянное с ним, потому что он меня, дескать, любил, а я вот что с ним сделала. Но ко мне он во сне не подходит, а ползет лунатиком мимо, в сторону спальни Дженны. Я его бью, луплю что есть мочи, а он не останавливается — ползет и ползет, как какой-нибудь гадкий жук, и все ему нипочем.

Ребекка ступней стала ощупывать в полу одну из трещин. Испуганно опомнившись, она отдернула ногу, похоже, вспомнив о своих кошмарных видениях.

— А кто вам во всем этом помогал? — задал я вопрос.

— Никто, — ответила она. — Сама все устроила.

— Вы отогнали автомобиль отца аж под Джекмен. Как же вы из тех мест обратно добирались?

— Как добиралась? На перекладных. Автостопом.

— В самом деле?

— Ну да, а что?

Но я знал, что она лжет. После всего содеянного так запросто она бы на такое не решилась. Кто-то отправился следом за ней в Джекмен, а затем отвез обратно на восток. По всей видимости, это была женщина. Эйприл. От меня не укрылось, как они переглянулись меж собой той ночью, когда Меррик вышиб окно, — эдак вкрадчиво, заговорщически, с лукавинкой сокровенной причастности. Ну да ладно. Кому какое дело.

Ребекка, а кто был тот, второй человек, который делал этот снимок?

— Не знаю. Час был поздний. Слышно было, как отец с кем-то там пьет, а затем они явились ко мне в комнату. От обоих разило — видно, из-за этого я совершенно не могу пить виски. Они включили торшер. На человеке была маска призрака — старая, жутковатая: отец надевал ее на Хэллоуин, отпугивать от дверей попрошаек. Отец сказал, что этот человек его друг и что мне надо подпустить его к себе так же, как я подпускаю к себе его, родного папу. Я заупрямилась, но… — У Ребекки перехватило горло. — Мне было тогда семь лет, — выговорила она севшим голосом. — Да, всего семь. Они фотографировали. Вроде как игра такая, большая шутка. Всего один раз такое было. Назавтра отец, понятно, плакал, каялся. Опять говорил, что любит меня и ни за что не допустит, чтобы ко мне прикоснулся кто-нибудь другой. Слово, надо сказать, он сдержал.

— А у вас нет мыслей, кто это мог быть?

Женщина покачала головой, но на меня при этом не смотрела.

— В трейлере Рэймона Лэнга есть еще фотоснимки той ночи. На них присутствует собутыльник вашего отца, только головы его не видно. У него на руке татуировка орла. Вы ее помните?

— Нет. Темно было. Да и если б видела, за годы она бы забылась.

— Один из детей, которых насиловали, тоже упоминал про ту татуировку. Мне кто-то сказал, что эта наколка в ходу у военных. Из друзей вашего отца никто не служил в армии?

— Элвин Старк, кажется, служил, — подумав, ответила она. — Может, еще Эдди Хейвер. Во всяком случае, помню только их, но у них такой наколки на руке, по-моему, не было. Они с нами иногда выезжали на отдых, я их видела на пляже. Нет, я бы обратила внимание.

Ну ладно. Хотя так и непонятно, куда двигаться дальше.

— Получается, ваш отец предавал тех своих детишек? — спросил я.

— Получается так, — кивнула женщина. — У тех людей были его снимки со мной. Видимо, они его шантажировали и через это добивались своего.

— А как они к ним попали?

— Я думаю, их им передал тот его собутыльник. Но отец у меня, знаете, в самом деле заботился о вверенных ему детях. Горой за них стоял. Те люди заставляли его отбирать для них подходящих, чтобы можно было безнаказанно их пользовать, но из-за этого он с удвоенной силой шел на то, чтобы оберечь и защитить остальных. Понимаю, сейчас речь уже ни о чем, но существовали фактически как бы два Дэниела Клэя — один хороший, другой плохой. Один насиловал свою дочь и сдавал для спасения своего доброго имени детишек, а другой сражался как лев ради сбережения остальных. Быть может, это единственное позволяло ему выжить и не сойти с ума. Удерживать обе части порознь, а про все дурное в себе говорить, что оно «от любви».

— А Джерри Лежер? Разве вы его не заподозрили после того, как застали тогда с Дженной?

— Я разглядела в нем то, что видела когда-то в отце, — сказала она. — Но что он причастен, я не знала, пока не пришла полиция и не рассказала, как он окончил жизнь. Он мне, пожалуй, ненавистнее всех. Ведь он насчет меня был в курсе. Знал, что со мной проделывал отец, и это во мне его как-то даже влекло, раззадоривало. — Ребекка передернула плечами. — Вроде как трахает меня, а заодно со мной и ту детку, которой я когда-то была.

Она сползла спиной по стенке и села, бессильно уронив лицо в ладони. Когда Ребекка заговорила снова, ее голос я едва различал.

Что же теперь будет? — сквозь слезы прошептала она. — У меня отнимут Дженну? Заберут меня в тюрьму?

— Ничего, — ответил я. — Ничего не будет.

Отведя ладони, она покрасневшими глазами смотрела на меня снизу вверх.

— Вы… Вы ничего не скажете полиции?

— Не скажу.

Разговор был исчерпан. Я ушел, оставив Ребекку сидеть в подвале у могилы, в которую она закопала своего отца. Сел в машину и уехал под влажный шелест волн, подобный сонму сулящих тихое утешение голосов. Это был последний раз, когда я слушал море в этом месте: больше я уже не возвращался сюда никогда.

Глава 37

Была, впрочем, еще одна зацепка; еще одно звено в цепочке, которое оставалось прозвонить. После Галаада я уже знал, что связывало Лежера с Лэнгом, а Лэнга, в свою очередь, приобщало к Галааду и Дэниелу Клэю. Связь, кстати, была не только персональная, но еще и профессиональная: фирма по сигнализации, «А-Секьюр».

Джоэл Хармон, когда я прибыл, находился у себя в саду, так что дверь на звонок открыл Тодд и повел меня к нему через дом.

— Вид у тебя, Тодд, ну прямо как у спецназовца, — заметил я, шагая рядом.

— Глянь-ка ты, глаз алмаз, хоть сейчас выбивай, — благодушно рыкнул он. — Пять лет как-никак десантуре отдал. Сигнальщиком был. Классным, кстати сказать.

— Это у вас там все в партаках ходят?

— Тоже в точку, — одобрил он, на минуту демонстративно закатав рукав, из-под которого вынырнули фольклорные персонажи морпеховского бытия, якоря вперемешку с русалками. — Я плоть от их плоти. А чё?

— Да так просто. Вспомнил тут, как ты лихо с пистолетом обращался, тогда, на вечеринке. Как будто только тем всю жизнь и занимался.

— Ну да. Мистер Хармон человек состоятельный, знает, кого в телохранители себе брать.

— А приходилось когда-нибудь вот так, реально, за него вступаться? — полюбопытствовал я.

Мы были на подходе к саду. Шофер, остановившись, цепко на меня посмотрел.

— Нет пока. Во всяком случае, в подобных обстоятельствах.

В этот день дома у Хармона были также сын с дочерью, которым он на лужайке что-то оживленно показывал и объяснял — но всей видимости, планировку намеченной, на весну разбивки клумб и подстрижки кустов.

— Сад он любит, — сказал Тодд, отследив направление моего взгляда, а заодно, похоже, стремясь перевести беседу со своего пистолета и служебных обязанностей, нынешних или потенциальных, на Хармона. — Все тут сам высадил или помогал, где руками, где советом. Ребята тоже руку приложили. Сад-то не только его, но и их.

Впрочем, сейчас я смотрел не на Джоэла и не на его детей, и даже не на сад. А смотрел я на камеры наблюдения, недреманным оком стерегущие газон и подходы к дому.

— Система, наверно, дорогущая, — высказал я предположение.

— А то. Камеры сами переключаются с цвета на монохром, когда освещение падает. Все в них есть — фокусировка, зум, панорамный скан, удар-крен, да еще и переключатели: можно картинки по отдельности смотреть, можно все сразу. Есть мониторы и на кухне, и у мистера Хармона в кабинете, потом еще в спальне, ну и, понятно, у меня. Осторожность, знаешь, не помеха.

— Да уж конечно. А кто их устанавливал, не в курсе?

— Как не в курсе. Есть такая фирма, «А-Секьюр», из южного Портленда.

— А-а. Это та самая, где работал Рэймон Лэнг, что ли?

Тодда чуть тряхнуло, как от легкого электрического заряда.

— Н-ну да, наверное.

Стрельба с Лэнгом и обнаружение под трейлером ребенка значились, разумеется, в новостях крупным планом. Мимо Тодда это пройти явно не могло.

— А он сам сюда никогда не наезжал? Может, что-нибудь в системе проверить. Дважды в год ведь обязательно профилактика нужна.

— Да бог его знает, — уклонился шофер от ответа. Он несколько поугрюмел, мысленно просчитывая, не сболтнул ли чего лишнего. — Фирма то и дело кого-нибудь отряжает, это часть контракта. Необязательно одних и тех же.

— Понятное дело. Может, Джерри Лежер вместо него заезжал. Фирме же надо кого-то подсылать на профилактику, за отсутствием этих двоих, которых теперь грохнули.

Тодд не отреагировал. Судя по всему, он хотел сопроводить меня к Хармону, но я сказал, что нет необходимости. Шофер открыл было рот, но я приподнял руку, и он снова его закрыл. Ему хватило сметки сообразить: происходит что-то вне его разумения, и лучше всего сейчас побольше смотреть и слушать, а вмешиваться только уж при крайней необходимости. Потому он остался на крыльце, а я пошел по траве, по дороге миновав идущих навстречу детей Хармона. Поравнявшись, они с любопытством на меня покосились; сын Хармона собирался что-то сказать, а когда я им дружелюбно подмигнул, оба разулыбались в ответ. Симпатичные ребята: рослые, само здоровье, одеты модно, но неброско, в различные тона «Аберкомби и Фитч».

Как я приближаюсь, Хармон не слышал. Он стоял на коленях перед клумбой с горными цветами, в крапинах обветренного известняка: посередине врыт валун, а почва вокруг пересыпана камешками помельче. В прогалинах между камнями проглядывали невысокие растения с пурпурной и зеленой, серебристой и бронзовой листвой.

Джоэл поднял голову лишь тогда, когда на него пала моя тень.

— Мистер Паркер? — удивился он. — Не ожидал себе компании, да и подкрались вы не с той стороны. Ну да ладно, раз уж вы здесь, это дает мне возможность извиниться за то, что я вам наговорил в прошлый раз по телефону.

Он попытался встать. Я не преминул протянуть ему правую руку, и он ее взял. Помогая, я неловко ухватил Хармона за запястье, отчего рубашка и свитер у него на руке задрались, секундно обнажив на предплечье часть когтистой татуировки птицы.

— Благодарю, — сказал он выпрямившись. Увидев направление моего взгляда, он не спеша привел в порядок рукав.

— Я даже и не знал, что у вас поврежден слух, — признался я.

— Да вот, судьба злодейка, — усмехнулся Хармон. — Левое ухо у меня всегда слышало чуть слабее правого, самую малость. Ничего серьезного, по жизни это мне никак не мешало. Рвался даже служить во Вьетнам, в обход призыва. Двадцать лет, кровь горела. Поступил в учебку, в Форт-Кэмпбелл. Мечтал попасть в сто семьдесят третью воздушно-десантную дивизию. Вы же, наверное, слышали, что сто семьдесят третья была единственной, что участвовала в высадке на позиции ветконговцев? Операция «Джанкшен-Сити», шестьдесят седьмой год. И я бы тоже мог туда попасть, да вот во время стрельб снаряд разорвался прямо возле моей головы. Барабанную перепонку к чертям собачьим. Оглох на одно ухо, нарушилась и координация. Комиссовали, можно сказать, в двух шагах от передовой. А ведь всего неделя оставалась до окончания учебки.

— Это у вас оттуда татуировка?

Хармон потер на руке место, где была наколка, хотя обнажать ее не стал.

— Да, раскатал, как говорится, губу. Поставил телегу впереди лошади. Так и остался орлик мой без указания срока службы. Теперь даже неловко, предпочитаю попусту не светить. — Он посмотрел на меня подвижными глазами. — Я гляжу, вы явились сюда с целым ворохом вопросов.

— Не сказать, чтобы с ворохом, но кое-что есть. Скажите, мистер Хармон, вы не знали такого Рэймона Лэнга?

— Рэймона Лэнга? — Секунду-другую Джоэл молчал. — Уж не того ли парня, которого застрелили в Бате и который под трейлер себе упихал ребенка? А с чего б мне его знать?

— Он работал в «А-Секьюр», фирме, устанавливавшей вам систему сигнализации. Следил за исправностью камер и мониторов. Может, вы его в процессе работы когда-нибудь встречали?

— Может, и встречал, — Хармон пожал плечами. — А что?

Я обернулся и посмотрел на дом. Тодд у дверей разговаривал с детьми Хармона. Все трое смотрели на меня. Мне вспомнились слова Кристиана о том, что педофил, охотясь на чужих детей, может при этом совершенно не посягать на собственных чад, а семья может вообще не догадываться о его развратных позывах, что позволяет педофилу сохранять имидж любящего отца и мужа — образ в некотором смысле и подлинный, и фальшивый. В разговоре с Кристианом у меня перед глазами стоял Дэниел Клэй, но я, как видно, заблуждался. О склонностях своего отца Ребекка Клэй знала досконально, но есть, оказывается, дети, которые о своих отцах не знают. Возможно, есть и другие люди, и даже не они одни, у которых на левом предплечье выколоты орлы и которые вовсю насилуют детей, однако связи между Лэнгом, Хармоном и Клэем, какой бы она ни была призрачной, это не отменяло. Вопрос в том, как эта связь возникла, сложилась, окрепла? Как Лэнг и Хармон уяснили друг в друге нечто — общую слабость, немеркнущий голод, сосущий их обоих? В какой момент они решили подступиться к Клэю, используя этот доступ для выявления тех, кто особо уязвим, или тех, чьим заявлениям об изнасиловании вряд ли поверят? Использовал ли Хармон события той пьяной ночи, когда Клэй позволил ему изнасиловать Ребекку, в качестве рычага для давления на дылду-психиатра — ведь это Хармон был тем вторым в доме той ночью, когда Дэниел Клэй, в первый и последний раз, разделил свою дочь с другим, по пьяному делу позволив сделать фотоснимки происходящего. При использовании с умом Хармон мог этими снимками Клэя уничтожить, а сам остаться незапятнанным. Даже анонимного письма копам или в Бюро лицензий было бы для этого достаточно.

Или же Клэя шантажировать и не приходилось? Может, они сами взахлеб делились с ним свидетельствами тех изнасилований? Может, так Клэй утолял свой голод с той поры, как перестал истязать собственную дочь, которая выросла, до появления прежних позывов, которые Ребекка заметила у него на лице, когда он алчно приглядывался к ее собственному ребенку, обретшему в его глазах вожделенную спелость?

Я повернулся обратно к Хармону. Выражение его лица сменилось. Теперь это был человек, прикидывающий расклад: где риск, есть ли засветка?

— Мистер Паркер, — сказал он, — я задал вам вопрос.

Тот вопрос я проигнорировал.

— Как у вас это все, интересно, обстояло? — продолжал я. — Что свело вас вместе — вас с Лэнгом, Казвелла, Лежера? Роковое стечение? Восхищенность друг другом? Что это было? А когда Клэй исчез, ваш канал снабжения, видимо, оскудел, да? Пришлось искать в другом месте, и это вывело вас на Демаркьяна и его бостонских друзей, а может, и на Мейсона Дубуса — или же нанесли ему визит много раньше, вместе с Клэем? Кланялись ли вы ему в ноги? Посвятили ли его в свой Проект: систематическое изнасилование наиболее уязвимых детей — трудных или тех, чьим рассказам вряд ли поверят, — словом, выверенных за счет инсайдерской информации Клэя?

— Осторожней на поворотах, — напрягся Джоэл. — Ох осторожней.

— Я тут видел одну фотографию, — сказал я, — у Лэнга в трейлере. Фото мужчины, насилующего маленькую девочку. Я знаю, кто была та девочка. Само фото — не бог весть какая улика, но от него можно отталкиваться. И думаю, у копов есть множество способов сличить фотографию татуировки с ее фактическим изображением на коже.

Хармон улыбнулся — гнусно, зловеще; не улыбка, а вскрывшийся гнойник.

— Я вижу, вы докопались до того, что случилось с Дэниелом Клэем? — спросил он. — Да, мистер Паркер? У меня всегда имелись на этот счет подозрения, только я их никогда не высказывал из уважения к его дочери. Кто знает, какие были бы последствия, реши я пошариться по чужим углам. Я бы, может, тоже отыскал кое-какие фотографии, и даже, как вы, узнал на них ту маленькую девочку. А если присмотреться, то, глядишь, опознал бы одного из ее насильников. Отец ее был человек внешне весьма одиозный, каланча на костях. Ну опознал бы, и что? Подавать этот компромат в соответствующие инстанции? А девочка-то, между прочим, уже выросла в женщину, у которой своих забот и своих мучений хоть отбавляй. Ей, может, помощь или дружеское наставление нужно. Всяко может, знаете, обернуться, всяко. Такого можно накопать, мистер Паркер, таких скелетов в таких подвалах, что мало не покажется.

Сзади послышались шаги, и молодой человек спросил:

— Пап, как тут у вас, все в порядке?

— Да все в порядке, сына, — отозвался Джоэл. — Мистер Паркер вот нас покидает. Я просил было остаться с нами отобедать, да у него, я знаю, хлопот полон рот. Человек он занятой, ему еще о многом поразмыслить надо.

Я ничего больше не сказал и пошел восвояси, оставив за спиной Хармона с сыном. Дочери видно не было, зато в одном из верхних окон виднелась фигура, неотрывно наблюдающая за нами сверху. Это была миссис Хармон, в зеленом платье; рубином отливали ногти, отводящие от оконного стекла белый тюль штор. Тодд провел меня через дом, чтобы выпроводить уже наверняка. Я подходил к входным дверям, когда миссис Хармон выплыла сверху на лестничную балюстраду. Она улыбнулась мне пустой анальгетической улыбкой, не пошедшей дальше губ. Ох, сколь многое крылось в глубине этих глаз!

Часть седьмая

Хочу я, Мистер Смерть, узнать,

как тебе твой синеглазый мальчик.

Е. Е. Каммингз.

Покойник Буффало Билла.

Эпилог

Первые несколько дней ничего особенного не происходило. Жизнь в целом вроде как вернулась в свое обычное русло. Энджел с Луисом возвратились в Нью-Йорк. Я выгуливал Уолтера и получал звонки от людей, желавших наняться ко мне в работодатели. Предложения я отклонял, чувствуя в себе усталость, а еще нехороший привкус во рту, от которого почему-то никак не мог избавиться. Дом, и тот как-то притих и присмирел, хотя задумчиво-наблюдательные присутствия в нем словно выжидали, что же дальше проявится.

Первое письмо было не таким уж неожиданным. Я ставился в известность, что мой пистолет удерживается в качестве свидетельства совершения преступления и, возможно, будет мне возвращен несколько позже (конкретный срок не указан). Ну, удерживается так удерживается. Мне он и не нужен, во всяком случае пока.

Следующие два прибыли почти одновременно, курьерской почтой. Первое, от начальника полиции штата, извещало, что в окружной суд подано ходатайство о приостановке моей лицензии частного дознавателя, с немедленным вступлением оного в силу ввиду подлога и сокрытия в ходе осуществления моей деятельности, а также дачи ложных показаний. Ходатайство было зарегистрировано полицией штата. Суд удовлетворил промежуточную временную приостановку, после чего должны были последовать полномасштабные слушания, на которых мне предоставлялась возможность выступить в свою защиту.

Второе письмо было также из начальственного офиса полиции штата; здесь я уведомлялся, что мое разрешение на ношение оружия настоящим отзывается до исхода слушаний и мне надлежит возвратить его, наряду с прочей относящейся к данному вопросу документацией, в вышеуказанный офис. После того, что произошло, и того, что я сделал, все распадалось по итогам дела, в ходе которого я из оружия ни разу даже не выстрелил.

Через день после получения тех писем я устроил себе отлучку. Вместе с Уолтером мы отправились в Вермонт и два дня провели с Рейчел и Сэм (я остановился в мотеле в нескольких милях от их дома). Визит обошелся без происшествий и без обмена колкостями. Выяснение при прошлой встрече наших с ней отношений как будто разрядило между нами грозовой воздух. Я рассказал Рейчел о том, что произошло, а также о приостановке моей лицензии и разрешения на оружие. Она спросила, что я думаю делать, а я ответил, что не знаю. По деньгам, по крайней мере пока, меня особо не прижимало. Ипотечные проценты по дому небольшие, поскольку основную стоимость его покупки покрывала сумма, отваленная почтовой службой США за землю моего деда и все, что на ней стояло. Хотя счета рано или поздно оплачивать все равно придется, да и своим дамам, Рейчел и Сэм, я хотел продолжать помогать. Рейчел сказала особо не напрягаться, хотя понимала, отчего это для меня так важно. Перед моим отъездом она меня обняла и тихо поцеловала в губы, и мы почувствовали друг друга на вкус.

Следующим вечером состоялся ужин в «Наташе», в честь Джун Фицпатрик. Джоэла Хармона на нем не было. Присутствовали всего несколько друзей Джун, а также искусствовед из «Пресс геральд» Фил Айзексон и еще пара-тройка человек, которых я знал понаслышке. Я думал тот ужин манкировать, но Джун настояла, и в итоге посидели очень мило. Я ушел через пару часов, когда вино было еще не допито, а десерт только собирались заказывать.

С моря задувал резкий жалящий ветер, от которого непроизвольно слезились глаза. Я шел к своей машине, которую припарковал на Миддл-стрит, неподалеку от мэрии. Свободных мест здесь было предостаточно, а прохожих всего ничего.

Чуть в стороне от полицейского управления Портленда впереди по ходу стоял человек. Курящий — видно по огоньку, тлеющему в затенении козырька парадной. С моим приближением человек сошел на тротуар и остановился непосредственно у меня на пути.

— Пришел попрощаться, — сказал он. — До поры.

Одет Коллектор был как обычно, в знававшее лучшие времена черное пальто, из-под которого проглядывали бирюзовый пиджак и старомодная, застегнутая до верха рубашка с широким воротом. Он сделал глубокую последнюю затяжку и отстрелил в сторону окурок.

— Я слышал, у тебя с делами нелады?

Разговаривать с этим человеком, кем бы он ни был, мне хотелось менее всего, но иного варианта, похоже, просто не оставалось. Вместе с тем закрадывалось сомнение, что меня он здесь поджидал лишь для того, чтобы распрощаться. С таким персонажем на сантименты рассчитывать не приходилось.

— Знаешь, от тебя мне одни неудачи, — признался я. — Ты уж извини, но с твоим уходом я не разрыдаюсь.

— Как знать. А ведь ты тоже мне, надо сказать, счастья не приносишь. Пришлось вот передислоцировать часть моей коллекции. И дом надежный я потерял. А еще мистер Элдрич стал жертвой нежелательной публичности. Боится, что это ему смерть лютая.

— Ах, какое горе! Он ведь всегда был так полон жизни.

Из кармана Коллектор достал табак с бумажкой и аккуратно свернул самокрутку, в то время как предыдущая цигарка еще дотлевала в водостоке. Впечатление такое, что ему и думать толком не думается, пока меж пальцев или губ у него что-нибудь не горит или не дымится.

— Раз уж ты здесь, — сказал я, — у меня к тебе вопрос.

Коллектор вставил самокрутку в зубы, прикурил и выпустил в ночной воздух снопик дыма, тут же подхваченный ветром. При этом он взмахнул рукой — мол, валяй.

— Почему те люди? — спросил я. — Откуда вообще интерес к этому делу?

— В равной степени я мог бы спросить об этом тебя, — ответил он. — Если уж на то пошло, тебе за их розыск никто не платил. С таким же успехом, пожалуй, можно было бы поставить вопрос так: а почему не они? Мне всегда казалось, что в этом мире существуют два исконных типа людей: те, которых сам гнет существующего в них зла лишает всякой силы и они отказываются действовать, потому что не видят в этом смысла, и те, которые выбирают борьбу и сражаются до конца, поскольку понимают, что не делать ничего неизмеримо хуже, чем делать что-то и в итоге проиграть. И я решил сам пройти по всему пути расследования, из начала в конец.

— Надеюсь, у тебя результат вышел более продуктивный, чем у меня.

Коллектор в ответ рассмеялся.

— То, как оно для тебя обернулось, в сущности неудивительно, — сказал он. — Ты жил на время, взятое взаймы, и даже твои друзья больше не в силах были тебя оберегать.

— Друзья?

— Пардон, оговорился: твои незримые друзья. Я не имею в виду тех твоих бесконечно забавных коллег из Нью-Йорка. Да, кстати, ты за них не беспокойся. Для преследования у меня есть другие, более достойные объекты. Тех двоих я, пожалуй, оставлю в покое, по крайней мере покуда. Они — воздаяние за зло в прошлом; к тому же я не хотел бы оставлять тебя со столь невосполнимой утратой. Нет, я говорю о тех, кто всю дорогу скользил за тобой призрачно, бесшумно; кто все для тебя обустраивал, разглаживал стелющийся за тобой шлейф урона, нежно отклонял векторы тех, кто всеми фибрами стремился упрятать тебя за решетку.

— Я не знаю, о ком ты.

— Да, ты, пожалуй, действительно об этом не знаешь. В этот раз ты проявил беспечность: тебя подсекла твоя ложь. Против тебя нарастал общий импульс силы, и последствия этого теперь очевидны. Ты проницательный, глубоко и тонко чувствующий человек, лишенный лицензии на то, что у тебя получается лучше всего; темпераментный гордец, у которого отняты его игрушки. Кто может сказать, что тебя отныне ждет?

— Только не говори мне, что ты тоже из тех «тайных друзей», иначе я сочту, что увяз в беде глубже, чем предполагал.

— Нет, я не друг твой, хотя и не враг. Я отвечаю перед высшей силой.

— Ты заблуждаешься.

— Я? Заблуждаюсь? Что ж, прекрасно, пусть это будет заблуждение, присущее нам обоим. Я только что оказал тебе услугу, о которой ты пока не знаешь. А теперь я сослужу тебе еще одну, последнюю службу. Ты годами блуждал из света в тень и обратно, двигаясь между ними в поисках ответов. Но чем дольше ты обретаешься в темноте, тем больше шанс, что присутствие внутри нее тебя учует и двинется к тебе встречно. Скоро это произойдет.

— Я уже встречал всякие там штуковины в темени. Они сгинули, а я, как видишь, остался.

— Это не «штуковины», как ты изволил выразиться, «в темени». Это сама темнота. Ну вот, теперь мы квиты.

Он повернулся уходить, второй окурок пульнув вслед за первым. Я потянулся задержать Коллектора. Мне хотелось большего. Я схватил его за плечо, и рука моя коснулась его кожи…

В видении взвился сонм фигур: они мучительно извивались в сумеречной жути, бесприютно горбились в запредельно одиноких местах, стеная в немом страдании по тому, от чего отрешены. Я увидел Полых Людей и понял, что они являют собой на самом деле.

Коллектор сделал пируэт, подобно танцору, сбив мою хватку неуловимым мановением руки, — и вот я уже пришпилен к стене (более того, поддернут вверх над тротуаром), а на шее у меня его пальцы. Я пробовал его пнуть, но он вовремя придвинулся вплотную, а железные пальцы впились в меня еще сильнее, так что я уже задыхался.

— Не смей ко мне притрагиваться, — сказал он с размеренной невозмутимостью. — Этого я не позволяю никому.

Он ослабил хватку, и я соскользнул по стене, бессильно рухнув на колени и навзрыд хватая ртом воздух.

— Эх ты. Глянь на себя, — сказал он с презрительной жалостью. — Кого ты видишь? Человека, терзаемого безысходными вопросами; человека без отца, без матери, у которого две семьи проскользнуло сквозь пальцы, а он их не удержал.

— Был у меня отец, — набычившись, упрямым школяром возразил я. — И мать была. И семья у меня все еще есть.

— В самом деле? — усмехнулся Коллектор. — Ничего, это ненадолго. — В его чертах проглянуло что-то хищное, как у жестокого озорника, уловившего возможность продлить мучения несмышленой животины. — Во-первых, что касается отца с матерью: они наделили тебя третьей группой крови. Видишь, что я про тебя знаю? А теперь, будь добр, объясни, — Коллектор подался ко мне, — как могло получиться, что у ребенка с третьей группой крови отец был со второй группой, а мать с первой? А? Вот ведь загадка.

— Ты лжешь.

— Ой ли? А впрочем, думай что хочешь. — Он отошел на шаг. — Только есть и иные вещи, бередящие твой ум: полузримые неживые сущности; ребенок, шепчущий ночами, и мать, что изнывает в темноте от бессильной ярости. Оставайся при них, коль ты того хочешь. Живи с ними в месте, где они ждут, неброско и неизбывно.

И тут я задал вопрос, изводивший меня столь долгое время; вопрос, на который у того, кто знает, мог быть какой-то ответ.

— Где мои жена с ребенком? — Слова огнем жгли поврежденную гортань, и я ненавидел себя за то, что обращаю их к этой гнусной твари. — Ты говорил о существах, отлученных от божественного. Знал о надписях в пыли. Тебе ведомо. Скажи, это они и есть, потерянные души? Или, может, это я?

— А есть ли она у тебя вообще, душа? — отозвался он скользким шепотом. — Что же до того, где обретаются твои жена и ребенок, то они там, где ты их держишь.

Собеседник подсел рядом на корточки и, обдавая меня никотиновой вонью, напоследок сказал:

— Я взял его, пока ты был на этом своем ужине, так что у тебя есть алиби. Это мой последний тебе подарок, мистер Паркер, и последняя индульгенция.

На этом он встал и удалился. Когда я наконец взнуздал себя на ноги, Коллектора уже и след простыл. Я плюхнулся в машину и поехал домой, раздумывая дорогой над его словами.

Той ночью исчез Джоэл Хармон. Тодд свалился с температурой, и босс сам поехал на городское собрание в Фалмуте, где вручил чек на двадцать пять тысяч, знаменуя задел кампании о покупке микроавтобусов для местной школы. Его машину нашли брошенной у Вилвуд-парка, а вот самого Хармона так и не разыскали.

Назавтра в десятом часу утра у меня зазвонил телефон. Звонивший не представился — сказал лишь, что судьей Хайт только что выдан ордер на обыск моего дома и всего участка, на предмет поиска нелицензированного огнестрельного оружия. Полиция будет уже в пределах часа.

Они приехали во главе с Хансеном и прочесали весь дом, все его комнаты и закоулки. Докопались и до укрытой в стене ниши, где я, вопреки приостановке лицензии, все-таки хранил пистолеты. Хорошо, что я вовремя обмотал их непромокаемой тканью, сунул в пластик и опустил в подернутый ряской пруд на задах участка, а пакет веревкой принайтовил к камню на бережке, так что пытливому взору сыщиков открылась лишь пыль под панелью. Наведались они и на чердак, хотя пробыли там недолго, а когда спускались, на лицах людей в униформе читалось облегчение, что они наконец покинули это до странности неприютное, холодное и темное пространство. Хансен на протяжении всего обыска хранил молчание и лишь напоследок бросил:

— Ничего, все еще впереди.

Когда они уехали, я взялся расчищать чердак. Стаскивал оттуда коробки, ящики, даже не заглядывая внутрь на предмет содержимого, и скидывал под лестницу, а затем оттащил все на голый каменистый пятачок на задворках. Открыл чердачное окошко и впустил внутрь свежий ветер, а стекло отер от пыли, вместе с теми каракулями. Так я обошел весь дом, вычищая каждую поверхность, проветривая комнаты и распахивая шкафы, пока не воцарился полный порядок, а в доме не сделалось так же холодно, как на улице.

«Они там, где ты их держишь».

Мне казалось, что я чувствую на себе их досаду и злость, или это просто сидело внутри меня, и даже когда я от этого очищался, оно стремилось уцепиться, уцелеть. С заходом солнца я запалил погребальный костер и смотрел, как в небо плавно взимаются горе и воспоминания, серыми дымными шапками и обугленными кусочками, что затем опадали в золу и уносились ветром.

— Простите меня, — нашептывал я, — простите за все то, что не смог для вас сделать, в чем подвел. Простите, что не оказался с вами рядом, чтоб вас спасти или умереть вместе с вами. Что удерживал вас здесь так долго узниками своего сердца, полного тоски и раскаяния. И вам я тоже прощаю. Прощаю то, что вы меня покидаете, и то, что вы все еще здесь. Прощаю ваш гнев и ваше горе. Пусть это будет конец. Конец всему этому.

— А теперь вам пора, — вслух сказал я теням. — Время, время вам уходить.

И сквозь языки костра я видел, как мягко поблескивают под луной болота, а над водой как будто обозначаются две тени, зыбко мерцающие в струях жара рыжего огня. Вот они плавно поплыли прочь, а за ними другие — бесплотная вереница, все дальше и дальше, одна за одной, пока наконец не затерялись в победном грохотании умирающих волн.

Ночью, словно в ответ на тот огонь, в дверь нашего с ней дома позвонила Рейчел; узнав ее, Уолтер от восторга просто ошалел. Она сказала, что ее вдруг охватило беспокойство за меня. Мы тут же соорудили трапезу и за долгим разговором выпили немного лишку. Утром, когда я проснулся, Рейчел спала рядом. Я не знал, что это — начало это или конец, — а спрашивать побоялся. Она уехала около полудня, с поцелуем и словами, так и не слетевшими с наших губ.

А вдалеке возле неприметного дома у тихой проселочной дороги остановилась машина. Открылся багажник, и из него выволокся человек с завязанными глазами и кляпом во рту. Человек кулем упал на землю, поскольку был связан по рукам и ногам. Запястья за спиной кровоточили от въевшегося в них провода; такими же путами были стянуты лодыжки. Человека взнуздали на ноги, но он снова чуть не упал: из ослабелых затекших ног ушла вся сила. Впрочем, он тут же рванулся бежать, стоило кому-то разрезать путы у него на ногах. Убежать не получилось: подсечка, и он снова снопом повалился наземь.

— Не вздумай, — дохнул ему никотином на ухо чей-то голос.

Его снова взволокли на ноги и повели в дом. Открылась дверь, и его аккуратно препроводили вниз по ступеням деревянной лестницы. Ноги коснулись каменного пола. Человек какое-то время настороженно шел, пока тот же голос не велел остановиться, после чего его приткнули на колени. Слышно было, как впереди что-то не то открывается, не то отодвигается — похоже, какая-то доска. Пала с глаз повязка, кляп тоже вынули, и Хармон увидел, что находится в каком-то подвале, пустом, если не считать старого комода в углу, дверцы которого были сейчас раскрыты, демонстрируя внутри какие-то безделушки — какие именно, в сумраке не разобрать.

Впереди в полу виднелась дыра, и пахло как будто какой-то застарелой кровью и тухлятиной. Дыра была неглубокая — метра два, два с половиной, — усеянная внизу большими и мелкими каменьями, обломками шифера. Хармон сморгнул; на миг показалось, что дыра на самом деле гораздо глубже, а ее каменистое дно каким-то образом подвешено над горловиной куда более глубокого провала, если не сказать бездны. По запястьям Джоэла вкрадчиво скользнули чужие ладони, и его часы, его драгоценный во всех смыслах «патек филипп», расстался со своим хозяином.

— Вор! — каркнул Хармон так, что орел на нем, наверное, надулся от спеси. — Ворье ты, больше никто.

— Нет, — невозмутимо поправил голос. — Я коллекционер. Точнее, коллектор.

— Ладно, забирай, — сдался Джоэл. В горле у него першило от сухости, а долгое путешествие в багажнике отзывалось тошнотной слабостью и ломотой в спине. — Забирай, только отпусти. У меня и деньги есть. Могу переслать в любое место, куда захочешь. Я даже не уйду никуда, пока они не окажутся у тебя в руках. Обещаю, что еще ровно столько же ты получишь, когда я окажусь на воле. Прошу тебя, отпусти. Чего б я там тебе ни сделал, приношу свои извинения.

Над неповрежденным ухом снова зашелестел голос. Самого человека не было видно. Хармона оглушило, когда он шел к своей машине, а очнулся он уже в багажнике. Переезд, похоже, длился много часов, с одной лишь остановкой для дозаправки, да и то не на бензоколонке: не было слышно ни шума насоса, ни других машин. Должно быть, похититель держал у себя сзади в машине канистры, чтобы не рисковать заправляться в людном месте, где похищенный может привлечь к себе внимание возней или возгласом.

И вот теперь он стоял на коленях в пыльном подвале, глядя остановившимися глазами на мелкую и вместе с тем глубокую дыру, а голос у него над ухом произнес:

— Ты проклят.

— Нет, — зашевелился Хармон, — отчего же. Это не так.

— Ты признан ущербным, и за это у тебя конфискуется жизнь. С изъятием души. Твоя душа изымается.

— Постой! — Пленник вскинулся, голос его тревожно завибрировал. — Это какая-то ошибка! Ты совершаешь ошибку!

— Ошибки нет. Я знаю, что ты содеял. Им это ведомо.

Хармон глянул в дыру, откуда на него встречно взирали неизвестно откуда взявшиеся четыре фигуры — темными дырьями глаз на тонкой белесой коже черепов; черные рты их были немо раззявлены, как у масок античного театра. За волосы, оттягивая голову, Джоэла Хармона со стальной твердостью схватила рука. Вот что-то нестерпимо острое льдисто полоснуло по горлу; миг — и в ямину, обдавая белесые лица, жарким фонтаном брызнула кровь.

И Полые Люди, простерев руки, приобщили вновь прибывшего к своему числу.

От автора

Самим своим существованием эта книга во многом обязана терпению и доброте огромного числа людей, без всяких сетований приобщивших меня к кладезю своего знания и опыта. Особенно я благодарен доктору Ларри Риччи из Портленда, штат Мэн, возглавляющему Спервинкскую программу против жестокого обращения с детьми. В равной степени я признателен Вики Джейкобс Фишер из комитета штата Мэн по предотвращению насилия над детьми, а также судебному психиатру из Нью-Йорка Стивену Герману, доктору медицины и ревнителю авторучек. Без помощи этих троих душевнейших, тонкого склада людей эта книга смотрелась бы на порядок беднее, если б вообще увидела свет.

В самые ответственные моменты работы над романом свой ценный информационный вклад внесли следующие лица, которым я безгранично благодарен: Мэтт Мейберри (нюансы недвижимости); Том Хейланд (вьетнамская кампания и нюансы военного дела); Владимир Дудка и Марк Данн («русский вопрос»); наконец, мой бесконечно более одаренный собрат-писатель Луис Урреа, любезно откорректировавший мои неуклюжие попытки замахнуться на испанский язык. Вновь оказался на высоте офицер Скарборского полицейского отделения Джо Жакомантонио, в очередной раз просветив меня насчет тонкостей юридических процедур. Не могу не упомянуть мисс Джанет Холден из Исторического общества долины реки Мус, снабдившей меня великолепным материалом, не говоря уже о целом дне памятного общения. В долгу я и перед Джекменской торговой палатой за оказанную мне помощь, а еще благодарю за помощь персонал исследовательской библиотеки Исторического общества штата Мэн в Портленде. Как всегда, любые ошибки, несомненно, просочившиеся в ходе повествования, покорно прошу списывать на мой счет.

В исследовательских целях мне очень пригодился материал ряда книг и статей, среди которых «Скотланд-Ярд» Майкла С. Сандерса (Perennial, 1999); «История долины реки Мус» (Джекменское историческое общество долины Мус-ривер, 1994); «1775: Экспедиция Арнольда по Кеннебеку к Квебеку» Х. И. Фэрбенкса (архив Исторического общества штата Мэн); «Южный Портленд: ностальгический взгляд на наши окрестности» Кэтрин Оное Ди Филиппо (Barren Hill Books, 2006), а также знаменитый репортаж портлендского «Феникса» об использовании «клироса» в тюрьме строгого режима штата Мэн, ну и конечно же статья Лэнса Тэпли «Пытка в мэнской тюрьме» от 11 ноября 2005 г.

От себя лично скажу, что мне несказанно везет с моими редакторами Сью Флетчер в «Hodder and Stoughton» и Эмили Бестлер в «Atria Books», с их ангельским терпением и опытностью литературных хирургов. Благодарю Джеми Ходдер-Уильямса, Мартина Нилда, Люси Хейл, Керри Худ, Свати Гэмбл, Ориола Бишопа, Тони Лэнса и всех в «Hodder and Stoughton»; Джудит Керр, Луиз Берк, Дэвида Брауна, Сару Бранэм, Лору Стерн и всех в «Atria Books». Мой агент Дарли Андерсон неизменно остается оплотом здравого смысла и дружбы — именно ему, а также Эмми, Люси, Элизабет, Джулии, Рози, Элле, Эмме и Зо я обязан своей карьерой. Спасибо также Дженни, Кэм и Алистеру за то, что уживаются со мной, несмотря ни на что.

И наконец, пара слов о Дэйве Гловски, по прозвищу Гадальщик. Дэйв действительно существовал и щеголял своим умением при пляже Олд-Орчарда (хотя от души надеюсь, что он никогда не сталкивался с таким типажом, как Фрэнк Меррик). У меня была мысль ввести в роман персонаж — некоего Гадателя, — используя старину Дэйва в качестве прототипа, но это показалось мне несправедливым по отношению к этому незаурядному человеку. А потому, если эта книга попадется на глаза кому-нибудь из родственников Дэйва, то надеюсь, они благосклонно отнесутся к моей скромной попытке воздать ему дань памяти, которую он вполне заслуживает.

Джон Коннолли, январь 2007 г.

Примечания

1

Перевод Н. Берберовой.

2

Перевод С. Э. Таск.

Content

Джон Коннолли

НЕУПОКОЕННЫЕ

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть четвертая

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть пятая

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Часть шестая

Глава 36

Глава 37

Часть седьмая

Эпилог

От автора

Примечания