Марина Серова

Театр начинается с выстрела

Как все началось

Понедельник

«Мы не можем ждать милостей от природы после того, что с ней сделали», — сказал какой-то юморист, и я была с ним полностью согласна: погода не радовала. На смену солнечному и до того теплому апреля, что отопление отключили раньше положенного срока, пришел холодный и промозглый май, дожди шли ежедневно, варьировалась только их интенсивность: от моросящего до ливня. Квартира, естественно, тут же остыла, и нам с тетей Милой приходилось спасаться обогревателями, потому что Тарасов — не Москва, у нас никто и не подумал, что можно снова включить отопление, хотя по всем температурным параметрам следовало бы. Наоборот! У нас еще и горячую воду отключили! Хорошо, что я уже давно установила водонагреватель — хоть какое-то спасение. Нет, я со своим спартанским воспитанием и опытом военной службы в спецподразделении (о котором не принято говорить открыто, словно и нет таких вовсе) и без этого не пропала бы, но вот тетя Мила! Ее здоровьем я рисковать не могла — она же мой единственный на свете родной человек, и я ее трепетно люблю, хотя своим неуемным стремлением непременно выдать замуж она порой доводит меня до белого каления. Как и желанием минимизировать наши расходы, так что мне постоянно приходилось проверять, а не отключила ли она в целях экономии обогреватели, посмотрев в очередной раз, с какой бешеной скоростью меняются показатели на электросчетчике. Объяснять ей, что с моими гонорарами телохранителя разорение нам не грозит, я уже устала, оставалось только молча терпеть.

Хотя насчет гонораров я немного погорячилась, потому что в данный момент работы у меня как раз и не было — мои постоянные клиенты, поверив прогнозам метеорологов, не обещавших улучшения погоды до конца месяца и даже в июне, отправили своих жен и дочерей в теплые края. И я оказалась не у дел.

Все началось с того, что жену одного очень богатого и влиятельного в области бизнесмена две шустрые девицы не самых честных правил вырубили в туалете ресторана, а потом сняли с нее все драгоценности и смылись, а сопровождавший ее охранник, оставшийся, естественно, в коридоре, спокойно пропустил их мимо себя. И всполошился он только после того, как какая-то женщина, вошедшая в туалет, истерично завизжала. Совместными усилиями службы безопасности бизнесмена и полиции грабительницы были найдены, а похищенные драгоценности возвращены владелице. Но вывод из случившегося все сделали однозначный: если уж на твоей жене висит целое состояние, то и охранять его надо соответственно, а поскольку мужчина в женский туалет со своей подопечной войти не может, требуется женщина-телохранитель. С того времени у меня от клиентов отбоя не было, и я с головой окунулась в «светскую» жизнь Тарасова. С одной стороны, это было хорошо, потому что гарантировало стабильный и очень высокий заработок. А вот с другой!.. Для этих капризных, избалованных бабенок самое главное в жизни — похвалиться новыми драгоценностями. И неважно где: в ресторане, в клубе на встрече с себе подобными или «выгулять» их в фойе во время антракта на концерте какой-нибудь заезжей «звезды», до творчества которой им нет никакого дела. Если не вслушиваться в то, что они говорят, еще терпимо, но однажды одна из этих, так сказать, дам, обращаясь ко мне, по-барски распорядилась:

— Милочка! Расстарайтесь насчет кофе для нас.

И тут же получила от меня в ответ произнесенное самым великосветским тоном:

— Душечка! Мне не за это платят. Обратитесь к официанту.

Оскорбленная моей непочтительностью, бабенка нажаловалась мужу и заявила, что никогда и никуда со мной больше выезжать не будет. Муж оказался вменяемым человеком и внятно объяснил ей: или она будет выезжать со мной в драгоценностях, или без меня, но и без них тоже. Бабенка с трудом, но смирилась — возможность похвалиться драгоценностями ей была важнее. Однако тут уже я встала в позу скорпиона и больше с этой семьей не работала. Урок был усвоен, и с тех пор никто из жен, какое бы высокое положение ни занимали их мужья, не пытался обращаться со мной как с прислугой.

Но если взрослых женщин еще можно было привести в чувство, то их безбашенные дочурки были безнадежны. Меня нанимали для сопровождения их в ночные клубы, где мне надлежало бдить за ними и не допустить, чтобы они ввязались в какую-нибудь скандальную историю или накурились (как вариант, наглотались) какой-нибудь дряни. А эти девицы, ошалев от чувства вседозволенности и соответственно собственной безнаказанности, вытворяли такое, что нормальному человеку и в голову не придет. Вычислить местного драгдилера в клубе для знающего человека, которым я без ложной скромности считаю себя, было делом пяти минут (интересно, в какую сторону полиция смотрит?), далее следовала «задушевная» беседа с ним, и он обходил моих подопечных десятой дорогой. Но тут подключались заботливые друзья и подруги — ну как не помочь хорошему человеку? Они покупали, приносили, давали эту дрянь охраняемому лицу, и дело для него заканчивалось принудительным промыванием желудка прямо в туалете ночного клуба с последующей насильственной эвакуацией домой, где девица жаловалась родителям на мой произвол. Они метали в мой адрес громы и молнии, а когда расстроенное испорченным вечером дитятко удалялось в свои апартаменты, чтобы написать в соцсетях о том, какая я садистка, родители благодарили со слезами на глазах и выплачивали премию.

Легче всего было работать с бизнес-леди. Эти женщины, сами всего добившиеся в жизни, ясно понимали, что я играю на их стороне и если прошу что-то сделать, то для их же блага. Они не капризничали, а четко следовали моим рекомендациям. Но и опасности им чаще всего грозили намного более серьезные, чем лишиться драгоценностей или попасть в больницу с передозом, тут речь шла уже об их жизни.

В общем, легкой мою работу не назвал бы и самый отъявленный оптимист, но, как говорится, кто на что учился. Когда я уставала так, что это не удавалось скрыть от тети Милы (а я ее берегу и стараюсь лишний раз не волновать), она принималась уговаривать меня снова заняться переводами, благо несколько иностранных языков я знаю в совершенстве, но я это уже проходила и поняла, что не мое. Вот и приходится мне «воевать» — надо же как-то деньги зарабатывать.

Кстати, о деньгах, надо бы с карточки снять, а то наличных уже почти не осталось — тетя Мила до сих пор боится пользоваться пластиковой картой, говорит, что «живые» деньги ей привычнее. Подозреваю, она просто опасается, что автомат ее как-то обманет, но в подробности не вдаюсь — ну зачем мне лишний раз ее волновать? Пусть живет так, как ей удобно. Выходить из дома в такую промозглую погоду мне совершенно не хотелось, но деваться некуда — надо! Хорошо хоть, дождь прекратился и небо прояснилось. Правда, синоптики опять нам в ближайшие дни похолодание и ливни обещали, но вдруг ошиблись? Я начала собираться, когда раздался звонок нашего домашнего телефона, на что я не обратила внимания — мне обычно на сотовый звонят. Скорее всего, это тете Миле, наверное, кто-то из приятельниц по ней соскучился. Но тетя, ответив на звонок, позвала меня, а когда я подошла, протягивая трубку, заговорщически подмигнула и шепнула:

— Тебя! Очень приятный мужской голос!

О боги! Каждый появляющийся около меня мужчина, независимо от возраста и внешности, рассматривается ею с позиций моего потенциального мужа! Когда же она успокоится? Я горестно вздохнула и ответила в трубку:

— Охотникова слушает.

— Привет, Ника! — раздался действительно приятный и довольно-таки вальяжный мужской голос.

— Крон! Привет! — радостно воскликнула я. — Тысячу лет тебя не слышала! Как ты? И почему по домашнему номеру?

— Ох, не быть мне богатым! — притворно вздохнул он.

— Так только ты меня Никой и зовешь. Выдернул часть моей фамилии и придумал мне новое имя, — объяснила я. — Сказал бы «Женька», я бы еще подумала, кто это звонит.

— Прокололся! — опять вздохнул он. — Старею, значит! А по домашнему телефону звоню… так что сумел достать! Потому что тот номер сотового, что мне дали, сегодня весь день вне зоны.

— Это с какого перепуга? — удивилась я и, достав из кармана мобильник, увидела, что он разрядился. — Ой, Крон, прости! Номер действующий, просто батарея села. Сейчас поставлю на подзарядку, и все будет в порядке. Как у тебя дела? Как домашние? Кого из наших видел-слышал?

— Все потом, а сейчас скажи мне, ты занята или нет?

— Если ты о работе, то свободна. А что? Хочешь что-то предложить?

— Да! Мы ищем женщину-телохранителя для работы в Москве.

— А свои у вас там все уже вывелись? — удивилась я.

— Нет, но нам нужен человек, которого здесь не знают, а наши уже примелькались. Кроме того, нужна женщина из провинции с немосковским говором и соответствующим поведением, потому что работать придется под видом при-ехавшей погостить родственницы.

— Заинтриговал! А поподробнее?

— Охраняемое лицо — очень известная в России женщина, режим работы — круглосуточно, проживание вместе с ней, сопровождение везде, где только возможно. В твои обязанности входит охрана не только физическая, но и ее душевного спокойствия. Будешь оберегать ее от всех возможных бед. Расценки по высшему разряду, срок действия договора — столько, сколько потребуется. Что скажешь?

— Подумать надо, — озадаченно ответила я. — И потом, что значит «столько, сколько потребуется»? А если это год или два?

— Не так долго, конечно, но вот месяц вполне может быть.

Если по высшим московским расценкам, да еще целый месяц, то получается такая сумма, что, с учетом тарасовских цен, мы с тетей Милой потом на эти деньги сможем очень долго безбедно жить, но вот кто клиент? И я поинтересовалась:

— Ты мне хоть скажи, чем эта женщина занимается? Шутка ли? Круглосуточно, да еще и жить вместе! Вдруг мы с ней настолько характерами не сойдемся, что и дня рядом не выдержим? Вот и получится, что я тебя подведу.

— Актриса театра и кино, народная артистка России, — ответил Крон. — А вот фамилию я тебе назову только в том случае, если ты согласишься.

Мать честная. Актриса театра и кино, которую я должна буду всюду сопровождать. Выходит, я с ней и на премьеры буду ходить, и на всякие светские мероприятия, где смогу всех наших артистов не на экране, а вживую увидеть! Да для меня, заядлой киноманки, это не работа, а праздник!

— Согласна! — решительно заявила я. — Когда и куда приходить с вещами?

— Сегодня в Москву вылететь сможешь?

— Без проблем, — заверила его я. — Погода временно улучшилась, так что должна быть летной. В самом крайнем случае — выеду поездом и завтра утром буду у тебя.

— Хорошо, как только определишься с билетом, тут же мне позвони, и я тебя встречу. Запиши мой номер.

Продиктовав мне номер, Крон явно собирался закончить разговор, но я его быстро остановила:

— Погоди! Ты мне так и не сказал, кого мне предстоит охранять.

— Анна Ермакова. И, собирая сумку, учти, что ты родственница из провинции, которая приехала погостить, а не тусить, так что гардероб подбирай соответствующий.

«Анна Ермакова! — возликовала я, положив трубку. — Кто же в России ее не знает? Гениальная актриса и необыкновенная красавица! И я с ней не только познакомлюсь, но и буду постоянно находиться рядом! Да я бы даже бесплатно согласилась ее охранять. Но что ей может угрожать? — задумалась я. — Или кто? Назойливый поклонник с неустойчивой психикой? Ладно! Кем бы он ни был, он очень скоро пожалеет о том, что досаждал этой потрясающей женщине!»

— Что это вид у тебя такой возбужденный? — сдернула меня с небес тетя Мила, так и простоявшая рядом все время нашего с Кроном разговора — женского любопытства еще никто не отменял. — И кто этот мужчина с таким приятным голосом? И что это за имя такое необычное «Крон»? Он иностранец? Но как чисто говорит по-русски!

— Тетя Мила! Это всего-навсего мой бывший сослуживец, — объяснила я. — Он русский, а «Крон» — это сокращенно от Кронштадта, откуда он родом. Кроме того, он счастливо женат, имеет детей и далее по тексту, так что успокойся.

— Ох, не дождаться мне внуков! — горестно вздохнула тетушка и с самым скорбным видом отправилась в свою комнату.

— Я сегодня уеду в Москву. Может быть, на месяц, — сказала я ей вслед.

— Как на месяц? Да еще и в Москву! Зачем? — тут же вскинулась она, повернувшись ко мне.

— Работать, — кратко ответила я.

— О господи! — простонала тетя Мила и рухнула на стул.

Дальнейший алгоритм действий был давно выработан: корвалол, целовашки-обнимашки, заверения в том, что со мной ничего не случится, потому что я буду очень-очень осторожна, обе-щания звонить каждый день и хорошо питаться. Кому-то это может показаться смешным, а вот мне — нет, потому что если тетя Мила у меня единственный родной человек на всем белом свете, то и я у нее тоже одна. Будь ее воля, она пристегнула бы меня к своей юбке большущей английской булавкой и никогда никуда не отпускала. Она с трудом мирилась с моей работой в Тарасове, а вот когда я куда-то уезжала, не находила себе места, как будто подстерегавшие меня там опасности были гораздо более серьезными, чем в родном городе.

Успокоив наконец тетушку и выяснив, что погода действительно летная, я забронировала себе билет на последний рейс в Москву и сообщила Крону, когда меня встречать. Оставшаяся часть дня пролетела в темпе presto[1]: обеспечить тетю Милу наличными, собрать сумку с учетом пожеланий Крона и, наконец, посмотреть в Интернете все, что есть об Анне Ермаковой. А было там до обидного мало: ни собственного сайта, ни страницы в социальных сетях. В статье Википедии — скудные биографические данные, зато впечатляющая фильмография и длинный перечень спектаклей с ее участием. Масса восторженных отзывов и рецензий о ее игре в фильмах и спектаклях и парочка интервью, одно — еще прошлогоднее, взятое на церемонии вручения «Ники», которую она получила за лучшую женскую роль. А вот второе, можно сказать, совсем свеженькое — от начала апреля, когда журналисты беседовали с ней после премьеры спектакля, но она больше говорила о своих коллегах, а о себе только то, что не замужем и не собирается, потому что не чувствует одиночества — у нее же есть ее зрители. «Ничего, — решила я. — Крон меня по всем пунктам просветит!»

В аэропорту Москвы я даже не сразу узнала Крона — до того он стал вальяжным и холеным. Не окликни он меня, прошла бы мимо. Взяв мой чемодан на колесиках (старый, которым я давно не пользовалась, и в нем дома лежал всякий хлам, но провинция так провинция), он окинул меня взглядом с ног до головы и одобрительно кивнул. А что? Одета я была соответствующе: кроссовки, джинсы, водолазка, ветровка (в Москве тоже было холодно) и бейсболка, которую он попросил меня снять, объяснив:

— Сейчас я тебя сфотографирую и отправлю снимок Ермаковой, должна же она знать, как ее троюродная сестра Женя выглядит, — и, закончив с формальностями, предупредил: — Ника, когда мы вдвоем, я для тебя по-прежнему Крон, но на людях я Григорий Владимирович.

— Слушаюсь, господин Денисов, — хмыкнула я. — А основания для такого почтения есть?

— Наверное, да, потому что я заместитель директора общества с ограниченной ответственностью «Гардиан».

— А я думала, ты в детективном агентстве работаешь, — удивилась я.

— У нас многопрофильная фирма: и частный сыск, и охрана, и многое другое, а зарегистрированы как ООО, чтобы внимания меньше привлекать, — объяснил он. — Каждый заместитель директора курирует определенное направление. У меня, в частности, — охранная деятельность. Работы невпроворот, ответственность сумасшедшая, нервотрепка постоянная. Одна радость — платят за это очень достойно.

— Круто ты поднялся, — покачала головой я.

— Хоть в чем-то повезло, — без особой радости в голосе отозвался он.

— Домашние не ворчат, что тебя постоянно дома нет? — поинтересовалась я.

— Ворчать некому. С женой мы разошлись, и она с детьми в Питере осталась, как и со всем, что я за время службы нажил. Так что приехал я в Москву с одним чемоданом, хорошо хоть, было к кому обратиться. Порекомендовали меня в «Гардиан». Был сначала простым охранником, потом меня заметили, выдвинули на повышение. Впрочем, это неинтересно, — сказал он, подводя черту под этим разговором. — Сейчас по дороге в Москву я тебе расскажу, что собой представляет Ермакова.

— Вообще-то я искала информацию о ней в Интернете, но там практически ничего нет.

— Потому что она не любит шумихи вокруг себя. Да, она актриса, причем очень известная, но за стенами театра хочет вести жизнь обычного человека. Журналистов избегает, на всяческие тусовки не ходит, на премьерах, естественно, бывает, но только потому, что так положено. Тебе нужно будет вести себя очень деликатно, потому что, если бы не чрезвычайные обстоятельства, она ни за что не согласилась бы, чтобы ее охраняли.

— Н-н-ничего не понимаю! — возмутилась я. — Ей угрожает опасность, а она…

— Не она! — перебил меня Крон. — Наш клиент — другой человек, которому она очень дорога, и это все, что тебе следует о нем знать.

За этим разговором мы дошли до его машины. Забросив мой чемодан в багажник, Крон сел за руль, я — рядом, и, едва мы тронулись с места, он начал рассказывать:

— Итак, Анна Николаевна Ермакова, девичья фамилия Савинкова, 45 лет, уроженка Екатеринбурга. Разведена. Родители умерли, братьев-сестер, как и детей, не имеется. Есть только дальняя родня, отношений с которой она не поддерживает. С первого раза поступила в «Щуку». На первом курсе вышла замуж за Ермакова и взяла его фамилию, забеременела, но сделала аборт, после которого не может иметь детей. Через год развелась с мужем, но фамилию оставила.

— Может быть, потому что созвучно: Ермакова — Ермолова?

— Не знаю. Если тебе это интересно, спроси у нее сама при случае. Дальше. Еще на последнем курсе училища стала играть в театре, где служит и поныне, но уже в качестве ведущей актрисы. В 28 лет вышла замуж за актера этого же театра. Сначала все шло нормально, но, когда карьера Анны пошла в гору, начались скандалы.

— Все ясно, — кивнула я. — К жене пришла известность, а ее супруг топтался на месте, превращаясь постепенно в «просто мужа Ермаковой». Отсюда до пьянок, гулянок и любовниц один шаг.

— И он его сделал. Когда Анне присвоили звание заслуженной артистки РФ, он ее довольно сильно избил и ушел жить к любовнице. Из театра его, естественно, тут же выперли, и тогда он на развод подал. А детей у них нет, вот их быстренько и развели. Только у любовницы он не задержался и пришел с повинной к Анне. Плакал, каялся, клялся и вымолил-таки прощение. Ее стараниями его и в театр обратно взяли. На роли «кушать подано». Руку на жену он больше не поднимал, но начал пить. И продолжалось это не год и не два. А вот когда Анне присвоили звание народной артистки РФ, он окончательно слетел с катушек и пять лет назад, напившись в зюзю, повесился в прихожей их квартиры на крюке от люстры. Вернулась Анна после спектакля домой с цветами, включила свет, а перед ней ноги ее мужа висят. А на зеркале ее же губной помадой написано: «Будь ты проклята!»

— Ну и сволочь! — не удержавшись, воскликнула я. — Радует только то, что ждать от него неприятностей не приходится. Если только в виде привидения будет нам являться. И как Анна это перенесла?

— А ты как думаешь? — Крон мельком глянул на меня. — Она ведь не мы, которых ничем не проймешь, а натура творческая, ранимая. Таблетки, уколы, больница. Не психушка, конечно, а неврологическое отделение, но все-таки.

— Но в Интернете об этом ничего нет, — удивилась я.

— Потому и нет, что она из своей личной жизни шоу не устраивает. К тому же они ведь в разводе были, фамилии разные. Вот шуму и не было. Поправилась Анна, стала снова играть в театре. И тут прошлой весной черт ее дернул связаться с Тихоновым Вячеславом Васильевичем. С виду интеллигентный, вежливый, образованный, очень красиво ухаживал за ней и все такое, а на деле — гнида! Хорошо хоть, не съехались, а просто встречались иногда. Видимо, Анна семейного счастья уже нахлебалась досыта, и больше не тянет. Но в разговорах с третьими лицами Тихонов постоянно называл ее своей женой.

— Еще бы! — хмыкнула я. — Народная артистка России! Гениальная актриса! Необыкновенная красавица! Как такой не похвалиться? А сам-то он чем славен?

— Здесь в Москве был подполковником ФСБ, но его оттуда на лопате вынесли с формулировкой «За утрату доверия», хотя по-хорошему следовало судить и сажать. Причем надолго. Жена его из дома наладила на все четыре стороны, но он по этому поводу не очень-то горевал. Дружбаны с очень нехорошим прошлым, которым он оперативную информацию сливал, взяли его в свой бизнес начальником службы безопасности. Только денег ему показалось мало, и он решил в политику податься.

— И кто же эту гниду пригрел? — удивилась я.

— Нацики. И стал он у них не самым последним человеком. А что? Язык у него подвешен, толпу завести ему — раз плюнуть, мозги людям запудрить тоже. Только в Москве и Подмосковье Тихонову ничего не светило, вот он и решил в прошлом году по одномандатному округу в Челябинской области в Госдуму баллотироваться — он оттуда родом. Подписи-то собрать смогли — думаю, просто заплатили людям, но выборы он проиграл. Он и Ермакову пытался к своей избирательной кампании пристегнуть. Она туда, конечно, не ездила, потому что у нее то спектакли, то съемки, но именем ее он козырял постоянно. Не помогло! До апреля все было нормально, он ходил на ее спектакли, дарил цветы, они ужинали в ресторанах, а вот потом Анна неожиданно взяла отпуск за свой счет и тут же улетела к подруге в Канаду, где пробыла целый месяц. Вернулась всего неделю назад.

— Ты знаешь, в апрельском интервью, хотя ее об этом и не спрашивали, Анна сказала, что не замужем и не собирается, — вспомнила я. — Выходит, она дезавуировала заявления Тихонова о том, что она его жена, и быстренько сбежала. Похоже, что-то очень неприглядное она о нем узнала, а может, он сам что-то сделал.

— Приглядного о нем при всем желании узнать нельзя — редкостная сволочь, — буркнул Крон. — Есть у меня версия, почему Ермакова из России сбежала. Понимаешь, в мае было пятилетие событий на Болотной площади. Может, Тихонов потребовал от нее, чтобы она на митинге выступила? Популярность-то у нее бешеная! Недаром же Максим Горький задавал нескромный вопрос: «С кем вы, мастера культуры?» Анна отказалась, Тихонов настаивал; она поняла, что он не отвяжется, вот и улетела на целый месяц, предварительно расставив точки над «i», то есть объяснив, что она — женщина свободная и никаких обязательств ни перед кем не имеет. Но, может быть, причина ее срочного отъезда была другой. Узнала, например, что у него, кроме нее, еще и другие женщины есть.

— А они есть? — обалдело спросила я, и Крон кивнул. — Ему мало того, что такая необыкновенная женщина, как Ермакова, с ним спит, так ему еще и другие потребовались? — бушевала я.

— Потому-то я и думаю, что она ему была нужна не для долгой и счастливой жизни, а для дела, для политической карьеры, которую он хотел с ее помощью построить. И надежд этих он не оставил.

— Ты хочешь сказать, что этот мерзавец преследует ее, чтобы заставить вернуться? Ему не дает покоя несбывшаяся мечта о карьере политика, помноженная на ущемленное мужское самолюбие? Бесит то, что она посмела бросить его? — возмущалась я. — Но чего ж ты целую неделю ждал, чтобы мне позвонить? Представляю себе, сколько она за эти дни от него натерпелась!

— До сегодняшнего утра все было более-менее нормально. Тихонов постоянно звонил ей по телефонам, но на сотовом она его звонки сбрасывала, а потом, видимо, внесла в «черный список». По домашнему телефону она отказывается с ним разговаривать. Дважды он смог прорваться мимо охранника в подъезде, но она ему не открыла, объяснив через дверь, что не хочет иметь с ним ничего общего. Охрана получила неслабый втык от начальства и больше его уже не пропускала.

— Ермакова пожаловалась?

— Нет! — покачал головой Крон. — Анна старается избегать любых конфликтов, это мы постарались, — и продолжил: — Тихонов попытался со служебного хода прорваться в театр, но и там его ждал облом. Тогда он после спектаклей стал ее у служебного входа караулить, но тут уже мы не даем ему к ней подойти — сама знаешь, как можно человека тормознуть, причем совершенно незаметно для него.

— Как я поняла, вы ее телефоны слушаете, — заметила я.

— Да! И камера наблюдения напротив двери в ее квартиру установлена, а в строительном вагончике якобы рабочие постоянно отслеживают, чтобы к ней никто не вломился. И на улице, когда она пешком идет, ее наши сопровождают, и машина за ней постоянно едет. Короче, незаметно для нее мы начали ее охранять с того момента, когда ее самолет в аэропорту приземлился.

— Так, а что случилось сегодня утром?

— Тихонов и два мордоворота ждали ее утром в машине возле подъезда. При виде ее все трое вышли, но мордовороты остались у автомобиля, а он направился к ней — видимо, хотел о чем-то поговорить. Но она, едва увидев его, тут же по-шла обратно в подъезд. Тогда Тихонов не только обматерил ее с ног до головы, но и пригрозил, что она сильно пожалеет о том, что так с ним поступила. Не знаю, какие у этих мерзавцев были планы, но вместе с ней вышли другие жильцы этого подъезда, да и дворник рядом крутился, так что все ограничилось словами.

— Дворника к работе пристегнули? — поинтересовалась я, уверенная, что так и есть.

— Святое дело! — хмыкнул Крон. — Вот тут Ермакова уже реально испугалась, поняла, что сама собой эта ситуация не рассосется, и согласилась на охрану, но не бросающуюся в глаза. А постороннего мужика в ее доме не поселишь и в гримерке не посадишь — не будет же она при нем переодеваться. Наши девчонки, как я уже говорил, примелькались, вот я и подумал о тебе.

— Так, какого черта она до этого выпендривалась?

— А ты знаешь, сколько наши услуги стоят? — язвительно поинтересовался Крон. — У нее таких денег нет. Даже при всех ее заоблачных гонорарах. А она не хотела, чтобы за нее платил другой человек.

— А ты, случайно, не забыл, что я этим же себе на жизнь зарабатываю? — не менее язвительно спросила я. — Так что расценки я как раз знаю!

— Ника! Мы за очень редким исключением работаем с иностранцами, политиками. Конечно, не первого эшелона. Крупными бизнесменами и так далее. Они все приезжают в Россию со своей охраной, только она здесь бесполезна, потому что реалий нашей жизни не знает. Шефа собой они, конечно, закроют, но вот просчитать ситуацию и исключить вероятность эксцесса они не могут. И здесь подключаемся мы. И гарантируем безопасность охраняемых лиц круглосуточно и в любом месте. И осечек до сих пор, тьфу-тьфу-тьфу, не было! Вот так-то!

— Да уж! Не завидую я твоей работе. Ни сна, ни отдыха, ни продыха, — сочувственно произнесла я.

— А что мы с тобой еще умеем делать? — грустно усмехнулся Крон. — Или убивать, или спасать. Ладно, давай не будем о грустном. Перейдем к делу. Все, что я тебе рассказал о Ермаковой, только для личного пользования, упаси тебя бог дать ей понять, что ты что-то лишнее о ней знаешь, потому что информация получена не только от клиента, но и оперативным путем. Не стоит Анне знать, что мы в ее биографии копались.

— Поучили меня! Поучи щи варить! — съехидничала я.

— И все равно должен был предупредить, — нимало не смутился он. — К тому же я хорошо помню, что повариха из тебя никакая, так что терпи. Далее. Работай на предупреждение инцидентов. Боевые приемы применять, только если существует реальная угроза жизни или здоровью Анны. Во всех остальных случаях обходись подручными средствами.

— Хорошо! Изобрету стиль «пьяная провинциалка». Против него даже «пьяный кулак» не устоит, — буркнула я. — Да и обычная деревянная швабра-лентяйка в умелых руках ничуть не хуже шеста.

— Похохми мне еще! — огрызнулся он и попросил: — Возьми с заднего сиденья «дипломат», открой и ознакомься — это для тебя.

В «дипломате» оказались пистолет в наплечной кобуре, запасные обоймы к нему и поясная кобура.

— Думаешь, понадобится? — спросила я.

— Дай бог, чтобы я ошибся, — вздохнул он. — Разрешение на оружие выписано на твое имя, удостоверение сотрудника ООО «Гардиан» — тоже.

— Так это же фотография из моего личного дела! — невольно воскликнула я, рассматривая документы. — Как вы до него добрались?

— Нас этому учили, — ответил Крон фразой из известного сериала и, предупреждая мои последующие расспросы, продолжил: — В смартфон уже вбиты номера Ермаковой, мой номер как Крон, а также номера охранников из машины сопровождения и якобы рабочих из вагончика. Чтобы тебе не заморачиваться с именами, я обозначит ребят из машины как Первый и Второй, а из вагончика как Третий и Четвертый. Гарнитура блютуз прилагается. У них твой номер уже есть. В общем, разберешься.

— Ребята что, без выходных и проходных работают? — удивилась я.

— Нет, просто смартфоны передаются новой смене. Кстати, машины каждый день разные, чтобы не примелькались. Ты перед выходом откуда бы то ни было будешь звонить на какой-то из номеров в машине, и тебе доложат, как обстановка. Поняла?

— Да, серьезно у вас дело поставлено, — с уважением сказала я и стала смотреть дальше.

Еще в «дипломате» лежали баллончики со слезоточивым газом, жгучим перцем и электрошокер (судя по маркировке, убойной силы), а в маленьком кейсе оказалась масса очень полезных вещей: работающие в автономном режиме миниатюрные видеокамеры с картой памяти, «жучки», диктофоны и прочие шпионские прибамбасы.

— Не уверен, что тебе это пригодится, но на всякий случай положил — мало ли что. Пользоваться умеешь?

— Обидеть хотел? — укоризненно спросила я. — У тебя получилось!

— Техника последнего поколения, вдруг у вас в городе такой нет? — объяснил Крон. — Там еще два конверта: в одном деньги на расходы, сразу рубли, чтобы тебе на обмен валюты не отвлекаться, а во втором фотографии. Брюнет с залысинами и карими глазами — Тихонов, рядом с ним — те два мордоворота, что сегодня приезжали к дому Ермаковой. На остальных — подчиненные Тихонова, сотрудники службы безопасности. Это чтобы ты их сразу опознала, если придется с ними столкнуться. Плюс снимок машины Тихонова.

— А по виду и не скажешь, что он такая сволочь, — покачала головой я, рассматривая фотографию Тихонова. — Вполне благообразен. Правду говорят, что внешность обманчива.

Крон мне на это ничего не ответил — его бывшая жена своим кротким видом могла бы поспорить с ангелом, а на самом деле была законченной стервой. И счастье великое, что он с ней расстался. Расспрашивать Крона о личной жизни я не собиралась, если захочет, сам расскажет. А поскольку все деловые вопросы мы уже обсудили, то всю остальную дорогу просто болтали, так сказать, «бойцы вспоминают минувшие дни», ну и далее по тексту. Наконец он остановился и сказал:

— Приехали. Сейчас мы…

— Подожди, я сама определюсь на местности, — перебила его я. — Нас в свое время по Москве гоняли так, что я ее неплохо изучила. Конечно, многое изменилось, но станции метро вряд ли переносили. А это, если я не ошибаюсь, как раз напротив нас «Алексеевская». Значит, мы на проспекте Мира. Куда дальше?

— Это адрес Ермаковой. — Крон протянул мне листок. — Тебе нужен вон тот дом. — Он показал на «сталинку» на другой стороне улицы. — Второй подъезд, пятый этаж. Об охране я тебя уже предупредил. На улице вас по-прежнему будут страховать. При малейшем отклонении от штатной ситуации немедленно звони ребятам в машину и мне в любое время дня и ночи. Если все спокойно, будешь отчитываться передо мной каждый вечер, когда вы домой вернетесь. А теперь вперед.

Видимо, охранникам в подъезде начальство устроило такой разгон, что парень меня только что с пристрастием не допрашивал и умерил служебное рвение только после того, как Ермакова подтвердила ему по телефону, что действительно ждет свою родственницу Женю, которая приехала погостить. Поднявшись на пятый этаж, я тут же увидела открытую дверь, и в проеме стояла девушка лет двадцати пяти. Я сверилась с адресом на листке — нет, все правильно, та самая квартира. Видя мое недоумение, девушка, чуть улыбнувшись, поинтересовалась:

— Женя, мне вам свой паспорт показать?

Услышав голос Ермаковой, я окончательно обалдела, и она поторопила меня:

— Да проходите же вы!

Я вошла в просторную прихожую и осмотрелась — особой роскоши не наблюдалось, да и уюта тоже: или у Анны не оставалось для его наведения времени и сил, или не было желания его наводить, потому что не для кого.

— Сейчас я покажу вашу комнату, а потом покормлю — вы же с дороги.

— Спасибо, но я на ночь не ем, — отказалась я. — А вот чаю выпила бы. — Надо же было нам с ней поговорить.

— Хорошо, тогда и я с вами за компанию, — согласилась она и развела руками: — Только предложить мне вам к чаю нечего. Я не держу в доме конфеты, тортики, сахар и прочие вредные вещи. Но есть сахарозаменитель, хороший, натуральный — стевиозид в порошке, я его из заграницы привезла. К нему, правда, привыкнуть надо, потому что вкус у него своеобразный. О господи! — воскликнула она. — Как хорошо, что я о нем заговорила! У меня же в театре он закончился, нужно в баночку насыпать и прямо сейчас в сумку положить, а то утром и забыть могу.

Ермакова вела себя очень радушно, показала мне не только мою комнату, но и всю квартиру, выдала чистые полотенца, а потом провела в кухню. Пока она накрывала на стол и отсыпала из большой упаковки сахарозаменитель, я спросила:

— Анна Николаевна, простите за нескромный вопрос, но где вы молодильные яблоки достали? Эффект просто потрясающий! Шея и руки первыми выдают возраст женщины, а у вас они как у девочки!

— Увы, в России такие яблоки не растут. Но вам они еще много лет не понадобятся, так что не расстраивайтесь, — улыбнулась она и предложила: — Женя, поскольку мы с вами троюродные сестры, давайте обращаться друг к другу по имени.

Во время чаепития впустую мы с ней, стараясь делать это незаметно, рассматривали друг друга. Наконец я решила, что нужно прояснить некоторые моменты, и начала издалека:

— Анна, я уже много лет работаю телохранителем, поэтому могу вас заверить, что рядом со мной вам никакие неприятности не страшны. Но чтобы мне быть готовой к любому развитию событий, я должна знать, что конкретно вам грозит. Как мне сказали, некто Тихонов проявляет к вам очень настойчивый интерес и это вам не нравится.

Едва я начала этот разговор, как Ермакова встала и, отойдя к тумбочке, стала искать что-то в ящике, явно чтобы скрыть замешательство. Не самый вежливый способ общения — стоять спиной к собеседнику, но я понимала, что мои вопросы ей неприятны, и не обижалась. Кивнула она мне в ответ, соглашаясь, и то хорошо.

— Анна, скажите, чем вызвана его настойчивость? Если только желанием вернуть вас, то у меня будет одна тактика вашей защиты. Если желанием отомстить вам, причинив неприятности, — другая. Если же вы случайно получили на него какой-то компромат, а он об этом узнал и теперь хочет его у вас отобрать, — третья. А есть еще и четвертая, и пятая, и так далее. Поймите, я не из пустого любопытства спрашиваю.

— Хорошо, — сказала она, возвращаясь за стол и садясь напротив меня. — Я не знала о том, что он был офицером ФСБ, потому что он представился мне как просто отставник-военный. После того как он неудачно баллотировался в Госдуму, мне на адрес театра пришло письмо из Челябинска. В нем одна женщина предупреждала меня, что Тихонов законченный мерзавец, которому ни в коем случае нельзя верить. Этот человек начал свою службу в КГБ, еще там и честностью не отличался. Когда была обнаружена утечка информации, он сумел перевести стрелки на своего сослуживца, и в отношении того было заведено уголовное дело. Этот сослуживец был порядочным человеком, а такие очень болезненно реагируют на несправедливость, тем более что стараниями Тихонова эта история стала достоянием гласности. Этот сослуживец изо всех сил стремился доказать свою невиновность, но не успел — умер от инфаркта. Его жена мне и написала. Потом в этой истории все-таки разобрались, нашли реального виновника — Тихонова, но тот к тому времени служил уже в Москве. Шума решили не поднимать и дело спустили на тормозах.

— Почему вы безоговорочно поверили этому письму? — поинтересовалась я.

— А это еще не все. — Анна вздохнула и продолжила: — Я не стала показывать Тихонову письмо и даже пересказывать его содержание. Я просто спросила, почему он не сказал мне правду, что был офицером ФСБ. И он мне ответил: «Как же я мог тебе это сказать, если ты сама заявила, что никогда в жизни гебью руки не подашь».

— Гебью? — удивленно переспросила я.

— Есть у Фридриха Незнанского такое выражение — «гебьё», оно у него обозначало худший тип комитетчиков. Но не это главное, а то, что я так действительно сказала. Но только один раз в жизни. В далекие девяностые. Я тогда с успехом снялась в одном фильме, и молоденькая журналистка брала у меня интервью. Вокруг кипели нешуточные страсти, поэтому без вопросов о политике не обошлось. Я тогда сказала, что политикой не интересуюсь, но есть принципы, которым не изменю никогда, вот тогда я и произнесла эти слова. Но в окончательный вариант статьи, который был напечатан в журнале, они не вошли. А были мы с этой девушкой только вдвоем, без посторонних. Я Тихонову ничего говорить не стала, а нашла эту статью в своем архиве и потом разыскала ту журналистку. По описанию она узнала Тихонова и сказала, что к ней действительно обращался мужчина, который решил написать обо мне книгу. Он произвел на нее наилучшее впечатление, и они за дорогим обедом в модном ресторане очень много обо мне говорили. Подозреваю, что не только за обедом, и эта встреча не была единственной, но доказательств у меня нет. Только вот, обращался он к ней прошлой зимой, когда мы с ним еще даже знакомы не были. Думаю, что с другими людьми он тоже разговаривал, чтобы выяснить обо мне все, что только возможно. Изучил и познакомился. То-то я удивлялась, что мне с ним так легко, словно мы всю жизнь друг друга знали. Я тогда взяла у соседа машину, загримировалась, проследила за Тихоновым и увидела, что он встретился с молодой девушкой, и, судя по их поведению, явно не бизнес их связывал. Вот тогда я и поняла, что он решил меня использовать. Потому и в Челябинск тащил, и на митинг, что на проспекте Сахарова планировали провести, уговаривал пойти. Представляете себе, Женя, как я себя чувствовала? Словно меня вываляли в грязи и выставили на всеобщее посмешище.

— И вы дали интервью, в котором заявили, что замуж не собираетесь, чтобы ваше имя больше не связывали с Тихоновым, — продолжила я.

— Да, и сбежала в Канаду. У меня там живет очень близкая подруга, мы с ней вместе выросли, она мне как сестра. Она меня как увидела, так чуть в обморок не упала, говорила, что я выглядела хуже, чем после самоубийства мужа. У нее в числе прочего есть косметический салон, вот там меня и возвращали к жизни.

— За что же вы так чекистов не любите? — поинтересовалась я.

— За то, что моего деда со стороны мамы, обычного преподавателя математики в институте, расстреляли как английского шпиона. Бабушка двенадцать лет провела в лагере, а потом на поселении, а моя мама попала в детдом. И встретиться они смогли только в 1953-м, когда бабушка, седая и больная, маму каким-то чудом нашла — фамилию-то маме поменяли. За то, что моего деда со стороны отца уже после войны по ложному доносу посадили в лагерь, где его убили уголовники. Потом обоих дедушек и бабушку реабилитировали. Я читала их дела. Я своими глазами видела капли крови на листах. И вы хотите, чтобы я все это забыла и простила? — Она горько усмехнулась. — Нет, не забуду и не прощу! Не дождутся!

— Да уж, история у нашей страны непростая, — сказала я, чтобы хоть как-то закрыть эту тему. — Но давайте вернемся к нашему делу. Значит, вы считаете, что Тихонов хочет вас вернуть, чтобы использовать вашу популярность в своих целях?

— Да! Или отомстить, потому что у него это не получится.

— А то письмо цело?

— Конечно, — кивнула Ермакова. — Хотите его взять?

— Пока нет, потому что мне нужно подумать, как с наибольшей пользой для вас его использовать. А теперь давайте обсудим завтрашний день. Во сколько вы обычно встаете?

— Рано, я жаворонок.

— Вот и замечательно. Значит, я не рискую вас разбудить, потому что сама встаю в шесть часов. Какие у вас планы?

— В десять часов репетиция, потом я обычно возвращаюсь домой и отдыхаю, а вечером спектакль. Я собиралась выехать утром в восемь, чтобы к девяти быть в театре — мне надо настроиться и подготовиться, но, если надо, я могу изменить…

— Ничего не надо менять, — помотала головой я. — Тихонов, конечно, мерзавец, но не дурак. Он уже попробовал пообщаться с вами возле вашего дома, но у него ничего не получилось, значит, он если и предпримет вторую попытку, то в другом месте.

Мы разошлись по своим комнатам, но я долго не могла уснуть, потому что анализировала сложившуюся ситуацию. Решать, что делать с письмом, я не собиралась, пусть об этом у Крона голова болит. Меня беспокоило другое. Тихонов сказал, что Анна еще пожалеет о том, как обошлась с ним. Ляпнул он это сгоряча, но это все равно угроза, высказанная при свидетелях. Теперь любое несчастье, которое, не дай бог, произойдет с Ермаковой, будут связывать с ним. А он не дурак и прекрасно это понимает. Значит, выхода у него два: или он организует все так, чтобы на него не пало и тени подозрения, или отказывается от мести. Судя по тому, что он законченный мерзавец, второй вариант отпадает. Но на подготовку серьезной бяки ему потребуется время. Но это же время будет и у меня — для того чтобы как следует осмотреться и выработать контрмеры.

И с мыслью, что по утрам я обычно мудренее, чем вечером, я уснула.

Хамить не надо

Вторник

Нет, я, конечно, тоже слежу за своей фигурой, но овсяная каша на воде без масла (о сахаре или меде я вообще молчу), фруктовый салатик и зеленый чай на завтрак — это перебор! Единственное, что примирило меня с таким началом дня, — это совершенно потрясающий кофе, который Анна варила, как только вставала, и пила еще до завтрака, наверное, чтобы взбодриться. Так что от этой трапезы воспоминаний не осталось даже раньше, чем мы приехали в театр. «Надо как-то спасаться, — думала я. — Придется хоть консервы и хлеб купить, чтобы потихоньку есть в своей комнате, а то ведь оголодаю так, что ноги таскать перестану. Какая уж тут из меня защитница?»

Собираясь для выхода из дома, я постаралась предусмотреть все — мало ли как карта ляжет? Я собрала волосы в узел на затылке, чтобы не мешали. Это только в плохих фильмах женщина-телохранитель ходит с длинными распущенными волосами, а на самом деле в случае серьезной потасовки это ее уязвимое место: схватит ее сзади кто-нибудь за гриву, и останется ей только или сдаваться, или добровольно скальпироваться. Вместо джинсов я надела брюки из трикотажа, которые не ограничивают движения — вдруг придется кому-то ногой врезать, кроссовки (само собой), шерстяной джемпер, поверх которого — наплечную кобуру с пистолетом, потому что поясная более удобна при ходьбе, а вот сидеть, когда она врезается тебе в живот, не слишком приятно. И поверх всего я надела просторный жилет со множеством накладных карманов, куда распихала баллончики, электрошокер, запасные обоймы и нож. Удостоверение, разрешение на оружие и водительские права я положила в нагрудный карман. Оглядев себя в зеркало и убедившись, что ничто ниоткуда не выпирает, я положила в сумку ноутбук и маленький кейс со шпионской аппаратурой. «Господи! Да я словно на боевую операцию собираюсь», — мысленно хмыкнула я и тут же одернула себя, потому что, когда вокруг сплошные непонятки, нужно быть готовой ко всему. Повесив себе на правое плечо сумку так, чтобы ремень от нее шел наискосок через грудь и спину, а сама она висела слева, я решила, что готова к работе. Кстати, еще один жирный ляп во многих фильмах: руки у телохранителя всегда должны быть свободны. Всегда! И когда я вижу, как телохранитель держит над своим клиентом раскрытый зонт, мне остается только вздыхать — хоть бы эти кинодеятели у профессионалов консультировались, что ли.

Потихоньку от Анны — ну зачем ей знать, сколько человек занято в ее защите? — я выяснила у охраны, что возле подъезда все чисто, и мы вышли из дома. Машину, неприметный серый «Форд», вела она, причем медленно и не очень уверенно.

— У меня технический антиталант, — объяснила Анна. — А автомобиль я купила только для того, чтобы не пользоваться метро, потому что постоянно ездить на такси дороговато.

— Поклонники досаждают? — догадалась я.

— Увы! Люди порой бывают ужасно бесцеремонны, — раздраженно ответила она. — Запросто подходят к тебе в любом месте и предлагают «сфоткаться». Ненавижу это слово, как и весь современный жаргон! — передернулась она. — Не просят разрешения тебя сфотографировать, а именно «сфоткаться» вместе, чтобы потом выложить снимок с тобой в этих ужасных социальных сетях и похвастаться. И отказ они воспринимают как личное оскорбление, как будто я обязана с ними фотографироваться.

— Они судят об артистах по тем «звездюлькам», которые ради дешевой популярности сами лезут во все щели-дыры и готовы на любые выходки, только чтобы привлечь к себе внимание СМИ. Когда им удается влипнуть в какой-то скандал и их обсуждают по телевизору и в Интернете, они счастливы беспредельно и считают себя звездами первой величины. Потом случается другой скандал, о них забывают, и они ищут новый повод напомнить о себе. Стараясь перещеголять друг друга, вываливают на всеобщее обозрение и обсуждение самые интимные подробности своей жизни, а — простите за жаргон — пипл хавает все это с чавканьем, урчанием и требует еще. Вот и получается эдакий круговорот звездюлек на телеэкране.

Говорить-то я говорила, а сама сидела как на иголках, готовая в любой момент перехватить управление машиной. Какой, к черту, технический антиталант? Тут уже кретинизмом попахивало, потому что водитель из Ермаковой был, как из меня кулинар, то есть никакой! По мере того как мы ехали, у меня в душе все сильнее нарастало желание по окончании этого дела найти того, кто дал Анне права, и поговорить с ним — без соблюдения общепринятых норм этикета. Когда мы уже подъезжали к театру, я с облегчением вздохнула. Ра-а-ано я обрадовалась! Наблюдая за тем, как Анна паркуется, я поняла, что одним разговором с этим человеком дело не обойдется, буду бить! Она, конечно, гениальная актриса, но пускать ее за руль можно только с диверсионной целью, потому что медведь на велосипеде по сравнению с ней — мастер фигурного вождения. Того количества матюков и гневных сигналов в наш адрес, которые мы получили за одну только поездку, мне на три жизни хватило бы, а ведь она ездит на машине несколько раз в день. Наконец все закончилось, и, глядя на то, как она расслабилась в кресле, я поняла, почему она так задолго приезжает даже на репетицию — чтобы элементарно успокоить нервы; видимо, каждая поездка для нее самой — настоящее испытание!

— Анна, я вот что подумала. Пока я рядом, давайте я буду водить машину. Вы только доверенность на меня оформите, — предложила я.

— Правда? — искренне обрадовалась она. — Ой, как хорошо! Я вообще-то хотела попросить вас сесть за руль, но постеснялась. Сегодня после репетиции и оформим.

А уж как я этому обрадовалась! Как-то не хотелось мне погибнуть в расцвете лет в банальной автомобильной аварии.

Мы вошли в театр со служебного входа, и я увидела, как в застекленной конторке охранника — я даже не думала, что такие еще сохранились, — при нашем появлении поднялся пожилой мужчина.

— Здравствуйте, Анна Николаевна, — приветливо сказал он. — Кто это с вами?

— Родственница вчера приехала погостить, вот я и привела ее с собой, чтобы показать, где служу. Ее Женя зовут.

— Здравствуй, девушка Женя, — улыбнулся он мне. — Меня Степанычем кличут. Если что спросить захочешь или посмотреть, обращайся.

— Спасибо, непременно — мне же никогда не доводилось бывать в московском театре по другую сторону занавеса, — покивала ему я, отметив, что он вооружен, но вряд ли боевым оружием, скорее всего «травматом».

Удивляясь, что Анна не взяла у охранника ключ, я шла за ней по коридору. Когда мы подошли к большой массивной двери, она достала из сумки замысловатой формы старинный ключ и отперла замок. Гримерка оказалась большой и светлой комнатой, и я стала с любопытством ее осматривать: вешалка-стойка, гримировальный столик, довольно-таки потрепанный диван с журнальным столиком сбоку, одно кресло, два стула и старинный шкаф с зеркальными дверцами — до того огромный, что в нем вполне комфортно могло бы разместиться стадо слонов. Увидев, что я с интересом его рассматриваю, Ермакова объяснила:

— Здание построили еще до революции, так он — его современник — и стоит здесь с незапамятных времен. Мне кажется, что его как после постройки сюда внесли, так больше и не трогали. За время моей службы в театре было уже четыре ремонта, но его ни разу никто и не пытался с места сдвинуть — тяжести он неподъемной.

Говоря все это, Анна подошла к стоявшей возле окна тумбочке, на которой были электрочайник, банка с дорогим растворимым кофе и упаковка очень недешевого зеленого чая в пакетиках, и выставила туда же банку с сахарозаменителем.

— Посуда внутри, вода вот. — Она показала на пятилитровую бутыль, стоявшую рядом с тумбочкой на полу. — Если захотите что-то, то берите и пользуйтесь, а сейчас мне нужно сосредоточиться.

Анна приготовила себе кофе, взяла какие-то листки, села на диван и отрешилась от всего сущего. После такого ходить по гримерке, греметь чашками и вообще производить какой-то шум мне показалось неуместным, и я, сев в кресло, принялась просто ждать, не решаясь даже встать и взять с полки возле гримировочного стола какую-нибудь книгу. Но тут дверь открылась, и в комнату вошла невысокая, стройная пожилая женщина в брюках, которая с порога сказала:

— Доброе утро, Анечка! Как настроение?

— Здравствуй, Сашенька! — отозвалась Ермакова, нимало не рассердившись на то, что ее побеспокоили. — Все нормально. Вот познакомься, это — Женя. Женя, это — Александра Федоровна Ковалева. Официально — костюмерша, а неофициально — мой добрый ангел-хранитель, без которого я давно пропала бы.

— Да ладно тебе! — отмахнулась та, окидывая меня с ног до головы пристальным взглядом.

Я тоже с интересом рассматривала этого престарелого ангела. На вид женщине было шестьдесят — шестьдесят пять лет, одета просто и строго, совершенно седые волосы коротко подстрижены, руки с маникюром, но макияжа никакого. Одним словом, ничего примечательного.

— Вот что, девица, — решительно сказала она, закончив меня рассматривать. — А пошли-ка мы с тобой отсюда, чтобы не мешать Анечке к репетиции готовиться.

Вообще-то я и сама понимала, что одним своим, пусть и безмолвным, присутствием в комнате мешаю Ермаковой, но оставить ее одну?

— Действительно, Женя, идите — мне сосредоточиться надо, — попросила Анна. — А Сашенька вам театр покажет, расскажет о нем.

Поколебавшись, я все-таки вышла вместе с Ковалевой, и она повела меня в зрительный зал, объяснив, что там нам никто не помешает поговорить. Заинтересовавшись, какие же страшные тайны она мне собирается поведать, я не возражала. Когда мы сели на кресла в последнем ряду, она совершенно неожиданно для меня произнесла:

— Начнем с того, что я знаю, кто ты. Во-первых, это я после вчерашнего уговорила Анечку все-таки взять себе охрану. Будь я помоложе, я бы эту сволочь сама от нее отвадила, но я старуха, мне это уже не по силам. Пантелеич в прошлый раз его отсюда хорошо турнул, больше не сунется.

— А Пантелеич — это?..

— Один из охранников. Да и остальные так же поступили бы — они Анечку очень уважают. Их у нас тут четверо, все бывшие менты, службу знают и совесть не потеряли. Красть в театре нечего, но журналюги постоянно пытаются со служебного входа внутрь попасть — все надеются что-нибудь «жареное» разнюхать и статейку тиснуть. А мужики на деньги не зарятся и взашей их гонят.

— А во-вторых? — напомнила я.

— А во-вторых, даже если бы это было только ее решение, она мне все равно об этом сказала бы — у нее нет от меня тайн. Знает она, что я люблю ее как родную дочь, вот ничего и не скрывает, потому что понимает: все, что я делаю или говорю, только для ее пользы. Как ты ее на улице и в других местах будешь охранять — твое дело, я в этом ничего не понимаю. Ты и здесь постараешься ее от всех защитить, только местных народных обычаев не знаешь. А в театре свои законы, для чужого человека тут многое может показаться странным, поэтому я тебя прошу с шашкой наголо в бой не бросаться. Прежде чем что-то сделать, ты меня хотя бы в известность поставь, а то по незнанию можешь таких дров наломать, что они потом и на растопку не сгодятся. А я хотя бы от непоправимых ошибок тебя остановлю.

— Анне в театре что-то угрожает? — напрямую спросила я.

— Физически — ничего, а морально… — Она со всхлипом вздохнула. — Ты тут посиди в уголке тихонечко да репетицию посмотри, сама все поймешь. А не поймешь, так я тебе растолкую. Пока репетиция не началась, ты в фойе пойди да фотографии посмотри, чтобы знать, кто есть кто, а потом незаметно в зал возвращайся, а то Воронцов орать будет.

— А это кто? — поинтересовалась я.

— Увидишь, — выразительно ответила она и ушла.

Я прогулялась по фойе, поднялась по лестнице наверх, пользуясь тем, что двери лож были открыты, посмотрела на зал сверху и, увидев, что в зале и на сцене началось какое-то движение, спустилась вниз. Устроившись на последнем ряду, я стала наблюдать за тем, что происходит, но хватило меня только на десять минут. Я даже толком не поняла, что именно они репетировали, потому что какой-то сидевший за столом в зале мужик с визгливым голосом и обширной лысиной буквально фонтанировал оскорблениями в адрес Ермаковой. То она не так ходила, не так стояла, то не так говорила, а уж шпильки с намеком на ее почтенный возраст, да все с потугой на остроумие, так и сыпались. Словом, издевался как мог! Анна стоически все это терпела, а вот вторая актриса на сцене, в которой я по фотографии узнала Дарью Лукьянову, верноподданнически подхихикивала и была явно довольно происходящим. Когда желание убить этого мужика стало уже нестерпимым, я вышла из зала и пошла к охраннику.

— Степаныч, ты сигаретами не богат? — спросила я, хотя в последний раз курила еще на службе.

— Чего это ты? — удивился он, но полез в карман. — Только у меня самые простые.

— Мне без разницы, — отмахнулась я, беря сигареты и зажигалку.

— Ты на репетиции, что ли, была? — догадался охранник, и я кивнула. — Тогда понятно, — криво усмехнулся он. — Опять из Вороны дерьмо поперло.

— Неужели его никто не может поставить на место? — возмущенно спросила я.

— Щас! Пантелеич ему как-то высказал все, что накипело, и без премии остался, а теперь новую работу ищет. Иди, успокойся! У нас внутри курить запрещено, так мы возле двери дымим.

Покурив на улице, я вернулась внутрь, отдала Степанычу сигареты с зажигалкой и, выяснив у него, что Ковалева у себя в костюмерной, отправилась к ней за обещанными разъяснениями.

— Да уж! Перевернуло тебя! — покачала головой она при виде меня. — Садись! Делись впечатлениями!

Запах в завешенной самыми разными нарядами костюмерной стоял не самый приятный, но мне было не до того — меня трясло от ярости.

— Теперь я понимаю, почему Анна приезжает на репетицию за час! Не только для того, чтобы после поездки на машине успокоиться, но и для того, чтобы морально подготовиться к этим издевательствам! Но почему она их терпит? Она же может отказаться от этой роли! Все-таки народная артистка России, а не кто-нибудь!

— Народная, и что? — невозмутимо спросила Ковалева. — Звания здесь ни при чем! Ты заруби себе на носу, что самая зависимая профессия — это артисты! А вот режиссер — бог и царь! Он может любую приму с главной роли снять и отдать ее никому не известной актрисульке. И никто ему ничего не сделает! Неужели ты думаешь, что Анечка от хорошей жизни все это терпит? Да с тех пор, как эта история началась, она только на пустырнике и держится!

— Александра Федоровна, я обязана обеспечивать Анне покой душевный и физический, мне за это деньги платят. Поэтому давайте подробно, что это за история, — потребовала я.

— Она не сегодня началась. Анечка в кино долго снималась, а спектакли с ее участием в это время никто, естественно, с репертуара не снимал, все ее роли играла Зойка Сизова. Баба она небездарная, но до Ани ей далеко. Вернулась Анна и снова стала сама играть. И тут Борьке нашему Димку Воронцова навязали…

— Борька — это?..

— Главреж наш, — поморщилась Ковалева.

— Что же вы о нем так презрительно? — удивилась я.

— Так, в деревнях козлов издавна Борьками называли, — усмехнулась она. — Вот и наш хоть и на двух ногах ходит, а козел и есть!

— Понятно. А что собой Воронцов представляет? Давайте о нем поподробнее.

— Бездарь полная, а мнит о себе черт-те что. Он, мол, окно распахнул, чтобы впустить свежий воздух в затхлый мир классики, а те, кто не способен понять его новое прочтение старых произведений, — ретрограды и быдло необразованное. Но тут вот какое дело: он женат на Томке Гогуа, дочери Томаса, царствие ему небесное. Пока тот был жив, держал зятя при себе помощником режиссера, ассистентом, вторым режиссером, воли ему не давал. Да и под присмотром он у того был, потому что кобель Димка законченный. Правда, от Томки и святой бы гулять начал — страшна как черт.

— Зачем же он на ней женился?

— Так Димка из глухой провинции, из Семипалатинска. Как уж он на Высшие режиссерские курсы проскользнул, не знаю. А Томка на сценариста училась. Томас решил, что режиссура не для нее, но она крепким профессионалом стала, сценарии у нее, как с конвейера, слетают. Короче, Димке надо было в Москве зацепиться, вот он за Томкой и начал ухлестывать. Та и рада — с ее внешностью выбирать не приходилось, а Воронцов красавчиком был, это сейчас уже истаскался и на помойного кота похож. Конечно, Томас все видел, а куда деваться, если Томка его точная копия: и рост, и очень впечатляющих размеров нос, и волосатость по всему телу повышенная. А как Томаса не стало, Димка волю почувствовал и загулял. Тогда Томкины племянники (их у нее четверо от двух старших братьев) его вразумили. — Она показала кулак. — Больше он откровенно не котовал, но гулять по-тихому продолжал.

— Ближе к делу можно? — не выдержала я.

— Уже подхожу. Гогуа — семья в Москве известная, благодаря ей Димку пригласили в Москве в один театр спектакль поставить. Не помню уже, что это было, но испаскудил он классика так, что народ с премьеры даже не в антракте, а прямо из зала с первого акта валом повалил, и спектакль с репертуара сняли. Димка вопил как резаный, что он художник, он так видит, это новое прочтение. Ладно. Опять за него попросили, и он уже в двух других театрах по спектаклю поставил — с таким же неуспехом. После этого с ним уже никто связываться не хотел. И начал он по стране разъезжать. А в провинции народ напуганный, думает: ну раз режиссер из Москвы, так он нам сейчас такое сделает, что все ахнут. Только он и там жидко обделался. Но он ведь еще и кобелировал напропалую. И опять Гогуа постарались, нашли ход к кому-то в департаменте культуры и вернули блудного во всех смыслах этого слова Томкиного мужа в Москву, да еще в наш театр. Это еще до отъезда Анечки в Канаду было. Только вернулся Димка не один, а с Дашкой Лукьяновой. В своем обозе из Тамбова ее привез. Таланта ни на грош, но наглая беспредельно, на морду смазливая, а уж пробивная сила — как у танка. Она в него вцепилась мертвой хваткой, а этот кретин млеет — он же ее на тридцать лет старше. И решил этот придурок «Маскарад» ставить. По мотивам! — язвительно выговорила она. — Ты содержание помнишь?

— Так это был «Маскарад»? — воскликнула я. — По-моему, там от бедного Лермонтова ничего не осталось. Но я не думаю, чтобы Анна…

— И правильно думаешь! Она сказала, что это без нее — уж она-то про выдающийся Димкин талант испахабить все до полнейшего паскудства хорошо знает. Я текст читала, так там Нина догола перед мужем раздевается, постельных сцен немерено, а еще ее рвет прямо на сцене. Это у Воронцова такое новое видение Лермонтова! — возмущенно воскликнула она. — Господи! Раньше одним взглядом могли любовь сыграть, а современные актеры или глаза пучат так, словно у них запор, или под одеялом судорожно дергаются! Это теперь так любовь изображают! Что в кино, что в театре!

— Давайте к делу вернемся, — попросила я.

— А это тоже к делу относится, — возразила она и продолжила: — В общем, Димка начал репетировать с Дашкой в роли Нины Арбениной, хотя ей эта роль как корове седло, а Верка Морозова, она у нас уже с год служит, — баронесса Штраль.

— Я не специалистка, но, судя по фотографии, Морозова же классическая травести! — удивилась я. — Какая из нее баронесса Штраль?

— Зато подруга Лукьяновой! — язвительно произнесла Ковалева. — Анечка, добрая душа, ее привечает, но я с нее глаз не спускаю! Как говорится, «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Ладно, не об этом сейчас! Короче! Нас это не касалось, а они пусть бьются головушкой о стеночку — их дело. Потом Анечка срочно уехала на месяц в Канаду.

— Подробности не нужны, я их уже знаю, — вставила я.

— Тем лучше, — кивнула Ковалева. — Вернулась оттуда — мы ее не узнали! Девчонка, что лицом, что фигурой. Больше двадцати пяти лет, как ни старайся, не дашь! Борька, как ее преображенную увидел, так и заявил: «Вот она, Нина Арбенина! И другой не будет! Или не будет «Маскарада». Анечка отбивалась руками и ногами, Воронцов бился в падучей, Дашка ему подвывала, а Борька уперся — и все! Я же говорила, что он козел. Он Анне так сказал: «Вы-гнать Воронцова я не могу, иначе сильно испорчу отношения с мэрией. То, что он сделает из «Маскарада», черт-те что, не сомневаюсь. Хоть как-то вытянуть этот спектакль можешь только ты, иначе будет полный провал. Я тебя прошу: подумай о театре! О нас же такая слава пойдет, что люди дорогу сюда забудут. А это ведь твой родной дом!»

— И Анна согласилась, — понятливо вздохнула я.

— А куда ей было деваться? — невесело рассмеялась Ковалева. — Хоть и ведущая, и народная, а портить отношения с главрежем — чревато! Может, как я уже говорила, с главной роли снять, а может потом и на съемки не отпустить. И что тогда? Или терять хорошие деньги, потому что на нашу театральную зарплату не очень-то разбежишься, или увольняться.

— А перейти в другой театр?

— Ты думаешь, у Анечки таких предложений не было? — усмехнулась Александра Федоровна. — Были! И не раз! Только она отказывалась. Представь себе, что ты приходишь в чужой коллектив на место ведущей актрисы, а там свои претендентки были, которых ты обошла, и ненавидеть они тебя будут люто! Вот Анечка и не захотела менять свой родной гадючник, где уже всё и всех знает, на чужой, где непонятно, от кого чего ждать. Был бы у нее хоть тыл крепкий, когда есть на чьем плече поплакать, так ведь не было его, да и сейчас нет. Валерка слизняком был, не тем будь помянут. Поддержки от него никакой никогда не было, сам на шее у Анечки камнем висел. Жалела она его, а он ей нервы трепал. Хорошо хоть, освободил ее от себя, а то она бы и по сей день его терпела.

— Давайте к делу вернемся, — попросила я. — Что дальше было.

— А то и было! Согласиться-то Анечка согласилась, но поставила условие: раздеваться она не будет, постельных сцен не будет, блевать на сцене она тоже не будет. Воронцов в голос орал, что ему крылья подрезают, новаторские идеи на корню рубят, что он не откажется от реализации своих творческих замыслов только потому, что старуха Ермакова стесняется своим дряблым телом на сцене трясти. Но это он исключительно от злости, потому что все видели, как она помолодела и что кожа у нее как шелковая. И Анечка ему внятно объяснила, что с телом у нее все в порядке, но она никогда в порно не играла и впредь не собирается.

— И чем дело закончилось? — с трудом выговорила я, потому что губы от ярости судорогой сводило.

— Сторговались на том, что в одной из сцен она будет в прозрачной длинной ночной рубашке, и все! Остальные новаторские идеи Димки полетели псу под хвост. Дашку перекинули на баронессу Штраль, а Верку вообще в массовку задвинули. Начали репетировать. И тут Димка стал над Анечкой издеваться, что ей, мол, пора о душе подумать, а не молодух играть. Вот Пантелеич и не выдержал и открытым текстом ему при всех заявил, что Ермакова — народная артистка России, обладательница многих высших кинематографических и театральных премий, а он — бездарь, подонок и альфонс. И живет он за счет своей жены, что в плане денег, что в плане работы, потому что он без нее — никто. И если в нем осталось хоть что-то от мужчины, кроме потрепанного хрена, то не следует ему позорить жену, трахаясь со всякими шалавами на складе для мебели. И что Анна для него отныне и навсегда «госпожа Ермакова» и обращаться к ней нужно исключительно на «вы». А если он еще раз посмеет ей нахамить, то Пантелеич его собственными руками кастрирует, причем и на голову тоже. И высказал он это все в таких выражениях, каких я никогда в жизни даже не слышала.

— Только его за это лишили премии, а Воронцов почувствовал себя хозяином положения и продолжает хамить Анне, — добавила я и в ответ на ее удивленный взгляд объяснила: — Степаныч рассказал.

— Так Борька от Пантелеича потребовал, чтобы тот у Димки попросил прощения. Ан шиш! Сам пошел по известному адресу, а Пантелеич заявление по собственному написал. Вот доработает две недели и уйдет.

— Да уж! Ваш Борька действительно козел, — только и смогла заметить на это я и вернулась к прежней теме: — А про склад для мебели — это правда?

— Так у Димки ж ни гроша за душой, чего он снять может? У Дашки — тоже, она с Веркой Морозовой квартиру пополам снимает. Вот они на складе и трахаются. Да об этом весь театр знает. Но за его стенами все чинно и благородно: приходят врозь, уходят врозь и вместе нигде не появляются. У Томки братья — мужики горячие, второй раз они такое оскорбление сестры Димке не простят — вышибут коленом под зад, ну и кому он будет нужен?

— А то в театрально-киношном мире сплетни не распространяются со сверхзвуковой скоростью, — иронично заметила я.

— Ты глянцевые «Мурзилки», что ли, читаешь? — усмехнулась она. — Так там девяносто девять процентов брехни. Все эти романы, разводы, помолвки, скандалы и так далее высосаны из пальца. А Томка в этом мире выросла и цену всем этим слухам знает. Даже если до нее что-то и доходит, она предпочитает делать вид, что слепоглухонемая — раз сама своими глазами не видела, значит, этого нет.

— А мы ее, как котенка, носом в молоко потыкаем! — пообещала я. — Скажите, неужели ключ от склада так просто взять?

— Чего же сложного? Скажет, например, Воронцов, что ему для какой-то сцены кресло надо присмотреть, и возьмет. Только, я думаю, они себе уже давно дубликат сделали.

— И когда они плотскими утехами занимаются? — поинтересовалась я, мысленно похвалив себя за то, что не оставила сумку в гримерке Анны, а взяла с собой. — Я имею в виду, в какое конкретно время? И ключик бы мне от этого склада. А еще выяснить, какой именно сотовый у Воронцова и его номер. Подсобите?

— Женька! Ты чего задумала? — грозно воззрилась на меня Ковалева.

— Я так понимаю, что у Воронцова было тяжелое детство, деревянные игрушки, и никто ему не объяснил, что хамить нехорошо. Я хочу исправить это упущение, — глядя на нее честными глазами, объяснила я. — Анна здесь будет совсем ни при чем! Да и я тоже. Это высшие силы его на путь истинный наставят. И я вас уверяю, что он все осознает и покается. А время их романтических свиданий вы мне все-таки скажите, потому что терять его как-то не хочется. Или вам доставляет удовольствие смотреть, как Анна мучается?

— Черт с тобой! — согласилась Александра Федоровна. — Возьму я для тебя ключ! А трахаются они там, когда Воронцов перерыв в репетиции объявляет. Все, конечно, знают для чего, хихикают потихоньку, но молчат. Пошли! Скажу Степанычу, что мне скамеечка для ног нужна, отекают, мол. А вот насчет сотового?.. Номер-то у помрежа я узнать могу, но вот какой он?..

— Будем надеяться, что не антиквариат и уж MMS как-нибудь примет, — пробормотала себе под нос я.

Спустившись вниз уже по другой лестнице, Ковалева оставила меня возле какой-то двери, а сама ушла. Через некоторое время она вернулась с листком бумаги, на котором был написан номер сотового телефона, протянула его мне и, отпирая дверь склада, пробурчала:

— Пришлось врать, что дальняя родня из провинции участвовала в массовке в одной из постановок Воронцова и теперь хочет ему показаться — вдруг понравится, и он ее в столичный театр возьмет. Я сама, дескать, с ним говорить отказалась, так она умолила меня хоть номер его телефона достать, а там уж она сама его уговорит. Помреж у нас человек неглупый, тут же понял, что вранье это чистой воды, но он и сам от Воронцова натерпелся, а мужик он злопамятный, так что дал номер без звука. А еще сказал, что у него смартфон последнего поколения.

— Вот видите, у нас уже и союзник появился, — подбодрила ее я.

Войдя на склад, Ковалева действительно начала искать себе скамеечку, а я под ее взволнованный шепот — «А что это такое? Ты чего делаешь? А это зачем? И что из этого получится?» — сориентировалась и закрепила камеру наверху стоявшего возле стены шкафа так, чтобы разложенный прямо посередине комнаты диван, кстати, застеленный несвежей простыней, был точно в фокусе. Выйдя из склада и заперев за нами дверь, Александра Федоровна со скамеечкой в качестве вещественного доказательства чистоты своих помыслов и деяний отправилась возвращать Степанычу ключ, а я поднялась к костюмерной и ждала ее там. У вернувшейся Ковалевой глаза от любопытства горели, как два прожектора.

— Женька! Еще и ты мне нервы мотать будешь? — с ходу начала она. — А ну рассказывай, что ты натворила и чем это нам поможет!

Я задумалась, как бы подоходчивее объяснить технически отсталому человеку, что и для чего я сделала, но, увидев, что она уже наладилась дать мне подзатыльник, быстро ответила:

— Александра Федоровна! Камера запишет все, что будет происходить на складе, а мы потом сможем это посмотреть.

— Эта крохотулька? — недоверчиво спросила она, и я кивнула. — А если у нее батарейка сядет?

Тяжко вздохнув, я стала объяснять ей принцип работы камеры. Вряд ли она поняла из моих слов хотя бы десятую часть, но благоразумно не стала углубляться в технические тонкости, решив, что тогда запутается еще больше.

— Скажи, что мы в результате получим? — потребовала она.

— Увидите! — многообещающе заявила я и не только успела увернуться от подзатыльника, но и перехватить ее руку, а то она ударилась бы о стеллаж, возле которого я сидела. — Ждать-то немного осталось, потерпите! — попросила я гневно сопевшую костюмершу.

— Стара я стала, — с горечью произнесла она. — А ведь я раньше мух так ловила, и ни одна от меня не ускользнула.

— Да вы и сейчас хоть куда. Просто у меня класс ускользания выше, чем у мух, — попыталась я утешить ее.

— Паршивка! — уже беззлобно буркнула она и, посмотрев на часы, сказала: — Обычно в это время Димка с Дашкой развлекаться ходят. Пошли-ка мы вниз. Анечка, наверное, уже у себя или вот-вот подойдет.

— Только вы ей ничего не говорите — не стоит ей знать, что мы сделали, — попросила я.

— И как я, недогадливая, столько лет на свете прожила? — съязвила она.

Ковалева оказалась права — Анна была уже в своей гримерке. Она сидела на диване с закрытыми глазами, сброшенные туфли валялись рядом, а ноги она положила на придвинутый стул. И, к величайшему моему удивлению, она курила, поставив пепельницу рядом с собой.

— Сейчас я тебе пустырничек дам, — засуетилась костюмерша.

— Не надо, я уже выпила, — тихо ответила Ермакова.

— Может, лучше корвалол? — шепотом спросила я у Ковалевой. — Я мигом сгоняю в аптеку.

— Я его не принимаю, там бром, — услышала меня Анна и попросила: — Сашенька, сделай мне лучше чаю.

Ковалева хлопотала вокруг нее, а я сидела в сторонке, глядя на осунувшееся лицо Ермаковой, и думала о том, что ей ведь вечером еще и спектакль играть. Это какие же нечеловеческие моральные и физические силы надо иметь, чтобы жить в таком напряжении, когда на тебя со всех сторон неприятности валятся? В театре — Воронцов, вне театра — Тихонов! Эдак ее обновленной внешности надолго не хватит! Утешало меня только то, что Воронцов вот-вот получит по зубам так, что «навсегда потеряет к людоедству аппетит», ну а с Тихоновым тоже разберемся по ходу дела.

Ковалева что-то тихо шептала Анне, гладила ее по руке, и та понемногу успокаивалась. Ермакова выпила кофе под сигарету, посидела еще, расслабившись, с закрытыми глазами, а потом поднялась, улыбнулась нам и весело сказала, как будто это вовсе и не она только что выглядела не краше покойника:

— Голгофа! Второй подход! И ваш выход!

Я сначала удивилась, но потом, когда Александра Федоровна кивнула мне на дверь, поняла, что надо выйти в коридор. Мы вышли из гримерки Ермаковой, она заперла дверь на ключ, который забрала с собой, и пошла в сторону зала, откуда уже слышались голоса, в том числе и Воронцова. Я открыла было рот, чтобы спросить, а почему нам нельзя было остаться в комнате, но Ковалева остановила меня:

— Потом все объясню.

Я не стала настаивать и попросила:

— А теперь идите снова к Степанычу и берите ключ от склада. Скажете, что очки там оставили — надо же мне камеру обратно забрать.

— Совсем ты меня загоняла, — проворчала она, но я видела, что наши шпионские игры ей понравились.

И вот наконец я и камеру забрала, и в костюмерную мы вернулась, и карту памяти вынула, и в свой ноутбук вставила, и включила воспроизведение. Ковалева с жадным интересом смотрела на все это, как ребенок на новогоднюю елку, но, как только пошли изображение и звук и до нее дошло, что именно она видит, эта почтенная женщина выматерилась не хуже портового грузчика, плюнула и, бросив мне: «Сама смотри это паскудство», — вышла в коридор.

Можно подумать, что у меня с души не воротило от этой видеозаписи, особенно от страстных воплей Лукьяновой: «Милый! Ты гений в постели и гений в режиссуре!» Что по поводу Воронцова, то о таких Владимир Вишневский очень образно выразился: «Без галифе вам лучше не хвалиться». Но вот наконец встреча двух любящих сердец закончилась, и я вздохнула с облегчением. Перегнав запись к себе в ноутбук, я запустила раскадровку и, выбрав самый похабный кадр, решила отправить его через Viber на смартфон Воронцову. Конечно, это можно было сделать немедленно, но мне хотелось посмотреть на его реакцию, а потом сказать ему пару ласковых и провести разъяснительную работу. Выглянув в коридор, я увидела, что Ковалева стояла под дверью и что-то возмущенно бормотала себе под нос.

— Можно заходить, — разрешила я. — А батюшку вы потом пригласите, чтобы костюмерную от скверны очистил.

Ох, зря я повернулась к ней спиной! При моем росте метр восемьдесят до затылка она, конечно, не дотянулась, но вот по попе мне отметилась очень чувствительно и с подозрением поинтересовалась:

— Ты куда это собралась?

— Иду вершить суд скорый и правый! — зловеще заявила я.

— Без меня? — спросила она голосом императрицы, которую обнесли пирожными.

— Я не хотела подвергать искушению ваше целомудрие, — скромно объяснила я.

— Ой, Женька! Доязвишься ты у меня! — пригрозила она, запирая дверь костюмерной. — Чего делать-то собираешься? Ты же здесь без меня точно не обойдешься.

Я объяснила ей свой план, и она тут же сориентировалась:

— Тогда это ложа осветителя, оттуда все будет хорошо видно.

И мы с ней пошли на дело! Стоя в глубине ложи осветителя, мы отлично видели и сцену, и сидевшего за столом Воронцова. Он как раз только что закончил очередную оскорбительную тираду в адрес Анны, получил в награду восхищенную улыбку Лукьяновой и был доволен собой, как обожравшийся сметаны кот. Тут-то я ему пир души и подпортила. Его лежавший на столе смартфон жалобно пискнул, явно почувствовав, что хозяину сейчас придется очень несладко. Воронцов глянул на него, взял в руки, чтобы посмотреть, что это там ему пришло. И посмотрел! Ох, как же он с лица сбледнул! Вскочил на ноги, с минуту беззвучно открывал рот, хватая воздух, потом, судя по движениям, удалил сообщение, сел и начал прямо руками вытирать потоком хлынувший по его лицу пот — я же говорила: тяжелое детство, пользоваться носовыми платками его явно не учили. Поняв, что с ним что-то случилось, все замолчали и уставились на него, а он, казалось, ничего вокруг не замечал. Ваш выход, госпожа Охотникова! И я позвонила Воронцову.

— Что, гений режиссуры — и в постели? Понравилось? — ласково поинтересовалась я, когда он мне ответил. — У меня таких кадров еще мно-о-ого! Целая короткометражка. И я очень хочу, чтобы мое операторское искусство оценил как можно больший круг людей, поэтому собираюсь выложить запись в Интернет. А чтобы твоя жена и ее братья ни в коем случае не пропустили твой дебют в качестве исполнителя главной мужской роли, я вышлю запись на их электронные адреса. Уверена, что они даже не подозревали о твоем выдающемся творческом потенциале, но обязательно оценят его по достоинству. Правда, после этого свой следующий спектакль тебе придется ставить не южнее Ямала, чтобы они до тебя не добрались, но что это значит по сравнению с пережитыми минутами истинной славы. Ты ведь именно к ней стремился?

За время моего недлинного монолога на лице Воронцова отразилась вся присущая человеку палитра чувств, а цвет лица с калейдоскопической скоростью менялся от мертвенно-бледного до устрашающе-багрового и обратно. Казалось, еще чуть-чуть, и его кондрашка хватит.

— Кто ты? — с трудом выдавил он из себя, когда я смолкла.

— Алекто, — торжественно заявила я. — Одна из трех эриний. Еще меня зовут непрощающей, безжалостной, непримиримой, а также никогда не отдыхающей. Так что ты от меня легко не отделаешься.

— Что ты хочешь? У меня нет денег, — крикнул он, и я слышала, как стучат его зубы.

— Мне не нужны деньги. И простить тебя я тем более не могу — против природы не пойдешь. Но я могу отсрочить месть.

— Что я должен сделать? — вскочив со стула, заорал он.

— Ты издевался над уважаемой женщиной, плевка которой не стоишь! — высокопарным слогом продолжила я. — Ты унижал ее в угоду своей любовнице! Пользуясь своим положением, ты тешил свое самолюбие, ты наслаждался своей безнаказанностью и должен быть за это наказан. Но! Если ты вымолишь у нее прощение, прямо сейчас, в присутствии тех же людей, перед которыми ее оскорблял, я отложу казнь. Если же она тебя не простит, то я совершу обещанное. Приступай!

Я отключила телефон и стала с интересом смотреть, что будет делать этот подонок. А Воронцов стоял красный, потный, растерянный, руки ходили ходуном, а ноги его явно не держали, потому что он рухнул на стул. Но он тут же, хоть и с трудом, встал и, нетвердой походкой добредя до сцены и бухнувшись на колени, взмолился:

— Анна Николаевна! Не погубите!

Ермакова застыла памятником самой себе, а в ее мгновенно округлившихся глазах читалось такое изумление, которое она никогда не смогла бы сыграть при всей своей гениальности. А Воронцов исходил словесным поносом: он просил прощения за свою несдержанность в словах, объясняя ее присущей истинному творцу тонкостью душевной организации, невыносимыми терзаниями и неусыпной болью за свою детище — спектакль, о котором он думает и днем и ночью. Он клялся, что ни с кем и ни с чем не сравнимая игра Анны всегда была для него источником вдохновения, а она сама — образцом преданности искусству. И не оскорблял он ее вовсе, а пытался довести до такого состояния, чтобы она прочувствовала все переживания Нины Арбениной и потом смогла отобразить их в своей игре.

Несколько пришедшая в себя Ермакова, с презрением глядя на него, как на извивавшегося у ее ног червяка, брезгливо сказала:

— Знаете, Дмитрий Викторович, вы мне сейчас даже еще более противны, чем тогда, когда надо мной издевались. Я не знаю, что с вами случилось, но оставьте эту исповедь для более наивного слушателя.

Однако Воронцова было уже не остановить. Понимая, что не только его карьера, но и дальнейшее безбедное существование зависят только от одного слова Анны, он — не ожидала от него такой прыти — вскарабкался на сцену и бросился к ней. Опять упав на колени, он пытался обхватить ее ноги, а она пятилась от него и отбивалась, как могла. Хорошо, что на ней было платье, потому что юбку он с нее точно стащил бы.

— Да вызовите кто-нибудь врача! — не выдержав, закричала она. — Он же с ума сошел!

— Анна Николаевна! Одно слово! Только одно слово! Скажите, что вы меня простили! — умолял он.

— Да простила! Простила! — только чтобы отвязался, ответила Ермакова.

Услышав это, Воронцов наконец оставил ее в покое и, все еще стоя на коленях на полу, пробормотал:

— Следующая репетиция завтра в десять.

Анна, еще с опаской поглядывая на него, ушла со сцены, остальные тоже стали расходиться, и только Лукьянова бросилась к своему поверженному «гению». Но точку ставить было еще рано, и я снова позвонила Воронцову. Слышать, что он сказал Дарье, со своего места я не могла, но та соскочила со сцены, метнулась к смартфону и принесла его ему. И когда он ответил мне тусклым голосом, я уже без всякой ласки, торжественности и величавости произнесла грубым, напористым тоном:

— Ты меня не убедил, но казнь пока отложу. Но если ты, с-с-сука, еще хоть раз одно-единственное грубое слово Ермаковой в-в-вякнешь, я тебя больше предупреждать не буду! Я свое обещание выполню! А тебя, гниду, живого в асфальт закатаю! Собственными руками! Без применения спецтехники! Понял?

— П-п-понял, — проблеял он.

Я отключила телефон, и мы с Ковалевой, которая смотрела на меня с искренним восхищением, торжественно пожали друг другу руки, а потом бесшумно вышли из ложи. Не сговариваясь, мы направились в гримерку Анны — надо же нам было увидеть результат своей подрывной деятельности. Ермакова встретила нас взглядом, который мог бы испепелить феникса без малейших шансов на воскрешение, и медовым голосом спросила:

— Что это было?

Мы с Ковалевой переглянулись, и не знаю, как на моем, а вот на ее лице крупными буквами было написано такое полнейшее непонимание происходящего, что я искренне восхитилась. Надеюсь, мой вид был не менее растерянным, а потом мы чуть ли не в один голос спросили в свою очередь:

— А что случилось?

— Какие гениальные актрисы пропадают! — всплеснула руками Анна. — Хоть сейчас на сцену! Да я по сравнению с вами — девочка из массовки!

Мы с Ковалевой опять переглянулись и обе приняли вид грубо попранной невинности.

— Хватит из меня дуру делать! — возмутилась Ермакова. — Когда такой мерзавец, как Воронцов, поливает тебя грязью, а через минуту бухается на колени и просит не погубить, это не может быть просто так.

— Может, совесть проснулась? — предположила я.

— Ты сказала! — хмыкнула Александра Федоровна.

— Согласна, это я погорячилась, — вынуждена была признать я и тут же выдвинула новую версию: — А может, ему было откровение свыше?

— Да-да! Причем господь бог говорил по сотовому! — язвительно заявила Ермакова и уже чуть ли не взмолилась: — Да скажите мне, что вы натворили, чтобы я знала, к чему готовиться!

— Анечка! Не надо волноваться! — принялась уговаривать ее Ковалева. — Сейчас я тебе пустырничку дам.

— Да я этой травой скоро от пяток до макушки обрасту, а летом еще и цвести буду! — не унималась Ермакова.

— Тогда валерьяны, — предложила ей Александра Федоровна и получила в ответ взгляд затравленного зверя.

Поняв, что пора вмешаться, я сказала:

— Анна! Мы обеспечили вам возможность спокойно работать. Более того, одно ваше слово, и ни Воронцова, ни Лукьяновой завтра же в театре не будет. Он уйдет добровольно, а она… Думаю, она поймет, что ей лучше последовать его примеру, а не доводить до того, что ее вышибут. А это, можете мне поверить, непременно произойдет.

Ермакова застыла, уставившись на меня, и я с самым серьезным видом покивала головой.

— Я даже не знаю, что на это сказать, — растерянно произнесла она.

— Я понимаю, что для человека с совестью очень трудно принимать подобные решения даже в отношении людей, которые причинили ему много зла, но вы подумайте, время есть. А сейчас, полагаю, нам всем самое время пообедать, потом оформить на меня доверенность на машину, ну и вам, Анна, отдохнуть — у вас же вечером спектакль. Кстати, что сегодня играете?

— Бланш Дюбуа. «Трамвай «Желание»» Теннесси Уильямса, — ответила мне вместо нее Александра Федоровна. — Только вы уж обедайте без меня — у меня еще дел полно. А место в зале я тебе, Женя, обеспечу.

— Спасибо, не надо — мое место за кулисами, поближе к Анне, — отказалась я. — Да мне и там все будет отлично видно.

Ковалева ушла, и я попросила Ермакову:

— Давайте в виде исключения пообедаем полноценно? А то очень есть хочется, а до ужина еще далеко.

— Да, я со своими диетами не очень приятный компаньон, — согласилась она. — Но почему бы мне не устроить себе загрузочный день в честь праздника освобождения от Воронцова? Давайте пообедаем в Доме кино? Там на четвертом этаже есть очень неплохой ресторан. Как вам такая идея?

Еще бы я не была согласна!

Купив по дороге в газетном киоске бланк доверенности, мы с ней приехали в ресторан, сделали заказ, и, пока мы его ждали, Ермакова заполняла доверенность, а я глазела по сторонам. К сожалению, никого из звезд кино первой величины я там не увидела, зато звездюшки, пришедшие в надежде как раз с ними и познакомиться, наличествовали во множестве, но кому же они интересны? Только не мне.

Когда мы ехали из ресторана в театр, за рулем сидела уже я. В гримерке Ермаковой я напрямую спросила:

— Анна! Я понимаю, что вам надо готовиться к спектаклю, поэтому прямо скажите, что я должна сделать, чтобы вам не мешать? Я могу уйти к Александре Федоровне и мешать ей.

— Не обижайтесь, Женя, но вам лучше именно так и поступить. Роль сложная, и мне действительно нужно собраться и настроиться, — не стала лукавить Анна. — Тем более что мне здесь ничего не грозит.

Я поднялась к Ковалевой, которая тоже оказалась занята, но творческие муки ее не терзали, так что с ней можно было, по крайней мере, разговаривать.

— Какие новости? — поинтересовалась я.

— Все в полнейшем недоумении и растерянности. По углам шепчутся, что Воронцов сошел с ума, но мы вне подозрений. И он, и Дашка ушли сразу же после репетиции. Оба — в крайне расстроенных чувствах, потому что крупно поскандалили. В первый раз! — конспиративным шепотом сообщила она и восторженно заключила: — Да! Лихо мы его размазали!

От нечего делать я, бродя между стойками, стала рассматривать театральные костюмы, особенно средневековые, и увлеклась этим настолько, что Ковалевой пришлось напомнить мне о скором начале спектакля, и я спустилась вниз. Понимая, что Анна будет выходить на сцену и уходить с нее то в одну, то в другую кулису, я обследовала пространство за сценой, чтобы вовремя сориентироваться и встретить Ермакову. Конечно, вероятность того, что с ней во время спектакля может что-то случиться, была очень невелика, но береженого, как известно… И так далее. Определившись на местности, я вернулась к ее гримерке и осторожно заглянула, но, увидев отрешенный взгляд Анны, предпочла потихоньку подождать ее в коридоре.

И вот начался спектакль. Честно говоря, я от него ничего особенного не ожидала, потому что заездили «Трамвай «Желание»» до скрипа и дребезжания — классика же! Эту пьесу во всех театрах мира ставят, так что в Тарасове я ее видела, а кроме того, и читала, и фильм с Вивьен Ли и Марлоном Брандо смотрела, а потом и ремейк. Поэтому, когда начался первый акт, я приготовилась скучать, тем более что смотреть мне предстояло стоя за кулисами. Как же я ошиблась! Едва на сцене появилась Бланш, произошло чудо! Это была настоящая магия! И у этой магии было имя — Анна Ермакова! И все остальные артисты на ее фоне казались говорящими манекенами. И что, что я смотрела из-за кулис? Да одного ее голоса было достаточно, чтобы прочувствовать трагедию героини. Анна не играла — она и была Бланш Дюбуа! Прекрасная, хрупкая, утонченная и очень уставшая от житейских невзгод бабочка залетела в дом Ковальских, чтобы переждать непогоду. Ей так хотелось любви, тепла и покоя, но она его там не обрела. На какой-то миг она поверила в то, что еще может стать счастливой, попыталась взлететь, а ее грубо сдернули вниз, и она, сломленная и потерянная, униженная и изнасилованная, рухнула в спасительный мрак безумия. Ее жалкая улыбка, дрожащие губы, потухший взгляд, поникшие плечи, старушечья походка и последние слова: «Неважно, кто вы такой. Я всю жизнь зависела от доброты первого встречного», — все это пробирало до мурашек по коже, до комка в горле. И не было в зале человека, который не мечтал бы сию же минуту убить Стенли Ковальского. А уж как у меня самой руки чесались!

За кулисами Анна постояла немного, глядя в пол, а потом подняла на меня глаза и, встретив мой восхищенный взгляд, слегка улыбнулась.

— Это было гениально! — совершенно искренне сказала я.

— Да-да! Мне об этом уже кто-то говорил, — пошутила она.

Тем временем занавес опустился, и несколько секунд в зале стояла абсолютная тишина, а потом он взорвался аплодисментами. И начались выходы на поклон. И букеты! Букеты! Букеты!

Но вот все закончилось. Довольная, счастливая Анна, расслабившись, сидела на диване в своей гримерке и пила кофе, Ковалева рядом с ней пила чай, а я просто смотрела на эту великую актрису, сама не веря свалившемуся на меня счастью — пусть на несколько дней стать защитой для этой невероятной женщины.

И вдруг мне позвонил охранник из машины:

— Евгения, у нас нештатная ситуация.

— Что случилось? — тихо спросила я, выходя в коридор, чтобы не пугать Анну.

— У служебного входа стоит Тихонов с большим букетом цветов. И с ним те два мужика, что вчера были. Один рядом с ним стоит, второй — за рулем в машине. А теперь самое главное: неподалеку от их автомобиля стоит другой, а там — кинооператор и, скорее всего, журнашлюшка какая-то. Наши действия?

— Как погода на улице и сколько народу рядом со служебным входом? — поинтересовалась я.

— Дождик мелкий, противный, но, несмотря на это, народу собралось прилично.

— Поняла. Вы, главное, ничему не удивляйтесь и со спины меня подстрахуйте, а то мало ли что в толпе произойти может. У меня руки связаны — я же никого покалечить не могу, а толпа неуправляема.

Я представления не имела, какую пакость задумал Тихонов, поэтому и четкого плана действий у меня не было, но что бы он ни приготовил для Ермаковой, надо бы сработать на опережение. Я вернулась в гримерку, отозвала в сторону Ковалеву и тихонько сказала ей:

— Мне срочно нужны женские брюки на размер больше моего, мешковатая ветровка, парик поприметнее и очки с простыми стеклами. Это реально достать?

— Тихонов? — одними губами спросила она, и я кивнула.

Шепча себе под нос явно непечатные выражения, она ушла, а я с самым безмятежным видом села в кресло и стала смотреть, как Ермакова снимает грим.

— Что случилось? — повернувшись ко мне, спросила она. — Опять Тихонов?

— Опять, — не стала скрывать от нее я. — Но в этот раз с журналюгами.

Вся ее радость от удачно сыгранной роли мгновенно улетучилась. Она вздохнула, подумала и предложила:

— Может, мы тогда здесь переночуем? Диван раскладывается. А еще можно вызвать такси и выйти через центральный вход.

— Что? — взвилась я. — Я не позволю ему отравлять вам жизнь! Он шумихи захотел, журналистов пригласил? Так я ему такую славу обеспечу, что он от них теперь долго в погребе прятаться будет!

— Мы принимаем бой! — голосом маленького волчонка произнесла Ермакова.

— Анна! Вы меня плохо знаете. Я уже давно не волчонок, — очень серьезно ответила я. — Я, к счастью или к несчастью, матерый волчара — жизнь так распорядилась.

Она не успела мне ничего на это сказать, потому что пришла запыхавшаяся Ковалева.

— Все, что по-быстрому смогла подобрать на такую дылду, как ты. Угораздило же тебя вымахать! — ворчала она, вываливая на диван груду вещей.

Покопавшись, я выбрала брюки (правда, мужские, но вряд ли у кого-нибудь будет возможность их пристально рассмотреть) и ветровку, в карманы которой положила баллончики с перцем и слезоточивым газом. Перебрав парики, я остановилась на рыжем с буйными кудрями и нацепила на нос большие очки. Посмотрев на себя в зеркало, я невольно отшатнулась — не дай бог такое чудовище во сне увидеть, седой ведь проснешься! Но узнать меня было невозможно, а это главное. Поняв, чего я добивалась, Анна взяла на кисточку какой-то грим и нанесла мне на лицо несколько штрихов. Посмотрев на себя снова, я обалдела — теперь я выглядела не меньше чем на сорок лет и на порядок страшнее.

— С такой внешностью только лиходеев по темным улицам искать — очень резко преступность в Москве сократится, а количество больных в психушках многократно возрастет, — пробормотала я и уже громче сказала: — Анна, хочу вас предупредить, чтобы это не стало для вас неожиданностью: я обнародую информацию о том, как Тихонов хотел использовать вас в своих политических целях.

— Нет! — почти крикнула она.

— Да! И стыдиться вам здесь нечего! Он злодей, вы жертва! И вызываете в этом качестве всеобщее сочувствие и симпатию! — твердо сказала я. — Вас возле служебного входа поклонники ждут, чтобы лично выразить свое восхищение! Несмотря на дождь стоят! Как вы думаете, что они сделают с человеком, который вас так оскорбил? Их ведь только завести надо, а уж я постараюсь. Убить, конечно, не убьют, но на слова скупиться не будут, а то, что сфотографируют и выложат в Сеть, — это к гадалке не ходи! Да и журналюгам все равно что снимать, главное, чтобы новость скандальная была. Тихонов после этого всеобщим посмешищем станет! И будьте уверены, что больше он к вам на пушечный выстрел не приблизится!

— Анечка! Женя права, — принялась уговаривать ее Ковалева. — Не собираешься же ты всю жизнь от этого негодяя прятаться. И она не может при тебе неотлучно всю жизнь состоять.

— Господи! Какой позор! За что? — чуть не зарыдала Ермакова, а потом махнула рукой: — Делайте что хотите! Мне уже все равно!

— Александра Федоровна! На выход! — скомандовала я и, когда мы вышли, объяснила: — Мне надо выйти из театра через центральный выход, а потом через него же вернуться.

— Пошли! — азартно блестя глазами, подхватилась она. — Зрители уже разошлись, дверь заперта, так я сама тебя выпущу, а потом и обратно впущу. Жаль, что я не догадалась чего-нибудь теплое накинуть, а то посмотрела бы, как ты там воевать будешь.

— Не надо! Не рискуйте здоровьем, — попросила я. — А то кто же Анну опекать будет, если вы заболеете?

Выйдя через центральный вход, я обогнула здание и направилась к служебному входу. Толпа там действительно стояла немаленькая, так что мне пришлось подойти почти вплотную к ней, чтобы разобрать, где там Тихонов. Увидев его, я рванула вперед со скоростью и неотвратимостью урагана «Катрина», а подбежав к нему и уперев руки в бока, с ходу начала орать:

— Я так и знала, что ты опять сюда припрешься! Мне никогда в жизни одуванчика не подарил, а Ермаковой цветы охапками таскаешь!

Как только прозвучала фамилия Анны, все, кто ждал ее выхода, тут же повернулись в нашу сторону и стали внимательно прислушиваться. Хотя чего прислушиваться, если я орала как резаная?

— Ты кто? — растерялся Тихонов.

— Что? — раненой медведицей взревела я и затараторила, потому что теперь моей главной задачей было не дать ему и слова вставить: — Как домашненького поесть, так я! Как перепихнуться на халяву, так я! Как носки твои вонючие и трусы обосранные стирать, так я! Как срач в твоей квартире разгребать, так я! А теперь ты меня в упор не видишь? Я ради тебя, кобеля плешивого, мужа бросила, а теперь ты меня знать не хочешь? Ты мне что говорил? Что любишь только меня, а Ермакова тебе исключительно для дела нужна, чтобы через ее постель в Госдуму пролезть! Женой ее везде называл! Не помогло! — язвительно произнесла я. — Накрылось твое депутатство медным тазом! А ты опять к ней бегал! И опять мне лапшу на уши вешал, что это тебе для политической карьеры надо! Только, видать, раскусила она тебя, если на всю страну заявила, что замуж не собирается! На хрен тебя послала, по-русски говоря! А ты опять к ней и опять с цветами! И что тебе теперь от нее надо? Она тебе щи варить не будет! И клизмы ставить тоже! От запоров своих сдохнешь!

— Уйди, бешеная! Я тебя не знаю! — дурным голосом завопил Тихонов.

— Ничего-о-о! Сейчас узнаешь, что я бываю не только ласковая! — пригрозила я.

Выхватив у него букет, я начала охаживать цветами его по физиономии, и все это под аккомпанемент оскорблений и угроз, сыпавшихся на него от поклонников Ермаковой, которые и до этого молчаливостью не отличались, высказывая в его адрес все, что о нем думали. Заметим, исключительно нелестное. А Тихонов только закрывался руками и орал:

— Да заберите ее от меня!

Стоявший рядом с ним мордоворот попытался схватить меня за руку.

— Не лезь — зашибу! — рявкнула я, а поскольку он не послушался, пнула его ногой.

Кроссовки, конечно, не берцы, но если знать, куда бить!.. А я-то знала! В общем, от якобы случайного удара мордоворот, матюкнувшись, из схватки выбыл. Как я и ожидала, из машины выскочил и побежал к нам его коллега. Этот решил не размениваться на мелочи и сразу замахнулся на меня. Вырубить его мне было как нечего делать, но не может же простая баба приемы рукопашного боя демонстрировать, поэтому я, чтобы не заморачиваться, брызнула ему в лицо жгучим перцем. Мужик взвыл и присоединился к коллеге. Поняв, что остался без защиты, Тихонов рванул от меня с хорошей крейсерской скоростью, а я бежала сзади, проклинала его и ругала на чем свет стоит. Когда мы удалились на приличное расстояние, я швырнула ему вслед прутья, в которые превратился букет, и остановилась. Теперь мне предстояло незаметно вернуться обратно. Я сняла приметный парик и очки и сунула их в карман ветровки, а ее саму, сняв, сложила и повесила на руку. А брюки? Да кто на них смотрит? Перейдя на другую сторону улицы, я неспешной походкой пошла в обратном направлении до следующего перехода. Когда я уже подходила к центральному входу, мне опять позвонили из машины охраны, и я услышала восхищенный мужской голос:

— Это было зрелищно!

— Учитесь, пока я живая, — буркнула я в ответ.

Ковалева уже ждала меня у открытой двери и, судя по влажным волосам и плечам ее платья, она выходила, чтобы посмотреть, как я расправилась с Тихоновым.

— Александра Федоровна! — укоризненно воскликнула я. — А если простудитесь?

— А! — отмахнулась она. — Ноги попарю, чаю с малиной напьюсь, и ничего мне не будет! — и с сожалением произнесла: — Жаль, что ты Анечке не родня. Есть в тебе что-то такое! Творческое! — а потом, когда мы шли к гримерке, хитро блестя глазами, сообщила: — А журналюги-то все-все-все снимали! Как ты думаешь, на каком канале это показывать будут?

— По-моему, вы уже всего насмотрелись! — хмыкнула я. — Дай бог, чтобы без последствий обошлось!

В гримерке нас ждала уже готовая на выход Ермакова, которая, увидев, как и я, влажные волосы Ковалевой, только руками всплеснула:

— Сашенька! Почему ты такая неосторожная! Уж если так интересно было, так смотрела бы, как и я, из окна, что на улице происходило.

— Брось, Анечка! Все будет нормально! — поморщилась та.

— Знаете, Женя, а ведь я была права, в вас пропадает хорошая актриса, — без шуток сказала Анна.

— Вот и я ей гово… А… А… Апчхи! — оглушительно чихнула Ковалева.

— Я так и знала! — трагически воскликнула Анна и обратилась ко мне: — Женя, вы не будете против, если мы сначала эту хулиганку домой отвезем, а потом уже ко мне поедем? А то я боюсь, что в метро на сквозняке она себе еще добавит, а ведь ей потом еще и пешком идти.

— Анна, вы что-то путаете! Это я на вас работаю, а не вы на меня, — рассмеялась я. — Конечно, отвезем.

Оставив все вещи на диване (Ковалева пообещала, что завтра их заберет), она быстро сходила за сумочкой, и мы наконец вышли все вместе из театра. Как ни странно, поклонники Ермакову еще ждали. Она брала букеты, улыбалась людям, благодарила, передавала цветы Александре Федоровне и раздавала автографы. А вот оператор с камерой и журнашлюшка пробиться к ней не смогли — у них на пути непреодолимой преградой то и дело возникали два каких-то неуклюжих парня, один из которых даже умудрился выбить из рук девушки микрофон, и тот, жалобно звякнув, упал на асфальт. Пришлось журналюгам ограничиться съемкой, да и то — издалека. Ничего! Им для скандала и предыдущей записи с головушкой хватит!

В машине я включила печку, чтобы Ковалева согрелась и обсохла, а поскольку ехать пришлось далековато, то она еще и подремать успела. Высадив ее возле единственного подъезда старого двухэтажного дома, по необъяснимой прихоти мэрии затерявшегося между высотками, мы поехали на проспект Мира.

Когда мы вошли в квартиру, Анна первым делом начала расставлять цветы по вазам, которых у нее было великое множество, — оказалось, что для каждого вида цветов у нее была отдельная ваза. И очень скоро квартира превратилась в филиал Ботанического сада. Наконец мы сели ужинать — тетя Мила при виде такого стола решила бы, что меня морят голодом, и упала в обморок. Ермакова спросила:

— Женя, как вы думаете, они навсегда оставили меня в покое или это временная передышка?

— Что касается Воронцова, то навсегда, — уверенно ответила я. — Слишком многое у него поставлено на карту, чтобы рисковать. А Тихонов? Ближайшее будущее покажет. Его выставили на посмешище, но кто? Если он соберется мстить, то кому? Обо мне он не знает. Вы же с ним отношения не выясняли? — Я вопрошающе посмотрела на нее.

— Нет, — покачала головой она. — Наверное, он решил, что я рассталась с ним из-за его бывшей работы.

— Вот! — выразительно произнесла я. — Поэтому связать сегодняшний случай с вами он не может — вы же не обсуждали с ним перспективы его политической карьеры, о письме промолчали, о том, что у него есть другие женщины, — тоже. Скорее всего, он будет считать этот скандал происками своих политических противников. А теперь давайте разбегаться по матрешкам — день был перенасыщен событиями, и вам нужно отдохнуть.

У себя в комнате я позвонила Крону и отчиталась о работе за день. Об истории с Тихоновым он, естественно, уже знал, а вот происки Воронцова в отношении Анны стали для него неприятной новостью, но, узнав, что я разобралась в ситуации, он успокоился. Уже лежа в кровати, я спохватилась, что так ничего себе и не успела купить, значит, утром меня опять ждал такой легкий завтрак, который желудок нормального человека способен воспринять только как насмешку. Пообещав себе, что завтра непременно все куплю, я уснула с чувством честно выполненного долга.

Беда пришла, откуда не ждали

Среда

Глядя на «тощий» завтрак, по сравнению с которым вчерашний казался Лукулловым пиром, я затосковала, а куда деваться? Понятно, что после «загрузочного» дня, который Ермакова позволила себе вчера, должен следовать разгрузочный, но я-то почему страдать должна? Однако в чужой монастырь со своим уставом не лезут, и я, проверив обстановку на улице, вышла с Анной из дома. После того разгона, который я устроила Тихонову, у него было два выхода. Первый: затаиться и ждать, когда о нем все забудут, а потом самому забыть дорогу к дому и театру Ермаковой, чтобы не провоцировать рецидив. Второй: пойти в последний и решительный. Посмотрев в Интернете видео вчерашних событий и почитав весьма нелестные для него комментарии, я надеялась, что он выберет первый — его и так только что смолой не облили и в перьях не вываляли. А с другой стороны, если зайца загнать в угол, то и он может на человека броситься, поэтому никакие предосторожности не были излишними.

Мы подошли к машине, и я с трудом сдержалась, чтобы не выругаться — правое заднее колесо оказалось спущенным. Я быстро завела Ермакову обратно в подъезд и, отойдя в сторону, позвонила якобы рабочим. Третий, а потом и Четвертый клялись и божились, что с того момента, как мы вчера приехали, и до настоящего времени к машине никто не подходил. Просмотрев ночную запись на мониторе охранника, я и сама убедилась в этом — видимо, я возле дома Ковалевой сама на что-то наехала. А поскольку произошедшее не было диверсией, можно было успокоиться и заняться делом.

— Анна, у вас запаска есть? Это запасное колесо, которое обычно лежит в багажнике, — объяснила я, приноравливаясь к ее техническому антиталанту. — Мне надо колесо заменить.

— Наверное, есть, — неуверенно ответила она. — Вообще-то я не знаю, что там, я туда ни разу не заглядывала, потому что пакеты с покупками на заднее сиденье ставлю. А это много времени займет? У меня же в десять начало репетиции.

— Ничего страшного не случится, если вы немного опоздаете, — отмахнулась я.

— Я себе такого позволить не могу! — твердо заявила Анна. — Это будет проявлением неуважения к коллегам.

Услышав такое, я с большим подозрением уставилась на нее — провалы в памяти? А не рановато? Она что, забыла, как Воронцов ее вчера мордовал, как Лукьянова откровенно радовалась этому, как никто не сказал в ее защиту ни одного слова? Она поняла, о чем я думаю, и все так же твердо произнесла:

— Женя! Я ведущая актриса театра, а это ко многому обязывает. В том числе и к аккуратности во всем.

— Хорошо! Тогда давайте вызовем такси. Я отвезу вас в театр, сдам с рук на руки Ковалевой, а потом вернусь сюда и поменяю колесо.

Оставив Ермакову в театре, я на той же машине вернулась к дому и занялась делом. Провозилась не меньше часа и вывозилась как чушка, но ключей от квартиры Анны у меня не было, и я, решив, что приведу себя в порядок в театре, отправилась туда. Но если день не задался с самого утра, то с чего бы ему потом удачным быть? Я застряла в пробке! Нет, это стихийное бедствие Москву точно когда-нибудь погубит! Машина двигалась со скоростью старой и больной черепахи, но я особо не волновалась — никаких неожиданностей в театре быть не должно. Сглазила! Мне позвонили из машины охраны, и взволнованный мужской голос сказал:

— Евгения! Нештатная ситуация! Ермакову какая-то старушка и охранник вывели под руки из театра из служебного входа и усадили в такси. Она была совсем никакая! Сейчас машина двигается в сторону дома Ермаковой. Мы едем следом. Подтягивайтесь!

— Принято! — отозвалась я.

Принято! А толку? Я же в пробке стою! Тем хуже для пробки. Сказать, что я вела себя некорректно по отношению к другим водителям, значит, промолчать. Я вела себя по-хамски, выезжала на тротуары и газоны, только что на таран не шла. Со всех сторон в мой адрес несся самый изощренный мат-перемат, а я, вспомнив военную службу, отвечала не менее изысканно. Порой так, что какой-нибудь мужик застывал с открытым ртом, чтобы легче переварить услышанное. Да, меня это не красит! Но если кто-нибудь когда-нибудь скажет, что в боевых условиях, под палящим солнцем, когда воды осталось два глотка, в лютый мороз, когда зубы отбивают чечетку, пробираясь через болото чуть ли не по ноздри в вонючей жиже, бойцы разговаривают друг с другом на «вы» и через «пожалуйста», не стоит этому верить! Правда войны груба и неприглядна, и те, кто через это прошел, до конца жизни несут на себе отпечаток пережитого, хоть во фрак их одень, хоть в кринолин.

Вырвавшись из пробки, я помчалась к дому Анны, но уже держась в рамочках — мне только конфликтов с гаишниками не хватало. Наконец я добралась. Выскочив из машины, я исключительно на автомате поставила ее на сигнализацию и влетела в подъезд. Лифт, как назло, был занят, и я через ступеньку побежала наверх.

То, что в квартире Анны творится что-то неладное, я поняла еще на втором этаже — на лестнице люди громко и оживленно переговаривались, кто-то предлагал вызвать полицию, кто-то «Скорую помощь», а одна женщина с пронзительным голосом, перекрывавшим все остальные, раз за разом спрашивала:

— Анечка! Да что ж у тебя случилось-то? Поделись впечатлениями!

Поднявшись на пятый этаж, я увидела столпившихся возле прикрытой, но не запертой двери в квартиру Анны людей, судя по халатам и спортивным костюмам, соседей, а изнутри доносился звон разбиваемой посуды и грохот чего-то падающего.

— Пропустите! — потребовала я, грубо расталкивая собравшихся. — И ступайте себе с богом! Тут вам не цирк и не театр.

Щас! Так меня все и послушались!

— А ты кто такая? — чуть не вцепилась в меня женщина с пронзительным голосом.

— Сестра я ее! Позавчера погостить приехала! — объяснила я.

Может быть, кто-то и хотел еще что-то спросить или уточнить, но я уже пробилась к двери и, войдя в квартиру, закрыла ее за собой. Я пошла на звук в зал и едва успела отшатнуться — прямо передо мной в воздухе просвистела металлическая индийская ваза для цветов и, ударившись о стену, с грохотом упала на и так покрытый осколками и черепками пол.

— Анна! Остановитесь! — крикнула я.

Увидев меня, она застыла с очередной вазой в руке, а я, разглядев ее, тихо обалдела: растрепанная, с размазанным макияжем и потеками от слез на лице, глаза красные, зареванные и больные, как у умирающей собаки. Даже когда сволочь Воронцов над ней издевался, она не теряла самообладания, а сейчас? Господи! Да что же случилось? Тем временем губы Анны задрожали, лицо скривилось, и она, выпустив вазу из рук (та и сама, упав, благополучно разбилась, без ее помощи), доплелась до дивана и, рухнув на него, беззвучно заплакала.

— Анна, объясните мне, что произошло? — спросила я, подходя к ней и садясь рядом. — Может быть, все не так страшно, как вам кажется.

Она подняла на меня полные слез глаза и уже просто зашлась в рыданиях. И тут меня как обу-хом по голове огрели, у меня даже на несколько секунд голова закружилась — Анна рыдала беззвучно, а ведь такого в природе не бывает. Аккуратно взяв Ермакову за плечи, я развернула ее лицом к себе и осторожно спросила:

— Анна, вы можете сказать, что с вами случилось? — Она только помотала головой. — Вы не хотите сказать? — Она опять покачала головой. — Вы не можете сказать? — Она покивала. — У вас пропал голос? — Она кивнула и принялась рыдать с новой силой.

У меня мгновенно руки опустились и горло перехватило, потому что для актрисы голос гораздо важнее, чем внешность. Его-то гримом не замажешь и пластику не сделаешь. Нет голоса — твое место в массовке, играй роли без слов! Наверное, у Анны уже не было сил рыдать, и она показала мне на стоявший на столе ноутбук. Я подошла к нему и посмотрела, что она читала. Вот тут-то мне стало по-настоящему страшно — это была статья про рак горла. Мысленно выругавшись, я перевела дыхание и не без труда взяла себя в руки.

— Спокойствие! Только спокойствие! Анна, вы считаете, что у вас рак горла. — Она кивнула. — Скажите, в какую клинику вы обращались? Какие обследования проходили? Какие анализы сдавали? Кто поставил вам этот диагноз?

Анна опять показала на компьютер. Не поверив в идиотизм происходящего, я внимательно посмотрела ей в глаза, и она мне покивала. И тут меня прорвало!

— Какого черта! — орала я. — Вы же не тупоголовая тетка, которая не вылезает из Интернета, мусоля там скандальные новости, и верит каждому слову! Вы же образованная, умная женщина! Народная артистка России! Вы-то почему всякой чуши верите? Я бы того умника, который Интернет придумал, за кое-что подвесила, чтобы головы людям не морочил! Какой-нибудь студент-троечник выложил в Сеть свой реферат, где ошибка на ошибке, а вы его прочитали и поставили себе диагноз гробового характера! Мозги включите! У вас нет ни анализов! Ни диагноза! Ни врача! Один сплошной, мать его, Интернет!

Анна, и так совершенно убитая свалившимся на нее горем, с ужасом смотрела на меня и уже даже плакать не могла, а я, выпустив пар, позвонила Крону:

— Беда у нас! У Анны Николаевны голос пропал!

— Как? — воскликнул он.

— Ответила бы я тебе, но она рядом! Совсем пропал! Почему? Неизвестно! Но она начиталась всякой чуши в Интернете и сама себе поставила диагноз: рак горла! Срочно нужна хорошая больница с хорошим врачом!

— Не проблема, сейчас договорюсь и перезвоню тебе, — сказал Крон.

Я отключила телефон и сказала Анне:

— Собирайтесь в больницу! Будем выяснять, что с вами на самом деле произошло, а то вы надумали себе бог знает чего и такое побоище в доме устроили, что теперь на месяц уборки! Еще бы с горя и руки на себя наложили! А может, у вас обычный ларингит, который чудно антибиотиками лечится. И в порядок себя приведите, пожалуйста, а то на вас смотреть страшно, — мягко попросила я.

Немного приободрившаяся Анна бросилась собираться, а я, чтобы не мешать ей, ушла в отведенную мне комнату. Крон позвонил минут через десять и сказал, куда надо ехать; это оказалась частная клиника.

— И скажи Анне, что клиника имеет к нам некоторое отношение, так что об оплате она может не волноваться.

Ермакова собралась довольно быстро, причем сумка была совсем небольшой, и она — что значит, актриса! — даже свежий макияж успела нанести.

— Анна, вы мне письмо, что из Челябинска получили, отдайте, пожалуйста, — попросила я. — Пока вы лечитесь, я его почитаю и подумаю, как его лучше использовать.

Она тут же отдала мне письмо, которое я положила в свою сумку и на всякий случай спросила у нее:

— Ничего не забыли?

Вместо ответа она протянула мне ключи от квартиры и потыкала пальцем в сторону пола.

— Вы хотите, чтобы в ваше отсутствие я жила здесь? — уточнила я, и она, покивав, приложила руку к щеке и склонила голову набок. — Чтобы мне было где ночевать? — Она снова кивнула. — А еще, если понадобится, могла вам что-то привезти? — Она покивала. — Хорошо, а почему не Александра Федоровна?

Это было потрясающе! Не издав ни звука, она одной только мимикой дала мне понять, что Ковалева уже старенькая и нечего ее попусту гонять. И я еще раз восхитилась гениальностью этой великой актрисы.

Клиника располагалась, с одной стороны, в Москве, а с другой — в центре зеленого массива, причем охрана там была на высоте. Насчет Ермаковой все понятно — ее в России все знают, но у них, оказывается, еще и мое фото было, так что через ворота мы проехали беспрепятственно. В клинике нас уже ждали и на мой вопрос, где и что нужно оформить, с милой улыбкой ответили, что все потом, и провели к врачу. Это оказался пожилой, полный, совершенно седой мужчина в очках самого добродушного вида.

— Здравствуйте, голубушка, — приветливо сказал он Ермаковой. — Душевно рад нашему знакомству, хотя повод и не самый радостный. Но вы ни о чем не волнуйтесь — все вылечим, и будете вы у нас лучше прежнего. А это вам блокнот с ручкой, чтобы вы могли с нами общаться. Сейчас вас медсестра проводит в палату, вы переоденетесь, и пойдем мы с вами обследоваться по большому кругу. И уверяю вас, что ни одну болячку мы не пропустим, даже самую мелкую. А вы у нас кто? — Он повернулся ко мне.

— Сестра, зовут Женя, — кратко ответила я. — Позавчера прилетела погостить, а тут с Анной вон что случилось. Так что я уж тут рядом с вами побуду — вдруг на какой-то вопрос нужно будет ответить или объяснить что-нибудь.

Видимо, испугавшись, что врач будет возражать, Ермакова активно закивала головой, и он улыбнулся:

— Да вижу я, что рядом с родным человеком вам спокойнее, поэтому возражать не буду.

Палата Анны оказалась небольшой, но очень уютной, и там было все, что только могло потребоваться. Естественно, Ермакова хотела как можно скорее выяснить, что с ней произошло, и переоделась мгновенно. И мы пошли, как выразился врач, по большому кругу, но обследование много времени не заняло. Когда мы вернулись в кабинет, врач показал Анне на кресло, в которое она опустилась, сам сел рядом с ней, а я, взяв стул, поставила его с другой стороны от Ермаковой — ясно же, что свои ответы она будет писать, тогда и я их прочесть смогу.

— Голубушка вы моя! — начал врач, обращаясь к Анне. — Хочу вас успокоить: никакого рака у вас нет! Вы уж мне поверьте, я больше сорока лет в профессии и всякого насмотрелся, поэтому могу говорить об этом совершенно определенно. Кровь на онкомаркеры мы у вас взяли, но это исключительно для того, чтобы вы сами могли убедиться и больше не волновались. Скажу больше! По моему профилю у вас вообще никакого заболевания нет! Вы, тьфу-тьфу-тьфу, очень здоровый человек! — И поплевал через левое плечо.

Бесконечно удивленная Анна показала пальцем на свое горло и изобразила в воздухе знак вопроса.

— Вот именно! Заболевания нет, а голос пропал, — покивал он. — Но ведь это могло произойти и по другой причине, и мы с вами сейчас будем ее искать. Ваша работа сопряжена с серьезными нагрузками на нервы и психику. Отсюда вопрос: какие транквилизаторы вы принимаете?

«Пустырник или валериана в таблетках», — написала Анна, и врач, прочитав это, недоверчиво спросил:

— И все? — Она покивала головой. — Тогда следующий вопрос. Приходилось ли вам в последние дни пережить страшное, чудовищное потрясение? Стресс? Шок? С чем это можно сравнить? — Он задумался. — Например, представьте себе состояние женщины, на глазах которой убивают ее ребенка.

Анна тут же написала: «Сегодня. Когда у меня пропал голос. Ничего более страшного в жизни я не испытывала».

— Значит, вы пережили шок не до, а после? — уточнил врач, и Анна покивала. — Это не то. Хорошо, пойдем дальше. Напишите мне все продукты, которые вы обычно едите и пьете, и температуру вашей еды.

Она начала писать, а врач одновременно читал и, когда она закончила, покачал головой:

— Н-да! Это не то. Рассмотрим другой вариант. Сегодня у вас нормальное давление, а бывает ли повышенное и что вы в этом случае принимаете? — Анна помотала головой. — Ясно, не бывает. Проблемы со щитовидкой когда-нибудь были? — Она опять отрицательно покачала головой. — Аллергия на что-нибудь есть? — Анна опять покачала головой. — Когда вы в последний раз принимали антибиотики, потому что их всегда назначают под прикрытием антигистаминных препаратов?

«Я уже и не помню, а почему вы этим интересуетесь?» — написала она.

— Объясняю. Осиплость голоса от легкой формы до полного его исчезновения может быть вызвана побочными действиями некоторых лекарств, применяющихся при лечении гипертонии, щитовидной железы антигистаминными препаратами и некоторыми другими медикаментами. Вы же ничего из этого не принимали. Давайте зайдем с другой стороны. Вы уж меня простите, но я буду задавать вам вопросы о вашей личной жизни и совсем не из любопытства. — Анна, соглашаясь, закивала. — Вы замужем?

Она покривилась и написала: «У меня был друг, но мы уже почти два месяца не общаемся».

— А вы не знаете, нет ли у него женщины, которая считала бы вас по-прежнему соперницей? Когда женщина сражается за мужчину, она на все способна. Я тут видел в Интернете…

— Не принимайте это всерьез, — мягко улыбнувшись, попросила я. — И поверьте мне на слово, что эта женщина не опасна. Кроме того, в своем последнем интервью Анна ясно дала понять, что замуж не собирается, поэтому соперницей никому быть не может.

— Хорошо, поверю вам на слово. Тогда скажите, голубушка, а кто вообще бывает в вашем доме? Этот ваш бывший друг бывал?

«Пару раз в начале нашего знакомства. Почти год назад, — написала Ермакова. — У меня нет времени и сил, чтобы заниматься домашним хозяйством, а приглашать человека в дом, когда там не прибрано, мне не хотелось».

— А кроме него? Подруги? Родственники?

Она покачала головой и написала: «Никто! У меня нет времени для приема гостей — работа! Если нужно с кем-то встретиться, то я это делаю в кафе или ресторане: ни готовки, ни уборки, и по делу поговорить можно».

— Продукты сами покупаете? — спросил врач, и Анна кивнула. — А кто готовит? — Она показала на себя.

— Хорошо! У кого, кроме вас, есть ключи от вашей квартиры? — Ермакова отрицательно покачала головой. — Хорошо, это мы обсудили, а теперь давайте поговорим о театре. У вас ведь персональная гримерка? — Она кивнула. — Напишите, пожалуйста, какие продукты и лекарства там есть.

Сосредоточившись, Анна старательно писала, а мы с врачом одновременно читали, причем он вслух:

— Растворимый кофе, сахарозаменитель в порошке, зеленый чай в пакетиках, цитрамон, пектусин, имодиум, но-шпа, пустырник и валерияна в таблетках, анальгин. Да-а-а! Негусто. Даже спиртовых настоек нет.

Он встал, подошел к окну и некоторое время задумчиво смотрел во двор, а мы с нетерпением смотрели на его спину и ждали, что он скажет. Наконец он повернулся и виновато развел руками:

— При всем своем опыте я не вижу причину вашего заболевания. Будем ждать результаты анализов — уж они-то нам точно все покажут. Тогда и начнем лечение.

«Давайте начнем прямо сейчас! Пожалуйста!» — написала Анна и умоляюще посмотрела на врача.

— Голубушка! — успокаивающим тоном заговорил он. — Первая заповедь врача: «Не навреди!» Подумайте сами, как я могу что-то делать, если мы с вами еще не знаем, что с вами произошло? А если назначенные мной медикаменты вам не показаны? Последствия могут быть очень серьезными. К сожалению, я даже успокоительное не решусь вам назначить.

«А если мы упустим время и завтра будет уже поздно? Что, если из-за этого я останусь немой на всю оставшуюся жизнь?» — быстро написала Анна.

— Да бог с вами! — рассмеялся врач. — Ждать-то осталось только до утра! Тут-то мы за вас и возьмемся! — алчно потирая руки, пригрозил он. — И не надо ничего бояться. Вы уж мне поверьте, что все будет хорошо! — уверенно заявил он. — А сейчас идите к себе. Приведите себя в порядок после обследований, пообедайте! Потом посмотрите телевизор, почитайте книгу, если взяли с собой. Одним словом, отвлекитесь!

«Здесь Интернет берет?» — написала Анна.

— О господи! — простонал врач. — Эта зараза сейчас везде берет, и нет от нее спасения. Кстати, если уж взяли с собой ноутбук или планшет, можете пасьянсы пораскладывать или во что-то другое поиграть. И не волнуйтесь ни о чем! Уж поверьте опыту старого доктора, — повторил он.

Мы с Анной поднялись и пошли к двери, повернувшись к нему, чтобы попрощаться; я увидела, что он многозначительно смотрит на меня. Прикрыв глаза и показав этим, что все поняла, я вышла вслед за Ермаковой в коридор, проводила ее в палату, где мы договорились, что в случае необходимости она будет отправлять мне SMS, потом я якобы ушла, а на самом деле вернулась в кабинет врача.

— Присаживайтесь, Женя, — пригласил он меня, причем добродушным дедушкой он уже не выглядел. — Меня предупредили, какая вы сестра, поэтому поговорим серьезно. Анну отравили. Именно поэтому она потеряла голос.

Когда я это услышала, у меня дыхание перехватило — телохранитель, называется! У меня охраняемое лицо прямо под носом отравили, а я и не заметила. С трудом взяв себя в руки и прочистив горло, я все же внезапно осипшим голосом спросила:

— Одним из тех лекарств, что вы перечисляли?

— Нет! — уверенно ответил он. — Для достижения подобного эффекта доза любого из них должна была быть чудовищной, что сказалось бы на всем организме, а этого нет. В ее еду или питье подмешали или на протяжении последнего времени систематически подмешивали некий неустановленный пока препарат. Или заменили им ее привычные лекарства. Думайте, где это могло произойти!

— Да нигде! — резко ответила я. — Анна уезжала на месяц, в Москву вернулась чуть больше недели назад. За это время никто из посторонних в ее квартиру не входил. И это совершенно точно. С позавчерашнего вечера мы с Анной ели одно и то же. Пустырник я, правда, не принимала.

— Перечислите! — попросил он.

Я подробно рассказала ему, что мы с Анной ели и пили с самого первого момента нашей встречи. Я дошла до сегодняшнего утра, когда вдруг осеклась и даже глаза закрыла — какая же я идиотка!

— Что вы вспомнили? — спросил врач.

— Сегодня утром я отвезла Анну в театр на такси и оставила там, а сама вернулась к ее дому, чтобы поменять пробитое колесо на машине. А она обычно, как приезжает, пьет у себя в гримерке кофе с сахарозаменителем, да и пустырник принимает. Это единственное, что она пила, а я — нет.

— Не удивили! — вздохнул он. — Мне приходилось иметь дело с актерами, и я знаю, какие нравы царят в театре или на съемочной площадке, какие страсти кипят. Скажите, там есть кто-то, кому Ермакова мешает настолько, что он пошел бы на такое? — Сил ответить не было, и я просто кивнула. — Значит, вы сейчас поедете в театр и заберете из гримерки Анны все продукты и лекарства! Все! — подчеркнул он. — А пока вы едете, я свяжусь с вашими работодателями и объясню, что случилось. Уверен, что у них есть подходящая химическая лаборатория, где смогут выяснить, что именно подмешали Ермаковой.

— Но вы же взяли у нее анализы, — удивилась я.

— Да! Но в крови и моче остаются только следы препарата, а иметь его в первозданном виде куда надежнее, — объяснил он. — Езжайте! Не теряйте времени! Преступники добились своей цели — Ермакова потеряла голос, и теперь они постараются уничтожить улики. Об Анне не беспокойтесь. Мы к ней никого не пропустим и передачи для нее принимать не будем — не дай бог, ее и здесь попытаются достать!

По лестнице я даже не сбежала, а слетела. Едва сев за руль, я позвонила Крону, но его номер был занят. Всю дорогу до театра я продолжала звонить, пока наконец не услышала его голос, естественно, совсем нерадостный.

— Я уже все знаю, — с ходу сказал он. — Возле театра стоит серебристый «Нисан», номер 314, водителя зовут Игорь. Отдашь ему все, что соберешь в гримерке Ермаковой, и оборудование, и можешь быть свободна.

— Крон! Этой мой косяк и…

— Это не твой косяк! Это мой, — выделил он, — косяк! И я уже огреб за него свою порцию добра.

— За то, что вызвал меня, а я не оправдала надежд твоего начальства? — бешеным голосом поинтересовалась я. — Так вот! Я все передам! И оборудование сдам! И деньги верну! «Дипломата», извини, с собой нет, но я тебе его стоимость возмещу! А теперь послушай меня внимательно! Ты меня не один год знаешь! Что с характером у меня все в порядке, для тебя не секрет! Можете меня отстранять, но я этим делом буду заниматься! На общественных началах! И запретить этого ты мне не можешь! Привет начальству! — и отключила телефон.

Я сорвалась на Крона, но легче мне не стало, потому что я действительно была виновата. Какого черта я оставила Ермакову в театре одну? Подумаешь — машина! Да я и вечером могла бы колесо поменять! Нет! Мне именно утром приспичило! Расслабилась! Решила, что всех построила: Воронцова укротила, Тихонова шуганула, и можно бамбук курить! Но кто в театре мог отравить Анну? Тихонову туда хода нет, значит, Воронцов с Лукьяновой решили отомстить. Но как они могли это сделать? И во что именно они напихали отраву? За этими размышлениями я подъехала к театру и пошла внутрь через служебный вход.

— Ты куда это? — неласково встретил меня незнакомый охранник.

— Я сестра Анны Ермаковой, — объяснила я. — Она просила кое-какие вещи из ее гримерки взять — нужны они ей.

— А-а-а, понял, — покивал он. — Как там она? — В ответ я только горестно махнула рукой. — Да, не повезло ей, — невесело согласился он. — Только я тебе ключ дать не могу.

— Да мне и не надо. Вы его Александре Федоровне дайте, все равно же я без ее помощи там ничего не найду. Я сейчас схожу за ней. Как она, кстати?

— Переживает сильно. Шутка ли? Анна же ей как родная. Только зачем же ходить, если я ее по внутреннему телефону вызвать могу.

Он позвонил, и через несколько минут пришла поникшая и сразу на десять лет постаревшая Ковалева. Она укоризненно посмотрела на меня, и я виновато отвела глаза. Узнав, зачем я пришла, она властным жестом протянула к охраннику руку за ключом, и тот покорно открыл дверцу висевшего на стене шкафчика, но вдруг замер, а потом, повернувшись к нам, растерянно сказал:

— А ключа нет.

— Как это нет? — воскликнули мы с Ковалевой в один голос.

— Сами смотрите, — предложил он. — Ключ приметный. Даже если бы его случайно на другой крючок повесили, то все равно видно было бы.

Как выглядит нужный нам ключ, я хорошо не помнила, но уж Александра Федоровна должна была знать его «в лицо». Она осмотрела все ключи и развела руками — нету, мол!

«Опоздала! — в ужасе подумала я. — Охранник ведь — живой человек, он и покурить мог выйти, и в туалет. Вот Воронцов с Лукьяновой и воспользовались моментом, когда его на месте не будет. И взяли его — ключ-то приметный, его ни с каким другим не спутаешь. Но вдруг они еще не успели ничего забрать?»

— Будем ломать дверь! — решительно заявила я.

Охранник и Ковалева уставились на меня как на сумасшедшую, и Александра Федоровна сказала:

— Женя! Ты горячку не пори! Даже если этот потерялся, то у Анечки ведь свой есть. Ты съезди да забери его.

— Времени нет! — отрезала я и, оттащив ее в сторону, шепотом объяснила: — Анна потеряла голос, потому что ее чем-то отравили!

Услышав это, Ковалева сдавленно ахнула и начала оседать на пол. Я ее подхватила, помогла дойти до стула, села рядом и на ухо ей продолжила:

— А подмешали эту дрянь во что-то, что она сегодня здесь пила или ела! Врачи не могут начать лечение до тех пор, пока не выяснят, что именно она приняла, а то только хуже может быть. Вот меня и прислали, чтобы я все продукты и лекарства забрала, а их на анализ отдадут. Выяснят, что за отрава, тогда и лечить начнут! Я так думаю, что тот, кто отраву подмешал, тот и ключ украл, чтобы отравленные продукты забрать. Хорошо если еще не успел, тогда можно будет выяснить, что это за гадость, и Анну спасти. А если он там уже побывал?

Судорожно сглотнув, Ковалева встрепенулась и не менее решительно, чем я, заявила:

— Будем ломать!

С моей помощью она поднялась, мы подошли к конторке, откуда, как кукушка из часов, на нас с любопытством смотрел охранник, и Александра Федоровна попросила его:

— Кольку, рабочего сцены, пригласи сюда. И скажи, чтобы монтировку захватил!

— Ты чего это задумала? — насторожился охранник, но трубку взял и позвонил, а потом сказал нам: — Сейчас придет. Так, зачем он тебе?

— Дверь будем ломать, — будничным тоном сообщила Ковалева. — Действительно, чего время тянуть?

— Э-э-э! — обалдел охранник. — Ты от горя умом, что ли, двинулась? Дятел же нас в щепки раздолбает.

— Это Дятлов, директор театра, — невозмутимо пояснила мне Александра Федоровна. — А раздолбать он не сможет — клюв у него не того размера.

Пока мы ждали неведомого мне Кольку, Ковалева, отведя меня в сторону, тихонько делилась своими соображениями:

— Насчет того, что из гримерки Анны успели что-то вынести, я сильно сомневаюсь. От ее гримерки до сцены, сама знаешь, рукой подать. Она же прима! Ей по статусу не положено по лестницам бегать. А в зале днем или репетиции, или детские спектакли, вечером спектакли — народ постоянно туда-сюда шмыгает мимо гримерки. Бухгалтерия и все прочие, чтобы путь сократить, по своим делам днем только прямиком через зал ходят. Так что лезть днем в ее гримерку не стали бы — рискованно. Тут гад этот скорее на ночь в театре бы остался, чтобы тихонько за собой прибрать, а утром сделал вид, что только что пришел.

Я хотела напомнить, что она собиралась рассказать мне о привычке Анны всегда запирать свою гримерку, но тут появился парень в спецовке, как и заказывали, с монтировкой в руках, и вопрошающе посмотрел на Ковалеву, а та кивком показала ему, куда идти, и мы отправились вслед за ним. Узнав, что нужно взломать дверь в гримерку Анны, он попробовал возражать, но его сопротивление было подавлено в зародыше императивным тоном Александры Федоровны:

— Под мою ответственность!

Ломать — не строить! Дверь с жалобным скрипом поддалась, и мы оказались внутри. Увидев стоявшие на тумбочке банки, я облегченно вздохнула — успели! Ковалева нашла использованные магнитовские пакеты, и я сложила в большой все, что можно было принять внутрь, включая пятилитровую бутыль с водой, а в маленький — то, что было у меня при себе из выданного во временное пользование оборудования (карту памяти с записью я, правда, оставила себе, на всякий случай). Вдруг от двери раздался возмущенный мужской голос:

— Это что за произвол? Вы что творите? Саша! Кто тебе разрешил дверь ломать? И вообще, кто эта девушка?

Я подняла глаза и увидела пожилого, толстого и лысого мужчину, который гневно смотрел на меня.

— Сестра Анны Николаевны. Вот за ее вещами пришла, — объяснила я.

— Ты бы лучше за порядком в театре следил! — напустилась на него Ковалева. — Это, между прочим, в твои прямые обязанности входит! Был бы ключ от гримерки на месте, так не пришлось бы дверь ломать!

— С этим я разберусь! — не предвещавшим ничего хорошего тоном пообещал, как я поняла, директор театра. — Но у Ермаковой же свой есть! Неужели трудно было за ним съездить? А тем временем и второй нашелся бы!

— Аня в больнице, — объяснила я и на всякий случай слукавила: — Это далеко, за городом, а вещи нужны срочно.

Тут подключилась Александра Федоровна:

— Ты, чем орать, лучше распорядился бы, чтобы замок на первое время хотя бы навесной на дверь установили, — не оставлять же Анечкину гримерку без присмотра?

Мужчина от негодования всплеснул руками и воскликнул:

— И где я его тебе сейчас возьму? Может, тебе сначала самой надо было о замке подумать, а потом уже дверь ломать?

— Где хочешь, там и бери! — отрезала она. — Хоть с подсобки в подвале сними! Там же ничего ценного нет и никогда не было!

Оставив их препираться, я вышла из гримерки, потом через служебный вход на улицу, где огляделась. Увидев нужную машину, я оглушительно свистнула, чтобы привлечь к себе внимание, и водитель, все правильно поняв, подъехал ко мне.

— Тебя как зовут? — спросила я, открыв переднюю дверь.

— Игорь. А вы, наверное, Евгения? Во всяком случае, похожи, хоть в жизни и старше выглядите. Садитесь!

— Мама запретила мне садиться в машину к незнакомым дядям, — детским голосом произнесла я и, поставив оба пакета на сиденье, уже нормальным голосом объяснила: — Большой — на экспертизу, маленький — Денисову. Подробностей не будет!

Захлопнув дверь автомобиля, я пошла обратно в театр, а парень даже не попробовал меня остановить: то ли приказа такого у него не было, то ли вид у меня был до того зверский, что он решил не рисковать. Обратно в театр я вернулась без проблем и застала в гримерке Ермаковой уже одну Ковалеву.

— А где Дятлов? — поинтересовалась я.

— Пошел замок искать. Я же пообещала, что иначе здесь на диване ночевать буду.

— Это хорошо, потому что мне надо в подробностях знать, что произошло в театре после того, как я Анну сюда привезла.

— Да вроде ничего особенного не было, — пожала плечами Александра Федоровна. — Все как обычно. Только вот пустырник она не принимала, потому что после вчерашнего ей волноваться не о чем было. Так что она кофе попила, на репетицию настроилась и на сцену пошла. Тебя-то не было, так я сама ее в кулисе караулила.

— Значит, в кофе или в сахарозаменитель ей этой ночью отраву и подмешали, потому что вчера мы с ней не раз этот кофе пили и за завтраком ели одно и то же. А раз со мной ничего не случилось, значит, ночью в гримерку кто-то забрался и сделал свое черное дело.

— Кто-то! — хмыкнула Ковалева. — Воронцов с Лукьяновой, чтоб им пусто было! Больше некому! Хотя… — Она задумалась. — А как они это сделали, если вчера сразу после репетиции оба ушли? Знаешь что? Давай-ка я Степанычу позвоню, вдруг кто-то из них приходил попозже, а мы об этом просто не знаем? Ты посиди здесь, а я сейчас у Иваныча его номер узнаю.

Она ушла и вернулась довольно быстро, а в ответ на мой горящий нетерпением взгляд только развела руками:

— Оказывается, Степаныч сказал, что прямо отсюда на дачу поедет, а там, как он жаловался, прием неустойчивый. Но я оба его номера, в смысле, и домашний тоже, записала и буду постоянно звонить — вдруг появится.

— Да кроме этих двоих, некому больше было это сделать, — уверенно заявила я. — Тихонову-то сюда хода нет! Вы мне расскажите, что дальше было.

— Началась репетиция. Димка вел себя тише воды ниже травы. Все шло нормально. Нина отравлена, ее предпоследняя реплика: «Прощай, Евгений! Я умираю, но я невинна. Ты злодей». Анна все нормально произнесла. Потом говорит Арбенин, и ее заключительные слова: «Теперь мне все равно. Я все ж невинна перед богом». А Анечку не слышно. Воронцов из зала кричит: «Анна Николаевна, что вы текст себе под нос шепчете? Умирайте громче!» Я смотрю на нее, а она лежит на сцене, глаза открыты, губы шевелятся, и ни звука! Я к ней бросилась, начала поднимать, а у нее в глазах ужас, и белая она как мел. Подняла я ее, на стул усадила, а она прямо не в себе. Тут Воронцов на сцену прибежал, а за ним и все остальные. Орать он на Анну не орал, но говорил на тонах очень повышенных — и тут, в общем-то, был прав: она же репетицию срывает. Анечка ему что-то беззвучно отвечает, а он ей на это: «Что вы мне тут рыбу изображаете?» Этого я уже не выдержала, обложила его с ног до головы и объяснила, что у Анечки с голосом что-то случилось. И тут этот гад язвительно так заявил: «Да-а-а! Звания с наградами — это замечательно, но здоровья они не прибавляют. Подтяжку лица, конечно, сделать можно, но возраст все равно берет свое. Хорошо, Анна Николаевна, что вы на репетиции так облажалась, а не премьерный спектакль сорвали. Пора вам дорогу молодым уступать!»

— И все промолчали? — чувствуя, как меня начинает трясти от ярости, спросила я.

— Промолчали? — усмехнулась Александра Федоровна и выразительно произнесла: — Да! Никто ни слова не сказал! Но каким же злорадством светились их глаза! Еще бы! Сама Ермакова! Вот так! Публично! Опозорилась! И Анна это видела! Я ее со сцены повела, а она вырвалась и на выход побежала. А я же ее разве догоню? В моем-то возрасте? Хорошо, что Пантелеич ее перехватил. А ведь она в таком состоянии могла, себя не помня, и на дорогу выскочить, и под машину попасть! Я начала уговаривать ее прилечь в гримерке и успокоиться, да куда там! Рвется уйти, и все тут. Поняла я, что ей нужно одной побыть, чтобы все это пережить без свидетелей. Взяла я у нее ключ, пошла в гримерку, сумочку ее забрала, дверь заперла, а ключ в ее сумку положила. А Пантелеич тем временем такси вызвал. Посадили мы ее в машину, сказала я водителю адрес, и уехала она. По-хорошему надо было бы и мне с ней, только как, если на мне все костюмы? Случись что с ними — с меня же вычитать будут. Объяснила я Пантелеичу в двух словах, что произошло, а он так распереживался за Анечку, что ему с сердцем плохо стало. Я потом слышала, что он домой ушел, а ему на замену Иваныча вызвали.

— Когда я приехала к ней, она просто невменяемая была, все вазы в доме зачем-то перебила, — сказала я, умолчав о том, что Анна надумала себе на пустом месте рак горла.

— Что ж тут непонятного? — грустно усмехнулась Ковалева. — Если голос пропал, то на сцене ей больше делать нечего, а значит, и цветы не получать. И зачем ей, чтобы эти пустые вазы стояли перед ней, как напоминание о былой славе, и на нервы действовали?

— Я об этом как-то не подумала, не до того было, — виновато сказала я. — Да и сумочку в больницу она взяла ту, с какой в театр ходит, наверное, и ключ от гримерки в ней был. Хотя я все равно не смогла бы его у нее взять — тогда пришлось бы сказать, что ее отравили, и она еще больше разнервничалась бы. Кстати, а почему Анна ключ никому не доверяет? — спохватившись, спросила я. — Да и вообще с ключами история непонятная — должен же быть запасной.

— А я? — даже обиделась Александра Федоровна, но ради справедливости согласилась: — Правда, только мне одной и доверяет. А насчет запасного, так когда-то ключей было три, но один давным-давно потерялся. А дубликат тогда никто делать не взялся. Уж больно ключ заковыристый — замок-то старинный. Вот и осталось их два. Когда она ведущей актрисой стала и только-только в эту гримерку заселилась, я ее предупредила, чтобы она, даже выходя на пару минут, всегда дверь запирала. Она покивала — поняла, мол, а на деле мне, видно, не поверила. Пришлось ей на собственном опыте учиться. Она тогда с одних съемок за границей привезла себе белый пиджак. Красоты необыкновенной! Пришла она в нем в театр, сняла в гримерке, а потом вышла в туалет. А когда вернулась, он уже был машинным маслом залит! Что мы с ним только не делали, а все без толку. Так и выбросила она его. С тех пор она гримерку даже на пару минут открытой не оставляет.

— А если предположить, что кто-то сумел сделать оттиск ключа и заказал по нему дубликат, — технологии-то теперь другие, вот и нашел он мастера, который способен это сделать, — начала рассуждать я.

— Такой сложный ключ по одному оттиску? Без замка? И чтобы он от родного не отличался? — иронично поинтересовалась Ковалева и посоветовала: — Ты, как к Анне поедешь, попроси у нее ключ да рассмотри как следует! Это же дореволюционная работа, таких заготовок ни у одного мастера нет.

— Хорошо! Убедили! Замок явно открывали ключом с вахты, — подняв руки в знак того, что сдаюсь, согласилась я. — А кто вообще мог воспользоваться ключом с вахты?

— Только Маша. Это уборщица. Больше никто, — уверенно заявила Александра Федоровна. — Уборщицы у нас приходят рано утром, потому что почти все совмещают и отсюда уже идут на основную работу. Они сразу берут на вахте все ключи от «своих» комнат, чтобы за каждым по отдельности не бегать, и идут работать, а потом все их скопом возвращают. Гримерку Аннушки уже давным-давно убирает Маша, и никто в театре о ней плохого слова сказать не может.

— А она могла дать кому-то ключ от гримерки Анны, если кто-то очень-очень попросил буквально на пару минут по очень уважительной причине?

— Нет! — отрезала Ковалева. — Объясняю так, чтоб ты поняла. Анна очень любит детей, а у Маши три девки, и тянет она их одна. Анечка все конфеты и сласти, что ей дарят, отдает им. А это тебе не карамельки на развес!

— А если Маша считает, что ей бросают подачку с барского плеча? В глаза улыбается и заискивает, а в душе ненавидит? Не может быть такого? — возразила я.

— Ничего ты не поняла! Вот поговоришь с Машкой и сама убедишься, что ошибаешься, — отмахнулась она. — Какая ненависть? Да она жалеет Анечку, что у той детей нет! Кроме того, она знает, как здесь все завидуют Анне, и никогда никому ключ не дала бы — а вдруг навредят?

— Хорошо, поговорю и разберусь, — пообещала я. — А кто-то из охранников мог дать постороннему человеку ключ?

— Никогда в жизни! — уверенно заявила Александра Федоровна. — Они все очень уважают Анечку за порядочность и честность — она же никогда ни о ком (ни в глаза, ни за глаза) слова плохого не сказала, хвостом направо-налево, как другие, не вертит. Несмотря на все свои звания, с техническими работниками общается как с равными, нос не воротит и не задирает. А то есть у нас такие паразитки, которые на нас как на обслугу смотрят.

— Намекаете, что они никому, кроме Анны и Маши, ключ бы не дали?

— Да чего уж намекать? — хмыкнула она. — Прямо говорю.

— Но кто-то мог взять и самовольно. Охранники ведь не только в своей конторке сидят, они по какой-то причине и отойти могут. Вот кто-то дождался момента, когда охранника на месте нет, и взял! Не сейф же у вас там, а шкафчик, как я видела, простой, его при желании и гвоздем открыть можно.

— На это я тебе ничего сказать не могу, но вот за то, что никто из охранников по своей воле Анечке не навредит, головой поручусь.

— Ладно! Давайте вернемся к делу, — предложила я. — Уехала Анна, а что потом было?

— А ничего! — нервно рассмеялась Александра Федоровна. — Димка начал репетицию сначала, но уже с Дашкой в роли Нины и Веркой в роли баронессы Штраль. А я смотрела на все это паскудство и жалела, что нет у нас в реквизите настоящего автомата. Расстреляла бы я их без малейшего колебания и последующего раскаяния. И рука бы не дрогнула! — медленно произнесла она и, вздохнув, продолжила: — В общем, закончилась репетиция, все по своим гримеркам разошлись, я к себе вернулась, и тут меня Борька вызывает. Прихожу, а Воронцов уже там. И Борька меня спрашивает, а не притворялась ли Анна? Она ведь не хотела Нину играть, вот и могла изобразить, что голос потеряла, чтобы ее с роли сняли. Я ничего отвечать не стала, только пальцем у виска покрутила. И тут Воронцов: «Я же вам говорил. Ей уже о душе думать надо, а не молодух играть! Значит, пока тираж не напечатали, вносим в программку изменение: в роли Нины Арбениной — Анна Ерлакова. Им там только одну букву и надо будет исправить».

— Какая Анна Ерлакова? — изумилась я.

— Вот и я поинтересовалась, откуда вдруг эта самая Ерлакова взялась, — язвительно произнесла Александра Федоровна. — А Воронцов мне ответил, что это теперь будет сценический псевдоним Дарьи Лукьяновой. Вконец обнаглели! — с ненавистью прошептала она.

— Главреж здесь? — буквально прорычала я.

— Куда же он денется — спектакль ведь сегодня, — усмехнулась Ковалева. — Посмотрела я тогда Борьке в глаза, а он взгляд отводит.

— Я с ним сейчас сама поговорю, — недобрым тоном пообещала я. — Как его зовут полностью? Не обращаться же мне к нему «Борька»!

— Борис Ефимович Зеленогорский, — скривившись, ответила она.

— Уже лучше. А вы, Александра Федоровна, найдите-ка мне пока адреса Воронцова, Лукьяновой и ее номер телефона тоже, да и уборщицы Марии.

— Кто-то из нас двоих должен в гримерке остаться, — напомнила мне Ковалева.

— Ладно! Одна справлюсь! Тогда я все, что мне надо, из Борьки вытрясу! Где мне его искать?

— В кабинете, где же еще? А все данные у его секретарши есть — она же у нас еще и отдел кадров по совместительству.

Где находится кабинет главрежа, я уже знала — проходила мимо него не раз, да и физиономию этого хорька на фотографии видела, когда в фойе гуляла, так что ошибиться не могла.

В приемной я грубо проигнорировала писк сидевшей за компьютером и раскладывавшей пасьянс размалеванной девицы, что шефа нет на месте, и прошла прямиком в кабинет. К сожалению, девица оказалась права — тот был пуст.

— И где мне его искать? — спросила я у нее.

— Ждать! — язвительно ответила она, как плюнула, явно отыгрываясь за попранную добродетель.

Интересно, а я-то тут при чем? У меня ориентация традиционная. К тому же ее добродетель попрали так давно, что и сама девица при всем желании не вспомнит, когда это было и кто это сделал, ну а последующие поколения только довершили начатое предшественниками, потому что при ближайшем рассмотрении девица оказалась женщиной даже не второй молодости.

— Не на гребешке сидишь, так что не выделывайся! В твоем возрасте это уже не красит! — поморщилась я. — Лучше ответь по существу, и разойдемся красиво, без телесных повреждений на твоей стороне.

— Я сейчас полицию вызову! — взвилась она.

— А толку? — спокойно спросила я. — Ты же к ее приезду связно «агу» сказать не сможешь. Лучше шепни мне, где главреж, тогда и здоровьем рисковать не придется.

— У худрука он. Дверь напротив, — зло прошипела она.

— Вот видишь, как все просто, — улыбнулась я.

Выйдя в коридор, я нос к носу столкнулась с Зеленогорским и, радостно распахнув объятия, предложила:

— Давайте познакомимся, Борис Ефимович! Я сестра Анны Ермаковой.

Должно быть, у меня был такой дружелюбный вид, что он, спав с лица, судорожно сглотнул и стал потихоньку пятиться назад. Глядя на этого слизняка, я презрительно усмехнулась и, протянув руку вперед, стала подманивать его:

— Куть-куть-куть!

Что уж он прочел на моем лице, я не знаю, зеркала поблизости не было, но, забыв о гипертонии, ишемии, артрозе и чем там еще страдают престарелые творческие работники, он, быстро повернувшись, стартанул с места так, что любой спринтер обзавидуется. О таких мелочах, как авторитет среди подчиненных и чувство собственного достоинства, он даже не подумал — жизнь дороже. Смерть во плоти он, что ли, увидел? Не учел главреж только того, что он в прыжке метр с кепкой, а у меня длина ног соответствует росту, так что догнать его было делом пары минут. Держа его за шиворот, как нагадившего в хозяйские тапки котенка, я вела его в его же кабинет, ласково увещевая по дороге:

— Борис Ефимович! От судьбы не уйдешь и не убежишь! Связавшись с Воронцовым, вы обе-ими ногами влипли в большую кучу дерьма, но вам этого показалось мало, и вы начали пакостить моей сестре, а я за нее кого угодно в блин раскатаю. Так что очень скоро вы убедитесь, что дерьмо, в которое вы добровольно закопались по самую маковку, было еще только повидлом и самое страшное у вас впереди.

В приемной при виде нас секретарша вскочила с места как ужаленная, а главреж крикнул ей:

— Полицию вызывай!

Она схватилась за трубку, но тут я остановила ее:

— Минутку внимания. Вы можете вызвать полицию, и уверяю вас, что я буду с ней очень откровенна. А поскольку наша доблестная полиция течет, как дырявое ведро, и информация оттуда расходится веером во все возможные издания и Интернет, то вся та вонючая жижа, которая до этой минуты мирно колыхалась в вашем корыте от стенки к стенке, выплеснется наружу и затопит вас с головушкой. И тогда одному главному режиссеру придется искать работу на очень далекой периферии, потому что ни в один столичный театр рекомое лицо не возьмут даже на должность самого младшего помощника. Я ясно выразилась? Так что советую вам, Борис Ефимович, душевно со мной побеседовать. Обещаю, что бить не буду. Итак, что вы решили?

— Давайте поговорим, — с трудом выдавил он из себя.

Держа его по-прежнему за шиворот, я завела его в кабинет и, закрывая за собой дверь, мило улыбнулась секретарше:

— Чая не надо! Кофе тоже!

Зеленогорский сел за свой стол (наверное, так он чувствовал себя более уверенно) и постарался придать себе достойный вид — напрасный труд, вытащенный из воды кот выглядит более симпатично, он хоть жалость вызывает, а я к этому слизняку не чувствовала ничего, кроме презрения. Я села сбоку, так, чтобы контролировать окно и дверь, — люди, которые пренебрегают элементарными правилами безопасности, долго в нашей профессии не задерживаются.

— Итак, все началось с того, что департамент культуры московской мэрии обмазал Воронцова вазелином и пропихнул-таки в ваш театр, — начала я. — А теперь вам слово.

— Да! — чуть не взвизгнул главреж. — Я не хотел портить отношения с властями и взял его. Вы думаете, я не знаю, что он бездарь? Да об этом все знают! И то, что он из спектакля черт-те что сделает, тоже! Но договор с ним был подписан на постановку одного — повторяю прописью, — одного спектакля! «Маскарад» Лермонтова.

— А Лукьянова?

— Шла довеском, — буркнул он. — Я ее взял потому, что в массовке бегать некому — пара девочек уволились. Естественно, связываться с Воронцовым никто не хотел, вот он и начал репетировать с ней Нину Арбенину.

— Я это все уже знаю, — перебила его я. — И о том, как вы уговорили Анну согласиться на роль Нины, тоже. Сыграли на том, что у нее в жизни ничего, кроме театра, нет. Но почему Воронцов смирился с тем, что она будет играть Нину?

— Я убедил его, что Тамара заподозрит неладное, если внезапно появившаяся артистка из провинции будет играть главную роль в поставленном им спектакле, — пробормотал Зеленогорский.

— Ладно, пошли дальше. Откуда вдруг появилась Анна Ерлакова? Можете бить себя пяткой в грудь, рвать на ней нижнее белье и клясться на Станиславском, что вы на это пошли исключительно из любви к искусству, но я с детства очень недоверчивая. Так, в чем дело? Чем вас Воронцов подкупил?

— Я на это не согласился, — быстро сказал он.

— Ой ли? — усмехнулась я. — Воронцов пришел, чтобы поставить один-единственный спектакль. Так с какого же перепуга он вдруг стал продвигать на место примы театра свою любовницу? Он уйдет, а она останется? Что-то не верится! — Зеленогорский подавленно молчал, и я продолжила: — Кстати, вам ведь донесли уже, как он валялся у Анны в ногах, вымаливая прощение за свое хамство? — Главреж, не поднимая глаз, кивнул. — А знаете, что его на это сподвигло? Видеозапись его развлечений с Лукьяновой на складе для мебели. А теперь представьте себе, что Тамара Томасовна получит эту запись с пояснением, что вы были полностью в курсе происходящего и всячески потворствовали этому.

— Только не это! — в ужасе в голос заорал Зеленогорский.

Дверь распахнулась так резко, что даже ударилась о стену, и в кабинет влетела верная секретарша с самым решительным видом и электрочайником в руках наперевес, видимо, готовая встать грудью на защиту шефа.

— Пошла вон! — сорвался на нее главреж, и она тут же исчезла.

Он немного посидел молча, потом вздохнул и сказал:

— Жена Воронцова пользуется большим авторитетом у членов правления СТД, Союза театральных деятелей. Она обещала мне, что на грядущих выборах членов правления будет продвигать мою кандидатуру, если ее муж останется в театре на постоянной основе. А уже он стал настаивать на том, чтобы Лукьянова начала играть роли Анны сначала во втором составе, а потом и… — Он недоговорил, но все и так было ясно.

— Тамара Томасовна лично вам обещала похлопотать или вы знаете об этом со слов Воронцова? — уточнила я, сцепив руки на коленях в замок, потому что побоялась сорваться.

— Лично, — поколебавшись, буркнул он.

— И поддались вы на искушение! — не в силах скрыть ненависть, сквозь зубы процедила я. — Когда с Анной прямо на сцене беда случилась, вы даже обрадовались, что не придется вам ни к чему руки прилагать, потому что все само собой свершилось. Заказчице уже доложили?

— Я надеюсь, вы не собираетесь выяснять отношения с Тамарой Томасовной? — насторожился он.

— И воздастся каждому по делам его. Она совершила фатальную ошибку, а за ошибки надо платить! — жестко произнесла я. — Если бы она не затеяла всю эту историю, то Анна была бы здорова. Или вы не знаете, что она голос потеряла?

— Слава богу, — начал он, и я, услышав это, вскочила на ноги, перегнулась через стол и схватила его за грудки. — Дослушайте! — крикнул он. — Слава богу, что это произошло на репетиции, а не в день премьеры, как один раз уже было! Второго такого ужаса я бы не пережил!

— Анна уже теряла один раз голос? — ошеломленно спросила я, отпуская его.

— Да нет! Не она! Другая актриса. Это давно было, — объяснил он.

— Мне плевать, что было раньше! — отрезала я, снова садясь. — Ты, сволочь, решил воспользоваться тем, что Анна заболела, чтобы из свое-корыстных интересов выдавить ее из театра и заменить на эту шалаву.

— Да что вы об Анне беспокоитесь? Уж она-то не пропадет! Ее в любой театр с превеликой радостью возьмут.

— Ты, гнида, даже не представляешь себе, каким боком тебе эти гешефты выйдут, — устало сказала я. — И заметь, я не угрожаю, я тебя просто предупредила. А теперь зови свою привратницу — у меня для нее задание есть.

Борис Ефимович звонком вызвал секретаршу и кивком показал ей на меня.

— Мне нужны номера телефонов и адреса, в том числе и электронной почты, следующих людей: Воронцов, Лукьянова и уборщица Мария, фамилию не знаю. И побыстрее!

Она удивленно посмотрела на шефа, и тот поторопил ее:

— Пошевеливайся! Это срочно! — и, когда она вышла, осторожно спросил меня: — Что вы собираетесь делать?

— Следи за рекламой бегущей строкой — много интересного узнаешь, — посоветовала я, вставая. — Ты в дерьме по самые ноздри, и отмыться у тебя вряд ли получится! Твердо обещаю одно: Анна вернется в этот театр, в свою гримерку, на место ведущей актрисы, но уже не увидит тебя здесь в должности главного режиссера. Ты, гнида, решил на двух стульях усидеть, только размер своей задницы не рассчитал, вот и окажешься в лучшем случае на полу!

Я вышла в приемную, где секретарша что-то дописывала на листке. Дождавшись, когда она закончит, я забрала его и спросила:

— Ты ничего не напутала? А то ведь я и вернуться могу! — и, не дожидаясь, когда она лопнет от злости (еще забрызгает, чего доброго!), вышла в коридор.

Ковалева ждала меня в гримерке Ермаковой и только что не подпрыгивала на месте от нетерпения, но я, посмотрев на часы, покачала головой:

— Нет у меня сейчас времени на рассказы! Скажите мне лучше, чем братья Тамары занимаются?

— Сандро — это старший — очень известный и дорогой адвокат, а Гога, Георгий, — тот кинооператор, причем тоже не из последних. А что?

— Хочу заранее знать, с кем дело иметь придется, но подробности потом. А сейчас продиктуйте мне свой номер телефона и Анны тоже. — Она уставилась на меня во все глаза, и я криво усмехнулась: — Официально я больше ее охранять не могу — меня уволили.

— За то, что ты… — начала она, и я кивнула. — А что ты сделать-то могла? — удивилась она. — Если ей этой гадости в кофе или еще куда напихали, так и ты выпила бы ее вместе с ней! И тоже голос бы потеряла!

— То, что они решили, пусть на их совести и останется. А я привыкла свои дела до конца доводить, — жестко сказала я. — И тех, кто так с Анной поступил, я все равно найду!

— Тебе ночевать-то хоть есть где, а то я могу раскладушку у соседей взять, — предложила она.

— Мне Анна ключи от своей квартиры дала, так что не надо, — покачала головой я.

— Так ты же сама сказала, что там сплошной разгром. — Она всплеснула руками. — А есть-то что будешь? У Анечки же, кроме ее низкокалорийной еды, сроду ничего не было.

— Вообще мне поговорить с вами надо. — Мне пришла в голову неплохая идея. — А давайте сейчас отправим Анне эсэмэску и спросим, не будет ли она против, если и вы тоже временно поживете у нее?

— Ой, не знаю, — засомневалась она, но я уже набирала текст.

Анна ответила сразу: «Конечно, живите обе. Только не прибрано там». — «Мы сами уберем», — заверила ее я.

— Вот и хорошо! — сказала я и, достав ключи от квартиры Анны, протянула их Ковалевой. — Я не знаю, когда освобожусь, но после этого сразу же позвоню вам. Если вы будете уже у Анны, значит, я еду туда. Если еще здесь, то я за вами заеду, — и, достав деньги, протянула ей. — Если будет возможность, купите что-нибудь на ужин посущественнее, а то у меня с самого утра крошки во рту не было.

— Езжай себе с богом! — напутствовала она меня. — Я и куплю, и сготовлю, и приберусь! Ты куда сейчас?

— К Воронцову и его жене, а потом к Лукьяновой. Белых слонов раздавать буду!

— В царских условиях живет, подонок! Квартира-то точно от тестя осталась, потому что сам он ничего в жизни не добился. Эта гнида может только за счет других существовать, а жена все терпит, идиотка! — не сдержалась я, увидев роскошную «сталинку» в тихом центре Москвы относительно недалеко от театра.

Дом, как сейчас и положено, был оснащен не только домофоном, но еще и охранником, который, узнав, к кому я приехала, сказал, что дома никого нет, и посоветовал:

— Вы лучше завтра приезжайте, потому что Тамара Томасовна наверняка сегодня из больницы очень поздно вернется, а может, и заночует там.

— А Воронцов? — спросила я.

— А он вообще неизвестно когда будет — это же она с ним в больницу уехала. Избили его так, что живого места нет.

— А поточнее? — попросила я.

— Тут у нас целый бой был, когда некоторые чересчур борзые решили детскую площадку убрать, а вместо нее автостоянку сделать. В результате площадку отстояли, и машины жильцам приходится оставлять с другой стороны дома. Оттуда во двор можно обойти вокруг дома, а можно через проход между домом и школой. Те, кто в крайних подъездах живет, именно этой короткой дорогой и ходят. В том числе и Воронцов. Там-то его и встретили. И ведь не видел никто ничего, потому что в торце дома окон нет, и в школе никого — занятия-то уже кончились. Мальчишки в мяч на площадке играли, вот один из них его туда и запулил. Пошли они за мячом и Воронцова увидели. Узнали уж не знаю как — у него все лицо разбито было, и прибежали ко мне. Я пошел посмотреть, а то вдруг разыгрывают, потому что обычно Воронцов раньше десяти вечера не возвращается. Нет, точно он был. Причем кровь у него еще даже не засохла. Тогда я «Скорую» с полицией вызвал и Тамаре Томасовне позвонил. «Скорая» Воронцова забрала, и Тамара Томасовна с ним уехала, полиция покрутилась и тоже уехала. Вот и все.

— А когда к тебе мальчишки прибежали? — поинтересовалась я.

— Да как раз на НТВ новости начались, в семь, значит.

Выяснив, в какую больницу нужно ехать, я отправилась туда. Воронцов находился в операционной, его жена в окружении родственников сидела и плакала в коридоре, а в стороне стоял пожилой полицейский, на которого никто не обращал внимания. Я подошла к нему и поинтересовалась, а что, собственно, произошло, потому что мне очень-очень нужно поговорить с Воронцовым, а тут такое!.. Но мне же все равно нужно! Вот и хочу узнать, когда это сделать можно будет.

— Что произошло? — переспросил полицейский, злой настолько, что ему необходимо было хоть кому-то выговориться. — Очень странный гоп-стоп произошел! И конкретный «глухарь»! У потерпевшего не взяли ничего, кроме бумажника, а смартфон, часы и золото оставили — это все уже жене передали. То есть преступник знал, что на этом легче всего спалиться, значит, не новичок. А с другой стороны, зачем было так жестоко терпилу бить? Оглушил его, взял бумажник и делай ноги. На хрена задерживаться? Ладно бы дело ночью было, когда вокруг ни души. Но почти днем? Хотя там и днем постоянно что-то случается, — ради справедливости добавил он.

Посочувствовав ему, я отошла в сторону и призадумалась. Работа полиции была мне незнакома, частным сыском я тоже не занималась, но здравый смысл еще никто не отменял. И я принялась размышлять, почему Воронцова так жестоко избили именно сегодня, потому что гоп-стоп явно не катит. Кому этот мерзавец мог по-крупному насолить? Отомстили за то, что случилось с Анной? Но кто? Будь кому за нее вступиться, не пришлось бы меня нанимать. К тому же после того как этот гад перед ней на коленях стоял, вроде уже и не за что его бить — покаялся же. Если бы тогда, когда он только начал над ней издеваться, то это было бы объяснимо. Что еще? Родственники жены — за то, что он ей изменяет? Вряд ли. Тогда что же они здесь все собрались? Нет, здесь что-то другое.

Итак, Воронцова нашли в семь, и кровь еще не засохла, значит, избили совсем незадолго перед этим. Но охранник в доме сказал, что обычно он не приезжает домой раньше десяти. Так почему же он вдруг с таким опережением графика прибыл? Конечно, причина может быть самой уважительной: чей-то день рождения, поход в гости или что-то еще в этом духе. А если дело в другом? Я приехала в театр около половины шестого. С охранником и остальными мы с Ковалевой препирались максимум минут пятнадцать, потом я минут за десять все собрала и отдала человеку из «Гардиана». Сколько мы разговаривали с Ковалевой? Где-то полчаса. С главрежем приблизительно столько же. Потом минут десять снова с Ковалевой, и я уехала. Сколько получается? А где-то чуть больше полутора часов. Вот семь часов и получается.

А не мог кто-то из театра позвонить Воронцову и рассказать, что там происходит? Почувствовав, что у него земля горит под ногами, этот мерзавец рванул домой, чтобы, как обычно, отсидеться за спиной у жены. А его возле дома уже ждали или за ним следили и, поняв, куда он едет, опередили и встретили. Черт! Как же мне нужна распечатка звонков с его смартфона! Хотя выход есть: полицейский сказал, что смартфон Воронцова они отдали его жене. Нужно будет придумать, как половчее к ней подъехать, чтобы посмотреть последние звонки. Ладно, это не к спеху, операция еще идет, и время есть.

Гораздо важнее узнать, насколько серьезные травмы у Воронцова и можно ли с ним поговорить — надо же выяснить, что эти сволочи Анне подсунули. Я уже давно поняла, что в больнице, если хочешь что-то узнать, нужно обращаться не к врачам и медсестрам, а к санитаркам — оно и дешевле обходится, и разговаривать с ними проще, потому что гонора у них меньше, а знают они порой больше остальных. Вот и сейчас я, пройдя по коридору, нашла комнату техперсонала и, постучав, вошла. За столом сидели и пили чай две пожилые женщины, брюнетка и блондинка. Пожелав им приятного аппетита, я попросила:

— Вы не выручите меня? — и показала приготовленную заранее купюру в тысячу рублей.

Конечно, для Москвы это уже давно не деньги, но женщины, переглянувшись, решили, что с меня больше не взять — уж больно просто одета.

— Чего надо-то? — спросила блондинка.

— К вам сегодня Воронцова привезли, избили его сильно, сейчас его оперируют, вот я и хотела бы узнать, как он.

— А зачем тебе? — насторожилась брюнетка. — Может, это ты его так?

— К сожалению, не я, — искренне ответила я.

— Не лезь! — остановила ее блондинка. — Девка небось тоже от него подцепила.

— Чего подцепила? — обалдела я.

— Трихомониаз, что ж еще? — усмехнулась она. — Может, его за это и отделали, что заразу разносил.

— Да вы объясните толком, что с ним, — попросила я.

— Врачи говорят, можно считать чудом, что он вообще еще жив, — сказала брюнетка и начала перечислять: — Сломаны нос, нижняя челюсть в двух местах, левая ключица. Трещины шести ребер, костей правого предплечья и левой голени.

— Почки и другие внутренние органы отбиты. Черепно-мозговая травма, сотрясение мозга в тяжелой степени. Передних зубов почти не осталось, — добавила блондинка.

— Но жить будет? — поинтересовалась я, шокированная такими подробностями.

— А это только господь бог знает, — развела руками брюнетка. — Родня у него, как я видела, богатая. Если они его в хорошую клинику перевезут и на лекарства дорогие не поскупятся, то, может, и оклемается.

— Как вы думаете, когда с ним поговорить можно будет? — спросила я, кладя деньги на тумбочку у двери.

— Да ты не слышала меня, что ли? — удивилась брюнетка. — Я же тебе сказала: нижняя челюсть в двух местах сломана. Шины ему наложат, и он до-о-олго будет через трубочку жидкую пищу принимать. Если, конечно, выживет и в себя придет, а этого пока никто не гарантирует — врачам с ним еще возиться и возиться.

Я вышла и призадумалась, как бы мне добраться до смартфона Воронцова, чтобы узнать, кто ему звонил, а кому звонил он. Делать нечего — придется говорить с главой славного семейства Гогуа. Я поставила на подоконник свой ноутбук и отправила тот же кадр, что раньше Воронцову, на свой смартфон, чтобы было что предъявить известному и богатому адвокату. Я не сомневалась, что, увидев милые шалости своего зятя, он станет более сговорчивым и разговорчивым. Обдумав последовательность вопросов и линию поведения, я подошла поближе к этой семье и, поманив к себе молодого парня, спросила:

— Кто у вас в семье старший?

— Дядя Сандро. А кто вы такая и зачем он вам? — насторожился он.

— Мне с ним по поводу Воронцова поговорить надо, — объяснила я.

Парень вернулся к своим, а я отошла к подоконнику и принялась ждать. Через пару минут ко мне подошел высокий, очень хорошо одетый «классический» грузин с пышной седой шевелюрой.

— Здравствуйте, Сандро Томасович, — предваряя его вопрос, начала я. — Вы юрист, и поэтому мне не надо объяснять вам содержание статьи 111-й УК РФ «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью», часть 3-я, пункт «а» — с участием группы лиц или группой лиц по предварительному сговору. В нашем случае второе.

— Я вас не понимаю, — гневно сверкнул глазами адвокат, который явно не привык, чтобы с ним говорили вот так запросто. Ничего, обломаем. — Если у вас есть ко мне дело, обращайтесь в офис.

— Да нет, мне у вас в офисе делать нечего, а вот домой к вашей сестре полиция обязательно придет, как только моя сестра напишет заявление и будут готовы результаты экспертизы.

— Вы можете выражаться яснее, потому что я ничего не понимаю? — насторожился Сандро Томасович. — Кто вы? И при чем тут полиция в доме моей сестры и ваша сестра?

— Конечно, могу, — охотно согласилась я. — Кто я — неважно. Важно другое. Воронцов привез из Тамбова в Москву свою любовницу, Дарью Лукьянову. После того как ваша сестра устроила его в театр к Зеленогорскому, эта девица тоже стала там работать. Моя сестра, народная артистка России Анна Ермакова, им мешала, и они ее отравили. Сейчас она лежит в больнице. Так ясно?

— Это бред, у Митьки нет любовницы. Мы бы знали, — уверенно заявил он.

— Жены и родители все узнают последними, — вздохнула я и продемонстрировала ему снимок на смартфоне. — Это не монтаж, — заверила я его. — Это один кадр из офис-видео, потому что сексом Воронцов и Лукьянова занимались в театре на складе. И все об этом знали и молчали, только ржали по углам втихомолку. Над кем? Думаю, вы сами догадались. И эту запись я собираюсь предать гласности.

И так смуглый от природы, адвокат уже просто почернел — видимо, кровь прилила к лицу, — и сдавленным голосом спросил:

— Сколько вы хотите за эту запись?

— Вы меня не поняли, — покачала головой я. — Это не шантаж. Мне не нужны ни деньги, ни услуги адвоката, ни что-нибудь другое. Я хочу, чтобы ваша сестра ответила за все свои ошибки. Она лично пообещала Зеленогорскому, что устроит его избрание в члены правления СТД, если он возьмет Воронцова в театр на постоянную работу. А Воронцов, в свою очередь, захотел сделать свою любовницу ведущей актрисой театра, и Зеленогорский на это согласился. Вы представить себе не можете, как они травили мою сестру! И если бы я вчера не вмешалась, продолжали бы и дальше. Вот этим именно кадром я заставила Воронцова валяться у Анны в ногах и вымаливать прощение, но он и Лукьянова ей отомстили! Они пробрались ночью в ее гримерку и подсыпали отраву в продукты; в результате Анна попала в больницу.

— Этого не может быть, — твердо заявил Гогуа. — Во-первых, с тех пор как Митька вернулся в Москву, он ночует только дома. Во-вторых, моя сестра не могла дать Зеленогорскому такое обещание.

— И кому я должна верить? Ему или ей? — спросила я.

— А мы сейчас сами у нее спросим. Пойдемте! — предложил он.

Мы подошли к его семье, и все расступились — не передо мной, конечно, а перед ним.

— Тамара! Все очень серьезно, — начал он. — Ответь мне честно, ты обещала Зеленогорскому, что поможешь ему стать членом правления СТД, если он возьмет Митьку на постоянную работу?

Женщина была некрасива, хотя с чертом я ее сравнивать все-таки не стала бы. Нос, конечно, был такой, что трем грузинам хватило бы, да и черные усики над верхней губой густоваты, но глаза! Глаза были потрясающие! Даже сейчас, красные и заплаканные! Она подняла их на брата с таким удивлением, какое трудно сыграть, тем более ей в такую тяжелую минуту.

— Сандро! Что ты говоришь? — воскликнула она. — Как я могла такое обещать, если не могу это сделать? Я же не имею к СТД никакого отношения! Я всю жизнь работаю с кино и телевидением! Конечно, я знаю многих членов Союза, но как я могу на них повлиять? Папа учил нас всегда держать свое слово, и я не привыкла обманывать людей!

— Что я вам говорил? — повернулся ко мне адвокат.

— Но Зеленогорский сказал мне, что вы лично обещали ему это сделать на тех условиях, о которых сказал ваш брат, — настаивала я, хотя уже поняла, что главреж мне соврал.

— Но я его почти не знаю! Только в лицо! Я просила Сандро помочь Диме, он поговорил с людьми в мэрии, и они помогли, но это все! Почему такие странные вопросы? Что случилось? — допытывалась она, переводя встревоженный взгляд с меня на Сандро и обратно.

— Значит, ваш муж дал Зеленогорскому такое обещание от вашего имени, а тот соврал мне, что вы сделали это лично. Почему мне соврал Зеленогорский, понятно — не захотел выглядеть дураком, которого обвели вокруг пальца. А вот почему Воронцов так поступил, вам ваш брат лучше меня объяснит, — уклончиво ответила я.

Тамара выжидающе уставилась на брата, но он пообещал ей:

— Все потом! — и, повернувшись ко мне, спросил: — Теперь вы убедились, что моя сестра не имеет никакого отношения к несчастью, случившемуся с вашей?

— Начинаю в это верить, но для полноты картины мне нужно посмотреть последние звонки, поступившие на номер Воронцова.

Сандро молча посмотрел на сестру, и та, по-прежнему недоуменно глядя на нас, протянула мне смартфон мужа. Я стала смотреть, и интересовали меня, естественно, входящие и исходящие звонки после половины шестого, а таких оказалось только по одному. Входящий, причем отвеченный, был сделан в 18.43, и я позвонила на него.

— Ты что? Меня с первого раза не понял? — Зеленогорский орал так пронзительно, что его слышала не только я, но все вокруг меня. — Тогда повторю! Пошел ты на хрен со всей своей семейкой! Чтобы духу твоего больше в моем театре не было! И твоей проститутки тоже!

— Поздно спохватился, Боренька! — ласково сказала я. — Фарш обратно не прокрутишь!

Следующий звонок был уже исходящий, в 18.45, и я набрала номер — в сумке у Тамары раздалась какая-то грузинская мелодия, она достала свой телефон, и я услышала ее голос и в смартфоне, и наяву.

— Тамара Томасовна, что вам сказал муж, когда позвонил? — спросила я, отключая смартфон Воронцова и возвращая его ей.

Она была совершенно убита всеми этими событиями и новостями и ответила мне усталым, безжизненным голосом:

— Дима позвонил и сказал, что у него в театре какие-то неприятности и он хотел бы обсудить их с Сандро. Я позвонила брату, и он пообещал мне приехать, как только освободится.

Я перевела взгляд на адвоката, и тот, подтверждая, кивнул. «Вот, значит, почему Воронцов решил вернуться домой раньше обычного времени, а его там уже ждали, — поняла я. — Интересно, что он собирался врать Сандро по поводу своих неприятностей? Хотя это меня уже не касается».

— Вы довольны? — спросил меня Сандро, и я кивнула. — Тогда давайте кое-что обсудим. — Мы отошли в сторону, и он продолжил: — Вы должны понять и поверить мне, что после всего произошедшего Митька уже не является членом нашей семьи. И никто из нас не ударит пальцем о палец для его защиты, что бы он ни совершил. По той статье, части и пункту, что вы назвали, максимальный срок до двенадцати лет, вот пусть он их и получит, если заслужил. Меня волнует только честь моей семьи. Скажите, на каких условиях вы согласны отдать мне эту запись и гарантировать, что у вас не останется копии?

— Сандро Томасович! Вы защищаете свою семью, я — свою, — очень серьезно ответила я. — Если вы хотите убедиться в реальном существовании этой записи, я готова выслать ее на любой указанный вами электронный адрес. — Он брезгливо скривился и покачал головой. — Согласна! Зрелище это мерзкое! Я могу твердо гарантировать вам только одно: если я выясню, что Воронцов действительно не имеет никакого отношения к несчастью с моей сестрой, я просто отдам вам карту памяти без всяких условий.

— Но я ведь вам уже сказал, что он больше не член нашей семьи, — напомнил он.

— Да! Но на протяжении многих лет им был. И именно вы устроили так, что он попал в театр к Зеленогорскому! Именно связями вашей семьи он козырял, плетя интриги против моей сестры! И после этого вы хотите, чтобы я все забыла и великодушно простила этого мерзавца? Знаете, я незлой человек, но моя доброта с идиотизмом не граничит.

— Чем мы можем вам помочь? Деньги? Лекарства? Врачи?

— Спасибо, у нас все есть, — отказалась я.

Сандро протянул мне свою визитку и предложил:

— Если вам потребуется помощь, мы сделаем все, что в наших силах. Только, пожалуйста, не беспокойте сестру, ей сейчас очень тяжело. Она завтра же подаст на развод, а потом улетит к нашим родственникам в Тбилиси — пусть развеется и успокоится.

— Я бы не советовала ей торопиться, пусть сначала посетит врача, а то есть болезни, к которым в Грузии относятся с некоторым предубеждением. Особенно у женщин. Дело в том, что муж ее кое-чем наградил. До свиданья, Сандро Томасович. — Я повернулась, чтобы уйти, но он остановил меня:

— Вы так и не представились.

— Женя, — через плечо ответила я. — А большего вам знать и не надо.

Я медленно шла по лестнице и думала: «Если предположить, что кто-то отомстил Воронцову за Анну, то Лукьянову тоже должны были или хорошо напугать, или даже сделать физическое внушение. Если же она беззаботна и весела, значит, нападение на Воронцова с Анной не связано, и ее радужное настроение испорчу уже я. Номер ее сотового у меня есть, но звонить не стоит. Лучше явочным порядком, а там и поговорим. Живет она, правда, у черта в зубах, в Чертаново, но не откладывать же на завтра. С Воронцовым поговорить не удалось, но ее я хоть пытками, а заставлю сказать, что они подмешали Анне. Главное, чтобы эта чертова Дарья была жива и вменяема, а то вообще концов не найдешь!»

Спустившись к машине, я едва успела в нее сесть, как увидела вышедшее из больницы и рассаживающееся по машинам семейство Гогуа. Они явно не стали дожидаться конца операции и предоставили Воронцова его судьбе. Что ж? По грехам и мука! Есть хотелось ужасно, но времени на это не было. Я осмотрелась по сторонам и увидела неподалеку маленький магазинчик, где я и купила пачку печенья и бутылку воды, этим и перекусывала по дороге к дому Лукьяновой.

Оказавшись наконец перед вожделенной квартирой, я застряла на лестничной площадке, потому что мне, несмотря на звонки и стук в дверь, категорически не хотели открывать, а судя по звукам, внутри кто-то был.

— Значит, так! — грозно и громко сказала я. — Я сейчас позвоню в полицию и скажу, что в этой квартире притон. Очень быстро сюда приедут добры молоды и просто вышибут дверь. Вот тогда некоей Дарье Лукьяновой все-таки придется со мной пообщаться! Так что лучше открывайте добровольно.

Конечно, это был блеф. Не в том смысле, что лихие ребята не приехали бы и не вышибли дверь, а в том, что я стала бы куда-то звонить, потому что я теперь сама по себе, на Крона рассчитывать нечего и отдуваться придется самой. Однако сработало! Дверь открылась, и в проеме я увидела среднего роста крепыша с самым решительным и недобрым выражением лица, а из-за него выглядывала Вера Морозова, тревестюшка из театра.

— Если вы не знаете, я сестра…

— Я знаю, — тихо сказала Вера. — Вы Женя, сестра Анны Николаевны. Как она?

— Можно я промолчу? Я сегодня очень устала, и на приличные слова сил уже нет, — резко ответила я, оттолкнув их и проходя в квартиру. — Где Лукьянова?

— Ее здесь нет, — пролепетала Вера.

Я обошла квартиру, заглянула в ванную и кухню, посмотрела в шкафу — Дарьи нигде не было, а вот странности были.

— Итак, что мы имеем, — начала я. — На балконе сохнут мужские рубашки, юноша одет по-домашнему, диван в квартире один, и я не думаю, что вы спите на нем втроем. Правда, в ванной имеются старый халат и потрепанная ночнушка размером на лошадь, а в прихожей раздолбанные женские тапки на слона, но это не убеждает, потому что в шкафу вещи размером на Дюймовочку, а нога у тебя, Вера, размера тридцать пятого — тридцать шестого. Вывод: живете вы здесь вдвоем, а это барахло для отвода глаз квартирной хозяйки. Вопрос: где живет Лукьянова?

Обследуя квартиру и рассуждая вслух, я старалась бесшумно глотать слюну, потому что ароматы витали совершенно одурманивающие: пахло борщом и пирогами. Мой вопрос остался без ответа, и я продолжила:

— Вера! Дело очень серьезное! Ты даже не можешь себе представить насколько. Если ты играешь в партизанку из благодарности Дарье за то, что Воронцов тебя на роль баронессы Штраль взял, то не стоит — спектакля не будет, потому что он очень серьезно заболел.

— Это не благодаря ей, — тихо ответила девушка. — Просто с Воронцовым никто работать не хотел, а я согласилась.

— Но ведь он известен скандальными постановками, потом критики от спектакля камня на камне бы не оставили, — удивилась я.

— Лучше хоть такое упоминание в прессе, чем совсем никакого, а то я в театре уже год, а о моем существовании вообще никто не знает, в массовке бегаю и детей играю, — объяснила она. — Хоть будут знать, что я на свете существую.

— Хватит о высоком, перейдем к делу. Где Лукьянова? — громко спросила я, чтобы заглушить восторженный рев изголодавшегося пищеварительного тракта, в который мозг послал сигнал о том, что поблизости есть вожделенная пища, и тот вот так радостно отреагировал.

— Ой, вы же есть хотите! — воскликнула Вера. — Давайте я вам борщ налью? А пока вы едите, я вам все расскажу?

— Действительно, поешьте, — поддержал ее парень. — А то у вас вид такой, словно вы весь день вагоны разгружали.

— Спасибо, но некогда! — отказалась я. — Вера! Имей совесть! Мне Александра Федоровна сказала, что Аня к тебе хорошо относится, а ты ей в трудную минуту помочь не хочешь.

— Нет, я очень хочу, просто не знаю как, — чуть не плакала Вера. — Анна Николаевна такая хорошая, такая добрая! Помогает мне всегда, объясняет, учит! Это она устроила так, что мне пусть и небольшие, но самостоятельные роли давали! Заботится обо мне как о родной. Она и зовет меня иногда «ребенок»! Когда с ней это на сцене случилось, я знаете как плакала?

— Слезами горю не поможешь! — жестко произнесла я. — Где Дарья?

— Значит, вы тоже думаете, что она к этому причастна? — спросила Вера.

— А почему ты так думаешь? — вскинулась я.

— Она меня почему-то считает своей подругой и многое рассказывает. Не все, конечно, но многое, — объяснила девушка.

— В последний раз спрашиваю, где Лукьянова? — уже разозлилась я.

— Я не знаю адреса, только подъезд и то, что квартира на третьем этаже. Могу еще окно показать. Я не следила за ней, — оправдывалась девушка. — Просто в театре знают, что мы вместе квартиру снимаем, вот как-то после репетиции Борис Ефимович и дал мне для нее текст и сказал, чтобы она к утру его хотя бы прочитала. Это было уже поздно вечером, меня Валера встречал, еще дождь шел. В общем, я ей позвонила, все передала и сказала, чтобы она приехала и забрала его. А она не одна была, потому что я мужской голос слышала. Дашка задергалась, а потом меня прямо-таки умоляла, чтобы я сама его ей привезла, сказала, что выскочит на минутку и заберет его. Конечно, не хотелось по такой погоде куда-то тащиться, но, с другой стороны, она же оплачивает половину квартиры, а не живет. Мы и поехали.

— Собирайся! Быстро! — заорала на нее я.

— Я ее одну не отпущу, — твердо заявил парень.

— Тогда чего стоишь? — рявкнула я, и его как ветром сдуло.

Они быстро собрались, и мы чуть ли не бегом спустились вниз. Когда я подошла к «Форду», она воскликнула:

— Так это же машина Анны Николаевны!

— А что, мне на такси ездить, если она без дела стоит? — возмутилась я и скомандовала: — Так, ты, парень, вперед — не люблю я, когда незнакомые мужики за спиной маячат, а ты, Вера, на заднее сиденье. Куда едем?

Узнав адрес, я тронулась с места и потребовала:

— А теперь исповедуйтесь! Начнем с тебя, парень. Только самую суть.

— Зовут Валерий, студент Института связи, с Верой у нас с детства любовь. Жили оба в общежитиях, а как она окончила, ее и накрылось. Я решил поговорить, нельзя ли нам с ней, если поженимся, в каком-нибудь из наших устроиться, да пришел, к счастью, вместе с ней. А у нас же там иностранцев до черта. А она же сами видите, какая у меня. Посмотрел я, как они при виде нее носом пар пускают, и понял, что жизни нам там не будет — они же ей проходу не дадут, а слово «нет» они ни на одном языке не понимают. Останется только морды бить, а это прямой путь на вылет. Квартиру снимать мы не потянем.

— Все, Валера, дальше я сама, — вступила Вера. — О том, что у меня с жильем проблема, в театре все знали и очень сочувствовали. А тут у нас Воронцов появился, и почти следом за ним Дарья. То, что они любовники, все сразу поняли — такое не скроешь. Дарья за всеми, как коршун, следила, чтобы никто его не отбил, хотя на него никто и не зарился. А у нее просто врожденный талант какой-то! Такая жизненная хватка, какой я ни у кого не видела! Она в Москве никого и ничего не знала, но очень быстро нашла вот эту квартиру. Подошла ко мне и предложила на пару с ней ее снимать. И цена, поделенная на двоих, была очень приемлемая. Минус только один — спать придется вдвоем на одном диване. Дарья еще хмыкнула и сказала, что лесбийских наклонностей у нее нет, так что я могу быть спокойна.

— Только попробовала бы! — грозно сказал Валерий. — Я как с армии вернулся, так сразу в Верином общежитии, а потом и в театре свое присутствие четко обозначил, чтобы ни у кого никаких мыслей насчет нее не возникало! Я, если что, кмс по самбо, в армии за округ выступал. А Вере я, как все узнал, раскладушку из дома привез, чтобы она с этой шалавой на одной постели не спала!

— Мы с ней квартиру посмотрели, с хозяйкой обо всем договорились, с соседкой познакомились, которая за квартирой и нами присматривать должна была, деньги за три месяца вперед отдали, и хозяйка уехала. Валера мне помог сюда вещи перевезти, а Дарья за своими домой уехала. Вернулась она, но смотрю, какая-то не такая. В театре она по-прежнему за Воронцовым бдит и на складе с ним любовью занимается, а сама по вечерам почти каждый день уходит наряженная, накрашенная и возвращается поздно вечером, а то и рано утром. И она очень меня просила никому об этом не говорить. Я и молчала. А недели через две она посадила меня напротив себя в кухне и сказала, что съедет отсюда по-тихому.

— В каком смысле? — насторожилась я.

— В прямом. Чтобы никто не знал об этом. В общем, в поезде, когда возвращалась в Москву, она познакомилась с одним человеком. Уже в Москве они начали встречаться, и он ей предложил переехать в квартиру, которую он для нее снимет. Человек этот очень небедный, денег для нее не жалеет, но, наверное, женат, только ей муж и не нужен. Свою половину за нашу квартиру она так и будет продолжать мне отдавать, главное, чтобы все, особенно Воронцов, по-прежнему считали, что она живет здесь. Она и вещи кое-какие свои оставит, чтобы соседка, если вдруг с проверкой нагрянет, могла убедиться, что в квартире живут две девушки.

— Многостаночница, однако, — хмыкнула я. — Ты, естественно, согласилась.

— Конечно! Я понимаю, что непорядочно людей обманывать, но ведь Воронцов и сам ничем не лучше. А Дарье те деньги, что она мне давала, можно сказать, с неба упали, потому что честно заработанными так не разбрасываются. А у нас с Валерой появилась возможность нормально жить. И с тех пор Дарья в этой квартире ни разу не появлялась.

— Хватит, основное я поняла, — остановила ее я и попросила: — Расскажи мне все, что знаешь об отношении Дарьи к моей сестре.

— Дашка сначала себя скромно вела: присматривалась, прислушивалась, со всеми перезнакомилась, все сплетни, какие можно, собрала, чтобы ориентироваться, кто есть кто. Потом Воронцов объявил, что будет ставить «Маскарад», в роли Нины — Дашка, и она осмелела. А уж когда у нее Сухарик появился…

— Кто? — воскликнула я.

— Она так папика своего зовет. Так вот, когда он у нее появился, вообще обнаглела. Она почему-то меня своей подругой считает, вот и сказала мне, что года не пройдет, как она ведущей актрисой театра станет. Я ее спросила, с чего она это взяла, Ермакова вроде уходить никуда не собирается. А она мне на это, что уберут их из театра, что Анну Николаевну, что Бориса Ефимовича, потому что они уже давно всем надоели до изжоги, и новым главным станет Воронцов. И, видимо, не мне одной она это говорила, потому что один из охранников — его все Пантелеичем зовут — ей при всех сказал, чтобы она язык свой поганый попридержала, а имя Анны Николаевны даже произносить не смела. Она только фыркнула в ответ. А в следующую его смену ему заявила, да еще громко так, чтобы многие слышали, что он всего лишь капитан полиции, который и на службе копейки сшибал, и теперь на пенсии копейки считает, а ей полковники ноги целуют. Пусть сначала научится деньги зарабатывать, тогда и рот открывает, а пока его дело — двери открывать.

— Так ее папик полковник? — уточнила я.

— Не знаю, но то, что он военный, это точно, потому что она один раз сказала: «Он думал, что это я у него буду строевым шагом ходить. Хрена! Сам передо мной марширует и носок тянет! Со мной его командирские замашки не пройдут!» А еще я поняла, что денег у него много. Все вроде.

— А почему она его Сухариком зовет? Это от фамилии, от телосложения, от характера? Хоть как-то она это объяснила? — допытывалась я.

— Она сказала, что от противного. Да ее от него действительно с души воротит, как и от Воронцова, она о них говорить спокойно не может, ее аж всю трясет. Она вообще всех мужчин животными называет. Говорит, что хочет получить от жизни все и сейчас, а не тогда, когда из нее песок сыпаться будет. И когда она поднимется на самый верх, уже сама будет выбирать мужчин, которые ей нравятся, а не прогибаться от нужды под тех, кого ненавидит.

— Понятно! Давай дальше с «Маскарадом», — попросила я. — Воронцов начал репетировать с Дарьей, потом его заставили взять на роль Нины Анну. Он с этим смирился для вида или нет?

— Он действительно смирился, потому что Дашка бушевала и явно передразнивала его: «Я не буду плевать против ветра! Успокойся! Это не последний спектакль в твоей жизни!» Да он не мужик, а размазня! Слизняк! Мы еще посмотрим, кто кого! Жаль, что не могу послать его прямо сейчас, но я ему это еще припомню!» И твердо заявила, что Нину она сыграет, чего бы это ни стоило, потому что отступать не привыкла. «Раз отступишь, два отступишь, и все! Ты лузер! А это не про меня!».

— Скажи, а ты сама видела, как она отреагировала на то, что произошло с Анной? — спросила я.

Девушка покивала и сказала:

— Мы с Дашкой в левой кулисе стояли. Когда Анна свою последнюю реплику не произнесла, к ней Александра Федоровна из правой кулисы бросилась, помогла встать, на стул посадила. А я так испугалась за Анну Николаевну, что стояла как оглушенная, ничего не соображала. Тут Воронцов с остальными из зала прибежал, орать начал, Александра Федоровна его обругала и сказала, что у Анны с голосом проблема. Меня этот шум как-то в себя привел, я словно очнулась. Посмотрела на Дашку, а у нее такое выражение лица… — Вера задумалась. — Я попробую объяснить. Вот представьте себе, что человек купил лотерейный билет и надеется выиграть велосипед. И тут он вдруг узнает, что сорвал джекпот. Это такая гамма чувств!

— Я поняла, что ты хочешь сказать. Сначала шок от неожиданности, она растерялась, не поверила в то, что случилось, потом до нее дошло, что все это реально, и ей хотелось заорать от радости в голос, запрыгать от счастья. Да нельзя.

— Все было именно так, — воскликнула Вера. — Дашка глаз не могла оторвать от того, что творилось на сцене, каждым моментом упивалась, а когда почувствовала мой взгляд, тут же стала серьезная, повернулась и ушла. А вот после репетиции, когда уже она снова Нину сыграла, заявила мне: «Вот видишь! Вышло по-моему! И так будет всегда!»

— А Воронцов как отреагировал? Для него случившееся было неожиданностью или нет?

— Мне кажется, полнейшей неожиданностью — он очень натурально орал. А еще воспользовался моментом, что Анна ему ответить не может, и отыгрался за пережитое публичное унижение.

— Ситуация более-менее прояснилась, — с облегчением вздохнула я.

К счастью, Вера ничего не перепутала и не забыла, да и Валерий, который тогда был вместе с ней, все хорошо помнил.

— Когда Дашка мне рассказывала, какую квартиру для нее снял ее папик, она говорила, что в этом доме на первом этаже книжный магазин, а лучше бы супермаркет, чтобы далеко не ходить. Когда она мне объясняла, куда идти, мы договорились встретиться возле дверей книжного магазина. Только он-то был уже закрыт! Внутрь не войдешь, а на улице дождь с ветром. Вот мы во двор и зашли. Спрятались под грибком на детской площадке, а от ветра нас горка немного загораживала. Поэтому мы и видели, из какого подъезда она вышла. И окликнули ее, чтобы она зря на улицу не выходила. А она к нам под грибок залезла и еще окрысилась на нас, что мы, мол, за ней шпионим.

— Я ей тогда и высказал, что в следующий раз она своим ходом под дождем добираться будет, — добавил Валерий.

— Вышли мы из-под грибка все вместе. Дашка наверх посмотрела и хмыкнула: «Ревнует он меня, видите ли! Отелло недоделанный!» Я за ее взглядом проследила и в окне третьего этажа, вон в том, втором от подъездного, увидела силуэт мужчины. Там и сейчас свет горит. Дашка ему рукой махнула — все, мол, в порядке, а он ей в ответ. Она в подъезд побежала, а мы — к метро.

— Пошли! — предложила я.

— И мы тоже? — испугалась Вера.

— Да! Мне она может дверь не открыть, а вот тебе откроет, — объяснила я и, видя, что девушка колеблется, надавила: — Скажи, ребенок, ты сможешь прямо посмотреть в глаза Анны, которая для тебя столько сделала, зная, что ты могла ей помочь, но не помогла?

Вера потупилась и первой пошла к подъезду. Конечно же, там был домофон. Сориентировавшись, мы сообща вычислили номер квартиры, позвонили, но нам никто не ответил.

— Позвони ей на сотовый, — попросила я Веру, и та позвонила, но ей тоже никто не ответил.

— Может, отключила? — неуверенно предположила она.

— Будем беспокоить соседей, — решил Валерий и нажал на домофоне кнопку расположенной на этой же лестничной площадке квартиры. — А ты пока придумай что-нибудь, — попросил он Веру.

Долго ждать не пришлось, и из домофона раздался раздраженный мужской голос:

— Какого черта? Вы на часы смотрели? Ночь на дворе!

— Простите, я вообще-то не к вам, а в соседнюю квартиру, там моя коллега живет, — начала объяснять Вера.

— Ей и звоните! — Мужчина явно собирался отключиться.

— Да подождите вы! — закричала она. — С ее близким человеком случилось большое несчастье. Я ей на сотовый звонила, но она не отвечает. Я приехала, у нее в окнах свет горит, а дверь подъезда она не открывает. А мне ей нужно срочно кое-что сообщить!

— Да вроде дома она. Я видел, как она с пакетами проходила. Ладно уж, заходите! — буркнул мужчина и раздался зуммер.

Мы втроем поднялись на третий этаж, убедились, что перед нами нужная дверь, из-за которой доносились какие-то звуки (видимо, телевизор работал), и позвонили — без толку.

— Даша, это я, Вера! Открой! Это очень важно! — громко просила, почти кричала девушка, но никакого ответа не было.

Мы снова звонили, стучали, только что ногами в дверь не били — безрезультатно. Я попросила Веру еще раз позвонить на сотовый Лукьяновой, и мы все, приникнув ухом к двери, прислушались — звонка телефона в квартире слышно не было.

«Может, ей тоже позвонили, и она сбежала? А свет и работающий телевизор в квартире оставила, чтобы все считали, что она дома?» — предположила я. И тут я подумала, что хозяева квартиры вполне могли оставить ключи соседям на случай каких-то аварийных ситуаций. И я решила это проверить. Но обращаться к людям с просьбой открыть поздно вечером, почти ночью, соседскую квартиру каким-то незнакомым людям было бы верхом глупости, и я пошла обходным путем. Я подошла к квартире, хозяин которой открыл нам дверь в подъезд, позвонила и, когда услышала внутри неопознанные, но отчетливые звуки, громко сказала:

— Извините за беспокойство, но у вас случайно нет номера телефона хозяев квартиры, чтобы мы их вызвали и они открыли квартиру? Дело в том, что там горит свет и работает телевизор, но нам никто не открывает.

— Может, просто не хочет, — раздалось из-за двери.

— Дай бог, если так. Но дело в том, что с очень близким Даше человеком случилось большое несчастье. Мы боимся, что ей могли позвонить и сказать об этом, а она от такого потрясения или сознание потеряла и теперь лежит без чувств, или ей с сердцем плохо и она просто не может подойти к двери.

— Я могу позвонить хозяевам, но они весь год живут на зимней даче в Подмосковье, машины у них нет, а электричкой они приедут только утром, — ответил сосед.

— Как бы поздно не было, — обеспокоенно сказала я. — Лучше мы, наверное, МЧС вызовем, чтобы они дверь вскрыли.

— Я вам сейчас вызову! — раздался грозный голос, и из открывшейся соседской двери на площадку вышел пожилой мужчина в тренировочных штанах и старой футболке. — Еще чего придумали! У меня есть ключи.

— Вот и замечательно! — обрадовалась я. — Вы зайдите, пожалуйста, и посмотрите, а мы на площадке подождем. Если с ней все в порядке и она, например, напилась с горя, то вы просто дверь запрете, и все. А если с ней что-то случилось, тогда «Скорую» вызывать придется. Помогите нам, пожалуйста, — умоляющим голосом произнесла я. — Мы за нее очень волнуемся!

— Значит, так! — начальственным тоном начал он. — Если девушка дома, то дверь закрыта на защелку, если ее нет — то только на замки. Я открываю оба замка, и, если она останется закрытой, значит, девушка дома и резать придется только защелку, а замки останутся целыми. Если же дверь откроется, то в доме никого нет. А то вам бы все только крушить и ломать!

— Как вы хорошо все продумали! — восхитилась я.

Мужчина самодовольно усмехнулся, вставил первый ключ в замочную скважину, начал поворачивать, а замок оказался открытым. Та же история повторилась и со вторым замком.

— Значит, на одну защелку и закрыла, — авторитетно заявил сосед и, машинально повернув ручку двери, потянул ее на себя. И вдруг дверь открылась!

— Что ж вы сами-то не проверили, заперта дверь или нет? — растерянно спросил он.

— Да нам это и в голову не пришло, — не менее растерянно ответила я.

Надеюсь, у меня это натурально получилось — после того, как Воронцов был до полусмерти избит, браться за ручку двери квартиры, в которой в аналогичном состоянии может находиться Лукьянова, было бы верхом глупости.

— Зайдите, посмотрите, как там Даша, — попросила я. — Вы все-таки сосед, хозяева вам доверяют, ключи вот оставили, а мы им люди совсем чужие, мы вас здесь подождем.

Сосед поколебался, но пошел, причем медленно и очень осторожно. Он заглянул в комнату, в ванную, в туалет, дошел и до кухни. Едва ступив туда, он замер на месте и издал какой-то непонятный бульк. «Все ясно, — поняла я. — И до Лукьяновой добрались!» Скинув кроссовки, я в носочках прошла к кухне и заглянула через плечо мужчины. То, что Дарья мертва, мне было понятно с первого же взгляда — насмотрелась, знаете ли. На столе стояли два неразобранных пакета с покупками, она сама лежала на полу, а рядом валялся стул, из тех, из старых, у которых на спинке по бокам два выступа как продолжение верхней части ножек. На первый взгляд все выглядело как несчастный случай. Если бы я могла перевернуть тело Лукьяновой и осмотреть его, сказала бы точнее, но возможности такой у меня не было.

Сосед был так шокирован увиденным, что впал в ступор и не слышал, как я подходила. Метнувшись к двери, я схватила кроссовки — потом обуюсь, не до них сейчас — и махнула обалдело глядевшим на меня Валерию с Верой. Не знаю уж, поняли они меня или нет, но покорно ссыпались по лестнице вниз вслед за мной. Мы кузнечиками попрыгали в машину, я сорвалась с места и затормозила квартала через два. Надев наконец кроссовки, я повернулась к так ничего и не понявшей парочке и объяснила:

— Дарья мертва.

— А почему мы сбежали? — удивленно спросила Вера. — Мы же свидетели.

— Чего? — заинтересованно спросила я. — Что мы видели или слышали?

Они переглянулись, и до них дошло, что ничегошеньки они не видели, не слышали и не знают.

— Вот именно! — выразительно сказала я. — А теперь представьте себе, что мы с вами там остались. Приезжает полиция, и нас начинают опрашивать, а это быстро не бывает, копаются в мельчайших подробностях жизни Лукьяновой и наших с ней отношений. Выясняют, кто ее друзья, а кто враги и так далее. Потом требуют от нас алиби на момент смерти Дарьи. И эта канитель затянется на полночи, а кое-кому — это я о тебе, Валерий, — завтра на занятия. А некоторым творческим особам — в театр.

— В театре завтра выходной, — поправила меня Вера.

— Все равно! — отмахнулась я. — А у меня еще столько дел, что голова кругом идет. К тому же я устала как собака, и мне неохота торчать в полиции, тем более что я им ничего сказать не могу — я с Дарьей даже не разговаривала ни разу. Сейчас я вас отвезу, потом на ощупь поем и завалюсь спать.

— Не надо! Мы сами доберемся, — отказался Валерий. — Метро же еще открыто.

— Не ищи приключений, — поморщилась я. — Ночное метро — не самое безопасное место в Москве. Самбо, конечно, хорошо, но от «травмата» или, что еще хуже, настоящего пистолета не защитит.

— Вы так устали, что на вас смотреть больно, — поддержала парня Вера. — Езжайте отдыхать. Ничего с нами не случится.

— Что за дети! — вздохнула я, словно была древней старухой, и протянула им деньги. — Это вам на такси. И не вздумайте отказываться или обмануть меня — взять деньги и поехать на метро. Я вас в ночь из дома вытащила, значит, отвечаю за вас и должна быть уверена, что вы вернетесь домой целыми и невредимыми.

Поколебавшись, Валерий деньги все-таки взял. Я высадила их возле станции метро, где была стоянка такси, и позвонила Ковалевой:

— Где вы, Александра Федоровна?

— Я-то у Анечки, а вот где тебя черти носят? — сквалыжным тоном спросила она.

— Уже еду!

— Тогда я ставлю котлеты и картошку жарить, как раз к твоему приезду готовы будут.

И действительно, когда она открыла мне дверь, в нос ударил чарующий аромат нормальной человеческой пищи — я чуть слюной не захлебнулась. Да и порядок в доме Александра Федоровна навела, а не только осколки и черепки вымела, словом, квартира снова приобрела жилой вид. Упав в кухне на стул и оглядев стол, я чуть не застонала от предвкушения неземного блаженства, потому что хотела не просто есть, а жрать! Ковалева сидела, пригорюнившись, напротив меня и чуть ли не со слезой во взоре наблюдала за тем, с какой скоростью опустошается тарелка. Несмотря на то что она щедрой рукой наложила мне явно лишку, я смела все! Правильно говорят: «Мужик ест, пока наестся, баба ест, пока все». Расплывшись по стулу, я осоловело смотрела на большую чашку крепкого сладкого чая с плавающим на поверхности кружочком лимона и ждала, пока в моем желудке появится для него место.

— Новости какие-нибудь есть? — спросила меня Ковалева и этим вернула в относительно вменяемое состояние.

— Хороших нет, — безрадостно вздохнула я и сообщила ей подробности.

— Прости меня, господи, но что-то я особой скорби по Воронцову и Лукьяновой не чувствую, — честно призналась Александра Федоровна. — Да и Борьке по маковке совершенно заслуженно настучат. Он после того, как ты уехала, чуть в истерике не бился, а потом нажрался как свинья и его домой отвезли.

— Еще бы он не нажрался, если понял, что такое ничтожество, как Воронцов, отымел его грубо, цинично, неоднократно и в извращенной форме, а теперь он же должен будет за это расплачиваться. И Борька ваш пока еще даже не представляет себе всех последствий того, что он натворил. Как я поняла, всепрощенчеством Гогуа не отличаются, так что слезы и позор Тамары Томасовны отольются ему сторицей.

— И что ты дальше собралась делать? — спросила Ковалева.

— Пока не знаю, подумать надо, а у меня башка уже ничего не соображает.

— Тогда иди спать, а я тут приберусь. Оладушки на завтрак будешь?

— Александра Федоровна! — Я молитвенно сложила руки на груди. — Вы теперь и мой тоже ангел-хранитель!

Она в ответ рассмеялась, а моих сил хватило только на то, чтобы доплестись до постели, раздеться в автоматическом режиме и, рухнув, провалиться в сон.

Гром среди ясного неба.

Четверг

Я, как обычно, проснулась в шесть часов утра — многолетняя привычка, куда ж от нее денешься? В квартире было тихо, и я, стараясь не шуметь, сделала свою обычную гимнастику, а потом пошла в душ. Всласть поплескавшись, я вышла и услышала шум в кухне.

— Александра Федоровна, сегодня же выходной в театре, могли бы и поспать подольше, — заглянув туда, укоризненно сказала я.

— Могла бы, если бы твой телефон не надрывался как бешеный, — ворчливо объяснила она.

«Черт! — мысленно заорала я. — Это же тетя Мила! Я, свинья эдакая, за все эти дни ей ни разу не позвонила! Она же там от беспокойства за меня с ума сходит!» Метнувшись в свою комнату, я схватила телефон и застыла от удивления — оказывается, это Крон мне с утра пораньше названивал. А он-то с какой стати? Неужели так переживает за свой «дипломат»? Решив, что позвоню тете Миле попозже (она так рано не встает), я набрала номер Крона.

— Слава богу! — было первое, что я услышала. — Наконец-то я до тебя дозвонился!

— Да отдам я тебе твой «дипломат»! — раздраженно ответила я. — Вот уж не думала, что ты с годами стал такой мелочный.

— Какой «дипломат»? — непонимающе спросил он, а потом сообразил: — А-а-а! Да он-то тут при чем? Нам с тобой нужно срочно встретиться!

— Подъезжай к дому Ермаковой, и я спущусь, — предложила я. — В квартиру не приглашаю, не моя она, но погода вроде бы позволяет пообщаться на улице. В крайнем случае в машине поговорим.

— Да нет, Ника! Это тебе придется срочно к нам подъехать. Знаешь гостиницу «Ярославская» на ВДНХ? Тебя там внизу в холле будет ждать Игорь — это тот парень, что к театру за пакетами подъезжал, — быстро и напористо говорил Крон.

— Приглашаешь девушку в нумера? — язвительно поинтересовалась я. — А девушка не согласна! Ты мне что сказал? «Свободна». Так что я никуда не поеду!

— Дело очень серьезное и напрямую касается Ермаковой, — объяснил он. — Решай!

— Черт с тобой! — сдалась я. — Скоро буду!

— Вот и хорошо, мы тебя уже ждем, — с облегчением произнес он.

Собираться в порядке аврала для меня — дело привычное, так что через пять минут я была уже готова на выход. Войдя в кухню, я спросила:

— Александра Федоровна, что с ключами делать будем? У нас с вами один комплект на двоих, а мне отъехать надо.

— Куда это ты намылилась без завтрака? — возмутилась она, а потом, спохватившись, насторожилась: — Это касается Анечки?

— Меня срочно вызвали те, кто вчера уволил, а уж с чем это связано, я не знаю, — с самым честным видом соврала я — ну зачем раньше времени пожилую женщину волновать?

— Езжай! А я тебя здесь дождусь — вдруг, не приведи господи, с ней что-то случилось.

До гостиницы было рукой подать, так что и десяти минут не прошло, как Игорь вел меня по лестнице на второй этаж, а потом, остановившись возле двери, постучал, распахнул ее передо мной, а сам остался в коридоре. В номере-люкс было трое мужчин: Крон (само собой), седой, очень интересный мужчина с властным выражением лица и совершенно неприметный молодой человек в очках, которого при всем желании невозможно ни запомнить, ни описать, а поскольку подобную внешность в нашей стране обычно имеет определенный тип людей, вопросов о его профессиональной принадлежности у меня не возникло.

— Здравствуйте, Евгения, и присаживайтесь, — предложил седой тоном привыкшего командовать человека.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — бодро ответила я, опускаясь в кресло и ставя «дипломат» Крона рядом с собой. — Генерал? Я не ошиб-лась?

— Не ошиблись, — спокойно констатировал он и поинтересовался: — Генерал Охотников вам?..

— Однофамилец, — перебив его, быстро ответила я.

— Да-да, — покивал он. — В вашем личном деле так и записано. Вы, вероятно, еще не завтракали?

— Я даже кофе выпить не успела.

— Это вопрос решаемый. Григорий Владимирович, закажите завтрак для дамы и для всех кофе, и побольше, потому что в отличие от вас, Евгения, некоторые спать еще и не ложились, — сказал он таким тоном, что мне стало стыдно.

— Завтрака не надо, меня дома оладушки ждут, — отказалась я.

Крон вышел из номера, чтобы распорядиться, а я в это время спросила:

— Извините, товарищ генерал, но я не понимаю, зачем вы меня пригласили — меня же отстранили? Денисов заманил меня сюда только тем, что дело касается Ермаковой, иначе бы я не приехала.

— Ваше отстранение я уже отменил. Григорий Владимирович несколько превысил свои полномочия, это не его уровень принятия решений. Правда, его на это спровоцировали довольно резкие высказывания одного нашего сотрудника, но я уже урегулировал этот инцидент, — ровным голосом объяснил генерал.

— Понимаю, строгое соблюдение субординации и четкое выполнение служебных обязанностей являются залогом успешной работы любого коллектива, — с самым серьезным видом произнесла я.

Успевший уже вернуться Крон даже с лица спал, услышав, как я с самым невинным видом внаглую издеваюсь над его начальством, а вот генерал спокойно посмотрел на меня и сказал:

— Я рад, что ваши психологи не ошиблись и дали вам точную характеристику: в вас очень силен командный дух, и вы обладаете обостренным чувством справедливости. Денисов вас уволил, но он все равно свой, и, узнав, что его подставили, вы тут же встали на его защиту.

— Товарищ генерал, не могу сказать, что мы в отряде все трепетно любили друг друга, но мы были одним целым и свои проблемы решали без привлечения третьих лиц. Да и те, попробовав пару раз, не рисковали больше вмешиваться — люди быстро учатся на своих ошибках. К тому же принцип «наших бьют» годится не только для дворовых драк.

— Я рад, что вы оправдали мои ожидания, — улыбнулся мне уголком рта генерал. — Но перейдем к делу. Поскольку вы вчера перед Григорием Владимировичем не отчитывались, расскажите нам сейчас очень подробно обо всем, что вы делали, видели, слышали и узнали после того, как отвезли Ермакову в клинику. Меня интересуют малейшие подробности.

Я говорила, стараясь ничего не упустить, но и не растекаться «мысью по древу», так что уложилась минут в двадцать.

— Меня интересует ваше мнение. Вы считаете, что нападение на Воронцова и убийство Лукьяновой связаны с Ермаковой?

— Значит, я оказалась права, и это все-таки было убийство, — сказала я.

Генерал посмотрел на «очкарика», и тот, достав из папки листок бумаги, протянул его мне — это оказалось заключение судмедэкспертизы. Я внимательно прочитала и, вернув, твердо сказала:

— Тяжкие телесные Воронцова и смерть Лукьяновой — куплеты из разных песен. В первом случае мы имеем замаскированное под гоп-стоп нападение с целью максимально травмировать жертву, а во втором — высокопрофессионально выполненное заказное убийство. Исполнитель подошел сзади, нанес несильный «кроличий» удар в основание черепа жертвы, чтобы отключить ее на короткое время. Положив жертву на пол, он взял стул за ножки, перевернул и нанес удар углом спинки ей в висок. В результате мы имеем убийство, замаскированное под несчастный случай. Уверена, что никаких следов в доме он не оставил и ничего не взял.

— Вы правы. Так, скорее всего, и было, но ошиблись в одном: полиция не нашла в квартире ни одного носителя информации, — заметил он. — Не взяли ничего: ни деньги, ни пластиковые карты, ни украшения, а вот телефона — или что там у нее было — нет. Ни ноутбука, ни планшета — ничего!

— В случае с Воронцовым обратная картина — там взяли только деньги. Это еще раз подтверждает, что исполнители и соответственно заказчики были разные. Если вам нужно, то у меня есть номер телефона Лукьяновой и ее электронный адрес.

— Очень хорошо, передайте их моему помощнику. — Он взглядом показал на «очкарика». — Наши специалисты немедленно займутся ими.

Я достала из сумки листок и передала ему со словами:

— Перепишите и верните мне, он мне еще пригодится, — и продолжила: — Товарищ генерал, вы спросили, могут ли эти происшествия иметь отношение к Ермаковой. Так вот, нападение на Воронцова — да, тут прослеживается четкая причинно-следственная связь. Но я представления не имею, кто бы мог его организовать. Просто не думала в этом направлении.

— Придется подумать, — выразительно произнес он, и мне осталось только кивнуть.

— А по поводу Лукьяновой — точно нет, — продолжила я. — Может быть, тот, кто организовал или заказал нападение на Воронцова, планировал так же поступить и с ней, но всем был известен только адрес ее официальной регистрации, а фактически она проживала в другом месте — там, где была убита, и держала это в тайне. И знали этот адрес только два человека, которым ее смерть была материально невыгодна. Скорее дело было так. Воронцов заразил ее трихомониазом, она, в свою очередь, своего второго любовника, полковника, по прозвищу Сухарик, который «наградил» этим свою жену. Та, узнав об этом, устроила ему дикий скандал, он рванул к Лукьяновой, ну и так далее. Мы же не знаем, к какому роду войск он принадлежит — вдруг десантник или спецназовец? К тому же, напомню, она спокойно повернулась к нему спиной, а в наше благословенное время спиной к незнакомым людям в своем доме поворачиваются только идиоты с подтвержденным медицинским диагнозом. Если это был он, то исчезновение носителей информации вполне объяснимо — он не хотел, чтобы его связь на стороне стала достоянием гласности, и забрал их. Товарищ генерал, разрешите вопрос? — и, когда он кивнул, я спросила: — Как вы смогли так оперативно отреагировать на убийство Лукьяновой? Я имею в виду, получить заключение судмедэкспертизы. Я понимаю, что на машине Ермаковой был установлен «маячок», но за мной-то зачем следить?

— Сами виноваты, — усмехнулся генерал. — Когда я узнал, что вас необоснованно отстранили, то распорядился, чтобы вас привезли ко мне, но вы отказались.

— Интересно, какого ответа еще ждал от меня Игорь, если он без всяких объяснений кивнул мне на сиденье рядом с собой и сказал «Садитесь!». Он что, проститутку на улице снимал? — разозлилась я.

Генерал мне ничего на это не сказал, а только на минутку прикрыл глаза, и я решила, что Игорю теперь придется очень долго искать в его кабинете пятый угол.

— Он принесет вам извинения, — пообещал генерал и как ни в чем не бывало продолжил: — Когда вы не приехали, я, зная, что вы собрались продолжить работу на общественных началах, — выделил он, — решил посмотреть, как вы будете действовать в автономном режиме. И когда мне доложили, что вы выбежали из подъезда босиком с кроссовками в обнимку, понял, что пора вмешаться. Дальше дело техники.

— Скажите, пожалуйста, а вы уже выяснили, чем отравили Анну? Это возможно вылечить? — поинтересовалась я.

— Да, не волнуйтесь: и выяснили, и вылечат ее, — успокоил он меня. — Отрава была в кофе и сахарозаменителе.

— Я так и думала. Понимаете, новую порцию сахарозаменителя Анна при мне насыпала дома в банку в понедельник вечером. Принесла в гримерку во вторник утром. Я, она и Александра Федоровна Ковалева — это костюмерша, которая ее как родную дочь любит, — весь день пили кофе с этим сахарозаменителем. Ковалева, правда, чай, но с ним же. В последний раз Анна пила кофе после спектакля, а это было уже довольно поздно, потому что мы (в силу ряда обстоятельств) задержались. Утром она пила кофе одна, значит, подсыпать могли только ночью, — уверенно заявила я и осеклась.

— Вы что-то вспомнили? — насторожился генерал.

— Утром гримерку убирает Мария, — медленно сказала я. — Но, как меня заверила Ковалева, эта женщина беззаветно предана Ермаковой. Надо будет с ней поговорить — если окажется, что она выходила и оставляла дверь открытой, то в это время туда мог кто-то войти. И про второй ключ тоже у нее спрошу — вдруг она его нечаянно с собой унесла? Да и с охранниками надо побеседовать — может, кто-то из них заметил что-то подозрительное.

— Обязательно поговорите, — с нажимом произнес генерал. — Это будет еще одним пунктом вашего задания, потому что вам предстоит вплотную заняться театром. По «легенде», вы — сестра Ермаковой, поэтому ваш интерес вполне обоснован и любые действия будут восприняты с пониманием — вы переживаете за нее и хотите найти того, кто ей навредил.

Тут раздался стук в дверь, и Игорь внес поднос, на котором высился большой кофейник, чашки с блюдцами и все остальное. Он поставил поднос на журнальный столик, вокруг которого мы сидели, и собрался выйти, но генерал остановил его:

— Игорь, почему ты не объяснил Евгении, что ее отстранение отменено и я приглашаю ее для беседы?

— Шеф, я полагал, что Григорий Владимирович сам ее предупредит — ведь вы давали распоряжение в его присутствии. Я предпочел ограничиться кратким предложением сесть в машину, потому что у госпожи Охотниковой был очень воинственный вид и желание набить кому-нибудь морду было написано на ее лице крупными буквами. Поскольку вокруг расположены оборудованные камерами наружного наблюдения магазины и офисы, я решил не спарринговать с дамой под запись, потому что машина официально числится за нашей фирмой, и светить номера в Интернете, куда кто-нибудь обязательно выложил бы снимки, неразумно. Если же госпожа Охотникова посчитала себя оскорбленной, я готов принести ей свои нижайшие и глубочайшие извинения.

Я смотрела на спокойно-доброжелательное лицо парня и кипела от возмущения — как же элегантно он повозил меня мордой по столу!

— Товарищ генерал, а у вас случайно нет спортзала, чтобы я могла поспарринговать с этим молодым человеком не под запись? — с самым кровожадным видом поинтересовалась я.

— Есть, — кивнул тот. — Но я не рекомендовал бы вам это делать даже с учетом вашей подготовки. Итак, извинения приняты?

— А у меня есть выбор? — хмыкнула я.

Игорь вышел, а Крон начал разливать кофе по чашкам. Алчно принюхиваясь к дивному аромату, я уже представляла себе, как сейчас буду его пить, когда в номер, даже не постучав, снова вошел Игорь и сказал:

— Шеф, поступила новая информация.

Генерал вышел, а мы стали пить кофе. Он был восхитительным — никогда бы не подумала, что не в самой лучшей московской гостинице его могут так сварить. Я даже не пила, я наслаждалась им, когда в комнату вернулся генерал. Едва я на него взглянула, как тут же застыла с кофе во рту, я даже глотнуть его не решилась. Да и правильно, потому что он точно пошел бы не в то горло — вид у генерала был очень озадаченный, а это, как подсказывал мне опыт службы, еще никогда ничего хорошего не сулило. Опустившись в кресло, он немного посидел молча, а потом посмотрел на «очкарика» и кивнул головой. Тот, тут же достав из папки листок бумаги, протянул его мне.

— Подписка о неразглашении, причем уже с указанием моих реквизитов? — с удивлением сказала я.

— Да! Мы предполагали, что она может понадобиться, и подготовили заранее. Надеюсь, вы знаете значение слов: «ничего», «никому», «никогда»? — очень выразительно поинтересовался генерал.

— Товарищ генерал, я присягу принимала! — не менее выразительно ответила я и расписалась.

Листок исчез в папке «очкарика», а генерал, подумав, начал говорить:

— В Советском Союзе проводились масштабные работы по изучению мозга. В частности, было выяснено, что некоторые препараты способны избирательно влиять на отдельные его участки. В результате многолетней работы был создан ряд спецсредств, которые, выключая определенный участок мозга, лишали человека какой-либо из функций его организма: способности говорить, слышать, видеть, ощущать запахи, писать, читать, ходить и так далее. Причем без должного лечения — навсегда. Но человек при этом оставался совершенно здоровым.

Я была потрясена услышанным настолько, что позволила себе перебить его:

— А что будет, если смешать несколько таких спецсредств? Слепоглухонемой человек?

— Да! — очень серьезно ответил он. — А теперь представьте себе, что какое-нибудь очень ответственное лицо потеряет дар речи, или зрение, или слух перед, например, пресс-конференцией или выступлением в Госдуме? Или, например, этот препарат попадет в обычную воду из крана, которой мы все пользуемся? И что будет в результате? Город слепых? Или глухих? Или немых?

Мне стало так страшно, что даже пальцы на ногах поджались, и я слушала его как завороженная. О кофе я даже и не вспомнила.

— Итак, что представляли собой эти препараты? Мелкие прозрачные кристаллы без цвета, вкуса и запаха, срок годности не ограничен. Они сохраняли свои свойства при кипячении и заморозке, легко и без остатка растворялись в любой жидкости или полужидкой пище, не меняя ее характеристик. Сделав свое дело, препараты бесследно выводились из организма приблизительно через сутки.

— А как действует этот препарат? Сразу или должен достичь определенной концентрации?

— Накопления этих препаратов в организме не происходит. Эффект достигается только при однократном приеме его в количестве 10 граммов или больше. Или при его приеме в течение короткого времени. Исходя из веса препарата, 10 граммов — это одна чайная ложка. Время воздействия индивидуально и зависит от множества факторов. Чем крупнее человек, тем медленнее наступит эффект. То же произойдет, если прием препарата был осуществлен с чашкой кофе или чая после обильного обеда, состоявшего из жирной, калорийной пищи. Если же препарат был принят на голодный желудок, то скорость достижения эффекта может быть сравнима с той, с какой у человека наступает опьянение после выпитой на голодный желудок бутылки водки, — объяснил он. — Работы находились в завершающей стадии, когда некий господинчик с подачи своих зарубежных хозяев решил, что некоторые отрасли науки Советскому Союзу не нужны.

Генерал посмотрел на меня, и я кивнула, показывая, что поняла, о ком он говорит.

— Счастье великое, что он не до конца представлял себе, над чем именно работает институт, и распорядился просто закрыть его. Знай он подробности, и их бы выложил своим заокеанским дружкам на блюдечке с голубой каемочкой. В результате работа была свернута, а препараты и документация уничтожены. И это совершенно точно. И вдруг вчера из клиники поступила информация, что в анализах Анны Ермаковой найдены следы одного из этих препаратов. Врач, к которому мы ее направили, в свое время имел отношение к разработке лекарства, нейтрализующего его действие. Поэтому он сразу заподозрил неладное и назначил ей нужные анализы, а когда убедился, что был прав, связался с нами. А мы к тому времени уже исследовали продукты и лекарства из гримерки Анны и нашли нечто непонятное в кофе и сахарозаменителе. Ему достаточно было только посмотреть на выведенную формулу, как он сразу сказал, что это. Он тогда за свою работу досрочно очередное звание получил, а такое не забывается. Он немедленно сел готовить лекарство для Ермаковой, и тут… — он немного помолчал. — Сегодня утром к ней без всякого лечения вернулся голос. Сам собой! В ее палату зашла медсестра, поздоровалась, и она спросонья ей автоматически ответила совершенно нормальным голосом. Выписывать ее сейчас ни в коем случае нельзя — неизвестно, какие могут быть последствия от приема этого препарата. Так что она еще полежит там. Пусть отдохнет и нервы себе подлечит.

— Слава тебе господи! — с огромным облегчением выдохнула я.

— Мы все этому тоже рады, и были бы рады еще больше, если бы не одно обстоятельство. Когда наши эксперты вывели формулу этого препарата, врач сказал, что, кроме основных компонентов, в нем есть примеси. Сначала мы подумали, что кто-то узнал формулу и произвел препарат, например, в школьном кабинете химии, где не может быть необходимой абсолютной стерильности. Но когда к делу подключились биохимики, они определенно сказали, что это не примеси, а дополнительные компоненты, механизм действия которых пока неясен. Есть версия, что эти добавки снова запускают отключенный участок мозга через определенное время, как это произошло с Ермаковой. То есть это не тот препарат, который разработали тогда в НИИ! Это модифицированный препарат! — Генерал разволновался до того, что даже встал из кресла и начал расхаживать по комнате. — И человек, который это сделал, — гений! И этого гения нам надо найти, чего бы это ни стоило! Причем совсем не для того, чтобы посадить в тюрьму, — нам ему нечего предъявить! Наоборот! Ему будут созданы все мыслимые и немыслимые условия, чтобы он только работал, потому что его мозги на вес даже не золота, а бриллиантов! Господи! Россия потеряла столько ценных специалистов, которые толпами уезжали из страны, чтобы не умереть с голода, что мы больше не можем себе позволить разбрасываться талантливыми людьми! Все соответствующие структуры уже в курсе, уже начата проверка всех бывших работников института, их родственников и друзей — вдруг кто-то в нарушение всех правил делал дома какие-то записи и теперь они попали к нужному нам человеку. Но самый короткий путь к нему лежит через театр! Мы можем ввести туда своего человека, но это потребует времени, и к тому же его работа не будет так эффективна, как ваша, — вы же сестра Ермаковой! Евгения! Делайте что хотите! Любые ваши действия будут оправданы, но найдите пусть не кончик ниточки, а хотя бы его тень! Нам главное — зацепиться, а там уж мы будем аккуратно разматывать этот клубок.

— Товарищ генерал, не надо так волноваться, — попросила я, ошеломленная его напором. — Конечно, я сделаю все, что в моих силах. Только мне бы прояснить для себя кое-какие моменты.

— Спрашивайте, что вас интересует, — устало произнес он, возвращаясь в кресло.

Я отхлебнула холодный кофе — у меня от таких новостей во рту пересохло — и спросила:

— Скажите, а что это был за институт? Он работал под эгидой военных или комитета? Я потому спрашиваю, что Сухарик-то военный.

— Это был закрытый городок в Подмосковье, где жили только работники института, ну и обслуживающий персонал: дворники, продавцы и так далее. Уровень секретности был высочайший, со стороны туда невозможно было попасть. А курировали его военные.

— Знаете, если Сухарик снимает для своей любовницы квартиру, а не довольствуется встречами в гостинице с почасовой оплатой, это говорит о том, что он всерьез увлечен ей. Предположим, она говорит ему, что на ее пути к всемирной славе стоит старая грымза Ермакова, которую нужно спихнуть с пьедестала, чтобы она заняла ее место. А вдруг Сухарик в молодости тоже имел отношение к этому институту и прихватил кое-что на память — вы же сами сказали, что срок годности препаратов бесконечен. Возможный вариант?

— Евгения! Этот Сухарик может быть артиллеристом или летчиком, — возразил генерал. — Но мы им займемся вплотную. Сегодня с помощью соседа Лукьяновой будет составлен его композиционный портрет, и проверят записи на всех камерах наблюдения вокруг этого дома. Эксперты в квартире уже работают, так что анализ ДНК, отпечатки пальцев и прочие физические характеристики мы скоро получим. Конечно, мы не можем утверждать, что Лукьянова точно причастна к отравлению Ермаковой, но мотив у нее был, а если вспомнить о ее реакции на произошедшее, то что-то она явно предприняла. У нее уже не спросишь, а вот у Сухарика — вполне. Когда мы выясним, кто этот человек, на заключительном этапе мы, пожалуй, подключим вас.

Должно быть, мой взгляд был достаточно красноречив, потому что он удивленно на меня посмотрел, а потом вкрадчиво спросил:

— Вы за кого меня принимаете? За сутенера?

— Но я не понимаю, чем могу быть полезна в этом случае, — стояла на своем я.

— После того как я посмотрел запись того, что вы вытворяли в рыжем парике возле театра, я убедился, что вы можете изобразить все что угодно, — усмехнулся он. — Не пропадать же такому таланту?

Я скромно опустила глаза, и тут меня как током пронзило:

— Тихонов! — почти крикнула я. — Он же ненавидит Анну! Если предположить, что нацики как-то добрались до формулы, а какой-нибудь сумасшедший ученый, двинутый на их идеях, ее доработал… В общем, Тихонов вполне мог предложить проверить действие препарата на Ермаковой. Или просто стащил немного. До отъезда Анны, когда в театре уже были и Воронцов, и Лукьянова, он неоднократно бывал там, да и она ему многое рассказывала, так он знал расклад сил в театре, знал, как ей там завидуют, и так далее. С Воронцовым он, конечно, связываться не стал бы — у того на лбу стоит штамп «Ничтожество», а вот Лукьянова могла с радостью стать исполнительницей его преступного замысла — ведь он полностью отвечал ее чаяниям стать ведущей актрисой. Воронцов точно ночевал дома, а Лукьянова? Она могла остаться на ночь в театре, взять ключ, когда охранник спит, и подсыпать отраву. Но такая ушлая девица, как она, не могла не подстраховаться. Что-то у нее на Тихонова было, например, запись их разговора на телефоне. Она попыталась его этой записью шантажировать, и он ее убил. Кстати, надо выяснить, а не занимался ли он в свое время какими-нибудь единоборствами.

— О Тихонове забыть раз и навсегда! — жестко и чуть ли не по слогам произнес генерал. — И упаси вас бог к нему хотя бы приблизиться! Там работают другие люди, и вы своей неорганизованной самодеятельностью можете им все дело завалить.

— Поняла! — примирительно сказала я и, вспомнив о полученном Ермаковой из Челябинска письме, достала его из сумки, протянула генералу и рассказала все, что знала. — Может быть, это как-то пригодится.

— Спасибо, мы посмотрим, как это можно использовать. Приступайте к работе. Если нужны будут деньги, любая потребуемая сумма будет вам выделена, — закончил он, вставая.

— Я могу сообщить Ковалевой, что к Анне вернулся голос? Она очень переживает за нее, — спросила я.

— Полагаю, если Ермакова знает, как за нее волнуется эта женщина, то уже сама ей позвонила.

«Интересно, она что же, решила, что я о ней не беспокоюсь?» — возмущенно подумала я и, достав свой смартфон, включила его, чтобы посмотреть, нет ли пропущенных звонков. А смартфон-то не работал! Должно быть, у меня был настолько растерянный вид, что генерал соизволил объяснить:

— Здесь никакая техника не работает. Неужели вы думаете, что я был бы так откровенен, если бы существовала хотя бы малейшая опасность того, что нас могут прослушивать?

— Это специально оборудованная комната? — в общем-то, не очень надеясь на ответ, все же спросила я.

— Нет, это специально созданная аппаратура, — направляясь к двери, сказал он. — Все вопросы решайте с Григорием Владимировичем — он с вами на связи круглосуточно. Если потребуется какая-то информация, он ее вам предоставит. Желаю вам только успеха.

Он вышел в сопровождении «очкарика», который за все это время не произнес ни слова, и мы остались вдвоем с Кроном.

— Прости меня, Ника, — виновато сказал он. — Я просто очень испугался.

Услышав такое от человека, которого не раз видела в деле, который не боялся ни бога, ни черта, я могла только изумленно вытаращиться на него.

— Что смотришь? — грустно усмехнулся он. — Да, я испугался. Как оказалось, гражданская жизнь таит в себе ничуть не меньше опасностей, чем служба. От пули или ножа спастись можно, а вот в подковерных играх я никогда силен не был. Я в должности заместителя всего два месяца, а…

— А на это место прочили кого-то другого, и теперь его сторонники тебе пакостят, — продолжила я.

— Вот именно! А что я буду делать, если меня вышибут? Охранником в магазин идти и угол где-нибудь на окраине снимать? У меня же ни кола ни двора! Только эта работа, благодаря которой я могу довольно прилично жить, но большую часть зарплаты я откладываю, чтобы в ипотеку собственное жилье купить.

— За вычетом алиментов, — напомнила я.

— А их нет! — развел руками он. — Моя бывшая благоверная решила, что я абсолютно бесперспективен в качестве отца и кормильца. Она и ее новый муж подставили меня так, что у меня не было другого выхода, как только пойти на их условия: дать согласие на усыновление им моих детей — своих иметь он не может. Так что я теперь не только разведенный, но и бездетный.

— Но ты с ними хоть общаешься или тебе даже этого не разрешили? — сочувственно спросила я.

— Пробовал, но они сами не хотят. Видимо, в мать пошли, если им деньги и подарки оказались дороже родного отца. И давай закроем эту тему, — поморщившись, предложил он.

— Как скажешь, — пожала плечами я. — Только знай, что, если тебе станет совсем погано, в Тарасове тебе всегда будут рады. Это мой город, я там многих знаю и многое могу, так что без жилья и работы не останешься.

— Спасибо, конечно, но надеюсь, что до этого не дойдет. Вернемся к делу. Какие у тебя планы?

— Позавтракаю и поеду с уборщицей Марией разговаривать. А с охранниками… Тут с Ковалевой посоветоваться надо, чтобы знать, кто есть кто.

— Ты так веришь этой Ковалевой?

— Крон, она за Анну хоть господу богу в бороду вцепится! И пошли уже, а то я зверски есть хочу.

— Подожди, на, забирай обратно. — Он протянул мне все тот же конверт с деньгами, удостоверение и кейс с аппаратурой. — Оружие, будем надеяться, тебе не пригодится.

— Да, действительно! Я страшна сама по себе! — усмехнулась я. — Уж если меня Игорь испугался, то что же говорить об остальных? Он что, действительно так хорош? И кто он, кстати?

— Лучше меня, — исчерпывающе ответил Крон, которого лично мне никогда не удавалось победить, и я от удивления присвистнула. — А вообще он телохранитель шефа и его доверенное лицо. Где его готовили и кем он был раньше, я не знаю, но никому не посоветовал бы с ним связываться.

Я убрала что в карман, что в сумку, и мы наконец вышли из номера. Уже на лестнице Крон с усмешкой заметил:

— А ты, оказывается, генеральская дочка!

— Я не дочка! Я сын! — с горечью поправила я Крона и в ответ на его удивленный взгляд объяснила: — Охотников хотел сына, наследника, продолжателя и все такое. И имя ему заранее выбрал — Евгений. А родилась, к его разочарованию, я, только имя он менять не стал. А у мамы роды были очень тяжелые, и врачи сказали, что больше детей у нее не будет. Вот он и стал воспитывать меня по своему образу и подобию. А мама чувствовала свою вину перед ним и не решалась перечить, хотя очень за меня переживала. Потом «Ворошиловка», служба. А мама за меня боялась, каждый день, каждую минуту, каждую секунду! Конечно, это не могло пройти для нее бесследно, потому она так рано и ушла. А Охотников утешился! Очень быстро утешился! — с ненавистью процедила я сквозь зубы. — И я ему этого никогда не прощу! Как и мамину исковерканную жизнь! И мою изломанную судьбу! Вот тебе и весь ответ на вопрос, почему он мне теперь однофамилец!

— Да, Ника! В каждой семье свои скелеты, — вздохнул Крон и вернулся к делу: — Ладно! Разбегаемся! И помни, Ника, любую новую информацию, какой бы незначительной она тебе ни показалась, немедленно передавай мне. И убедительно тебя прошу, постарайся не наломать дров. Хотя бы ради меня.

Сев в машину, я первым делом достала смартфон, на котором были видны пропущенные звонки от Ермаковой, но позвонила я тете Миле.

— Ты хочешь моей смерти! — трагическим голосом, в котором слышались слезы, с ходу заявила она, именно заявила, а не спросила.

Следующие пятнадцать минут я клялась всеми святыми, что люблю ее безмерно, что ее жизнь и здоровье для меня превыше всего, а заодно просила прощения за все сразу: прошлое, настоящее и авансом за будущее. Успокоив тетю, я позвонила Ермаковой. Конечно, она была счастлива, что голос к ней вернулся, но звучал он очень тревожно:

— Женя, я чувствую себя неплохо, но меня почему-то не хотят выписывать, наверное, боятся рецидива. У меня такое впечатление, что врачи мне что-то недоговаривают.

— Анна, им виднее, не надо с ними спорить, — попросила я.

— Да я и не спорю, только эта неопределенность очень сильно действует на нервы. Объясните мне, пожалуйста, что произошло. Сашенька сказала только, что «Маскарад» ставить не будут, а в спектаклях меня, как обычно, заменит Сизова.

— Это потому, что Воронцов и Лукьянова в театре больше не работают, — ответила я. — Так что выздоравливайте спокойно, больше никто вам нервы трепать не будет.

— Вы держите меня, пожалуйста, в курсе всего, а то Сашенька бережет меня и всего не рассказывает. А мне жизненно важно знать, как дела в театре.

Распрощавшись с Ермаковой, я поехала к ней домой и, когда Ковалева открыла мне дверь, невольно застыла.

— Александра Федоровна! Вы что, ремонт затеяли? — обалдело спросила я.

— Генеральную уборку! Анечка через компьютер с Ольгой поговорить не могла, вот и написала ей письмо, что с голосом у нее беда и она в больнице лежит. Ольга-то ее знает и поняла, что всей правды она не написала. Вот она со мной и связалась.

— Это та подруга, что в Канаде? — спросила я и Ковалева кивнула. — Вы с ней знакомы?

— Сегодня первый раз в жизни по телефону разговаривала.

— Как же она вас нашла? — удивилась я.

— Ольга-то? — усмехнулась Александра Федоровна. — Да она даже связанная, лежа на боку, дырку до центра Земли провертит! Наверное, через охранников в театре мой номер узнала.

— И когда ее ждать? А то мне ведь нужно будет вещи собрать, чтобы в гостиницу переехать.

— Не знаю, она сказала, что вылетят тут же, как только Алексей визу получит. Я думаю, для него это трудности не составит. Так что ты, как я приберусь, ходи по стеночке и веди себя аккуратно, чтобы чистота до гостей сохранилась.

— Алексей — это муж Ольги? — уточнила я.

— Сват, — ответила она и, увидев, что я не поняла, объяснила: — Ольгина дочь за его сына замуж полгода назад вышла, только Анечка на свадьбу полететь не смогла. Вообще-то Анечка его давно знает — не сразу же Юлька под венец пошла, у них там это быстро не делается, но близко сошлись они только в апреле. Любит он Анечку! Очень любит! И давно! Да разве же можно ее не любить?

— А он-то ей нравится?

— Еще как! Она молчит, но я-то ее знаю! Только у нее же один театр в голове и есть! Да еще ее зрители!

— А что он собой представляет?

— Из русских он, в Канаде, говорят, много наших. Предок его в России то ли художником, то ли архитектором был, а после революции уехал. На новой родине строительный бизнес создал, он у них теперь из поколения в поколение передается. Хорошо поднялись. Дом у Алексея в самом престижном районе Торонто, что-то вроде… — Она попыталась вспомнить, но не получилось, и она махнула рукой. — В общем, Бритва какая-то.

— Бридал Пат, — сказала я. — Там только очень богатые и известные люди живут.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Ковалева.

— В книжке какой-то читала, — бестрепетно соврала я, потому что в Торонто мне бывать приходилось.

— А-а-а! — понимающе протянула она. — А еще у него загородный дом на озерах, свои самолет и яхта. Про все остальное я вообще молчу. Очень богатый человек! Мультимиллионер, если не миллиардер, и уже два года как вдовец.

— Так он же старый, наверное.

— С чего это ты взяла? — удивилась Александра Федоровна. — Ему немного за пятьдесят, а на вид так и вовсе лет сорок пять. Они там все спортивные, не пьют, не курят, питаются исключительно «органикой», как они ее называют, и ведут здоровый образ жизни. Да он молодому сто очков форы даст и обгонит! Я так думаю, что он, как узнал о том, что она заболела, решил ее отсюда забрать и к себе увезти, где врачи лучше. Потому и едет. Да я его тебе сейчас покажу! Пошли!

В день приезда Анна показывала мне квартиру, но я не особо всматривалась в детали, а уж расхаживать по комнатам в ее отсутствие мне и в голову не могло прийти. Сейчас же я прошла за Александрой Федоровной в спальню Ермаковой и увидела там на тумбочке большую фотографию, а Ковалева, взяв ее в руки, ткнула пальцем в стоявшего рядом с Анной высокого, симпатичного, представительного мужчину и сказала:

— Вот! Это Алексей! Ты ему пятьдесят лет дашь? — Я помотала головой. — То-то же!

Она поставила фотографию на место и пошла из комнаты, а я — за ней и на ходу спросила:

— Где мои оладушки?

— В кастрюльке на плите. Ты их в микроволновке разогрей, да и чай себе сама сделай, а то мне некогда, — ответила Ковалева и забыла о моем существовании.

«Лучше бы я позавтракала в гостинице, — подумала я. — Все-таки разогретые оладушки совсем не те, что с пылу с жару. Ладно! Не буду привередничать, позавтракаю чем есть, а с обедом и ужином что-нибудь придумаю. Главное, чтобы Александра Федоровна не свалилась, а то подобные нагрузки в ее возрасте совсем не на пользу. Разгромить-то она все разгромила, только вот как бы собирать все в одну кучку не пришлось уже мне. Ладно, авось обойдется. Зато теперь понятно, кто клиент «Гардиана», — они же за редким исключением работают только с иностранцами. Видимо, Анна пожаловалась Ольге на Тихонова, вот Алексей и решил позаботиться о любимой женщине. А что? Для него это не деньги».

Поев и вымыв посуду (на Ковалеву надежды уже не было), я прошла в свою комнату и оттуда позвонила уборщице Марии. И она оказалась первым человеком, который усомнился в моей «легенде».

— Что-то не слышала я, что у Анны Николаевны родственники есть.

Пришлось идти к Ковалевой, отрывать ее от дела и просить подтвердить мою личность.

— Да сестра Женя Анне! Сестра! — раздраженно говорила в смартфон Александра Федоровна. — Не родная, но ближе родной! Вот о чем она тебя спросит, ты ей все расскажи! Сама же знаешь, заболела Анечка наша, а мы ей помочь хотим.

Получив клятвенные заверения уборщицы, что она ради Анны Николаевны на все готова, я выяснила, где она находится, и пообещала срочно приехать. Мария работала нянечкой в комбинате ясли-сад на юго-западе Москвы, и я, посмотрев в Интернете, что столица стоит как вкопанная, решила добираться на метро. К счастью, дорога много времени не заняла, и вот я уже сидела во дворе детсада напротив еще довольно молодой, но насмерть замотанной жизнью женщины, родом явно из деревни.

— Эта работа чем хороша, — начала она, — и все три дочки на глазах, и сама сыта, и домой кое-что из несъеденного прихватить можно.

— Мария, давайте ближе к делу, — попросила я. — Скажите, когда вы утром в среду убирались, вы случайно не уходили, оставив дверь открытой?

— Да вы что! — всплеснула руками она. — Да разве ж я такое когда себе позволю? А то я не знаю, как Анне Николаевне в театре все завидуют! Так и норовят какую-нибудь гадость сделать! Я ключ беру, дверь открываю, захожу с ведром и тряпками и, пока все не уберу, нос оттуда не высовываю! Закончила, вышла, дверь заперла, а потом уже и воду в ведре поменяла и дальше пошла.

— А ключ вы у кого брали и кому вернули?

— Брала у Степаныча, а вернула уже Пантелеичу, они в восемь утра меняются.

— Мария, вы про гадости сказали, а в чем они заключались? — допытывалась я.

— Уж не знаю я, как они в комнату Анны Николаевны пробирались, но подклад ей два раза делали, — прошептала она.

— Чего? — Я непонимающе уставилась на нее.

— Подклад, — повторила она и объяснила: — Это вроде порчи или сглаза.

— Что за чушь? — оторопела я.

— Вот вы городские, в это не верите, а зря! — укоризненно сказала она. — Работает это! Точно знаю! Землицу кладбищенскую заговоренную подбрасывают. Перо от черной курицы. Еще…

— Вы мне, что, передачи ТВ-3 пересказываете? — возмутилась я, но она только сурово поджала губы. — Хорошо! Что моей сестре подбрасывали?

— Порошок белый. Думаю, это заговоренная соль была.

Когда я это услышала, у меня внутри все оборвалось, и я, с трудом взяв себя в руки, попросила:

— Поподробнее, пожалуйста.

— В первый раз это было еще до отъезда Анны Николаевны в Канаду, — начала она. — Недели за две. Пришла я утром убираться, подошла к подоконнику, чтобы пыль с него стереть, и тут у меня под ногой вдруг что-то как захрустит. Было уже светло, свет я не включала, а тут зажгла, чтобы рассмотреть, что это на полу насыпано. А это порошок. Я поначалу подумала, что это сахар, ну и убрала его. А потом уже сообразила, что у Анны Николаевны в комнате его никогда не было.

— Где это точно было? — нетерпеливо спросила я.

— Так рядом с тумбочкой, на которой стоят электрический чайник и все остальное. Прямо возле бутыли с питьевой водой.

«Значит, кто-то, в темноте, не зажигая электричество, пользуясь только падавшим из окна светом, насыпал что-то в бутыль и нечаянно просыпал на пол, но не заметил этого», — поняла я и спросила:

— Что дальше?

— Я Анне Николаевне оставила записку о том, что на полу нашла, — мы с ней вообще записками общаемся. Написала, чтобы она осторожной была, только она мне ничего не ответила. Потом она в Канаду улетела, а я, как к матери в деревню поехала, так к бабке одной заглянула, она у нас по заговорам большая мастерица. Она мне дала траву заговоренную в тряпочке, и я, как вернулась, так тут же ее в занавеску в гримерке Анны Николаевны и зашила. С тех пор эта трава Анну Николаевну оберегает.

Я чуть не выла и крепилась из последних сил.

— Что было во второй раз? И когда? — почти прорычала я.

— Так уже после ее приезда. И уже не на полу, а прямо на тумбочке я опять белый порошок нашла. Тут уж я все собрала в кулечек и с собой унесла. И опять я Анне Николаевне записку оставила, что, мол, будьте спокойны, подклад я забрала, а как к матери в деревню поеду, так к бабке загляну, и та все беды, что вам какая-то гадина пожелала, к ней же и вернет! И опять мне Анна Николаевна ничего не ответила. А вот когда это было — точно не скажу.

«Видимо, насыпали уже в банку с кофе или сахарозаменителем, рука у человека дрогнула, и немного просыпалось».

— Где этот кулечек? — спросила я.

— Да уж не дома у меня и не здесь, — выразительно произнесла она. — Кто ж такую вещь при себе держит? Лежит он у меня в надежном месте.

— Он мне нужен, причем немедленно! И упаси вас господи хоть кому-нибудь сказать, что вы мне его отдали! — не скрывая угрозы, заявила я. — Чтоб ни одна живая душа об этом не знала! — Мария только испуганно кивала в ответ. — Я той сволочи, которая Анне пакостит, сама такой отворот сделаю, что мало ей не покажется. — У меня от ярости даже голос сорвался. — Поехали за ним!

— Так, на работе же я, — опешила она. — Кто ж меня отпустит? Хотя если на машине туда-обратно… Это, в общем-то, недалеко.

— Черт! — простонала я. — А я как раз сегодня машину оставила и на метро к вам приехала. Ладно! На такси съездим. Так, когда это было и в первый, и во второй раз? Поймите! Это очень важно для Анны Николаевны! Или вы не желаете добра моей сестре после всего, что она для вас сделала? — сурово спросила я.

— Ой ты господи! — почти простонала она. — Я за календарем пойду!

— У меня есть, — остановила я ее и протянула свой открытый на нужной странице органайзер.

Она его взяла и принялась, сверяясь с ним, что-то бормотать себе под нос, иногда загибая пальцы. А я думала: «Ерунда получается! Спецсредство действует очень быстро, значит, это не оно. Тем более что порошок был белый, а генерал говорил, что кристаллы прозрачные. Тогда что же? Какой-нибудь яд, который добавили в бутыль с водой? Опять ерунда! Его подсыпали Анне за две недели до отъезда, и этой водой пользовалась не только она, но и Ковалева. И обе живы и здоровы. Почему яд на них не подействовал? Или он очень сильно замедленного действия? Хорошо! Предположим, это был не яд, а что-то другое, и мы теперь уже не узнаем, что именно. Слава богу, что во второй раз Мария его собрала в кулек и можно будет выяснить его природу. Но, с другой стороны, если это был яд, то почему он и в этот раз не подействовал ни на кого из нас — я ведь тоже пила кофе с сахарозаменителем. А может, это был совсем и не яд? Минутку! — сказала я самой себе. — Но в кофе и сахарозаменителе нашли спецсредство, а не яд. Что же получается? Кто-то заменил отравленные банки на новые, а потом уже кто-то другой подсыпал в них спецсредство? И потом, Анну же всесторонне обследовали в клинике и уж наличие яда в ее организме точно определили бы. Господи! Эдак я скоро сама до подкладов договорюсь! — Я перевела дух и постановила: — Женя! Ты телохранитель, а не сыщик! Не занимайся работой, в которой разбираешься на любительском уровне. Пусть этим занимаются специалисты. Если я права и клиент «Гардиана» — Алексей, то он уже предупредил их о своем приезде, и они теперь носятся как посоленные, а то он им за границей такую рекламу выдаст, что они без работы останутся».

Поняв, что Мария будет сидеть и вспоминать до бесконечности, я решила вмешаться:

— А вы, случайно, не говорили об этом порошке охраннику, когда ключи ему отдавали?

— Еще чего? Вы же, городские, в это не верите, смеетесь над нами. А кому же охота, чтобы над ним смеялись?

— А может быть, вы помните, кому именно ключ отдавали? Во второй раз — это же было совсем недавно. Не каждый же день вы в гримерке моей сестры подклады находите, — допытывалась я.

Она задумалась, а потом воскликнула:

— Так Степанычу и отдала! Мы еще с ним парой слов перекинулись — я ему из деревни семена помидоров привозила, вот и спросила, какая у него рассада из них выросла.

— А брали вы ключ у… — продолжила я.

— Тогда у Фролова, — уверенно заявила она. — У них график дежурств уже много лет один и тот же: Степаныч, Пантелеич, Иваныч и Фролов. Редко когда они меняются, если только что-то серьезное. Или кто-то из них в отпуск ушел.

— Но сейчас они все на месте? — уточнила я, и она кивнула. — Вы расскажите мне хотя бы вкратце, что они собой представляют.

— Степаныч — человек серьезный, говорит, что на службе себе все нервы истрепал и теперь его дело — сторона. Так что он ни во что не встревает. Пантелеич — мужик справедливый! Никому не спустит!

— Мне говорили, что он несколько раз Анну защищал, — заметила я.

— Да будь у него здоровье покрепче, он бы не только словами, а и кулаком кое-кого вразумил. Он Анну Николаевну очень уважает! — подтвердила она. — Иваныч все время плачется, что у него денег нет, поэтому, как кто в отпуске или на больничном, он за него работает. Да и работа-то у охранников, честно говоря, не бей лежачего. А Фролов… Не нравится он мне — уж больно у него глаза липкие. Даже на меня смотрит так, словно сожрать хочет. Ой! — неожиданно воскликнула она. — Вспомнила! Как о Фролове заговорили, так и вспомнила! Я же в первый раз ключ у него брала! А возвращала обратно, значит, снова Степанычу!

— Ясно! — кивнула ей я, потому что мне действительно все стало до конца понятно, но был один момент, который требовал уточнения, и я спросила: — А вы не в курсе, где служил Пантелеич, когда в полиции работал?

— Так там же, в центре. Он и живет неподалеку, потому в театр и устроился, как в отставку вышел, — ответила она.

— Вы идите, отпрашивайтесь, а я пока такси вызову, — попросила я, и она ушла.

Вызвать машину было делом одной минуты, а все остальное время я думала о том, что пасьянс, кажется, сложился. Пантелеич служил в центре города, где и театр, и дом Воронцова. Раз капитаном ушел в отставку, то работал «на земле», и должников в своем районе у него должно быть видимо-невидимо. О том, что я укротила Воронцова, он, видимо, узнать не успел, и поэтому, когда Анна в невменяемом состоянии попыталась выбежать из театра, его терпение лопнуло. Он сказал, что у него плохо с сердцем, ему на замену пришел Иваныч, а он сам обратился за помощью к своим должникам. И те постарались от души! Только доказать никто ничего не сможет. Что же касается порошка, то он появлялся в гримерке Анны в ночи дежурств Фролова. Если бы он сам его подсыпал, то не стал бы делать это в темноте, а включил свет. А что? Он в своем праве, сказал бы, в случае чего, что запах подозрительный оттуда почувствовал, взял ключ и зашел проверить. Да и увидел бы он, что просыпал порошок, и убрал его. Значит, не он. Кобель он, видимо, еще тот, поэтому нельзя исключать, что ночью, когда в театре никого нет, к нему шмыгает какая-то бабенка. Но кто? И чем ей так насолила Анна?

Мария вернулась уже переодевшаяся, а там и такси подошло. Обернулись мы быстро, потому что она жила относительно недалеко от работы, а кулек, надежно упакованный в полиэтиленовый пакет, был спрятан под крышей стоявшего во дворе ее дома заброшенного гаража. Хотела я ей сказать, что вездесущие мальчишки вполне могли на него наткнуться и из любопытства попробовать то, что в нем, но промолчала. Обошлось — и ладно! Когда мы снова подъехали к детскому саду, я спросила:

— Мария, вы, случайно, не знаете номер телефона Пантелеича — мне с ним очень надо поговорить? И, кстати, как его полностью зовут? Не обращаться же мне к нему «Пантелеич»?

— Номера нет, но я могу на вахте узнать. А зовут его Иван Константинович Пантелеев. Только Константиныч длинно и выговорить трудно, вот его и зовут Пантелеичем, — объяснила она, и через пару минут номер телефона охранника уже был в моем смартфоне.

Мария вышла, а таксист вопрошающе посмотрел на меня: мы, мол, еще куда-то едем или вы расплачиваетесь? Кивнув ему в знак того, что все поняла, я для начала позвонила Крону:

— Привет! Ты помнишь два пакета, что я для тебя передавала? С маленьким все в порядке, а вот в большой я забыла кое-что положить. Я сейчас на юго-западе, куда мне подъехать?

— Понял! Доезжай до «Фрунзенской» и поднимайся наверх, я буду тебя ждать на улице возле машины. Ты ее запомнила?

— Поставь ей на крышу большую черную калошу, чтобы я не ошиблась, — обиженно буркнула я.

Калошу он, естественно, не поставил, зато сам маячил возле машины — и явно не потому, что был низкого мнения о моих профессиональных способностях, а от нетерпения. Мы сели в автомобиль, заехали в ближайший двор, чтобы никому не мешать, и я рассказала ему все, что узнала. О своих догадках относительно участия Пантелеича в судьбе Воронцова я, естественно, промолчала — не мое это дело. Крон внимательно выслушал меня, а потом попросил:

— Давай сюда порошок — я его немедленно экспертам отвезу, и они экспресс-анализ сделают. А у тебя какие планы?

— Сейчас созвонюсь с Пантелеичем и попробую с ним поговорить — надеюсь, что сестре Ермаковой он не откажет в помощи.

— Звони и выясняй, где он живет. Если по дороге, я тебя подброшу.

— Не надо, Крон, на метро я быстрее доберусь, — отказалась я.

Как я и ожидала, Пантелеич сразу согласился со мной побеседовать, и мы договорились встретиться на детской площадке во дворе его дома. На метро я действительно добралась очень быстро и оказалась на месте раньше него. Ждать, правда, долго не пришлось. Из одного из подъездов выбежали двое мальчишек и сразу бросились к горке, а за ними степенно вышел немолодой мужчина с газетой в руках. Оглядев двор и увидев меня, он направился к скамейке, где я сидела. При ближайшем рассмотрении это оказалась газета бесплатных объявлений, и я, чтобы как-то начать разговор, спросила, вставая ему навстречу:

— Здравствуйте, Иван Константинович. Если вы работу новую ищете, то не надо. Не придется вам из театра уходить.

— Надо понимать, что Женя — это ты? — спросил он, оглядывая меня с головы до ног профессиональным ментовским взглядом. — Сестра, говоришь, ты Анне? Не похожи что-то.

— Так мы же не родные, а троюродные, — объяснила я.

— Ну-ну, — буркнул он, опускаясь на скамейку. — Да ты садись! А почему, интересно, мне не придется из театра уходить?

— Потому что Воронцов и Лукьянова там больше не работают.

— Неужели Борька их выгнал? — усмехнулся он.

— Нет! — покачала головой я. — Воронцова какие-то отморозки избили настолько жестоко, что он еще очень не скоро поправится, если вообще жив останется. Но даже в самом лучшем случае звезда его творчества закатилась навсегда, потому что на связи жены он больше рассчитывать не сможет.

— Большая утрата для искусства, — хмыкнул Пантелеич. — А Лукьянова что же?

— Она мертва, — ответила я. — А уж что это было — убийство или несчастный случай, — пусть полиция разбирается. Но у этой дряни теперь уже не спросишь, чем она отравила мою сестру.

— Чего-чего? — насторожился он. — Анну отравили?

— Да! И именно поэтому она голос потеряла! Но это только между нами, — предупредила я его, и он понимающе кивнул. — Аня подозревала в этом Воронцова с Лукьяновой.

— Воронцов — гнида, он бы на такое никогда не решился, — уверенно заявил Пантелеич. — Самое большее, что он может, — это гадости говорить да козни строить. А вот сука Дашка была способна на все! И вот кому я точно не пожелаю царствия небесного, так это ей. Но если ее убили, то Верка тут точно ни при чем — она и мухи не обидит!

— Да я сама в этом уверена, потому что Лукьянова уже давно жила по другому адресу. Там-то и умерла.

— Опа! Разбогатела? Или это Воронцов наследство получил? — язвительно поинтересовался Пантелеич.

— Подрабатывала, — выразительно произнесла я.

— И я даже знаю как! Цены бы ей в борделе не было! Нарасхват бы шла! — усмехнулся он.

— Скажите, Иван Константинович, в тот день, когда Анну отравили, вы видели, как Лукьянова утром в театр пришла?

— Конечно, видел. Прошествовала мимо меня, как королева какая-нибудь, даже взглядом не удостоила. И кончай ты меня звать по имени-отчеству, зови, как все, Пантелеичем. А почему ты спрашиваешь?

— Да была у меня мысль, что она могла остаться на ночь в театре, взять потихоньку ключ, когда охранника на месте не было, и продукты в гримерке сестры отравить, а потом вернуть ключ на место и спрятаться до утра. Но раз она утром пришла, то это не она. А Воронцов, как я точно выяснила, ночевал дома.

— А в другое время она этого сделать не могла? — поинтересовался он.

— В том-то и дело, что нет! Отраву подмешали той ночью, и это совершенно точно. И так же точно то, что это сделал кто-то из театральных. Дело в том, что преступник хотел после того, как Анна в среду из театра уехала, забрать отравленные продукты. Он даже ключ на вахте умудрился взять, но по какой-то причине не сумел им воспользоваться, поэтому все осталось на месте. Это уже я все забрала и отдала в частную химлабораторию, а там сказали, что это какой-то мудреный яд.

Пантелеич как-то заерзал, похмыкал, откашлялся, а потом под моим недоуменным взглядом признался:

— Вообще-то это я ключ забрал.

— Зачем? — опешила я.

— Я просто рассудил так, что после несчастья с Анной нечего ему без присмотра болтаться. Она явно не скоро в театре появится, а понадобится ей что-нибудь, так со своим ключом придет и возьмет. А раз она там не будет появляться, то и убирать там нечего! А мне спокойнее — там же ее вещи остались. И, как видишь, правильно сделал. Да я его всегда забирал, когда Анна надолго уезжала. Или никогда не приходилось слышать, как толченое стекло в грим подмешивают?

— Как же его не хватились? — удивилась я.

— Так я вместо него вешал ключ от старого замка на сарае, похожи они очень. А Машку предупреждал, чтобы она там не убиралась. Это она уже к приезду Анны там чистоту наводила. А в этот раз голова не тем занята была, вот и забыл повесить.

— Какое счастье, что вы его забрали! — с огромным облегчением выдохнула я. — А про толченое стекло вы всерьез сказали?

— Женя! Вот ты в театре была, а получается, что ничего не видела, — укоризненно произнес он. — Да в самом низкопробном борделе нравы поскромнее будут!

— В общем-то, да, обстановка там напряженная. А у Анны враги в театре есть, кроме Воронцова и Лукьяновой?

— Все женщины-артистки. Только Верка одна на Анну как на божество смотрит, — исчерпывающе ответил Пантелеич. — А так из бабского сортира пар клубами валит — все кипятком писают! От зависти зубы до корней стерли, они у них теперь как у старых кобыл. А уж когда Анна из Канады помолодевшая и похорошевшая вернулась, чуть в голос не выли. Каких только гадостей у нее за спиной не говорили!

— А мужчины? Может быть, кто-то из них ради своей женщины мог на преступление пойти?

Пантелеич задумался, а потом пожал плечами и сказал:

— Вряд ли. Мужик бы по-другому поступил, да и отрава — способ чисто бабский. Ты уж поверь бывалому менту.

— Вы знаете, тут есть еще одна странность. Я разговаривала с уборщицей Марией, так она сказала, что два раза находила в гримерке Анны рассыпанным какой-то порошок. На вид что-то вроде сахара или соли. Но сестра совсем не употребляет сахар, да и соли у нее там быть не может. Первый раз это было недели за две до ее отъезда в Канаду, а второй раз — несколько дней назад. Причем, что характерно, оба раза наутро после дежурства Фролова.

— Убью, с-с-с!.. — взревел он, вскочив на ноги, но тут же осекся, посмотрев на мальчишек. — Внуки, — буркнул он и сел обратно, а потом, переведя дух, сказал: — Дело в том, что Фролов с одной актрисой шуры-муры крутит. Зойкой Сизовой. Она баба разведенная, в самом соку, ей мужик для здоровья нужен, а дома у нее сын очень проблемный, туда никого не приведешь. А Фролов — жеребец стоялый, ему только дай, да и лестно ему, что он актрису трахает. Встречаются они в театре, в дни его дежурств. После спектакля все разойдутся, а она задержится, вот они и резвятся. Или она специально приезжает в театр, когда там никого нет.

— И давно это у них? — поинтересовалась я.

— Началось после того, как Воронцов с Лукьяновой в театре появились, — ответил он и выразительно посмотрел на меня. — Намек поняла? — Я кивнула. — У нас ведь как положено? Дверь за последним сотрудником закрыл и обязан сделать обход всего здания, а потом можешь дрыхнуть до утра. Вот пока он ходил и все проверял, она могла взять ключ и делать все что угодно. Когда Анна на съемках и так далее, Зойка все ее роли играет. Вот и решила она реванш взять.

— В каком смысле? — не поняла я.

— В театре есть один старик, механик сцены, так он рассказывал, что в свое время Борька никак не мог выбрать, кого ведущей актрисой сделать: Анну или Зойку. Зойка уж и в постель к нему ныряла, и из кожи вон лезла, а Анна тогда «Нику» получила. И вопрос сам собой решился. Анна примой театра стала, а Зойка таблеток наглоталась, еле-еле откачали. Вот Зойка зло и затаила! Наверное, когда Воронцов с Лукьяновой в театре появились и начали Анну задирать, она и подумала, что все на них спишут. Тогда с Фроловым и стакнулась с дальним прицелом. Знать бы еще, что это за порошок, — задумчиво сказал Пантелеич.

— Не знаю! — развела руками я. — Но и так ясно, что какая-нибудь гадость.

— Но Анна-то ничем не болела. Ходила не сказать чтобы веселая, но здоровая, — недоумевал он. — Два раза ей какую-то дрянь подсунули — и ничего, но там хоть ясно кто — Зойка. А на третий раз уже совсем непонятно, кто и что ей подсыпал, и она отравилась. Нет, Женька! В полицию надо обращаться! Я могу по старым связям пройтись и толкового следака из МУРа найти, потому что районные это дело не потянут.

— Да я бы с радостью, но Анна запретила! — раздраженно сказала я. — Она вокруг себя никакого шума и скандала не хочет. Сами небось знаете, что она от журналистов как черт от ладана шарахается. А тут они ведь набегут всем скопом. И ее дорогие коллеги им такого наговорят, что не приведи господи. Да эти писаки и в больницу к ней пролезут, чтобы в халате или под капельницей сфотографировать, а потом куда-нибудь на обложку тиснуть. Нет! Если Анна так решила, пусть так и будет.

— Но нельзя же это так оставлять! — возмутился Пантелеич. — Надо же что-то делать!

— Давайте сначала все до конца выясним, потом хорошо обдумаем, тогда и решим, — предложила я. — А то у нас, кроме домыслов, ничего нет.

— Согласен! — кивнул он. — Ни вещдоков, ни улик нет. Ладно! Давай подождем. Только ты меня в курсе держи, а то, не дай бог, влипнешь во что-нибудь, ну и кто тебя тогда вытаскивать будет?

Я оставила Пантелеичу свой номер, тепло попрощалась с ним и вышла на улицу. Я собиралась позвонить Крону и сказать, что у меня появилась новая информация, но тут услышала детский голос:

— Тетенька! Вас дедушка зовет!

Я узнала старшего из внуков Пантелеича и поспешила за ним. Тот сидел на скамейке очень расстроенный и при виде меня удрученно покачал головой.

— Я вот тут кое-что вспомнил. — Он горестно вздохнул. — Короче, это могла быть Лукьянова, — сказал он, и я от неожиданности обрушилась на скамью рядом с ним. — Я когда в среду в театр пришел, уборщицы, как обычно, уже работали. А они же постоянно мимо входной двери шмыгают, вот мы со Степанычем и решили пойти покурить.

— А вы курите? — удивилась я.

— Да! Но только когда жена не видит — мне же нельзя, — объяснил он.

— И что? У вас же на улице курят, — напомнила я.

— В том-то и дело, что дождик моросил, вот и не захотели мы мокнуть, поэтому в туалете курили.

— А Лукьянова, если она пряталась в театре, могла в это время потихоньку выскользнуть, а через некоторое время зайти с новой рожей, как будто ее там и не было, — закончила его мысль я, и он сокрушенно кивнул.

— Я тут Степанычу попытался дозвониться, чтобы узнать, видел ли он, как Лукьянова из театра выходила, а он вне зоны. А теперь он в Москве только в субботу утром появится, когда ему на дежурство заступать.

— Да-да, мне говорили, что у него на даче плохой прием, — вспомнила я. — Ничего не поделаешь, подождем. Тем более что у Лукьяновой мы теперь уже все равно ничего не узнаем. Ладно! Пойду я.

В этот раз мне никто не помешал позвонить Крону и сказать, что я с новостями. Как оказалось, у него их тоже много накопилось, и мы стали думать, где встретиться.

— Давай где-нибудь основательно пообедаем, — предложила я. — Я за целый день ничего, кроме кофе и оладушек, не съела.

— Счастливая! У меня и оладушек не было! — хмыкнул он. — Только не пообедаем, а поужинаем — ты на часы посмотри!

— Мне все равно, как это будет называться, я жрать хочу! — огрызнулась я. — Дома, в смысле, у Ермаковой, мне ничего не светит — там Александра Федоровна генеральную уборку затеяла. Кстати, надо ей позвонить и узнать, как она, а то, не дай бог, приключится с ней что-нибудь, так меня же Анна с башмаками съест, она ведь Ковалеву, как родную мать, любит.

— Предлагаю поехать ко мне, потому что нормально поговорить нам с тобой больше негде. А по дороге заедем в супермаркет и купим уже готовые бифштексы, которые нужно только пожарить, ну и еще что-нибудь.

— Мя-я-ясо! — кошачьим голосом тихонько взвыла я. — Я на все согласная.

Мы договорились встретиться возле большого круглосуточного магазина, и я позвонила Ковалевой, чтобы поинтересоваться ее самочувствием — все-таки не девочка она уже, чтобы такие трудовые подвиги совершать.

— Александра Федоровна, вы уж особо не усердствуйте — не разогнетесь же завтра, — мягко попросила я.

— А ты думаешь, тяжеленные костюмы таскать легче? — усмехнулась она. — Ты уж чего-нибудь в городе перехвати или готовое купи, а то я ничего не делала.

— Поняла, я поем, а потом приеду и буду вам помогать.

— Не надо! Я тут сама потихоньку со всем разберусь. Не обижайся, но ты только под ногами путаться будешь.

— Может, мне и ночевать не приезжать? — все-таки обиделась я.

— Завела, что ль, уже кого-нибудь, шустрая ты наша? — рассмеялась она. — Оно и понятно — дело-то молодое!

— Александра Федоровна! Вот приеду и специально буду мешать. Только поем сначала, чтобы силы были.

В магазине мы затарились всем, на что падал взгляд, — голодные были оба как звери. При-ехав к Крону, я, пока он переодевался в ванной, обошла квартиру и вздохнула: все было очень прилично, чисто и безлико. В казарме, ей-богу, бывает уютнее. Когда мы перебрались на кухню, он, повелительно показав мне на кухонный уголок, приказал:

— Место!

— Я тебе помогать буду, чтобы быстрее было, — предложила я.

— Место! — рявкнул он. — У ребят до сих пор при одном воспоминании о том, как ты готовишь, изжога начинается. Лучше развлекай меня рассказами, Шахразада!

— Тогда мучайся один! — обиделась я, села в угол и начала рассказывать.

А Крон в это время бросил мясо на сковороду, нарезал хлеб и занялся салатом — сковорода была одна, поэтому жарить картошку было не на чем.

— Значит, Лукьянова не исключается, — сделал вывод он, когда я закончила. — Но откуда она могла взять спецсредство?

— Может быть, ей его как-то достал Сухарик? — пожала плечами я. — Кстати, вы выяснили, кто он? Но гораздо больше меня волнует, что это был за порошок?

— Фторид таллия, — ответил Крон, и я замерла от ужаса. — Думаю, не надо напоминать тебе, что таллий — это смертельный яд, а именно эта его соль была выбрана, скорее всего, потому, что в отличие от остальных легко растворяется в воде. При более детальных исследованиях в лаборатории эксперты обещали сказать, где этот препарат был изготовлен и для каких именно целей предназначен. Я имею в виду, для какого типа производства. Потом мы выясним, куда и кому он отгружался, кому это производство принадлежит, кто там работает и все остальное в этом духе.

— Крон! Но если Анну два раза пытались отравить этим ядом, то как она осталась в живых?

— Скажу больше, как только стало известно про таллий, у нее взяли волосы на анализ и никаких его следов там не нашли, то есть она его никогда не принимала.

— Но так не бывает! — никак не могла успокоиться я.

— Ты у нас сказочница, ты объяснение и ищи!

— И что делать? Ждать, когда Сизова добьется своего? Ее нужно остановить! — возмущалась я.

— Как? Никаких ведь доказательств нет. Кроме того, клиент изначально строго-настрого предупредил, чтобы ни малейшего шума, ни малейшего скандала не было. Потому тебя из Тарасова и пригласили. Да и Анне скандал не нужен!

— Кажется, я знаю, кто ваш клиент. — Крон удивленно посмотрел на меня. — Да-да! Чисто случайно узнала. Хотя могу, конечно, и ошибиться. Но даю честное пионерское, что буду молчать.

— Никакого сладу с тобой нет!

С этими словами он поставил на стол кетчуп, хлебницу, большую плошку с салатом и, в качестве заключительного аккорда, один за другим ловко снял со сковороды два истекающих соком, зажаренных до хрустящей корочки здоровенных куска мяса и шлепнул их на тарелки.

— А теперь молчим! — предупредил он.

Да я и сама не была расположена вести застольную беседу, потому что мясо надо есть, пока горячее. Особенно когда оно такое обалденно вкусное! Когда мы отвалились от стола, я потребовала:

— Крон! Твоя очередь!

— Тогда я начну с Сухарика. Сначала нам его описал сосед Лукьяновой, а потом мы его нашли на записи с камер наружного наблюдения, и сосед его опознал. На, полюбуйся. — Крон потянулся и, достав из своей папки листок, подал мне.

— Мать-мать-мать! — только и смогла пролепетать я, взглянув на распечатку. — Я бы с таким даже под дулом пистолета в одну постель не легла, а Лукьянова добровольно! Да уж! Девица с очень сильно заниженной социальной ответственностью! Только на сухарик этот разожравшийся хряк мало похож. Скорее уж калач. — И тут мне в голову пришла, как мне показалось, неплохая мысль: — Слушай! Вера сказала, что Лукьянова называла своего любовника Сухариком от противного. Она это поняла так, что он Дарье противен, а если это от фамилии? Например, Калачев, Куличев, Батонов.

— Шахразада, а хочешь, теперь я тебе сказку расскажу? — спросил Крон, и я обратилась в слух. — Жили-были пожилые муж с женой и горя не мыкали, пока их сын не влип в ипотеку. Вот и пришлось им на дачу перебираться, а квартиру сдавать, чтобы ему помочь. Так что эта квартира сдается уже много лет, и снимали ее только семейные пары без детей, причем муж всегда был военным. Ты улавливаешь суть? — Я активно закивала. — А сдачей квартиры занималась жена сына, медсестра в инженерно-строительной воинской части на окраине Москвы. А сдать квартиру одинокой девушке, а не семейной паре, ее уговорил некий майор Кривозубов из этой же части, сказав, что у этой девушки богатые родители, которым по средствам платить за квартиру больше, чем она могла бы получать с семейной пары. И поддалась эта медсестра на искушение! — горестно вздохнул он. — И не остановило ее даже то, что девушка служит актрисой в театре и комплектов ключей ей почему-то нужно два! Ей было достаточно того, что документы в порядке и есть временная регистрация в Москве.

— Что за люди! — не сдержалась я. — Ведь прекрасно она поняла, что не Лукьянова будет за квартиру платить, а ее любовник, для которого и нужен второй комплект. Но этому сыночку с женой только деньги нужны! Стариков из родного дома к чертовой матери выгнали, а из их квартиры притон устроили! Ничего! Пусть попробуют теперь эту квартиру сдать! Соседи — народ ох и добрый! Мигом сообщат, что одну проститутку там уже убили! Счет открыт! Так что боком им эти деньги выйдут! А Кривозубов этот что собой представляет?

— Напоминаю, он майор, — ехидно заметил Крон.

— Не злобствуй! Я пищеварю! У меня кровь от мозга отлила! — добродушно огрызнулась я. — И для кого же он старался?

— Сейчас я тебе назову имя командира части, и ты все поймешь, — он помолчал, интригуя меня, а потом сказал: — Полковник Булка Геннадий Викторович. Как видишь, ты оказалась права! Действительно, от противного.

Услышав это, я еле сдержалась, чтобы не заржать в голос, и просто похихикала.

— Да уж! Повезло мужику с фамилией.

— А на этот случай я тебе напомню старый анекдот о том, что сказал один украинский пограничник другому, посмотрев паспорт русского: «Дывись, Голопупенко, яка смешна фамилия — Иванов!»

— Да черт с ней, с его фамилией! — отмахнулась я. — Но вы с ним уже поговорили?

— Да нет, Ника! Тут возникли большие сложности, — сразу став серьезным, сказал Крон.

— Высокие покровители? — гневно поинтересовалась я.

— Раньше были. Может, и теперь кто-то остался, но здесь другое. Во-первых, он заболел, и уже третий день его нет на службе. Это бы нас не остановило, но есть во-вторых: к нему подбирается военная прокуратура — там такие злоупотребления! Поэтому нам настоятельно рекомендовали к нему даже не приближаться, а то он вздрогнет, как трепетная лань, топнет копытцем, и дойдет хрустальный звон до всех его подельников. И попрячут они концы в воду. И вся многотрудная работа прокуратуры полетит коту под хвост. А в-третьих, он в среду к Лукьяновой вообще не приходил. Вот сейчас шеф и думает, как к нему подъехать.

— Из чисто спортивного интереса спрашиваю. Раз вы все записи отсмотрели, на убийцу Лукьяновой никто не тянет?

— Судя по тому, как себя вели остальные люди, они все жильцы этого подъезда. Все открывали дверь своими ключами для домофона, заходили, выходили. Взгляду не за что зацепиться!

— Ты знаешь, — подумав, сказала я. — А что, если распечатать лица всех, кто входил в подъезд, и показать бдительному соседу Лукьяновой? Он же сразу определит, кто живет там, а кто — нет. А потом…

— Да делается это все уже! — перебив меня, отмахнулся Крон.

— Подожди! Помнишь, что я говорила по поводу жены любовника Лукьяновой? Итак, она все узнала, выбила из Булки адрес любовницы и ключи от квартиры, поехала туда и дожидалась возвращения Лукьяновой непосредственно внутри! Та вошла и прямиком направилась в кухню, а жена подкралась к ней сзади.

— Очнись! — насмешливо посоветовал мне Крон. — Во-первых, если бы это была разборка двух баб, которые мужика не поделили, там бы даже потолочный светильник не уцелел. Во-вторых, ты сама говорила, что работал профессионал, с чем мы все полностью согласны. И в-третьих, и это самое главное: Булка давно в разводе и больше не женился. Живет один в однокомнатной квартире в районе Речного вокзала.

— Так почему же он Лукьянову у себя не поселил? Зачем деньги зря выбрасывать? — удивилась я, но Крон на это только пожал плечами. — Слушай! А может, бывшая жена не оставила надежду его вернуть, осаждает его квартиру, вот он и решил не травмировать нервную систему своей молодой любовницы?

— Ника! Его жена вскоре после развода уехала с матерью в Израиль и с тех пор в Россию не приезжала.

— Да, нестыковочка! — разочарованно вздохнула я. — Она с новым мужем уехала или?..

— Или! — выразительно сказал он. — Там вообще очень непонятная история — и с ней, и с их сыном, который Булке не родной.

— Расскажи, если знаешь, — попросила я.

— Вообще-то этим другие люди занимаются, я просто влегкую документы просмотрел и разговор шефа с одним из наших послушал, но что помню, расскажу. Короче, Леонид Казаков, тесть Булки, был редкостной сволочью, ничуть не лучше своего папаши — тот у Рюмина, который «дело врачей» затеял, чуть ли не правой рукой был. А женился Леонид на Инне Львовне Кандель, чьи родители как раз были врачами. Причем женился потихоньку от отца, который, узнав об этом, в ужас пришел.

— Может, влюбился? — предположила я.

— Да нет! Думаю, ему просто понравилась игрушка, вот он и решил ее так получить. Не удивлюсь, если он угрожал ей тем, что его отец арестует ее родителей, и этим вынудил выйти за него замуж. После смерти Сталина его отец был арестован, сел и домой не вернулся — умер в лагере. А со временем Леониду игрушка надоела, потому что, по слухам, жили они очень плохо, только развестись он не мог — не приветствовалось это генеральной линией партии. Леонид шел в гору, потому что некоторые друзья-подельники его отца остались не просто на свободе, но и при должностях, вот они его жалели и поддерживали. Детей у Леонида и Инны долго не было — наверное, она делала все возможное, чтобы от этой мрази не забеременеть, может, надеялась, что из-за этого он ее бросит. Их единственная дочь, Нина, родилась в 60-м. И у Леонида было очень большое сомнение, что она от него, но анализ ДНК тогда не делали. Со временем Леонид дорос до того, что стал не самым последним человеком в нашем Министерстве обороны, пока не случилась какая-то темная история с пропажей документов, после которой его досрочно отправили в отставку. Но какие-то связи у него, видимо, в министерстве остались, и он их передал Булке, потому что иначе тот не чувствовал бы себя так вольготно и не вел себя так нагло. А два года назад Леонид от инсульта помер, причем, как узнал шеф, на похоронах никого из семьи не было.

— И откуда же такая нежная любовь тестя к зятю? — удивилась я.

— Дело в том, что Нина, будучи студенткой первого меда, влюбилась в кого-то и забеременела от него. Леонид не мог позволить, чтобы его внук был безотцовщиной, подобрал из подчиненных близкого себе по духу парня и женил его на дочери, пообещав всяческие блага. Как ты понимаешь, ее желание в расчет не принималось. Этим подчиненным и был Булка. В результате внук Михаил родился в законном браке.

— И чем этот внучек занимается? — поинтересовалась я.

— А ты открой сайт концерна «Калита» — и узнаешь! — усмехнулся Крон. — А теперь мы дружно смотрим на часы, видим, какое время, вспоминаем, что завтра рабочий день, и решаем насущный вопрос сна, потому что я больше суток на ногах. Если ты остаешься у меня, иди и ложись на диван, а я достану надувной матрас. Если ты едешь к себе, я вызову такси, потому что в таком плывущем состоянии за руль не сяду, да и выспаться мне надо.

Я посмотрела и ужаснулась — да уж! Заболтались мы. Звонить Ковалевой в такое время мне и в голову не пришло — она, вымотавшись за день, наверняка уже спала беспробудным сном. Нет, надо пожалеть старушку, решила я. Но и выселять Крона с его родного спального места было бы с моей стороны верхом наглости, особенно с учетом его усталости. Сопоставив длину кухонного уголка и свой рост, я поняла, что проще лечь прямо на полу, а вот оценив возможную ширину дивана в разложенном состоянии, я предложила:

— Крон! А не вспомнить ли нам дни былые, когда мы с тобой возле костра спиной к спине спали? Обещаю, что приставать не буду.

— Приставай сколько хочешь, если тебе не лень, потому что я сейчас не мужчина, а бесчувственное бревно, — хмыкнул он. — Ты хочешь к бревну приставать?

— Я не святая, но в подобных извращениях замечена не была, — сладко зевнув, ответила я. — Пошли спать, Буратино!

Пустые хлопоты на всех фронтах.

Пятница

Пока утром Крон делал бутерброды, я позвонила Ковалевой и, услышав в трубке ее слабый голос, здорово испугалась:

— Александра Федоровна! Что с вами? Где вы?

— У Анечки, — простонала она. — Я в театр позвонила и отгул взяла.

— Все ясно! Излишний трудовой энтузиазм в вашем возрасте бесследно не проходит! Плавали! Знаем! Скоро буду! — пообещала я.

Наскоро заглотив бутерброд и запив его парой глотков чая, я выскочила от Крона и бросилась к метро. Крон, конечно, рвался меня довезти хотя бы до него, но я отмахнулась — когда он еще соберется? Мы с ним успели только договориться, что будем обмениваться новостями, когда и если они появятся.

Звонить в домофон мне и в голову не пришло: Ковалева наверняка была в таком состоянии, что для нее каждое лишнее движение — мука мученическая, а ей придется стоять возле двери и ждать, когда я поднимусь. Вот и пришлось мне чуть ли не с боем прорываться через охранника, который меня не знал, так что все-таки пришлось беспокоить Александру Федоровну, которая подтвердила, что я родственница Ермаковой. В результате я поднялась на этаж, бурля от возмущения и плюясь кипятком во все стороны. Открывшей мне Ковалевой тоже досталось, несмотря на ее пришибленный вид.

— О, Геракл! Победитель Авгиевых конюшен! Приветствую тебя! — воздев руки вверх, воскликнула я. — Что у нас болит?

— Все, — страдальчески простонала она.

— Какое давление? — поинтересовалась я.

— Передавали, что 732 милли…

— У вас! — прорычала я. — Повышенное? Пониженное? Нормальное? — Она растерянно пожала плечами и тут же скривилась от боли. — Затылок ломит? Виски болят? Лоб? — допытывалась я.

— Голова не болит, — прислушавшись к своим ощущениям, сообщила она.

— Значит, будем считать, что нормальное. Душ утром принимали? — спросила я и получила в ответ укоризненный взгляд. — Ясно! В ванну забраться сил не хватило. Пошли! Будем перемещать ваше тело!

— Ты что задумала? — слабо запротестовала она.

— Пользовать вас буду! — с самым зверским выражением лица ответила я, аккуратно разворачивая ее за плечи и ведя в ванную. — У меня дома точно такая же есть, на тетю Милу откликается. Тоже очень любит мне жизнь осложнять. То окна возьмется мыть, то книги разбирать, то чулан! Апофеозом всего была ее попытка побелить кухню. Вот уж я повеселилась, когда все это потом пришлось отмывать! — И уже в ванной приказала: — Заголяйтесь, мадам!

— Ты бы хоть отвернулась, — робко пискнула Александра Федоровна.

— Думаете, я увижу что-то новое? — иронично спросила я, но просьбу выполнила.

Когда она меня позвала и я повернулась, оказалось, что она стоит, завернувшись в большое полотенце, и обреченно смотрит на меня. Подняв Ковалеву на руки, я поставила ее в ванну и, задергивая занавеску, велела:

— Прогревайтесь самой горячей водой, какую вытерпите. Особенно суставы и мышцы, которые натрудили.

Она передала мне поверх занавески полотенце, и я, прислонившись к стене, стояла и ждала, а попутно рассматривала многочисленные баночки и бутылочки на полочках и столе вокруг раковины.

— Ты-то чего паришься? — удивленно спросила меня Ковалева, выглянув из-за занавески.

— А если вы в обморок грохнетесь? — объяснила я.

Через некоторое время, решив, что она уже достаточно прогрелась, я передала ей полотенце и, вытащив из ванны, сказала:

— Пошли! Продолжение банкета ждет вас! — и взяла один из флаконов.

— Это зачем? — всполошилась она. — Это же Анечкино масло для тела, оно бешеных денег стоит.

— Знаю! И для массажа оно очень хорошо подойдет! Но я вообще-то могу позвонить ей, рассказать, что случилось, и спросить, могу ли я им воспользоваться.

— Даже не вздумай! — взвилась Ковалева. — Она же не знает, что Ольга с Алешей прилетают! Не сообщили они ей, чтобы не волновалась!

— Меня тайны вашего канадского двора не волнуют, — успокоила ее я. — Мне бы с московскими делами разобраться.

Уложив Ковалеву на диван, я встала на колени, чтобы не пришлось сильно нагибаться, и взялась за нее так, что она только пищала:

— Да что ж ты меня, как тесто, месишь? Я ж еще живая!

— Будете знать в следующий раз, как душу из себя рвать! Неужели вы думаете, что Алексей прилетает в Москву исключительно для того, чтобы чистоту в квартире Анны проверить? — приговаривала я. — Зачем вы устроили этот аврал с риском для жизни? Какая в этом была необходимость?

— Вот будут у тебя дети, тогда узнаешь, что ради родного человека еще и не то сделаешь, — кряхтела в ответ она.

Закончив, я накрыла ее простыней, которую взяла со своей кровати, и спросила:

— Как вы себя сейчас чувствуете?

— Ой, словно заново на свет родилась, — слабым, но довольным голосом ответила она. — Какая же у тебя тетя счастливая, что у нее такая племянница есть.

— Это я счастливая, что она у меня есть, — поправила ее я. — Лежите и отдыхайте. Лучше даже поспать.

— А тебя покормить? — вскинулась она.

— Я сама что-нибудь придумаю, — отмахнулась я.

Ага! Так она меня и послушалась! Я стояла напротив открытого холодильника и с тоской думала, что там вообще можно съесть, если ты не питающаяся силосом корова, когда в кухню бодро вошла уже одетая Ковалева и повелительно бросила мне:

— Ступай отсюда! Как все будет готово, позову!

Этому приказу я охотно подчинилась. У себя в комнате я достала ноутбук и стала смотреть, что это за концерн такой «Калита».

Оказалось, что это совместное российско-израильское предприятие, занимавшееся сначала торговлей в России израильским медицинским оборудованием, а потом наладившее его производство, причем не только у нас, но и в третьих странах. Сайт концерна был сделан высокопрофессионально, качество снимков — высочайшее, были и фильмы о различных производствах. В общем, если судить по сайту, дела у концерна шли блестяще. Со стороны России совладельцем и генеральным директором концерна был Михаил Леонидович Казаков. «Интересно, — думала я. — Почему у него отчество и девичья фамилия матери? Если фамилию еще можно объяснить тем, что Булка не самый благозвучный вариант для внука высокопоставленного военного, то отчество-то почему не Геннадьевич?»

Я стала искать в Интернете что-нибудь уже о Михаиле, и на меня тут же обрушился поток информации. Биография была краткой: родился, окончил РЭУ им. Г. В. Плеханова, занялся бизнесом, избирался депутатом Госдумы, но ушел оттуда после того, как запретили совмещать работу там с бизнесом. С фотографии на меня смотрел очень серьезный молодой человек, несомненно, еврей по национальности, но его внешность резко отличалась от «общепринятой», потому что он был голубоглазым, светлокожим блондином с прямым, прямо-таки точеным носом.

Но дальше я просто не поверила своим глазам, потому что, как оказалось, Михаил был хорошо известен в «высшем свете» Москвы и являлся завсегдатаем всевозможных тусовок. Он был одним из самых завидных женихов столицы, потому что, кроме концерна, у него были шикарный загородный дом и большая квартира в элитной многоэтажке в тихом центре. Романов со светскими львицами у него было великое множество, но законным браком себя связывать он не спешил, хотя ему было уже хорошо за тридцать. Так что захомутать его никому не удалось, хотя от претенденток на его руку и состояние отбою не было. Интернет так и пестрел его фотографиями в различных интерьерах с самыми разными известными людьми, в том числе и на отдыхе в экзотических странах, где он занимался дайвингом, виндсерфингом и другими не менее опасными видами спорта. И вид на этих снимках у него был очень несерьезный, прямо-таки мальчишеский, да и взгляд — веселый и смеющийся.

«А что, если подобраться к Булке через Михаила? — подумала я. — Сын он ему или нет, но хоть как-то же они общаются. Или при желании могут общаться. Правда, в Интернете о Булке ничего нет, но ведь и о матери Михаила тоже. Надо будет с Кроном посоветоваться, — решила я. — Но как к этому Михаилу подъехать?»

Додумать эту мысль я не успела, потому что Александра Федоровна позвала меня завтракать.

— И это все вы сделали практически из ничего? — восхитилась я.

— Была бы голова на плечах да руки — не крюки, все сделать можно, — ответила она. — Было время, когда я копейки считала и не каждый день досыта ела, а голод — не тетка! Всему научит!

— Что же, вам Анна совсем не помогала? — удивилась я. — Или вы это от нее скрывали?

— Да это было не в Москве, а еще на Урале, — объяснила она. — Я же оттуда сюда приехала, но это долгая история. Ешь давай!

Позавтракав, я пошла к себе и позвонила Крону. Выслушав меня, он пообещал перезвонить, и действительно, не прошло и двух минут, как он связался со мной:

— Ника! Пиши адрес и подъезжай. Тут новая информация появилась, надо обсудить.

Я все послушно записала, собралась и на прощание спросила у Александры Федоровны:

— Надеюсь, больше вы хулиганить не будете?

— Да уж отхулиганилась, — хмыкнула она. — Когда тебя ждать-то? А то мне бы в магазин сходить надо, да и к себе домой заскочить — у меня же с собой даже халата нет.

— Да если б я только сама это знала! Вы делайте что посчитаете нужным, а я, как сюда соберусь, вам позвоню.

Нужный мне небольшой двухэтажный особнячок находился в тихом переулке Старой Москвы и стоял в глубине сада. Въезд во двор преграждали кованые ворота, которые открылись перед моей машиной — охрану явно предупредили. Охранник в доме внимательно изучил мое удостоверение и сказал:

— Здравствуйте, госпожа Охотникова. Проходите, пожалуйста. Вторая дверь по левой стороне. Вас ждут.

За указанной мне дверью оказалась приемная, и секретарь, выйдя из-за стола, галантно открыл мне дверь в кабинет шефа. Причем, заметим, нигде ни одной таблички с указанием имен не было. Поудивлявшись на подобную конспирацию, я вошла. Состав собравшихся был прежним, и я подумала: «Неужели очкарик и сегодня не издаст ни звука?»

— Здравствуйте, Евгения. Проходите, присаживайтесь, кофе сейчас будет, — сказал генерал и, дождавшись, когда я сяду, как и они, за стол для заседаний, продолжил: — Вы вчера очень хорошо поработали, и мы благодаря этому тоже продвинулись.

— Товарищ генерал, я понимаю, что никаких доказательств нет, но Сизову надо как-то остановить, потому что сама она явно не успокоится, — сказала я.

— Не волнуйтесь. Мы связались с полицией, объяснили ситуацию, и к нашим словам отнеслись с пониманием. Поэтому я уверен, что к моменту возвращения Ермаковой в театр Сизовой там уже не будет. Да и на свободе тоже. Дело в том, что сын Сизовой состоит на учете в детской комнате полиции. По подозрению в хранении им наркотиков в квартире Сизовой, а также в принадлежащих ей подсобных помещениях был проведен обыск, в ходе которого был обнаружен фторид таллия. Проведенная экспертиза выявила, что он предназначен для промышленного использования в металлургическом производстве в качестве одного из компонентов сплавов. В связи с тем, что были зафиксированы факты его хищения на одном из заводов, полиция возбудила уголовное дело. Сизова задержана, находится в изоляторе временного содержания, ей предъявлено обвинение по статье 175-й УК РФ — «Приобретение или сбыт имущества, заведомо добытого преступным путем». Фторид таллия в свободную продажу не поступает. А в связи с общественной опасностью деяния, то есть хранения в большом количестве смертельно опасного яда в подвальном сарае, под подписку ее не выпустят.

— Слава богу, — искренне сказала я.

В это время секретарь внес поднос с кофе, я взяла чашку, поставила перед собой, но даже попробовать не успела, потому что генерал продолжил говорить, и мне стало уже не до него.

— Теперь по Лукьяновой. Здесь ситуация неоднозначная. Со слов Морозовой вы сказали, что Лукьянова многозначительно намекала ей на то, что обязательно добьется своего, то есть сыграет Нину Арбенину? А после того несчастья, которое произошло с Ермаковой, она дала понять, что это она устроила. Дело в том, что мы получили и проработали распечатку звонков с указанного вами номера и выяснили, что эта д-д-девица, — с презрением выговорил он, — обратилась к колдуну вуду! Нет, глупость человеческая воистину безгранична! — не сдержавшись, воскликнул он.

— Что? — Я не поверила своим ушам.

— Вы не ослышались! В распечатке ее разговоров есть номера телефонов серо-буро-малиновых магов, различных ворожей, ведьм в черт знает каком поколении, но предпочтение она отдала колдуну вуду. И, судя по данным с ее пластиковой карты, отвалила ему немало.

— Значит, вот почему она так отреагировала на то, что у Анны голос пропал, — понятливо покивала я.

— Это еще не все. Мы изучили ее почту и нашли в ней фотографии, где она запечатлена в постели со спящим полковником Булкой. Лукьянова не только сделала эти снимки, но и решила подстраховаться. Видимо, она никому не доверяла, поэтому завела себе еще один почтовый ящик и отправила фотографии туда, а письмо с первого почтового ящика удалила вместе с приложением. Но наши специалисты все восстановили, для них это не проблема. Причем нигде нет ни слова о том, кто этот мужчина.

— Конспирацию блюла! — не сдержалась я. — И уж простите за все сразу, но стерва она была законченная, хоть на ярмарке выставляй.

— Не извиняйтесь, — усмехнулся генерал. — Нормальный человек не может думать иначе. Хотя Булка сочувствия тоже не вызывает. Но давайте вернемся к делу. Как вы считаете, зачем она сделала эти фотографии?

— Представления не имею, — пожала плечами я. — Ему она их явно не показывала — иначе зачем ей было их удалять? Чтобы шантажировать его? Но деньги он ей и так давал. Квартиру оплачивал. Замуж, что ли, за него захотела? А как бы она его тогда с Воронцовым совмещала? Для нее же театр был важнее. Наверное, она собиралась ими шантажировать кого-то другого. Но кого? — Они трое выжидающе смотрели на меня и явно ждали ответа, но я не знала, что сказать, самые разные мысли, догадки и предположения всполошенно метались у меня в голове, и вдруг меня осенило: — Уж не Казакова ли она собралась шантажировать? В смысле, Михаила Леонидовича.

— Мы тоже пришли к такому выводу, тем более что она звонила на номер, принадлежащий концерну «Калита», четыре раза подряд, правда, разговоры были очень короткими. Все техническое оснащение концерна делали израильтяне, поэтому мы не смогли выяснить, где именно установлен телефон и кому принадлежит этот номер, — сказал генерал.

— Но ведь можно позвонить и узнать, — предложила я.

— Евгения! Я лично знаю человека, который возглавляет службу безопасности концерна. Он много лет проработал в одной из силовых структур, где считался блестящим аналитиком. После очередной реорганизации он был уволен и уехал в Израиль.

— Его выпустили? — удивилась я.

— В девяностые, поверьте, это проблемой не было, в стране творился такой бардак, последствия которого мы до сих пор расхлебать не можем. В Израиле этот человек очень плодотворно трудился в Моссаде, а когда вышел в отставку, ему предложили вернуться в Россию и наладить работу концерна. И он согласился, потому что его жене вреден жаркий климат. Я знаю, чем занимался он, он знает, чем занимаюсь я. Поэтому позвонить можно только один раз, причем имея четко выверенный план действий. И никакой даже отдаленной связи с нами быть не должно. Кстати, сосед Лукьяновой, просмотрев снимки всех людей, которые в среду входили в его подъезд, не смог опознать одну пожилую женщину, хотя она воспользовалась своими ключами. Только это нам ничего не дает — вы же сами знаете, как женщина может изменить свою внешность.

— У нас с Израилем безвизовый режим, — заметила я. — Вызвать оттуда человека, который, имея всю изначальную информацию, проведет акцию и тут же уедет, — дело несложное. С девочками из израильского спецназа мне сталкиваться приходилось — достойные соперницы. И искать бесполезно. Даже если найдем, с Дона выдачи нет!

— Мы тоже так думаем, — кивнул генерал. — Но это так, apropos[2]. Итак, как бы вы поступили, чтобы установить контакт с Михаилом Казаковым?

Я взяла чашку с кофе, отпила, чтобы потянуть время, и генерал, поняв это, предложил:

— Да вы не торопитесь, Евгения. Подумайте, порассуждайте вслух.

Вернув чашку на стол, я пожала плечами и сказала:

— А вы не многого от меня хотите? У меня ведь нет опыта оперативной работы. Я просто телохранитель.

— И все же нас интересует ваше мнение.

— Хорошо, — вздохнула я. — Из того, что я узнала в Интернете, Михаил — плейбой, он вращается в определенном кругу людей, в который со стороны не попасть. Предположим, я потрачу чертову уйму времени в салоне красоты, куплю себе дорогущую одежду, у вас найдется в этом кругу человек, который сможет познакомить меня с Михаилом, но это ничего не даст, потому что он воспримет меня как очередную девицу, которую привлекают его деньги. Бизнес-леди я изобразить смогу, но я совершенно не разбираюсь в вопросах производства медицинского оборудования, да и не будет он со мной лично встречаться. Даже если я в конце концов к нему и попаду, то это будет очень не скоро, потому что мне предварительно придется пройти через множество кабинетов мелких клерков, которые отсеивают несерьезных клиентов и потенциальных партнеров. А поскольку никакой связи с вами прослеживаться не должно, вы не сможете пристегнуть меня к какой-нибудь группе солидных бизнесменов, которые в ближайшем будущем должны встретиться с Казаковым, потому что кто-то из них может случайно проболтаться, что видит меня первый раз в жизни. Что остается? Я иду к нему в офис сама по себе как родственница Ермаковой и ничего не скрываю, кроме своих работодателей. Правда — лучшее оружие. Но не вся правда!

— Разумно, — одобрительно заметил генерал. — Что вам для этого надо?

— Распечатку звонков за месяц с телефона Лукьяновой, ее фотографию и визитку частного детектива, который подтвердит, что я к нему обращалась для того, чтобы он ее для меня достал. Если уж служба безопасности у Казакова на такой немыслимой высоте, желательно посмотреть на фотографию этого детектива — вдруг меня спросят, какого цвета у него глаза. У таких людей, как Казаков, все дни расписаны на месяцы вперед, значит, нужно ехать к нему прямо сейчас, скулить или скандалить — это уже по обстоятельствам, но прорваться к нему. Дальше — сплошная импровизация с целью добиться встречи с Булкой. А уж нагнать страху на этого мерзавца и сделать его разговорчивым я смогу.

— Давайте так и поступим, — сказал генерал и, повернувшись к Крону, попросил: — Григорий Владимирович! Обеспечьте Евгению всем необходимым.

В «Гардиане» все делалось быстро и на самом высоком уровне. Не прошло и десяти минут, как фотография Лукьяновой и визитка частного детектива уже лежали у меня в сумке, а я обговаривала с ним самим по скайпу подробности нашей встречи и общения. Когда я закончила, новая распечатка телефонных звонков с номера Лукьяновой уже была готова, и я над ней основательно потрудилась: просмотрела всех абонентов, около одних номеров поставила галочки, около других — знак вопроса, третьи, которые относились к театру, просто вычеркнула. Чтобы бумага не казалась новой, положила ее в файл, который свернула в трубочку в одну сторону, потом в другую, а под конец сложила пополам, и в результате распечатка приобрела «поношенный» вид. И я пошла на дело!

Офис концерна «Калита» находился на проспекте Мира в большом бизнес-центре, где занимал два этажа. К счастью, на наземной парковке оказались свободные места, и я, оставив машину, вошла внутрь. Достав распечатку, я прямо в холле набрала нужный номер и вскоре услышала приятный мужской голос:

— Слушаю вас.

— Это концерн «Калита»? — уточнила я.

— Да, именно он. Что вас интересует?

— Куда именно я попала?

— В концерн «Калита», — последовал ответ.

— Что за дурацкие шутки? — возмутилась я. — Я имею в виду, в какой именно отдел, подразделение или как там это у вас называется.

— У нас это называется кабинет генерального директора.

— А-а-а! Значит, вы секретарь и в его отсутствие так развлекаетесь.

— А с кем я вообще-то разговариваю? Представиться не хотите? А то звоните, ругаетесь, а я и не знаю, кому отвечаю. Вдруг вы министр здравоохранения, а я с вами вот так запросто.

— Я не министр здравоохранения, — сварливо ответила я. — Я человек, которому очень нужна помощь. Причем не материальная, а информационная.

— А я Михаил Леонидович Казаков, генеральный директор концерна «Калита». Так, что же вас интересует, женщина в беде?

— Извините, — растерянно пробормотала я, действительно растерянно, потому что я никак не ожидала, что попаду прямо к нему. — Просто как-то непривычно, чтобы генеральный директор сам отвечал на звонки.

— А вы позвонили на мой прямой номер. Так в чем ваша проблема?

— Мне очень нужно с вами поговорить, но это не телефонный разговор.

— А на нетелефонные разговоры у меня, уважаемая, времени нет.

Поняв, что он сейчас положит трубку, я буквально заорала:

— Подождите! Речь идет о судьбе моей родственницы! Ведь у вас тоже наверняка есть люди, жизнь и здоровье которых вам дороги! Я же прошу вас всего лишь ответить на несколько вопросов! Но я стою в холле вашего бизнес-центра и не могу выворачивать здесь душу, тем более что это не мои секреты.

— Родственницы? — переспросил он. — А я что, ее знаю?

— Ее вся Россия знает, — буркнула я.

— Хорошо! Только учтите, что у меня отвратительный характер, и я могу быть очень жестким, если со мной кто-то рискнет по-дурацки пошутить! — недобрым голосом предупредил он и командирским тоном заявил: — Я не знаю, когда освобожусь, у меня день по минутам расписан. Как ваша фамилия?

— Охотникова, — ответила я.

— Сейчас мой секретарь свяжется со службой охраны, и вы заранее оформите себе пропуск, чтобы потом на это время не терять. А затем держитесь поблизости от бизнес-центра. Как только я освобожусь, тут же вам позвоню. Диктуйте номер.

Я продиктовала номер, потом оформила пропуск (причем с моего паспорта переписали абсолютно все, а не только обычные данные) и, оставив машину на стоянке, отправилась бродить по проспекту Мира, благо погода была относительно терпимой, дождя, во всяком случае, не было. Я прекрасно понимала, что время на короткий разговор со мной Казаков при желании найти бы смог, но, видимо, в «Калите» было заведено так, что допуск к телу генерального посторонним разрешался только после самой тщательной проверки. Вот и сейчас его служба безопасности просеивала меня через частое сито. Да хоть сто порций, как мы говорили в детстве! Мне скрывать нечего.

Я успела второй раз позавтракать, рискнула даже зайти на книжную ярмарку в «Олимпийский» и бродила там до закрытия, то есть до трех часов дня, а звонка все не было. Я пообедала, снова бродила вокруг бизнес-центра и, когда около восьми часов вечера я уже дозрела до того, чтобы снова позвонить Казакову, он объявился сам.

— Я жду вас. Седьмой этаж, 701-й офис, — кратко сказал он, и я бросилась к нему со всех ног.

По предъявлении пропуска меня беспрепятственно допустили к лифту, выйдя из которого на седьмом этаже, я быстро сориентировалась и легко нашла нужный кабинет. Дверь в приемную из коридора была открыта, да и из приемной в кабинет — тоже. Сидевший за столом молодой мужчина выглядел усталым. Он сделал приглашающий жест рукой в сторону кресла возле его стола и сказал:

— Я слушаю вас.

— Скажите, Михаил Леонидович, вам что-нибудь говорит имя Дарья Лукьянова? — спросила я, присаживаясь.

Он ответил не задумываясь:

— Точно нет. Уж такую фамилию я запомнил бы — у меня классная в школе Лукьянова была.

— Может быть, вы знали ее только по имени? Вот, посмотрите, эта девушка вам знакома?

Я достала из сумки и протянула ему фотографию Дарьи, Казаков внимательно ее рассмотрел и уверенно ответил:

— Нет, никогда не встречал. Она слишком вульгарна, я бы не обратил на нее внимания.

— И вместе с тем она вам звонила четыре раза.

— Это она ваша родственница? — уточнил он.

— Нет, эта женщина отравила мою родственницу, — объяснила я. — Только ее нашли мертвой в съемной квартире, и теперь у нее не спросишь, что она подмешала моей сестре. Это случилось в среду, а сегодня пятница! И врачи до сих пор не знают, чем мою сестру отравили и как ее лечить! Теперь вы понимаете, почему я вся на нервах?

— Но почему этим занимаетесь вы, а не полиция? — удивился он.

— Потому что моя сестра не хочет стать героиней скандальных репортажей. Она всегда четко разделяла работу и личную жизнь, в которую никого не пускала. Вот я и достала распечатку звонков с телефона Лукьяновой и встречаюсь с людьми, которым она звонила, стараясь понять, кто продал ей эту отраву, или хотя бы выяснить, что она собой представляет и как спасаться.

— Какого черта вы мне сразу не сказали, что речь идет о Ермаковой? — гневно воскликнул он. — Я бы ради нее совещание отменил! Она же гениальная актриса и совершенно потрясающий человек!

— А вы откуда знаете? — удивилась я, надеюсь, вполне натурально.

— Тогда не надо было на ее машине приезжать, — развел руками он. — Потом оказалось, что в театре ее уже несколько дней нет, и дома телефон не отвечает.

— Как не отвечает? — взвилась я и, достав смартфон, позвонила Ковалевой, но гудки шли и шли, а ответа все не было, и я начала потихоньку закипать. — Убью своими руками! — шипела я, но вдруг услышала ее голос. — Александра Федоровна! Где вы и что с вами? — чуть не заорала я.

— Все в порядке со мной, — удивленно ответила она. — А не отвечала долго, так руки грязные были, пока их вымы…

— Какие трудовые подвиги вы на этот раз совершаете? — севшим голосом с нехорошей вкрадчивостью поинтересовалась я.

— Да какие подвиги? Мясо молола. Ты тефтельки на ужин будешь?

— Тефтельки на ужин буду, — облегченно выдохнула я. — Только когда будет сам ужин, я пока не знаю. — Я отключила смартфон и попросила прощения у Казакова.

— Домработница Ермаковой? — спросил он.

— Я бы ее назвала матерью Анны. Неугомонная старушка! Вчера генеральную уборку в доме затеяла, так сегодня утром еле-еле по стеночке ходила, а теперь вот мясо мелет. Никак не угомонится. Простите, — я виновато улыбнулась, — это наши семейные дела.

— Да ничего страшного. Можно подумать, что я не живой человек, — улыбнулся он мне в ответ, и его глаза вдруг стали, как на тех фотографиях, веселыми и смеющимися. — Но давайте к делу. Значит, говорите, звонила? На тот же номер, что и вы?

— Да, иначе откуда бы он у меня взялся. — Я достала из сумки файл с распечаткой. — У меня здесь есть день и время звонков — может быть, это вам поможет вспомнить.

— Вспоминать не придется. Видите ли, все разговоры с этого номера записываются. Это очень удобно. Представьте себе, что вы ведете долгий разговор с каким-то человеком, и в этом случае что-то может ускользнуть от вашего внимания, какой-то нюанс, интонация, скрытый намек, да просто выпасть из памяти. А вот когда вы прослушаете все со стороны, многое становится ясным. Давайте сюда распечатку.

Я отдала ему ее, он что-то настроил в компьютере, и вдруг в комнате раздался женский голос:

— Привет, красавчик! У меня есть для тебя интересное деловое предложение.

— По поводу красавчика спорить не буду, а вот деловые предложения рассматриваю, только поданные в письменном виде. Всего доброго.

Это был голос Казакова, и раздались короткие гудки.

— Теперь я вспомнил, точно, были еще три звонка от этой ненормальной, — сказал он. — Послушаем следующий.

И вновь раздался женский, но уже раздраженный голос:

— Ты че, не понял? Это, между прочим, тебя касается! В общем, так! Ты платишь, и все будет в шоколаде. Не платишь…

— Девушка! Вы ошиблись номером, я не психиатр. Если подождете, я найду в справочнике его номер и продиктую вам.

— Ах ты!..

Договорить она не успела, потому что Казаков повесил трубку.

Третий звонок расставил для меня все точки над «i».

— Ты, урод! Я ж тебя на весь свет опозорю! Я выложу в Интернет фотографии, где с твоим папашей развлекаюсь, и все будут тебе в лицо ржать!

— Мой папа брезгливый человек и с проститутками не связывается.

Опять короткие гудки и четвертый звонок:

— Короче, один миллион долларов сразу, а потом пятьдесят тысяч долларов в месяц, и я буду молчать.

— Девушка, вы сначала разберитесь, кто чей отец и кто чей сын, а потом уже звоните.

Опять короткие гудки, и все, звонков больше не было.

— Михаил Леонидович, простите за вопрос, но как выглядит ваш отец? — осторожно спросила я.

— Он мне не отец! — отрезал Казаков. — Брюхастый, брылястый разожравшийся кабан ростом чуть ниже меня, — с ненавистью произнес он.

— Простите еще раз, но по описанию он очень похож на любовника Лукьяновой, — осторожно заметила я, но Михаил Леонидович промолчал, и я, подождав немного, поинтересовалась: — И что же вы сделали?

Вместо ответа он взял свой органайзер, открыл на странице того дня, когда были звонки, и раскрытым протянул мне. Я пробежала взглядом по намеченным на день делам и прочитала вслух один из пунктов в середине списка:

— «Набить морду скоту». И как? Набили? — спросила я, возвращая ему органайзер.

— Галочку рядом видели? Значит, выполнено.

— Но вы же в разной весовой категории, — удивилась я. — Или это ваша охрана постаралась?

— Приятные вещи я привык делать сам, — ответил Казаков и глазами показал мне на одну из стен кабинета. — Моя доска почета.

Я встала, подошла к увешанной фотографиями в рамочках стене и стала рассматривать снимки, а они впечатляли: Казаков в камуфляжной форме выглядел очень грозно.

— Когда этот скот в первый раз при мне… — хрипло сказал он. — Повторяю, при мне, потому что я уверен, что он и до этого распускал руки, но я этого просто не видел. Он ударил маму, я бросился на него и тут же отлетел в угол. Я рассказал обо всем деду — я тогда еще думал, что он мне родной. И знаете, что он мне ответил? «А пусть эта жидовка не дает ему повода». Как будто моя мама могла его дать! И тогда я понял, что, кроме меня, защитить маму и бабушку, которой от деда тоже доставалось, некому.

Голубые глаза Михаила больше не были веселыми и смеющимися, они были холодными и острыми, как две льдинки, а его лицо заострилось.

— Моя бабушка была добропорядочная девушка из интеллигентной еврейской семьи: музыка, языки, литература, искусство, театр. А он был быдло! Такие, как он, после революции не просто убивали в помещичьих домах женщин! Они их сначала насиловали! В самой безобразной, извращенной форме! А знаете почему? Потому что понимали, что они быдло! Отребье! Гниль! Муть, которую революция подняла с самого дна общества наверх и дала власть! И они торопились насладиться этой властью, потому что не знали, сколько она продлится! Им самоутвердиться надо было! Вот и этот подонок самоутверждался, унижая мою бабушку!

Казаков отвернулся и довольно долго молчал, а я в это время потихоньку вернулась на свое место и села. Наконец он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и, повернувшись ко мне, усмехнулся.

— Вы спросили, как я сумел набить морду скоту? Объясняю. Поняв, что надеяться не на кого, я попросил деда, чтобы он отдал меня в какую-нибудь секцию, что я, мол, хочу научиться драться. Он хоть и звал меня «жиденком», но согласился; наверное, подумал, что я встал на путь исправления — раньше-то я занимался музыкой, которую он ненавидел. И вы знаете, чем я стал заниматься? Спецназовским рукопашным боем. А ведь мне было всего десять лет. Это было очень больно, трудно и тяжело. Так тяжело, что я плакал, когда меня никто не видел. С такими руками, какими они у меня стали, речь о музыке уже не шла, остались только тренировки, где я выкладывался как проклятый, а потом еще занимался дома. И дед даже стал мной гордиться. Мне сшили форму, подобрали берцы. Мне было тринадцать лет, когда я в первый раз набил морду скоту, и я забил бы его насмерть, если бы мама меня не оттащила. Но после этого он навсегда усвоил, что ее трогать нельзя! А деду, когда он дал бабушке пощечину за то, что она недосолила суп, я врезал так, что он упал вместе со стулом. А я наступил ему берцем на горло и предупредил, что в следующий раз просто убью. И вы знаете, он мне поверил, — криво усмехнулся Михаил. — Но я сделал лучше. Это я устроил так, что его вышибли в отставку. Я подсмотрел шифр на его домашнем сейфе, а потом потихоньку забрал оттуда какие-то служебные бумаги и сжег их. Я не знаю, чего они касались, но скандал был страшный. Его даже арестовали. До суда дело, правда, не дошло, но сапогом под зад он получил. И вот когда он остался без власти, бабушка наконец смогла развестись с ним, а мама — со скотом! А я узнал, кто мои настоящие дед и отец!

— И где сейчас ваши родные? — тихо спросила я.

— В Израиле, где же еще? Они уехали сразу же после разводов. Пока мама была замужем за этим скотом, она жила в состоянии постоянного стресса, и у нее на нервной почве на руках появилась экзема. Тогда этот скот стало брезговать ей. Когда он иногда появлялся дома, спал отдельно, чему мама была только рада, и не ел ничего, что она приготовила, — заразиться боялся. Зато мотался по бабам, как распоследний кобель. Маме не помогали ни одни лекарства, а вот грязи Мертвого моря ее исцелили.

— Почему же вы не уехали вместе с родными?

— Мне надо было окончить школу, поступить в Плехановский, окончить его.

— Где же вы жили? — удивилась я.

— У родителей своего настоящего отца. Он был преподавателем в меде, и они с мамой очень любили друг друга, но он не мог развестись. Действительно, не мог, это не была отговорка. У его жены была неоперабельная опухоль мозга, боли были такие, что она заходилась от крика, а сделать ничего было нельзя. Нужно было терпеть и ждать. Если бы он развелся с женой, когда она в таком состоянии, от него отвернулись бы и родственники, и друзья со знакомыми. И все это мама с бабушкой объяснили Казакову. А он на это заявил, что ему с головой хватает жены-жидовки, так что зятя и внука жидов он не хочет. И насильно выдал маму за этого скота. Когда у папы умерла жена, мама попыталась было заговорить с этим скотом и Казаковым о разводе, и тогда дед устроил моему родному отцу такую травлю, что он спешно уехал в Израиль.

— Но теперь-то они поженились? Я имею в виду — ваши родители.

— Нет! К тому времени, когда мама с бабушкой приехали в Израиль, папа был уже женат на другой женщине, и у них были дети. Но у евреев не принято бросать своих детей, вот дед с бабушкой с его стороны и оформили надо мной опеку и очень любили. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я потребовал свою долю в квартире, которую Казаков устроил для мамы и этого скота. Она была приватизирована в равных долях на троих, только мама перед отъездом подарила мне свою долю, так что вышиб я этого скота из квартиры, и он теперь прозябает в однокомнатной хрущевке на Речном вокзале. И квартира Казакова мне досталась, потому что мама написала отказ от наследства в мою пользу. Как говорится, с поганой овцы — хоть шерсти клок. Теперь вы знаете все самые страшные тайны моей семьи. Хотя представления не имею, зачем я вам все это рассказал, а вам они нужны.

— А почему вы не сменили фамилию и отчество на свои настоящие?

— Потому что отчество и так совпадает — моего родного отца зовут Лазарь, по-русски Леонид. А бизнес в России проще вести под фамилией Казаков.

Мы некоторое время молчали, а потом я осторожно сказала:

— Михаил Леонидович, я понимаю, что вы отвлеклись на свои совсем нерадостные воспоминания, но вообще-то это я к вам пришла со своими проблемами.

— Простите. Так что вас интересует?

— У Лукьяновой был ваш прямой номер, а узнать его она могла только у вашего… У человека, который считался вашим отцом, — поправилась я. — Может, он сам и подсказал ей идею вас шантажировать, — соврала я, но ведь исключительно во благо. — Я к чему веду: если он был полностью в курсе ее дел, может, он и про отраву знает?

— Этот номер есть у меня только на специальных визитках, и я ими просто так не разбрасываюсь. Но этот скот, я думаю, мог его узнать — я кое-что поставлял для Министерства обороны. По поводу попытки шантажа со стороны его шалавы, простите за выражение, я с ним уже поговорил, теперь давайте поговорим с ним про отраву, — сказал он. — Поехали! А если он не захочет отвечать, то у меня есть очень весомые аргументы в нашу пользу. — И он полюбовался на свой кулак.

— Как его хоть зовут-то? — спросила я — уж играть, так до конца.

— Только, чур, не смеяться! — предупредил он. — Геннадий Викторович Булка! — выразительно произнес он, и я фыркнула. — Я же просил! — укоризненно сказал он. — Так что до шестнадцати лет я был Геннадьевичем и Булкой. Вы представляете, как надо мной в школе все покатывались? Приходилось кулаками доказывать, что я не ватрушка. Это я, когда паспорт получал, стал Леонидовичем и Казаковым. Так что я вполне могу позволить себе по-родственному, — он опять покачал кулаком, — убедить его быть откровенным. Как говорится, чего в семье не бывает!

Казаков поднялся из-за стола, и оказалось, что он выше меня, — приятно, однако, потому что мне с моим ростом все больше приходится смотреть на мужчин сверху вниз, так что о нормальных каблуках я могу только мечтать. Да и сам он был не картинно накачанным, к чему стремится большинство мужчин, а именно тренированным, видно было, что продолжает заниматься до сих пор. Он позвонил водителю и велел подавать машину, так что вниз мы спустились вместе, и тут оказалось, что он ездит только с шофером и одним охранником, а машины сопровождения нет.

— Зачем? — удивился он, когда я его об этом спросила. — Лучший друг, — он отвернул полу пиджака, показывая оружие в наплечной кобуре, — всегда со мной, а стреляю я очень хорошо. Да и в рукопашной кое-чего стою.

К пятиэтажной хрущевке мы подъехали на двух машинах: Казаков на «Гелендвагене Мерседес-Бенц» и я на «Форде» Ермаковой. Оставив охранника сторожить машины, Михаил Леонидович повел меня к крайнему подъезду.

— Четвертый этаж, — предупредил он меня и, посмотрев вверх, удивился: — Странно, окна темные. Неужели уже нажрался и выпал в осадок? Тогда придется водой отливать.

Он первым вошел в подъезд — о домофоне здесь даже не слышали — и стал подниматься по лестнице.

— Михаил Леонидович, а вы в прошлый раз не переусердствовали? Может, он уже и не сможет нам ничего сказать? — обеспокоенно спросила я.

— Если бы вы слышали, как он орал мне вслед сначала на лестнице, а потом с балкона, что я скотина неблагодарная, которую он кормил-поил, обувал-одевал, а теперь я ему еще и морду бью, вы бы таких вопросов не задавали. — Он явно веселился. — Люди на балконы выбегали, чтобы на это представление посмотреть. Честное слово, никогда не думал, что буду пользоваться таким оглушительным успехом у широкой публики.

Мы поднялись на четвертый этаж, и Казаков показал мне на нужную дверь, а сам достал из кармана и стал надевать кожаные перчатки, объяснив:

— При моем положении появляться в обществе со сбитыми костяшками пальцев неприлично.

Я нажала на кнопку звонка, который был слышен и на лестничной площадке, а вот из квартиры никаких звуков не донеслось. Сколько мы ни звонили, а потом стучали в дверь, нам никто так и не открыл. Помня прошлый случай, я попросила Казакова подергать ручку, но дверь оказалась действительно заперта.

— Может, он с балкона или в окно увидел, что я приехал, вот и затаился? — предположил Михаил. — Надо бы с пожарными связаться, чтобы они лестницу сюда подогнали — не могу же я с вами каждый день сюда ездить?

— А не мог он просто куда-нибудь уйти? — предположила я.

— С такой рожей, как у него сейчас, к зеркалу подойти страшно, не то что на улицу выйти, — отмахнулся Казаков. — Давайте уже что-нибудь решать. Кстати, можно еще электрикам позвонить, чтобы они на машине с люлькой приехали. Я заплачу.

— Да подождите! — остановила его я и позвонила в двери соседних квартир.

То, что люди за ними жадно прилипли к глазкам и с большим интересом за всем наблюдают, я ни секунды не сомневалась — время-то уже более чем вечернее, все давно дома. Не дождавшись ответа и из-за этих дверей, я громко сказала:

— Михаил Леонидович! Давайте МЧС вызывать, чтобы они дверь вскрыли, — вдруг человеку с сердцем плохо?

Уловка опять сработала! Дверь одной из квартир приоткрылась на узенькую щелочку, и оттуда раздался старушечий женский голос:

— Чего это ему, бугаю, плохо-то? Утром в магазин сходил, а как вернулся и дверь открывал, так в пакете у него очень даже мелодично бутылки позвякивали. А в обед Варька к нему заходила, пожрать приносила. И у него диван так ходуном ходил, что у меня чайная ложка из стакана чуть не выпрыгнула, а уж иконка-то в углу, бедненькая, аж дрожмя дрожала. Как уж не сорвалась, даже не знаю.

— А вы не слышали, он после этого никуда не уходил? — спросила я.

— Нет! Я бы знала! — твердо ответила старушка. — У нас тут слышимость такая, что на первом этаже чихнут, а на пятом здоровья желают. Дома он! Варьку из двадцать восьмой зовите, у нее ключи есть. Она Генку уже несколько лет обхаживает: и уберется, и постирает, и сготовит. А он все ни мычит ни телится. Оно и понятно: он полковник, а она в ларьке торгует. В общем, ее зовите. — И она закрыла дверь.

— Значит, затаился, — сделал вывод Казаков. — Будем выкуривать.

Он достал из кармана телефон и, позвонив охраннику, объяснил, что нужно сделать, а потом заверил меня:

— Хоть на руках, но принесет.

«Теперь понятно, почему он Лукьянову не мог у себя поселить, — тут одна любовница уже есть. Такие бои местного значения начались бы, что только пух и перья летели бы. Да и вряд ли Лукьянова стала бы на него ишачить», — подумала я.

Долго ждать нам не пришлось, как и охраннику не пришлось нести на руках довольно крупную бабу, потому что назвать ее женщиной было невозможно. Это было шумно скандалящее существо в бигудях и заляпанном впереди некогда атласном халате, на ногах раздолбанные шлепки, а на лице толстый слой крема. Едва увидев Казакова, она с диким криком «Ах ты гад!» рванула к нему с явным желанием выцарапать глаза, вцепиться в волосы, ну уж на крайний случай хоть лицо ободрать. Бдительный охранник мигом завернул ей руку за спину, и ей оставалось только орать во весь голос, используя выражения, которые не всякий мужчина решится произнести. Охраннику пришлось весьма чувствительно ткнуть ее в бок, и она убавила громкость, но продолжала шипеть, как змея:

— На родного отца руку поднял! Да чтоб тебе…

Поняв, что с первого раза он должного результата не достиг, охранник виновато улыбнулся и… И наступила тишина.

— Чем орать, лучше дверь открой, — приказал Казаков. — Зайди и посмотри, что там с твоим любовником, а то он сам дверь не открывает. Если он еще не нажрался, а просто от меня прячется, то скажи, что бить его я не буду, если он вот этой девушке на ее вопросы ответит. Что стоишь? Действуй!

— Ах ты сволочь! — окрысилась на него баба. — Вот чем за любовь и заботу отцовскую платишь! Сам жируешь, а отца в клоповник запихал! Сам на дорогих машинах разъезжаешь, а отец только на служебной и ездит!

— Мне повторить? — рявкнул Михаил Леонидович.

Гордо прошествовав мимо нас, она начала возиться с замками. Защелка почему-то закрыта не была, и у меня появилось нехорошее подозрение, что Булки все-таки нет дома, — кто же, заперев замки изнутри, защелку не повернет? Но потом оказалось, что она просто сломана. Открыв дверь, Варвара вошла в коридор, включила свет и, ласково зовя «Геночку», пошла его искать, а мы ждали ее на лестничной площадке. И она нашла, судя по тому, что до нас донеслось:

— Гена! Проснись! К тебе сын пришел! Может, прощения попросить хочет? Гена!

И вдруг она издала такой дикий вопль, что все индейцы Великих Равнин дружно удавились бы от зависти, услышав его. Мало того, она со скоростью пушечного ядра вылетела из квартиры на площадку и помчалась по лестнице вниз.

— Н-да! — хмыкнул Казаков. — Что-то мне подсказывает, что я уже не смогу пригодиться вам для получения ответов на вопросы.

— А вдруг? — сказала я и вошла в квартиру, где в комнате увидела на диване распластавшееся, как медуза, все покрытое синяками, жирное мужское тело в семейных трусах — Булка был очевидно мертв. — Да уж! Как говорится: и жил смешно, и помер грешно, — хмыкнула я и позвала: — Михаил Леонидович! Посмотрите, это он?

Судя по звукам, Казаков вошел в квартиру и даже сделал несколько шагов по направлению комнаты, но потом притормозил:

— Знаете, я на морду этого скота, когда он был жив, без омерзения смотреть не мог, а уж на мертвого и подавно не хочу. Можете меня осуждать, но я хорошенько выпью сегодня за то, что такая мразь больше по земле не ходит.

Я вышла из комнаты в коридор, а потом мы с ним вместе из квартиры на лестничную площадку, где я заметила:

— Вот вам и еще одна квартира в наследство досталась. При ваших деньгах приобретение небольшое, но…

— Вы знаете, у нас говорят: «Фин вейникт парнуссе верт ме ниш бе даллес». Это значит, что и от маленькой прибыли не становишься нищим. В смысле: что-то прибавляется. Пошли?

Мы спускались вниз, когда он, идя впереди меня, спросил:

— Я могу вам чем-то еще помочь?

— Да нет, Михаил Леонидович, вы и так потратили на меня кучу своего свободного времени, и не ваша вина, что впустую. Спасибо вам большое за все.

— Тогда я поеду — надо же сообщить бабушке и маме радостную весть. Желаю вам успеха! Если смогу быть чем-то полезен — звоните, номер у вас есть.

Он уехал первым, а я, не торопясь, — за ним. Я машинально следила за дорогой, а сама думала: «Конечно! Никакой его вины в том, что мы приехали к трупу, нет! Как бы не так! Интересно, кто ему КРАБ, то есть наш Комплексный Рукопашный Армейский Бой, преподавал? Может, у одних инструкторов занимались? Жаль, что нельзя спросить. Но технику Дим-МАК Казаков освоил на отлично. Не напрасно он в свое время плакал от боли. А то, что его ей обучили, сомневаться не приходится. Дед был еще при должности, его внук считался лицом привилегированным, вот инструктора и постарались. Коварная это техника. Нанесут человеку удар, и он потом ходит, ест, пьет, а на самом деле уже живой труп и, когда время наступит, умрет. Так что избил Казаков Булку только для того, чтобы спрятать след от этого единственного удара среди других. Как говорится, лист прячут в лесу! А вскрытие покажет, что умер Булка по какой-нибудь естественной причине — сердце, например, не выдержало. А попутно Михаил Леонидович выбил из Булки адрес, где живет Лукьянова, и потихоньку ключи от той квартиры забрал. Но Лукьянову он не убивал, тут, видимо, начальник его службы безопасности подсуетился. Итак, некто дождался, когда Лукьянова выйдет из дома, и проник в квартиру, где стал ждать ее возвращения, будучи уверен, что Булка со своей битой рожей не придет. Когда Лукьянова пришла, некто подкрался к ней сзади и убил, обставив все как несчастный случай, после чего забрал все носители информации и ушел. Почему дверь не запер? Так был уже вечер, вот он и не стал рисковать, потому что кто-то из жильцов мог его на лестничной площадке возле двери увидеть или мог, услышав звук запираемых замков, из любопытства в глазок посмотреть. А так некто дверь просто бесшумно прикрыл и был таков. А ехать к Булке Михаил мне сам предложил для того, чтобы вернуть на место ключи от квартиры, и, чтобы отпечатки пальцев не оставлять, специально перчатки надел. В ботинок, наверное, подложил — якобы выпали, а может, и в какой-нибудь карман сунул. Да, ловко они все это провернули. Лукьянова решила, что на золотую жилу напала, и хотела, как обычно, нахрапом действовать, а кусок ей не по зубам оказался. Но я никому ничего говорить не собираюсь — это же только мои догадки. Да и не о том мне сейчас нужно думать. Откуда взялось это спецсредство — вот над чем надо голову ломать! Да и отчитаться перед Кроном надо. И я позвонила ему:

— Мне похвалиться нечем — Булка спеклась еще до нашего приезда, без малейшего нашего участия. Но у меня появилось сильное сомнение, что он может быть как-то причастен к этой истории, это было такое ничтожество! Я даже удивляюсь, что кто-то мог привлечь его к серьезному делу. А рассказать мне совсем нечего, потому что воспоминания Казакова о его тяжелом детстве — не в счет.

— Что делать собираешься?

— Думать! — выразительно ответила я.

Я приехала «домой», где меня ждала с ужином Александра Федоровна, которая, увидев меня, обеспокоенно спросила:

— Ты здорова ли, Женя? Что-то вид твой мне не нравится.

— А! — скривилась я. — Ни черта не получается. Куда ни ткнусь — все мимо!

— Ничего, бог даст, во всем ты разберешься, — попыталась утешить меня она.

А я в ответ только отмахнулась — ну не сыщик я! В чем я разобраться-то могу! Так что, поев, я ушла к себе в комнату и принялась размышлять, что еще можно сделать, но, так ни до чего и не додумавшись, легла спать.

И стало тайное явным.

Суббота

Утром, пока Александра Федоровна кормила меня завтраком, она спросила:

— Какие у тебя планы? — на что я только пожала плечами — не знаю, мол. — Тогда договоримся так: я еду в театр, ключи остаются у тебя. Если ты будешь занята допоздна, то я поеду к себе домой, чтобы тебе из-за меня от дел не отвлекаться. И не мусори мне! — грозно сказала она.

— Так, от канадцев же пока ни слуху ни духу, — возразила я.

— Наверное, что-то у них застопорилось, — предположила она и ушла.

Оставшись одна, я решила сварить себе кофе в надежде, что мозги будут лучше работать. Стоя возле плиты, я караулила поднимавшуюся пену, а над ухом у меня, действуя на нервы, бубнил маленький кухонный телевизор. Заканчивая какой-то сюжет, мужской голос, натужно шутя, заявил:

— Вот как бывает в жизни: не было бы счастья, да несчастье помогло! А мы с вами сейчас…

Это было уже свыше моих сил, и я, сняв с плиты турку, выключила телевизор.

— Что за глупость? — возмущалась я. — Несчастье приносит человеку счастье! У женщины в самый неподходящий момент колготки порвались — и это счастье? Дом сгорел! Руку человек сломал! И это тоже счастье?

И тут я застыла, потому что мне в голову пришла совершенно сумасшедшая мысль. Сначала я от нее отмахнулась, но потом решила, что в ней все-таки что-то есть. Забыв о кофе, я села за стол и принялась вертеть ее, как кубик Рубика. И чем дольше я ее обдумывала, тем больше убеждалась, что истина где-то рядом. А потом я вспомнила одну впроброс сказанную фразу и поняла, что в этом направлении надо копать и копать. И тут я застопорилась. Если окажется, что я права, это точно никому не принесет счастья. А если я не права, то очень сильно осложню жизнь ни в чем не повинных людей, потому что «Гардиан» вцепится в них, как черт в грешную душу. А кто дал мне право вмешиваться в жизнь людей, которые никому, в том числе и мне, ничего плохого не сделали? Никто! И «Гардиан» мне не указ! Я с ним ни контракт, ни договор не подписывала, так что пусть идут они лесом. Я все выясню сама, без них. Значит, полная автономка! Ваши действия, госпожа Охотникова?

Очнувшись и налив себе остывший кофе, я принялась рассуждать. Дверь в квартиру под наблюдением, на машине Ермаковой «маячок», домашний телефон прослушивается, оба мои смартфона — и «родной», и тот, что дали для работы, — наверняка тоже, даже в выключенном состоянии, в Интернет выходить нельзя. К тому же я попала в цейтнот, потому что все нужно сделать до вечера, пока меня не хватились. Что мне оставалось? Вспомнить молодость, когда мы тренировались, как уходить от слежки, потому что подготовка диверсантов включает в себя как ее основы, так и умение оторваться от нее, и надеяться на то, что Москву не перестроили настолько кардинально, чтобы я могла в ней заблудиться. И тут меня пронзила страшная мысль: я ведь ночевала у Крона, а он так боится потерять свою работу, что вполне мог прицепить мне «жучок», если ему приказали. Я ненавидела себя за эту мысль, но избавиться от нее не могла. «Так, — думала я. — Что на мне было надето? Жилет, джинсы, кроссовки. Что у меня было с собой? Сумка! Если «жучок» есть, то только в ней, потому что одежду можно поменять, а раз я столько дней хожу с одной и той же сумкой, значит, она у меня одна. Но времени на то, чтобы искать на ней «жучок», у меня нет. Вывод: надеваю туфли на танкетке и полуспортивный костюм с массой накладных и внутренних карманов везде, где только возможно.

Переодевшись, я посмотрела на себя в зеркало — вроде нормально. Но тут мой взгляд остановился на зажиме для волос, и я решила не рисковать, достала из косметички шпильки и собрала волосы в узел на затылке. Как говорится, береженого и бог бережет, а сейчас любая моя небрежность могла выйти боком другим людям. Потом я вывалила из сумки на постель ее содержимое и стала тщательно отбирать только самое необходимое, одновременно раскладывая это по карманам. С подозрением посмотрев на удостоверение сотрудника «Гардиан», я решила его не брать — кто их знает, этих умельцев?

В комнате Анны я взяла с полки номер журнала «Театральная жизнь» и выписала на листок бумаги адрес и телефон редакции, потом переписала на него же со своего смартфона номера нужных телефонов и положила его в нагрудный карман — ничего, многоразовую таксофонную карту попозже куплю. Я проверила, все ли взяла, и, убедившись, что ничего не забыла, приступила к последнему действию: мне нужно было посвятить тех, кто меня слушал, в свои планы. И я решила позвонить Пантелеичу — быть не может, чтобы у него новостей не было.

— Ой, Женя! Я сейчас в театре — тут директор решил общее собрание устроить. И я тебе скажу, что в дурдоме спокойнее! — с ходу начал он, услышав мой голос. — Мне Степаныч рассказал, что тут вчера творилось, так это словами не описать. Короче, пришел Борис в театр, а тут и полиция нагрянула, чтобы гримерку Сизовой обыскать. Оказывается, ее сын наркотой балуется, только во время обыска у них дома вместо наркоты фторид таллия обнаружили, а это смертельный яд. Вот, значит, что Зойка Анне подсыпала. В театре ничего не нашли, но сообщили, что Зойка задержана и до суда будет под стражей. Тогда Борис решил, что, раз Сизова играть уже не будет, надо Анну из больницы вызывать. А с ее телефона ответили, что беспокоить больную Ермакову врачи запретили. А составов-то только два, замены больше нет. Борис так бушевал, что его секретарша из приемной вся в слезах выбежала, а потом в бухгалтерии жаловалась, что он с ума сошел. Попозже из другого отделения полиции к нему пришли, чтобы выяснить все по поводу Лукьяновой, которую убили. Стали людей опрашивать, да все под протокол. Он опять в припадке бился. А потом, как говорит секретарша, ему какой-то мужчина позвонил по городскому и орал на него так, что мембрана чуть не расплавилась. Тут-то к Борису кондрашка и пришла в гости! Свалил его инфаркт, и увезли его в больницу. В реанимации теперь отлеживается. Вчера спектакль отменили, да и сегодня тоже. Директору театра позвонили и сказали, что будет министерская проверка. Поговаривают, что театр вообще могут закрыть. Одним словом, тут полная неразбериха, все забились по углам, как мыши, а если шмыгают друг к другу, чтобы пожалиться на жизнь, то исключительно по стеночке. Вот такие дела!

— Борис перехитрил сам себя и остался ни с чем. Он получил то, что заслужил, и мне его не жалко, — жестко сказала я. — Остальным тоже придется нелегко, но, если вспомнить, как они относились к Анне, сочувствия у меня они не вызывают.

— Согласен! А ты чем занимаешься? Выяснила что-нибудь?

— Нет! — вздохнула я. — И, видимо, уже не смогу — мозги у меня для этого не приспособлены. Так, кручусь по хозяйству и жду, когда Анну выпишут.

— Если тебе какая помощь понадобится, ты звони. Что смогу, сделаю. Да! Чуть не забыл! Спросил я у Степаныча, так он точно помнит, что Лукьянова во вторник из театра как ушла после той репетиции, когда Воронцов у Анны в ногах валялся, так больше и не приходила.

Тепло поблагодарив Пантелеича, я надела темные очки — май наконец вспомнил о том, что он весенний месяц, и выдал теплую солнечную погоду, взяла пустой пластиковый пакет и вышла из квартиры. Заперев все замки, я спустилась вниз, а потом прогулочным шагом отправилась пешком на Рижский рынок — может, мне фруктов захотелось?

Задача передо мной стояла непростая: не только оторваться от слежки, которая за мной, конечно, была, а еще и сделать это так элегантно, словно они меня сами потеряли, что при моем немалом росте достаточно проблематично. На рынке я прошлась везде, причем не по одному разу. И по вещевому, и по цветочному, и все ряды облазила, но двух парней вычислила, а это уже полдела. Но я ведь еще и возможность улизнуть искала — и нашла! Дождавшись момента, когда между мной и этими двумя собрался народ из-за того, что грузчик с большой тележкой перегородил проход, я сбежала. Бросаться к остановке или в метро было бы верхом глупости, так что я просто затерялась на близлежащих улицах, практически пустых — суббота, долгожданная теплая погода, дачный сезон, и этим все сказано. Но я не просто бродила, а целенаправленно искала почтовое отделение, а найдя, купила многоразовую телефонную карту. Автомат находился поблизости, и я тут же позвонила в редакцию журнала «Театральная жизнь». Когда мне ответила какая-то женщина, я поздоровалась и попросила:

— Девушка! Дорогая! Помогите мне, пожалуйста! Мне нужен номер телефона самого старого и информированного, но не выжившего из ума театрального критика Москвы.

— Зачем? — опешила она.

— Понимаете, мать моей свекрови утверждает, что была в свое время известной московской театральной актрисой, в чем лично я очень сильно сомневаюсь. А вот мой муж верит каждому ее слову и боготворит свою бабулю. Эта д-д-дама, — с нажимом выговорила я, — затерроризировала меня настолько, что хоть из дома беги — мы у нее живем. Вот я и хочу выяснить, была она актрисой или нет. Если не была, я поставлю ее на место и вздохну свободно, если да, то придется терпеть.

— Ой, как я вас понимаю, — сочувственно сказала женщина. — Вы перезвоните минут через пять, а я за это время посоветуюсь с теми, кто давно работает, — они наверняка такого знают.

Я поздравила себя с тем, что выбрала самую действенную тактику (кто же не знает об очень пылкой и очень взаимной любви свекрови и невестки?), и принялась ждать. Перезвонила я на всякий случай через десять минут и услышала:

— Пишите! Левин Роман Давидович. — И она продиктовала мне его номер.

Я искренне поблагодарила, позвонила, начала было просить прощения за беспокойство, но он перебил:

— Милая девушка! Я сейчас так мало с кем общаюсь, что, даже когда ошибаются номером, не спешу закончить разговор. Так что вас интересует?

— Видите ли, это было давно. Тогда у исполнительницы главной роли в день премьеры пропал голос. Вы что-нибудь знаете об этом? — с замиранием сердца спросила я.

— Конечно. Я помню все, что произошло много лет назад, но никак не могу вспомнить, куда я вчера положил очки, — со смехом ответил Роман Давидович. — А почему это вас интересует?

— Я вам все объясню при встрече. Скажите, когда и в какое время я могла бы к вам приехать или встретиться с вами в любом удобном для вас месте, чтобы узнать подробности того давнего случая.

— В моем возрасте опасно откладывать что-то на завтра, можно уже не успеть. Записывайте адрес и приезжайте прямо сейчас.

Оказалось, что он жил в центре города, то есть относительно недалеко от того места, где я находилась, — по московским меркам, разумеется. Но общественный транспорт исключался, значит, предстояло ловить машину. Именно ловить, потому что на этих полупустых улочках оживленного движения как-то не наблюдалось. Я пошла пешком по направлению к центру, постоянно оглядываясь в ожидании, что хоть какая-нибудь таратайка появится на горизонте, и по дороге увидела супермаркет «Магнит», который хозяева явно не от великого ума расположили в этом районе. В надежде на то, что у Левина нет сахарного диабета, я купила там коробку конфет и тортик к чаю — не с пустыми же руками в гости идти. Причем тортик я предварительно обследовала со всех сторон, изучила этикетку, где красовалось сегодняшнее число, и только после этого пошла с ним к кассе — не хватало мне еще пожилого человека прокисшим тортом отравить. Не успела я выйти, как, на мое счастье, появился дедок на задрипанном «Жигуле», которому я обрадовалась как родному. Не без труда уломав его подвезти меня, я с облегчением опустилась на заднее сиденье — разгадка была уже совсем рядом.

До самого дома меня дедок не довез — висел «кирпич», но меня уже ничего не могло огорчить, и буквально через пятнадцать минут я звонила в добротную, но деревянную дверь. А потом, сгорая от нетерпения, слушала, как в квартире по направлению к ней шелестят мелкие старческие шаги. Даже не спросив, кто пришел, Левин открыл дверь, и я увидела седого как лунь старика в потертом домашнем халате и в перемотанных изолентой на переносице старых очках на характерном горбатом носу.

— Что же вы так бесстрашно дверь открываете? — пожурила его я.

— А вы думаете, здесь осталось что брать? — удивился он. — Все, что можно было продать, было продано, когда заболела Любаша, это моя покойная жена. А то, что осталось, не нужно никому, кроме меня, — это моя память, — и, увидев пакет у меня в руках, предупредил: — Если вы хотите чай, то готовьте его сами.

— И сделаю это с удовольствием.

— Что ж, пойдемте в кухню. И не вздумайте разуваться — моему полу уже ничего не повредит.

В кухне старик сел в угол и оттуда объяснял мне, что и откуда брать, а потом поинтересо-вался:

— И зачем же вам понадобилась Надежда Надеждина? Это та самая актриса, которая в декабре 87-го при весьма загадочных обстоятельствах потеряла голос, а на следующий день почему-то заговорила как ни в чем не бывало.

— Вот эти самые обстоятельства меня и интересуют.

— Милая девушка, это долгая история, — предупредил меня Левин.

— Роман Давидович, меня зовут Женя, — представилась я и улыбнулась ему. — И мы с вами никуда не торопимся. Да и рассказчик вы, я уверена, замечательный.

— Тогда я начну издалека. Вам приходилось слышать такую фамилию — Вальдовская?

— Нет, — покачала головой я.

— Sic transit gloria mundi[3], — грустно усмехнулся старик. — Хотя люди вашего поколения ее и не могут знать. А когда-то по ней сходило с ума все мужское население Советского Союза! Она, конечно, снималась в кино, но была в основном театральной актрисой. Те, кто видел спектакли, в которых она играла, запомнили ее навсегда! Красавица! Умница! Талант безмерный! Потрясающая женщина с ужасной судьбой! Она родилась в 47-м. Отец вернулся с фронта израненный, стал инвалидом. Мать выбивалась из сил, работая день и ночь, а еще и бабушка, которая тоже хотела есть, — пенсий же не было. Перебивались с хлеба на воду. А в 50-м ее мать забеременела. И куда было рожать еще одного ребенка? А аборты до 55-го года были запрещены. Значит, криминальный. Заражение крови, и девочка осталась сиротой. Потом умер ее отец, и на нее осталась бабушка, которая от горя стала немножечко ненормальной. Бедная девочка крутилась как могла. Если бы не ее подруги, которые делились с ней хоть чем-то, потому что многим в то время делиться было невозможно, она бы не выжила. Я сейчас скажу страшную вещь, но если вы хорошенько подумаете, то согласитесь, что это было к лучшему. Бабушка умерла, когда она только-только окончила школу. Если бы не это, то не было бы великой актрисы Вальдовской.

Слушая его, я расставила все на столе, открыла коробку конфет, нарезала торт, предварительно потихоньку обнюхав его самым тщательным образом и сочтя съедобным, пододвинула все это поближе к Роману Давидовичу и, налив чай, села напротив него. А он, увлеченный воспоминаниями, казалось, ничего этого и не заметил.

— Надо вам сказать, что девочка с детства мечтала стать актрисой и поступила-таки в театральное, где ее сразу же заметили. Я тогда уже писал, видел их спектакли. Кстати, через нее я и познакомился со своей будущей женой, Любашей, она тогда в консерватории училась. А у третьей их подруги, Леночки, был иной склад ума, она училась в экономическом. Потом мы с Любашей поженились, Леночка вышла замуж за Димочку, а Китя…

— Простите? — перебила его я.

— С моей легкой руки мы звали ее Китя, — объяснил Левин. — Вот скажите, какие чувства вы испытываете, глядя на играющего котенка?

Я невольно улыбнулась:

— Умиление, симпатию, нежность, радость.

— Вот и она была таким играющим котенком. На нее радостно было смотреть. Мужчины растекались лужей в ее присутствии, они готовы были заложить и души, и партбилеты ради одного ее ласкового взгляда. Муж ее боготворил! А уж когда она начинала дурачиться! Это был театр одного актера, все лежали вповалку от хохота. Даже когда она рассказывала о том, что было скорее грустно. Например, как заклятые подруги-актрисы подливали ей в чай слабительное или мочегонное и как она потом в таком состоянии играла. Она могла все! И драма, и комедия, и трагедия! Ей все было подвластно. Ее дважды выбирали актрисой года! Народная артистка РСФСР в тридцать восемь лет — это что-то да значит! Ведь в то время званиями просто так не разбрасывались! На спектакли с ее участием билетов было не достать. А на премьерные спектакли билеты распределялись по спискам, они даже в кассу не поступали. Но для нас она всегда брала контрамарки. Приезжали Леночка с Димочкой — они в Подмосковье работали, — мы с Любашей, Володя. А после спектакля мы в ее персональной гримерке пили шампанское и уже оттуда ехали в ресторан. Это было такое волшебное время! А закончилось оно страшно и в один момент.

То оживление, с которым Левин предавался воспоминаниям, мгновенно исчезло, он потух, вздохнул, отпил уже остывший чай, и все это — молча, глядя в стол. Я не торопила его, а терпеливо ждала.

— Это случилось зимой 86-го. Чудовищно! Нелепо! Это должно было произойти с кем угодно, но только не с ней! Но бог в этот момент явно смотрел в другую сторону. Она упала в гололед и сломала ногу, причем очень неудачно: открытый перелом со смещением. Главным режиссером театра тогда был Марек, но он уже практически ни во что не вникал. Так, патриарх! Зевс на вершине Олимпа, откуда он только изредка метал громы и молнии. А всеми делами занимался Борька. Я знаю, что так говорить неприлично, но поверьте, что лучшего он не заслуживает. Нет, он, конечно, по-своему талантлив, но Пушкин был не прав. Гений и злодейство вполне совместимы. Хотя Борька далеко не гений, а злодейство его на самом деле в самом чистом виде подлость. Он ради своих сиюминутных интересов способен кого угодно предать и продать.

— Вы, случайно, не о Зеленогорском говорите? — уточнила я.

— Какой он Зеленогорский? — возмутился Левин. — Он Гринберг! Но ему было выгодно стать Зеленогорским, и он им стал. Только скажите мне, было ли в России такое время, когда евреев били по паспорту?

— Да, личность он малоприятная, — согласилась я.

— Вы очень деликатны, — усмехнулся Роман Давидович. — Короче, Ките надо было лежать полгода в гипсе с ногой на вытяжке. А у нее же по десять-пятнадцать спектаклей в месяц. Вот он и прибежал к ней — спасай, мол!

— Но ведь есть второй состав, — возразила я.

— Дорогая Женя! Когда стало известно, что Вальдовская скоро в театре не появится и вместо нее будут играть другие актрисы, настоящие театралы предпочли не портить себе впечатление от спектаклей и дождаться ее. А сборы-то от этого падают. Вот Борька и бухнулся перед ней на колени: спасай, мол, дом родной! Да еще и Марек велел ей передать, что у артиста может быть только одна уважительная причина, чтобы не выйти на сцену, — собственная смерть. Борька ей пообещал, что ее будут отвозить в театр, носить там на руках, привозить обратно, лишь бы она играла. Врачи категорически запретили, мы все ее уговаривали, Володя даже плакал.

— Неужели она согласилась? — воскликнула я. — Ведь в этом случае на ногу даже наступать нельзя! Да и боль дикая!

— Согласилась! — печально произнес Левин. — И ходила по сцене! И смеялась! И улыбалась! И боль терпела! Потому что для нее, кроме театра, ничего не существовало. Он был для нее как наркотик. Нам с Любашей детей бог не дал, а вот она сама не захотела — у нее же театр! В результате нога срослась неправильно — нерв какой-то защемился. Мы ее уговаривали, чтобы она легла в больницу, где ей ногу под наркозом снова сломают, она вылежит сколько положено, и тогда все будет нормально, а она наотрез отказалась. И уехала с театром на гастроли. А потом пришла расплата! Я с Китей, конечно, это не обсуждал, но мне Любаша рассказывала. У нее нога сохнуть начала, и она ее под брюками и длинными юбками скрывала. Появилась хромота, она стала в туфель подпяточник подкладывать, потом еще двойные и тройные набойки на каблук ставить, а под конец ей уже туфли по индивидуальному заказу делали. Но наступил момент, когда скрыть от зрителя это было уже невозможно.

— И Зеленогорский…

— Нет, тогда еще Марек! Хотя подзуживал его, конечно, Борька, стал снимать ее потихоньку с главных ролей, переводить на вторые, из персональной гримерки ее выселили.

— Такой удар не каждая женщина выдержит, — заметила я.

— А она и не смогла, — потухшим голосом произнес Левин. — Начала выпивать. Потом пить всерьез. Володя этого не выдержал и ушел. Он сам по праздникам больше одного бокала шампанского не выпивал, да и тот тянул весь вечер, а тут каждый день дома вдребезги пьяная жена.

— Это когда она была известной актрисой?

— Женя! — неожиданно взорвался Роман Давидович. — Не судите, не зная! Они поженились, когда она была студенткой второго курса! А Володя, светлая ему память, чтоб вы знали, всю жизнь был инженером на Московском часовом заводе. Так что и роскошная «сталинка» на Горького, и машина, и дача — это все заработала сама Китя! И Володя ушел от нее, как нормальный мужчина, с одним чемоданом. Тут Ките совсем плохо стало, ее уже в массовку перевели, да и там держали из жалости, потому что хромота была страшная.

— Так Надеждина-то где? — напомнила я.

— А-а-а! Да! Увлекся! Извините! — спохватился старик. — На самом деле ее фамилия Воскобойникова. Был такой человечишко, всю жизнь кем-то в Кремле подвизался, а при Горбачеве приподнялся. Его дочь почему-то решила, что из нее получится великая актриса, вот он ее Борьке и подсунул, а тот, чтобы власть предержащим услужить, на все готов!

— О-о-о! Это я очень хорошо знаю! — недобрым голосом подтвердила я.

— Она-то в Китину гримерку и заселилась! И роли Китины ей перешли постепенно одна за другой. Я по необходимости ее спектакли смотрел, так только плеваться и оставалось. Дубина дубиной! И тут объявляют премьеру «Марии Стюарт» по Шиллеру с Надеждиной в роли Марии. А это же была одна из коронных ролей Кити. Я по необходимости пошел — мне же статью писать. До сих пор не могу себе простить, что не взял с собой Любашу, но кто же знал? В зале вся театральная Москва, все ждут, что им сейчас Надеждина показывать будет, — усмехнулся Левин. — И вдруг объявляют, что в связи с ее болезнью — это в день премьеры-то! — роль Марии будет исполнять Вальдовская! А ее ведь уже давно никто на сцене не видел — кто же на массовку внимание обращает? Все, конечно, оживились. Поднялся занавес, и началось чудо!

Роман Давидович сидел, закрыв глаза: он явно видел сейчас перед собой тот день и ту сцену. Я не торопила его — слишком важны были сейчас даже самые незначительные на первый взгляд мелочи.

— Понимаете, это было нечто нереальное, — наконец произнес он. — Может быть, первые несколько минут зрители еще и замечали, что Китя очень сильно хромает, а потом все это ушло. И была только Мария Стюарт с ее непростой судьбой и страшной кончиной. Гордая! Сильная! Противоречивая! Ушедшая непокоренной! Это был такой накал страстей! Такая энергетика! Такая мощь! Такая битва характеров ее и Елизаветы, которая заставляла забыть обо всем. Зал был полон, а казался пустым, потому что люди не то что шевелиться, дышать боялись, чтобы ничего не пропустить. Атмосфера была наэлектризована так, что искры проскакивали. Причем Китя и остальных артистов за собой увлекла, все играли в полную силу. Это было потрясающе! Когда спектакль закончился, началось нечто невероятное! Зал аплодировал стоя и никак не мог успокоиться! Двадцать выходов на поклон! И это на спектакле, который идет в том же театре, в том же составе не первый год. И вот, когда Китя вышла в последний раз, она крикнула в зал: «Прощайте, дорогие мои! Я вас всех очень любила!»

— То есть она сыграла в последний раз и так попрощалась с публикой, — понятливо покива-ла я.

— Да! Потому она и играла на разрыв души, потому и смогла увлечь за собой и коллег, и зрителей! Пресса у спектакля была блестящая! Писали, что Вальдовская превзошла саму себя, что таких высот она раньше не достигала, что ее гений созрел, как дорогое выдержанное вино! Господи! Почему не сделали запись этого спектакля? — простонал Левин. — Это ведь был эталон! По нему студентов учить надо! Ладно, что теперь об этом? А Надеждина на следующий день появилась как ни в чем не бывало и говорила совершенно нормально. Даже возникло подозрение, что она симулировала потерю голоса, испугавшись, что сорвет премьеру, которая, кстати, и состоялась через неделю. О боже! — Старик воздел руки к потолку. — Какое это было жалкое зрелище! После великой Вальдовской у бездарной, безликой Надеждиной не было ни единого шанса вызвать хотя бы сочувствие к своим потугам что-то изобразить! Спектакль не просто раскритиковали, его разгромили! И режиссера, а им, между прочим, числился еще Марек, тоже. А уж Надеждину просто уничтожили! Кстати, я в этом тоже поучаствовал от души! И спектакль сняли с репертуара в связи с отсутствием актрисы на главную роль. И никакой папа Воскобойников не помог. Естественно, после такого Надеждина из театра ушла. А Марек как-то сразу резко сдал и вскоре ушел на покой, и его место занял Борька. Вот вам и вся история несостоявшейся актрисы Надеждиной.

— А что случилось с Вальдовской? — поинтересовалась я.

— Не знаю, она тогда на следующий день из театра уволилась, а через некоторое время исчезла. Позвонила нам всем по телефону, попрощалась и сказала, что уезжает из Москвы навсегда. Наверное, она прямо с вокзала или из аэропорта звонила, потому что мы тут же к ней поехали, а там уже другие люди жили, а потом оказалось, что она и дачу с машиной продала. Мы пытались ее найти, но не получилось.

— А вторая пара? Дмитрий и Елена. Может быть, она с ними как-то на связь выходила?

— Что вы! Они бы нам, конечно, сказали! Мы все так дружили! Нас было шестеро, а теперь я остался один. Нет Любаши. Нет Володи. Китя неизвестно где, и неизвестно — жива ли. И Леночка с Димой тоже ушли, — с тоской произнес он. — Когда началось все это безобразие: сокращения, увольнения, они остались без работы, потому что их институт ликвидировали. Тогда многие специалисты пошли учителями в школу — жить-то надо, вот и Дима пошел работать учителем химии. Но у него был маленький недостаток — он чуть-чуть заикался. А дети могут быть такими жестокими! Поэтому он вскоре оттуда ушел. Леночка была экономистом, а стала бухгалтером в ЖЭКе. А Димочка — дворником. Он был очень умным человеком, но слабым. Не боец. Он очень переживал крах всей своей жизни, вот сердце и не выдержало. А Леночка через три года после него ушла — онкология. Она почему-то винила себя в смерти Димы, видимо, это и послужило толчком к ее болезни. От всей их семьи только Олежка и остался, сын их. Его дедушка с бабушкой (родители Леночки) вырастили. И мы с Любашей и Володей чем могли помогали — время-то было страшное. А потом он мне помогал. Когда Любаша заболела.

— Вы мне напишите, как с ним связаться, — ну чем черт не шутит? Вдруг он что-то знает?

— Женя, а ведь вы мне так и не сказали, зачем вам нужно было знать всю эту историю? — спросил Левин. — Я, конечно, уже старик, но в маразм еще не впал.

— Потому что с моей сестрой случилось то же, что и с Надеждиной. Только она потеряла голос на репетиции, а на следующее утро он к ней вернулся без всякого лечения. Вот я и хочу выяснить, что на самом деле произошло, — объяснила я.

— Сестрой? — воскликнул он. — И кто она?

— Анна Ермакова, мы троюродные.

— Анечка? — воскликнул Левин. — Конечно, я ее помню! Она подавала очень большие надежды! Но я как-то не слышал, чтобы у нее были родные.

— Москвичи редко любят провинциальных родственников, особенно если это родственники жены, — усмехнулась я.

— Понимаю, — покивал он. — Валерий был не слишком приятным человеком. Но причина у вас вполне уважительная, поэтому дайте мне вон оттуда, где телефон стоит, блокнот и ручку.

Я подошла, но ни блокнота, ни ручки на тумбочке не было, а лежала газета. Я подняла ее и тихонько рассмеялась — там были и блокнот, и ручка, и…

— Роман Давидович, вы случайно не эти очки искали? — спросила я, принося ему то, что он просил, и очки в придачу.

— Да! — вздохнул он. — Что вы хотите от старого человека? Только вот не помню, а зачем я их снимал? — Он вопрошающе посмотрел на меня, на что я только развела руками.

Левин писал, а я смотрела на этого одинокого старика, и мне было его искренне жаль. «Черт побери! — думала я. — У «Гардиана» совершенно невероятные возможности, неужели Крону будет трудно выяснить судьбу Кити? Вдруг она еще жива?»

— Роман Давидович, напишите мне полностью имя Кити, — попросила я. — У моего друга очень большие связи, и он может узнать, что с ней случилось. Ведь Вальдовская — очень редкая фамилия, вряд ли в России найдется много людей, которые ее носят.

— Китя была Вальдовской по мужу — у него предок поляк был, — объяснил он. — Но вот я тут подумал, что после развода она могла свою девичью фамилию вернуть. Если уж она решила совсем с прошлым порвать. Так я ее вам тоже напишу.

Старик закончил, вырвал из блокнота листок и протянул его мне и, пока я читала, говорил:

— Женечка, я вас очень прошу, если ваш друг найдет Китю, передайте ей от меня привет. А еще скажите, что нам ее очень не хватало и мы постоянно вспоминали ее.

— Роман Давидович, я вам твердо пообещаю, что мы найдем Китю. А сейчас давайте поступим по-другому. Скажите, вы можете прямо сейчас пригласить Олега сюда?

— Вообще-то да, но зачем? — удивился он. — У него же сегодня выходной, свои планы.

— И все-таки давайте попробуем, — попросила я. — У вас найдется уважительная причина?

— Конечно. Когда Леночка поняла, что скоро умрет, она просила нас с Любашей и Володю, чтобы мы позаботились об Олеге. Когда он вернулся из армии, с работой было очень плохо, но Володя сумел устроить его к себе на часовой завод. Кстати, он ведь так больше и не женился, до конца жизни только Китю одну и любил. Олег и сейчас там работает мастером и подрабатывает тем, что чинит часы на дому. У меня тут стоят древние часы, которые давно сломались, но руки никогда не доходили их починить. Я могу ему сказать, что на них нашелся покупатель, но он согласен приобрести их только в рабочем состоянии.

— Прекрасно, звоните! — одобрила я его идею. — И, если Олег откажется приехать, я надеру ему уши — вы же сами написали мне его адрес.

Но Левин звонить не торопился. Он внимательно смотрел на меня, а потом медленно сказал:

— Женя! Я не знаю, какую игру вы ведете. Я уже старый человек, и мне недолго осталось, так что я ничего не боюсь, но вот Олега сюда впутывать не надо!

— Роман Давидович! Поверьте мне, что я никого ни во что не впутываю, и все, что я делаю, делается для блага не только моей сестры, но и других людей, — очень серьезно ответила я. — Клянусь вам памятью моей мамы, а ничего более святого у меня в жизни нет, что никто не пострадает, а вот счастливы могут стать многие.

Левин минуты две пристально и изучающе смотрел на меня, а потом пробурчал:

— Если вы меня обманываете, то бог вам судья, Женя, ибо закон возмездия еще никто не отменял. Принесите телефон — он на длинном проводе.

Я принесла телефон, и он позвонил Олегу. Объяснение было то, какое он сам придумал, и тот обещал немедленно приехать. Левин положил трубку, я отнесла телефон на место, а он все это время молчал и смотрел в сторону. Я пыталась его разговорить, предлагала сделать свежий чай, показать мне фотографии, но он упорно молчал. Тут уже я встревожилась:

— Роман Давидович, не пугайте меня! Скажите, у вас с сердцем все в порядке?

— А разве может быть все в порядке с серд-цем у человека, на руках которого после многолетних мучений умерла его жена и он закрыл ей глаза? — повернувшись ко мне, сердито спросил он.

— Вы знаете, я была бы счастлива, если бы могла быть рядом с мамой в ее последние минуты, обнять ее, поцеловать и пообещать, что где-то там, — я показала глазами на потолок, — мы обязательно встретимся и уже всегда будем вместе, а потом закрыть ей глаза. Только у меня такой возможности не было, и это мучает меня уже много лет. — Мой голос дрогнул, потому что это была моя единственная болевая точка.

— Простите, — тихо проговорил он.

Но после этого мы все равно продолжали сидеть молча до тех пор, пока не раздался звонок в дверь.

— Я сама открою, — сказала я и пошла к двери, за которой оказался высокий, здоровый, улыбчивый парень, который сначала с удивлением посмотрел на меня, а потом понятливо закивал:

— А-а-а! Значит, вы и есть та покупательница, которая хочет динозавра приобрести? Пойдемте посмотрим, можно ли его оживить. Только я с дядей Ромой поздороваюсь.

Он заглянул в кухню и, увидев хмурого Левина, встревоженно спросил:

— Дядя Рома! Что с вами?

— Олежка! Вот эта девушка хочет с тобой поговорить, — поджав губы, объяснил Левин. — Ей это для чего-то надо.

— Так часы тут ни при чем? — удивился парень и, повернувшись ко мне, с угрозой спросил: — Ты чего тут над дядей Ромой мудруешь?

— Я не мудрую, Олег, — покачала я головой. — Все очень серьезно. Роман Давидович, где мы можем поговорить?

— Говорите где хотите, — отвернувшись, буркнул он.

— Пошли вон туда, — предложил Олег, в отличие от меня знавший эту квартиру.

Мы оказались, видимо, в гостиной, потому что там стояло пианино, старое, еще с подсвечниками, массивная мебель из натурального дерева — ровесница ему, а на стенах виднелись невыгоревшие пятна от некогда висевших там картин. Мы сели за круглый, покрытый пыльной скатертью стол напротив друг друга, и я начала:

— Меня зовут Женя, и я очень прошу тебя рассказать мне о Ките Вальдовской.

— Тетя Китя? — удивленно воскликнул Олег. — Лет-то сколько прошло! Ладно! Я думал, действительно что-то серьезное, — недоуменно пожал плечами он и стал рассказывать: — Тетя Китя — это женщина-праздник! Знаете, когда она к нам приезжала, цветы на подоконниках становились ярче и пахли сильнее, а чашки на столе пускались в пляс. Только бывала она у нас редко, потому что мама с папой в Подмосковье работали — у них там служебная квартира была. А я жил у бабушки с дедушкой, и они приезжали навестить нас в выходные. Суббота посвящалась друзьям (они ходили в гости, в театр), а воскресенье — мне (дневник, проверка тетрадей и все прочее). Меня, кстати, тоже водили в театр на детские спектакли, и я был страшно горд тем, что знаком с тетей Китей. А потом мама с папой сказали, что она сломала ногу, и я ее долго не видел. Я сейчас не скажу точно, но прошел, наверное, год. Да нет! Больше! В общем, когда она у нас появилась после такого долгого перерыва, я ее даже не сразу узнал — это был уже совершенно другой человек. И не потому, что она начала хромать. До этого она была вся такая… — Он задумался. — Словно у нее внутри лампочка горела. А тут она погасла. Мама с тетей Китей остались сидеть в кухне, а меня папа увел. Но я все равно слышал, как она плакала, и это стало для меня потрясением, потому что та, прежняя тетя Китя и слезы — это были несовместимые вещи. Она не просто плакала, она рыдала. Она потом каждые выходные к нам приезжала и, как я теперь понимаю, привозила с собой спиртное. Я помню, как мама уговаривала ее: «Китенька! Не надо! Это не поможет! Не пей!» — а та рыдала: «Господи! Еще хотя бы один только раз выйти на сцену! Только раз! И сыграть так, чтобы меня навсегда запомнили! А потом и умереть можно!»

— И она сыграла? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Наверное, да, — подумав, ответил Олег. — Я очень хорошо помню тот день, незадолго до Нового года, когда тетя Китя приехала к нам, и она была снова той прежней, веселой и радостной. Привезла подарки, шутила, смеялась, а когда пришел папа, она вдруг стала серьезная, поклонилась ему до земли и сказала: «Спасибо тебе, Митенька! Ты меня спас! Это было такое счастье!» А папа только отмахнулся и сказал: «Китенька! Я твой друг, как же я мог тебе не помочь? Авось там, — он показал пальцем вверх, — мне, многогрешному, это зачтется!» Мне было одиннадцать лет, и я мало что понял, а когда попросил маму объяснить, что все это значило, она велела мне забыть обо всем и никогда никому ничего не рассказывать, а то у папы будут большие неприятности.

— А ты какого рода рождения? — спросила я.

— 77-го, — машинально ответил он. — Я испугался и, конечно, молчал. И тетю Китю я с тех пор больше не видел. Я как-то спросил маму, где она, и та ответила, что уехала навсегда. Тут я вспомнил, как тетя Китя говорила, что вот если сыграет еще раз, то и умереть можно, и решил, что она умерла, а мне об этом не говорят, чтобы не расстраивать. Только неприятности все равно начались. Осенью следующего года мама с папой стали потихоньку перевозить к нам свои вещи из той, служебной квартиры, потому что их институт было решено закрыть. А к Новому году они совсем переехали и стали искать работу. Только тогда многие предприятия закрывались, и это было очень трудно. Я помню, как мама ругалась с папой, говорила, что какой-то Пивунов выжал его как лимон и выбросил. А папа объяснял, что тот хотел взять его с собой на новое место работы, но у него не получилось. Вообще-то я эту фамилию и раньше слышал, мама постоянно твердила, что папа, как раб на галерах, вкалывает, совершает открытия и изобретения, а ордена и госпремии за это получают Пивунов и его прихлебатели. Он им и кандидатские, и докторские диссертации пишет, а они ему крохи с барского стола бросают, как подачки. А папа ей на это только отвечал: «Леночка, но нам же хватает».

— К сожалению, это достаточно распространенная практика — и была, и осталась, — заметила я.

— Ладно, чего уж теперь об этом, — печально сказал Нестеров. — А Пивунов у нас появился где-то через год и сказал, что пробил папе для начала ставку лаборанта, а потом он что-нибудь придумает. А мама его к папе даже не подпустила, кричала, что они выбросили папу на помойку, а когда поняли, что без него у них ничего не получается, прибежали обратно звать и не постеснялись предложить место лаборанта. Пивунов пытался ей объяснить, что это не от него зависит, а она его и слушать не стала, только что по лестнице не спустила. Папа был ученый, он себя в ином качестве не представлял, а вынужден был работать дворником.

— Он был химиком? — спросила я и объяснила: — Роман Давидович сказал, что он некоторое время работал в школе учителем химии.

— Папа был биохимиком. И, знаете, я уверен, что он согласился бы пойти работать даже лаборантом, чтобы заниматься любимым делом, но он уступил маме, как уступал всегда. А вскоре после этого он пошел рано утром чистить снег во дворе, и там с ним случился инфаркт. Он упал и довольно долго пролежал на земле, пока его нашли, позвали маму, вызвали «Скорую». В результате был не только инфаркт, но еще и пневмония. Спасти папу не удалось. Мама обвиняла в его смерти себя, я думаю, у нее и рак-то начался оттого, что она себя изгрызла. Когда его обнаружили, она сказала, что это ей расплата за папину смерть, и запретила что-либо продавать, чтобы ее лечить. Сказала бабушке с дедушкой, что ее они все равно не спасут, только деньги зря потратят, а им еще меня поднимать. Понимаете, у них там, в этом их закрытом институте, были очень большие зарплаты, пайки продуктовые — вообще снабжение очень хорошее. А жили мы довольно скромно, потому что мама все лишние деньги в золото вкладывала: кольца, серьги, цепочки. Вот когда ее не стало, бабушка все это продавала, и мы на это жили. Дядя Рома с тетей Любой и дядя Володя помогали нам чем могли. А сейчас бабушки с дедушкой уже нет, я один остался.

— А после папы никаких документов, расчетов, схем, каких-то научных заметок не осталось?

— А ему не было необходимости что-то записывать — у него была феноменальная память. Иногда, когда они с мамой бывали в Москве в выходные, ему звонили с работы и спрашивали, что и когда было. И он, не задумываясь, отвечал, например: такого-то числа с такого-то по такое-то время проводился эксперимент такой-то, запись в журнале таком-то за номером таким-то. Кстати, меня об этом уже спрашивали.

— Кто и когда? — быстро спросила я.

— В четверг меня уже в конце смены начальник производства вызвал. Вообще-то за все время, что я на заводе работаю, такое было впервые. Я, конечно, пришел, а у него в кабинете какой-то мужик сидел. Начальник тут же вышел, а этот мужик мне такие же вопросы задавал. Скажите, это как-то с папиной работой связано?

— Ты этому мужику про Китю Вальдовскую сказал? — замерев от ужаса, спросила я.

— Нет, конечно, — даже обиделся он. — Я не знаю, чем папа помог тете Ките, но раз мама сказала, что у него могли быть из-за этого большие неприятности, я и тогда молчал, и сейчас ничего не сказал, потому что папина память для меня свята!

— Слава тебе господи! — с огромным облегчением выдохнула я. — И впредь молчи! А еще лучше — забудь об этом навсегда! А теперь вот что: у тебя есть машина?

— Есть, я на ней и приехал. Подержанную, конечно, взял, но руки-то свои, так что бегает. А что? Съездить куда-то надо?

— Да! И сделать это надо для того, чтобы никто и никогда не сказал о твоем отце плохого слова. А сейчас подумай и ответь: когда ты ехал сюда, за тобой хвоста не было?

— Все так серьезно? — обалдел Олег.

— Ты даже не можешь себе представить — как! — выразительно произнесла я.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Я в этом не специалист.

— Ладно, неважно. Они все равно могли «маячок» навесить. Если твои телефоны слушаются, то они знают, что ты приехал к давнему другу своих родителей по весьма уважительному поводу — часы чинить, а они, как оказалось, ремонту не подлежат. Так всем и отвечай, кто бы ни спросил. Но на всякий случай за руль сяду я — у меня класс вождения выше. Только как бы мне замаскироваться?

— У Любаши парики были, — неожиданно раздался из-за двери голос Левина, а там и он сам появился. — Когда у нее после химиотерапии волосы выпали, она их носила.

— Подслушивали? — укоризненно спросила я.

— А что вы хотели? Чтобы я ребенка вот так взял и неизвестно во что впутал? — удивился Роман Давидович. — Я потому и позвонил, чтобы вы здесь у меня на глазах поговорили.

— И на ушах! — иронично добавила я. — Давайте сюда парики! А сверху накинуть ничего не найдется?

— У Любаши была шаль, очень красивая и, к счастью, синтетическая, так что моли она не понравилась. Сейчас я все принесу.

Не прошло и двадцати минут, а меня уже невозможно было узнать: яркая блондинка в темных очках с не менее яркой шалью на плечах, которую я скрепила впереди английской булавкой, отстегнутой Левиным от своего халата.

— Ключи! — потребовала я, когда мы уже стояли в коридоре, и протянула Олегу открытую ладонь.

— А ты мне машину не разобьешь? — с подозрением спросил он, но ключи отдал.

Я только иронично посмотрела на него поверх очков и тут спохватилась и попросила:

— Телефон на минутку дай.

— А еще ключи от квартиры, — язвительно добавил он, но протянул мне сотовый.

Я ушла с ним в кухню, выяснила местонахождение нужного человека и, вернувшись, знаменитым ленинским жестом показала на дверь.

Машина оказалась неопознанной породы и неизвестного года выпуска, но действительно, как ни странно, бегала. Я решила ехать прямо по нужному адресу, но по дороге все время следила, что у меня за спиной, — все было чисто, но это еще ни о чем не говорило. Подъехав к дому, я попросила Олега пересесть за руль и ждать в машине, предупредив, что меня не будет минут тридцать-сорок, а потом вошла в подъезд. Поплутав немного, я нашла нужную дверь и нажала на звонок. Мне довольно быстро открыли, и я услышала:

— Ба-а-а! Цирк прямо на дом приехал!

— Здравствуйте, Китя Вальдовская! — снимая очки, сказала я. — Вы действительно гениальная актриса!

— Докопалась-таки! — вздохнула Александра Федоровна Ковалева. — А что гениальная, так это я и без тебя знаю. Проходи, раз пришла!

Длинный, заставленный всяким барахлом коридор, обшарпанная дверь в маленькую, не больше восьми метров комнату, и только некогда дорогая, а теперь старая, поцарапанная, с вытертой и выцветшей обивкой мебель свидетельствовала о том, что хозяйка знала лучшие времена.

— Садись, говори, что тебе от меня надо.

— У меня только один вопрос: зачем? То есть некоторые соображения по этому поводу у меня есть, но хотелось бы понять все до конца. Вы мне очень симпатичны, и я ни в коем случае не хочу, чтобы у вас были неприятности. Просто вы не до конца понимаете, что натворили. Вы же все спецслужбы страны на уши поставили! Все как наскипидаренные носятся!

— Это долгая история, Женя, — вздохнула Ковалева.

— А я никуда не спешу. Рассказывайте! Если хотите, я могу начать сама. Вы тогда все распродали…

— Положим, не все, — возразила она. — Вот эту комнатушку я себе на всякий случай в несколько приемов выменяла. Решила так: если все будет удачно, то я себе все снова заработаю, а неудачно, так какая разница, где помирать.

— И вы поехали в Курган, к Илизарову! Потому что в то время свою ногу вы больше нигде вылечить не смогли бы — за границу же тогда не ездили. — Она удивленно посмотрела на меня, и я объяснила: — Так вы сами сказали, что приехали в Москву с Урала, а Курган находится именно там. Да и шрамы на вашей ноге я видела, когда массаж делала.

— Да, нужно было глупость свою исправлять! Сохранились у меня, к счастью, кое-какие связи, так что не на пустое место я ехала, но деньги все равно нужны были бешеные. Что я там пережила, лютому врагу не пожелаю, в аду таких мук нет, но дело с мертвой точки сдвинулось. Только запущено все было очень сильно, за один раз исправить было невозможно, в несколько приемов пришлось, вот и застряла я там надолго. А в перерывы между курсами лечения что делать? А что я в жизни вообще знала и умела? Только театр. Туда я и пошла. Время страшное, зарплата грошовая, желающих на нее нет, про трудовую книжку я сказала, что на почте потерялась, вот мне новую и выписали — уже в соответствии с паспортом на фамилию Ковалева. Начинала с гардеробщицы, дошла до костюмерши. Когда мне ногу окончательно восстановили, лучше прежней стала, я в Москву на разведку поехала и увидела, что театры в таком забросе, что мне там делать нечего. Молодые пробиться не могли, что уж обо мне говорить, о которой все давным-давно забыли. Десять лет я после этого в Кургане прожила, а потом такая меня тоска по Москве взяла, что уволилась я и вернулась сюда, к величайшему разочарованию соседей. Хотя я их сразу предупредила, что уезжаю не навсегда, и каждый год обязательно приезжала, чтобы имущество свое проверить.

— Как же вас Борис в театр принял? — удивилась я.

— Попробовал бы не принять! — усмехнулась она. — Я ему пообещала такую рекламу по телевизору сделать, что потом носу на улицу не высунул бы. Я за ним много грехов знаю. Да и не актрисой Вальдовской же я пришла, а костюмершей Ковалевой. И встретила я там Анечку, она тогда еще ведущей актрисой не была. И полюбила ее как дочь, потому что себя молодую в ней увидела — у нее ведь тоже, кроме театра, ничего в жизни нет. У меня хоть муж любящий был, друзья верные, а у нее?

— Да, с этим ей не повезло, — согласилась я и спросила: — Ведь третий ключ от замка не потерялся, это вы его забрали. Так?

— Да! — кивнула она. — Когда поняла, что меня вот-вот коленом под зад наладят, оставила себе на память о былой славе. И, когда Анечка мою бывшую гримерку заняла, он мне очень пригодился.

— Ее хотели отравить таллием, но ничего не получилось. Как вы это предотвратили?

— Да чего ж тут непонятного? Ты думаешь, меня в театре не травили во всех смыслах этого слова? Ошибаешься! Я еще в те времена научилась «маячок» ставить и сразу понимала, побывал в моей гримерке кто-то посторонний или нет. В самом низу в дверь и в косяк вбиты два малюсеньких гвоздика, сапожники их «каленка» называют. Сама вбивала и сама же краской белой закрашивала, чтобы незаметно было. Вот намотаешь на них волос, а они у меня длинные и светлые были, и уходишь спокойно, а утром придешь и сразу видишь: если волос на месте, значит, не было никого, а если нет его, значит, кто-то побывал, нужно осторожной быть. Своих-то волос мне теперь жалко — не так уж много их осталось, но париков-то навалом. Вот и стала я на Анечкину дверь «маячок» ставить — ухожу-то я из театра последняя, потому что пока еще мне все костюмы сдадут.

— Но уборщицы-то утром приходят.

— Да! — кивнула она. — Только я прихожу раньше. А чего мне, старухе, дома делать? Я здесь только ночую. Так что увидела я, что волоса на месте нет, вошла, свет включила, а на полу порошок рассыпан, ну и взяла немного. Потом ушла, а пока Маша убиралась, сходила в круглосуточный супермаркет, что там рядом, и купила все новое: и воду, и кофе, и чай. А таблетки стевии — Анечка до отъезда ими пользовалась — заменила на обычный сукразит, только банку перед этим тщательно отмыла. А то, что из гримерки забрала, отнесла до лучших времен к себе в костюмерную — там все равно никто, кроме меня, ничего найти не сможет. Так что к приходу Анечки все уже безопасно было. А записку я трогать не стала, понадеялась, что она хоть немного забеспокоится. А она ее порвала и мне даже слова не сказала — не восприняла всерьез.

— А кто это сделал, вы когда поняли?

— То, что все это ночью произошло, понятно. А кто тогда дежурил? Фролов. Осталось проследить. Тут я и увидела, как он в следующее свое дежурство поздно ночью Зойку Сизову из театра выпускает, и целуются они на прощание. Я ведь тебе, бестолочь ты длинноногая, в первый же день сказала, что в отсутствие Анны все ее роли Зойка Сизова играет! — раздраженно воскликнула Ковалева. — Что ж в твоей пустой башке ничего даже не звякнуло! Или ты думаешь, что в тот момент мне поговорить было больше не о чем?

— Александра Федоровна! Но я же не сыщик! Не детектив! Я всего лишь телохранитель! — ничуть не обидевшись на эту потрясающую женщину, оправдывалась я.

— Ага! Только сейчас почему-то до всего додумалась! — сварливо буркнула она и, помолчав, продолжила: — А порошок тот я отнесла в химическую лабораторию, их сейчас частных немало открылось. И объяснила, что это мне «добрые» соседи под дверь насыпали. Вот они мне и сказали, что это фторид таллия. Видела я, какими глазами Зойка на Анну смотрела. Как кошка на мышь. Каждое движение сторожила — все ждала, когда ей плохо станет. А этот миг все не наступает и не наступает. Потом Анечка уехала. Вернулась она, а на Зойку при виде нее, молодой да красивой, аж трясучка напала. И поняла я, что она сама не остановится, вот и приготовилась заранее, чтобы мне в супермаркет больше не бегать, так что ко второму разу, когда «маячка» на месте не оказалось, у меня уже все было, только вместо стевиозида заморского я обычную фруктозу купила. И опять я все заменить успела, так что у меня в костюмерной все в двух экземплярах имеется. И опять Маша на столе записку оставила. И опять Анечка серьезно к этому не отнеслась. И поняла я, что пора предпринимать решительные меры, потому что пока ребенок сам не обож-жется, он не поверит, что огонь горячий.

— И вы дали ей препарат, которым в свое время нейтрализовали Надежду Надеждину, чтобы сыграть Марию Стюарт вместо нее, — скромно заметила я.

Я ожидала, что Александра Федоровна хотя бы смутится, но ошиблась. Она только одобрительно покачала головой и великодушно заметила:

— Вижу, соображаешь. Как узнала?

— Зеленогорский обрадовался, что Анна потеряла голос не в день премьеры, как было в прошлый раз, а во время репетиции. Я заинтересовалась этим прошлым разом, а дальше — дело техники.

— Да, я это сделала и ничуть не жалею об этом, — очень серьезно сказала Ковалева. — Потому что не хочу, чтобы Анечка мою судьбу повторила. Я тебе сейчас навскидку назову десяток актрис, которые в свое время на весь Союз гремели, а умерли в нищете, всеми забытые и никому не нужные. Потому что театр, слава, цветы, аплодисменты, огни рампы — это наркотик, и люди, которые на него подсели, сами от него уже не откажутся. А я дала Анечке такое сильное лекарство, что он начисто из ее крови вывелся и больше на нее не подействует. Ей нужно было пережить очень сильное потрясение, чтобы мозги на место встали, чтобы поняла она, насколько уязвима и зависима наша профессия. Вот Борька нагнул ее и заставил против воли играть то, что она категорически не хотела! Воронцов, подонок, издевался над ней, а она ничего поделать не могла, оставалось только терпеть. Вот она только на сутки голос потеряла, а уже наверняка задумалась, что с ней было бы, если бы он не вернулся. А теперь представь, что ей кто-то кислотой в лицо плеснул бы, что тогда? Кому она нужна была бы? Это дворничиха может с изу-родованным лицом работать, а актриса — нет! А теперь она задумается и поймет, что нельзя жить одним театром, потому что все может в один миг рухнуть! Я ей свою историю рассказала, от третьего лица, конечно. Посочувствовала она несчастной Вальдовской, погоревала. Но на чужом опыте люди не учатся! Только на своем! А теперь Анечка на себе все испытала и на всю жизнь усвоила, что есть вещи поважнее театра. Семья, например.

— Вы Алексея имеете в виду? — спросила я.

— Да! — кивнула она. — И я сейчас не о деньгах! Хотя и их со счетов сбрасывать нельзя. Он ее любит, очень любит! С ним она будет спокойна и защищена. Она сможет заниматься творчеством для души, а не ради куска хлеба! Там, в Торонто, русский театр есть, какой-то молодежный центр искусств — словом, без дела не останется. И никто ее там нагнуть не посмеет! А самое главное, она там с внуками сможет понянчиться — своих-то детей у нее нет.

— Александра Федоровна, вы все это говорите так, словно я возражаю, — возмутилась я. — Да я только искренне порадуюсь за Анну, если она счастлива будет. Но это все дело будущего, а сейчас меня интересует другое: препарат этот у вас еще остался?

— Нет, весь извела — надо же было для правдоподобия и в кофе насыпать, и в стевиозид. Если интересуешься, откуда он у меня, так поклонник один подарил еще в той, прошлой жизни, а кто именно, не помню, много лет прошло. А предъявить мне ничего — состава преступления нет, даже легкого ущерба Анечкиному здоровью я не нанесла. Я УК проштудировала — неохота на старости лет на нары попасть.

— А вы не боялись передозировки?

— Я сделала так, как сказали, — одну чайную ложку в чашку с кофе Анечке и положила, а все остальное уже потом, после ее отъезда подмешала.

— А если бы Сизова решила, что это ее таллий подействовал, попыталась замести следы и банки из гримерки Анны забрать?

— Интересно как, если я видела, что Пантелеич ключ от Анечкиной гримерки себе в карман положил? — язвительно спросила она. — Он вообще всегда на время ее отъездов его своим заменял — уж свой-то родной ключ я ни с каким другим не спутаю.

— Александра Федоровна, я Анне ни слова, ни звука, ни ползвука обо всем этом не скажу, но если она все-таки когда-нибудь как-то об этом узнает и вас не простит, что тогда?

— Эх ты! Ничего-то ты не поняла! — не скрывая жалости ко мне, сказала она. — И пусть не простит! Только для меня главное, чтобы она счастлива была! И она обязательно будет счастлива, потому что поумнела и теперь по-другому на мир смотреть станет и приоритеты правильно расставлять.

— А вы что делать собираетесь?

— Вот провожу Анечку в Канаду и переберусь в нашу творческую богадельню свой век доживать. А что? Имею право! Народная артистка РСФСР как-никак! Если по-новому, так народная артистка Российской Федерации. Никто меня этого звания не лишал.

— А если Анна не усвоит урок? Подумаешь, пропал у нее голос один раз на одни сутки, и что? Вдруг это больше не повторится? Мы же все живем по принципу «авось обойдется». — Она мне ничего не ответила, и я продолжила: — Воронцову теперь выжить бы за счастье, Тихонову, я уверена, не до нее, Сизова сидит, у Бориса тяжелейший инфаркт, да и все Гогуа не допустят, чтобы он в театр вернулся. Вдруг, узнав об этом, Анна решит остаться в России? Чего ей теперь бояться? Зачем уезжать? Что тогда делать будете? Как ее убеждать? Повторите опыт? Так на Сизову уже не свалишь!

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — пожала плечами она.

— Александра Федоровна, тогда, в первый раз, после того, как вы избавились от Надеждиной, вы не выбросили препарат, а хранили его много лет, благо срок годности бесконечен, о чем вас наверняка предупредили. Вот и сейчас я не верю, что вы немного не оставили. — Она хранила гордое молчание, и я уже чуть на крик не сорвалась: — Да вы понимаете, что у вас в руках? Это сверхсекретная разработка! Созданная на сверхсекретном предприятии! После того как оно было закрыто, все образцы и документацию уничтожили! Нестеров, который вам его дал, совершил страшное преступление! Практически измена Родине! Если бы его тогда поймали, могли и расстрелять! Я, добираясь до вас, шифровалась как могла, чтобы не подставить! Мне просто несказанно повезло, что я смогла в одиночку и так быстро найти вас, но за теми, кто меня нанял охранять Анну и кто сейчас изо всех сил ищет этот препарат, стоит Система! И у меня нет твердой уверенности, что рано или поздно они вас не вычислят. И, если они у вас найдут этот препарат, последствия будут страшными. Дмитрию уже никто ничего не сделает, он умер, но вас же затаскают на допросы и нервы в хлам измочалят! Давайте уничтожим этот препарат, и тогда они могут хоть сто обысков у вас проводить, но ничего не докажут, даже если узнают, что Вальдовская и Ковалева — один человек. Я вывести из-под удара вас хочу! А Анну, обещаю, за волосы оттащу к алтарю, а потом пинками загоню в самолет до Торонто! Хотя туда прямых рейсов и нет.

— Точно за волосы? — спросила Ковалева, и я поняла, что она сдалась.

— И пинками тоже, — подтвердила я.

— Ладно! — буркнула она.

Открыв нижнюю дверцу шкафа, она встала на колени и стала искать что-то за сложенным стопкой постельным бельем. Наконец она вытащила оттуда завернутый в полиэтиленовый пакет бумажный кулек и протянула мне. Я помогла ей подняться и, когда она села, все-таки спросила:

— Это именно то, что мне надо? Без обмана?

— Да чего уж теперь? — отмахнулась она. — Сгорел сарай, гори и хата. То это, не сомневайся.

— Дайте мне спички, и пошли в туалет, — предложила я, решив действовать самым радикальным способом. — Пустое ведро найдется?

— Вот, в углу стоит, — кивком показала она.

В ванной я набрала полное ведро воды, а в туалете высыпала все содержимое кулька в унитаз, сожгла бумажный кулек так, чтобы от него ничего не осталось, и бросила пепел туда же. Эта же участь постигла и полиэтиленовый пакет, от которого остался только черный вонючий комок. Потом я спустила воду и вдобавок вылила ведро воды. Подумала и вылила еще одно.

— Ты ведь так и не сказала, как все понять смогла, — напомнила мне Ковалева, когда мы вернулись в ее комнату.

— Услышала сегодня фразу «Не было бы счастья, да несчастье помогло», подумала и все поняла. А подкрепили мои выводы ваши рассказы о тяжелой доле ведущей актрисы и любви Алексея к Анне, у которой только театр на уме, и она может пройти мимо своего счастья. Мы во вторник уходили из театра последними, ночью в продукты Анны ничего подмешать не могли — дежурил Степаныч, а он баб не водит. Утром Маша взяла ключ, убрала гримерку и вернула его уже Пантелеичу, который его никому не дал бы. Я привезла Анну и уехала, оставив вас вдвоем. Накануне было два скандала, поэтому подозреваемых должно было быть много, а на вас, которая беззаветно любит Анну, никто и не подумал бы. Действуя из самых лучших побуждений, вы все заранее просчитали и дождались подходящего момента, чтобы серьезно напугать ее и заставить задуматься о том, что ее ждет. Иначе говоря, пережить несчастье, чтобы по-новому взглянуть на жизнь и понять, где и в ком ее счастье. А о том, что вы Вальдовская, я узнала только сегодня. Вот вам и весь расклад! А теперь одевайтесь, Александра Федоровна, а то нас на улице уже машина заждалась.

— Куда это ты собралась меня везти? — насторожилась она.

— Вы помните, что я вам сказала? Что вы мне очень симпатичны. Вот я и хочу доказать это на деле.

Бурча что-то себе под нос, она оделась, причем очень быстро — актриса же, пусть и в далеком прошлом. Мы спустились вниз, я открыла перед ней переднюю пассажирскую дверь, а сама села сзади.

— Женя, куда теперь едем? — спросил Олег, поворачиваясь ко мне.

Я специально задержалась с ответом, чтобы Нестеров подольше посидел лицом к Ковалевой, и добилась своего.

— Олежка? — очень неуверенно и тихо спросила она. — Это ты?

Парень повернулся к ней, недоуменно посмотрел, оглянулся на меня, снова посмотрел на нее, а потом застыл с открытым ртом.

— Так ты Олег или нет? — уже более громко и настойчиво спросила она.

— Тетя Китя, это вы? Вы живы? — обалдело спросил Нестеров.

— Не дождетесь! — растерянно произнесла она и буквально простонала: — Олеженька! Как же ты вырос!

— Так, граждане встречающиеся! Пересаживайтесь назад. Оба! — приказала я. — Машину поведу я, а вы наслаждайтесь общением.

Они безропотно повиновались, и я села за руль. Сзади шел бессвязный разговор, состоявший из обрывков фраз, междометий, вопросов, на которые пока никто не в состоянии был толком ответить, и поэтому очнулись они только тогда, когда я остановила машину. Ковалева и Нестеров в автоматическом режиме вышли, и Олег очнулся первым:

— Так это же…

Тут и Александра Федоровна огляделась и, поняв, куда я их привезла, решительно запротестовала:

— Не пойду! Женька! Ты чего задумала? — обрушилась она на меня.

— Олег! На корабле бунт! Донесешь? — спросила я.

— Да легко! — ответил тот, подхватывая Ковалеву на руки.

— Олег! Пусти, медведь чертов! — требовала она, охаживая его своей сумочкой. — Я никуда не пойду!

— А вы и не идете, тетя Китя! Это я вас несу! — отвечал Олег, которому эта затея нравилась все больше и больше.

Мне оставалось только открывать двери перед Олегом и жутко скандалящей у него на руках Ковалевой. Но вот мы остановились перед дверью, и я нажала на звонок. Дверь открылась, и я сказала:

— Здравствуйте еще раз, Роман Давидович! Можно к вам в гости?

— Я ничего не понимаю, — растерялся Левин.

— А мы не одни, дядя Рома! — сказал Нестеров.

Я отступила в сторону, и Олег поставил ра-зом притихшую Ковалеву на пол перед Левиным. Роман Давидович узнал ее сразу! Его губы задрожали, плечи затряслись, глаза наполнились слезами, и он прорыдал:

— Китенька! Родная! Ты жива! Какое счастье!

— Ромчик! Здравствуй, родной! — Она шагнула к нему и обняла. — Что ты, не надо! Успокойся! — сама плача, успокаивала она его.

— Знаешь, Китя, ты совсем не изменилась, — заглядывая ей в лицо, совершенно искренне произнес он.

— Да будет тебе! — смутилась она.

Поняв, что надо брать власть в свои руки, я пропихнула всех в коридор квартиры и, сняв парик и шаль, которые бросила на тумбочку, произнесла краткую напутственную речь:

— Дорогие граждане и гражданка! Что вы все поодиночке пропадаете? Пропадайте лучше все вместе! Я уверена, что у вас это отлично получится! Начинайте прямо сейчас, а мне пора. Аплодисментов не надо. Вместо этого в целях собственного спокойствия и безопасности настоятельно рекомендую вам, Роман Давидович, и тебе, Олег, навсегда забыть о том, что вы меня вообще когда-нибудь в своей жизни видели. К вам, Александра Федоровна, это, конечно, не относится! Да-а-а! Чуть не забыла! Если вас, Роман Давидович, будут спрашивать, не звонила ли вам сегодня какая-нибудь женщина, вы должны ответить, что звонила и интересовалась, не было ли когда-нибудь в московских театрах актрисы по имени… Но вот имя актрисы, о которой вас спрашивали, вы забыли — склероз у вас. Вы поняли, что я сейчас сказала? — спросила я у совершенно растерянного Левина.

— Не волнуйся, Женя! Я проконтролирую! — заверила меня уже пришедшая в себя от первого шока Ковалева.

— За сим разрешите откланяться. С наилучшими пожеланиями, всегда ваша Женя!

— Хоть чаю? — воскликнул Левин, но я только покачала головой и ушла.

С какой же спокойной душой я возвращалась в квартиру Ермаковой! Я неспешно брела по улице куда ноги идут, пока не увидела вход в метро. Я спустилась вниз, а потом, сидя в вагоне, расслабленно наблюдала, как проносятся мимо станции, пересела на другое направление и наконец доехала до своей. Выйдя из метро, я постояла, глядя на проносившиеся по проспекту Мира машины, и впервые с того момента, как приехала в Москву, с огромным облегчением вдохнула полной грудью ужасно загазованный воздух столицы. Мавр сделал свое дело!

Как ни странно, меня никто даже не попытался остановить ни на подходе к дому, ни в подъезде, ни возле квартиры (хотя я этого ожидала и была к этому готова), так что я спокойно вошла. Первым делом я отправилась в кухню — у меня же за весь день маковой росинки во рту не было, разогрела вчерашние тефтели в микроволновке и слопала их, стоя прямо возле нее. Даже без хлеба. Сварила себе кофе и только после этого, прихлебывая его, сходила за смартфонами, чтобы посмотреть, что новенького. Естественно, там было множество пропущенных звонков, причем на обоих, и все от Крона. Я решила, что надо быть вежливой, и позвонила ему. И, конечно же, на меня тут же обрушился настоящий шквал, нет, не мата, но гневу Крона не было предела:

— Ты что творишь? Где ты была? Ты целый день не отвечала на звонки! Я тут чуть с ума не сошел!

Судя по звуку, он говорил по громкой связи, но я предпочла сделать вид, что не заметила этого.

— Крон! Не ори! — устало попросила я. — Я полночи не спала, все думала, что еще можно сделать, но у меня ничего не получилось. Вот я и пошла с утра гулять по Москве — надеялась, что мне на свежем воздухе хоть какая-то мысль в голову придет, но увы!

— А смартфоны и ноутбук почему дома оставила? — спросил он уже спокойнее.

— А зачем мне их брать с собой? — невесело рассмеялась я. — Ты бы позвонил, спросил, есть ли у меня какие-то идеи, и что бы я тебе ответила? Что я зашла в тупик и не вижу из него выхода? Ты бы перезванивал раз за разом, а толку? Только нервы мотали бы друг другу. Прости меня, Крон, подвела я тебя, — говорила тусклым, безразличным голосом. — Подставила перед начальством. Только выше головы не прыгнешь. Не за свое дело я взялась. Мое дело — физическая защита, а здесь нужны аналитики или еще кто-то, но уж, во всяком случае, не я. Не мое это! Ты знаешь, я пробовала переводами заниматься, да не вышло, потому что тоже оказалось не мое. Вот и остается мне только кулаками махать. Ты там спроси у начальства, что мне делать: ждать, когда Анну из клиники выпишут, или домой возвращаться.

— Ладно, выясню и позвоню, — пообещал Крон и отключился.

Господи! Как же я спала этой ночью!

Все хорошо, что хорошо кончается.

Воскресенье и потом

Утром я грустно заглянула в пустой холодильник, в котором от тефтелей не осталось даже запаха, и позавтракала одним кофе — ничего, как-нибудь обойдусь. В ожидании звонка Крона я исследовала сумку на предмет «жучка» и искренне обрадовалась, когда его там не обнаружила, — зря я, значит, Крона подозревала. Но тут я вспомнила о невыполненном обещании, и мне стало неловко — люди же как на пороховой бочке живут. Достав визитку Сандро Гогуа, я позвонила и, когда мне ответила, видимо, его секретарша, попросила соединить с ним.

— Сандро Томасович очень, — выделила она, — занят. Может быть, вам сможет помочь другой наш сотрудник?

— А вы передайте шефу, что с ним хочет поговорить девушка по имени Женя, с которой он встретился в больнице. Я уверена, что он найдет время и возможность пообщаться со мной. — Конечно же, нашел! Тут же! И я сказала: — Я привыкла выполнять свои обещания. Я убедилась, что пострадавший тогда человек не имеет никакого отношения к несчастью, произошедшему с моей сестрой. Поэтому я хочу отдать вам то, о чем говорила. Как это удобнее сделать?

— Я буду в офисе целый день, подъезжайте в любое время. Или вы хотите встретиться на нейтральной территории?

— Нет, лучше в офисе, потому что я жду звонок и не знаю пока, как сложится мой день. Адрес вашего агентства у меня есть, так что до встречи.

Для начала я удалила из ноутбука ту похабную запись, где Воронцов развлекался с Лукьяновой, а также снимок из своего смартфона. Моя работа явно подошла к концу, вот и нужно было убрать все, что имело отношение к происшествию с Анной. Я приготовила карту памяти для передачи Гогуа и начала потихоньку собирать чемодан, когда раздался звонок Крона:

— Ника! Твоя работа у нас окончена, и шеф велел поблагодарить тебя. Он сказал, что тебе не в чем себя упрекнуть — если учитывать нашу с тобой специфическую подготовку, ты сделала все, что могла, и даже больше. А выше головы, тут ты права, не прыгнешь. Теперь вот что. Вчера в Москву прилетел наш клиент, и он почему-то хочет с тобой встретиться, а его желание — закон. Он и подруга Ермаковой сегодня весь день будут у нее в больнице, так что ты можешь приехать туда в любое время.

— Конечно, съезжу — мне же надо с ней не только попрощаться, но и решить, как ей вернуть ключи от машины и квартиры, тогда и с клиентом поговорю.

— Как определишься с билетом, позвони мне — я тебя в аэропорт отвезу и заодно заберу все, что тебе выдавал для работы. И гонорар вручу, ты его честно заработала.

Я тут же забронировала себе место на последний рейс на Тарасов, перезвонила Крону, и мы договорились чуть позже определиться с местом встречи. Покончив с чемоданом, я собрала в один пакет все, что мне давал Крон, и, взяв ключи от машины, отправилась к Гогуа. Представляю себе, как он меня ждал!

Красную дорожку передо мной, конечно, не расстелили, но, судя по суетливому поведению секретарши, ее шеф был в величайшем нетерпении. Я вошла в кабинет, поздоровалась и, подойдя к столу, протянула ему карту памяти.

— Вот, возьмите. И проверьте, пожалуйста, при мне, чтобы потом не возникло никаких неясностей. А еще даю вам честное слово, что никаких копий или отдельных снимков не существует.

Он вставил ее в компьютер, посмотрел несколько секунд, передернулся, вынул и тут же разломал на четыре части.

— Желаю вашей сестре, чтобы она поскорее забыла все неприятности, которые у нее были в прошлом, а в будущем только светлых и радостных дней. Всего хорошего, — сказала я, повернулась и направилась к двери.

— Подождите, Женя! — воскликнул адвокат.

Я повернулась и увидела, что он вышел из-за стола и направляется ко мне.

— И это все? — удивленно спросил он, по-дойдя.

— А вы ждали каких-то объяснений? — не менее удивленно поинтересовалась я. — Их не будет.

— Да нет! Просто… — он достал из внутреннего кармана пиджака довольно пухлый конверт и протянул мне.

— Сандро Томасович, я ведь вам уже говорила, что делала все это не ради денег, а ради семьи, — напомнила я.

— Вот и примите этот небольшой подарок в благодарность от нашей семьи. — Он протянул мне конверт. — Деликатность и благородство в наше время встречаются настолько редко, что ценятся очень высоко. И еще помните, что отныне я ваш друг. Если у вас вдруг, не дай бог, случится беда, я всегда приду вам на помощь.

Я заколебалась — все-таки, как ни крути, а доля шантажа в моих словах тогда в больнице была, но Гогуа разрешил мои сомнения. Он просто положил этот конверт в карман моей ветровки и сказал:

— Берите и не сомневайтесь. Не всякий человек на вашем месте поборол бы искушение держать за горло одного из самых известных адвокатов Москвы.

— Вы знаете, а мне эта мысль даже в голову не пришла, но я вполне доверяю вашему мнению — у вас в таких делах опыта больше. Желаю удачи вам и вашей семье.

Выйдя от адвоката, я поехала в клинику к Ермаковой. К ней в палату меня пропустили беспрепятственно, и я застала там не только уже знакомого мне по фотографии Алексея, но и женщину, являвшую собой полную противоположность Анне, — она выглядела энергичной и боевой. Я поздоровалась, и Ермакова представила меня своим гостям, а потом их — мне.

— Познакомьтесь, Женя, это моя подруга, Ольга, с которой мы были неразлучны с самого детства, пока она от меня в Канаду не сбежала. — Женщина мне улыбнулась. — А это ее родственник, Алекс Полак.

— Мой предок был Поляков, но английский язык не дружит с буквой «я», поэтому пришлось сократить фамилию, — объяснил он.

Я согласно покивала и поинтересовалась самочувствием Анны.

— Я вообще не понимаю, зачем меня здесь держат, — недоумевала она. — Я чувствую себя совершенно здоровой. Отоспалась, отдохнула, а они меня все не выписывают.

— Но диагноз-то они вам поставили?

— Да, оказывается, это был спазм голосовых связок на нервной почве, чем-то там еще осложненный, — не очень уверенно сказала она. — В общем, мне категорически запретили нервничать. Так что буду пить пустырник с валерияной усиленными дозами.

— Неудивительно, вы же столько лет жили в состоянии постоянного стресса, — сочувственно сказала я.

— Женя, расскажите лучше, что творится в театре, а то у меня после вашего звонка сотовый отобрали, чтобы меня никто не расстроил.

— Боюсь, что мой рассказ вас не порадует, но вы же все равно все скоро сами узнаете.

Я рассказывала, ничего не утаивая, про коварство Зеленогорского, подлость и ложь Воронцова и Лукьяновой, она же потенциальная Анна Ерлакова, и о постигшей их судьбе. О министерской проверке, после которой существование театра будет под большим вопросом, что привело Анну в ужас. Дошла я и до Сизовой, поведав Ермаковой не только официальную версию, но подлинную историю.

— Она хотела меня отравить? — потрясенно спросила Анна. — Но я же ей ничего плохого не сделала!

— А вы помните, как она наглоталась таблеток, когда Борис сделал вас, а не ее, ведущей актрисой театра? — Ермакова кивнула. — Вот все эти годы она и мечтала вам отомстить. Вы играли все главное роли, а она просто подменяла вас. Когда Воронцов и Лукьянова начали интриговать против вас, она решила, что все спишут на них, и два раза подмешивала яд в продукты в вашей гримерке. Если бы Александра Федоровна не заменяла их вовремя на доброкачественные, вас бы уже давно не было в живых, — выразительно сказала я и, видя, что она все еще сомневается, спросила: — Вы помните записки, которые вам оставляла на столике уборщица Мария? Вы их во внимание не приняли, порвали и выбросили! А вот она их не только прочитала, но и их истинный смысл поняла, и ваше отравление предотвратить успела!

— Но как она могла? — удивилась Анна. — Я же после того, как Маша уберется, первая в гримерку захожу. А ключей только два: у меня и на вахте.

— Вы ошибаетесь! У Александры Федоровны есть свой ключ! Дело в том, что Ковалевой она стала после развода, а когда-то это была ее гримерка, и вся театральная Москва знала ее под фамилией Вальдовская!

Ермакова смотрела на меня круглыми глазами и, несмотря на открытый рот, не могла произнести ни звука.

— Анька! Тебе плохо? Опять голос пропал? — подскочила к ней Ольга и напустилась на меня: — Черт бы вас побрал с этими откровениями! Алекс! Что ты сидишь? Зови врача!

— Не надо! — прошептала Ермакова. — О господи! Сашенька — это Вальдовская! Великая Вальдовская!

— Это была великая Вальдовская до того момента, как сломала ногу, — жестко поправила ее я. — Вас Борис вынудил играть роль Нины, которую вы не хотели. А ее он уговорил играть на сцене со сломанной ногой в гипсе. Чем он все это мотивировал оба раза? Что театр ваш родной дом! Что вас ждут зрители! Что нельзя их разочаровать! Для вас это окончилось спазмом голосовых связок, а для нее гораздо страшнее — она чуть ногу не потеряла. А вот профессию потеряла навсегда! И превратилась великая Вальдовская в костюмершу Ковалеву! А где же восхищенные зрители, которые ее боготворили? Ау-у-у! Где вы? А они быстро забыли о ней. С глаз долой — из сердца вон! Потому что зрители — самый неблагодарный народ, они жаждут зрелищ, новых впечатлений и легко ниспровергают кумиров, если те хоть чуть-чуть оступились. Вы потеряли голос во время репетиции, а теперь представьте себе, что это произошло бы во время спектакля. Да вас в пыль растоптали бы в рецензиях и отзывах, и никто в тот момент не вспомнил бы ни о «Ники», ни о «Тэффи», ни о других заслугах. Первый звоночек для вас уже прозвенел, будете ждать второго? А может быть, лучше уйти в зените славы непобежденной? Не дожидаться того времени, когда вы, как некогда блестящие звезды советского театра и кино, будете перебиваться ролями комических старух в третьесортных сериалах ради куска хлеба?

Я хлестала ее словами наотмашь, пытаясь достучаться, а она только испуганно смотрела на меня, а потом тихо сказала:

— Какая вы, оказывается, безжалостная, Женя!

— Анна, я столько раз представлялась вашей сестрой, что начала действительно по-родственному к вам относиться. Но у меня нет розовых очков, и я могу беспристрастно оценить вас как человека. Вы гениальная актриса, но вы не боец! Вы добрый, светлый человек, которого Александра Федоровна, как курица цыпленка, своими крыльями прикрывала и защищала в меру своих сил, потому что любит беззаветно, как родную дочь. Но она не вечна, да и в другом театре, куда вы, может быть, устроитесь, если ваш закроют, для нее место вряд ли найдется — возраст. И тогда вы столкнетесь лицом к лицу с неприглядной правдой жизни. И, зная вас, у меня нет твердой уверенности, что вы не сломаетесь. И все окончится для вас очень печально. — Анна подавленно молчала, и я продолжила: — У нас с вами есть кое-что общее: мы обе не замужем, у обеих нет детей, у вас Сашенька, у меня тетя Мила, и они обе уже в очень хорошем возрасте, так что нам предстоит их потерять. А теперь вспомните судьбу Александры Федоровны, подумайте и ответьте себе честно: вы готовы встретить такую же одинокую старость, как у нее? Я готова, а вы?

Анна сидела и тихо плакала, а обнявшая ее за плечи Ольга шептала ей на ухо что-то утешающее. Наконец Ермакова сквозь слезы пробормотала:

— Что ж мне теперь делать?

— Понять наконец, что нельзя жить только театром, только ради зрителей, потому что они после спектакля возвращаются к своим родным и близким и тут же забывают о вас. А вы, которая ради них душу из себя рвали, возвращаетесь в одинокую холодную квартиру, где вас даже кошка не ждет. И цветы в этом случае — очень слабое утешение. Нельзя так дальше жить, Анна. Подумайте над тем, что я сказала. А теперь давайте прощаться. Моя работа окончена. Ключи от машины я оставлю на столе в кухне, а вот как быть с ключами от квартиры — там же пока мои вещи?

— Отдайте их Сашеньке, — тихо сказала она. — И спасибо вам за все, Женя. Вы наговорили мне много резких, но справедливых вещей, и мне теперь действительно будет о чем подумать. Только давайте не будем говорить «Прощай», а скажем «До свиданья» — мне кажется, что мы с вами еще обязательно встретимся.

— Я провожу вас, — сказал Алекс и вышел вслед за мной из палаты, а в коридоре предложил: — Давайте спустимся по лестнице?

Я пожала плечами и пошла вслед за ним. На лестничной площадке он остановился, повернулся ко мне и попросил:

— Давайте поговорим откровенно.

— Мистер Полак, в наше время откровенный разговор двух человек может состояться только на дрейфующей льдине при условии, что собеседники будут голые, да и то не исключено, что их не будут подслушивать из космоса, — пошутила я.

— Зовите меня Алекс, — попросил он и, достав из кармана включенную глушилку, пояснил: — Я знал, куда ехал. Женя, дело в том, что я прилетел не только с Ольгой. Я, не предупредив ваших работодателей, привез с собой профессора медицины из Торонто и переводчика, который в совершенстве владеет медицинской терминологией на нескольких языках. Они изучили медицинскую карту Анны от корки до корки и не нашли там ни малейшего намека на спазм голосовых связок. Более того, по некоторым косвенным признакам профессор определил, что имело место отравление и именно оно привело к потере голоса, но сейчас здоровье Анны в норме. «Гардиан» не хочет мне ничего объяснить, поэтому я спрашиваю вас: знаете ли вы, кто и чем отравил Анну?

— Алекс, я не врач, а телохранитель. Я разбираюсь в медицине на уровне травм и ранений. Насколько я знаю, потеря голоса была кратко-временной, менее суток, потом все нормализовалось, то есть целью отравителя не было нанесение ущерба здоровью Анны, а что-то иное. Например, напугать, чтобы она поняла, как в один миг может рухнуть ее карьера актрисы, и пересмотрела свои жизненные приоритеты в сторону семьи, а не работы, то есть уйти из профессии. Кто отравил? Либо беззаветно преданный ей человек, который, понимая, что профессия актрисы не для нее, желает ей счастья, либо лютый враг, который хочет убрать ее со своего пути. Чем отравили? Вы знаете, свойства лечебных растений, описанные в популярных книгах, — это даже не верхушка айсберга, а льдинка на воде, потому что у настоящих травниц секреты профессии остаются в семье и дальше не выходят. Кто это сделал и чем сделал, если так можно выразиться, нам остается только гадать, потому что правды мы все равно никогда не узнаем.

— Я вас понял, — кивнул он. — Вам наверняка говорили, что я люблю Анну и хочу на ней жениться, а она разрывается между мной и театром. Сейчас вы очень талантливо сыграли на моей стороне, почему?

— Александра Федоровна верит в то, что вы искренне любите Анну и сделаете ее счастливой, как она того заслуживает, — объяснила я. — Но если я узнаю, что она несчастна… Смотрите, я ведь могу и в Канаду прилететь, — пошутила я.

— И всегда будете желанной гостьей в нашем доме, — галантно заверил он меня. — Но Сашенька? Она ведь останется в России совсем одна?

— Александра Федоровна любит Анну как родную дочь, больше, чем себя, и, если Анна будет счастлива, она будет счастлива вдвойне.

— Спасибо, вы очень четко расставили все точки над «i». Надеюсь, что мы с вами еще когда-нибудь обязательно встретимся. А пока позвольте вручить вам небольшую премию — Аннушка рассказала мне, какие чудеса вы творили ради ее спасения. — Алекс протянул мне конверт. — А я попрошу у вас визитную карточку — если у моих коллег, друзей или деловых партнеров появятся интересы в вашем городе, я буду знать, к кому их направить.

Мы обменялись «сувенирами», и я ушла. Из машины я позвонила Ковалевой и сказала, что мне нужно отдать ей ключи от квартиры Анны, а на самом деле я хотела отчитаться перед ней о проделанной работе — я же обещала, что за волосы оттащу Анну к алтарю. И к тому моменту, когда я подъехала к дому, Александра Федоровна меня уже ждала. Мы поднялись в квартиру, я первым делом позвонила Крону, сказала, чтобы он в шесть вечера забрал меня от дома Ермаковой, и только собралась начать рассказывать, как Ковалева меня спросила:

— Ты сегодня чего-нибудь ела?

— Кофе пила, потому что в холодильнике ничего не было, — честно ответила я.

— Оря-я-ясина! — протянула она. — А в морозильник заглянуть не догадалась?

Оказывается, там были уже готовые замороженные тефтели и котлеты, которые оставалось только разогреть. Пока Ковалева колдовала у плиты, я, усиленно облизываясь, рассказывала ей о своих подвигах в палате Анны.

— Умница ты моя! — одобрительно заявила она, ставя передо мной тарелку. — Бог даст, теперь дело с мертвой точки сдвинется. А как тебе Алексей? Я же его только на фото видела. А Ольга?

Я ела и говорила, потом пила чай и говорила, а потом оказалось, что мне уже и выходить пора. Но я-то своего главного вопроса не задала!

— Александра Федоровна, а как у вас с Романом Давидовичем? — уже в коридоре спросила я.

— А что у нас с Ромчиком может быть? — вскинула брови она. — Посидели, поговорили, чай с тортом попили — вкусный и свежий, кстати. А ты что подумала?

— Что вы от счастья врать разучились — вы же одеты так же, как вчера, — рассмеялась я. — Вывод — ночевали у Левина. Не в одной постели, может быть, но в его квартире точно.

— А ну шагай отсюда, Шерлок Холмс в юбке! — напустилась на меня она. — Не забудь позвонить, как добралась!

Крон уже ждал меня в машине, я отдала ему пакет с прибамбасами «Гардиана», и мы поехали в аэропорт.

— Жаль, что не получится у нас с тобой вместе поработать, — говорил по дороге он. — Шеф к тебе присматривался, хотел к нам на работу взять, а психолог его отговорил.

— Это тот в очках? — спросила я, и он кивнул. — И чем мотивировал?

— Твоим вчерашним нервным срывом. Если бы ты хоть на звонки отвечала, а так… Сбежала, как школьница с контрольной по химии.

— Не переживай! Я бы все равно отказалась, — ответила я и в ответ на его удивленный взгляд объяснила: — Я ведь не одна, у меня есть тетя Мила. А стариков с насиженного места снимать нельзя, они это плохо переносят и уходят раньше времени, а я дорожу каждым ее днем. Тарасов — ее родной город, у нее там подруги, знакомые, соседи, врачи, а в Москве у нее никого нет, а я все время была бы на службе. Да она тут очень быстро завяла бы, как тепличный цветок на морозе. Так что пусть все остается как есть.

Прощаясь в аэропорту, Крон протянул мне конверт, уже третий за день.

— Держи! Твой гонорар. Давай, Ника! Авось еще свидимся!

В Тарасове я из аэропорта позвонила Ковалевой, сказать, что благополучно добралась (чудная она старуха!), и поехала домой. Естественно, меня там ждал не сказать чтобы скандал, но небольшой разнос:

— Почему ты не звонила? Почему ты не предупредила, когда вернешься? И чем я тебя теперь кормить должна, если в доме шаром покати?

И все это тетя Мила говорила, выставляя на стол все новые и новые тарелки — она у меня готовит лучше, чем шеф-повар самого знаменитого московского ресторана. Поужинав, я ушла к себе, разобрала чемодан, дошла очередь и до сумки. Когда я подсчитала содержимое трех конвертов, то даже опешила — результат превзошел мои самые смелые ожидания, теперь можно было и покапризничать, выбирая, с кем мне работать, а с кем нет.

И моя тарасовская жизнь вошла в привычную колею, а Александра Федоровна периодически звонила мне из Москвы и сообщала последние новости. Анна ушла из театра и вышла замуж за Алексея. Они зарегистрировались в Москве, и она, продав квартиру и машину, навсегда уехала в Канаду, где они и собрались сыграть свадьбу. Ковалева тоже ушла из театра, они с Левиным поженились, и она переехала к нему, а в свою комнату пустила жить Веру Морозову с Валерием. Конечно, это не отдельная квартира, но платит молодежь только за коммуналку и счастлива безмерно. О Зеленогорском и Воронцове забыли так, словно их никогда и не было. А театр устоял, туда был назначен новый главный режиссер, который перетряхнул труппу и репертуар, а уж что из этого выйдет, только время покажет. Сизову посадили, так туда ей и дорога. Тихонов исчез с политической арены, и, как сказала Ковалева, ходят слухи, что он арестован, потому что открылись какие-то его неблаговидные дела, срок давности по которым не истек.

А потом вдруг Александра Федоровна перестала звонить. Я сначала как-то не обратила на это внимания — своих дел полно, а когда спохватилась и позвонила сама, ни ее номер, ни номер Левина не отвечали, а листок с номером телефона Олега я имела глупость выбросить за ненадобностью. Конечно, можно было связаться с Кроном и попросить его выяснить, что с ними случилось, но я побоялась навести «Гардиан» на этих замечательных стариков — кто знает, чем там, в Москве, закончились поиски препарата?

И вдруг под Новый год мне на электронную почту пришло письмо из Канады с прикрепленным файлом; судя по обратному адресу, от Алекса — я же давала ему свою визитку. Но я ошиб-лась, письмо было от Анны. Она благодарила меня за все, что я для нее сделала, особенно за то, что напрямую высказала ей, каким беспросветным вижу ее будущее, и это заставило ее задуматься и принять правильное решение, и теперь она безгранично счастлива. Она играла в русском театре в Торонто, занималась с молодежью в творческом центре, а самое главное, возилась с внуками Алекса, которых родила его дочь. А прикрепленным файлом оказалась большая фотография всей семьи Полак. Я рассматривала ее, полюбовалась на счастливую Анну и вдруг с огромным удивлением увидела среди членов семьи Александру Федоровну и Романа Давидовича, помолодевших, похорошевших и полностью довольных жизнью. Подпись под снимком гласила: «Мы с Алешей решили, что у наших внуков должны быть прабабушка Саша и прадедушка Рома, которые передают вам большой привет и огромную благодарность за свое позднее счастье. Ждем вас в гости. Анна и Алексей». Тут я услышала за своей спиной сдавленный всхлип и обернулась.

— А вот мне, похоже, никогда внуков не видать! — рыдающим голосом произнесла моя дорогая тетя и направилась страдать к себе в комнату.

— Те-е-етя Мила! — воскликнула я, бросаясь за ней следом.

Господи! Когда же она успокоится? Нет, умом я понимала, что никогда, но так хотелось на это хотя бы надеяться!

Сноски

1

Быстро (итал.)

2

По поводу (лат.).

3

«Так проходит мирская слава» (латинская поговорка).

Content

Марина Серова
Театр начинается с выстрела

Как все началось

Хамить не надо

Беда пришла, откуда не ждали

Гром среди ясного неба.

Пустые хлопоты на всех фронтах.

И стало тайное явным.

Все хорошо, что хорошо кончается.

Сноски