Александр Пшера

Интернет животных. Новый диалог между человеком и природой

С благодарностью посвящается Д., К., М. и П.

Alexander Pschera

Das Internet der Tiere

Der neue Di a log zwischen Mensch und Natur

Matthes & Seitz Berlin

Данное издание осуществлено в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и ООО «Ад Маргинем Пресс»

The translation of this work was supported by a grant from the Goethe-Institut which is funded by the German Ministry of Foreign Affairs

Перевод – Мария Зоркая

Оформление – ABCdesign

Иллюстрации – MaxCine, Max-Planck-Institut

© MSB Matthes & Seitz Berlin Verlagsgesellschaft mbH, Berlin 2014. All rights reserved

© Зоркая М., перевод, 2017

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2017

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2017

Предисловие

Теперь, когда они ушли,

где терпеливость их?

У облака, растения, реки

глаз не бывает,

а во взгляде зверя

читалась верность.

Джон Бёрджер

Значительные социальные изменения происходят каждые несколько десятилетий, но обычно их не только не регистрируют, но даже своевременно не распознают. А потом вдруг падают стены или диктатуры, хотя никто этого не прогнозировал. Интернет животных раскрывает одну из таких постепенных, но значительных и глобальных перемен – принципиальную новизну восприятия природы человеком. Столетиями природу рассматривали как нечто отдельное от техники, ныне же налицо синтез техники и природы. В будущем сенсорные способности животных могут стать необходимым для выживания человека источником информации о процессах, происходящих на планете Земля. Человечество в целом приобретет собаку-поводыря, чтобы наконец приблизиться к идеалу восприятия природы по Гумбольдту, то есть начнет «понимать мир как целое через согласованность отдельных его частей».

Интернет животных – это интеллектуальная и распределенная беспроводная сенсорная сеть, которая развивалась в процессе эволюции, а теперь соединяет животных и с человеком тоже. Общий культурный фонд человечества немыслим без этого достояния так же, как без библиотек и музеев мира, как без самого интернета. Человечество сейчас готово включить в свою жизнь знания в их новом измерении, и такие перемены, свершаясь раз в несколько столетий, приводят к неожиданным результатам. Обитатели лесов и пустынь, рек и морей становятся нашими собратьями, нашими «дикими домашними животными», и мы их любим, мы общаемся с ними так же, как с собственной собакой, птичкой или кошкой. Различие состоит в том, что дикие звери предупреждают и нас здесь, и людей в самых отдаленных уголках земного шара о катастрофах, предсказывают изменения климата, измеряют состав воздуха, воды и почвы.

Скоро нам станет легче жить: человечество научится понимать мир через поведение животных, что практиковалось во всех высокоразвитых культурах прошлого. Прогресс, однако, в том, что наблюдать мы будем не за локальным поведением животных, как инки наблюдали за календарным червем в прибрежных регионах Перу, а, так сказать, за сетью календарных червей, охватывающей весь мир. Ведь животные с их разнообразными «шестыми чувствами» обладают лучшей в мире информационной системой.

Сегодня наши дети не понимают, как можно было жить без интернета, а по прошествии немногих лет уже и мы сами не будем понимать, каким образом человечество оказалось столь ограниченным или – со всей своей техникой – столь высокомерным, что не использовало до бесконечности гениальные, ибо они накоплены всем животным миром в процессе эволюции, знания. В настоящей книге дан анализ фундаментальных перемен, которые сыграют не меньшую роль для человеческого самосознания, чем открытие жизни на других планетах.

Профессор, доктор наук Мартин Викельски

Институт орнитологии Общества научных исследований

Макса Планка (Германия)

Вступление

Зачем сегодня у Красной Шапочки в корзинке смартфон?

Старая история в новом свете

Легко на душе у Красной Шапочки! Наконец-то у нее есть «Айфон». Правда, мама считает, что для такой вещицы она еще мала, да и в школе могла бы успевать получше. Но с компанией дочкиных подружек не поспоришь. «Айфон» есть у всех, и Красная Шапочка отставать не будет.

Мать-одиночка работает с утра до ночи. Она считает, что ей надо знать, где находится ребенок в течение всего дня. Да еще и бабушка переехала в отдельный домик на окраине города, туда Красная Шапочка обычно заходит после школы, ведь за ней глаз да глаз, пусть уроки делает. Дорога к бабушке ведет через лесок, и маме от этого не по себе. Мама радуется, что дочка всегда в зоне доступа и время от времени присылает СМС. Мама постоянно напоминает дочке, чтобы в лесу та снимала наушники и слушала, что происходит вокруг. Мало ли кто там шатается.

Но Красная Шапочка не боится леса и уж тем более не боится обитающих в нем животных. Она любит косуль и оленей, она любит лису и зайца. Каждый день она открывает для себя что-нибудь новое, но почему-то всегда в стороне от дороги и вечно опаздывает к бабушке. Впрочем, это неважно: стоит ей рассказать бабушке, уже совсем не молодой даме, о новых своих открытиях, как та приходит в полный восторг. Следы животных и голоса птиц Красная Шапочка считает посланиями от друзей. Услышит печальное «фю-фю-фю» снегиря – и сердце забьется сильнее, а когда в вечерних сумерках девочка возвращается домой, то даже неясыть со своим «кувит-кувит – иди, иди» вроде бы не пугает ее, а манит. Все это – голоса природы, и Красная Шапочка к ним прислушивается с удовольствием.

Мама и не знает, что именно поэтому Красная Шапочка так мечтала завести «Айфон». Переписка с подружками в чатах для нее не особо важна, как и бездарные музыкальные клипы. Зато экоприложения открыли ей новый подход к лесу. И дело не только в том, что она теперь умеет различать голоса птиц^1 и читать следы животных. С тех самых пор как Красная Шапочка загрузила в свой телефон Animaltracker^2, она знает, что лисица Марта в пристройке на лесной опушке, у бабушкиного дома, принесла четырех лисят^3. Знает, что красный коршун, который свил гнездо на елке, в этом году открыл новый маршрут для возвращения с зимовки^4. А самое главное – она знает, что большой и красивый Серый Волк вот уже несколько дней бродит по окрестностям. Он родом из стаи, обитающей неподалеку от Лаузица, и отзывается на кличку Фердинанд. К Серому Фердинанду – так его именуют посвященные – прикреплен GPS-передатчик, позволяющий следить за каждым его шагом. Как он сейчас выглядит, сколько весит, к какой стае прибился и что переживает во время набегов, сколько у него волчат – все это Красная Шапочка может прочитать в Animaltracker. Зеленой точкой обозначено актуальное положение Фердинанда. Красная Шапочка дрожит вместе с волком, когда тот приближается к шоссе или к автобану, девочка надеется, что он найдет безопасный путь и скроется в ближайшем лесочке.

Сегодня Красная Шапочка дрожит еще сильнее, но не от страха, а от радости. Ведь у нее на дисплее появился Фердинанд в виде зеленой точки, и он приближается к красной точке – так маркировано ее собственное местоположение. Серый Волк все ближе и ближе. Дрожащей рукой Красная Шапочка увеличивает изображение. Сердце едва не выпрыгивает из груди: похоже, от Фердинанда ее отделяют всего несколько сотен метров. Девочка осторожно осматривается. Перед нею поляна, а дальше – лес, погруженный в темноту. Скинув рюкзак, она прячется за мшистым стволом дерева. Включает видеоприложение на своем «Айфоне» и ждет. А вдруг ей удастся его снять? Дыхание учащается, Красной Шапочке приходится напрячь все силы, чтобы рука не дрожала. Проходят минуты, а кажется – часы.

Мужество едва ее не оставило, но вдруг в лесной чаще показалась могучая серая тень. Только появившись, величественная волчья голова замерла на несколько секунд. Это Серый Фердинанд! Проверил обстановку на поляне, как будто сам кого-то подкарауливает, – только бы он не учуял Красную Шапочку! А та включает видеозапись. Наконец волк двинулся с места. Медленно, но уверенно он пересек поляну. Он идет прямо на Красную Шапочку.

Видеокамера снимает. Две минуты. Две минуты, тридцать секунд. Три минуты. У Красной Шапочки ногу сводит судорогой, но ей не до боли – нет времени. Зверь уже в 20 метрах. Взволнованно она ведет камерой по всему туловищу, снимает голову, спину, взъерошенный хвост. Волк останавливается и смотрит прямо в объектив. Он обнаружил Красную Шапочку? За считанные доли секунды в голове у нее проносятся воспоминания о той старинной сказке, где страшный Серый Волк в темном бору напугал и сожрал маленькую беззащитную девочку. А вдруг в этой истории есть доля правды? Вспоминается и мама: «Куда ей без меня, матери-одиночке?» Испугавшись, наблюдательница на минутку задумалась, не отключить ли ей видеоприложение и не набрать ли номер экстренной помощи, благо он сохранен в телефонной книге.

Однако Серый Фердинанд вовсе и не собирался поддерживать миф, сочиненный о нем людьми. Солнышко согревает полянку. Над травой поднимется пар. Старый волчара вытянул передние лапы, с наслаждением зевнул и повалился на травку как подкошенный. А Красная Шапочка все снимает и снимает. Уже пять минут и тридцать секунд. А что произойдет, если она покинет свое убежище и подойдет к волку? Он на нее бросится? Или попросту сбежит? Она едва не решилась на эксперимент, но в последнюю секунду благоразумие победило. Да и время поджимает. Красная Шапочка опаздывает уже на полчаса, бабушка ее заждалась.

В эту саму секунду – пик-пик! – оповещение об СМС. Это мама! «Ты где… срочно позвони… беспокоюсь…» Цифровой сигнал пронзил лесную идиллию смертельной стрелой. Серый Фердинанд заторопился, со скоростью молнии скрылся за деревьями. Красная Шапочка видит, как зеленая точка на дисплее удаляется от красной – все быстрее и все дальше. «Прощай, дорогой мой друг, – шепчет она. – Удачи тебе!»

Фильм про волка длится шесть минут и двадцать четыре секунды. Едва войдя в дом, Красная Шапочка продемонстрировала его восхищенной бабушке. Несколько раз бабушка с внучкой вместе прокрутили видео, отснятое на удивление четко. Красная Шапочка снова и снова рассказывала о тех противоречивых чувствах, какие испытала, спрятавшись за мшистым древесным стволом: напряжение, восхищение, страх, радость. Заодно ей вспомнилась и судорога в ноге. Затем она выложила свое видео в «Фейсбуке», а именно – на сайте Серого Фердинанда. Сайт создали фанаты, чтобы задокументировать его волчью жизнь. И что же, у старого волчары уже набралось более 2 тысяч цифровых друзей! Не так-то плохо для отпетого злодея. Однако на этом сайте до сих пор были представлены лишь размытые фотки и предупредительные сигналы, не более того. Видео от Красной Шапочки – первый относительно качественный документ. Полны соответствующего энтузиазма и комментарии всего волк-комьюнити. Начиная от такого: «Фантастическая съемка, вот бы я испугался на твоем месте!» – и заканчивая таким: «Забудь Хайнца Зильмана – смотри Красную Шапочку!» За несколько часов – более 5 тысяч просмотров, а уж сколько раз этим видео поделились! Еще больше. Такая съемка найдет путь на сайты и NABU – Природоохранной организации Германии, и WWF – Всемирного фонда дикой природы.

Красная Шапочка провела вечер у бабушки. Угощалась зеленым смузи, потому что ее бабушка – современная женщина, она вегетарианка. Когда Красная Шапочка наконец отключилась от Серого Фердинанда, уже наступила темная ночь. Даже снегирь допел свое печальное «фю-фю-фю» и спрятал головку в серо-красных перьях. А Красная Шапочка перед тем, как завернуться в одеяло, еще раз глянула в свой смартфон, чтобы пожелать Фердинанду спокойной ночи. Да, а еще отправила СМС своей маме: «Мам, привет… у меня классный новый друг… зовут Фердинанд… завтра расскажу… он сильно старше… зато он такой… но ты все равно лучше – была и есть… твоя Шапочка».

Сегодня именно такая или очень похожая история может произойти в любой части Германии. Если она здесь и приукрашена, то совсем чуть-чуть. Новая сказка про Красную Шапочку – вовсе не утопия. Ведь прямая связь между человеком и животным действительно существует. Свидетельствую: посредством ультратонкого смартфона в кармане брюк я соединен с блестящей командой черных птиц, которые летом обитают в Баварии, а зимой в Тоскане: это лесные ибисы. Установленное в телефоне приложение обеспечивает контакт с этими редчайшими красивыми птицами, когда они своим характерным клином летят через Альпы. В пути над горами их поджидают бесчисленные опасности. Отчасти по этой причине каждый ибис снабжен радиопередатчиком, благодаря которому защитники птиц могут определить его местоположение и даже помочь ему. Впрочем, последнюю «встречу» лесных ибисов с человеком симбиотической не назовешь. В течение нескольких столетий на этих птиц велась такая охота, что они едва не вымерли; в природе очень редко встречались отдельные их экземпляры. Сейчас по специальной программе реинтродукции и с помощью самой современной техники совершаются попытки вновь заселить этих птиц в наши места. Сведения о местонахождении отдельных лесных ибисов через спутник поступают в банк данных, а оттуда – в «Фейсбук» в виде текста, картинки и видео. Вот так «Фейсбук» становится блогом животных. Здесь птицы – причем не какие-нибудь анонимные представители вида, а лесные ибисы Бальтазар и Ремус, Тара и Пепе – рассказывают о подлинных взлетах и падениях в своей жизни. С помощью цифровых технологий я сегодня оказываюсь так же близко к лесным ибисам, как Красная Шапочка к Серому Волку или как древний охотник к добыче, на которую нацелился. Интернет – это вовсе не виртуальное пространство и не абстракция, это воспринимаемая чувствами гиперреальность. Я вижу, где сейчас находятся лесные ибисы и что они делают. Вижу, в каком сообществе они передвигаются. Вижу, какие препятствия им приходится преодолевать.

Так замыкается круг взаимоотношений человека и животного. Человеку каменного века приходилось приближаться к мамонту на расстояние брошенного копья, он слышал дыхание животного и чуял его запах. И прекратил решающее сближение с диким зверем лишь тогда, когда сумел усовершенствовать свое охотничье оружие. Но в культурной памяти человечества это сближение сохранилась, в частности – в форме басен или сказок, где корольки да лягушата, лисицы да зайчики вступают в контакт друг с другом и с людьми. Теперь, после долгих столетий отчуждения, человек снова может пойти на сближение с животным. Как Нильс Хольгерссон эпохи постмодерна он может на спине лесного ибиса перелететь через Доломитовые Альпы и взглянуть на мир с высоты птичьего полета. В культурном отношении мы тоже возвращаемся к истокам. В пещере Альтамира охотник запечатлел животных природными красителями, эти изображения до сих пор свидетельствуют о глубинной связи человека и животного, охотника и добычи. Мой мамонт – это лесной ибис, которому я вместе со многими другими воздаю дань в «Фейсбуке». Друзья птиц комментируют события во время миграции и выставляют фото. Сколь ни неожиданно это прозвучит, посты в «Фейсбуке» и стены пещеры Альтамира – это две стороны одной медали. Они выполняют сходную роль в системе современных им цивилизаций. Они визуализируют сознание, данное нам от природы, и тем самым подтверждают наличие единого пространства ценностей.

Мы стоим на пороге новой эры встречи с природой и осознания природы, потому что лесной ибис не единичный случай. Существует множество других примеров цифровой связи между людьми и животными. Теперь встреча Красной Шапочки с волком в Верхней Лужице (Оберлаузиц), где стая опять существенно увеличилась, может повторяться ежедневно, причем с положительным исходом для зверя и без травмы для человека. Многие волки, рыскающие по культурному ландшафту страны и вызывающие у людей тревогу, снабжены GPS-ошейниками. За ними можно проследить, их местоположение регистрируется и отображается на специальных сайтах. Здесь же представлены записи со скрытых видеокамер, позволяющие отслеживать события, происходящие в волчьем мире. Такие волки – уже не анонимные хищники, которые появляются из ниоткуда и, совершив нападение, вновь скрываются в никуда, нет, у них есть конкретные клички и биографии. Теперь это не просто представители вида, но настоящие индивидуумы. Мы можем получить сведения как об их биографии и предпочтениях, так и об их характере, о социальном поведении. Такие волки становятся вполне приятными нашими современниками – достойная, кстати, карьера, ведь именно волки на протяжении многих столетий были заклятыми врагами человека, считались коварными, злобными и жестокими. Новые технологии наблюдений за природой совершили то, что не удавалось целым поколениям вдохновенных просветителей и старательных педагогов, а именно – высвободили волка из тисков предубеждения и превратили его в обычное животное. Благодаря цифровой технологии повседневную жизнь волков можно понять и прочувствовать. Возникает новый диалог между человеком и природой. Каким же станет он в будущем? Наверное, мечта о новом языке общения человека и животного – не такое уж преувеличение.

Однако возникает вопрос: а к чему нам этот язык? Ведь мы и так немало делаем, чтобы исследовать жизненное пространство зверей и обеспечить их выживание. Разве дискуссия об охране природы и отдельных видов не занимает существенное место в политике, в общества и в СМИ? Не слишком ли много стало зеленой тематики? Да, субъективно оно так и воспринимается, но факт остается фактом: невзирая на все международные программы, исчезновение видов по всему миру неуклонно продолжается, да что там – критически набирает скорость. Судьбы людей и судьбы животных расходятся. На плоту «Медузы» сидят люди, в Ноевом ковчеге отплывают животные. Разрыв уже носит фундаментальный характер. Под угрозой не только сами основы существования многих диких животных. В обычной жизни они уже не играют никакой роли, за последние два столетия и в Европе, и в Северной Америке они попросту исчезли из повседневной жизни человека. Во многих регионах Азии и Африки, где индустриализация еще не разрушила исконные жизненные формы, дикие животные и домашний скот остаются спутниками людей и ведут общую с ними жизнь, а вот в европейском культурном пространстве уже в начале XIX века их заменили машины и всевозможные технические приспособления. Важно подчеркнуть, что люди и звери с тех пор находятся не просто в разных жизненных, но в разных бытийных пространствах, некогда бывших единым целым.

Однако связь с природой, со всем живым – неотъемлемое свойство человека, который был и остается биофильным существом. Человек не может жить без животных и растений. Именно поэтому за утратой природы последовала зеленая компенсация: последние двести лет реальные животные заменяются изображением таковых. Это процесс диалектический, ибо чем дальше мы уходим от природы, тем больше производим, воспроизводим и распространяем ее изображений, хотя к природе тем самым не приближаемся ни на шаг. В постмодернистском осознании природы, симулирующем зеленые структуры, животные представлены лишь как картинки, или как картинки, сделанные с картинок, или как отсылки к другим картинкам. Но все эти изображения не заменяют животных, они лишь симулируют их присутствие. Конкретные живые существа, запечатленные в пещере Альтамира, находятся вне пределов этого сознания.

Тем не менее сверхцивилизованный человек все еще восприимчив к зову природы. Он чует нечто глубоко аутентичное, выезжая за город или читая про людей и животных в сказках и легендах. Видимо, даже в постмодернистском сознании существует эмоциональный центр, реагирующий на зов дикой природы. Возникает первый вопрос: почему оно так, неужели такое может быть? И второй вопрос: как может человек ответить на этот зов? Ведь одной лишь внутренней готовности недостаточно для побега из такого холодного карцера, как идея идеи природы, где заперт человек постмодерна.

В данной ситуации техника, хотя именно она послужила первопричиной и далее лишь углубляла отчуждение от природы, отчасти поможет найти решение. Техника как missing link, недостающее звено, способна восстановить связь с миром животных. Интернет животных обладает потенциалом для возобновления отношений между человеком и животным на новом уровне и тем самым открывает природу заново. Новая природа – это природа новой геологической эпохи, антропоцена, когда разделенные жизненные пространства человека и животного вновь превращаются в общие бытийные пространства. Цифровые технологии становятся мостом, ведущим назад, в экзистенциальную реальность отношений «человек – животное».

Но при всех надеждах на новое сближение трудно не заподозрить, что самый облик природы ждут радикальные перемены. Беспросветная глушь превратится в охваченную Сетью территорию. Чащу проредит цифровая технология. Природа – или, по нашим европейским представлениям, нетронутая или девственная природа – будет не просто тронута, но лишена невинности. В эпоху постмодерна, когда экология заменила религию, природа считалась святыней, но с наступлением новой эпохи она будет лишена святости, будет транспарентна. Природа, ставшая транспарентной, утратит основное свойство, отличающее ее в антагонистической системе прогресса и экологии: транспарентная природа не может быть автономна. Ее правомочия вытекают не из самостоятельности по отношению к человеческому обществу, а наоборот – из соединения с таковым. Интернет животных превращает природу в систему, управляемую и даже планируемую человеком.

Это большой перелом в сознании человека, уставшего от цивилизации. Природа становится понятной, или транспарентной, но тем самым разрушается пространство, служившее спасительным коридором для толкований. «Назад к природе!» – в последние несколько десятилетий это единственная убедительная антитеза непреклонному ускорению ритма экономики и трудовой деятельности. «Природа» – это последнее из возможных возражений строгому порядку вещей или даже тому, что в прежние времена называли судьбой. Для некоторых людей природа стала гипотезой, заменяющей Бога. Так вот, именно эта природа оказывается теперь подвластна диктату всепроникающего интернета. Материализовавшись, она не может более служить идеей, которую выдвигают в качестве возражения общественному статус-кво.

В связи с интернетом животных еще большее значение приобретает повсеместная дискуссия о транспарентности. Парадигма транспарентности отныне соотносится не только с общественными, но и с природными процессами. Сегодня более 50 тысяч диких, главным образом – мигрирующих, животных снабжены GPS-передатчиками, которые перманентно сообщают самые разные данные. Ежедневно к Cети подключают все новых и новых животных. Так создаются крупные банки данных о животном мире, так сказать – big animal data. До сегодняшнего дня дебаты о больших данных (big data) посвящались тому, до какой степени мы желаем транспарентности и каким образом человек может защитить себя от контроля со стороны предприятий и государственных органов. А теперь все то же касается и животного мира. Прозрачный зверь выступает рядом с прозрачным человеком. Мало-помалу создается и прозрачная природа: зверей можно отслеживать, камеры с автоспуском передают из далеких субтропиков снимки на мобильные телефоны^5, «Фейсбук» и блоги сообщают о местонахождении конкретных особей, приложения для смартфонов выдают тайны животных, которые находятся под прямой угрозой исчезновения, – например, горных горилл или орангутанов. Этот революционный опыт взаимодействия, собранный в новом, доселе неизвестном и исключительно подвижном банке данных, будет открыт каждому, у кого есть компьютер или смартфон. Тем самым человек глубоко проникнет в жизнь зверей, ворвется в их частную сферу. На фоне дебатов о больших данных, о всевластии интернет-концернов и уменьшении свободы человека перспектива транспарентности природы представляется расширением сферы цифровых боевых действий. Получается, нам нужна еще и защита данных для животных? Настоящий вопрос следует обсудить в рамках дискуссии о новой дружбе человека и зверя, если таковая будет соответствовать действительности.

Дискуссия необходима еще и потому, что транспарентная природа порождает новое экологическое мышление, порывая с привычными представлениями и природоохранной практикой. Транспарентная природа — это уже не биотоп, она заключает в себе идею «встроенной системы» (embedded system), то есть зеленого жизненного пространства, включенного в унылую цивилизацию и связанного с нею цифровыми дорожками, мостами и тоннелями. Основная идея транспарентной природы состоит в возобновлении непосредственного и управляемого техникой контакта человека и животного, а ее предпосылка – свобода передвижения человека в природных условиях. Биотопы и природоохранные зоны как инструменты классической экологии существуют по иным законам, их логика – не контакт, а запрет. Они подчинены иной идее: природу следует не включать в человеческую жизнь, а систематически от таковой отгораживать. Биотопы призваны спасти животных от человека. Да, это разумно, но тем самым между человеком и природой создается непреодолимый и все более глубокий разрыв. Человек чувствует отчуждение от своего естественного окружения, в первую очередь от животных, путь к которым ему заказан. Экология ограничений, не лишенная романтики (можно даже назвать ее философией биотопов), пытается представить природу автономным пространством и предлагает обращаться с природой так, будто можно исключить ее из всей динамики развития нашей планеты, столь очевидно определяемой человеком. Однако важнейшие для экологии вопросы в начале ХХI столетия формулируются следующим образом: способен ли человек спасти природу, не отказываясь от собственного дальнейшего развития? Как при помощи техники включить природу в логику человеческого прогресса, чтобы за счет этого выиграли обе стороны?

Человеку удастся спасти природу и животных от очевидной гибели только в том случае, если он откажется от противопоставления техники и природы, цивилизации и дикости, присущего как экологическому мышлению, так и конкретным природоохранным мерам. Но для этого нам следует отказаться от мифа о природе первозданной, нетронутой, подчиненной лишь собственным законам, и свыкнуться с образом транспарентной природы, как и полагается в эпоху антропоцена. В этой прозрачной природе человек связан и соединен с животным по-новому, а именно: при вступлении в природную сферу человека ждет не наказание, а награда. Техника – это теперь не вечный противник природы, не враг добра и не средство разрушения, это переходник между человеком и его естественной средой.

В данной книге защищается следующий тезис: лишь радикальная смена убеждений может спасти животных. И вовсе не потому, что для них будут созданы новые и лучшие условия жизни, нет. Но для человека это единственный способ вновь научиться видеть животных и сопереживать их судьбе. Человек готов сохранить исключительно то, что ему хорошо известно. Экологии придется вернуться к собственным основам, то есть к конкретным отношениям человека и дикого зверя, и это положит начало дальнейшему ее развитию. Только новая форма коммуникации способна вновь поставить человека на сторону животных. Сегодня обычному гражданину прогресс, то есть конкретное улучшение его жизни, представляется значительно более важным, заслуживающим усилий и вдохновляющим, нежели программа по защите листолаза ужасного в Республике Коста-Рика. В данной книге указаны иные пути. Здесь говорится про тот прорыв в технологиях, когда финансовый аналитик из Франкфурта, вдруг забыв про свой новенький «порше», через интернет вступает в дружбу с листолазом.

Отчего мы всего лишь прекраснодушны?

Восприятие природы в эпоху постмодерна

Где-то у меня под ногами мелькнула черная тень, да тут же скрылась в кустах по ту сторону узкой извилистой садовой дорожки. Стоило птичке появиться, как она сразу исчезла! Но ее ждала долгая жизнь: она стала моим первым другом-животным в «Фейсбуке».

Открытый для посещения птичий вольер в Мюнхенском зоопарке «Хеллабрунн» представляет собой грандиозный по размерам шатер, обнесенный проволокой. Там ты прогуливаешься в полном ощущении, что вокруг – дикая природа. В огромной птичьей клетке живут пестрые утки, ибисы, величественный черный аист и та самая шустрая тень, у которой, насколько я сумел разглядеть, сморщенная красная головка и серпообразный клюв. Красотой пичужка не отличалась, зато она явно относится к категории редких. Кто она такая? Может, колпица?

Отгадка нашлась среди пояснительных надписей. Тень – это тот самый ибис лесной из отряда голенастых, кому грозило полное исчезновение. Теперь его выводят в зоологических садах, а потом выпускают на природу. Ибис лесной – само это приятное и теплое название настраивало меня на доброжелательность к незнакомой птице. И представилась мне германская древность, густые и темные дубовые рощи. Перед внутренним взором возникли виньетки из «Волшебного рога мальчика». Как забыть и гравюру на меди с изображением ибиса лесного? Воспроизведена на фронтисписе пожелтевшего поэтического сборника, напечатанного в Гейдельберге. Зато латинское название вида, как будто царапающее по деревяшке, мне не очень-то понравилось: Geronticus eremita. Это кто же – геронтологический еремит? Древний отшельник? Волей-неволей вспомнились и одеяло с подогревом, и поильник для лежачих больных… Короче говоря, я решил оставить изучение этого необычного создания и продолжить знакомство с вольером в «Хеллабрунне», не вдаваясь в подробности жизни странного ибиса лесного. Между прочим, в Мюнхенском зоопарке полным-полно симпатичных и очень даже красивых представителей животного мира, которые не прячутся при виде посетителей и не напоминают им о бренности собственного существования. Итак, прощай, лесной ибис!

Но ненадолго. Странная кривоносая птица никак не выходила у меня из головы, из памяти не стерлось ее поэтичное имя. Точно, я где-то уже встречался с этим ибисом. Но где же? После долгих попыток я все-таки наткнулся на источник. Нет, это не справочник орнитолога, а литературное произведение – книга Аниты Альбус «О редких птицах», где портреты исчезнувших и исчезающих птиц написаны изысканным языком и представлены роскошными иллюстрациями. Есть раздел о голубом зимородке, о ястребиной сове, о коростеле… Ну и об ибисе лесном, конечно. Там изображена небольшая колония ибисов, вот почему короткая встреча в зоопарке сразу пробудила во мне чувство доверия.

Портрет ибиса лесного, представленный Анитой Альбус, – это вовсе не натуралистическая книжная иллюстрация. Есть в нем нечто от средневековой картины на дереве, нечто напоминающее живопись Лукаса Кранаха или Альбрехта Альтдорфера. И ему нашлось бы место в мюнхенской Старой пинакотеке! Обозревая идиллический пейзаж с рекой, теряющейся в голубой дали, сидит на одной из многочисленных городских башен и на фоне чарующей скальной гряды Geronticus eremita, великолепный экземпляр. Иззелена-черное оперение, будто вобравшее в себя все краски ландшафта, представляется символом единства птицы с ее окружением. Глядя на этот идеальный пейзаж, никому и в голову не пришло бы заговорить о каком-то прозаическом биотопе. Здешней природе еще не известны ни биотопы, ни резерваты за оградой, ибо она полностью принадлежит животным. Они – средоточие здешнего мира: в самом центре картины светится, поблескивает желтым птичий глаз. В нем читаются мудрость и знание, достоинство и превосходство.

Вот она какая, тень из «Хеллабрунна»… Но это не робкая птица-фантом, а великолепный орнитологический экземпляр, запечатленный вручную превосходными красками на тяжелом холсте и воспроизведенный в великолепной книге. Что меня удивляло: одна птица нисколечко не походила на другую. Реального ибиса невозможно даже сравнить с тем, изображенным на холсте, столь разное впечатление они производят. И уж совсем не связывается эта картинка с ибисами, живущими в условиях вольной природы, а ведь в Европе их пытаются вновь разводить. Ибисы утратили навыки миграции, так что через Альпы они теперь перелетают с помощью сверхлегкой авиации. Некоторые погибают в пути. Других достают прямо в небе итальянские охотники, большие любители пострелять. Жизнь нового ибиса лесного идиллической не назовешь. Он существует, но лишь в рамках научного проекта, преодолевая всяческие опасности и удары судьбы. Вымышленная картинка Аниты Альбус не имеет с реальностью ничего общего. Правда, оперение выглядит вполне подлинным. Игра перламутровых оттенков очаровывает наблюдателя, и тот восхищается достоверностью изображения, какая принята была в старину. Однако достоверность не есть наличие. Точность штриха не позволяет вообразить эту птицу, оживить ее и проявить к ней участие. Более того, происходит обратное: такая птица уходит от нас во вневременную даль, напоминая о мифических существах из стихов и сказок.

В сопровождающем тексте также подчеркивается мифологический характер этой птицы. Ибис лесной, как там сказано, носил разные поэтические имена, что затрудняет зоологическую дефиницию. Конрад Геснер, цюрихский орнитолог XVI века, которого часто цитирует Анита Альбус, называл его попросту «лакомством». Вот и объяснение тому, что уже в XVII веке ибисов в Европе не осталось: мясо их отличается особой нежностью. А вот в качестве государственного символа невзрачный ибис никак не годился, что следует из данного Геснером и повторенного Анитой Альбус описания. Геснер пишет: «…окраска его черна / если глядеть издалека / однако вблизи – особенно в солнечном свете – увидишь в ней примесь зелени. А лапки у него почти как куриные / длинные / перепончатые. Хвост короткий / а на голове хохолок назад… Клюв красноватый / длинный / удобно им копаться в земле / и залезать в узкие щели стен / деревьев и скал / чтобы доставать спрятавшихся червячков и жучков»6.

В XIX веке память об ибисе лесном стерлась настолько, что его почитали сказочным существом. Именно это воспоминание о воспоминании уловила Анита Альбус в своей картине – впрочем, вся ее книга состоит из воспоминаний о тех воспоминаниях, в которых человечество сохранило редких птиц.

Тут-то я и понял, почему два образа – скользнувшая тень и птица, выписанная в манере старых мастеров, – не связаны между собой и даже противоположны друг другу. Есть природа и природа. Та, что мы себе представляем, и та, что существует на самом деле. Вторая – подлинная, суровая, дикая – далеко от нас. Мы давно ее не видели. Однако она продолжает существовать в нашем сознании – как нарисованная, рассказанная, снятая на кино– или фотокамеру реальность. От книг Джека Лондона, «Экспедиций в мир животных» Хайнца Зильмана, столь важных в годы нашей молодости, фильмов о природе, снятых в HD-качестве и показанных в кинотеатре IMAX, и вплоть до Аниты Альбус. Все это – обломки огромного арсенала природных метафор, которые сохранила наша память и которые проникнуты сентиментальностью и ностальгией. Книга Альбус – крайнее выражение этого ретроспективного, ностальгически-сентиментального взгляда на природу, и скрывается за ним не столько желание вновь прорваться в глушь и вброд переходить болото, ссаживая кожу на руках, сколько жажда полного «окультуривания» природы. Цель – художественное совершенство, за счет чего природа как таковая исчезает в эстетическом преувеличении, зато сохраняется как символ. Отчаянная попытка спасти то, что гибнет в наших руках, но зато и окончательная победа человека над природой. И пусть художественная реконструкция совершена ради попытки спасения, но в романтической гиперболе она раскрывается лишь как одна из форм мумификации. В этой попытке достигает крайности ошибочное романтическое представление о том, что природу следует рассматривать как форму красоты, а не как форму действительности и объективную данность. Ибис лесной – взлохмаченная боязливая птичка – превращается у Альбис в гиперреальный художественный образ, в иллюстрацию к фэнтези, демонстрирующую, как «он» некогда жил и как «оно» никогда больше не будет. Искусственная симметрия культуры сделала нас нечувствительными к всамделишной нечеткости или даже уродливости в природе. А когда мы пытаемся вырваться из плена красоты – как природоведы-любители, например, орнитологи, которые собираются в поездку группами, штудируют книги и ради природы отправляются в далекие страны, – нами движут культурные мотивировки: мы стремимся к упорядоченному наблюдению и переживанию чего-то особенного, мы коллекционируем виды птиц, пытаясь оживить наше зеленое «я», деформированное цивилизацией.

Итак, изображение ибиса вытесняет реальность ибиса, изображения животных скрывают самих животных. Таков наиболее существенный признак осознания природы в эпоху постмодерна. В мюнхенском вольере я прошелся по циклу иллюстраций, но не познакомился с настоящей природой. И убедился в том, что в действительности мы не видим и не рассматриваем птиц. И, конечно, мы их не касаемся. Мы вполне удовлетворены тем, что их вспоминаем.

Не трогать! Драма бесчувственности

Утрату животного мира следует понимать как утрату элементарной чувствительности. Только для домашних животных, ставших частью нашего мира, мыслимо физическое соприкосновение с человеком. А ведь сущность отношений «человек – животное» состоит в диалектике касания: погладить, пощекотать, почесать, подоить, а также – забить, ощипать, выпотрошить, разделать. Участие и уничтожение существуют рядом, это две стороны одной медали. Элементарное и кровавое соприкосновение с животным – забить зайца, выпотрошить карпа, ощипать петуха, о чем еще помнят пожилые люди, – сегодня рассматривается как варварский акт, совершить который вряд ли кто-то сумеет, даже если он пока не вегетарианец. По отношению к животным мы проявляем лишь «прекраснодушие» (Гегель), мечтая о мирном сосуществовании и одновременно потребляя курятину с птицефабрики. Убийство происходит за пределами круга нашего восприятия. Современная кухня с ее абстрактным уклоном старается изо всех сил, чтобы превратить обычный кусок сырого мяса в блюдо, оформленное наподобие композиции Кандинского и поданное в дорогом ресторане. Мясо попадает к нам в виде единой по цвету и искусно декорированной биомассы, каковая не должна напоминать о своем животном происхождении, а должна подчиняться законам эстетики. Здесь очевидно прочитывается трансформация жизни – в культуру. Немцы часто пугаются при виде витрин французских мясников, где на куриных лапах сохраняется чешуйчатая кожа, а на кроличьих – остатки шкурки. Эти последние сигналы из жизни животных становятся визуальным шоком, хотя и призваны свидетельствовать о естественности и подлинности, о качественном происхождении мяса. Но даже такие элементы природы, достигая цивилизованного потребительского общества, глубоко задевают наши чувства, когда мы их видим воочию.

Отчего? Да оттого, что за последние 50 лет в воспитании совершился фатальный поворот, удаливший нас от природы. В воспоминаниях молодости у многих исследователей и других авторов, пишущих о природе, можно найти описания тех дней, когда они занимались исключительно ловлей зверюшек и собиранием цветочков. Непременную принадлежность любой детской комнаты, служившей исходным пунктом для вылазки на природу, составляли коллекция насекомых и гербарий. А ведь и правда: хочешь сблизиться с природой – коснись ее рукой. Вот где тайна работы в саду! Но и к животным это относится. Кто ни разу не оторвал хвост у ящерицы, тому неведомо, какая это скользкая и верткая рептилия. Кто ни разу не увяз по колено в топкой трясине, пытаясь изловить лягушку, тот понятия не имеет о прыгучести этих амфибий. Кто еще не пробовал прогнать летучую мышь, когда она душной летней ночью случайно залетела в дом и впопыхах укрылась под кроватью, тот не знает, как злобно шипят эти мелкие млекопитающие и какие у них острые зубки. Кто не бегал из стороны в сторону, стараясь накрыть сачком бабочку, тот не представляет себе, какие зигзаги выделывают в полете эти насекомые. Тайна животного открывается лишь в физическом контакте с ним. Потрогать – значит понять. Только коснувшись кожи или шерсти животного, почувствовав его зубы, понюхав его теплые экскременты или нечаянно сломав его нежные пестрые крылышки, можно установить отношения с ним. Только так животное оказывается в сфере чувств человека, а тем самым в его биографии, то есть становится частью его жизни. Только тогда человек готов сделать хоть что-то ради животного, когда обращается к нему на «ты» и является его другом.

С диким зверьем подобный контакт сегодня невозможен. Дикие животные – это чуждые, ставшие неким символом существа, знакомые нам в лучшем случае по документальному кино или по зоопарку. Живут они «где-то там» на вольной природе, цивилизация их терпит, а биологи инвентаризируют. Для большинства людей непосредственный контакт с диким животным – табу, если только они не включаются в жестко отрегулированную систему охоты и рыболовства, впрочем, постепенно переродившуюся в романтически возвышенную борьбу с вредителями. Природа нам более не принадлежит! Но именно того и требует охрана природы. Ради биологического разнообразия ею установлены четкие демаркационные линии. Однако и охрана природы не ответит на вопрос, кому же, собственно, принадлежит эта самая природа? Ведь таковая теперь – «природа сама по себе», абстрактное понятие, на которое в обществе то и дело ссылаются и к которому положено относиться с предельным почтением. Зачем же человеку относиться с почтением к тому, до чего ему и дела нет, чего он не может «потрогать»? И нечего удивляться, что для большинства людей природа, пусть даже у порога собственного дома, остается чужой и никак не связанной с реальной жизнью. Это идея, образ, культурное достижение, плод фантазии…

Еще совсем недавно все было иначе. Люди воспринимали природу посредством обоняния и осязания, а сегодня этого нет, как нет больше животных многих видов. Писатели, в чьих произведениях природа играет значительную роль, часто рассказывают, что физическое соприкосновение – даже грозящее опасностью – способствовало более глубокому пониманию животного мира. Такие описания стоит читать внимательно, именно они подтверждают нашу сегодняшнюю удаленность от экзистенциального контакта с природой. Фридрих Георг Юнгер, брат Эрнста Юнгера, в своей книге «Зеленые ветви», представляющей собой объемный свод воспоминаний о физических контактах с миром природы и животных, пишет, что ребенком он мог почуять змею среди камней благодаря ее «своеобразному острому запаху». Так нос, орган обоняния, помогал ему установить первый непосредственный контакт с природой. Человек, подобно охотничьей собаке, нападает на след животного по запаху. Такая форма сближения уходит корнями глубоко в историю развития нашего вида. Фридрих Георг Юнгер вместе с братом Эрнстом собирали всевозможных жуков, «простукивая, отделяя, подхватывая, просеивая» древесную кору. Стараясь напасть на след, они использовали все формы соприкосновения, что отразилось в богатом и даже лирическом описании их ежедневных занятий. Мальчиков в их исследовательском рвении не останавливал даже сомнительный материал: «Мы разглядывали грибы и древесную губку, сгнившие плоды, трупы и экскременты, раскладывали падаль, сырные корки и прочие приманки»7. Соприкосновение с природой превращается в полный физический контакт:

Чтобы ничто нам не мешало, мы раздевались, прятали одежду в ольховых кустах и по полдня бродили нагишом по болотистым лужайкам и зарослям тростника, широкой зеленой полосой окружавшим воду. Чтобы защитить себя от комаров, слепней и оводов, мы натирали все тело вязким черным илом… А потом бежали по тонкому слою дерна через утопающие в воде лужайки, и те колыхались под нашим весом подобно медленным водам озера^8.

Зоолог Йозеф Райнхолф в предисловии к своей восхитительной книге о во́ронах^9 рассказывает, как он в десять лет выкрал птенца галки из гнезда в церковной башне, чтобы вырастить его дома. Похищение произошло следующим образом:

Вот уже несколько столетий в этой башне гнездились галки. Они строили свои гнезда на балках и перекрытиях, каждый год добавляя слой за слоем, пока гнездо не становилось таким высоким, что попросту рушилось. Обломки стенок – то есть помет, соединенный с пылью и мумиями птенцов, оказавшихся неспособными к полету, – падали в глубину, на верхнюю площадку… Весь запачканный грязюкой, летевшей на меня из старых гнезд, на какие я то и дело наталкивался, но зато со спрятанной под рубашкой добычей – писклявым галчонком – я спустился и выскользнул из церкви, будто вор.

Если природа притягивает человека, он старается ею овладеть, инстинктивно ее захватывает. Жука – в коробку, галку – в клетку, веретеницу – в террариум, где она, скорее всего, не выдержит и трех дней. Живых существ убивают, коллекционируют, запирают, накалывают на булавки. Но человек до такой степени вмешивается в природу совсем не для того, чтобы ее разрушить. Наоборот: ради того, чтобы осознать себя ее частью.

Я прекрасно помню первый виварий своего детства, где у меня дня два проживала прыткая ящерица. Крышки у вивария не было, он стоял в саду. Однажды утром я нашел ящерицу мертвой, с глубокой вмятиной в спинке. Ее трупик стал для меня объектом увлекательного исследования. Ящерицу погубила какая-то птица. Этот случай доказал мне, насколько ящерицы уязвимы. Значит, опасность пришла сверху, а ахиллесовой пятой ящерицы как раз и является спина, то самое место, какое не могут увидеть глазки обычно столь внимательного и быстрого существа. Ящерица погибла спустя всего два дня, пришлось мне изловить новую. Но все эти действия не деструктивны – они нисколько не нарушили существование популяции ящериц и, напротив, помогли мне, ребенку, ближе познакомиться с природой. Способствовали интересу, сохранившемуся и поныне. Освоение природы, в котором поначалу действует право сильнейшего, не есть ее уничтожение, ибо оно пробуждает уважение к природе. Освоение природы позволяет изучить вблизи то, что иначе останется абстракцией. Сегодняшние дети ничего не могут изучить вблизи. В чем же причины общей бесчувственности?

Основная проблема состоит в том, что современная наука (и, соответственно, педагогика) систематически отрицает ценность видимого, увиденного. Согласно современной науке, мир, воспринимаемый чувствами, второстепенен по отношению к скрытым структурам этого же мира. «Идеология невидимого» наносит школе непоправимый вред. На уроках биологии теперь не учат зоологию, но лишь объясняют абстрактные взаимосвязи. Вместо знания видов школьнику преподносят почти исключительно молекулярную биологию и генетику. Следствием становятся утраченная открытость по отношению к любым явлениям, потеря живых чувств и чувствительности вообще. Мир, подлежащий наблюдению, обесценивается в сравнении с невидимым миром молекул и ферментов, в сравнении с составляющими его структурами. Уже пять десятилетий назад Ханна Арендт в своей книге «Vita Activa, или О деятельной жизни» предупреждала об опасностях лишенной чувствительности науки, усматривая ее корни в картезианстве. Она проанализировала взаимосвязь между утратой изначального здравого смысла (сommon sense) и ее последствиями для общества и его политического дискурса, который базируется тем самым лишь на абстрактных производных, но не на видимой реальности:

Эта способность мыслить в согласованных процессах, соотв. считать, и есть то, что Новое время понимает под рассудком, как и под здравым человеческом смыслом; рассудок тут по сути дела играет сам с собой, и игра начинается автоматически, когда познавательная способность рассудка возвращается рикошетом к нему самому и он, лишенный всякой реальности, познаёт уже только сам себя. Результаты этой игры суть действительно принудительные «истины», ибо укорененная в мозге рассудочная структура человека у всех нормально одаренных индивидов должна в том же смысле быть «одинаковой», что и структура человеческого тела… Декарт попытался справиться с этой проблематикой за счет переноса Архимедовой точки в самого человека… Тем самым он выбрал своей точкой отсчета структуру самой же человеческой способности познания, которая, будучи в себе безмирной, создает себе действительность и достоверность в плоскости математических формул, ею же производимых^10.

Другая причина отчуждения человека от его естественной среды – изобилие техники, сопровождающей его в обычной жизни, активное пользование средствами массовых коммуникаций, интенсивность цифровых раздражителей. Едва ли не каждое современное исследование в сфере отношений человека и природы доказывает, что утрата связи с природой происходит по вине технизации и виртуализации нашего общества. Интернет, смартфоны, GPS-системы рассматриваются как причины глобального ускорения, заставляющего нас позабыть о природных ритмах. Избыточное воздействие цифровых раздражителей ведет к притуплению чувств. Мы и в самом деле почти не в состоянии воспринимать природу и свободно передвигаться в природных условиях. Природное пространство стало лишь ареной спортивной активности. Используя вспомогательные технические средства, мы разучились ориентироваться в природе и расшифровывать ее знаки. Каждый час, проведенный перед компьютерным монитором, есть час, проведенный не на свежем воздухе.

Третья причина отчуждения наиболее серьезна. Без увлечения техническими устройствами, без технического перевоспитания мы сегодня попросту не смогли бы открыть для себя и своих чувств природу, населенную дикими животными. Природа – разнообразная и дикая, богатая зверьем всяких видов – теперь, как правило, недоступна. Пространство, не охваченное урбанизацией, разделяют демаркационные линии, и вход туда воспрещен. Природоохранные заповедники переходят один в другой. Правда, бывают между ними полосы активного сельскохозяйственного использования, где растут в основном одуванчики. То, что прежде казалось само собой разумеющимся и способствовало пробуждению интереса к природе, сегодня является правонарушением: собирать грибы, срывать цветы, ловить зверюшек и наблюдать за ними, коллекционировать бабочек и жуков. Прежде все подобное считалось творческим освоением природы, посредством которого человек окунался в ее жизнь. Попробуй-ка теперь самостоятельно погоняться за капустницей или веретеницей! Это грозит солидным штрафом. Тот, кто намерен коллекционировать бабочек или отлавливать ящериц для своих детишек, будет действовать нелегально. А ведь освоение природы во многом предполагает вольность, даже анархию. Для детей природа – это контрпроект, адресованный школе и родителям. Животные – это посланники другого, свободного мира. Установление связи с ними – это попытка подышать чистым воздухом. Современной охране природы удалось извратить саму идею подобного прибежища и отравить воздух свободы. «Ничего не трогать!» – так звучит у них одиннадцатая заповедь. А кто ее нарушает, тот испытывает укоры совести – вот до чего дошло перевоспитание. Каждый может проверить это на себе.

Следствием общего запрета стал у младших поколений огромный дефицит знаний о биологических взаимосвязях, о видах растений и животных. Как доказывают многочисленные современные исследования, знания о видах диких животных стремительно сокращаются, и нечему тут удивляться. Большинство людей теперь и понятия не имеет, какие звери обитают в лесах за порогом их собственного дома. Не распознает голоса птиц, не умеет читать следы. Не определит даже типичных для родных мест животных, какого-нибудь канюка или барсука. Утрата отношений с природой доходит до патологии. Nature Deficit Disorder, то есть неспособность ориентироваться в природном окружении, считается в США симптомом болезни^11. «Последний ребенок в лесу» – так называется знаменитая книга Ричарда Лоува^12, но это не сценарий фильма ужасов, а горькая реальность. С уверенностью, не допускающей возражений, Лоув утверждает: «Чем выше технизация, тем больше мы нуждаемся в природе». Согласно Лоуву, результатом поступательной технизации становится клиническая картина болезни, справиться с которой поможет только «систематическое озеленение» и регулярное общение с природой. World Wide Web он предлагает заменить на Web of Live, заодно предлагая и разработанную им самим терапию.

Преувеличивая значимость терапии, Лоув все-таки не ошибается в диагнозе. Эмпирически рассмотренный тезис о фундаментальном отчуждении от природы доказуем и в Германии. Социолог Райнер Бремер с 1997 года занимается исследованиями в этой области на примере детей и молодежи (Jugendreport). В отчете за 2010 год он приходит к выводу, что «дистанция, наличие которой установлено в предшествующих исследованиях, продолжает увеличиваться и теперь уже очевидна даже в самых простых вещах»13. Так, лишь 10 % опрошенных детей знали, что стропила обычно делаются из сосновой древесины, а лишь 6 % детей сообразили, как правильно назвать сына оленя и оленихи. Статистика говорит ясно: современный ребенок проводит больше 50 часов в неделю с электронными устройствами и меньше часа на природе. Дети предыдущего поколения проводили на свежем воздухе не менее четырех часов в неделю. Из нынешних детей с их электронными увлечениями точно не вырастут взрослые, обеспокоенные охраной окружающей среды. По той простой причине, что природа им безразлична, или – еще трагичнее – они просто не будут знать, что имеется в виду под этим словом.

Компенсация природы в эпоху постмодерна: наблюдение за птицами, зоопарки, домашние животные

Однако мы не станем утверждать, что теперь уже совсем не интересуемся природой. Более того, складывается впечатление, что люди все сильнее увлекаются животным миром. Наблюдения за природой превратились в дорогостоящее хобби, зоопарки отмечают рекордное число посещений, а в мире еще никогда не было так много домашних животных, как теперь. Впрочем, при ближайшем рассмотрении подобное проявление интереса к природе оказывается проявлением интереса к самим себе. Компенсация недостаточности в современном восприятии природы не преодолевает, а лишь углубляет разрыв между людьми и животными. Она отодвигает природу на расстояние, превращая ее в нечто абстрактное и далекое.

Noli me tangere! – «Не тронь меня!» Вот так оно и происходит: соприкосновение заменяется наблюдением. «Ничего не трогать, только смотреть!» – эту отупляющую мантру дети заучивают уже в начальной школе. «Только смотреть!» – повторяют и взрослые, и это находит предельное воплощение в новом виде народного спорта, а именно – в наблюдении за птицами. Доморощенный наблюдатель вкладывает целое состояние в свою «оптику», как он выражается, то есть в подзорные трубы и бинокли. Парадоксально, но это – инвестиция в те самые приборы, что отдаляют его от природы, держат его на расстоянии, хотя ему-то кажется, будто длиннофокусный объектив и высокое разрешение способны приблизить его к птицам. Birdwatching в точности воплощает дилемму восприятия природы в эпоху постмодерна. Создается мнимая близость, на деле же – непреодолимое расстояние.

Человек, наблюдающий за птицами, совершенно одинок. Его одиночество с особенной очевидностью выражается в разных видах деятельности, якобы окрыленной любовью, но исчерпывающейся подсчетом количества птиц и коллекционированием видов. И то, и другое – суть формы эстетической систематизации, которая подчиняет природу логике наблюдателя и соотносится именно с ним, а не с природой как таковой. Орнитологи поддерживают эстетическую биофилию, благо она официально признана необходимой образованному человеку и до сих пор соответствует представлениям эпохи Гёте. Природа для человека – сфера мысленного бегства в поисках самого себя, разочарованного цивилизацией и обретающего спасение в природной чистоте. Мода на Birdwatching дает замечательный пример культурной трансформации отношений между человеком и животным, некогда носивших экзистенциальный характер, в наблюдение как таковое.

Орнитологическая страсть к коллекционированию являет собой первую форму компенсации в далекой от природы современности. Вторая состоит в эстетической реконструкции вольной жизни зверей, каковую мы наблюдаем в зоопарках и в сафари-парках. Здесь – при постоянном увеличении финансовых затрат – моделируются якобы подлинные природные диорамы. Реконструкция вольной жизни оживляется по правилам игры в прятки. В зоопарке, бывает, вовсе и не увидишь зверей, ради которых куплен билет в кассе, потому что они спрятались от глаз в пещерах из папье-маше. Посетители не просто готовы принять, но даже жаждут такого. Отчего же? Оттого, что момент неожиданности, внезапного появления зверя из укрытия в биотопе за оградой, организованном весьма близко к жизни, порождает то самое чувство, какое мы испытываем при встрече со зверем на воле. Можно утверждать, что посетитель идет в зоопарк, чтобы не увидеть зверя и вновь пережить утраченное чувство свободы. Не увидеть зверя в зоопарке – эта напряженность ожидания снова превращает нас в охотника и собирателя посреди саванны.

При посещении зоопарка то и дело происходят сбои и неожиданные события, наглядно доказывающие, что пережитая здесь встреча с природой – фикция. Идея зоопарка основана на театральности, на инсценировке островка свободы. Однако данный островок существует в пределах реального мира, а тот постоянно вмешивается в островную жизнь, разрушая созданную иллюзию. И тогда посетитель замечает, что сам живет внутри компенсаторной системы. А замечает потому, что ему не хватает слов для описания увиденного. Только личное воспоминание способно проиллюстрировать дистанцию между ним и животным, выявившуюся во время посещения зоопарка.

Мюнхен, октябрь, солнечный день. Октоберфест закончился. Мюнхенская «Бавария» теперь уже единоличный лидер турнирной таблицы. В городе царит победное настроение, вопреки наступающей осени. Деревья на берегах Изара отливают красным, охряным, бурым. В пивных звенят бокалы. Мое семейство собирается в зоопарк «Хеллабрунн» – это едва ли не единственное место для прогулок, куда родители и дети отправляются с удовольствием, не вступая в пререкания. Мы останавливаемся у вольера, где живет медведица с медвежатами. Дети, прорвавшись сквозь толпу посетителей, прижимаются носами к толстому бронированному стеклу. Охают и ахают. Ой, какие же миленькие и маленькие эти медвежата! Как вдруг появляется тень: уточки летят стайкой ко рву, заполненному водой и отделяющему медведей от посетителей. Мамаша-утка и трое утят, маленьких и миленьких. Дальнейшие события развивались быстро: медведица не колебалась ни секунды. Бросилась в воду, одним махом разогнала утиный выводок, раз – и проглотила утеночка, только перышки полетели. И потопала к своему потомству, нежащемуся под осенним мюнхенским солнышком. Посетители замерли от ужаса. В первом ряду раздались всхлипы и возгласы «Ой мамочки!», а в это время мозг у мамочек и папочек заработал на высоких оборотах: как объяснить это ребенку? Как же? Ведь сегодня утром мы отправились сюда не ради такой встречи с природой! Я и сам был среди тех отцов, которые не нашли правильного ответа на этот вопрос.

Исследователи из Лондонского зоологического общества (London Zoological Society) также убедились в том, что мы не находим подходящих слов для описания природы, поскольку утратили с нею физический контакт. Они отправились в фототур по следам сибирского тигра, однако в объективе их фотокамеры оказалось совсем другое зрелище, а именно: беркут забивает пятнистого оленя – огромного, во много раз превосходящего размерами его самого. Такое увидишь нечасто. Впечатляющие фотографии появились в СМИ^14. Журналист газеты Die Welt озаглавил свой репортаж так: «Редкое и жестокое зрелище, запечатленное камерой». А в нижеследующем тексте говорилось: «На юго-востоке России беркут напал на безобидного пятнистого оленя и когтил его до тех пор, пока олень не испустил дух». Подбор обличительных слов говорит сам за себя. Глазам читателя, оценивающего происшествие, предстает и «жестокость» зрелища, и агрессивность беркута, и «безобидность» оленя. Столь же справедливо было бы назвать «жестокостью» поедание оленем коры у «безобидной» березки. И так далее, до бесконечности. Мораль речевого рефлекса указывает на нашу удаленность от того, что действительно происходит в природе. Сентиментальное отношение к ней преобладает, переводя природу как таковую в координаты морали и не допуская описания подлинных фактов.

Мы не осознаём данной дистанции в первую очередь потому, что в обычной жизни имеем дело с гуманизированными животными, причем в немыслимых доныне масштабах. Повторюсь, на всем белом свете никогда не было столько домашнего зверья, сколько теперь. В одной только Германии – более 20 миллионов. Однако все эти собачки, кошечки и птички не взяли на себя ту роль, что выполняли животные прежних времен. А раньше они служили человеку. Сегодня домашние животные, как правило, не приносят никакой пользы, зато становятся полноправными членами семьи. Они – часть социального окружения их хозяев. Домашних животных возвысили до существ, достойных моральной квалификации. Для истории человечества это – новый этап. В XIX веке во Франции дохлых собак просто бросали в Сену, но уже спустя полвека положение вещей изменилось. Парижские буржуа вдруг стали хоронить своих зверюшек на специальных кладбищах и на память заказывать чучела породистых такс для украшения каминной полки. Собаки обрели шкафы для одежды, где отныне хранились сапожки, банные халаты и купальные костюмы. Животные стали социальными существами, заменой человека; так к ним относятся и сегодня. Делают подарки, дают человеческие имена, наряжают, а порой и хоронят так же, как людей^15.

А ведь в действительности домашние питомцы – лишь наполовину представители животного мира. Существуют они в сексуальной изоляции, занимают тесные помещения, почти лишены контактов с собратьями по виду и питаются искусственным кормом^16. Служа лишь тому, чтобы украшать человеческий мирок воспоминаниями о природе, они становятся одушевленными предметами домашнего обихода, фактом биографии своих хозяев. То есть частью такой ситуации в культуре, когда животное деградирует до состояния игрушки или элемента обстановки. Или даже символа такой любви, какую вроде бы и не встретишь среди людей. А на финальном этапе трансформации – до терапевтического средства для усталого поборника цивилизации. Нынешние домашние животные – это уже не равноценные партнеры человека в экзистенциальных взаимоотношениях. Это артефакты, более или менее вписывающиеся в наше комфортное существование. И не важно, в конце-то концов, сидят ли они на диване живьем или чучелами, ибо именно такая судьба с самого появления домашних животных ожидала множество собак, кошек и лошадей: консервация в любимой позе и солома внутри^17.

Наблюдение за птицами, зоопарки, содержание животных дома – все три формы компенсации лишь имитируют близость животных, создавая такие культурные ситуации, в которые прекрасно вписываются изображения зверей и фрагменты живой природы. Вот она, очевидная логика компенсации: место природы занимает изображение природы. Мир вокруг нас перенасыщен изображениями животных, и потому особенно наглядна их отчужденность от нас. Чем меньше остается животных, тем чаще их изображают. Чем менее реальны для нас животные, тем чаще мы их выдумываем. Человек пытается задержать в образах то, что от него уходит. Однако избыточность изображений всегда есть признак «трансцендентальной бездомности» (Георг Лукач). И если так, то запрет на изображения животных в некоторых религиях есть признак метафизической уверенности. То есть уверенность в невидимом запрещает сделать его видимым, а стремление запечатлеть и удержать свидетельствует о страхе потери. Фотографирование на смартфон выставляет наше отношение к вечности в сомнительном свете. Кто ходит по собору, делая сотни снимков на телефон, тот утратил связь с самим смыслом архитектуры собора. То же относится и к изображениям животного мира. Чем скорее мы забываем животных, тем сильнее мы стараемся их запечатлеть, и это – напоминание о животном как об историческом партнере человека. Экспоненциальное мультиплицирование изображений – одна из попыток сохранить животный мир, это ответ человека на все увеличивающееся расстояние до природы. Но тем самым опять создается обманчивая близость, как и в случае с оптическим прибором, который создает дистанцию вместо приближения к объекту, раскрывая близость как отчуждение.

Реальность, скрытая изображением

За бесчисленными изображениями мы не видим самих животных. Изображения создают иллюзию их присутствия. Реальность, скрытая изображением, выглядит иначе. Человечеству понадобилось 23 миллиона лет, чтобы истребить 10–20 % видов живых организмов на Земле. Но постепенно разрушительная активность человека выросла настолько, что – если дальше так пойдет – мы в ближайшие 30 лет уничтожим следующие 20 % видов растений, насекомых, паукообразных, амфибий, рептилий, птиц, млекопитающих^18. Не надо быть гением математики, чтобы осознать катастрофичность немыслимого ускорения в потере биоразнообразия. Опасность вымирания грозит половине всех известных видов животных. Виной тому – разрушение ареалов, загрязнение окружающей среды, эксплуатация природы человеком, климатические сдвиги, инвазивные виды, новые эпизоотии, войны, геополитические изменения.

Актуальные цифры по Германии тоже вызывают большую тревогу, как следует из недавно представленного федеральным правительством «Отчета о состоянии природы»19. Для этого на территории от вершины горы Фельдберг в Шварцвальде до дна Северного моря были собраны 12 тысяч выборочных проб. Выяснилось, что многие виды животных и растений, вопреки всем природоохранным мерам, находятся под угрозой. Состояние 29 % видов оценивается как плохое, 31 % видов – как крайне неблагоприятное. Внутренние водоемы, болота, источники – то есть ареалы, богатые живыми организмами, но по своему характеру чувствительные, – не способны восстановиться после вмешательства сельского хозяйства и транспорта. Цветущие луга, как принято считать, населенные бабочками, пчелами и прочими насекомыми, в Германии все чаще вытесняются так называемыми аграрными пустынями. Индустриализированное сельское хозяйство все чаще занимает площади под кукурузу ради питания биогазовых установок. Природоохранная организация Германии (NABU) дает еще более конкретные сведения о критическом положении многих видов. За последние 12 лет число чибисов сократилось больше, чем на половину, число полевых жаворонков – на треть. На площадях, активно используемых сельским хозяйством, эти птицы уже не могут высиживать птенцов. Несколько лет назад все государства Евросоюза приняли обязательство до 2020 года остановить сокращение жизненного пространства животных и птиц разных видов. Однако вывод из актуального «Отчета о состоянии природы» состоит в том, что Германия далека от этой цели «более, чем когда-либо».

Германия в данном случае дает показательный пример общего положения дел. Чтобы составить представление о фатальности актуальной ситуации, Эдвард Уилсон, посвятивший свою жизнь изучению муравьев^20, произвел простые, но впечатляющие подсчеты^21. А именно: принято думать, что более половины живых существ населяет сегодня тропические леса; каждый год занятая лесами площадь сокращается на 1,8 %, что соответствует потере 0,5 % видов; если тропические леса населены 10 миллионами живых организмов (что соответствует принятым оценкам), то каждый год там исчезает порядка 50 тысяч видов, то есть 137 за один день, 6 – за один час. Данные итоги – еще не worst case, не наихудший вариант, ибо подсчеты Уилсона ограничены взаимосвязью между площадью и видами, но не учитывают прочих негативных воздействий и вмешательств – загрязнения, миграции видов и т. д. Положение в других богатых видами ареалах, а это – коралловые рифы, речные системы, озера, заболоченные территории, представляется столь же безотрадным. Конечно, на Земле еще немало глухих уголков, где то и дело открывают новые виды, причем не только бактерий или беспозвоночных, но и млекопитающих – как, например, Bassaricyon neblina из рода олинго семейства енотовых, она же – индонезийская гигантская крыса, – и живут эти звери по большей части в недоступных регионах. Но это лишь редкие исключения из общего печального правила. Исследователи счастливы, когда им удается внести в список обитателей нашей планеты отдельные новые виды, но в то же время общее развитие цивилизации уничтожает целые страницы из этого списка. Если так будет продолжаться, то к 2030 году будут разрушены 90 % ареалов человекообразных обезьян в Африке и 99 % – в Азии. Земля превратится в планету умирающих обезьян^22.

Перед лицом этой логики распада трудно оставаться оптимистом. Особенно с учетом безрезультатности всякого рода охранных программ, присоединиться к которым на публике считают своим долгом многие главы государств. Тут уж не без оснований можно занять пораженческую позицию пессимиста, полагающего судьбы природы решенными окончательно и бесповоротно, поскольку процесс исчезновения видов остановить невозможно. Например, тигров и обезьян просто слишком мало для того, чтобы животные этих видов проявили силу сопротивления и способность к регенерации в условиях ухудшающегося положения^23. Что ж, по одежке протягивай ножки: может, мы последнее или предпоследнее поколение, проживающее на Земле одновременно с дикими горными гориллами или орангутанами? Наверное, пора признаться, что логика вымирания видов есть обратная сторона развития технологий во всем мире, где западные жизненные стандарты стали глобальным руководящим принципом, на который все хотят – и должны – равняться.

Несмотря на целый ряд широкомасштабных мер – достаточно вспомнить Конференцию ООН по окружающей среде и развитию в Рио-де-Жанейро (1992) и Конвенцию о биологическом разнообразии, – все признаки указывают на то, что вымирание видов прогрессирует и состояние здоровья пациента по имени Земля в целом ухудшается. Сегодня уже очевидно, что любая из проблем окружающей среды, ставшая предметом обсуждения в Рио, за последние 20 лет не уменьшилась, а во многом углубилась. Выбросы углекислого газа в атмосферу с 2000 по 2011 год увеличились с 24,9 до 34 миллиардов тонн^24 и достигли рекордной отметки. В настоящее время лесопокрытая площадь во всем мире ежегодно сокращается приблизительно на 13 миллионов гектаров. Опустынивание земель также идет семимильными шагами.

Наивность, с какой перед лицом этой динамики уничтожения прислушиваются к призыву «Назад к природе!», поражает. Эмфатически понятой природы, возврат к которой возможен при условии ухода от цивилизации, более не существует. Да ее никогда и не было. Потому что состояние природы не может быть статичным, оно подвержено постоянным изменениям и приспосабливается к определенным условиям, оказывающим на нее воздействие. Надежда открыть для себя сферу, не подверженную человеческому влиянию, кажется очень привлекательной со времен Руссо, ведь таковая освобождала бы от тягот действительности и внушала бы возможность возврата к состоянию невинности. Даже сегодняшнее «биотопное мышление» и восхваление глуши без человека определяются этим самым девизом – «Назад к природе!» Однако мысль эта утопична и, главное, являет собой идеализированный продукт культуры. Ниже показано, как это извлеченное из недр культуры понимание природы, противопоставленной цивилизации, определяет наши представления об экологии и охране, зачастую промахиваясь мимо подлинной цели.

Вопрос следует ставить по-другому. «Можем ли мы вернуться к природе?» – неверно. «Можем ли мы по-другому увидеть природу?» – верно. И еще: «Что произойдет с нами, наблюдателями, если мы увидим природу другой, не такой, как мы привыкли?» Пути назад к природе не существует. Зато представляется возможным возникновение нового образа природы – образа чувственного и конкретного, порвавшего с абстрактностью представлений о видах и не создающего у наблюдателя иллюзии, будто в целом все хорошо, как у канарейки, щебечущей в клетке на подоконнике. Вот такой новый образ природы мог бы способствовать совершенно новой встрече с нею. И тут мы подступаем наконец к интернету животных.

Откуда нам известно, боится ли ласточка бури?

Что на самом деле происходит в интернете животных

Мир обитателей дикой природы известен нам сегодня менее, чем на 1 %. Это чуть больше, чем ничего. Мы не знаем, как ведут себя на берегу детеныши морской черепахи, только вылупившиеся из яйца. Мы не знаем, где молодая кукушка набралась сведений о том, куда ей лететь с наступлением осени. Именно поэтому животных так трудно охранять. Основные взаимосвязи самой жизни зверей и окружающей их среды нам неведомы. Непосредственно о жизни многих биологических видов, которые находятся под угрозой исчезновения, нам известно слишком мало, чтобы мы могли их эффективно защищать. О животных некоторых видов вообще не известно, существуют ли они еще. Каждый год появляются (или опять появляются) какие-то новые виды. Так, в австралийском национальном парке Грампианс wildlife-камера недавно сделала снимок пятихвостой сумчатой, или тигровой, куницы (Dasyurus maculatus), хотя считалось, что таковая исчезла в этих местах за 141 год до того^25. Последнюю, как думали, тигровую куницу пристрелили в 1872 году, в те времена к ним относились как к сущей напасти. Между тем обнаружение этого вида сообщает нам о многом. В частности, указывает на стабильность экосистемы, ведь сумчатая куница, ночной хищник, являет собой последнее звено пищевой цепи и в этой функции сравнима с тасманским дьяволом. Если удалось выжить кунице, то существуют и другие животные – те, которыми она питается.

Однако наши сведения о животных, как правило, настолько скудны, что никак не получается сделать из них дальнейшие выводы. Наши знания не имеют убедительной эмпирической базы, на основе которой можно разработать надежные стратегии. Миллиарды птиц и летучих мышей ежегодно преодолевают тысячи километров от тех мест, где высиживают птенцов, до места зимовки. Но для нас до сих пор остается загадкой, что именно происходит во время миграции. Так, установлено, что смертность в миграционный период очень высока, однако мы и понятия не имеем, когда и где погибают перелетные птицы.

Нет у нас ответа и на вопрос о том, что именно мы должны защищать ради сохранения вида: пищевой рацион, качество воды, ботаническое разнообразие? Чтобы создать убедительную картину природы и сформулировать эффективные правила отношения к ней, нам не хватает четких, доказанных фактами данных и конкретной информации. Какие животные существуют на Земле? Как они перемещаются по планете? Что они делают под землей, что они делают ночью? Чем они питаются, кто питается ими?

Данные, собранные в интернете животных, отвечают на все эти вопросы. Они создают новый образ природы, приобретающий особую четкость очертаний при учете параллельного развития, которое началось с эпохой интернета и до сих меняет наш взгляд на общество. Наши представления о социальных структурах общества радикально изменились за последние десять лет. Раньше образ социального слоя или среды, да и нации, формировался под знаком идеологических норм и установок. Образ рабочих или буржуазии как класса соответствовал формулировкам, принятым в политических теориях. «Типичный француз» или «типичный немец» более или менее отвечали сложившимся клише. Мы сразу подмечали в них то, о чем знали заранее. Сходным образом мы воспринимали и оценивали представителей определенной среды или нации. От идеологически фиксированного взгляда мы отказались только тогда, когда всеобщим достоянием стали новые возможности прямой коммуникации и наблюдения, предлагающие осознать новую реальность. Телефон и телевидение, соединившись в интернете, а далее – в социальных медиа, создали возможность обмена, поддержанного изображениями и потенциально открывающего каждому человеку прямой доступ к жизненному миру каждого другого человека. Так постепенно исчезали гомогенные и шаблонные представления о классе или нации – в социальных медиа общество предстает нам таким, какое оно есть: полным противоречий, совпадений и разногласий. А тому, кто не хочет отказываться от идеологической точки зрения, приходится теперь прикладывать ради нее серьезные усилия, но и эти люди часто не выдерживают напора конкретных жизненных впечатлений. Новый взгляд обладает динамикой, способной изменить общество. Потому что ви́дение порождает знание, а знание приводит к действию. Социальная сеть способна изнутри разрушать общественные теории за счет того, что сама пускает в ход общественно– и системообразующую силу независимо от идеологических теорий, как показывают события в Египте, в Тунисе, в Турции и на Украине. Мобилизация масс и управление общественными процессами – таковы две основные задачи идеологии. Теперь их роль взяли на себя социальные медиа. Так благодаря Сети изменилась парадигма: удаление от теории и идеологии, приближение к практике и реальности.

Интернет людей изменил общество, интернет животных изменит природу. Мы не устаем повторять, что современные технологии влияют на коммуникативные связи и отношения между людьми. С тех пор как появился интернет вещей и стало возможным снабдить неодушевленный предмет интеллектуальным датчиком, который позволяет следить за этим предметом и делает его «мыслящим», мы все чаще говорим о влиянии технологической революции на отношение человека к его неодушевленному окружению и о последствиях такового для общества^26. Ныне использовать интернет, отправлять и считывать данные может не только человек, но и приборы, переключатели и датчики, причем без вмешательства человека. Почтовые посылки, которые позволяют проследить их путь при помощи интегрированной электроники, принтеры, которые сами заказывают новые картриджи, – вот самые простые образцы интернета вещей. К ним относятся также браслеты для фитнеса, электронные шагомеры и новая бытовая техника в зоне действия Сети. Однако целые пространства, посредством датчиков регистрирующие присутствие людей, способные этих людей идентифицировать и сравнить с их же данными в Сети, скрывают огромный потенциал риска – даже в случае технологий Smart Spaces, «умных» пространств, в общем-то считающихся полезными в применении.

А если при помощи интеллектуальной техники думать и говорить начинают не только предметы^27, но и животные? Если дикие звери посылают нам сигналы, а мы можем любого из них идентифицировать как индивида с собственной биографией? Дискуссия о том, каким образом цифровые технологии могут изменить наше отношение к другим живым существам и к природе, пока еще только завязывается и, по сути, еще не началась. Однако революционное воздействие интернета на наше сознание и наши знания о природе в целом можно оценить уже сейчас. Сегодня техника позволяет отследить автономные коммуникации между животными – составить реалистическое представление о природе и отойти от той идеологически обусловленной картины, какую создали естественная история и экологическая теория за два последних столетия. Новое восприятие исходит не из теории – будь то дарвинизм, или теория поведения, или идея экологической ниши и т. д. – которая находит подтверждение в отдельных наблюдаемых фактах, нет, оно основывается на полноте данных и информации. Теперь главным становится не подтверждение принадлежности животного к определенному классу, но животное как индивид. Наблюдения ведутся не за семейством, родом или видом, но за отдельным существом с его личной историей.

Итак, животные в интернете животных – это не созданный человеком веб-контент и не мемы, то есть цифровые информационные пакеты, распространяющиеся со скоростью света и сформировавшие совершенно новую «культуру» визуального, нет, животные – генераторы данных и носители информации. Животных, а также и растения – как, например, труднодоступные деревья в реликтовых лесах, чей рост измеряется при помощи так называемых дендрометров, – снабжают датчиками, которые сообщают информацию не только о движении, но и об окружающей среде (температуре воздуха, атмосферном давлении и т. п.), а также о физиологическом состоянии объекта. Многие животные уже сегодня носят мощные GPS-передатчики, причем не только на себе, но даже внутри: это снежные леопарды, горбатые киты, альбатросы, красноглазые квакши, летучие собаки, оцелоты, сайгаки, акулы-молоты, орхидные пчелы, горные гориллы, аисты и бурые медведи. Эти передатчики дают возможность в полном объеме следить за передвижениями животного, находящегося где угодно – в чаще леса, на просторах пустыни и даже в глубине океана – из любой точки мира. Ежедневно датчиками снабжают все новых и новых диких животных. Тем самым сначала создается пространство данных (data space), а далее оно постепенно преобразуется в подробное и дифференцированное цифровое отображение природы, что и дает комплексную картину той ситуации, в которой находится животное.

Интернет животных – это, несомненно, технологическая революция. А в каждой технологической революции есть центральная инновация. Движущей силой интернета животных являются миниатюрные датчики, достаточно мощные для того, чтобы посылать данные во Вселенную. На международной космической станции (МКС, ISS) в ближайшие годы будет установлена антенна, способная принимать их сигналы. Биологи рассчитывают на экспоненциальное увеличение объема информации. Сигналы, ослабленные за счет дальности расстояния и обработанные на МКС, направятся в банк данных, где они будут переведены в графические изображения. Мощность антенны МКС позволит ей принимать сигналы примерно с 15 тысяч передатчиков. В дальнейшем предполагается монтировать такие антенны на всех спутниках, которые находятся на небольшом расстоянии от Земли, чтобы расширить зону покрытия и наблюдать за животными в режиме реального времени. Однажды станет возможным оснастить датчиками даже самых мелких животных, например насекомых, – а это наиболее многочисленный класс – и вести за ними индивидуальное наблюдение из космоса. Ведь даже миграционное поведение бабочек исследовано не в полной мере.

Впрочем, пока решены далеко не все проблемы. Первая из них – энергообеспечение передатчиков без подключения к питанию. Любому передатчику однажды попросту не хватит энергии, поскольку его аккумулятор невозможно зарядить. Но вместе с развитием интеллектуальных энергосберегающих технологий интернет животных на глазах становится мелкоячеистой структурой, объединяющей в себе и макро– и микровозможности.

Система интернета животных состоит из четырех компонентов. Первый шаг – это отслеживание животных. Затем следует передача данных на мобильные и интернет-узлы или в космос. Оттуда данные поступают в специальный банк данных (это третий компонент) по адресу www.movebank.org и там обрабатываются. Наконец они в виде графического изображения становятся доступны ученым, любителям и всем интересующимся лицам через приложение на мобильном устройстве; у Movebank оно называется Animaltracker. Оценка данных о передвижении и поведении животных позволяет ознакомиться с множеством проблем теоретической и прикладной биологии, решение которых доныне не представлялось возможным из-за отсутствия или ограниченности информационной базы.

GPS-передатчики особенно подходят для слежения за животными в условиях дикой природы, позволяя даже на большом расстоянии определить их местонахождение. Классическая телеметрия такого не знала, за животными с передатчиком приходилось двигаться следом, имея в руках приемное устройство. Но современные передатчики настолько усовершенствованы, что с их помощью можно отслеживать зверей месяцами и даже годами.

Вес передатчика должен составлять не более 5 % от общего веса животного; перед исследователями и их техническими помощниками это ставит трудную задачу. Например, передатчик для большой синицы, которая весит 20 грамм, не может превышать по весу 0,2 грамма. Зато именно таким способом можно снабдить передатчиками насекомых. Как далеко приходится лететь шмелю, чтобы найти нужное ему растение? Каков радиус его полета? Об этом никто не знал. Но в Институте Макса Планка на Боденском озере задались этим вопросом, снабдили шмеля передатчиком и выяснили, что шмель в поисках пропитания преодолевает километры и километры.

Оснащение вольного существа передатчиком – это, конечно, серьезное вмешательство в его жизнь, которое может сказаться и на мобильности. Пусть передатчик почти невесом, но все-таки он способен ограничить передвижения животного и тем самым сократить его шансы на выживание. Закрепление прибора на теле животного – дело непростое. Трудно даже представить себе, какие усилия требуются для того, чтобы вшить передатчик в гладкую и скользкую шкурку красноглазой квакши, не причинив ей вреда. В лабораторных условиях следует провести многократные пробы, а уж потом использовать этот опыт в природных условиях. Но даже у передатчиков первого поколения запрограммированы места отрыва, позволяющие животному в определенных важнейших ситуациях – например, в процессе размножения – освободиться от прибора, если тот мешает.

Форма передачи данных – постоянно или по частям – зависит от коммуникационной инфраструктуры. Когда необходим трансфер через спутник – например, в регионах без инфраструктуры или для животных, мигрирующих на значительные расстояния, – данные фракционируются, то есть собираются и передаются пакетами через определенные промежутки времени. Чтобы это осуществить, вся информация временно сохраняется в чипе. Серьезную трудность при этом составляет зарядка чипа. Используются аккумуляторы разных типов, от высокоэффективных батарей и солнечных элементов до кинетических систем. Важнейшее значение имеет энергоэффективность батарей, поскольку их почти невозможно или очень трудно заменить. Значит, вопрос в проектировании самих микросхем. Их можно либо запрограммировать так, чтобы они активировались лишь в определенное время, либо включать и выключать дистанционно, собирая пакетами и передавая в определенное время. Существует и другая возможность: обрабатывать данные непосредственно в микросхеме и передавать только результаты. И, наконец, можно сохранить на микросхеме запрограммированные СМС-сообщения, которые автоматически отправляются при возникновении определенного сигнала.

Именно так и поступают в Западной Австралии, чтобы предупредить купающихся и серферов о приближении к берегу акул, представляющих опасность для человека^28. Это в первую очередь белые и тигровые акулы. Из них около 300 экземпляров неподалеку от побережья уже снабжены передатчиками^29. Но ведь чтобы впоследствии следить за акулой, ее сначала надо изловить. Небольшое оперативное вмешательство – и вот уже океанолог имплантировал передатчик в брюшную полость акулы: ее оглушили, подняли на судно и на месте прооперировали^30. В воде радиосигнал передается плохо, поэтому приборы посылают звуковые волны, и они улавливаются подводными микрофонами. Когда акула приближается к микрофону, он регистрирует ее личный код, то есть ее можно определить индивидуально. Далее сигнал поступает в сеть станции наблюдения. Полученные таким образом данные содержат важную информацию о миграции животных. В тот момент, когда акулы преодолевают границу геозоны (geofence), об их появлении сообщается посредством СМС или «Твиттера». Через спутник сигнал поступает и на мониторы, установленные на пляжах.

Но вот неудачная судьба одной акулы, оснащенной передатчиком, наглядно демонстрирует, какие бездны откроют нам в будущем GPS-технологии. Не так давно у берегов Австралии с радаров пропала самка акулы трехметровой длины, по кличке Акула Альфа (Shark Alpha). Как показали пеленгаторы, около четырех часов утра какая-то сила извне с огромной скоростью потащила эту акулу вниз, на глубину 500 метров. При этом окружающая температура за считанные секунды повысилась с 8 до 25 градусов, то есть до той температуры, которую может показывать тело животного внутри: это значит, что акулу сожрал какой-то водный хищник. Далее в течение восьми дней удавалось отслеживать передвижение чипа в океане, после чего он исчез с контрольного монитора – вероятно, был выведен из организма. Спустя еще четыре месяца датчик со следами воздействия желудочного сока нашли на берегу. Ученые предполагают, что Акула Альфа стала жертвой некоего значительно более крупного животного, длиной не менее 5 метров и весом не менее двух тонн. Кто же это был? Косатка? Но косатки обычно охотятся у поверхности воды, их зафиксированный рекорд погружения – примерно 260 метров. Другая белая акула? Но температура тела у представителей этого вида составляет около 18, а не 25 градусов. Может, это морское чудовище или мегалодон – доисторический хищник, скрывающийся в глубинах океана?31

Как показывает этот пример, подлежащие учету сведения касаются не только животных. С помощью чипа передается также информация об окружающей среде – данные о климате, об атмосферном и гидростатическом давлении. С помощью специальных сенсорных систем можно получить некоторые данные и об общем физическом состоянии животного. Подлежащими измерению величинами являются частота сердечных сокращений, температура тела, содержание сахара в крови, а также общие функции организма, определенные посредством ЭКГ, ЭМГ и ЭЭГ. Исследователи могут узнать на расстоянии, не болеет ли животное, а это важно как для охраны диких зверей, так и для прогноза о распространении болезней или даже эпидемий. Эти данные могут соединяться с аудиовизуальной информацией, и тогда можно более точно оценить ситуацию, в которой в данный момент находится то или иное животное, что составляет основу общей реалистической картины. Так, по плану Мартина Викельски, одного из ведущих зоологов в интернете животных, к птичьим клювам будут прикреплять крошечные камеры, способные включаться благодаря характерным движениям головы птицы во время приема пищи. Так можно сделать запись всего меню животного, причем в high definition, высоком разрешении^32.

Имея на руках точные данные, исследователи уже не опираются на свои предположения, допущения и фантазию. Для охраны природы существенность их выводов из складывающейся картины, объективной и насыщенной информацией, очевидна. Известны становятся важнейшие сведения о миграционных маршрутах, размерах популяции, о проблемах определенного ареала и возможных сценариях конфликтов с людьми. Точные данные помогают найти ответы на такие вопросы, на которые прежде ответов не было.

Сложные маршруты в глубинах Тихого океана

Неведомая жизнь зверей ставит перед исследователями бесчисленное множество вопросов, которые можно глубоко проанализировать с помощью цифровых технологий, что даст важные сведения для улучшения среды их обитания и обстоятельств жизни. Особую трудность представляет слежение за животными, обитающими под водой. Если раньше можно было только предполагать, какими сложными путями движется морской слон в глубинах северной части Тихого океана, то теперь все иначе: почему бы не прицепиться к хвостовому плавнику Леди Пенелопы и не повторить ее сообщение? «Привет, меня зовут Пенелопа, я родилась у берегов Аньо-Нуэво и проплыла 8914,04 мили, пока меня здесь не маркировали», – вот такое приветствие величественной представительницы отряда самых крупных млекопитающих семейства настоящих тюленей можно прочитать в ее блоге на сайте Tagging of Pacific Predators (TOPP)33.

Морских слонов относительно легко снабдить передатчиком, поскольку они всегда возвращаются к своему берегу, где можно сменить чип или заменить его более подходящим. Морские слоны преодолевают огромные расстояния в океане, а потому они – интересный объект исследования, ведь на их маршруте можно собрать немало данных. Так, благодаря последовательным цифровым наблюдениям биографию Пенелопы можно восстановить практически без пробелов. Помимо местоположения ее чип записывает глубину и длительность погружения, а также условия освещения. Биография уважаемой персоны прочитывается следующим образом: появилась на свет в первой половине января 1998 года в морском заповеднике Аньо-Нуэво; вес при рождении небольшой – 41 килограмм; в настоящее время вес более внушительный – 680 килограммов. Как и полагается подлинной аристократке, Пенелопа в течение всей своей жизни презирала мещанский образ жизни, отказывалась от моногамных отношений и всегда развлекалась со многими партнерами. И живет она в так называемом полигиническом браке, а именно – делит одного самца с другими самками. Впрочем, верность для нее – пустой звук, она всегда предпочитала социализацию с бета-самцами. У нее шестеро детей, первенец появился на свет, когда ей было пять лет. Вольный образ жизни оправдал себя, Пенелопе уже 26 лет, и она принадлежит к долгожителям. Ведь 50 % морских слонов этого вида не доживают даже до зрелого возраста. А вот Пенелопе удалось выйти на большую сцену: с недавних пор ее можно увидеть в Ocean Google Earth. Ее перемещения по океану отображаются в панорамах некоторых регионов, вошедших в виртуальный атлас подводного мира.

Проект TOPP с 2000 года объединяет исследователей морских глубин во всем мире. До сегодняшнего дня зоологам удалось обеспечить спутниковыми передатчиками животных 22 видов (среди них морские слоны, белые акулы, морские черепахи, моллюски, тунцы, альбатросы) и более 2 тысяч экземпляров. С самого начала в задачи программы входило ознакомление широкой общественности с научными данными. Заявленная цель программы – вывести животных из безвестности, рассказать об их подлинной жизни. Этот «рассказ природы о себе» есть основной признак нового понимания охраны природы. Здесь первостепенное значение имеет предыстория. Во-первых, ради нее ученые используют разные технические возможности: это и веб-сайты, и блоги отдельных представителей животного мира, и приложения для смартфона – например, Shark Net, при помощи которого можно целенаправленно следить за жизнью одной акулы. А во-вторых, участники программы не боятся таких популистских акций, как, например, ежегодный Elephant Seal Homecoming Day, когда оснащенных передатчиками морских слонов по возвращении к родному берегу встречают барбекю и пивом, или Great Turtle Race, когда разные морские черепахи на пути к Галапагосским островам участвуют в виртуальном забеге и за них можно болеть в интернете, сидя перед монитором. Суть состоит в том, чтобы через развлечение понять зверя и таким образом с ним подружиться. Итак, природа вновь способна нас развлекать.

Однако на передний план всегда выступают серьезные вопросы. Вот, например, магеллановы пингвины, передвигающиеся вдоль побережья Аргентины^34. Часто эти птицы, оказываясь на судоходных линиях, попадают в нефтяные пятна. Но они не переносят контакта с нефтью, не могут поддерживать нужную температуру тела и погибают от гипотермии. А те, что все-таки выживают, испытывают большие проблемы со здоровьем и уже не способны к размножению. Загрязнение вод близ аргентинских берегов ежегодно уносит жизни 40 тысяч пингвинов. Уже в середине 1990-х годов под руководством известной во всем мире исследовательницы пингвинов П. Ди Берсма этих птиц начали снабжать GPS-датчиками, что позволило определить типичные для магеллановвых пингвинов миграционные маршруты. На основании полученных данных провели переговоры с морскими ведомствами Аргентины, и те согласились перенести маршруты судов в открытое море, дальше от побережья. В результате процент выживаемости пингвинов резко увеличился, и не исключено, что их спасли от вымирания.

Для чего надо знать, как лягушка в Китае ушла из болота?

Новое поколение полезных животных

Собака-поводырь и свинья, которая ищет трюфели, – пожалуй, и не вспомнишь других животных, приносящих сегодня пользу человеку. А ведь органы чувств у животных развиты гораздо лучше, чем у людей. Если взять всех животных на планете, то в нашем распоряжении оказалась бы сенсорная мегасистема, несравненно превосходящая человеческую, даже с учетом новейших технических изобретений. Но как подступиться к этой системе? Как использовать ее для нерешенных человеком проблем – геологических, климатических, медицинских? Появление нового поколения «полезных животных» – один из увлекательнейших аспектов их интернета.

Теперь, когда мы собираем и системно оцениваем новые сведения о поведении и мобильности животных, происходит нечто поразительное. Мы понимаем, что процесс генерации знаний не однозначен, что речь не только о том, как великодушно мы обращаемся к природе и, используя вновь приобретенные знания, помогаем зверям выживать. Расширение объема знаний о животном мире подразумевает и другое: мы начинаем понимать собственную ограниченность. Дело в том, что новые факты, оказывается, несут информацию, способную решить важнейшие проблемы человечества. Этот подход – назовем область его применения трансляционной зоологией – убеждает в том, что многое узнать нам предстоит не только «про» зверей, но и «от» зверей, что знания из зоологии можно перенести и в человеческое общество.

В процессе эволюции животным миром накоплен драгоценный опыт, ранее нам недоступный, а теперь, при использовании технических средств, способный приносить нам пользу. Новое представление о природе не просто расширяет угол обзора, но порождает смиренное отношение к ней, от которого человек готов был отказаться из-за своего технического господства над миром.

В течение всей истории планеты животные обследовали каждый ее уголок. Для любого экстремального биотопа они разработали стратегии выживания, в труднейших условиях создали для себя экологические ниши. Животные населяют голые пустыни, темные пещеры, влажные тропические леса и арктические регионы. Они выдерживают экстремальный холод и экстремальную жару. Они безгранично внимательны и к пространству, и ко времени. И дело не в том, что они активны и ночью, и днем. Животные, обитающие сегодня на Земле, не просто освоили мир и все его уголки при свете и в темноте, они еще и пережили ледниковые периоды, природные катастрофы и многое другое. И стали профессионалами! В процессе эволюции животный мир создал коллективный сенсорный ресурс, благодаря которому его представители способны реагировать на различные сигналы и раздражители, а также оценивать их в контексте ситуации. Так, они спасаются от опасности задолго до того, как человек осознал ее приближение.

Индивидуальное поведение животного в опасной ситуации не есть сознательное и единичное решение, за ним – опыт поведения, накопленный за миллионы лет. Общий опыт познания есть носитель опыта точной интерпретации чувственных раздражителей, поступающих из внешнего мира, который закодирован и законсервирован в геноме и в «феноме»35 каждого ныне существующего вида. Люди любого культурного уровня во все эпохи делали из наблюдений за животными выводы и о приближении опасности, и об источниках пропитания. Для первобытных народов животные всегда служили индикаторами определенных ситуаций: возникающей опасности, воды, добычи, резкой смены погоды или катастрофы. Многие народы пребывали в убеждении, что животные обладают «шестым чувством» к природным феноменам, что их особенное поведение или даже просто их появление есть признак или предзнаменование решительной перемены в обычном ходе вещей^36. У этрусков и у древних римлян массовое появление определенных животных – например, змей, волков, сов – считалось неблагоприятным сигналом для государства и его политики. Предзнаменования играли роль для общества в целом, и относились к ним соответственно: признавали в сенате и стремились к всеобщему искуплению, которым римляне пытались умилостивить богов.

В некоторых сферах чувственный аппарат животных люди используют и сегодня. Так, собаки отправляются на поиски наркотиков. Существуют даже птицы, которых выводили для специального применения – например, гарцский роллер. Шахтеры брали эту канарейку с собой под землю: если она вдруг замолкнет, значит в шахте нехватка кислорода или ядовитый газ.

Впрочем, и такое давно уже стало историей. Сегодня чувственный аппарат животных не у дел. С извлечением пользы покончено. Зато достигнута конечная точка 200-летнего развития, когда распались не только прагматические отношения, но и возникший благодаря им «экзистенциальный дуализм»37 обоюдных интересов. О продуктивности отношений и последующем резком разрыве ниже говорится для того, чтобы показать, где находятся истоки интернета животных и та основа, на какую он может опираться.

До конца Второй мировой войны животные существовали рядом с человеком. Как пишет английский эссеист Джон Бёрджер в своей основополагающей работе об отношениях людей и животных, они составляли ближайшее окружение человека^38, участвовали в его повседневной жизни. Причем не только у сельчан, но – со времен Французской революции – и у горожан тоже. Делили с ними кров и ночлег, были полезными помощниками, служили как транспорт, охраняли дома и деревни, поставляли пищу и сырье – короче говоря, имели жизненно важное значение. А потому и отношение людей к ним было эмоциональным, но не слащаво идеализированным. Животные являлись и спутниками, и друзьями; впрочем, и как враги, и как угроза они составляли необходимую часть существования человека. Без животных была немыслима сама жизнь^39. Без них не строились бы соборы, не велись бы войны. Даже во время Первой мировой войны, при всей – первой в истории – технической оснащенности войск, человека и животное скрепляли едва ли не родственные связи, как показал Стивен Спилберг в своем впечатляющем фильме «Боевой конь» (War Horse, 2011). Собаки транспортировали раненых и использовались как связные, прокладывали телефонный кабель и переправляли ослепших солдат в тыл. Бывало, представители животного мира даже получали ордена – например, почтовые голуби, к услугам которых прибегали, когда отключалась радиосвязь.

Последние 200 лет играют особую роль в отношениях между человеком и животным. С одной стороны, именно в этот период в связи с приростом населения и ростом экономики количество животных в Европе неизмеримо увеличилось. Животное стало двигателем индустриального развития, а потом оказалось его жертвой. Именно этот период можно охарактеризовать как фазу интенсификации экзистенциального дуализма. Как раз тогда, когда животные двигали вперед индустриализацию, происходило вытеснение их из человеческого быта. Механизация не нуждалась в животных. Не зря же индейцы Северной Америки называли железную дорогу железным конем.

Встречное движение, то есть исчезновение животных из повседневной жизни при одновременной попытке удержать их рядом, представляет особый интерес. Удивительно то упорство, с каким люди держались за животных, хотя это выглядело анахронизмом и было чревато множеством опасностей. Объясняется это экономическими причинами. В начале ХХ века далеко не каждый мог позволить себе автомобиль или даже поездку по железной дороге. Возможно, объединение с животными явилось попыткой защититься от экономических условий современности с их враждебными человеку структурами, которые все глубже пронизывали обычную жизнь.

Это встречное движение, то есть попытку человека воспротивиться исчезновению животных из обычной жизни, можно доказать цифрами. С конца XVIII века и до середины XX века число животных, находящихся непосредственно в человеческом сообществе, увеличивалось, а с 1940-х резко пошло на спад. До середины XVIII века наличие животных ограничивалось сельской местностью, а после Великой французской революции распространилось на города и городские предместья. Убедительно выглядят цифры по Франции: 1789 год, крупный рогатый скот – 7 миллионов, 1914 год – 14 миллионов. Во Франции до революции – 1 миллион собак, столетие спустя – 3 миллиона. Несмотря на изобретение парохода, железной дороги, автомобиля, которые принципиально изменили мобильность общества и сделали жизнь удобнее, число лошадей, используемых в быту, к 1930-м годам постепенно возросло от 2 миллионов до 3 миллионов. В названный период число животных во Франции увеличилось вдвое или даже втрое, хотя прирост населения за этот период составил лишь 45 %40.

Итак, между Великой французской революцией и Второй мировой войной отмечаются два встречных движения, пересечение которых привело к метахронности (неодновременности) одновременного. Это, например, кавалерийские атаки против механического скорострельного оружия. Или, например, тележки, на которых ездовые собаки развозили молоко в полностью автомобилизированном Париже. Очевидно, человек держался за помощь животных, насколько это было возможно, даже в те времена, когда у него были возможности выполнить работу быстрее и безопаснее. И тогда же механические устройства постепенно вытеснили животных в качестве помощников. Попытка человека не отказаться от животного как помощника в быту и в работе свидетельствует о глубинной внутренней связи между ними. Однако вместе с концом Второй мировой войны, не позже, этот процесс, насчитывающий тысячелетнюю историю и во многом определявший мировоззрение человека, резко прервался.

До этого времени близость животных расширяла радиус человеческих чувств, точнее – чувства человека и чувства животного были синхронизированы. Благодаря контакту с животными человек учился познавать окружающее пространство, рассчитывать шансы для себя и своего сообщества, своевременно распознавать риск. Животные убегают? Значит, грозит опасность. Ласточки летают низко? Будет дождь. Пугаются кони, лягушки выпрыгивают из канав? Приближается землетрясение или другая катастрофа. А если козы сбегают вниз по склонам Этны, то скоро начнется извержение вулкана. Животные, как считал человек древности, знают все наперед, ибо находятся под особым покровительством богов. «Гусь был в хозяйстве один, поместья их малого сторож…»[1] – согласно Овидию («Метаморфозы», 8 : 685), Филемон и Бавкида готовы были забить этого гуся ради посетивших их незнакомцев, на самом деле – богов Зевса и Гермеса. Этого требовали, по мнению Филемона и Бавкиды, законы гостеприимства. Но боги сберегли птицу, отказались ее убивать. И вместо этого превратили хижину гостеприимных стариков в золоченый храм, а им самим обеспечили одновременную смерть, причем он обернулся дубом, а она – липой. Вот так сохраняется замечательный порядок вещей, и можно хоть сто раз читать финал истории Филемона и Бавкиды, а он все равно и волнует, и вызывает восхищение. Потому что порядок вещей – это сама природа, ведь в центре сюжета обычный домашний гусь, а наградой становится превращение в дерево, то есть – покой.

Нынешний человек доверяет исключительно технике. Желая осознать и оценить изменения в окружающем его мире, он уже не полагается на инстинкты животных или даже собственное чутье, он верит только аппаратуре, он фиксирует данные и устанавливает камеры. Да, согласно существующей традиции, поведение животных можно истолковать весьма утилитарно, но до сих пор их способность к чувственному восприятию не использовали для системного преодоления основных проблем человечества. Почему же? Да потому, что получить и проанализировать достоверную информацию – очень трудная задача.

Животные предупреждают о землетрясении

Тем не менее в последнее время свидетельства о едва ли не чудодейственных способностях животных привлекают все больше внимания. Один из общеизвестных примеров – китайский город Хайчэн, где в 1974 году произошло землетрясение силой 7,3 балла. Животные заранее убежали оттуда прочь, и население смогли вовремя эвакуировать, благодаря чему большинство жителей не пострадало. Позже китайские ведомства распространили информационные брошюры, где настойчиво призывали население всерьез относиться к проявлениям тревоги у зверей.

Незадолго до цунами в Шри-Ланке и в Индии наблюдалось паническое бегство слонов. Фламинго тоже покидали места гнездования; индикаторами опасности землетрясения считаются также морские змеи или амфибии. В Китае, потом в Италии (землетрясение в Л’Акуиле, 2009) наблюдалось массовое движение жаб, и с тех пор исследователи особенно внимательно изучают связи между этими природными явлениями. Выдвинута гипотеза о том, что перед землетрясением от земной коры отделяются частицы, взаимодействующие с грунтовыми водами. Животные, обитающие в непосредственной близости от грунтовых вод – например, лягушки или жабы – чувствительны к переменам в окружающей их среде. Землетрясение в Л’Акуиле позволило проанализировать взаимосвязи особенно точно: одна женщина, ученый-биолог, прямо перед катастрофой изучала местную колонию жаб, поэтому ей удалось детально описать связь между сейсмической активностью и передвижениями животных^41. Птицы также на редкость чувствительны к потенциально опасным изменениям в окружающей среде. Например, пилоты не раз наблюдали, как перелетные горные гуси, предчувствуя сход лавин, прокладывали свои маршруты на 2 тысячи метров выше обычного^42.

Природа никогда не пребывает в покое. Суть всех приведенных примеров в том, что модель поведения животного несет в себе информацию. Через маршруты передвижений, то есть посредством перемены места, животные раскрывают свою реакцию на происходящие вокруг изменения^43. Если бы все их передвижения можно было уловить при помощи передатчиков и проанализировать, то появились бы совершенно новые возможности для предупреждения опасных событий. Передвижения зверей могут предсказать землетрясение в море и на суше и тем самым существенно увеличить срок реагирования в затронутых регионах. В случае цунами продление времени предупреждения всего на 20 минут приводило бы к ощутимому сокращению числа жертв и уменьшению последующих расходов почти на 30 %, ведь за это время можно отключить электростанции, эвакуировать людей, освободить здания.

От предупреждений о катастрофах через интернет животных была бы польза и в не столь трагических обстоятельствах. В условиях изменения климата на Земле миграция животных опасно развивается. Звери отправляются в такие регионы, где прежде никогда не селились, и там способны уничтожать растения, негативно влиять на пищевую цепь и даже распространять болезни среди людей. В оценке всех рисков, которые содержит новая миграционная модель для питания, здоровья и окружающей среды в определенных регионах, прогноз массового передвижения животных мог бы сыграть существенную роль.

Уже сейчас разработаны первые проекты, апробирующие новую форму получения информации. Мартину Викельски (Институт орнитологии Общества Макса Планка) удалось снабдить передатчиками коз на склонах Этны, чтобы изучить их поведение перед извержением вулкана. Передатчики под названием Bio-Logger впервые использовались для того, чтобы исследовать поведение животных до катастрофы и определить, насколько сильно оно изменяется перед сейсмическими явлениями. Первые результаты оказались положительными: козы уже за пять-шесть часов до крупных событий заметно повышают активность, с необычной скоростью перемещаясь с места на место. Другой пример подобного проекта – птицы фрегаты, способные стать индикаторами приближающегося циклона; из их поведения, возможно, следуют выводы о том, какие именно места окажутся безопасными.

Миграция животных и предупреждение заболеваний

Интернет животных помогает изучить распространение заразных и опасных для жизни заболеваний. Ведь таким образом пути миграции животных – переносчиков вируса – можно прогнозировать и, соответственно, принять профилактические меры на месте. Пример тому – вспышка лихорадки Эбола в Гвинее. Носителями смертельного вируса Эбола считаются крылановые (Pteropodidae). Подозревают, что вирус распространился из-за употребления в пищу инфицированных обезьян, которые поедали плоды, соприкоснувшиеся с испражнениями летучих мышей. Однако в Западной Африке деликатесом считаются и сами летучие мыши: их мясо, в частности, улучшает самочувствие после чрезмерного потребления алкоголя. Летучие мыши весьма многочисленны, ловить их нетрудно, это недорогой источник пропитания; отваренное волокнистое мясо добавляют в перечный суп^44.

Крылановые способны перелетать на значительные расстояния. Так, пальмовый крылан (Eidolon helvum) может преодолеть 1,5 тысячи километров. Этот вид считается ключевым для влажных тропических лесов, поскольку животные вместе со своими экскрементами переносят семена многих растений; до 96 % деревьев произросли из экскрементов крылановых. Плодоядные животные, сидя на вершинах деревьев, испражняются на месте. Другое дело – крылановые. Их готовность к полету определяется наполненностью кишечника, они могут преодолеть 100 километров, чтобы найти подходящее дерево, а иногда и еще столько же – ради пищеварения. Но именно их мобильность в сочетании с отложенным выделением фекалий, то есть переноской болезней, представляет особую опасность для человека. Широкий радиус миграции позволяет им распространять опасные вирусы на больших расстояниях. Если бы удалось проследить за передвижениями этих животных, то и распространение лихорадки Эбола можно было бы прогнозировать, то есть существенно ограничить. Не то что сегодня, когда единственный для этого способ – изоляция зараженных поселений войсками, хотя на летучих мышей это не производит никакого впечатления^45.

Наши местные дикие утки тоже могут благодаря передатчикам стать помощниками в борьбе с эпидемиями, а именно – предупреждать о птичьем гриппе. Дело в том, что передатчики, фиксируя в реальном времени их сердцебиение и температуру тела, отправляют эти данные в Сеть. И тогда не так трудно отыскать больных птиц, а далее следить за ними и воспрепятствовать распространению эпидемий.

Критические вопросы к транспарентной природе

Выше приведены примеры тех немногих пилотных научных проектов, которые подтверждают возможность продвижения вперед по намеченному пути. Чтобы получить статистически надежные данные о распространении заболеваний и приближении природных катастроф, нужно изловить, оснастить передатчиками и отслеживать немыслимое количество животных. Разумеется, такое невозможно без наблюдения из космоса через МКС. Использование накопленного животными опыта для решения проблем человека имеет второстепенное значение в революционных событиях, вызванных интернетом животных. Ибо он не связан с той важнейшей добычей, которую приносит новая «говорящая природа». Добыча – это изменившиеся отношения между человеком и животным.

Впрочем, есть и критические вопросы, возникающие в связи с транспарентностью природы при всех ее инновационных возможностях. Да, находят применение сенсорные технологии, продвигаются вперед исследования, развивается дискуссия о новых поворотах (если таковая вообще ведется), но все это – совсем не в такт с событиями, это всегда происходит позже. А ведь требуется немедленно осмыслить те последствия, к каким могут привести упорные новые попытки добиться от животных пользы. Допустим, из всех осуществившихся проектов сложилась и широко применяется система раннего оповещения. Допустим, эту систему продали частным предприятиям – например, страховым обществам, чтобы те усовершенствовали свои расчеты рисков. Но ведь все это повлечет за собой вмешательство в природу! Есть ли вообще моральное оправдание тому, чтобы ловить животных в огромном количестве, снабжать их передатчиками, объединять с нами в сети и таким образом эксплуатировать? Можем ли мы узаконить стресс, вызываемый у животных этими мерами, ссылаясь на потенциальный выигрыш для всего человечества? И как вообще определить границы подобного цифрового животноводства?

Разумеется, было бы желательно прогнозировать природные катастрофы как можно чаще и как можно точнее ради спасения людей и инфраструктур. Но интернет животных несет в себе опасность в очередной раз и в широком масштабе подчинить природу определенной функции, воле человека и его стремлению к выгоде, а животных окончательно поработить. К тому же фантазия этим далеко не исчерпывается. Можно задать и следующий вопрос: не состоит ли критерий права на существование, а тем самым и необходимости сохранения какого-либо вида в том, полезен он для человека или нет?

Утилитарное отношение к природе заложено в самой логике системы. Получается, охраны заслуживают только те виды, которые либо занимают высокое символическое место по причине своей генетической близости к человеку, например, приматы, либо приобретают особое значение за счет возможности сенсорного использования. С экономической точки зрения бюджет на охрану природы будет формироваться именно ради этих видов. А если к этой опасности прибавить возможности синтетической биологии, то можно представить себе и такие комбинации, в которых имеющиеся виды будут генетически модифицированы, чтобы они лучше справлялись со своей задачей биоиндикаторов. Brave new world, дивный новый мир животных уже показался на горизонте. Поэтому нравственное заземление интернета животных есть высший приоритет, что подтверждает и Эдвард Уилсон. «Новая стратегия охраны растений и животных на Земле начинается, как и все деяния человека, с этики», – пишет он в своей книге «Будущее жизни», где старается указать пути решения дилеммы, в которой по отношению к охране природы оказался мир^46. Но ведь этика – это не вопрос формулировки, это вопрос личной ответственности. А ответственность за интернет животных лежит в первую очередь на его изобретателях. Мартин Викельски – один из них.

Кажется, Александр фон Гумбольдт все еще в Сети

Люди, создавшие интернет животных

Даже в самых смелых своих мечтах Александр фон Гумбольдт не мог бы вообразить, что однажды станет возможным разглядеть с высоты каждую китовую акулу. Да и может ли быть такое? Пятнистая кожа китовой акулы напоминает усеянное звездами небо. К тому же у каждой особи свой узор, отличающий ее от остальных. Пятнистый рисунок на туловище акулы имеет то же свойство, что отпечатки пальцев человека. Благодаря этому рисунку акулу можно виртуально идентифицировать. Для этого используются программы, изначально предназначавшиеся для космического телескопа «Хаббл», чтобы отслеживать расположение небесных тел. С помощью этой программы и фотографий, выставленных водолазами в «Фейсбуке», можно идентифицировать любую китовую акулу, а далее следить за ее передвижениями в океане и исследовать жизненные обстоятельства вида, которому грозит исчезновение^47.

Можно, конечно, задать вопрос: а что это за исследователи такие, если они всю жизнь только и сравнивают в интернете узоры на акульей коже, ловят лягушек и вшивают им передатчики, вместо того чтобы обратиться к самой природе и наблюдать за нею при помощи доступных средств? Что ж, для нас натуралист сохранил свой романтический образ: сидит себе часами в маскировочной палатке, не сходя с места, и с ангельским терпением ждет, когда зверь наконец покажется из чащобы. А тот, кто мудрит с техникой и отслеживает на мониторе красные и синие сигналы, на первый взгляд имеет мало общего с Конрадом Лоренцем, Карлом фон Фришем или Бернхардом Гржимеком. Он, скорее, похож на инженера, чуть ли не на врага природы, на сухого технократа, впрочем дружелюбного по отношению к животным. Но ведь исследователям именно ради такого отношения приходится использовать сегодня совсем не те методы, что всего 20 лет назад.

Звери испытывают все большее давление из-за негативного вмешательства человека в окружающую среду. Речь уже не идет о том, чтобы предоставить их самим себе и мечтать о такой природе, какая тоже существует сама по себе, закрытая для человека, где-нибудь на Амазонке или в горах Непала. Поступать так – большое заблуждение. Человек должен заботиться о диких животных, обеспечивать их существование в окружающей среде, раз уж он сам ее изменяет. А для этого требуются технологии, которые не предоставят зверя случайностям, а будут отслеживать весь его жизненный путь. Итак, новый зоолог использует технику из чистой и безоговорочной любви к животным. Для него техника – средство подлинного сближения. Появлению новой природы предшествует появление нового типа ученого, обладающего иными, нежели естествоиспытатель былых времен, компетенциями и интересами. Для него природа и техника уже не составляют противоположности, он верит, что новый облик природы мы можем создать лишь при помощи новых дисциплин. Тем самым ученый нового образца подкрепляет предположение Гумбольдта о взаимодействии всех природных сил^48. Александр фон Гумбольдт высказывал эту мысль лишь умозрительно и литературно, вне пределов определенной научной сферы, и для доказательства он не имел ни возможностей, ни инструментов. Зато теперь технические средства, о каких Гумбольдт не мог и мечтать, подтверждают ее и делают наглядной.

Но как можно применить мысль о связи всего живого, владевшую великим ученым, здесь и сейчас? Какие вопросы волновали бы сегодня самого Гумбольдта? По всей вероятности, он обратил бы внимание на следующие факты. Первый – это более глубокое понимание биологического разнообразия планеты, его запаса и взаимосвязей. Второй – связь между людьми и всем опытом животного мира, накопленным в процессе эволюции. Третий – это цифровое сохранение всех видов в виртуальной памяти, в глобальной «биопамяти», что поможет сложиться принципиально новым отношениям между человеком и животным.

Мартин Викельски – это Гумбольдт цифрового мира, прототип исследователя новых времен. Викельски разбирается в авиационной и космической промышленности, в телекоммуникационной технике, равно как и в социальном поведении летучих мышей и фрегатов. Чтобы прочувствовать тот огромный путь, какой проделала зоология за последние 50 лет, следует вспомнить, что Викельски как директор Института орнитологии Макса Планка, расположенного на Боденском озере, является преемником Конрада Лоренца. Этих двух ученых, при всех различиях, объединяет ранний, возникший еще в детстве интерес к природе. Викельски описывает начало пути, приведшего его к интернету животных, так: «Я вырос в маленькой баварской деревеньке и, конечно, всегда поддерживал связь с животными и природой. Мне, мальчику, разрешали выгонять коров моего деда на пастбище, а потом пригонять домой. Сколько себя помню, я был уверен, что выберу профессию, связанную с природой. Желание изучать биологию я почувствовал в пятом или в шестом классе благодаря замечательному учителю, который сумел мне объяснить, почему в 1977 году в Баварию прилетели цапли откуда-то с юга»49. Вопросы, волновавшие Мартина Викельски в юности, не перестают занимать его и сегодня: «Как и прежде, я хочу понять, куда улетали ласточки, которых я, 15-летний подросток, окольцевал в хлеву у моего дедушки. Через год они вернулись и вновь обосновались в нашей деревне, причем их было довольно много. Куда они улетают? Что с ними происходит, какие трудности они преодолевают? Это и сегодня одна из самых сложных загадок».

Есть немало причин, почему человек начинает интересоваться животными, но постоянным остается один вопрос их присутствия или отсутствия. Животные переходят с места на место, переселяются, мигрируют. Они всегда в движении, в поисках корма, места для гнезда, места для зимовки. Человеку, для которого они были жизненно важны – например, охотнику или пастуху – следовало разобраться в смысле их передвижений. Вот в чем причина восхищения человека миграциями животных. Мартин Викельски тоже пытается раскрыть тайну, о которой человечество размышляет со времен Аристотеля, но которая до сегодняшнего дня не понята окончательно, поскольку наблюдение за животными происходит случайно и выборочно. Имеющимися средствами невозможно организовать на больших расстояниях беспрерывное слежение за животными, особенно – за такими мелкими, как насекомые или птицы. А ведь именно они составляют внушительную часть животного мира на земном шаре.

Первой попыткой проследить за мигрирующими животными было их кольцевание. За окольцованными животными удавалось следить лучше, в том числе и на значительных расстояниях, но всегда это оказывалось делом случая. Только с появлением техники сеть наблюдения стала более плотной. Важнейшим шагом вперед явилась телеметрия. Викельски убежден: зоологам следует применять все новые и новые технологии, чтобы продвинуться вперед в своих изысканиях. Он пишет: «Техника всегда давала мне ключ для понимания нового. Ребенком я купил себе кассетный магнитофон, тогда это казалось невероятно увлекательным, а позже – микроскоп, чтобы наблюдать за микроорганизмами в воде – например, на озере Вертзее в Верхней Баварии, – и вот так мне открылся совершенно новый биоценоз. Вскоре у меня появилась возможность использовать электронный микроскоп в Баварском водохозяйственном управлении, и там я изучал тонкую структуру диатомовых водорослей и других организмов, что навсегда привязало меня к технике».

Именно поэтому в 2002 году на базе Института Макса Планка по инициативе Викельски было создано сообщество ученых ICARUS (International Cooperation for Animal Research Using Space). Цель международного проекта при участии ведущих космических организаций – создание глобальной системы мониторинга мигрирующих животных мелких видов. Совместная работа миниатюризированных, но мощных передатчиков и приемных антенн в космосе должна обеспечить глобальное наблюдение за передвижениями животных. ICARUS – это прямое продолжение классической телеметрии и одновременно радикальная ее противоположность: «ICARUS как идея возник в дискуссиях с Уильямом Кокраном и Джорджем Свенсоном из Иллинойса, изобретателями телеметрии применительно к диким животным. Было очевидно, что информация об отдельной особи в экологии – наиболее увлекательная информация вообще, но пока еще нет возможностей долгосрочного наблюдения за животными. Исходным пунктом явилась “Сверхбольшая антенная решетка” (Very Large Array, VLA) в Нью-Мексико, где ведется наблюдение за радиоисточниками в космосе. Мы с Джорджем, сидя на лестнице в панамском городе Гамбоа и болтая о слежке за животными, вдруг додумались до идеи наладить радиотелескоп, направленный в обратную сторону, чтобы он смотрел на Землю и улавливал источники радиоизлучения. Из этой идеи родился ICARUS».

Новый исследователь отличается четкой «многозадачностью». Он кропотлив и в малом, и в большом. Он разбирается как в миниатюризации передатчиков, так и в управлении спутниками. Викельски обозначил цель: полностью обновленная коммуникационная структура в будущем поможет нам приблизиться к животным. Трудности создает не только эта задача, но и собственный цех: «Много было проблем. Джордж предсказывал мне, что пройдет не менее 15 лет, пока система заработает. На сегодня она проектируется уже 14 лет. А тогда я в это не верил. Самая большая трудность (была и есть) – убедить коллег, то есть биологов и экологов, что с помощью современных технологий мы действительно совершим прорыв. Все время слышу, что, мол, лучше во всю силу использовать сегодняшние методы, чем создавать новые, безумные».

Как известно, смена парадигмы всегда происходит несколько «безумно». Если сдвигается перспектива и меняется угол зрения, то можно увидеть трещины. Викельски – мыслитель взрывного характера, он вращает традиционные оптические стекла, но никогда не выпускает природу из вида. Смежные науки (например, астрофизика), давно и интенсивно использующие технику, контактов не пугаются: и Европейское космическое агентство (ESA), и Германский центр авиации и космонавтики поддерживают проект как на стадии планирования, так и на стадии реализации. Что отличает естествоиспытателя цифровой эпохи, так это его способность мыслить масштабно. Он не задается изолированными таксономическими вопросами касательно отдельных семейств животных, он видит мир и его природу с высоты птичьего полета. Он и в этом смысле является достойным последователем Александра фон Гумбольдта с космической дальностью его взгляда. Речь уже не идет о том, чтобы исследовать крошечные биотопы и защищать их от нападок цивилизации, речь идет об общем ви́дении природы. В фокусе – намерение создать гармонию природы и общества, найти средства и пути для преодоления разрыва между животными и людьми, решить системную проблему природы, которая возникает, когда человеческое общество и природа существуют как две антагонистические системы. Викельски осознавал эту разобщенность, когда экология начала отделять человека от природы, стилизуя природу под неприкосновенный и романтический образ, который постепенно превращался в воспоминание о самом себе. Но осознавал он также и необходимость заниматься классической охраной природы, чтобы защитить уязвимое жизненное пространство животных многих видов от деструктивной динамики глобального рыночного хозяйства, умеющего разглядеть в природе лишь годный для эксплуатации ресурс. Задача естествоиспытателя XXI века и состоит в том, чтобы стать посредником между двумя полюсами, то есть природной романтикой, с одной стороны, и деструктивной современностью – с другой, и попытаться найти равновесие между ними. Викельски знает, что ему следует идти новыми путями, используя непривычные, даже экспериментальные средства. Но он убежден, что любая проблема может быть решена.

Исключительная специализация и научная целостность объединяются в новую академическую дисциплину, которая стоит на службе общества и во многом напоминает идею Гумбольдта. Назовем ее сетевым исследованием. Гумбольдт поддерживал исключительно развитую сеть контактов, обеспечивавших непрерывный обмен информацией. Он работал одновременно в разных научных областях и часто доверялся опыту профессионалов. Поддерживая молодых ученых, он вводил их идеи в сферу собственных размышлений. Ему удавалось привлекать на свою сторону и политиков, убеждать глав целых государств, находить средства для своих экспедиций. Все эти качества, взятые вместе, дают картину интердисциплинарного подхода, что сегодня как никогда актуально. Ведь это доказывает, что комплексность современной природы может быть понята только мультиперспективно. «Сетевое исследование» заставляет задуматься над самыми неожиданными вопросами, прорывающими границы известного и открывающими новые грани познания. Как молодая кукушка находит Африку без помощи своих родителей? Существует ли в Южной Азии источник вируса гриппа, который водоплавающие птицы приносят в Европу? Какое влияние на разнообразие альпийской флоры оказывает поведение швейцарских коров на горных пастбищах? Как переживают малыши-черепашки первые недели в глубинах океана? Где, когда и почему животные сталкиваются с трудностями, которых не могут преодолеть, и гибнут? Что нам сообщают миграции дроздов об изменении климата? Как можно избежать массового голода в Сахеле, наблюдая за перелетом пестроклювых кукушек?

Природа сама по себе вообще не существует, есть только картина природы, какой видит ее человек, а потому «цифрового натуралиста» можно назвать изобретателем природы заново. Мартин Викельски беспокоится и о том, какую роль будет играть новая, отчасти созданная им самим картина природы, той природы, что говорит с нами, natura dicens. Он видит возможные проблемы и опасности, какие несет с собой вмешательство человека, пусть даже и с добрыми намерениями. Но он соглашается с этой трансформацией, описывая современное отношение к природе как упадок и оскудение. «В будущем мы, люди, вновь вернемся к тесным связям человека и природы, свойственным высоким культурам древности. Я полагаю, ICARUS и общая идея электронной связи с отдельными особями сыграют значительную роль, а интернет животных изменит самые основы сознания человечества вообще. Пользу, которую может принести распределенная сенсорная сеть с высокоинтеллектуальными nodes, то есть животными в качестве узлов сети, сегодня еще невозможно оценить. Это будет революция в понимании жизни на Земле».

И начинается эта революция прямо на пороге дома. Мартин Викельски – фанат кошек. Как же не испробовать на питомце собственное техническое изобретение? «Первыми животными, которых мы снабдили датчиками, были наши кошки. Дома у меня всегда живут кошки, и теперь тоже есть одна. Конечно, время от времени я для эксперимента цепляю к ней передатчик, причем высокочувствительный. Мы же хотим поддерживать связь с кошками, и пусть они нам расскажут, где шатаются по ночам и что увидели в соседском саду».

Как «проблемный» медведь Бруно мог остаться в живых?

О новых формах сосуществования

Важная практическая цель работы Мартина Викельски состоит в том, чтобы создать основы разумного управления совместным существованием людей и животных. Звери то и дело эффектно приобретают статус медийных лиц, что подвергает испытанию это совместное существование и заставляет на некоторое время затаить дыхание целые регионы. Чего стоит один только эпизод с так называемым баварским «проблемным» медведем Бруно или дискуссия о возвращении волка. В других частях Земли тоже нередко возникают конфликты между дикими животными и сельским хозяйством. Это конфликты интересов, которые решаются, как правило, в пользу зверей.

Проблема эффективной защиты видов часто оказывается далеко не так сложна, как принято считать. Мы имеем весьма приблизительное представление о том, какие виды человеческой деятельности приводят к гибели животных. О центральных событиях в жизни зверей мы просто не имеем понятия. Почти всегда проблема выживания есть результат негативного воздействия человека на окружающую среду или разрушение ареалов. Но относительно мигрирующих животных – например, птиц, то есть класса, внутри которого вымирание видов непропорционально высоко, – оказывается невероятно трудным, а то и невозможным точно определить причины потерь традиционными средствами наблюдения и анализа. Птицы преодолевают огромные расстояния, на их пути чего только не происходит! Но если вести систематическое наблюдение за их миграциями посредством спутниковых передатчиков, можно определить, где именно кроется для них смертельная опасность.

Впечатляющий пример того, как передатчики уже сегодня помогают выжить определенному виду, дает американский свенсонов канюк (Buteo swainsoni). Весной и летом эта птица живет в Северной Америке, а осенью отправляется в Южную, преодолевая расстояние в 10 тысяч километров^50. В 1994 году биологи зафиксировали резкое уменьшение популяции канюков в Северной Каролине. Для исследования причин этого явления некоторых особей оснастили передатчиками, чтобы отследить их путь до места зимовки в Аргентине. А там обнаружили целый район, где погибли более 700 канюков. Из разговоров с местными крестьянами ученые узнали, что птицы, возможно, отравились инсектицидами, которыми опрысканы поля. Дело в том, что канюки с удовольствием пожирают насекомых, а в Аргентине они накинулись на опрысканных кузнечиков и погибли. Полученные сведения стали предметом дискуссии о регулировании использования инсектицидов в этом регионе. Чтобы отметить и другие важные в этом смысле регионы Аргентины, исследователи обратились к данным о миграционных маршрутах свенсонова канюка, полученным группой исследователей во главе с Михаэлем Кохертом в результате систематического обеспечения передатчиками 54 особей. Данные проанализировали, визуализировали и применили для составления графика конкретных охранных мероприятий.

Только если человеку известно, где находятся животные, как они живут, с какими трудностями сталкиваются, он может оказать им действенную помощь. Есть и другие примеры того, как транспарентная природа помогает животным выживать. Речные гориллы (Gorilla gorilla diehli) обитают в непроходимом тропическом лесу на границе Нигерии и Камеруна. Насчитывается очень малое количество экземпляров этого вида, по приблизительным оценкам – не более 250. Из страха перед человеком они скрываются в недоступной горной местности. Охотники и защитники природы с трудом могут добраться до их мест обитания, поэтому сведений о речных гориллах очень мало. Лишь недавно ученым удалось отснять видеоматериал, посвященный этому виду в условиях дикой природы^51. Поэтому зоопарк Северной Каролины и Общество охраны дикой природы (Wildlife Conservation Society, WCS) с помощью GPS-передатчиков изучают распределение этой популяции на местности, в том числе и в связи с активностью человека, все глубже проникающего в первозданный лес. Тем самым появляются системные данные и карты местности, благодаря которым возможна комплексная защита ареала^52. Так, удается наметить коридоры, регулирующие совместное существование людей и животных этого чувствительного вида.

Питер Уолш из Кембриджского университета сделал еще один шаг вперед. Он убежден, что целенаправленный экотуризм и интерес к крупным приматам может значительно повысить их шансы на выживание. Всей своей деятельностью он нарушил кредо зоологов, согласно которому горилл надо по возможности строго изолировать от людей. В частности из-за опасения, что человеческие болезни легко передаются именно этим животным. Однако в сравнении с более серьезными угрозами выясняется, что экотуризм, доступный лишь весьма состоятельным людям, – единственный путь к спасению, а риски от возможного контакта с человеком можно предусмотреть. Согласно данным Международного союза охраны природы (МСОП, IUCN, International Union for Conservation of Nature), около 80 % западных равнинных горилл (Gorilla gorilla gorilla) через три поколения исчезнут по причине пандемий, браконьерства и разрушения ареалов. С финансовой помощью туристов, которых будут приводить к этим животным, определяя их местоположение при помощи GPS-передатчиков, можно создать в регионе и инфраструктуру, и рабочие места. Государство получит деньги налогоплательщиков, благодаря чему увеличится вероятность того, что оно всерьез, а не как сейчас, займется сохранением горилл. Поставленное целью интерактивное общение человека и дикого животного волей-неволей разрушает фантазию об Эдемском саде, о предоставленной самой себе и закрытой для нас природе. Но Питер Уолш считает, что эта фантазия опасна и направлена против животных: «Человек всегда властвовал над природой, и если мы сейчас откажемся от инвазивного метода, то Эдем очень скоро исчезнет»53.

Итак, основной проблемой множества природоохранных программ является унаследованное из прошлого понятие «дикая природа». Кажется, будто и дикий, свободный, независимый от человека зверь тоже составляет часть этой нетронутой природы. Но сегодня все не так просто. Международным союзом охраны природы (МСОП), крупнейшей неправительственной организацией, которой принадлежит идея, составление, издание Красной книги, сформулирована основная стратегия охраны природы. Важно, что МСОП в своих постоянно обновляющихся документах оперирует исключительно новым и расширенным понятием «дикая природа». Раньше суть его состояла в том, что между человеком и природой проходит четкая разделительная линия, и поддерживать это положение вещей следовало любыми средствами. Так, долгое время реинтродукцией считали выпуск животных на волю безо всякой поддержки со стороны человека. Сегодня такое невозможно. Для выживания интродуцированных животных – например, бородачей или диких лошадей – требуется постоянная забота о них. Природное пространство стало сложным, его пересекают транспортные артерии, лыжни, велотреки. Животных снабжают передатчиками и отслеживают для того, чтобы защитить от человека, с одной стороны, а с другой – чтобы продемонстрировать человеку прежде скрытых от него животных и побудить его к изменению модели поведения. Дикая природа нашего времени – это коммуникативное пространство, открытое для людей при условии существования специальных «туристских коридоров».

Геополитические сдвиги тоже вносят опасные изменения в жизненное пространство зверей. Если рушатся политические системы и прокладываются новые границы, животным грозит опасность. В политическом хаосе расцветает браконьерство, к тому же возникают новые границы, а это – новый вызов для животных, с большим радиусом действия. Возьмем, к примеру, сайгаков (Saiga tatarica). Они населяют евразийские степи, раскинувшиеся в России на 6 тысяч километров до самой границы с Монголией. Нет на Земле другого крупного млекопитающего, которое исчезало бы быстрее, чем этот вид из подсемейства настоящих антилоп. В 1990-е годы сайгаков насчитывалось около 1 миллиона экземпляров. Из них за первые десять лет после падения коммунистического режима были уничтожены 95 %, причем в первую очередь – браконьерами, ведь в организованном Советском Союзе, в отличие от переходного постсоветского хаоса, их строго держали под контролем. Сейчас численность вида восстанавливается, в различных популяциях насчитывается около 150 тысяч экземпляров[2].

Алина Кюль-Штенцель, координатор Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП, UNEP, United Nations Environment Programme), которая специально занимается сайгаками, считает, что к охране видов следует подходить с двух сторон. С одной стороны, в центре внимания должен быть человек. Требуется улучшение социальных и культурных условий в тех местах, где охотники и браконьеры уничтожают животных. Надо понять, каковы там семейные структуры, как они меняются, а среднесрочная цель состоит в том, чтобы обеспечить этих людей альтернативными источниками дохода. С другой стороны, снабжение сайгаков передатчиками защищает их от браконьеров. Определение миграционных маршрутов поможет создать экологические коридоры в геополитически сложных регионах. Известно, что сайгаки за год преодолевают около 3 тысяч километров. Наблюдение за ними велось в течение года, и таким образом выявились наиболее часто посещаемые ими области. Данные, полученные в результате наблюдений, дают существенные аргументы для организации охранных зон. Ведь договариваться с власть имущими о том, чтобы частично открыть или вообще реорганизовать бесконечные ограждения во всем регионе, можно только тогда, когда известны места, где животные делают продолжительные остановки. Стереотипы передвижения сайгаков дают ключ к экосистемам будущего^54.

«Проблемные» слоны, «проблемные» медведи, «проблемные» волки

Отслеживание диких животных служит важнейшей цели, а именно – координирует сосуществование человека и потенциально опасных зверей. Из-за сокращения жизненного пространства последних эта задача становится все труднее. Интернет животных позволит следить за отдельными «проблемными» животными с больши´м радиусом движения и помочь им сосуществовать с человеком внутри жизненного пространства, разбитого и расколотого человеческой деятельностью, пронизанного транспортными путями. На юге Непала раненого тигра, который ворвался в туристический комплекс, отслеживали с помощью передатчика и в итоге спасли, а потом отпустили на волю в западной части страны. С тех пор при помощи данных GPS его передвижения отслеживаются^55; в случае необходимости ему помешают прорваться на территорию людей. В прежние времена его бы просто пристрелили.

В Кении жизненное пространство слонов и крестьян едино. Слоны требуют адекватных условий для жизни, крестьяне тяжким трудом зарабатывают на хлеб насущный. Конфликт по поводу территории породил моральную дилемму. Кому следует отдать предпочтение? Сельскому хозяйству или слонам, ведь последним грозит вымирание? Представим себе, что в крупном европейском городе проводится опрос на эту тему. Можно быть уверенным, что бóльшая часть опрошенных встала бы на сторону слонов, ведь наши высказывания определяет не столько общественное сознание, сколько нечистая совесть по отношению к природе. Техника способна помочь в решении этой моральной дилеммы.

Уже десять лет назад слонов в Кении начали оснащать GPS-передатчиками. Данные об их местонахождении и миграциях использовались для ликвидации конфликтов, обусловленных тем, что слоны вытаптывают целые поля. На основании данных удалось прочертить миграционные маршруты слонов и превратить их в охраняемые коридоры; в одном месте построили даже переход под автострадой. Но и это не все: некоторых «проблемных» слонов, известных своим пристрастием к уничтожению полей крестьян-бедняков, оснастили специальными передатчиками, которые рассылают СМС рейнджерам, а те быстро находят и прогоняют опасного зверя. Слоны – умные животные, они подмечают такие события (по сути – интерактивные действия) и в следующий раз стараются избежать подобных виртуальных преград^56.

Зоолог Йозеф Рейхольф рассматривает и еще одну возможность применения цифровых технологий в сфере отношений человека и животного, выраженную понятием smart farming («умная ферма»): «Возлагаю большие надежды на то, что благодаря освещению в социальных медиа производство продуктов питания будет подлежать более строгому контролю. Только в том случае, если мы будем знать, чем питаемся и откуда происходит сырье, в каких условиях оно добывается и в каких условиях содержатся животные, которые его поставляют, мы сможем соответствующим образом реагировать на массовое производство дешевого мяса и призвать к тому же общественность. От политиков, несущих за это ответственность, активности ждать не приходится. Такой урок я усвоил за несколько десятилетий так называемой сельскохозяйственной политики»57.

Проблема сосуществования дикого зверя и человека существует далеко не только в Серенгети или в тропических лесах. По европейским лесам тоже рыскают хищники – медведи, волки, рыси. Случай с бурым медведем Бруно, который пришел из Италии в Германию и произвел фурор в баварских предгорьях Альп, а потом трагически погиб от пули, есть пример безответственного управления и недостаточной работы с общественностью. За последние 170 лет это был первый заметный медведь, появившийся в Германии. Так, 10 мая 2006 года этот медведь, пока еще безымянный, заглянул в австрийский городок Галгенул. Только что пробудившись от зимней спячки, он утолил голод шестью овцами. Во время своих скитаний он постоянно держался вблизи от деревень, но никто его не видел. А видели люди только результаты его деяний: разграбленные курятники и свинарники, окровавленные трупы. Уже 19 мая медведь пересек германскую границу. Предполагалось, что это медведь JJ1, первенец итальянской медведицы по кличке Jurka – Юрка. Австрийцы пытались отогнать JJ1 от жилых поселений резиновыми пулями и пиротехникой, но безуспешно. Баварское правительство разрешило отстрел медведя. Тут JJ1 был переименован в Бруно. Прибыли финские охотники-профессионалы, чтобы схватить Бруно живьем. Но Бруно скрылся и не показывался, он никогда не возвращался на место преступления, хотя именно там нашел бы пищу. Мало-помалу он стал звездой, хотя никто не видел его фотографий, не говоря уж про видео. Лишь немногим пешим туристам или велосипедистам удалось сделать снимки. Гибель медведя вызвала грандиозную дискуссию в СМИ. Имя охотника, сразившего Бруно, не сообщалось. Труп мертвого медведя общественности не предъявили.

Борьба за Бруно, развернувшаяся между официальными органами, с одной стороны, и защитниками природы вместе с общественностью – с другой, была на самом деле борьбой за его изображения. Невидимый медведь в центре цивилизации пугал население, а ответственные органы этим воспользовались. Но что если бы его еще в Италии оснастили GPS-передатчиком или камерой GoPro? Бруно ведь и там прославился как наглец, без конца нападающий на человеческое жилье. Так вот, если бы Бруно имел передатчик, а за его передвижениями следили бы по видеосвязи, он не стал бы «проблемным» медведем. Его поймали бы, наверное, уже на границе итальянского национального парка. Был бы у Бруно доступ в интернет, он не превратился бы волей желтой прессы в жуткое чудовище, а наоборот – люди ему бы сочувствовали, как самим себе. Может, даже жертвовали бы деньги на поддержку природоохранных программ. И уж точно такая форма транспарентности приостановила бы акции по его поимке под покровом темноты. Йозеф Рейхольц имеет на этот счет весьма определенное мнение: «Если бы этому зверю сопутствовала видеозапись, то он, наверное, жил бы и до сих пор. То же относится к дикой свинье с поросятами в Берлине, а не только ко льву в Калахари или к ягуару в бразильском Пантанале»58.

Благодаря интернету люди и животные сближаются. А что касается хищников на плотно заселенных территориях, то сближение есть необходимость, обеспечивающая новую форму сосуществования. Ведь и волки вновь появились в лесах Германии, только далеко не каждый радуется возвращению этих легендарных существ. Голос против подают не только хозяева овец, не только охотники. У всех прочих жителей вновь проснулись затихшие было предрассудки. В тех областях, где появились волки, родители боятся за детей, когда те идут в школу. Привет им от Красной Шапочки.

В NABU, Природоохранной организации Германии, волками занимается Маркус Батен. Он поставил своей задачей сопровождение волков на их обратном пути в Германию, о котором так много спорят. Его внимание обращено в основном к Лужице (Лаузиц), где волки с недавних пор рыскают стаями, причем неподалеку от людских поселений. В Германии их истребили, но они сами вернулись сюда из Западной Польши и прекрасно чувствуют себя в нашем культурном ландшафте, так что Маркусу Батену не приходится заботиться непосредственно об их выживании. Но в долгосрочной перспективе важно искоренить негативный образ волков у людей, проживающих в радиусе их действия. «Не сказки и легенды, а факты!» – таков девиз Батена. А его средства – это презентации, мероприятия в школах, информационные стенды и социальных медиа, призванные ближе познакомить граждан с волком Изегримом, героем эпоса и поэмы Гёте. «Знают о волках мало, потому так велик страх перед ними. Волки активны ночью. Их никто не видит: 364 дня в году они не появляются. А на 365-й они оставляют за собой кровавые следы. Тут наступает шок! Если бы люди следили за актуальными событиями в волчьих стаях через социальные медиа, то им стала бы понятнее обычная жизнь этих зверей, и редкие возникающие проблемы им было бы проще осознать»59.

Почему техника не злая, а природа не добрая?

Охрана данных животного мира и позитивные стороны прозрачности

Что ж, пора вспомнить и основное возражение против интернета животных. По мнению критиков, техническое оснащение природы равнозначно цифровому порабощению. Неужели мы действительно хотим превратить всю природу в гигантскую лабораторию данных, предоставленную человеку для эксперимента? Разве не уничтожит тогда человек тот самый источник созидательной силы, что помог бы ему вырваться из тисков цивилизации? Из сказанного выше ясно: интернет животных за счет своего количественного выражения будто бы разрушает то качество, каким природа обладает для мира.

Интернет животных следует за интернетом вещей и тем самым завершает виртуализацию мира. Природа – та единственная сфера, куда интернету до сих пор не было доступа. Природа предлагает единственную возможность отступления перед вездесущей дигитализацией. Это последнее пространство, свободное от данных. Когда мне надоедает интернет, я могу отключить все свои гаджеты и прогуляться по лесу. Чтобы набраться сил. Чтобы проветрить мозги. Чтобы насладиться действительностью. Непосредственность зеленого общения будет нарушена, если посреди леса я начну вглядываться в приложение для смартфона в поисках вальдшнепа или куницы. Не грозит ли нам опасность разучиться видеть? Разве не этому учит нас природоведение: не смотреть, а видеть? «Важно не то, на что мы смотрим, а то, что мы видим», – писал Генри Дэвид Торо, американский мыслитель и натуралист. Разве он не прав?

Чтобы четко осознать опасения критиков по поводу интернета животных, нужно перепроверить три конкретных возражения относительно дигитализации животного мира. Они таковы:

Первое. Интернет чужд природе. Он не относится к природе, это – техника. Занимаясь интернетом, мы занимаемся тем, что природе противоположно: машиной.

Второе. Следуя за интернетом вещей, интернет животных несет в себе опасность тотальной дигитализации. Человек станет пленником собственных изобретений, рабом технических устройств.

Третье. Новая транспарентность природы подвергает животных большой опасности. Прозрачные животные уже не смогут от нас скрыться^60. Данные животных находятся в открытом доступе. Вместо того чтобы поддерживать подобные начинания, нужно заняться охраной этих данных.

Но ведь именно интернет – это новый зеленый ключ! Однако такой контраргумент поначалу кажется сомнительным компромиссом и попыткой искусственного синтеза. Следует задуматься над другим вопросом: каким образом интернет, совершенно недоступное физическому прикосновению и самое бесчувственное средство коммуникации, может оказаться близким? На первый взгляд Сеть есть полная противоположность любой органике. Но если закопаться поглубже, то натолкнешься на интересные констелляции, на заслуживающие размышлений аналогии, убеждающие в том, что Сеть проявляет органические структурные признаки, а те указывают: все-таки интернет относится к природе. Ведь даже сама Сеть является «естественной» конструкцией. «Гугл» можно рассматривать как нечто вроде развивающегося и обретающего новые формы эмбриона. Сеть не есть готовая структура, ее рост определяют разветвления и изгибы. И еще Сеть проявляет многие признаки биофильной структуры, точно по формулировке Эдварда Уилсона, впоследствии подробно им доработанной. Сеть – это постоянное обновление всяческих комбинаций, это живая система, всегда способная организовывать себя по-новому, она – как и природа – сложна и непредсказуема. Сеть разветвлена, она сформирована органически, она отображает все те пути и способы, какими умеет организовать себя природа, она в конечном счете является попыткой овладеть всем комплексом информации и ресурсов ради выживания, то есть ставит перед собой ту же задачу, что и любая существующая внутри природы система. Учитывая все эти свойства, Сеть можно считать «естественной» системой.

Вот за это мы ее и любим. Интернет тоже удовлетворяет наши биофильные пристрастия. Сеть имеет то же биофильное происхождение, что и все остальные человеческие деяния, будь то экономического или культурного свойства. Сеть основывается на биоязыке. В этом и состоит тезис Уилсона: любая человеческая деятельность есть инстинктивная попытка воспроизвести биофильные структуры. Это относится даже к такой области науки, как металлургия^61. Интернет прочно закреплен в нашей биологической истории. Человек создал его из любви ко всему живому и в попытке подражать всему естественному. Именно поэтому Сеть – идеальный посредник для нового диалога с животными. Она продолжает писать историю природы и составляет часть биофильной революции.

С другой стороны, Сеть превращает нас в крайних биофобов. Она отвлекает нас от контакта с живым окружением. Заняв электронную круговую оборону, она отрывает нас от мира и перенаправляет к другим, замещающим, занятиям. Сеть, как и электронная индустрия развлечений, формирует новую картину болезни. Значит, задача состоит в том, чтобы и Сеть, и все функционирующие внутри нее цифровые технологии – подключенные к Сети передатчики, теги, веб-сайты, блоги, социальные медиа, приложения для смартфонов, wildlife-камеры и т. д. – ввести в расширенную концепцию биофилии, то есть в понимание экологии, способное преодолеть разрыв между природой и техникой, между дикой природой и прогрессом ради интегративного подхода. Речь идет о той новой связи между техникой и природой, которая не сразу готова нам раскрыться, поскольку перегружена культурными наслоениями.

Многих людей напрягают даже «умные» холодильники или ботинки, так неужели нам удастся одолеть интернет природы или ввести в быт другие полезные структуры? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит заглянуть в историю интернета. Оснащение животных передатчиками и сбор цифровых данных об их передвижениях относятся, конечно, к новейшей фазе в развитии естественных наук, когда знания о животном мире экспоненциально расширяются и свет проникает во тьму. Но это с одной стороны. А с другой – это знаменует начало новой эры в истории интернета. Сеть устанавливает третий интернет.

Сегодня историю интернета показывают историей чисто технического прогресса. Она якобы состоит из преодоления цифровых вех на пути, из увеличения диапазона частот, интенсивного сетевого покрытия и дальнейшего совершенствования мобильных устройств. Однако все эти технические достижения отмечают лишь перемены во внутренней жизни интернета, но нисколечко не являются его историей. Подлинную историю интернета стоит трактовать не как чередование инфраструктурных моделей, но как историю спровоцированных им фундаментальных перемен и революций. Каждая новая его фаза в определенном смысле изменила мир. Каждая фаза Сети вызвала смену парадигмы.

Сегодня различаются три фазы в развитии интернета, а тем самым и три важнейших сдвига в жизни общества. Первый интернет – это интернет людей. Он объединяет отдельных людей и группы в профессиональной и частной жизни. Он изменил общество благодаря новым формам коммуникации, участия, интерактивности, обмена и получения информации. До некоторой степени этот первый интернет по-новому определил то, что мы понимаем под дружбой, отношениями, репутацией и участием в общественной жизни. Своей трансформирующей силой первый интернет обязан в основном социальным медиа. Эти коммуникационные каналы способствовали тому, что люди, прежде вынужденные молчать в условиях авторитаризма, возвысили голос, а это привело к падению политических систем и становлению новой политической реальности. Тем самым интернет показал себя как мощное средство политической координации. Он сгладил основной недостаток внепарламентской оппозиции, в целом обладающей весьма слабыми средствами коммуникации. Заставив говорить массы, интернет поддержал или усилил переломные ситуации в обществе.

Второй – это так называемый интернет вещей. Он заставил заговорить самые обычные бытовые предметы. В этом втором интернете предметы оснащены электронными элементами, которые делают их «умными». Второй интернет изменил наш быт. Во-первых, возможностью следить за объектами в движении (это, например, посылки или товары). Но еще больше – проникновением в предметный мир электронных структур, которые способны воспринимать окружение и «вести себя» соответственно. Тем самым обычные предметы утратили свою безжизненную и ограниченную материальность, они стали «умными» говорящими партнерами человека. Как, например, беговые ботинки с чипом, которые сообщают, сколько километров и с какой скоростью мы преодолели, сколько калорий при этом сожгли. Или как футболка, которая сигнализирует, что мы потеем сегодня сильнее, чем надо бы.

Возникает, правда, вопрос: а присуща ли количественным измерениям своего Я и окружающего мира, помимо технических возможностей, еще и норма культурной необходимости? Проще говоря, зачем нам все это нужно? Почему предметы должны учиться думать и говорить – не лучше бы человеку просто иметь все эти предметы под рукой для пользования, для красоты? Техническое оснащение предмета похоже на субъективизацию оного. И тут возникает опасность ограничения человеческой свободы. Велик риск, превратившись в рабов техники, попросту лишиться частной жизни. Так бы и произошло, если бы предметы нам диктовали, как поступить, если бы они своими данными влияли на наши независимые поступки, диктовали бы нам решения.

Черный дрозд с передатчиком

Стрекоза с передатчиком

Мартин Викельски, в руках – летучая собака

Данаида монарх с передатчиком

Приложение Animaltracker

Летучие собаки

Однако проблему человека и машины в эпоху интернета вещей можно оценить и совершенно по-иному. Техника обладает достаточным потенциалом, чтобы освободить нас от диктатуры предметов, которой мы фактически подчинились. Процесс индустриализации показал, что человек может стать рабом машины, когда он ей повинуется, – как Чарли Чаплин в «Новых временах» (Modern Times, 1936). Если мы не хотим, чтобы права человека попирались машинами, мы должны заставить машины и бытовые предметы понять, чего мы от них хотим. Мы должны возвысить их до уровня владения нашим языком. При помощи технологий мы должны заставить их понимать наш язык – и отвечать нам. Глупая машина – тиран пострашнее, чем умная. Умную машину можно запрограммировать и приспособить к требованиям жизни. Наверное, пройдет какое-то время, прежде чем мы сочтем нужным получать через смартфон сообщение от холодильника о том, что кончилось молоко и надо по пути домой заскочить в магазин. И всегда найдутся люди, готовые отказаться от кофе с молоком ради того, чтобы техника не диктовала им список покупок. Но холодильник, которому мы объясним, о чем, когда и с какой частотой ему следует нас оповещать, уж точно не такой тиран, как холодильник, который молчит и однажды молча испустит дух. А произойдет это именно тогда, когда он нам больше всего нужен, что и доказывает нашу зависимость от техники, то есть – нашу несвободу; мы всегда воспринимаем это болезненно. Итак, интернет вещей создает не структуру порабощения, а структуру автономии – при условии, конечно, что мы стараемся добиться своего.

За интернетом вещей следует интернет в третьем поколении. Это интернет животных, а в более широком смысле – интернет природы. Животным он дает голос. Интернет людей изменил общество, интернет вещей изменил быт, а интернет животных изменяет основной аспект – наше представление о природе. Новый образ природы не идеализирован, а реалистичен. Он наглядно демонстрирует нам интерактивную связь между животными и проблемной окружающей средой, в которой мы существуем. При этом интернет животных формулирует три новых составляющих «животного права», способных революционным образом изменить отношения с человеком. Они гласят:

Первое. Каждое животное (каждый индивидуум) имеет право на сохранение идентичности.

Второе. Каждое животное (каждый индивидуум) имеет право на то, чтобы человек его знал и охранял.

Третье. Каждое животное (каждый индивидуум) имеет право на поиски оптимальных для себя условий в своем жизненном окружении.

Даже по этим трем требованиям видно, что интернет животных не антропоцентричен, ибо человек не находится в центре его структуры. Речь здесь не идет об изменении интернета людей таким образом, чтобы включить в него и животных. Нет, субъектами интернета животных являются сами животные, причем не как виды, а как индивидуумы. Когда интернет животных накопит репрезентативное количество данных о животных, природа уже не будет такой, какой мы себе ее представляем, какую мы себе желаем, какую понимаем и какую получили по наследству. Мы увидим ее такой, какая она есть в момент наблюдения, а еще мы увидим, как отдельные животные переживают ситуацию, за которую мы несем ответственность. Интернет животных радикально субъективен и радикально объективен одновременно. С одной стороны, он объективирует нашу картину природы и создает новую основу для научных и экологических дискуссий, накапливая необработанные данные, из которых сложится новое знание. С другой стороны, он превратит животных, коих мы привыкли рассматривать как объекты, в субъектов с собственной биографией и судьбой. Из интернета животных возникают не права одного вида или рода, а индивидуальные права субъекта.

Интернет животных в этом смысле напоминает об отношениях человека и животного в XIX столетии, об их интенсивных связях и о «золотом веке» полезных животных. Что именно означает следующая фраза: «Каждое животное имеет право на сохранение идентичности»? Только то, что между животным и человеком складывается диалог, обосновывающий данную идентичность. А еще означает, что человек вообще окажется в состоянии признать идентичность дикого зверя. Полезные животные «идентифицируются» за счет той пользы, какую приносят человеку, а требующие охраны виды – нет. Именно признание личности составляет различие между человеческой этикой и этикой животных. Конечно, животное и без чипа имеет личность, обладает биографией. Но оно не может выразить это словами, не может сообщить об этом человеку. Животное обретает идентичность только тогда, когда человек готов это признать. Это касается, кстати, и домашних животных. Мы готовы наделить собак и кошек судьбой, потому что они обитают в нашем социальном пространстве, составляют часть нашей социальной структуры. А вот дикие звери живут вне этой социальной зоны, а потому в наших глазах обладают идентичностью не персональной, а в лучшем случае присущей виду. Интернет животных призван это изменить, то есть заложить фундамент новой этики животного мира. Объединение в Сети с миром людей дает животному возможность рассказать человеку о своей биографии и сообщить о своей идентичности. Информационный поток устанавливает таким образом его право на существование.

Это возвращает нас к третьему возражению против дигитализации природы: не нужна ли нам и для животных охрана данных? А как звучат основные положения этики интернета животных? Переход от интернета вещей к интернету животных, а в первую очередь важнейший моральный сдвиг от права рода и вида к праву индивидуума можно проиллюстрировать конкретным примером. А для этого сравнить говорящий холодильник, благо его всегда вспоминают при обсуждении парадигмы интернета вещей, с «говорящей» дикой птичкой. Например, с ибисом лесным, которого оснастили передатчиком ради слежения за его перелетом и который беспрерывно сообщает о своем актуальном местонахождении через «Фейсбук». Различие между этими двумя случаями принципиально. В первом случае речь идет о бесправном неодушевленном объекте, во втором – о живом существе, наделенном правами. Холодильник не является моральным субъектом, а птица до некоторой степени является. Даже сам вопрос о том, когда и при каких условиях правомерно снабжать представителя животного мира передатчиком, отделяет один случай от другого. Все-таки животное приходится изловить и, если надо, усыпить, а все подобные действия чреваты для него стрессом. Этика интернета животных, необходимая для ограничения таких вмешательств, должна содержать ответы на нижеследующие вопросы. При каких условиях и с какой целью можно вмешиваться в жизнь зверей? В каких случаях подобные вмешательства следует считать неправомерными? Какое количество животных следует оснастить передатчиками, чтобы получить репрезентативную информацию о конкретном виде? Что происходит с животными, не имеющими передатчика? Если они не способны сообщить о себе, можно ли считать их бесправными?

При всех различиях, оба случая поразительны аналогичностью, что связано с понятиями «ответственность» и «транспарентность». Если уж мы заставляем предметы говорить, то за этим стоят не просто серьезные усилия и одержимость идеей. Ведь мы тем самым устанавливаем связь между нами и неодушевленным миром. Установление этой связи есть шаг в сторону сознательного, ответственного сосуществования человека и машины. Это – создание коммуникативной матрицы между интеллектом и материей. Именно так происходит и в интернете животных: снабжая зверей передатчиком, а тем самым и способностью высказаться, мы заново устанавливаем связь между нами и природой. Мы создаем невидимую матрицу, совершаем созидательный акт. Мы оказываемся в таком положении, когда можем для начала прочитать идентичность животного. И, следовательно, принимаем на себя ответственность за животных, о существовании которых дотоле и не подозревали. Из транспарентности природы следует восприятие идентичности, а из последнего следуют определенные обязательства.

Так что же, невзирая на матрицу ответственности, осознанной в течение всего процесса, нам действительно требуется охрана данных животного мира? Разумеется, исключительно важно обеспечить надежную передачу и сохранение информации. Однако законы для сохранения таких данных в большом количестве и про запас пока не сформулированы. Ведь животное – это не юридическое лицо и не индивидуум, его по-прежнему воспринимают лишь как представителя вида. Животные претендуют на содержание или на условия жизни, соответствующие виду, но не имеют права на рассмотрение индивидуального случая и конкретных жизненных обстоятельств. С юридической точки зрения интернет животных, рассматривая каждое животное как субъект, выдвигает совершенно новые вызовы. Но и вне юридического измерения возникает принципиальный вопрос: если люди знают, где находятся животные, это в общем хорошо или это в общем плохо? Вопрос касается, конечно, всех животных, но по отношению к видам, которым особенно грозит уничтожение и к которым особенно проявляется интерес – например, это человекообразные обезьяны и крупные кошки-хищники – данный вопрос обретает трагический масштаб. Если браконьер или туроператор получит в руки данные о местонахождении этих зверей, то транспарентность, долженствующая служить безопасности, немедленно обернется против них.

Пока еще слишком рано делать общие выводы из имеющегося опыта. Но все-таки целым рядом примеров доказано, что прозрачность скорее защищает животных от браконьеров, нежели создает опасность. Возможность сопровождения лесных ибисов, улетающих в Италию, спасла их от итальянских охотников: все птицы видны на экране, охотиться за такой добычей слишком опасно. Интернет спас ибиса лесного. Это не преувеличение. Мало есть животных, которые до такой степени нуждались бы в участии и в технической поддержке, как архаичный ибис. Зоолог Йоханнес Фритц, руководитель проекта по охране ибисов лесных, указывает центральную задачу реинтродукции этих птиц как в природе, так и в восприятии людей. Согласно Фритцу, ибис – «птица, давным-давно исчезнувшая из коллективного сознания». Благодаря технике эта птица опять заметна, а потому она вернется к человеку и в этом смысле. С помощью передатчиков она сумеет завоевать все общество. А «Фейсбук» с его цифровой стратегией реального времени превратится в оружие против браконьерства. Чем прозрачнее будет полет этих птиц, чем больше людей, подружившись в «Фейсбуке» с чернокрылыми созданиями, вступят с «ними» в переписку, тем больше давления все это окажет и на охотничьи союзы, и на власти. Именно ради этого постепенно, шаг за шагом, создавалась социальная сеть с участием ибисов. С помощью Animaltracker за ними можно следить и в телефоне. И как не гордиться такой программой? «Один клик по птичке – и ты уже знаешь историю ее жизни, – восхищается эксперт Йоханнес Фритц. – Вот так животное превращается в личность, с которой мы можем наладить связь и подружиться. В конечном счете это хорошо для всей природы». Следовало бы добавить: и для людей тоже. А особенно для меня лично. Потому что у меня в друзьях тоже есть один ибис. Его зовут Шорти (Shorty).

Почему животные всегда были друзьями людей?

Краткая история эмпатии

Лесной ибис Шорти – мой друг в «Фейсбуке». Важная птица! Странноватая, но довольно симпатичная. На фотографии у себя в профиле ибис выглядит сильно старше, чем на самом деле. Голова лысая, кожа морщинистая, даже складчатая. Но на вид он сильный такой, жесткий, моложавый. Последние тонкие волоски собраны в лихой хохолок. Зиму он проводит на юге, в Тоскане. Поправляет здоровье.

Шорти живет не сам по себе на вольной природе, он участвует в программе реинтродукции. Люди вырастили его, а теперь пытаются приучить к самостоятельной жизни в природных условиях. Шорти не умеет осенью летать через Альпы в солнечные края – он разучился. Его воспитателям приходится потихоньку обучать его процессу миграции. На первый раз они сопровождают ибиса в легком самолетике, надеясь, что благодаря этой акции у архаической птицы пробудится генетическая память и следующей осенью Шорти сам поведет над горами своих собратьев по виду. Чтобы ибис не потерялся, его снабдили GPS-передатчиком, который через спутник передает сигналы в интернет. За передвижениями Шорти всегда можно проследить. Кстати, и вся остальная команда ибисов обеспечена передатчиками. Данные представлены в открытом доступе в «Фейсбуке» (de-de.facebook.com/Waldrappteam). Почти каждый день можно на карте во всех деталях разглядывать местонахождение ибисов, узнавать, как у них дела, какие новости. На этой странице «Фейсбука» интерактивное общение людей и животных происходит весьма оживленно. Друзья ибисов разыскивают их, фотографируют, выкладывают картинки. Не без пробелов, но все-таки во многих подробностях здесь можно познакомиться с обычной жизнью этих птиц.

Вообще-то Шорти – первый представитель животного мира, с которым я подружился в «Фейсбуке» Отправляясь осенью из Бургхаузена, с территории гнездования ибисов, в сторону Италии, я взволнованно ждал, каково это – почувствовать теснейшую связь с дикой птицей, перелететь вместе с нею через Альпы, да поглядывать на нее через плечо, словно Нильс Хольгерссон на спине дикого гуся. Мысль о том, что я буду в полном смысле слова «отслеживать» вольную птицу, то есть следовать за нею по пятам, волновала как обретение неведомого прежде опыта, далеко превосходящего все известное мне из документального кино. Меня привлекало именно переживание событий в реальном времени.

Ну вот, а когда я в другой раз принялся искать Шорти в «Фейсбуке», чтобы взглянуть, как у него сегодня дела, меня охватили сомнения: дикая птица в списке друзей? Может, мир сошел с ума? Да, я хотел бы большей близости к природе. Но разве возврат к ней обязательно должен быть цифровым? Может, лучше просто пойти в лес за грибами? А вдруг Сеть создает лишние проблемы, вместо того чтобы их решать?

Но когда Шорти вдруг отправился к месту своей зимовки, все сомнения развеялись как дым. Мне стало интересно, я все спрашивал себя: может, дело в реальном времени? Но уже скоро я почувствовал эмоциональную привязанность к этой птице. Я разволновался. Сколько километров ему удалось преодолеть сегодня? Найдет ли он правильный путь? Это кажется проще, чем есть на самом деле. Шорти действительно заблудился, он приземлился в Швейцарии, причем в такой местности, где поздней осенью ибису холодно, да и кормиться нечем. Мы, друзья Шорти, стали переписываться: а есть ли у него там – в холоде, в снегах и льдах – вообще шанс на выживание? Члены группы по охране ибисов тоже сомневались в правильности его выбора на всю зиму. Йоханнес Фритц, руководитель проекта, написал 18 января такой комментарий в «Фейсбуке»:

Вот уже несколько дней я не получаю известий от Шорти; может, его видел кто-то из швейцарских друзей? Ведь погода сейчас изменилась, и в Швейцарии тоже.

Через три дня тревога не уменьшилась:

С прошлой среды… не поступают сигналы от Шорти. Вероятно, он полетел дальше, в сторону Цугского озера. Исходя из опыта, я уверен, что Шорти пока справляется с погодными условиями, особенно если ему удалось найти достаточно корма еще до перемены погоды. Сотрудники зоопарка в Гольдау по договоренности с нами уже давно пытаются заманить птицу кормом, но безуспешно. Тем не менее хочу поблагодарить всех, кто помогает в этом деле. Мы ожидаем новых сообщений, а тем временем размышляем, как поймать птицу, не реагирующую на приманку.

Поймать лесного ибиса – дело очень сложное. Поэтому 11 февраля Йоханнес Фритц обратился ко всем швейцарским друзьям Шорти с призывом действовать целенаправленно:

Чтобы вновь предпринять попытку изловить Шорти, нужно иметь хотя бы приблизительное представление о его местонахождении. Поэтому мы ищем сейчас на Цугском озере таких людей, у которых есть время и желание разыскать птицу и понаблюдать за ней. Идеально было бы найти место, где он спит, или какую-нибудь лужайку, где он может находиться днем. …Здесь, в «Фейсбуке», мы сразу постим все новые сообщения, чтобы помочь поискам Шорти.

Призыв возымел действие. Местные фаны, занявшись поисками Шорти, выставляли сделанные ими фотографии. К 12 февраля сложилась такая картина:

Господин Брунольд располагает важной информацией о местонахождении Шорти.

Суббота, 09.02.13, 16:00. Снегопад, изредка появляется солнце. Риш, Цвайерн (к югу от замка Фройденберг). Шорти у серых гусей (фото с гусем в метель).

Воскресенье, 10.02.13. Солнечно, но холодно. Прохожий посылает мне сообщение о Шорти: Риш, недалеко от фермы Дерсбах, к северу от замка Фройденберг.

Понедельник, 11.02.13, 15:15. Облачно с прояснениями, около 0° С. Риш, ферма Дерсбах, к северу от замка Фройденберг, загон для овец. Шорти клюет овечий корм. Держится на расстоянии около 20 метров от овец.

Похоже, ибис обосновался на западном берегу Цугского озера, между курортом Хюненберг и деревней Буонас, расстояние между ними – 2,5 км. На следующих фото господин Брунольд запечатлел птицу за приемом пищи. Выглядит ибис прекрасно.

Однако без помощи профессионалов поймать его, похоже, не удастся. 14 февраля:

Сотрудники Института Макса Планка в Радольфцелле выразили готовность изловить Шорти так называемой пушечной сетью. Думаю, это дает шанс наконец поймать птицу и отправить к собратьям по виду в Тоскану. Вроде бы Шорти отлично чувствует себя в Швейцарии, но эта ситуация для него не адекватна. А если вспомнить о том, что он принадлежит к поголовью мигрирующих ибисов, которых в мире насчитывается только 25, то стоит приложить все усилия, чтобы обеспечить ему оптимальные условия выживания.

Но при всех усилиях к птице никак не подступишься! Ибис-комьюнити не скупится на советы:

Может, стоит попробовать с живой насадкой?.. Не посадить ли в живую ловушку его любимых дружков?.. А вот приманка… + проиграть запись птичьего пения… А если приманить его голосами стрижей?..

Конечно, тут же зазвучала и критика в адрес ловцов. Иные друзья животных настаивали на том, что ибиса следует предоставить самому себе. Все-таки он вольная птица и нуждается в поддержке человека лишь до определенной степени, когда-нибудь ему придется самостоятельно искать пути к выживанию.

Казалось, одиссея Шорти никогда не закончится. А 3 апреля появился короткий комментарий Йоханнеса Фритца:

Тем временем из Швейцарии вновь пришла информация о Шорти. Вчера, во вторник, господин Симеонидис видел его на Цугском озере вместе с серыми гусями; по-видимому, Шорти прекрасно себя чувствует.

Новые попытки отлова этого лесного ибиса предприниматься не будут, если обстоятельства неожиданным образом не изменятся. Весной мы ждем нашу швейцарскую птицу дома, в Бургхаузене, и заранее радуемся встрече.

До тех пор я надеюсь получать новые сообщения о визуальных контактах от наших заинтересованных друзей из Швейцарии.

В мае в Бургхаузене из ибисовых яиц уже вылуплялись серо-бурые птенчики, но Шорти, похоже, решил остаться в Швейцарии. Читаем запись от 8 мая:

Есть новости о Шорти. Мартин Брунольд недавно его навестил и сообщает следующее: «1 и 2 мая вечером на Риш дважды обрушилась гроза с градом, поэтому лишь вчера мне удалось отправиться на поиски Шорти. Около 15:00 погода стояла солнечная, и я обнаружил его на поле недалеко от Буонаса (фото). Примерно час спустя он в одиночку ковырялся на скошенном лугу близ Цвейерна, причем прохожие нисколько его не беспокоили. Многие из прогуливающихся в воскресенье людей знали нашего лесного ибиса, как я заключил из их разговоров и реакции».

Но однажды Шорти все-таки вернется к своим собратьям! Пока они, поблескивая черным оперением и раскинув крылья, летят через горы, я сижу дома у компьютера, разглядываю на карте синие и красные движущиеся точки и вдыхаю воздух свободы. Дикая природа вернулась ко мне в комнату.

Сходство с другим

Неужели цифровое приближение действительно является близостью? Что сообщает нам оно о новом интерактивном общении человека и животного? Реальная близость к живому существу делает животное спутником человека. Эта близость – наполовину шуточная, наполовину серьезная – нами утрачена, причем безо всякого интернета. Центр тяжести новой экологии, та точка, от которой она начинает смену парадигмы зеленой экологии, – это восприятие животного человеком. Классическое зеленое мышление строится на идее поведения животных, типичного для их вида. Животные рассматриваются как абстрактная группа, а отдельные представители группы – не как индивидуумы, но как взаимозаменяемые представители своего вида. Но к абстрактному виду не может возникнуть никакого чувства, никакого личного отношения. Представитель – это ни в коем случае не индивидуум. Возможности социальной интерактивности, предлагаемые интернетом животных, прорывают эту абстрактную логику. Они позволяют человеку вступить в социальный контакт с животным на вольной природе именно так, как мы наблюдали на примере Шорти. В связи с этим зоолог Йозеф Рейнхольц говорит следующее: «Интерактивную связь следует налаживать не просто как приближение к человеку или “очеловечивание”, хотя многим животным это пошло бы на пользу. Но нам самим не хватает близости других живых существ, поскольку ее не допускают совершенно бессмысленные законы об охране видов»62.

К этим рассуждениям о лишь поколебавшейся, но не исчезнувшей эмпатии между человеком и животным примыкает цифровая космология, складывающаяся в интернете животных. Тут следует вспомнить и о культурно-исторических предшественниках таковой. Животные были не только практическими помощниками людей и их полезными спутниками в быту. Сама история становления человеческой культуры и цивилизации тесно связана с животными. Они объясняли человеку взаимосвязи в том мире, где жили. Первые картины, нарисованные человеком на стенах пещер, – изображения животных. Вполне вероятно, что и в качестве первой краски, использованной человеком, служила кровь животных. Об этом пишут и Платон в своем диалоге «Кратил», и Руссо в своем «Опыте о происхождении языков». Античная мифология и поэзия есть живое отражение этого симбиоза. Люди, боги и животные представлены на переходе от метаморфозы и метемпсихоза, от становления личности, трансформации личности и второго рождения. В «Метаморфозах» Овидия есть многочисленные тому примеры: Юпитер превращает Ликаона в волка, а Ио в корову, Диана – Актеона в оленя, Афина Паллада – Арахну в паука, и так далее.

Опыт животного мира служил человеку для того, чтобы практически и метафизически освоить мир, понять физические взаимосвязи и подозревать какие-то события в потустороннем мире. Животные способствовали пониманию человеком окружающего мира. Придавали ему форму и образ, превращали чужое в свое. Животные использовались как знаки и символы, чтобы структурировать космос, чтобы представить бесконечные и неведомые просторы Вселенной не такими уж чужими, чтобы приблизить их к человеку. Многообразие животного мира повлияло и на описания звездного неба. Глядя в небеса, человек узнавал то, что всегда окружало его на Земле. Вот так и получилось, что восемь из двенадцати знаков зодиака представлены животными. В индуистской космологии Землю поддерживают слоны, стоящие на спине у черепахи. Все угрожающее, все непредсказуемое человек тоже пытался развеять и смягчить, надеясь увидеть благоприятный прогноз в поведении животных. А в кишках жертвенных зверей читал будущее. Как и в птичьем полете.

Конечно, современному человеку легко посмеяться над подобными предсказаниями и суевериями, посмеяться над глупостью древнего человека. Но только в этой якобы глупости заявляет о себе одно из основных свойств человека – стремление все незнакомое, кажущееся угрожающим и потенциально разрушительным, описать с помощью известного, а тем самым приблизить. Ведь так и современный человек старается отодвинуть границы своей зоны безопасности – именуемой на нынешнем технологическом и цивилизационном жаргоне зоной комфорта – как можно дальше, используя традиционные символы, в том числе и символы животных. Может, через тысячу лет установка флага на Луне покажется людям такой же иррациональной и гротескной акцией, какой сегодня нам кажется гепатоскопия, абсурдная попытка вавилонян и этрусков поставить диагноз и дать прогноз на основании того, как выглядит печень. Но в момент высадки на поверхность Луны установка флага казалась не только победой над соперником – Советским Союзом, но и одолением всего холодного и чужого в космосе. Нет никакого различия между актом закрепления флага на Луне и картографией звездного неба, где появились животные, – те самые, на которых шла охота и которые составляли часть повседневной жизни.

Итак, для древнего человека животные принадлежали не только к здешнему миру, но и к миру потустороннему. Животные присутствовали и тут, и там. Были смертны и бессмертны одновременно. Именно так люди относились к животным: на них молились, на них же и охотились. Почитали и забивали. Жертвоприношение известно во многих религиях, здесь особенно очевиден «потусторонний аспект» дуалистических отношений человека и животного. Жертвенное животное не просто убивали или, хуже того, забивали как скотину, но символически передавали божеству, которому оно посвящалось. Так сказать, выпускали из человеческого ведомства и включали в иной и высший порядок. Об этой форме жертвы отдаленно напоминает даже бой быков. Человек, забивая жертвенное животное, отдает и частицу себя самого. Следуя ритуалу этого убийства, он подчиняется некоему порядку. И всегда жертвует божествам немного и от себя.

Причины этого понятны даже сегодняшнему человеку, обитающему в переполненном техникой мире, где реальные животные встречаются ему только в качестве домашних питомцев или зверей за решеткой зоопарка. Потому что животные похожи на людей, причем в высшей степени. Те и другие глубоко схожи, и начинается это с анатомии, а заканчивается социальным поведением. У животных имеется кровь, она может хлестать из раны. Тело у высокоразвитых видов состоит из костей, мускулов, плоти, точно как у человека. А главное – у животных есть глаза, которыми они смотрят на человека, и человек предполагает, что в их взгляде кроется разум. В определенных ситуациях задумаешься, даже глядя в глаза карпу. Потому что во взгляде животных читается радость и боль. К тому же животные способны к обучению. Они реагируют на наши действия, они подстраиваются под наше поведение, они обладают социальным интеллектом и способны к организации различных сообществ, во многом превосходящих сообщества людей.

Но все-таки животные – это не люди. Они похожи на людей, но от них отличаются. Это сходство при «не-идентичности», если так можно выразиться, образует самый центр отношений человека с животным. Животные немы. Точнее, так: они не говорят на том языке, который мы понимаем. Мы не знаем, могут ли они думать, обладают ли сознанием, напоминающим человеческое. Прямой диалог с ними невозможен, даже если нас пытаются в этом убедить лошадники и собачники. К тому же человек как социальное существо во всем опережает животное. Стоит людям организовать что-нибудь вроде группы охотников, как они запросто схватят любого, самого дикого и опасного, зверя. Людям древних времен удавалось простейшими способами убить мамонта, который превзошел бы их и силой, и массой, и скоростью. Именно это преимущество и делает владыкой мира человека, а не животное.

И все же этого самого человека, который охотился на этих самых немых зверей и актом насилия отторгал себя от них, никогда не покидало ощущение сходства, опять-таки связывавшего его с животными. Это противоречие, это напряжение составляет необычное внутреннее содержание экзистенциального дуализма. По кругу свершались действия, казавшиеся противоречивыми, а на самом деле являвшиеся лишь конкретным выражением дуализма. Люди держали при себе животных в качестве спутников и тем не менее их забивали. На зверей охотились, но выказывали им глубочайшее почтение. У первобытных народов такое можно наблюдать и сегодня. Вот, например, коюконы, относящееся к атабаскам племя индейцев на Аляске. Коюконы живут в самой тесной связи с природой. Охотник на медведей, возвращаясь с удачной охоты, выжидает некоторое время, а потом произносит, указывая на добычу: «Я кое-что нашел в пещере». Тем самым он не выделяет собственный успех, он приписывает его природе. Иначе он нарушил бы этикет, а это ведет к неудачной охоте, болезни или даже смерти^63.

Рудименты подобного отношения можно и сегодня наблюдать в деревне, где сельское хозяйство и скотоводство еще не полностью индустриализированы. Крестьянин запросто дает теленку ласковое прозвище и кормит его из бутылочки. Но на другой день тот же самый крестьянин отвезет теленка на бойню, а вечером полакомится отбивной из него. Городских жителей, знакомых с этим внутренним кругом отношений «человек – животное» лишь из книг и кино, шокирует подобная бесчувственность. Они спокойно едят мясо, переработанное в промышленных условиях, и ласкают теленочка, увидев его во время визита на крестьянский двор. Эти гетерогенные ощущения поддерживает лишь сентиментальное отношение к природе. Но сама природа существует преимущественно в голове – не та, конечно, которую мы организовали в парках и зеленых зонах для отдыха горожан, но природа в эмпатическом смысле, где все живые существа объединяются в органическое целое. За последние 200 лет, пока индустриализация лишала нас животных, мы законсервировали природу внутри самих себя, полагая, что таким образом их спасли. Опасное заблуждение! Тот самый отдыхающий на крестьянском дворе, виня хозяина за отправку теленка на бойню, выпадает из круга экзистенциального дуализма и скатывается к абстракции, ибо животное для него есть только сентиментальный наглядный материал.

Он недооценивает самое важное, решающее: единство человека и животного – это не сентиментальная идентификация, а нечто более глубокое. Экзистенциальный дуализм основывается на способности самого человека страдать, но также и наделять животное способностью испытывать страдание и боль. Крестьянин, забивающий своего любимого теленочка в этот миг выступает как «сострадающий», а теленочек в этот миг страдает вместо или во имя крестьянина, что вполне соответствует христианской традиции. Идентичность человека и животного – это не вопрос дефиниции, а метафорическая тайна, основанная на логике страдания.

Коротко заглянув в историю философии, мы увидим, что способность животных к страданию оценивается по-разному^64. Есть два противоположных лагеря: одни авторы наделяют животное способностью страдать, другие видят в животном некий механизм, приводимый в действие инстинктами. В философском осмыслении данной темы проявляется напряженность, о которой стоит сказать подробнее, ибо она составляет основу нашего нынешнего отношения к животным.

Аристотель первым стал исследовать Physis и Psyche животных. Душу он рассматривает в трех сферах: все живые существа, то есть человек, животное и растение имеют anima vegetativa (растительную); человек и животное обладают anima sensitiva (чувствующей); и лишь человек обладает anima intellectualis (разумной). Августин называет душу животного anima quae non intelligit – душой без разума. Однако у него животное, обладая зрением и памятью, все-таки имеет и anima vivificans (от лат. vivificо – оживлять, животворить), противоположную физическому телу. Иммануил Кант в «Критике способности суждения», исходя из мысли о родственности человека и животного, также приходит к выводу о том, что животное может испытывать страдание. Он пишет: «…из подобия действий животных… действиям человека… мы можем вывести по аналогии… что животные также действуют по представлениям… и, несмотря на их специфическое различие, по своему роду (в качестве живых существ) не отличаются от людей»65.

Шопенгауэр более других упрекает людей в несправедливости по отношению к животным. По Шопенгауэру, животные – друзья людей, но западный человек не желает этого признавать, воображая, будто они по самой сути нечто другое, от него отличное. По Шопенгауэру, различие между человеком и животным составляет лишь интеллект, то есть соматическое устройство мозга^66. Европейская мораль не предполагает никакой заботы о животных. Шопенгауэр обвиняет в первую очередь ту самую традицию рационалистического мышления, что берет начало от Декарта и приводит к Жан-Полю Сартру. В этой традиции животное вообще лишено сознания, а тем самым и способности изменить собственный мир. Декарт утверждал, что у животных нет языка, нет рассудка и нет esprit. Душа животного принципиально отлична от души человека. В животном природа функционирует наподобие механизма, потому оно не способно испытывать страдание. Данная попытка отказаться от рациональной основы сострадания животному, доказывая его отличие от человека, и сегодня определяет обращение с животными.

Биофилия versus биофобия

Напряженность философского осмысления вопроса возвращает нас к основной проблеме: природа может быть как родной, так и враждебной человеку. Человек одновременно и биофил, и биофоб. Основной тезис Эдварда Уилсона о биофилии гласит: человек относится к природе в целом положительно, инстинктивно пытаясь соединиться с живыми системами. Поэтому он ставит в квартире цветы и с удовольствием идет гулять в лес. За этим кроется, согласно Уилсону, генетически унаследованное стремление к восприятию природы как исконного жизненного пространства человека.

Однако тесное сосуществование с животными запустило в действие и противоположный процесс, в ходе которого человек осознал себя отличным от животного: это самопознание, саморефлексия, отграничение^67. Именно потому, что человек существовал в единстве со своим окружением и с животными, ему пришлось развить способность отличать себя от другого в облике животного^68. Ведь природа всегда грозила ему опасностью.

Итак, человека связывает с природой диалектическая связь. Человеческий разум есть природа, но одновременно он ею не является. Он происходит из природы, но должен от нее отделиться, даже обратиться против нее, чтобы сохранить самое себя. Негативная сторона этого амбивалентного соотношения человеческого разума – быть природой, не являясь природой, – сформулирована в тезисе биофобии, который содержится в «Диалектике Просвещения»[3] Адорно и Хоркхаймера. Они утверждают, что отношения человека и природы со времен пробуждения разума, и это в зародыше наблюдается уже в ранних достижениях эллинской культуры, существуют под несчастливой звездой. Вместе с идеей человека разумного провозглашается эксплуатация животного мира. Как только человек начал размышлять о самом себе, с животными было покончено. Их принизили до объектов, с которыми человек может поступать по своему усмотрению. Даже религия не сумела положить конец этой эксплуатации. Сначала для поддержания собственного существования, потом ради получения выгоды животных выращивали, забивали, перерабатывали. Товарный мир превратил животных в биомассу, в поставщиков сырья. Индустриальный век с его освобождением производственных сил довел эту эксплуатацию до совершенства.

Именно соотношение биофилии и биофобии обеспечивает равновесие между человеком и природой. Правда, данный опыт требует выполнения необходимого условия: конкретное присутствие животного в конкретной жизни человека. Сегодня мы утратили это равновесие, поскольку в результате 200-летнего процесса маргинализации животные исчезли из человеческой жизни. С животными, населяющими современный мир, нас не связывают чувства; все что нам осталось – это животные на картинке, животные, используемые для развлечений, и животные в качестве членов семьи.

Ныне этот процесс даже становится процессом физической деструкции. Жизнь современного человека на 89 % состоит из работы и производства. В производственном окружении животные постепенно вытесняются машинами.

Основная ответственность за это лежит на изобретениях техники, давших волю производству: железная дорога, электричество, паровая машина, двигатель внутреннего сгорания, конвейер, удобрения и т. д. Поначалу животные еще использовались для замены машин, но постепенно их роль снизилась^69. Это физическое сокращение, далее превратившее животных в объект исследования, в ХХ веке шло по нарастающей. Биотехнологиям удалось разложить животное на мельчайшие части, а потом собрать заново^70. Клонирование животных, то есть их мультиплицирование по собственной воле, есть не просто конечная точка маргинализации. Это есть переход маргинализации в настоящую деконструкцию. Животное при этом становится существом иного рода, нежели то животное, каким оно было даже при условии маргинализации. Биотехнологическое разделение на части и генетическое сотворение нового животного есть следствие того перелома в истории человеческого общества, который можно назвать картезианским порогом или пределом. Ведь если, как учил Декарт, тело и душа – совершенно отдельные сущности, а у животного души нет, то невозможен и экзистенциальный дуализм человека и животного. Значит, животное обречено превратиться в машину. Именно ею и является клонированная овечка: это оживший морфологический «план строения», это крайняя форма изображения. Но она не является товарищем человека по несчастью, по страданию.

Элизабет де Фонтене, французский философ, автор книги о философии животных, отмечает: размышления о животных – а свидетельства о таковых представлены даже в самых ранних образцах человеческой культуры – достигли конца и скоро станут принципиально невозможны^71. Потому что еще немного – и прекратит существование «животное», соответствующее нашим европейским представлениям о нем, противопоставленное человеку, независимое, чужое. Мы сможем сложить животное из мельчайших биологических частей, изменить, модифицировать, мультиплицировать. Мы сможем им манипулировать. Но тем самым животное утратит последние остатки первозданности, идентичности, индивидуальности, то есть равенства человеку, какое все-таки сохраняется за ним в мире, где животные функционализированы и индустриализированы, подчинены и маргинализованы^72. Напичканная антибиотиками курица, которая влачит свое жалкое существование на нескольких квадратных сантиметрах батарейной клетки и не может даже пошевелиться, все равно остается той самой курицей, что и на воле. В ней не погибла способность начать все сызнова. А вот клонированное животное – это порабощенное животное, оно полностью принадлежит человеку, поскольку обязано ему своим появлением. Вот это и есть тот предел, за которым уже нет возможности «быть другим». Генетически воспроизведенное животное – это просто объект, материализованная мысль, осуществленный «план строения», и ему полагается подчиниться человеческой воле. В нем уже нет ни субъективности, ни свободы, превращающих животное в этом мире в единственное существо, которое не является человеком, но именно как нечеловек остается спутником человека. После того как именно не «животные», а «животное» исчезнет с лица земли, человек останется в одиночестве, раз уж он уничтожил своего единственного собрата по «различию видов», данного ему самим Творением. Отбросив этого собрата, он теряет и возможность совершенно отличного, иного переживания и определения самого себя. Отныне он предоставлен себе одному со всеми вытекающими из этого последствиями и опасностями^73.

Борьба за антропологическое различие

Дэвид Бэрреби в своей книге «Мы и Они: исследования по идентичности»74 выдвинул тезис о том, что люди вообще склонны разделять социальный мир на составные части. Это касается не только попыток отделить одного человека от другого, но и попыток провести самые разные границы между человеком и животным. На протяжении долгих периодов человеческой истории животные представлялись неким Другим, а Другой существенно отличался от человека: животные – это Они, а не Мы. Вместе с индустриализацией XIX века и ростом городов началось отдаление людей от животного мира. Этот процесс знаменовал и нечто необычное: животные вдруг стали Мы. Животные вдруг оказались включенными в человеческое общество, социализированными.

Объясняя этот процесс, американский историк Ричард Буллиет отметил в истории отношений между человеком и животным четыре периода, или фазы^75, а именно: разрыв, преддоместикация, доместикация (приручение, одомашнивание), постдоместикация; мы живем в период постдоместикации. Вот что доказывал ученый: чем ближе человек к полезным животным, обеспечивающим ему поддержку, тем скорее эти животные видятся ему как Другие. Чем больше удаляется он от полезных животных, используя их в экономических целях, тем прочнее становится его привязанность к домашним животным. Включение в свою жизнь – это ответственность. Значит, у нас есть моральные обязанности, состоящие в том, что мы превращаем животное из Другого, из Они, в собственное, в Мы. Здесь возникает моральная дилемма: чем больше мы едим мяса, происхождение которого в период постдоместикации определить уже невозможно, тем сильнее наш стыд, раскаяние или даже отвращение, а потому мы готовы включить животных в наш социальный космос. Веганы с их домашними животными превратились в такую же икону эпохи постдоместикации, как бестселлер Джонатана Сафрана Фоера «Мясо. Eating Animals»76.

Наше отношение к животному миру – а к нему помимо приматов и слонов причисляется целый микрокосм насекомых описанных видов – мучается анималистической дилеммой: включение или невключение. Зная о том, как мы навредили животному миру и как продолжаем ему вредить, мы пытаемся возместить ущерб. А потому склоняемся к аргументам, допускающим приближение животных к нам, даже включение их в круг нашей близкой родни. Тут мы охотно обращаемся к различным теориям, на помощь нам приходят антропология, этнология, физиология головного мозга, молекулярная биология – те самые дисциплины, которые в последние десятилетия вынесли на свет новые и поразительные аналогии между человеческим разумом и разумом животного, между поведением человека и животного. Они подтверждают тезис о «мы», который пришелся бы нам по сердцу. Почитаешь такие исследования и, кажется, будто нет различий между человеческим и животным, между нами и ними. Граница и действительно нечеткая: 99 % генетического материала человека и шимпанзе идентичны. Порой и вправду трудно осознать, что оставшийся 1 % составляет отличие от целого.

Сомнения в этом вопросе усугубила одна сценка из жизни, ставшая достоянием общественности. В 1996 году маленький мальчик попал в клетку с гориллами и потерял сознание. Самка Бинти-Джуа осторожно подхватила трехлетнего ребенка и поднесла его к калитке, через которую дежурные входят в клетку. Любительское видео запечатлело эту сцену, в интернете она увековечена^77. До тех пор исследователи не наблюдали у приматов подобных поступков вне семейного круга. Разве это не доказательство, что граница между человеком и животным проведена искусственно?

Научно-академический спор об антропологических различиях не решен и не будет решен никогда. Некоторые аналитики указывают на те опасности, которые несет с собой попытка ассимиляции, стирающая границу между человеком и животным. Французский философ Жак Деррида, в своих поздних сочинениях отдавший дань вопросу о взаимоотношениях людей и животных, считает тех, кто подвергает эту границу сомнению, попросту дураками: они спорят с очевидным^78. Данная позиция делает невозможным признание животного как животного и допущение, что «зверь явлется зверем». В этом споре, как считает Деррида, «различие» приравнивается к «иерархии», к «табели о рангах». Кто считает необходимым покончить с властью людей над животными, тому не следует отрицать различия между теми и другими. Совсем наоборот: только тот, кто на основании опыта согласен с принципиальными различиями, сумеет распознать животное в животном.

Однако бесконечный спор на тему антропологических различий нисколько не идет на пользу животным, населяющим планету, – ни 20 тысячам видов под угрозой вымирания, ни миллионам в промышленном содержании. «Спор только тогда станет интересным, когда вместо вопроса о том, существует ли граница или нет, люди попробуют задуматься: а что будет, если граница пролегает над пропастью?» – так считает Деррида^79. Ведь независимо от того, вела ли себя Бинти-Джуа как человек или как животное, или от того, один ли процент отличает нас от приматов и приматов от нас, или от того, считать ли все подобное признаком различий или quantité négligeable – сущей безделицей, неизменным остается одно. И это – отчуждение человека от животного мира в период постдоместикации, «зеленая совесть»80 как стерильный конечный продукт расхождения человека и природы, а еще – последовательное сокращение ареалов, которое никого особо не волнует, ибо происходит «где-то там», за пределами радиуса нашего бытия.

Для того чтобы человек сумел увидеть в животном Другого, ему требуется контакт. Контакт – это взгляд животного. Именно по глазам человек может распознать в животном партнера, того самого Другого, с которым он разделен лишь речью, но объединен способностью к страданию. Именно в глазах читается то страдание, что соединяет нас с животным. Жиль Делёз дал впечатляющее описание той сферы бытия, где происходит встреча человека с животным: «Речь идет не о перекличках человека и животного, не об их сходстве, а о глубинном тождестве; их зона неразличения глубже всякой чувственной идентификации: страдающий человек есть зверь, страдающий зверь есть человек»81.

Итак, связь между человеком и животным не избирательна, не связана с культурой, не подобна фигурам, тяготеющим друг к другу и замыкающимся одна в другой. Она основана – и это имеет глубокие корни – на родстве в страдании. Возможно ли возвращение к этой единой основе бытия? Да. Но только если мы увидим в животном экзистенциального спутника, который выступит как Другой, как конкретный индивидуум, кому мы посмотрим в глаза и поймем, что способны прочитать его взгляд.

Почему к антилопе гну можно обращаться на «ты»?

Интернет как общее бытийное пространство

Если люди действительно так близки животным, если они узнают себя, глядя им в глаза, то возникает вопрос: как к ним обращаться? С формальным «вы» или с доверительным «ты»? Есть некоторое нетвердое, зато каждому знакомое указание на то, что нам позволительно тыкать даже незнакомым зверям. Это еще и намек на то, что интернет функционирует как общее пространство бытия и общения человека и животного. Ну, допустим. Но сразу внесем ограничение: этот намек нисколько не относится к интернету животных. Не тот уровень, пусть это звучит нелепо. Но только не надо недооценивать интернет животных, как и любой другой феномен массовой культуры, откуда он и берет начало.

Исходную точку дают нам животные интернета, но не надо их путать с интернетом животных. Здесь имеются в виду изображения животных, которыми интернет буквально забит. Сразу вспоминаются кошки: кошка в стиральной машине, кошка в помойном ведре, кошка в скафандре космонавта. Кошки, похожие на Феликса Баумгартнера. Летающие, плавающие, танцующие кошки. Еще и Шупетт от Карла Лагерфельда, у нее уже больше 4 тысяч друзей в «Фейсбуке». А «Гугл» на поисковый запрос Cat videos выдает 1,5 миллиона результатов. Почему в интернете так много кошек? Этот вопрос хотя бы раз задавал себе любой пользователь, но убедительного ответа еще никто не получал. Выходит, кошки так же присущи интернету, как и порнография.

Кошки относятся к мемам – феномену, который Ричард Докинз в дискуссии об эволюции культуры определяет как дополнение к понятию «ген»82. Эти мемы составляют культурную ДНК интернета. Ежедневные встречи с ними произвели на свет Lolcat, собственный язык, что-то вроде интернет-эсперанто, отмеченный миллионами лайков в день (LOL на интернет-сленге означает laughing out loud — смех во весь голос). Несколько недель подряд Lolcat-энциклопедия (How to Take Over Teh Wurld: A LOLCat Guide 2 Winning) значилась в списке бестселлеров газеты The New York Times. Есть и Lolcat-мюзикл. Готовится уже и перевод Библии на Lolcat.

Не обязательно за этим следить, но констатировать придется: Lolcat – это первостатейный феномен массовой культуры. Но разве стоит об этом задумываться? Может, эти мемы просто свидетельствуют о том, как быстро начинается оскудение и обнищание культуры, когда технологии развиваются независимо от человека? Моментальное распространение интернет-мемов возможно только тогда, когда существуют веб-сайты, где легко и просто выставить такие картинки. По сути, эти сайты – фотоавтоматы. Мемы сегодня – это не более чем тиражированные артефакты, дешевые иконки цифровой эпохи, выпускаемые или выставляемые безо всякой задней мысли.

Но ведь и сам по себе этот «выпуск без задней мысли» о чем-то говорит, что-то представляет, свидетельствует об определенном положении вещей. Как следствие существуют и самые разные «теории мемов», в том числе и «кошкофилии» в интернете, которые небезынтересны для интернета животных и для определения того бытийного пространства, какое он мог бы создать. Они доказывают, что картинки с кошками в интернете – попытка поисков экзистенциальной близости к живым существам. Согласно одной из теорий, разглядывание таких картинок снимает стресс. Есть и другая версия: у владельцев кошек меньше социальных контактов, чем у владельцев собак, потому что кошек не надо выгуливать. Но и этим хозяевам хочется наслаждаться социальными связями, приобретенными благодаря их питомцам, а потому они с радостью распространяют свои фото и видео, приобретая новых друзей в лице любителей кошек. Чат заменяет контакт на улице.

Еще одна гипотеза основана на роли кошки как символа в культурной истории человечества. Изображения кошек встречаются в разных культурах, часто они символизируют свободу и независимость. Люди выставляют кошек в интернете, чтобы выразить таким способом свое настойчивое стремление к свободе. Картинка с кошкой становится ежедневной протестной акцией, заявлением о независимости в Сети, которая все больше и больше подвергается надзору и контролю. Наконец, существует теория, имеющая психологическую подоплеку, как, кстати, и любые цифровые изображения животных. Согласно этой версии, человеку в интернете – ведь это абстрактная структура и холодное пространство – не хватает живого. Видимо, мы склонны к тому, чтобы сделать Сеть человечнее, наполнить ее органическим содержанием. Животные в интернете выполняют функции «смягчителя».

От бытийного пространства к жизненному пространству – и обратно

Как уже говорилось, не следует недооценивать значимость кошачьих изображений в Сети. Не может ли быть, что они – предвестники возникающего в интернете пространства для разговоров и контактов, предварительный этап создания того бытийного пространства человека и животного, чьи контуры уже очевидны? Правда, пока мы еще очень далеки от общего бытийного пространства, воспринимаемого и как речевое пространство. У людей технического века нет с природой общего словника, словаря. Сегодня изображения природы можно получить в основном цифровым способом. Их не «переживают», а «загружают», их потребляют как полуфабрикат, причем имеющий лишь одно измерение. Они уже не проникают в плоть культуры. А прежде все было по-другому, как свидетельствует биофильная память человечества. В ней сохранились и доисторическая настенная живопись, и пещера Ласко, и античные мифы, и европейские сказки про зайчика и ежика, и басни Лафонтена, и множество других литературных свидетельств и картин, и фразеология – выражения «устал как собака», «кот в мешке» и т. д. В сказках этот симбиоз получает реальное отображение. Здесь животные и люди действуют наравне, говорят на одном языке. Этот язык – художественное выражение и отображение общего бытийного пространства. В те времена, когда складывались эти сказки, животные были и ближайшими спутниками, и заклятыми врагами человека. Они определяли его существование – как добро и как зло. Закономерно, что в текстах и устных преданиях они играли центральную роль.

Теперь животные исчезли из литературных текстов. Это симптом ключевых перемен: сегодня речь идет о жизненном пространстве животных, а не о бытийном пространстве человека и животного. Показательно здесь даже само словоупотребление. Различие между бытийным и жизненным пространством состоит в степени экзистенциальной связи его смыслов. Бытийные пространства могут содержать множество жизненных пространств, но не наоборот. Из распавшегося гомогенного бытийного пространства возникли гетерогенные жизненные пространства, соперничающие друг с другом и порождающие те самые экологические проблемы, с какими мы сталкиваемся сегодня. Кроме того, жизненные пространства немы, а в бытийных пространствах происходит общение, вербальное и невербальное. Общность бытийного пространства означает, что человек и животное экзистенциально зависят друг от друга, что их существование взаимообусловлено. Общность бытийного пространства не исключает и вражды. Наоборот, она составляет его часть. Защита от хищников, меры, принятые ради охраны себя и своего имущества во враждебном окружении, – это существенные признаки жизни в едином бытийном пространстве. Язык, на котором изъясняется волк в сказке, есть символическое выражение его бытийной близости. А волк, случайно попавший в город из заповедника, есть инородное тело в жизненном пространстве метрополии. Он покинул ареал, где человек велел ему находиться.

Как упоминалось выше, образ природы, «идея» природы развивается параллельно распаду бытийного пространства на жизненные пространства, или, как сейчас говорят, биотопы. В век индустриализации это представлялось компенсацией – как воспоминание, извлеченное из коллективной памяти. Природа становилась все более противоположна механическому и утилитаристскому миру своей первозданностью, плодородием, свободой, независимостью, чистотой, идеалом. Природа уже не существовала просто так, ведь считалось, что ее «как природу» нужно произвести на свет под своей защитой. В генезисе идеи природы заложено появление экологической мысли.

Той первой сферой, где произошла смена парадигмы от природы к «идее природы», явилось парковое искусство. И если теория французского искусства до конца XVIII века провозглашала высшим идеалом композиционное членение парка, то английская теория после Французской революции порвала с устаревшей догмой и потребовала освобождения природы в открытых, приближенных к естественным формах. Место симметрии заняла асимметрия и поиски неожиданностей, призванных подражать природным феноменам. Разумеется, и такой английский парк появился в результате строгой калькуляции. Английский парк оказался еще искусственнее французского, потому что не признавал себя искусством, а симулировал природу. Французский парк сознательно создает из природных элементов произведение искусства, английский же парк пытается превзойти произведение искусства, создавая впечатление, будто здесь воспроизведена природа^83. Идея природы, сформулированная и выраженная в английском парке, есть первый шаг к абстракции. Гумбольдт и Гёте сделали этот шаг. Оба были одаренными наблюдателями, но свои наблюдения укладывали в эстетическую систему, которая соотносилась скорее с самой собой, нежели с природой.

Идея природы – продукт XIX века, закономерный и необходимый. А вот ХХ век принес на смену идею идеи природы. Медленно, но уверенно заменяла она идею природы. Идея идеи природы – это воспоминание о воспоминании. Она еще дальше отошла от своего предмета, это абстракция второй степени. Идея идеи природы касается лишь производных величин, а не сути, в отличие от идеи природы. Гёте еще вклеивал засушенные растения в свой дневник и зарисовывал животных, чтобы приблизиться к идее природы и лучше понять сами явления. А мы сегодня просто хотим знать, как природа «функционирует». Гёте сегодня размышлял бы о численности популяции и миграционной динамике; возможно, он составил бы таблицу биохимических взаимосвязей. С конкретными природными существами он вряд ли имел бы дело. И даже сам Гёте не справился бы с задачей поэтизации идеи второго плана до такой степени, чтобы она нас взволновала: расстояние до подлинной природы, которую готово идентифицировать наше биофильное сознание, теперь слишком велико.

Идея идеи определяет наше отношение к растениям, животным и ландшафтам. Выражается это в действиях, теперь уже обусловленных не конкретной связью с природой, но производной, символической системой ценностей. Да, о природе мы продолжаем заботиться – то опасаясь санкций, то из желания себя позиционировать, а то даже из-за угрызений совести – но всегда на расстоянии. Ответственность, которую мы несем перед мирозданием за разнообразие видов, нами еще не осознана, потому что политика постоянно напоминает нам об идее идеи природы. А мы сами, покинув бытийное пространство, где находились вместе с природой и с животными, перекладываем ответственность на экспертов. Уход от непосредственной, первичной ответственности есть знак эпохи: идея идеи… Природа – всеобщая и наиболее доступная сфера во всем мироздании – стала делом специалистов.

Вот так выказывает свою особенную трагичность идея идеи, довольно существенная и для других общественных тем. Ведь и действующие актеры от политики руководствуются идеей идеи, попросту утратив связь с действительностью. Вот как мы, с трудом мотивированные избирательной кампанией, ходим на выборы, так мы и выступаем за природу. Бывает, мы наберемся духу и совершим какое-нибудь пожертвование, таким образом приняв символическое участие в защите природы и сохранении разнообразия видов. Но глубинной связи с тем, на что мы там пожертвовали, конкретной идеи, как можно использовать наши деньги и за что мы вообще выступаем, у нас попросту нет. Даже тиражированной природе почти не удается навести более прочные мосты, сколь бы впечатляющими ни были ее изображения. Даже самые кровавые съемки, посвященные ловле китов в Японии, оставляют нас равнодушными, как только закончился выпуск новостей и начался очередной детектив.

Новый язык человека и животного

Идея идеи – тюрьма, и сбежать из нее удастся только путем изобретения нового языка, способного преодолеть расстояние и создать близость. Новое отношение к животному – что это? Прежде всего – эмоциональное отношение. Идея близости определяет структуру интернета животных. Раньше наблюдать за поведением зверей можно было только находясь поблизости от них. Сегодня техника допускает глобальный мониторинг, глобальную близость. Эта близость основывается на собранных данных, но в смысле языка и речи она пока не структурирована. Кажется даже, что она произвольна и абстрактна. Знать о том, где в данный момент находится животное – хорошо, но это еще не означает ощущения близости к нему. Чтобы запустить в действие этот процесс сближения независимо от данных, требуется индивидуализация животных. Данные о животном должны приобрести форму его жизненной истории, его судьбы, взлетов и падений, светлых и мрачных минут. И тогда животное превратится в собеседника, ибо к нему можно будет обратиться с вопросом и получить ответ. Бытийное пространство также станет и речевым.

В речевом пространстве осуществляется древняя мечта человека, а именно – умение говорить на одном языке с животными. Конечно, мы и без того можем более или менее понимать друг друга, особенно это касается домашних животных, входящих в наше сообщество. Но по-настоящему вести с ними разговор мы не способны. С помощью системы знаков нам удается создать некую общность с высокоразвитыми домашними животными – например, собаками. По их поведению мы понимаем, что они реагируют на наши знаки, слушаются нас или, наоборот, отказываются выполнять наше желание или приказ. Но это не является, даже не напоминает обмен сообщениями сознательного содержания. Это скорее довольно сложные, с трудом освоенные, заново повторяемые попытки услужливо ответить на самый простой сигнал. К тому же этот вид коммуникации одномерен: обычно он идет от человека – к животному, а не наоборот.

Точно так же мы в состоянии понаблюдать за системой знаков, с помощью которой животные общаются друг с другом, и поразмышлять об их «языке», отразившемся в этой системе, за пением китов или за танцами пчел. Но мы не сумеем заговорить на их языке, хотя он обладает удивительной выразительностью. Мы не знаем, мы можем только предполагать, насколько удален этот язык от нашей собственной языковой системы. Знаки, с помощью которых животные понимают друг друга, не имеют сходства со знаками, с помощью которых мы пытаемся вступить с ними в контакт. Мироздание явно распадается не только на два речевых пространства, но и на две не связанных между собой речевых зоны.

Неспособность подлинного обмена или общения с животными мы воспринимаем как недостаток. А сами животные? Мы можем только строить предположения. Нельзя исключить, что животные хотят сказать нам больше, чем могут. По крайней мере такое впечатление складывается из наблюдений за собаками, когда они вроде бы и хотят приблизиться к человеку, но не обладают достаточными речевыми способностями, чтобы сообщить об этом своем желании. Они просят корма? Ласки? Внимания? Или предупреждают нас о чем-то? Как часто хозяин собаки не может догадаться, о чем хочет сообщить его питомец; или наоборот – он воображает, будто превосходно знает свою собаку и каждое ее движение. Вот это и напоминает нам о трещине мироздания, об отходе человека от собственных истоков. А ведь и правда: в библейской истории человека и животное объединял, хотя бы в раю, общий язык. Как бы иначе змий обратился к Адаму и Еве с целью их соблазнить? Итак, утрата общего языка есть признак утраты естественного состояния.

Отсюда во всех культурах и зарождается мечта человека понимать животных и говорить на их языке. Эта мечта – тоже форма биофилии, а вот жажда властвовать над домашним животным и командовать им – явный признак биофобии. Сюжетами про людей, владеющих языком животных, пронизана вся история культуры, начиная от царя Соломона и далеко не заканчивая доктором Дулиттлом. В античных мифах это качество свидетельствует о богоравной мудрости и способности к суждению, сегодня оно обладает аурой тайного эзотерического знания. И во всех культурных констелляциях это признак того, что человек признает в звере другого по сути. Того, на кого ориентировано все его существование, к кому он ищет индивидуальный подход. Этому желанию противостоит мышление на уровне видов, во многом определившее наше воспитание и отрицающее все формы индивидуализации диких животных как «очеловечивание». Понятие «очеловечивание» имеет антропоцентрический смысл, а тем самым искажает отношения животного и человека. «Биотопное мышление», которое стало логическим продолжением мышления на уровне видов, в течение нескольких десятилетий считалось преодолением «ненаучных», очеловечивающих животных представлений. Здесь скрывается убеждение, что отмена антропоцентрической перспективы обеспечила бы животных свободой и автономией по отношению к человеку. Но все произошло, так сказать, с точностью до наоборот. Животные все чаще оказывались вне игры, исчезали из поля зрения человека.

Что переживает, точнее – что чувствует вот эта конкретная ласточка, попавшая в ураган? Если мы можем ответить на данный вопрос, значит мы ведем речь о конкретной персоне, о животном в Сети, с которым возможна связь. Но как же появляется в Сети такая персона – дикое животное, обладающее собственной биографией и готовое к диалогу с нами? Самое начало – это необработанные данные, которые поступают через передатчики от оснащенных ими животных, в том числе и данные об их физическом состоянии. Анализ этих данных – например, сердцебиения, кровяного давления – позволяет сделать выводы о поведении животного в той или иной ситуации. Понимание когнитивного внутреннего состояния дикого животного означает признание его субъективного внутреннего мира. Понимание соотношения между внутренним состоянием животного и внешней ситуацией, в какой оно находится, позволяет оценить его поведение в условиях дикой природы, его способность принять решение. «Модель поведения животных позволяет нам понять, как они думают и какие решения могут принять в конкретной ситуации», – говорит Мартин Викельски.

В чередовании этих конкретных ситуаций складывается полноценная личность и характер. Все животные в сходных ситуациях принимают разные решения и ведут себя по-разному. Полученные сведения обо всех возникающих ситуациях складываются в биографию, даже если у животного есть только номер вместо клички. Например, об аисте № 2539 мы знаем, что он родился 7 июня 2012 года, выбрал для гнездования Даннефельд, получил передатчик в Радольфцелле, осенью 2012 года попал в песчаную бурю в Марокко и почти ослеп, но все-таки приземлился, а юная марокканка в Эррашидии за ним старательно ухаживала, однако 14 ноября 2012 года он умер.

Персонализация такого рода создает совершенно новые ситуации в отношениях между людьми и животными, особенно это касается так называемых проблемных видов. В национальном парке Йеллоустоун так произошло с волком, удостоившимся некролога в газете The New York Times. В декабре 2012 года волка № 832F пристрелили за пределами парка. Кстати сказать, именно тогда в штате Вайоминг разрешили отстрел волков. Но это не остановило поток возмущенных звонков, эмоциональных постов и грубых онлайн-комментариев^84. Потому что волк № 832F, то есть самка, возглавлявшая стаю Lamar Canyon Pack, носила ошейник ценой 4 тысячи долларов и за каждым ее шагом можно было проследить. Кстати, о ее биографии имеются довольно подробные сведения в интернете. Американской общественности была известна не только она сама, но вся ее родня, вся стая, все ее детеныши, все ее хищные охотничьи привычки. Короче говоря, волчица № 832F была вполне общественной персоной. А вскоре она стала самой знаменитой из волков на свете. Стая, которую она возглавляла, редко покидала пределы национального парка Йеллоустоун, как об этом сообщают GPS-передатчики. Но в тот раз под предводительством № 832F именно это и произошло, и закончилось печально. Газета The New York Times воспользовалась случаем, чтобы разместить статью про волков в Йеллоустоуне на передовице^85. Вот так № 832F стала VIP – Very Important Person, очень важной персоной, то есть VIA – Very Important Animal, очень важным животным.

И еще один американский волк сделал недавно карьеру в интернете^86. Вот заголовок The Washington Post от 8 июня 2014 года: «Одинокий волк обрел новых спутников, надежных друзей и чуточку охраны»87. Так безвестному дотоле дикому зверю удалось засветиться на титульной странице центральной газеты. Волк OR-7 родился весной 2009 года на северо-востоке штата Орегон, а в 2011 году получил GPS-ошейник. В сентябре 2011 года OR-7, распрощавшись со своей стаей, двинулся в путь и преодолел более двух тысяч миль от Орегона до Северной Калифорнии, чтобы обрести собственную территорию и самку. Его называли бродячим волком, the wandering wolf, и история его заслуживает внимания во всех отношениях. Во-первых, волки обычно охотятся стаями. Волк, годами выступающий в одиночку, непременно силен и опытен, иначе он не смог бы найти добычу. На пути OR-7 обнаруживали обглоданные кости лосей. Фотоловушки засвидетельствовали, что хищнику действительно удалось найти самку, волчицу с темной шерстью. Ни один из снимков не запечатлел двух волков вместе, всегда – одного за другим, из чего можно заключить, что они стали парой не сразу. Жизненная история волка OR-7, пока еще не завершенная, стала сюжетом для короткометражки, где речь как раз и идет о личности этого зверя^88. Вот и прекрасно. Потому что волки не так давно стали возвращаться в Калифорнию. Последнего пристрелили в 1924 году. Правда, калифорнийские фермеры совсем не рады прибытию волка OR-7. Ассоциация скотоводов Калифорнии (California Cattlemen’s Association) во всех государственных органах высказалась против охраны волков на своей территории. Конфликт пока еще не разрешился. Закончится он либо в суде, либо в государственной администрации, но все это под вопросом, поскольку калифорнийские леса густы, да и оружия в этой местности хватает. Отпугнуть стрелка может только то, что волк OR-7 – известная личность, а сведения о его жизни, поступая через GPS-передатчик, сразу становятся достоянием общественности.

Однако связь между нью-йоркской домохозяйкой, которая выводит свою собачку чихуахуа на поводке прогуляться по улочкам Манхэттена, и завшивевшим, грязным волком OR-7 требует чего-то большего, нежели просто данных, пусть и субъективированных. С уровнем сахара в крови гигантской галапагосской черепахи особо не поговоришь. Одних только данных не хватит для того, чтобы развеять предубеждения. Для этого требуется сопереживание событиям. И волк, и черепаха нуждаются в историях, которым человек может посочувствовать. Звери вернутся в культурное пространство человека, рассказывая о самих себе, представляя ему собственные биографии. Так, биография белой акулы Sicklefin (самец, вес – 782 кг, длина – 4 м), с которой легко познакомиться в реальном времени на дисплее, не является вымыслом. Это отражение действительности, можете сами проверить, только сначала установите приложение Shark Net.

Но для полноты ощущений при новой встрече с животным миром нужны качественные картинки и звук. Чтобы прочувствовать жизнь зверя в его естественном окружении, человеку надо погрузиться вместе с горбатыми китами в темные глубины океана, вместе с соколом молниеносно броситься на его жертву, вместе с орлом взмыть над вершинами Альп. Все эти картинки уже подготовили исследователи, оснастив животных крошечными видеокамерами и поделившись с нами на «Ютьюбе» впечатляющей съемкой^89. В результате возникает совершенно новая форма сопереживания, и мир видится нам с точки зрения животных^90. Эта новая форма сопереживания, как бы накладываясь на биографию животного, создавая второй ее уровень, знакомит нас и с его бытийным пространством. Делает это пространство поистине пространным.

Множество подобных историй о конкретных животных уже выложено в Сети. Например, в «Дневнике аиста» NABU^91, или в сюжетах о миграции морских черепах и белоголовых орланов, опубликованных в журнале National Geographic на основе данных Movebank^92. Конечно, публикация подобных сюжетов еще только началась, но там, где эти методы признаны, возникают удивительные отношения между человеком и животным, отдельными особями. Многие дали комментарии к «Дневнику аиста». Страница в «Фейсбуке», посвященная лесным ибисам, посещается особенно активно. В первую очередь потому, что блог ибисов пополняют фотографии и всяческие заметки тех, кто постоянно наблюдает за этой птицей и, встречая ее на пути, описывает эти встречи.

Из сказанного выше ясно, что рассказы о животных не должны становиться прерогативой одного автора или редактора, который сводит воедино полученные данные, превращая их в беллетристику. Опции социального интернета предполагают возможность краудсорсинга. Возможно, история о животном должна создаваться несколькими людьми, причем те, кто воочию его видел и поделился своими наблюдениями, станут соавторами. У такого коллективного рассказа о биографии животного есть целых три преимущества, три позитивных аспекта. Во-первых, рассказанная история будет объективна. Во-вторых, она окажется отличной мотивировкой для тех, кто интересуется животными и хочет с ними познакомиться поближе. В-третьих, таким способом создается сообщество людей. В будущем появятся и технологии, которые позволят животным высказываться в интернете самостоятельно, то есть без человеческой помощи. При этом позиция животного будет подкреплена данными о его местонахождении, о типе его ареала, о погоде в тех местах. Кроме того, можно будет сравнить место, где находится животное, с привычными для него территориями и на этом основании заключить, далеко ли оно от дома. Специальный модуль для генерирования текстовых сообщений на основании имеющихся данных даст описание особенного дня из жизни красного коршуна (Milvus milvus)93.

Кстати, этим поэтичным коршунам не присваивают номера, им дают персональные имена. Вот как их зовут: Wyvis, Moray, Millie, Ussie. Вообще-то ученые пока стараются избегать личных имен, чтобы не волноваться понапрасну. Они используют комбинации из букв и цифр. Но это половинчатое решение. Имя – дело нешуточное. Только вместе с присвоением имени жизнь вольного зверя превращается в судьбу, которой мы способны сочувствовать. Только так животное идентифицируется нами как самостоятельное существо.

Вот, например, Толоса, живущая в Словении пятилетняя бурая медведица^94. Биография Толосы известна нам как никакая другая на свете. Потому что в течение целого октября 2013 года она носила ошейник со встроенным GPS-передатчиком и видеокамерой. Эти устройства запечатлели повседневную жизнь медведицы с ее собственной точки зрения. В ходе всего месяца, каждый час в течение пяти минут, записывался материал. Ученые из университета Тулузы специально выбрали для своего эксперимента самку, потому что медведи-самцы считаются более агрессивными. Ранее словенские исследователи обладали лишь приблизительными сведениями о том, как Толоса живет в природном парке. На основании записей они сделали вывод о том, что днем медведица по большей части отдыхает, зато ночью она активна. А ведь вообще-то бурые медведи бодры именно днем! Однако в данном регионе, населенном людьми, они изменяют свой ритм, чтобы избежать контактов. Съемка обнаружила такие особенности в поведении медведицы, о каких никто и не подозревал. Например, Толоса охотно подрывает деревья с корнем. Зоологи по-разному это интерпретировали. В частности предполагали, что медведица просто развлекается, как говорят – тренируется. Съемку показали в Тулузском музее на большом экране, вскоре она попала и в интернет. Здесь была представлена обычная жизнь медведя, и тем самым данное животное лишилось мифологических черт. Французским зрителям предлагалось взглянуть на него по-новому, проявить толерантность. Ведь и во французских Пиренеях нередки конфликты между хищниками и людьми.

Получается, что от «очеловечивания» выигрывает и экология тоже. Йозеф Рейхольц предрекает, что интернет животных станет шагом вперед в деле охраны природы, в самой ангажированности людей. Его тезис гласит: к действию готов только тот, кто эмоционально небезразличен. А точнее: «Девиз “Назад к природе!” заводит в тупик, хотя и следует проявить к ней больше внимания и участия. Но призывы ничего не дают. Этому научил нас опыт. Единственное, что имеет смысл, – это сопереживание. А уж каким образом оно происходит, решающей роли не играет. Если интернет с его поистине безграничными возможностями позволяет нам расширить контакт с природой, то я могу это только приветствовать. Это лучше, чем все наши способы охраны природы, будто нарочно отдаляющие от нее человека, рассматривая природу как помеху и бремя. Кто хотя бы цифровым способом испытывает какие-то чувства к животным, тот и в реальности захочет этого больше, чем все остальные люди, отделенные от природы постановлениями об ее охране»95.

Такие животные – это уже не статисты от экологии, не абстрактные цифры и не безликие представители вида, это существа из плоти и крови, чье присутствие требует от нас сострадания. Животное становится нам ближе, поскольку мы на примере любого индивидуума неожиданно начинаем понимать все проблемы того вида, к какому он относится. Так отдельно взятый индивид становится посланником – ради того, чтобы осуществили, наконец, меры по охране всего вида. Что и произошло, например, с волком № 832F. Когда его застрелили, National Wolfwatcher Coalition начала кампанию по сбору средств на исследование волков и провела ее довольно успешно.

Похожий случай произошел и в Германии. Волки, оснащенные передатчиками, открывают для нас экологическое мышление. Батен, отвечающий в NABU именно за волков, подводит первый позитивный баланс: «Общее экологическое образование улучшилось за счет использования возможностей интернета. Экологические принципы лучше усваиваются, поскольку становится известна жизнь конкретных зверей». Предположения Батена подтверждаются. Когда пару лет назад в Вестервальде нелегально подстрелили волка, фото убитого зверя распространились в «Фейсбуке» со скоростью света. СМИ также использовали эти снимки, и всеобщее возмущение привело к тому, что охотника лишили лицензии.

Мартин Бубер и пчелка Майя

Спустя 30 лет с начала охраны окружающей среды и охраны видов, запретительных табличек и Красной книги волей-неволей вздрогнешь, если тебе предлагается обращаться к бурому медведю на «ты». Еще вчера тебе не разрешалось собирать цветочки на обочине, потому что растения стоит беречь, а уже сегодня ты можешь подружиться с красным коршуном или морским слоном.

Жанр биографии животных, которому мы обязаны бесконечными историями про пчелку Майю, вместе с анималистско-социальными медиа вступает в новую эпоху. «Фейсбук» изменил отношения между людьми, а теперь начинает менять отношения между людьми и животными. В наши времена, когда престол занимает папа по имени Франциск, это требует специального осмысления. Ведь святой Франциск был покровителем животных и природы. Францисканские понятия включают в себя и compassio, сочувствие к живому созданию. Существует множество преданий об историческом Франциске: он не раз спасал животных и вообще был им близок. Фома Челанский в биографии Франциска Ассизского пишет, что тот заботился даже о самых неприметных представителях животного мира: «Даже к червячкам горел он огромной любовью… А потому собирал их на дороге и складывал в безопасном месте, где их не могли раздавить прохожие»96.

Это чувство – compassio — определяет живые отношения между людьми и животными. Переход от животного как объекта наблюдения к животному как субъекту отношений можно пояснить на примере из книги Мартина Бубера «Я и Ты», где он подчеркивает различие между Я – Оно и Я – Ты: «Мир как опыт принадлежит основному слову Я – Оно. Основное слово Я – Ты создает мир отношения»97. Животный мир, который мы воспринимаем как структурированное собрание видов, относится к миру опыта. Они составляют, по Буберу, «объект» нашего понимания мира, но не «субъект» отношений^98. И тут же возникает контраргумент: если буберовское Ты очевидно в случае домашней кошки, то как же быть с вольной птицей? Как в таком случае говорить про отношения, при которых Оно переходит в Ты?

Социальные медиа с их настойчивой персонализацией, с их новой чувствительностью как раз и пробуждают желание относиться к животному как к Ты, освободить его от роли предмета наблюдения. Ведь интернет своими картинками тоже пробуждает эмпатию, которая составляет основу для отношения к животному как социальному существу. В визуальную роль интернета в отношениях человека и природы верит и Йозеф Рейхольц. В переходе от застывшей фотографии к живой картинке в реальном времени, перенесенной с wildlife-камеры^99 в компьютер или смартфон, он видит эмоциональный прогресс: «Белый медведь, который прыгает на плывущую льдину, достиг много большего, чем все призывы исследователей климата со своими никому не понятными графиками. Изображения животных, вызывающие симпатию, давно уже идут на пользу охране природы. Но если ты сам дрожишь от страха за жизнь того зверя, которого отслеживаешь в реальном времени, если ты переживаешь все опасности, грозящие его существованию, то возникает совсем другая шкала чувств, чем при самых проникновенных речах или при виде фотографий».

Интернет животных – это коммуникативное средство новой близости, человеку еще предстоит привыкнуть к нему и многому научиться. Конечно, интернет животных пока в зачаточном состоянии, ему нужен более или менее длительный период для врастания в культуру. А нам надо уяснить, насколько близко мы хотим подпустить к себе животных, насколько мы сами имеем право приблизиться к животным, до какой степени мы можем взять на себя связанную с этим ответственность. Ведь на основании реализованных проектов уже сегодня можно сказать: вступив в контакт с вот таким отдельным диким животным, немедленно начинаешь чувствовать за него ответственность, а дальше понимаешь, что готов постоять за это животное, и, конечно, за вид, к которому оно принадлежит, и за все его жизненные условия. Путь от дружбы с ибисом лесным в «Фейсбуке» до активной поддержки программы по реинтродукции этого вида недолог.

Межличностный язык

Разумеется, такая форма сближения не подразумевает настоящего «разговора» с животными. Это не диалог в прямом смысле слова. Речевая граница не нарушается. Связь между человеком и животным осуществляет обладающая искусственным интеллектом машина или программа, которая находит в данных смысловые взаимосвязи и рассказывает истории. Интернет – это фантастический интерфейс, но все-таки он остается лишь интерфейсом, что подразумевает не только согласование, но и разъединение. Или он может больше? Может открыть такой язык, который объединит всех живых существ и который стоит тогда назвать «межличностным»?

Американский натурфилософ Генри Дэвид Торо предполагал возможность появления такого языка в технических средствах – правда, лишь в метафорическом смысле, но зато с такой провидческой силой, что его словам трудно не поверить. Итак, 22 сентября 1851 года, во время одной из своих бесчисленных прогулок по лесу, он наткнулся на новый телеграфный столб, ознаменовавший начало новой эры и приход в Новую Англию современных коммуникаций. Приложив ухо к столбу, он услышал далекую музыку – шум дальних городов, соединенных телеграфом. Для Торо это стало откровением: природа и техника создали здесь новое единство. С присущим ему пафосом он присягает на верность десятой музе, назвав ее «музой коммуникации», и мечтает о проволоке, которая охватит весь мир и создаст новое единство всего живого:

Да будет это богоугодное и великолепное изобретение… магическим средством связи для всего человечества! Пусть прочитают, как древние протянули по всему миру проволоку и обвязали ею деревья в лесу, чтобы отправлять послания посредством того, что называется электричеством, родителем молнии и магнетизма, ибо оно быстрее Меркурия, скорого вестника войны и мира, и как ветер заставил вибрировать эту проволоку, и по всем землям зазвучала эолова музыка, напоминая о звуках арфы, как будто в этом изобретении выразилась милость богов. Все это правда, но только не Богу обязаны мы этим изобретением^100.

Миф и утопия взаимосвязаны и циклически сменяют друг друга. Все, что удается исполнить человеку, возвращает его туда, где он что-то потерял, бросил или разрушил. История природы не представляет собой сплошь разрушения, прогрессирующую деструкцию. Нет, есть поводы и для надежды. Потому что природа постоянно открывает новые языки, чтобы рассказать нам о себе, изобретает новые средства, чтобы поддерживать с нами связь. Дневник Торо бесконечно трогателен, ибо это попытка вступить в диалог с природой, вслушаться в ее звуки и записать услышанное. Его отношение к животным тоже определяет желание открыться им и их понимать. Его погружение в природу носит даже религиозный характер, он будто бы вступает в священное пространство.

Однако Торо чувствует и то, что в этом пространстве существует от него отдельно. Его языка не достаточно, чтобы описать всю разность, удаляющую его от единства с природой. Его язык принадлежит лишь ему, а оттого попытка описать то последнее, что отделяет его от природы, вновь возвращает его к собственной индивидуальности. Язык – это тоже интерфейс. Попытка деиндивидуализировать себя на письме заканчивается гимническим прославлением собственной индивидуальности, собственной субъективности. Язык – это культура, это артефакт, и даже Торо выбирает открытую форму дневника, что позволяет использовать язык не как застывшую структуру, дает возможность тщательно разглядеть контуры феномена, уловить ритм явления, и выразить все это в набросках. Но тот же самый язык воздвигает стену, отрезающую автора от природы, сколь бы ни хотел он с ней соединиться. Он понимает и переживает эту диалектику биофилии и биофобии, уподобления и самоутверждения, оттого и представляется ему десятая муза – муза технических коммуникаций – выходом из противоречия, что равно возрождению. Он надеется теперь на глобальное сближение всего живого. Коротко говоря, он подозревает освобождение человека из плена изоляции с помощью коммуникационной техники. Генри Дэвид Торо предвидит интернет.

Есть люди, которые – в продолжение утопических высказываний Торо – верят в утопический коммуникационный потенциал цифровых технологий. Правда, они уже расстались с мистическим образом мысли натуралиста и философа, но всерьез размышляют о том, нельзя ли будет когда-то компьютерным способом перевести содержание сознания животных на человеческий язык. Музыкант Питер Гэбриэл (Genesis) и Винт Серф, отец интернета, объявили о создании аналитического центра The Interspecies Internet (I2I), получившего серьезную поддержку. «Межвидовой» интернет должен обеспечить коммуникации между людьми, животными и другими разумными существами, возможно даже инопланетянами. «Способные чувствовать существа всех видов могут быть объединены. Мы начинаем исследования возможностей коммуникации с теми, кто не является личностью», – сообщает Винт Серф на домашней странице организации. Интернет обеспечит сообщение между двумя формами сознания. Питер Гэбриэл уже испробовал технологии I2I, исполняя музыку вместе с орангутанами. Психолог Дайана Рейсс, также одна из создательниц платформы, пытается экспериментальным путем определить, обладают ли слоны и дельфины сознанием, что стало бы предпосылкой для подтверждения их речевых возможностей, подобных человеческим. Следующий шаг, надо полагать, состоял бы в создании программы для перевода дельфиньего языка на язык, понятный человеку, и наоборот.

Эти начинания есть логическое продолжение интернета животных. Суть их не только в признании принципиальной возможности человека и животного коммуницировать друг с другом, но и в надежде создать двунаправленный язык для человека и нечеловека. Условием этого явилось бы освобождение языка животного, возможность артикуляции и перевода. Освобождение языка животного – следующий шаг за освобождением его личности, что мы уже переживаем сегодня.

Существует ли природа после природы?

Человек и животное в эпоху антропоцена

Все на свете способно к удвоению, к парности. За first life идет second life, за first screen идет second screen, и зрители могут обсуждать в «Твиттере» телепередачи, идущие в прямом эфире. Значит, за первой природой последует вторая природа? В какой мир мы вступаем? Может ли действительно существовать нечто вроде second nature, в которой будто бы отражается первая природа и которая с этой первой природой вступает в диалог, то есть возвращается к ней? Как же выглядит эта природа после природы, чей абрис вырисовывается на горизонте и чьи конкретные феномены мы можем наблюдать уже сегодня?

Интернет животных составляет центральный элемент планетарной цифровой культуры, в самих основах изменяющей нашу реальность – подлинную и освоенную. Это так же относится к digital turn, как big data и Spotify, как NSA (АНБ) и дебаты о вторжении в частную жизнь. Нам придется подчиниться современной сетевой этике, как и новой морали природы. Однако дискуссия об этом не продвигается вперед, она завязла в односторонней аргументации, полностью противоположной той эйфории, с какой общество некогда приветствовало появление Сети. Люди все чаще покидают интернет, полагая, что только так они спасут свою жизнь. Они отказываются от социальных сетей, противопоставляя им подлинную дружбу и подлинные отношения. Почему? Да потому, что многие из них попросту не нашли путей для использования возможностей цифрового мира в своей жизни, и уверены, что должны выбирать между двумя способами существования. И еще потому, что индустрия делает ставку на беспрерывное ускорение и на новейшие возможности вместо того, чтобы предложить или попросту допустить существование технологий, углубляющих интенсивность пользования Cетью, и способствовать культуре цифрового времяпрепровождения.

И если это так, если весь мир страдает от цифрового перегрева, то неизбежно возникает дискурс о цифровой трансформации и ее последствиях. Пока он еще не обрел той позиции, какая ему полагается: над вещами. Дебаты об интернете животных помогут найти или хотя бы взять на заметку эту исходную позицию. Они также помогут по-новому осмыслить цифровую революцию и медийность. Они дадут нам толчок для определения собственного бытия в цифровом пространстве.

Здесь не лишним будет вспомнить о похожем пороге, преодоленном в недавнее время: речь о возникновении постмодернизма из руин модернизма. Постмодерн создал некоторую дистанцию по отношению к модерну, попросту необходимую для распознания модерна как модерна. Человек по отношению к модерну стал свободен (то есть он освободился от безымянности судьбы, разрушающей собственную безопасность и призывающей двигаться вперед), когда понял, что живет уже в том самом «после», именуемом постмодерном, когда осознал: то, что изменило современность, составляет основу его жизни. Строго говоря, этот шаг означал не более чем смену или смещение перспективы. Не более чем высвобождение взгляда. Конечно, это «не более» есть по сути «очень много». Переориентация взгляда, смена перспективы – одна из труднейших задач, ибо она предполагает, что человек освободится от условности и перестанет считаться со своими инстинктами и рефлексами, перестанет видеть опасность и угрозу во всем новом, незнакомом и вселяющем неуверенность. Ради самозащиты человек сумел устроить свой мозг так, чтобы всегда готовиться к худшему в постоянном ожидании катастрофы. Иначе этот вид не дожил бы до следующего года. Однако в пределах цивилизации постоянное ожидание катастрофы часто оказывается излишним или даже контрпродуктивным, если, конечно, речь не заходит о конкретных опасностях. С этой точки зрения постмодерн – гениальное «антикатастрофическое» понятие, открытое человеком и равное удару, разрядившему опасную обстановку.

То же относится к цифровому и постцифровому. Освобождение – это и есть формирование постцифрового взгляда. Мы должны осознать: мы живем уже не в цифровую, но в постцифровую эпоху, когда вся наша жизнь настолько проникнута цифровым, что мы уже не можем удалить его из нашей жизни, поскольку оно стало нашей жизнью. Результат этого осознания есть возвышение собственного взгляда: так же, как в эпоху постмодерна давление перемен со стороны модерна воспринимается уже не как бремя, но как игра, как освобождение от правил, так и цифровые перемены со стороны постцифрового взгляда представляются уже не угрозой, а скорее расширением человеческих возможностей. В постцифровом мире цифровое стало частью нашей жизни, наших каждодневных обязанностей, даже частью нашего физического тела. Теперь нам не противостоит чужое или чужеродное. Мы уже освоили дигитализацию, причем благодаря ее доступности. Подлинная цифровая революция, о какой следует задуматься, есть не оцифровка нашего мира, но то, во что дигитализация превращает нашу жизнь, – как она нас освобождает и мобилизует, как она заставляет нас по-новому понимать время и пространство, как заставляет по-новому участвовать в принятии решений и относиться к общему достоянию.

Сегодня мы обсуждаем личную свободу и частную сферу, но речь идет не о последствиях, а о причинах. В обсуждении мы исходим из того, что все еще переживаем эпоху цифровой революции. Речь идет о новых возможностях, о технических достижениях, спор носит оборонительный и даже реакционный характер, поскольку ищутся пути к отступлению, что так типично для революционных времен, когда основы безопасности оказываются в опасности, когда еще надеются сохранить то, что уже безнадежно потеряно. А ведь все это должно носить наступательный, агрессивно-ассоциативный, комбинаторный характер. Постцифровой диалог должен заставить нас расстаться с мыслью о возможности овладения и подконтрольностью цифрового мира – так же, как постмодернистский диалог даже и не пытался задним числом освоить и дефинировать новое время. Сущность постмодерна как раз и состоит в том, чтобы не стараться найти четкие формулировки, но разыгрывать комбинации с тем, что ему удалось высвободить. Примерно так выглядит и исходная позиция постцифрового: big data никогда не удастся усмирить, зато постцифровой big data-диалог, следуя требованию такого усмирения, сможет определить тот подвижный и готовый к сопротивлению исходный пункт, который ведет к новой свободе человека. Чтобы ответить на вызовы современности, следовало преодолеть современность. Чтобы ответить на вызовы дигитализации, следует преодолеть дигитализацию.

Интернет животных является логическим продолжением размышлений «о цифровом». Чтобы спасти природу, надо оставить природу позади. Постцифровая эра соответствует новой геологической эре. Мы живем уже не в голоцене, а в новой эре, именуемой антропоценом. Антропоцен – это «эра человека»101. Антропоцен означает следующее: человек создает природу, а не наоборот, как было раньше. Соотношение сил стало иным. За последние 200 лет человек настолько изменил Землю, что имеются все основания для того, чтобы говорить о новой геологической эпохе. Сельское хозяйство, строительство городов и дорог радикально трансформировали нашу планету. Антропоцен – это та геохронологическая эпоха, когда человеческая активность властвует над всеми экологическими и геохимическими процессами на Земле. Власть человека и впредь будет увеличивать его благосостояние. Но у нее есть и страшная оборотная сторона: власть человека обладает потенциалом разрушения, способным в корне уничтожить органические структуры, которые сложились за миллионы лет. Судьба Земли безоговорочно находится в руках человека. Хотя бы по этой причине он не может предоставить природу самой себе и надеяться на ее позитивное развитие, даже если даст ей пространство, свободное от человеческой деятельности. Все цифры и все индикаторы указывают: путь, по которому человек идет в настоящее время, то есть предоставление природе автаркических пространств и надежда, что так она сумеет возродиться, лишь на некоторое время и лишь иллюзорно решает проблему ее разрушения. Ведь это присуще системе и необратимо: свободные пространства уменьшаются по мере того, как растет само благосостояние, а вместе с ним и глобальные претензии на благосостояние.

Природа после природы

Итак, интернет животных есть признак антропоцена^102. Для него характерны сознательное использование технических структур – с одной стороны, естественные условия – с другой, но также и руководящее воздействие на природу, какое тем самым обретает человек. Антропоцен мыслит природу как систему, включенную в человеческую деятельность, как embedded system. А сама embedded system состоит из железа и софта, и сосуществуют они превосходно. В эпоху антропоцена человек – это железо, природа – это программное обеспечение. Но функционировать может то и другое лишь в том случае, когда они согласованны, а это, в свою очередь, возможно только тогда, когда интерфейсы обеспечивают коммуникацию, когда инженеры координируют взаимодействие компонентов. Возникающие при этом природные феномены обязаны своим существованием проектированию или дизайну. Развитие природы происходит планомерно, но не ради ее эксплуатации, а ради идеальной согласованности обеих систем. Самая мысль о системности кажется чуждой и угрожающей, но достигнутая благодаря этому интеграция заставляет вспомнить миф о сотворении, ведь в нем отразилось изначальное единство человека и природы. Почти все подобные мифы сообщают о единстве человека и природы. Одновременно идея об embedded system лишает понятие природы именно того, что отличало таковое в течение долгих столетий цивилизационного процесса: лишает противоположности, свойственной Другому. Этим Другим всегда и была природа. Экология определялась как попытка организовать сосуществование с этим Другим, культура являлась тем, что можно было отвоевать у Другого как собственное достижение. В эпоху антропоцена этот диалектический процесс приостанавливается. Природа может снова стать собой и проникнуть в человеческое общество, экология уже не является дисциплиной, формулирующей условия разрыва, а наоборот – способствует близости, и из этой близости вырастает новая образная форма, причем в контексте заземленной культуры, возникшей благодаря новой встрече с природой и животными.

В эпоху антропоцена мы встречаемся с природой после природы. Что же конкретно это означает? В природе после природы мы движемся через природу, как будто гуляем по природному парку. Техника указывает нам, где и какие животные находятся. Компьютерные программы сообщают нам, какой зверь нас ждет, какой приближается, какой уже здесь, но еще не виден. Новые приборы предупреждают нас, на какого зверя не стоит рассчитывать. Природа теперь предсказуема. Ясно, что момент неожиданности, тесно связанный с романтическим переживанием встречи с природой, даже определяющий для этой встречи, теперь утрачен. Погружаясь в воды Средиземного моря, оказываясь в подводном мире с его кристальной чистотой, волей-неволей романтически восклицаешь: «Ах!» Это возглас внутреннего восхищения перед тем скрытым миром, куда удалось проникнуть, это выраженная в восклицании тоска по осуществившейся встрече с Другим, дотоле невидимым. На это изумленное «Ах!» рассчитаны все исторические сады. За участком леса вдруг открываются просеки и виды, о каких невозможно и подозревать. Даже у охотника восхищение вызывает во многом тот факт, что он и понятия не имеет, за кем охотится и какая дичь ему попадется. Густота леса составляет магию охоты, а неожиданная смена настроения связана со сменой взгляда. Природа, которую можно разглядеть в подробностях, теряет свое очарование. Место магического напряжения, порожденного неожиданностью, занимают другие ценности: предсказуемость и транспарентность, ясность и структура. Главным становится не субъективное переживание, а объективное понимание. Чувство природы заменяется компетентным рассмотрением таковой, что, впрочем, происходит вовсе не бесчувственно.

К тому же переживание встречи с природой уже не ограничивается тем временем, какое человек проводит непосредственно на природе. Интернет животных круглосуточно соединяет нас с природой в Сети, обеспечивая доступ к ней из любого места и в любое время. Стоит только захотеть, и мы узнаем, как дела у наших друзей-зверей на воле. Восприятие природного мира выражается в разнообразии чувств, виртуальная и подлинная реальность беспрерывно напластовываются друг на друга. Так создается образ природы, который можно определить понятием «дополненная реальность» (augmented reality). Дополненная реальность означает: видеть больше, чем видишь на самом деле.

Тем самым мы постепенно учимся думать о связи природы и техники не так, как привыкли, и не так, как научились раньше. Пара противоположностей «природа и техника» – постоянная составляющая дискурса постиндустриального общества. Фундаментальная оппозиция органической и неорганической систем стала подтвержденной гипотезой, она даже не обсуждается, а потому стоит на пути новых предпосылок. Можно возразить, мол, солнечная энергия, энергия ветра и геотермия свидетельствуют о преодоленном противоречии между природой и техникой, являясь симбиотическими формами природы и артефакта. Но именно зеленая энергетическая революция дает удачный пример непреодолимости этого противоречия. Ведь речь всегда идет о технике защиты окружающей среды, а не о природной технике. Таким образом делается различие между природой, которой не следует соприкасаться с техникой, чтобы сохранить первозданность, и окружающей средой, которая предоставлена для симбиоза с техническими структурами, но в конечном счете уже является не природой, а постиндустриальным пространством, где былая «природа» систематически эксплуатируется. Солнечная электростанция – это уже не природа, а промышленный энергетический комплекс. То же относится к прибрежным ветровым электростанциям.

Постоянный дискурс лишь обостряет оппозицию природы и техники, вместо того чтобы ее разрешить. Еще радикальнее пытаются разделить животных и технику. Сторону первых принимают для того, чтобы выглядеть добренькими и сохранившими пакт с матушкой Землей. Якобы лишь так можно однозначно судить о техническом прогрессе и вообще о том, сколь далеко мы можем зайти. И где он, предел развития. Но при этом не учитывается, что выживание многих видов уже сегодня напрямую зависит от технических структур – снимков со спутника и датчиков. Короче говоря, картина свободной от техники природы есть миф, который сочинил вытесняемый техникой человек, чтобы облегчить свою душу.

Вместе с устранением противоречия между природой и техникой создается также новое понятие красоты. Промышленная техника, то есть техника не ручного производства, не может быть красивой, ибо ее форма отвечает ее функции, а облик – закону серийного выпуска. Красота индивидуальна, а экономическая логика, благодаря которой и существует техническая продукция, отрицает индивидуальность, поскольку та не подчиняется закону серийности и сокращает маржу. Конечно, автомобили, часы, тостеры характеризуются и рекламируются так, будто их породила сама природа. Но каждый раз, когда для похвалы в адрес техники подбирают эстетические аргументы, это становится лишь имитацией природы. Бионический дизайн считается красивым, потому что в нем мы распознаем природные формы, – это, например, крыло автомобиля или фюзеляж самолета. Техника не породила собственной красоты. В том и состоит задача природы после природы. Она создаст красоту приближенности и аутентичности, ту красоту, которая состоит не в любовании ею, а в экзистенциальной близости: красоту бытия.

Качество картинок, предоставляемых нам природой, тоже изменится. Образ природы для нас будет создавать не сверхскоростная съемка в высоком качестве, а нечеткие, размытые, с плохим разрешением черно-белые моментальные снимки, которые доберутся до нас из лесов и рек, гор и пещер. Будущий фильм о животных не продемонстрирует нам уникальную съемку редкой панды в далекой китайской провинции – результат нескольких недель пребывания в маскировочной палатке. Нет, это будут вроде бы самые банальные кадры с лисой или косулей в лесу или на соседнем поле. Однако такие картинки не вызовут скуку, они обеспечат новое и достоверное восприятие природы. Они превратят обыденное в экзотику.

И тогда мы уже не сможем говорить о природе так, будто это чуждая нам система. Мы будем воспринимать природу как мир, всегда окружающий нас, вступим в интерактивное общение с нею, сами того не замечая. То, что мы научились функционально и прагматически называть окружающей средой, обретет контуры и краски. Природа – это будет всегда окружающая среда, или среда, окружающая человека. Тем самым природа вновь станет реально существующей для нас атмосферой, пульсирующим жизненным пространством, которое вбирает в себя человека и к которому человек принадлежит. Она предстанет сетью видимых и невидимых взаимосвязей, объединяющей всех живых существ. Природа и теперь не позволяет себя отстранить или исключить, скорее она сама прорывает границы, поставленные экологической активностью человека. Самовластно возвращается она в зону цивилизации, куда ее не допускают. Дикие звери, врывающиеся в города, – такие же явления природы, как и растения, пробивающиеся сквозь асфальт. Учебные полигоны бундесвера[4] сегодня богаче видами, чем некоторые природные заповедники, куда десятилетиями вкладывают деньги.

Поскольку природа самостоятельно нарушает и разрушает границы между «природой» и «цивилизацией», то возникает и новое понимание дикой природы, глухой местности. Теперь это уже не антоним цивилизации и не a priori первозданное пространство в духе Руссо, куда нельзя и ногой ступить. Дикая природа возникает там, где достигнуто равновесие между силами природы и цивилизацией^103. Дикая природа вовсе не должна быть сферой уединения, как утверждали американские трансценденталисты, праотцы экологического мышления^104. Отныне существует новая форма дикой природы, пересеченная виртуальными оградами и пронизанная радиосигналами. Там человек может спокойно передвигаться, выполняя свои цивилизаторские задачи, а к ним путем интерактивной связи приспосабливаются и звери.

Дискурсу о природе придется изменить систему ценностей, ибо уже не придется рассматривать со всех сторон понятие постоянства, которое до сих пор задавало основное направление мысли. Придется сконцентрироваться на понятии резильентности. Постоянство означает полную сохранность вне времени, а также противостояние любым переменам. Биотоп панды и первозданный лес – это идеологические попытки консервации, но в реальности и в этих биотопах может разразиться кислотный дождь. В реальности и там распространяются заразные болезни, а разносчиками их становятся животные. В реальности и туда проникают инвазивные виды, разрушая поголовье животных и растительный мир.

Статичность принципа постоянства негативно проявляется и в других случаях. Вот, например, сертифицированные по системе LEED и энергоэффективные небоскребы на острове Манхэттен. Они первыми пали жертвой урагана Сэнди на восточном побережье Соединенных Штатов: там немедленно погас свет, отключилось энергоснабжение и начался потоп^105. Ураган Сэнди не затронул бы Нью-Йорк так сильно, если бы там своевременно была создана более легкая и подвижная инфраструктура с дополнительной подводкой электроэнергии, способная в чрезвычайных обстоятельствах переключиться на солнечные батареи или на топливный бак в подвальных помещениях. Даже в случае небывалого наводнения такие здания могли бы функционировать и дальше. Это были бы умные строения, способные сами себя восстановить.

Природа после природы – здесь речь идет о том, чтобы осуществить переход от экоперфекционизма к экстремофилии^106. Речь идет об установлении культуры небезопасности. Биотопы, энергоэффективные сооружения без избыточных систем, а также изолированные, внутринациональные программы охраны данных – все это проявления культуры безопасности. Все это иллюзия контроля в разных вариантах. Кстати, резильентность имеет и психологическое измерение. Мы сами должны добиться того, чтобы выдерживать любые противоречия, чтобы не сразу считать негативом неясные сведения и сбивающие с толку сообщения, чтобы считать страх частью системы. Место интолерантности по отношению к противоречиям занимает амбивалентная толерантность.

В резильентной природе и в животном мире тоже властвует идея адаптации и интерактивного общения с окружающей средой. Животные будущего смогут предупреждать близкие события, если те им угрожают; смогут анализировать свое положение и статус окружающей среды; смогут, так сказать, самостоятельно восстанавливаться, отправляя человеку сигналы тревоги. Резильентна и сама система природы, складывающаяся за счет объединения человеческого общества и животного мира в Сети. Сенсориум животных поможет людям быстрее прогнозировать решающие события и реагировать на них. Знания животных обеспечат более высокую мобильность и помогут нам подготовиться к катастрофам. Так в природе после природы зарождается экология резильентности.

Экология после экологии

Dark ecology – современное состояние мысли о природе весьма сомнительно^107. Понятие «темная экология» обозначает ту беспомощность, с какой действует экология, и определяет ее неэффективность, несмотря на всю заботу, перед лицом скорости, с какой разрушается природа. Охране природы во всем мире удалось добиться главной своей цели, то есть организовать и обустроить парки, резерваты и заповедники, но она проиграла борьбу с вымиранием видов. В 1950 году на Земле насчитывалось 10 тысяч охраняемых природных ареалов, теперь их более 100 тысяч; деятельность человека повсюду ограничена. Считается, что под охраной находится 13 % поверхности нашей планеты, это больше, чем вся территория Южной Америки^108. Тем не менее исчезновение видов не остановлено. А это означает, что постоянство есть неверная стратегия.

Помимо всего прочего, экология постоянства часто исходит из ложных предпосылок. Исследования доказали, что экосистемы восстанавливаются после серьезных вмешательств или катастроф гораздо быстрее, чем мы предполагаем. Из 240 биотопов, переживших такие вмешательства, как вырубка леса, горные разработки, мазутные и прочие загрязнения, через пять лет восстановились 173, причем и в смысле разнообразия видов, и с точки зрения других экологических измеряемых величин^109.

Перед лицом этих фактов экологическое мышление антропоцена должно изобретать себя заново. Разумеется, и в дальнейшем речь пойдет о том, чтобы сохранить достойные защиты и богатые видами ареалы, но это составит лишь часть экологической концепции. Важнейшие вопросы звучат так:

✓ Каким образом человек вновь может войти в контакт с природой?

✓ Как может возникнуть новый диалог между человеком и животным?

И еще:

✓ Что произойдет с той частью планеты, которая не входит в заповедную зону?

✓ Что произойдет с полями, лесами, реками и озерами, где человек не остановит свою деятельность?

✓ Что произойдет с теми регионами, где самое важное – пропитание голодающих людей?

Биотопы и природные заповедники могут позволить себе те, кому хватает пищи или налоговых средств, чтобы субсидировать собственное сельское хозяйство. Но там, где люди голодают и не видят никакого будущего, подобная форма сохранения «дикой природы» (в ее западном понимании) попросту аморальна. В мире, где более 2,5 миллиардов людей живут меньше, чем на два доллара в день, а 1 миллиард страдает от хронического недоедания, недопустимо исключение больших площадей из сферы развития и защита лесов от сельского хозяйства.

Экология резильентности создаст новый облик нашей планеты, здесь люди и животные будут существовать рядом в гуманных ландшафтах – и эмоционально, и экономически. В этой экологии, заново складывающейся после природы, техника играет решающую роль. На основе резильентного осознания природы речь пойдет о том, чтобы использовать development by design: при помощи технических средств природные пространства следует организовать таким образом, чтобы люди могли там жить и работать. При этом придется пойти и на компромиссы, то есть использовать основные средства на защиту тех жизненных пространств и видов, что приносят пользу наибольшему числу людей. Вместо того чтобы реконструировать доисторические ландшафты, экология резильентности должна, сообразно своим возможностям, вновь донести до сознания городского жителя роль природы и животных. Только в этом случае она добьется важнейшей своей цели, а именно – сделает доступной человеку и всю пользу, и всю красоту природы, а к тому же побудит человека стать творцом этой красоты.

Экология резильентности – это экология без преград. Стараясь спасти природу от техники и от цивилизации, мы конструируем такую природу, какой никогда не было^110. Биотопы призваны противостоять разрушительной силе прогресса. Они создают иллюзию того, что посреди плохой жизни может быть хорошая. На деле же биотопы – это зеленые гетто, являющие собой позитивную противоположность серым гетто городов. В любое из этих гетто вход воспрещен: в серое – ради безопасности входящих, в зеленое – ради безопасности его обитателей. Но по сути эти гетто выполняют сходную функцию: они отодвигают проблемы в сторону. Они ставят границы. Они разъединяют, они сепарируют. Экология сепарации есть отражение сепарации в социологическом смысле.

Экология резильентности – это, напротив, экология включения, и это в первую очередь касается отношений между человеком и животным. Реинтродуцированные животные требуют человеческого участия и активной заботы, чтобы выжить в гетерогенных и опасных для них природных условиях. Дикими животными надо руководить с умом, чтобы найти последние зеленые мосты, ведущие через цивилизацию. Но и отчужденный от природы человек требует участия. Человека тоже нужно защищать. Человек – это больше, чем объект моральных наставлений и экологических призывов. Основная целевая группа экологии после экологии – это, как ни парадоксально, не животные, а люди.

Охрана природы, постепенно ставшая догмой, в первую очередь привлекает к себе внимание изобилием предписаний и запретов. «Постоянство», «экология», «разнообразие» – любое из этих слов есть бессодержательный боевой клич. Это священные семантические коровы сверхцивилизованного общества, они создают образ абстрактной, нереальной, хрупкой природы, являющей собой странную и нездоровую смесь из романтических идеалов и моральных постулатов.

Сама констелляция абсурдна: мы должны спасти Землю от человека и заниматься охраной природы, наказывая того человека, который хочет к ней приблизиться. Апокалиптические аргументы природной охраны, вечно указывающей пальцем на грозный закат, имеют целью одно, и это – нечистая совесть.

Природе следует вновь стать тем, что не определяется запретами, но идет изнутри. Человеку следует снова занять такое положение, когда шаг в сторону природы будет воспринят не как анархическая акция, но как жизненно важный поступок. Нам следует снова почувствовать природу. Именно с этой точки зрения «биотопное мышление» представляется фатальным. Биотопы системно исключают природу из общества, а тем самым дискриминируют животных. Они создают образ врага. Зеленое гетто мутирует и превращается в серое. У большинства людей природа ассоциируется с табличкой «Вход воспрещен», а не с приятными впечатлениями.

Экология резильентности – это, напротив, социальная экология. Кто через камеру, установленную внутри инкубатора, или внутри орлиного гнезда, или в норе у выдры, прицельно наблюдает за выращиванием звериного потомства, у того возникнет эмоциональная привязанность к животным на воле. И значительно более сильная, чем после всех навязчивых призывов и аргументов защитников природы. Зоолог Йозеф Рейхольц подчеркивает, что именно в обращении к общественности следует искать новые пути, исходя из концепций Хайнца Зильмана и Бернхарда Гржимека, опередивших свое время: «Пионеры исследований о жизни диких зверей старались и в фильмах, и в книгах воспроизвести возникший диалог с животным миром. До сих пор нас охватывает ужас при виде охотников на крупную дичь, которые без всяких угрызений совести отстрелили помеченного льва, хотя он свободно передвигался по палаточному лагерю и никому не угрожал. Но между самим этим событием и сообщением о нем пролегли годы. Охотник на львов никак не мог реагировать на возмущение общественности. Другое дело, когда о событии в реальном времени сообщается множеству людей. Как, например, о сопровождении ибисов легкими самолетами – от станции в Баварии или в Австрии до места зимовки в Италии, через Альпы и подальше от охотничьих ружей. Тогда сопровождающее лицо становится посредником социального диалога между тысячами людей и черной птицей в блестящем оперении, о выживании которой как раз идет речь. Потребности и нужды этой птицы понятны и наглядны. Как и ее способность вступать в контакт с человеком»111.

Если бы эта новая связь с животными носила лишь развлекательный характер, следовало бы сказать: этого мало. Недостаточно того, что зритель наслаждается величественным перелетом и восхищается смелостью пилота в кабине. Благодаря социальной экологии диалог между человеком и животным изменится в самой основе. В будущем человек проявит готовность узнавать о нуждах животных или совершить пожертвование на эти нужды. Если сопереживание судьбе животного станет диалогом в «Твиттере», значит, переход к социальной экологии состоялся.

Экология после экологии закладывает основы для множества новых педагогических концепций, способствующих новым коммуникациям с животными. Появляются и новые методы – например, Bio-Caching, как называют поиски животных на небольшом расстоянии от пользователя. Национальные парки могут составить список животных, обитающих на их территории, и создать мобильный цифровой музей, благодаря которому посетители парка вступят в контакт с животным. Место мертвых музейных коллекций, место витрин с чучелами и костями, где природа представлена преодоленной и побежденной цивилизацией, займет экспозиция живых форм. Глобальная «биопамять» способствует активному поиску видов. Вместе с разработкой соответствующих приложений курортные регионы смогут развивать экотуризм, а добытые таким способом финансовые средства пустить опять-таки на охрану животных. Музеи природы превратятся в биособоры, где полученные в реальном времени данные обеспечат непосредственную встречу с природой в открытых для посещения пространствах. А уж если появятся такие цифровые интерфейсы и пространства, значит и животные вновь вошли в нашу жизнь, хотя мы их оттуда изгнали.

Результаты, достигнутые новой зеленой экологией, можно сформулировать в четырех основных понятиях: это знание, ответственность, отношение, коммуникация. Знание порождает ответственность, из ответственности складывается отношение, способное привести к коммуникации. Знание берет начало в технических инфраструктурах интернета животных; ответственность – из социальной экологии; отношение складывается и поддерживается социально-медийными каналами интернета животных; коммуникация между человеческим и животным миром есть результат этой интерактивности.

Есть много причин поверить в осмысленность постэкологического дискурса, потому что ситуация, в которой мы находимся, – резкое сокращение биоразнообразия, постоянное разрушение экологических систем, углубляющееся отчуждение человека от природы, отсутствие живой связи с животным миром – есть результат косного экологического мышления, которое в основных чертах сложилось в 1970-е и до сих пор главенствует во всех дискуссиях. Подобная консервативная философия приговорила природу к исчезновению из жизни людей и обществ, к утрате значимости, и именно это выбивает почву из-под ног экологического мышления со всеми его попытками самооправдания. Новое экологическое мышление должно оперировать понятием резильентности, должно доверить самой природе ее связь с человеком и способность к восстановлению, должно истолковывать принципиальную важность влияния техники на природу ради создания ценностей, должно в определенной мере допустить рыночное экономическое мышление ради постановки экологических вопросов, должно открыть биотопы, то есть вновь открыть человеку доступ к животным. Постэкологическому мышлению не следует повторять ошибку ортодоксальной экологии и обесценивать животный мир, a priori рассматривая таковой как мир предметный, годный лишь для использования в собственных интересах. Следует, глядя в корень, задать себе вопрос: «Что значит для меня животное?» Только из этого может развиться новое и стойкое восприятие природы.

«Обезьяний канат» и Moby Dick 2.0

Всякая экология порождает такую культуру, какую заслуживает. В этом смысле ничего хорошего в наше время не происходит. В XIX веке и в начале XX была создана великая литература о животных. Торо, Мелвилл, Лондон, Хемингуэй и Киплинг, Доде, Гюго и Мопассан – все они обладали ясным представлением о природе и о животных. То же относится и к Шиллеру с его «Ивиковыми журавлями», и к Гейне с его «Атта Троллем», и даже к Герману Ленсу. В литературе нашего времени животные, напротив, не играют никакой роли^112. Процесс создания образов остановился, ибо тот источник, откуда они брали начало, недоступен.

Биофилия, о чем следует напоминать постоянно, есть не только отношение к природе, обоснованное эволюцией, но и мощный двигатель культуры и образного творчества. Это демонстрирует Эдвард Уилсон, развивая свой тезис об амбивалентности биофилии на примере изображения змеи, которое в бесчисленных мировых культурах отличается сходством основной структуры^113. Змеи вызывают страх и почитаются как божества. Многих людей змеи и притягивают, и отталкивают. Змеи оживают в наших снах, занимают воображение горожан, проживающих вдали от дикой природы и никогда не видевших змею на воле.

Фрейд считал, что изображение змеи есть сексуальный символ, продукт нашего подсознания, порождение сна. Уилсон придерживается другого мнения. Для него настойчивость в изображении змеи имеет иной источник – историю рода. Он объясняет вездесущность змеи во всех культурах той особой ролью, какую она играла в развитии человека. Человеческое сознание не может охватить хаотическую действительность как целое. Но оно в силах закодировать в образах критические ситуации и опасности на основании эмпирического опыта^114. Эти образы, передаваясь далее, составляют культурный генетический материал, способствующий выживанию вида. Так возникают изображения, которые функционируют в качестве предубеждений или предрассудков по отношению к окружающему, а синтез всех этих предубеждений составляет человеческую природу^115. Предубеждения – Уилсон называет их biases – на заре человечества были необходимы для выживания. Ядовитые змеи попадались человеку часто, и даже сегодня люди стараются избежать встречи как со змеей, так и с ее изображением, хотя для большинства она теперь не представляет непосредственной опасности.

Запечатленная в образах динамика биофилии соотносится, конечно, не только со змеями, но и с иными животными, с иными природными феноменами. Изображение свиньи или крысы – другие примеры эволюционной кодировки в воображении. Процесс всегда одинаков: восприятие порождает бесчисленное количество образов, но они не все, не всегда и не везде нужны для выживания. За счет переработки этих образов возникают культурные артефакты. Это результаты переработки образов, накопленных нашим сознанием в процессе исторического развития и в борьбе с природой за выживание. Итак, наблюдения за природой и информация, таким образом полученная человеком, суть важный источник человеческой культуры. Культура есть продукт биофилии. Человеческое сознание, находясь в интерактивном общении с природой, функционирует как механизм, воспроизводящий изображения. Постоянно воспроизводя окружающий мир, этот механизм по-новому организует, упорядочивает, воплощает его в символах, историях, картах. Эволюционная функция искусства состоит в том, чтобы поддерживать и хранить воспоминания человека об истоках, тем самым регулируя в положительном смысле его отношение к природе. В настоящее время действие механизма приостановлено. Интернет животных может вновь его запустить.

Образы, родившиеся из наблюдений природы, отличает напряженность соотношения между биофилией и биофобией, за счет чего и возникает дуализм взаимодействия между человеком и животным. Это иллюстрирует центральный эпизод романа Германа Мелвилла «Моби Дик». Великие мысли о взаимосвязи всего живого можно изложить и в многословном философском трактате, но гениальному писателю достаточно и одной сцены. Герману Мелвиллу это удалось, см. главу 72 его романа. Речь идет о том, как Измаил и Квикег, разделывая тушу забитого животного, отделяют от нее китовый жир. Это опасная работа. Квикег стоит на скользкой спине кита, а тот погружен в воду. Измаил подстраховывает Квикега ремнем, чтобы он не упал в море и не стал добычей многочисленных акул, шныряющих возле китовой туши. У этого ремня есть собственное название – The Monkey-Rope, «обезьяний канат». Monkey-Rope — та самая лиана, цепляясь за которую обезьяны летают по джунглям. Эту сценку, ничем не выдающуюся, Мелвилл превращает во всеобъемлющую метафору существования человека в живой системе природы:

На судне я сидел за моим дикарем, баковым гребцом, то есть работал позади него вторым веслом от носа, поэтому приятной моей обязанностью стала и помощь ему теперь, когда он корячился на спине убитого кита. Видели вы, конечно, как итальянцы-шарманщики удерживают на длинной веревке танцующую обезьянку? Вот так и я, наклонившись над бортом, удерживал Квикега в море на веревке, крепившейся к повязанному у него вокруг пояса обрывку парусины и называемой на языке китобоев обезьяньим канатом.

Дело вроде бы и забавное, но рискованное для нас обоих. Прежде чем продолжить рассказ, замечу, что «обезьяний канат» крепился с двух концов, то есть и к широкому парусиновому ремню Квикега, и к моему узкому кожаному ремешку. Выходит, нас с ним на время соединили в горе и в радости прочные узы, и если бы бедняга Квикег пошел ко дну, то морской обычай и честь не позволили бы мне перерезать канат, зато позволили бы ему утащить меня в морские глубины. Словом, мы на расстоянии оказались соединены неразрывно, подобно сиамским близнецам[5].

«…На расстоянии оказались соединены неразрывно…» – можно ли более емко определить симбиоз всех живых организмов? Спина мертвого кита становится метафорой то ли текучего, то ли застывшего, но колеблющегося мира, который снабжает пропитанием и человека, и других хищников. «Обезьяний канат» соединяет трудящегося на ниве природы, полудикого Квикега – а тот и сам дитя природы, потому и связан с ее исконными силами, – и наблюдателя, рассказчика, а им, так называемым Измаилом, являемся мы сами. Образ «обезьяньего каната» указывает и на то, и на другое: лиана – это мифический потенциал первозданного леса, это сплетение всего органического, это постоянно обновляющаяся природа; веревка шарманщика с танцующей обезьянкой – это приручение и недооценка природы, выставление ее напоказ. Жизнь, смерть, разрушение, извращенность – все уровни значения природы сконцентрированы и представлены здесь в языковом выражении на малом пространстве. Центральный образ – целостность жизненного пространства, где человек навсегда и нераздельно связан с природными силами, столь же деструктивными, сколь и продуктивными.

Конечно, лучшая интерпретация этой сцены принадлежит не какому-нибудь литературоведу, а Эдварду Уилсону. Биофилию, разработанный им термин, как «настойчивое стремление соединиться с другими жизненными формами»116 подтверждает сильная сцена из Мелвилла. Сегодняшнему читателю она покажется экзотической и чужой. К тому же на нее наслаивается этическая дискуссия, распространяемая СМИ, вопрос о «за» и «против» китобойного промысла. Но, согласно Уилсону, в самой глубине нашего биофильного Я эхом отзывается воспоминание. Ведь с биологической точки зрения жажда современного человека вырваться на природу есть то самое, что гнало наших предков, охотников и собирателей, в саванну. Воскресную прогулку по Центральному парку и охоту на мамонта разделяют миллионы лет, но и считанные секунды. Как говорит Уилсон, в исчезнувших лесах нашего мира мы по-прежнему настороже^117.

Мы остаемся охотниками и собирателями в мире компьютеров и сенсорных экранов. Запах воды, жужжание пчел, примятая трава – нашим предкам такие приметы нужны были для выживания. Чтобы выжить среди природы, людям следовало ее любить. Этого инстинкта мы не лишились. Саванна продолжает жить внутри человека, даже если он спускается в метро или поднимается на этаж небоскреба в Токио, Санкт-Петербурге или Сан-Франциско. Поэтому мы так любим посещать зоопарки, смотрим фильмы о животных и видео про кошек в интернете. Понаблюдав за собой, каждый почувствует в себе многие биофильные импульсы.

Возможно, интернет животных нужен нам просто для того, чтобы лучше понять роман «Моби Дик». Интернет животных, если рассматривать его как постцифровую формулировку идеи биофилии, готовит нам новый пласт культурной продукции. Если Уилсон прав в своей теории (а в ее пользу говорит многое), то эта новая форма биофилии станет и новой формой передачи изображения, а именно – искусства. И тогда интернет животных станет источником «Моби Дика» XXI столетия.

Благодарности

Идея этой книги родилась в разговорах с д-ром Александром Кислером, руководителем отдела культуры в ежемесячном журнале Cicero. Именно там были опубликованы первые репортажи по теме.

Андреаса Ретцера и Тильмана Фогта в издательстве Matthes & Seitz Berlin мне хотелось бы поблагодарить за их терпение, доверие и тщательную работу с рукописью, а всех остальных сотрудников – за их постоянное участие.

В процессе сбора материала многие исследователи и ученые давали мне ценные указания и терпеливо отвечали на мои вопросы. В первую очередь здесь следует назвать проф. д-ра Мартина Викельски и его команду, без которых не состоялась бы эта книга. Йоханнес Фритц (Waldrapp-Projekt) познакомил меня с миром лесных ибисов. Самой сердечной благодарности заслуживают Маркус Батен (NABU), д-р Роланд Киз (North Carolina State University), д-р Алина Кюль-Штенцель (UNEP/CMS), д-р Карола Оттерштедт (Bündnis Mensch und Natur) и проф. д-р Йозеф Рейхольц. За советы благодарю также д-ра Альфреда Баха (Гейдельберг) и Барбару фон Вульфен (Мюнхен).

Примечания

1 Существует целый ряд приложений для смартфона, позволяющих слушать голоса птиц, среди них самое подробное (полная версия – платная) – Vogelstimmen 4500+ (URL: beste-apps.chip.de/android/app/vogelstimmen-2000-zwitscher-sounds-fuer-hobby-ornithologen.com.xlabz.BirdCalls).

Природоохранная организация Германии NABU предлагает бесплатный путеводитель по птичьему миру для смартфонов (URL: nabu.de/naturerleben/onlinevogelfuehrer/11280.html). На сайте vogelstimmen.net птичьи голоса представлены в обширном банке данных.

2 На сайте Института орнитологии Общества Макса Планка можно бесплатно скачать (Google Play и iTunes) приложение и принять участие в различных проектах по наблюдению за птицами: orn.mpg.de/animaltracker. См. также: Wald, Chelsea. Follow that bird: real-time data on migrating birds, coming to a phone near you. URL: earthtouchnews.com/wildlife/conservation/follow-that-bird-real-time-dataon-migrating-birds-coming-to-a-phone-near-you

3 Составить представление о жизни животных можно с помощью многих камер. Большое впечатление производит канал Лотара Ленца на «Ютьюбе». Ленц ведет непосредственные наблюдения за животными в национальном парке Айфель (URL: youtube. com/channel/UCgJKztDgGQtFu4M_jSEpjcg).

4 См. об этом: Mit den Sender-Milanen unterwegs. URL: nabu.de/tiereundpflanzen/voegel/zugvoegel/rotmilan

5 Зоологическим обществом Лондона (Zoological Society of London) в самых разных уголках мира установлены небольшие автоматические камеры. Фотоснимки с этих камер с помощью специального приложения передаются непосредственно на смартфон. Пользователь может помочь исследователям в работе, идентифицируя животных (URL: edgeofexistence.org/instantwild).

6 Цит. по: Albus, Anita. Von seltenen Vögeln. – Frankfurt am Main, 2005. S. 81.

7 Jünger, Friedrich Georg. Grüne Zweige. Ein Erinnerungsbuch. – Stuttgart, 1978. S. 113–114.

8 Ibid. S. 51.

9 Reichholf, Josef H. Rabenschwarze Intelligenz. Was wir von Krähen lernen können. – München, 2012. S. 7–8.

10 Арендт, Ханна. Vita Activa, или О деятельной жизни / пер. В. Бибихина. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 352–353.

11 Louv, Richard. Das Prinzip Natur. Grünes Leben im digitalen Zeitalter. – Weinheim und Basel, 2012.

12 Лоув, Ричард. Последний ребенок в лесу. – М.: Добрая книга, 2007.

13 См. результаты исследования: sdw-nrw.de/cms/upload/Jugendreport_natur/Jugendreport_Natur_2010.pdf

14 Sensationelle Bilder: Steinadler schlägt Sika. URL: jawina.de/?p=2518

15 См. об этом: Herzog, Hal. Wir streicheln und wir essen sie: Unser paradoxes Verhältnis zu Tieren. – München, 2012.

16 «Раньше семьи, принадлежащие к любому классу, держали домашних животных, потому что те приносили практическую пользу: сторожевые собаки, охотничьи собаки, кошки, которые ловят мышей, и так далее. Практика содержания животных независимо от их пользы, точнее – содержание домашних любимцев, есть современное нововведение, и в том масштабе, в каком оно существует сегодня, оно уникально. Это часть всеобщего, но и глубоко личного проникновения в семейную ячейку, украшенную или обставленную напоминаниями о внешнем мире, что является отличительной особенностью потребительского общества» (Berger, John. Why Look at Animals? – London 2009. P. 24).

17 Чучела животных первыми стали заказывать аристократы. Конде, любимый конь Фридриха Великого, был препарирован и выставлен на всеобщее обозрение, как и Коза-Рара, любимая лошадь Людвига II Баварского, которая ныне стоит в музее дворца Нимфенбург.

18 Согласно оценке Эдварда Уилсона, ссылающегося на Красную книгу МСОП: iucnredlist.org/about

19 Ср.: Es war die Lerche. Arten-Inventur in Deutschland fällt ernüchternd aus // Frankfurter Allgemeine Zeitung 27. 3. 2014. S. 7.

20 Wilson, Edward O.; Hölldobler, Bert. The Ants. – Harvard, 1991.

21 Keller, Stephan; Wilson, Edward O. (Eds.). The Biophilia Hypothesis. – Washington D.C., 1995. P. 36.

22 Ср.: Planet of the dying apes: experts sound alarm over shrinking habitats. URL: rappler.com/science-nature/environment/61632-experts-sound-alarm-shrinking-habitats

23 См. об этом: Butchart, Stuart H.M. et al. Global Biodiversity: Indicators of Recent Decline // Science, 328/2010. P. 1164–1168.

24 Ср. цифры: iwr.de/klima/ausstoss_welt.html

25 Ср.: theage.com.au/environment/animals/141-years-on-rarestof-creatures-enters-the-frame-20131002-2usxv.html

26 Об интернете вещей см.: Verbeek, Peter-Paul. Moralizing Technology. Understanding and Designing the Morality of Things. – Chicago, 2012.

27 Подробный обзор см.: Gershenfeld, Neil. Wenn die Dinge denken lernen. – Berlin, 1999.

28 Об этом также: Knauer, Roland. Auf einer Wellenlänge // Die Welt, 12.01.2014. S. 22 (URL: welt.de/print/wams/wissen/article123776761/Auf-einer-Wellenlaenge.html).

29 Ср.: welt.de/reise/Fern/article123655643/Wie-twitt ernde-Haie-Wassersportler-schuetzen.html

30 Впечатляющая видеозапись: белой акуле у берегов США вживляют передатчик: youtube.com/watch?v= evotxXf5ePg&feature=youtu.be

31 Короткий документальный фильм на эту тему подготовлен Смитсоновским институтом (Smithsonian Institution) (URL: youtube.com/watch?v=Z_QyGANCUJI).

32 Ср.: Jörn auf dem Kampe. Die Signale der Tiere // GEO, 7/2014. S. 119.

33 На веб-сайте topp.org дан обзор проектов, связанных с Тихим океаном.

34 См. также: Hoekstra, Jon. Networking Nature // Foreign Affairs, March/April 2014. P. 82.

35 Данное понятие я почерпнул в ходе подробных дискуссий с д-ром Альфредом Бахом, Гейдельберг.

36 См. также: Tributsch, Helmut. Wenn die Schlangen erwachen. Erdbebenforscher lernen von Tieren. – München, 1978.

37 Berger, John. Why Look at Animals? P. 70.

38 Ibid. P. 12.

39 Подробно об исторических связях между человеком и животным см.: Delort, Robert. Les animaux ont une histoire. – Paris, 1984.

40 Данные взяты из книги: Baratay, Éric. Bêtes de somme. Des animaux au service des hommes. – Paris, 2008. P. 11 f.

41 Faris, Stephen. Can Toads Predict Earthquakes? // Time Magazine, 01.04.2010. URL: content.time.com/time/health/article/0,8599,1977090,00.html

42 Пример взят из фильма Жака Перрена «Птицы – странствующий народ».

43 Зоолог Карл фон Фриш, проанализировав танцевальный язык пчел, сделал выводы о том, каким образом передается информация о местонахождении, качестве и количестве корма. Причиной миграции животных может стать, например, опасность или нехватка пропитания.

44 См. об этом: Scheen, Thomas. Flughunde dürft ihr jetzt nicht mehr essen // Frankfurter Allgemeine Zeitung, 27. März 2014. S. 7 (URL: faz.net/aktuell/gesellschaft/gesundheit/ebolaausbruch-in-guinea-das-virus-breitet-sich-rasch-aus-12865408.html).

45 См. об этом: Pietschmann, Catarina. Bewegtes Leben // Max-Planck Forschung, 2/2012. S. 26–33 (URL: mpg.de/6633612/tierwanderungen).

46 Wilson, Edward O. The Future of Life. – New York, 2002.

47 Cazan, Casey. Hubble Space Telescope Technology Links with Internet to Save Endangered Species. URL: dailygalaxy.com/my_weblog/2007/09/htt pwwwitworldc.html

48 Об этом также: Ette, Ottmar. Alexander von Humboldt und die Globalisierung: Das Mobile des Wissens. – Frankfurt am Main, 2009.

49 Все цитаты здесь и ниже – из личных бесед автора с проф. Мартином Викельски.

50 Данные о свенсоновом канюке см. на портале movebank.com (URL: movebank.org/node/2064).

51 Иллюстративный материал вы найдете здесь: treehugger.com/endangeredspecies/

worlds-rarest-gorilla-caught-film-cameroon.html

52 Bergl, Richard; Dunn, Andrew; Nicholas, Aaron. Using technology and Partnerships to Save the Critically Endangered Cross River Gorilla. URL: aza.org/cross-river-gorilla

53 Vaidyanathan, Gayathri. Gorilla Populations Need More Human Interference. URL: discovermagazine.com/2013/may/06-trackinggorilla-populations-human-interference

54 См. об этом: Zuther, Steffan. Durchs weite Kasachstan // ZGF Gorilla, 3/2010. S. 11–13.

55 Nepal Uses Satellites to Track Rara Tiger. URL: mnn.com/earth-matt ers/animals/stories/nepal-uses-satellitesto-track-rare-tiger

56 Ср.: Hoekstra, Jan. Networking Nature. S. 80–82.

57 Из личной беседы с автором. Уже сейчас технические возможности позволяют следить за состоянием здоровья коров в крупных стадах посредством чипов

(URL: thingworx.com/2014/04/vital-herd-selects-thingworx-m2m-technology-platform-for-livestock-management). Некоторые фермеры разрешают своим коровам высказываться в «Твиттере» о своих условиях жизни и молочной продукции, чтобы потребители смогли смогли заглянуть к ним в хлев. (URL: mashable.com/2010/04/27/cows-on-twitter).

58 Из личной беседы с автором.

59 Из личной беседы с автором.

60 Эрнст Юнгер уже в 1957 году в своем романе «Стеклянные пчелы» (Gläserne Bienen) использовал метафору стеклянных животных, подчиненных человеку.

61 Smith, Cyrill. A Search or Structure. Selected Essays on Science, Art and History. – Chicago, 1981. Механофилия рассматривается здесь как специфическая форма биофилии.

62 Из личной беседы с автором.

63 Nelson, Richard. Searching for the Lost Arrow. Physical and Spiritual Ecology in the Hunter’s World // The Biophilia Hypothesis / Kellert, Stephen R.; Wilson, Edward O. – Washington, 1993. P. 213.

64 См. об этом: Westhues, Melchior. Über den Schmerz der Tiere. – München, 1955. S. 6 f.

65 Кант, Иммануил. Критика способности суждения. – М.: Искусство, 1994. С. 340–341.

66 См. об этом: Hallich, Oliver. Mitleid und Moral. Schopenhauers Leidensethik und die moderne Moralphilosophie. – Würzburg, 1998; а также: Wiedenmann, Rainer E. Tiere, Moral und Gesellschaft. Elemente und Ebenen humanistischer Sozialität. – Wiesbaden, 2009.

67 См. также: Berreby, David. Us and Them. The Science of Iidentity. – Chicago, 2008.

68 Клод Леви-Стросс в своей книге «Тотемизм сегодня» обращает внимание на то, что разнообразие животного мира люди использовали для описания социальной дифференциации собственного общества. Жиль Делёз и Феликс Гваттари, напротив, считают, что животные только тогда становятся животными, когда собираются в стаю.

69 См. об этом: Baratay, Éric. Bêtes de somme.

7 °Cр. Anthes, Emily. Frankenstein’s Cat: Cuddling Up to Biotech’s Brave New Beasts. – New York, 2013.

71 Fontenay, Elisabeth de. Le silence de bêtes: La philosophie à l’épreuve del’animalité. – Paris, 1998.

72 Это соображение основано на классическом понимании генетики живого существа, где ген рассматривается как морфологический «план строения» индивидуума. Сегодняшнее понимание генетики, как выяснилось, выходит за указанные пределы. Здесь цитоплазма, через которую передается информация, оказывается значительно важнее, однако она не может (пока еще не может?) быть клонирована. Это означает, что каждое отдельное животное, особь, всегда есть нечто большее, чем морфологически сходное, «клонированное» существо. Потому и отказались от клонирования, что оно не повышает, как надеялись, производительность индивидуума. Как показывают данные статистики, традиционное скотоводство оказывается значительно эффективнее. И уж тем более нельзя таким способом воспроизвести лучшие качества домашнего питомца. Благодарю Мартина Викельски за это уточнение.

73 Есть и еще один путь для утверждения Другого внутри себя: это гетеротопии, описанные Мишелем Фуко. См. об этом: Foucault, Michel. Die Heterotopien/Der utopische Körper. Zwei Radiovorträge. – Frankfurt am Main, 2005.

74 См. примеч. 67.

75 Bulliet, Richard. Hunters, Herders, and Hamburgers: The Past and Future of Human-Animal Relationships. – New York, 2005.

76 Фоер, Джонатан Сафран. Мясо. Eating Animals / пер. Е. Зайцевой. – М.: Эксмо, 2012.

77 См.: youtube.com/watch?v= gBpKgykXXRo

78 См. Derrida, Jacques. Das Tier, das Ich also bin. – Wien, 2010.

79 Цит. по: Lieckfeld, Claus-Peter. Wie viel Mensch steckt im Tier? // GEO, April 2013. S. 65.

8 °Cм.: Müller, Andreas. Das grüne Gewissen. Wenn die Natur zur Ersatzreligion wird. – München, 2013.

81 Делёз, Жиль. Фрэнсис Бэкон: Логика ощущения / пер. А. Шестакова. – СПб.: Machina, 2011. С. 39.

82 Докинз, Ричард. Эгоистичный ген / пер. Н. Фоминой. – М.: АСТ: Corpus, 2013.

83 Следует подчеркнуть, что воспроизведение природы художественными средствами – чисто европейская идея. Так, в японской культуре природа понимается по-иному, преодолевается средствами искусства.

84 Morel, Virginia. Hunters Kill Another Radio-Collared Yellowstone National Park Wolf. URL: news.sciencemag.org/people-events/2012/12/hunters-kill-another-radio-collared-yellowstone-nationalpark-wolf

85 Anthes, Emily. Tracking the Pack // The New York Times, 04.02.2013. URL: nytimes.com/2013/02/04/opinion/trackingthe-pack.html?_r=0

86 См. информацию о волке OR-7 на веб-сайте California Departments of Fish and Wildlife (URL: dfg.ca.gov/wildlife/nongame/wolf/OR7story.html).

87 Fears, Darryl. A Lonely Wolf Gets a New Mate, Powerful Friends and a Little Protection // The Washington Post, 08.06.2014. URL: washingtonpost.com/national/health-science/a-lonely-wolfgets-a-new-mate-powerful-friends-and-a-little-protection/2014/06/08/5c990386-eda8-11e3-b84b-3393a45b80f1_story.html

88 Фильм и все материалы: oregonlive.com/pacifi c-northwest-news/index.ssf/2014/05/oregon_wolf_or-7_fi nds_a_mate.html

89 Так называемыми Crittercams снабжают китов и других млекопитающих для исследования морских глубин. С результатами можно ознакомится на веб-сайте animals.nationalgeographic.com (URL: animals.nationalgeographic.com/animals/crittercam/?rptregcta=reg_free_np&rptregcampaign=20131016_rw_membership_r1p_intl_ot_w#). Легкие камеры, которые прикрепляются к голове сокола, фиксируют доказательства удивительной охотничьей сноровки этих птиц (URL: youtube.com/watch?v=yf-VHrmREuA; youanimal.it/sulle-ali-dellaquila-sopra-il-monte-bianco).

90 Многие похожие примеры читатель найдет в «Фейсбуке» на странице, посвященной этой книге (URL: facebook.com/pages/Internet-der-Tiere-Internet-of-Animals/519370431472423?ref=hl).

91 Информацию об этой акции см. на веб-сайте NABU (URL: nabu.de/aktionenundprojekte/weissstorchbesenderung/tagebuch).

92 Tracking Animal Migrations. URL: education.nationalgeographic.com/education/media/tracking– animal-migrations/?ar_a=1

93 См.: redkite.abdn.ac.uk

94 См.: museum.toulouse.fr/-/dans-les-yeux-del-ourse-via-une-camera-embarquee?redirect=%2Fexplorer

95 Из личной беседы с автором.

96 Об этом Фома Челанский сообщает и в Vita prima S. Francisici, и в Vita secunda. Цит. по: Franziskus-Quellen. Die Schrift en des heiligen Franziskus, Lebensbeschreibungen, Chroniken und Zeugnisse über ihn und seinen Orden / hg. von Dieter Berg und Leonhard Lehmann. – Kevelaer, 2009. S. 247.

97 Бубер, Мартин. Два образа веры / пер. В. Рынкевича. – М.: Республика, 1995. С. 18.

98 Эту теорию на практике подтверждает Карола Оттерштедт (Союз человека и животного, Bündnis Mensch & Tier), горячо выступая за то, что животное является личностью и обладает достоинством.

99 На этом веб-сайте можно увидеть записи с различных камер: wildearth.tv

100 Thoreau, Henry David. The Journal 1837–1861 / Damion Searls (Hg.). – New York, 2009. P. 81.

101 Термин использовал в 2002 году Нобелевский лауреат по химии Пауль Крутцен: Geology of Mankind // Nature Vol 415, 3. January 2002. P. 23 (URL: studgen.uni-mainz.de/sose04/schwerp3/expose/geology.pdf). Об этом см.: The Anthropocene: Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature // AMBIO. A Journal

of the Human Environment, 36/8, 2007. P. 614–621; см. также: Kolbert, Elisabeth. Anthropozän – Das Zeitalter des Menschen. URL: nationalgeographic.de/reportagen/anthropozaen-das-zeitalter-desmenschen

102 См. об этом: Schwägerl, Christian. Die analoge Revolution. – München, 2014.

103 Ср. Marris, Emma. Rambunctious Garden. Nature in a Post Wild World. – New York, 2011; Morton, Timothy. The Ecological Thought. – Cambridge/Mass., 2010.

104 «Человек, который хочет остаться в одиночестве, должен покинуть не только свой дом, но и общество», – пишет Ральф Уолдо Эмерсон в своем эссе о природе (Emerson, Ralph Waldo. Natur. – Zürich 1988. S. 13).

105 Capse, Robert. Bounce Back. Why We’d Be Better Off Adapting to Disaster Than Fighting it // WIRED, January 2013. P. 22.

106 См. об этом: Zolli, Andrew. Resilience: Why Things Bounce Back. – New York, 2013.

107 Это понятие ввел Пол Кингснорт. См.: Kingsnorth, Paul. Dark Ecology. Searching for Truth in a Post-Green World // ORION Magazine, January/February 2013. URL: orionmagazine.org/index. php/articles/article/7277

108 Ср.: United Nations Environment Programme World Conservation Monitoring Centre. World database on protected areas. URL: protectedplanet.net

109 Jones, H.P.; Schmitz, O.J. Rapid Recovery of Damaged Ecosystems. URL: plosone.org/article/info%3Adoi%2F10.1371%2Fjournal.pone.0005653

11 °Cм. об этом: Morton, Timothy. Ecology Without Nature. Rethinking Environmental Aesthetics. – Cambridge/Mass., 2007.

111 Из личной беседы с автором.

112 Такие исключения, как Enten und Knäckebrot Бригитты Кронауэр или Flughunde Марселя Байера (рус. пер. «Летучие собаки», 2004. – Примеч. пер.) подтверждают правило.

113 Wilson, Edward O.; Hölldobler, Bert. The Ants. P. 83–101.

114 Ibid. P. 101.

115 Ibid.

116 Ibid. P. 85.

117 Ibid. P. 101.

Список литературы

Albus, Anita. Von seltenen Vögeln. – Frankfurt am Main, 2005.

Anthes, Emily. Frankenstein’s Cat. Cuddling Up to Biotech’s Brave New Beasts. – New York, 2013.

Baratay, Éric. Bêtes de somme. Des animaux au service des hommes. – Paris, 2008.

Berger, John. Why Look at Animals? – London, 2009.

Berreby, David. Us and Them. The Science of Identity. – Chicago, 2008.

Bulliet, Richard. Hunters, Herders, and Hamburgers: The Past and Future of Human-Animal Relationships. – New York, 2005.

Butchart, Stuart H.M. et al. Global Biodiversity: Indicators of Recent Decline // Science, 328/2010.

Crutzen, Paul. Geology of Mankind // Nature, Vol 415, 3. Januar 2002.

Delort, Robert. Les animaux ont une histoire. – Paris, 1984.

Derrida, Jacques. Das Tier, das Ich also bin. – Wien, 2010.

Ette, Ottmar. Alexander von Humboldt und die Globalisierung: Das Mobile des Wissens. – Frankfurt am Main, 2009.

Fontenay, Elisabeth de. Le silence de bêtes: La philosophie à l’épreuve de l’animalité. – Paris, 1998.

Foucault, Michel. Die Heterotopien/Der utopische Körper. Zwei Radiovorträge / übersetzt von Michael Bischoff. – Frankfurt am Main, 2005.

Gershenfeld, Neil. Wenn die Dinge denken lernen. – Berlin, 1999.

Hallich, Oliver. Mitleid und Moral. Schopenhauers Leidensethik und die moderne Moralphilosophie. – Würzburg, 1998.

Herzog, Hal. Wir streicheln und wir essen sie. Unser paradoxes Verhältnis zu Tieren. – München, 2012.

Hoekstra, Jon. Networking Nature // Foreign Affairs, März/April 2014.

Jünger, Friedrich Georg. Grüne Zweige. Ein Erinnerungsbuch. – Stuttgart, 1978.

Keller, Stephan; Wilson, Edward O. (Eds.). The Biophilia Hypothesis. – Washington D.C., 1995.

Kingsnorth, Paul. Dark Ecology. Searching for Truth in a Post-Green World // ORION Magazine, January/February 2013.

Louv, Richard. Das Prinzip Natur. Grünes Leben im digitalen Zeitalter, aus dem Amerikanischen von Andreas Nohl. – Weinheim und Basel, 2012.

Marris, Emma. Rambunctious Garden. Nature in a Post-Wild World. – New York, 2011.

Möller, Andreas. Das grüne Gewissen. Wenn die Natur zur Ersatzreligion wird. – München, 2013.

Morton, Timothy. Ecology Without Nature. Rethinking Environmental Aesthetics. – Cambridge/Mass., 2007.

Morton, Timothy. The Ecological Thought. – Cambridge/Mass., 2010.

Negroponte, Nicholas. Beyond Digital // WIRED 6.12, December 1998.

Reichholf, Josef H. Rabenschwarze Intelligenz. Was wir von Krähen lernen können. – München, 2012.

Smith, Cyrill. A Search for Structure. Selected Essays on Science, Art and History. – Chicago, 1981.

Schwägerl, Christian. Die analoge Revolution. – München 2014.

Thoreau, Henry David. The Journal 1837–1861 / Damion Searls (Ed.). – New York, 2009.

Tributsch, Helmut. Wenn die Schlangen erwachen. Erdbebenforscher lernen von Tieren. – München, 1978.

Verbeek, Peter-Paul. Moralizing Technology. Understanding and Designing the Morality of Things. – Chicago, 2012.

Westhues, Melchior. Über den Schmerz der Tiere. – München, 1955.

Wiedenmann, Rainer E. Tiere, Moral und Gesellschaft. Elemente und

Ebenen humanistischer Sozialität. – Wiesbaden, 2009.

Wilson, Edward O.; Hölldobler, Bert. The Ants. – Harvard, 1991.

Wilson, Edward O. The Future of Life. – New York, 2002.

Zolli, Andrew. Resilience. Why Things Bounce Back. – New York, 2013.

Арендт, Ханна. Vita Activa, или О деятельной жизни / пер. В. Бибихина. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2017.

Бубер, Мартин. Два образа веры / пер. В. Рынкевича. – М.: Республика, 1995.

Делёз, Жиль. Фрэнсис Бэкон: Логика ощущения / пер. А. Шестакова. – СПб.: Machina, 2011.

Докинз, Ричард. Эгоистичный ген / пер. Н. Фоминой. – М.: АСТ: Corpus, 2013.

Кант, Иммануил. Критика способности суждения / пер. с нем. – М.: Искусство, 1994.

Лоув, Ричард. Последний ребенок в лесу / пер. М. Панфиловой. – М.: Добрая книга, 2007.

Уилсон, Эдвард. Биофилия. Врожденная тяга к живому как связь человека с другими биологическими видами / пер. С. Пилецкого. – М.: Ленанд, 2017.

Фоер, Джонатан Сафран. Мясо. Eating Animals / пер. Е. Зайцевой. – М.: Эксмо, 2012.

Примечания

1

Пер. С. Шервинского. – Примеч. ред.

2

На момент выхода книги. В мае 2015 года из-за инфекционных заболеваний в Казахстане погибло более 134 тысяч сайгаков. – Примеч. ред.

3

Хоркхаймер, М., Адорно, Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / пер. с нем. М. Кузнецова. – М. – СПб: Медиум: Ювента, 1997. – Примеч. ред.

4

Вооруженные силы Германии. – Примеч. ред.

5

Пер. М. Зоркой. – Примеч. ред.

Content

Александр Пшера
Интернет животных. Новый диалог между человеком и природой

Предисловие

Вступление Зачем сегодня у Красной Шапочки в корзинке смартфон?

Отчего мы всего лишь прекраснодушны?

Откуда нам известно, боится ли ласточка бури?

Для чего надо знать, как лягушка в Китае ушла из болота?

Кажется, Александр фон Гумбольдт все еще в Сети

Как «проблемный» медведь Бруно мог остаться в живых?

Почему техника не злая, а природа не добрая?

Почему животные всегда были друзьями людей?

Почему к антилопе гну можно обращаться на «ты»?

Существует ли природа после природы?

Благодарности

Примечания

Список литературы

Примечания