В. К. Эндрюс

Лепестки на ветру

Быстро гонят тьму и хлад

Свет, тепло и аромат…

Запах тленья все слабей,

Запах розы все слышней.

Томас Худ

Перевод М. Михайлова

Copyright © 1980 by The Vanda Partnership

© С. Володина, Е. Гуляева, Е. Кукушкина, В. Пророкова, Е. Туева, Г. Шульга, перевод, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

В. К. Эндрюс (1923-1986) – американская писательница, ставшая необыкновенно популярной сразу после опубликования ее удивительного романа «Цветы на чердаке», за которым последовали другие книги захватывающей саги о семействе Доллангенджер. В дальнейшем под именем В. К Эндрюс вышло еще более 50 романов, неизменно пользующихся любовью читателей. Книги В. К Эндрюс были переведены более чем на 30 языков мира и проданы в количестве более 100 миллионов экземпляров.

Сильная сторона книг В. К Эндрюс – сочетание невероятной интриги с состраданием к тем, кто попал в ловушку.

The Times

Искусно сплетенная современная сказка.

The Times Magazine

Семейная сага с захватывающим сюжетом… миллионы читателей не в силах выпустить книгу из рук

Ms London

Часть первая

Наконец-то свободны!

Как молоды мы были в день побега! Какой восторг должен был охватить нас, когда мы освободились из этого гиблого, удушающего места! Какую радость мы должны были ощущать, сидя в автобусе, неспешно движущемся к югу. Но если мы и радовались, то никак не показывали этого. Бледные и молчаливые, мы смотрели в окно, напуганные всем, что видели.

Свобода. Есть ли слово прекраснее? Нет, пусть даже холодная и костлявая рука смерти готова настигнуть нас и утянуть назад, если Бог отвернется от нас здесь, в этом автобусе. Бывают в нашей жизни такие моменты, когда просто необходимо верить в кого-то.

Проносились часы и мили. Наши нервы были натянуты, потому что автобус часто останавливался взять или выпустить пассажиров, «на короткий перерыв», на завтрак, наконец, чтобы подобрать огромную негритянку, которая одиноко стояла на перекрестке грязной грунтовой дороги и бетонки, проложенной между штатами. Целую вечность она влезала в автобус, потом втаскивала множество свертков… Когда она наконец уселась, мы пересекли границу между Виргинией и Северной Каролиной.

О! Какое облегчение покинуть этот штат, место нашего заточения! Впервые за несколько лет я немного расслабилась – совсем чуть-чуть.

Мы трое были младше всех в автобусе. Крису было семнадцать, и он был потрясающе красив: длинные вьющиеся светлые волосы до плеч, голубые глаза, опушенные темными ресницами. Их цвет напоминал цвет летнего неба, да и сам он был как теплый летний день: делал безмятежное лицо, несмотря на весь ужас нашего положения. Его прямой, прекрасно вылепленный нос внушал мысли о силе и зрелости, обещая, что Крис станет таким же, каким был наш отец, – тип мужчины, от одного взгляда которого сердца женщин начинали трепетать, даже и взгляда не нужно было… Его лицо выражало уверенность, он выглядел почти счастливым. Собственно, он и был счастлив, пока не смотрел на Кэрри, но, взглянув на ее больное бледное личико, начинал хмуриться, и глаза его омрачала тревога. Он стал нервно перебирать струны гитары, висевшей у него на плече, наигрывая «О Сюзанна» и тихо подпевая приятным грустным голосом, который трогал меня до слез. Мы посмотрели друг на друга и одновременно ощутили печаль от тех воспоминаний, что навеяла нам мелодия. Мы словно были единым существом. Я не могла долго смотреть на него – боялась разрыдаться.

Наша младшая сестра свернулась клубочком у меня на коленях. Хотя ей было восемь лет, она выглядела не старше трех – такая она была маленькая, ужасно маленькая и слабенькая. В ее огромных, осененных пушистыми ресницами глазах скопилось столько страшных тайн, столько страдания – гораздо больше, чем мог вынести ребенок ее возраста. Глаза Кэрри были старыми, очень, очень старыми. Она не ждала от жизни ничего: ни любви, ни счастья, потому что все, что было у нее в жизни хорошего, у нее отняли. Она была так слаба и апатична, что казалось, вот-вот перейдет из жизни в смерть. Больно было смотреть на нее, одинокую, такую жутко одинокую с тех пор, как Кори покинул нас.

Мне было пятнадцать лет. Шел тысяча девятьсот шестидесятый год, стоял ноябрь. Я хотела всего, мне было нужно все, и я только боялась, что за всю жизнь не смогу компенсировать того, что уже потеряла. Я сидела в напряжении, готовая зарыдать, если случится еще какая-нибудь неприятность. Как пружина в бомбе с часовым механизмом, я знала, что рано или поздно взорвусь и разнесу всех, кто живет в Фоксворт-холле.

Крис накрыл мою руку своей, словно прочитав мои мысли о том, какой ад я устрою тем, кто хотел погубить нас, и тихо сказал:

– Не надо, Кэти. Все будет хорошо. Переживем.

Он так и остался безнадежным оптимистом. Вопреки всему он продолжал верить, что все, что ни делается, делается к лучшему. Боже, как он мог так думать после смерти Кори? Как это могло быть к лучшему?

– Кэти, – прошептал он, – мы должны восстановить то, что потеряли, и в том числе друг друга. Мы должны принять все, что случилось с нами, и идти дальше. Мы должны верить в себя, в свой талант, и тогда мы достигнем всего, чего хотим. Только так, Кэти, только так! И все будет хорошо!

Он мечтал быть скучным степенным врачом, проводящим свои дни в тесном кабинете в окружении человеческих страданий. Я же мечтала о множестве более замечательных вещей. Я хотела, чтобы сбылись все мои заветные грезы о романтической любви и о сцене, хотела стать самой знаменитой в мире балериной, и не меньше! И тогда мама поймет…

Будь проклята, мама! Пусть Фоксворт-холл сгорит дотла! Пусть ты никогда больше не сможешь спокойно заснуть в своей огромной пуховой постели, никогда! Пусть твой молодой муж найдет себе жену моложе и красивее тебя! Пусть он сделает жизнь твою адом!

Кэрри повернулась ко мне и прошептала:

– Кэти, я плохо себя чувствую. У меня что-то с желудком.

Меня охватил страх. Ее личико неестественно побледнело, ее обычно вьющиеся и блестящие волосы повисли тусклыми прямыми прядями, голос звучал не громче слабого шепота.

– Милая моя… – Я стала успокаивать и целовать ее. – Держись. Скоро мы поведем тебя к доктору. Скоро мы уже приедем во Флориду, и там нас никто и никогда не запрет.

Кэрри обмякла у меня на коленях, а я полными слез глазами уставилась в окно на гирлянды испанского мха, свидетельствующие о том, что мы уже в Южной Каролине. Нам оставалось еще проехать Джорджию. Пройдет много времени, пока мы доберемся до Сарасоты. Внезапно Кэрри судорожно дернулась, и ее начало рвало.

Во время последней остановки «на короткий перерыв» я предусмотрительно набила карманы бумажными салфетками, и сейчас мне было чем вытереть Кэрри. Я передала ее Крису, чтобы убрать с пола остальное. Крис попытался открыть окно, чтобы выбросить изгаженные салфетки, но окно, как он ни старался, не поддавалось. Кэрри начала плакать.

– Засунь их в щель между сиденьем и стенкой, – шепнул Крис.

Но должно быть, бдительный шофер автобуса следил за нами в зеркало заднего вида. Он заорал:

– Эй, вы, дети там сзади, уберите эту вонь куда-нибудь еще!

А куда, кроме наружного кармашка футляра от Крисова «Полароида», который я использовала в качестве сумочки? Пришлось вытащить все оттуда и набить его вонючими салфетками.

– Простите, – всхлипнула Кэрри, отчаянно цепляясь за Криса. – Я не хотела. Теперь они нас высадят?

– Нет, конечно нет, – в своей отеческой манере ответил ей Крис. – Меньше чем через два часа мы будем во Флориде. Постарайся потерпеть, пока не приедем. Если мы выйдем сейчас, то пропадут деньги за билеты, а мы сейчас не можем разбрасываться деньгами.

Кэрри захныкала и задрожала. Я потрогала ее лоб, он был холодным и липким, а лицо было уже не просто бледным, оно было мертвенно-белым! Как у Кори перед смертью.

Я молилась, чтобы хоть раз в жизни Бог явил нам какую-нибудь милость. Разве мы мало вынесли? Разве могут наши муки все длиться и длиться? Меня тоже затошнило, и, пока я боролась с собственной тошнотой, Кэрри опять вырвало. Я думала, что ей больше нечем. Она ослабла в руках Криса, казалось, она вот-вот потеряет сознание.

– Я думаю, она впала в шоковое состояние, – прошептал Крис, почти такой же бледный, как Кэрри.

Какой-то подлый бессердечный пассажир начал жаловаться, и очень громко, а сочувствующие нам пассажиры выглядели смущенными и никак не могли решить, чем нам можно помочь. Я встретилась взглядом с Крисом. В его глазах был безмолвный вопрос: что делать?

Меня охватила паника. И тогда к нам по проходу двинулась та чудовищно толстая негритянка, ободряюще улыбаясь, хотя ее мотало из стороны в сторону. Она протягивала мне бумажные пакеты, чтобы выбросить дурно пахнущие салфетки. Не говоря ни слова, она потрепала меня по плечу, потрепала Кэрри по подбородку и дала мне лоскут, который извлекла из другого своего пакета.

– Спасибо, – прошептала я, слабо улыбнувшись, и стала вытирать Кэрри, Криса и себя.

Когда я закончила с этим, она взяла у меня тряпку и швырнула в пакет с салфетками, а потом осталась стоять в проходе, словно бы защищая нас.

Полная благодарности, я улыбнулась этой невероятно толстой женщине, заполнившей весь проход своим облаченным в яркое платье телом. Она моргнула и улыбнулась мне в ответ.

– Кэти, – сказал Крис, его лицо стало еще более обеспокоенным. – Кэрри нужно везти к доктору, и поскорее.

– Но мы оплатили билет до Сарасоты!

– Я знаю, но положение очень опасное.

Наша благодетельница ободряюще улыбнулась и наклонилась к Кэрри, вглядываясь в ее лицо. Большая черная рука легла на влажный лоб Кэрри, черные пальцы нащупали ее пульс. Затем негритянка стала делать руками какие-то загадочные для меня жесты, и Крис объяснил:

– Должно быть, она не может говорить, Кэти, это язык глухонемых.

Я пожала плечами в знак того, что мы не понимаем ее знаков. Она на секунду нахмурилась, потом вытащила из кармана платья, которое было на ней под теплым и тяжелым красным свитером, пачку разноцветных листков бумаги, быстро написала записку и протянула ее мне. Там значилось:

Меня зовут Генриетта Бич, я слышу, но не говорю. Малышка очень, очень больна, ей нужен хороший врач.

Я прочла это и посмотрела на нее в надежде, что у нее есть еще какая-либо информация.

– А вы знаете хорошего врача? – спросила я.

Она уверенно кивнула и быстро протянула мне зеленую записку:

Ваше счастье, что я в этом автобусе: мой мальчик – самый лучший доктор.

– Ей-богу, мы родились под счастливой звездой, если кто-нибудь направит нас именно к такому, – пробормотал Крис, когда я протянула ему записку.

– Эй, шофер! – выкрикнул самый подлый из пассажиров автобуса. – Давай эту малышку в больницу! Я, черт возьми, плачу деньги не за то, чтобы ехать в вонючем автобусе!

Остальные пассажиры посмотрели на него с неодобрением, а в зеркале заднего вида я разглядела, что лицо шофера налилось краской гнева, а может быть, унижения. Наши глаза в зеркале встретились. Он затравленно воззвал ко мне:

– Сожалею, но у меня жена и пятеро детей, и если я выйду из расписания маршрута, то им будет нечего есть, потому что я потеряю работу.

Молча, одними глазами, я умоляла его, и он пробормотал себе под нос:

– Проклятые выходные! Стоит всей неделе пройти нормально, как тут наступает воскресенье, будь оно проклято!

Тут Генриетта Бич показала, что слышит она хорошо. Она опять вытащила карандаш и блокнот и стала писать. Написанное показала мне:

О’кей, человек на водительском месте, ненавидящий воскресенья! Давай и дальше не обращай внимания на маленькую больную девочку, тогда ее родители подадут на тебя в суд, и владельца автобуса оштрафуют на два миллиона!

Как только Крис ознакомился с запиской, она двинулась по проходу вперед, к водителю, и ткнула записку ему в лицо. Поначалу тот нетерпеливо отмахнулся, но она повторила попытку, и на этот раз он одним глазом прочитал записку, другим следя за движением на дороге.

– О господи, – вздохнул шофер; в зеркале мне было ясно видно его лицо. – Ближайшая больница в двадцати милях отсюда.

Мы с Крисом завороженно следили за жестами и знаками, которые делала мамонтоподобная негритянка, в результате чего шофер стал таким же потерянным и расстроенным, как мы. Ей пришлось написать еще одну записку, и то, что она там написала, заставило шофера вскоре свернуть с широкого шоссе на боковую дорогу, которая вела к городу с названием Клермонт. Генриетта Бич стояла за спиной шофера, очевидно указывая ему путь, и при этом успевала время от времени оборачиваться к нам, сияя ослепительной улыбкой, словно бы ободряя: все будет хорошо!

Скоро мы уже катили по тихим широким улицам, обсаженным деревьями, кроны которых смыкались высоко над головой. Я загляделась на большие аристократические особняки с верандами и башенками, увенчанными куполами. Хотя в горной Виргинии уже раз или два выпал снег, осень еще не дотянулась своей морозной рукой до этих мест. Клены, буки, дубы и магнолии еще не сбросили листву, кое-где цвели немногие цветы.

Шофер весьма сомневался, что Генриетта Бич указывает ему путь правильно, да, честно говоря, и я тоже. В самом деле, в жилых кварталах такого уровня не строят медицинских учреждений. Но не успела я как следует забеспокоиться, как автобус, резко дернувшись, внезапно затормозил перед большим белым домом, стоящим на низком пологом холме в окружении обширных газонов и цветочных клумб.

– Дети! – обернулся к нам шофер автобуса. – Собирайте манатки. А билеты или верните и получите назад деньги, или используйте до истечения срока годности!

Он быстро выскочил из автобуса, открыл его подбрюшье, где был багаж, и вытащил оттуда примерно сорок разнообразных чемоданов, пока не добрался до наших двух. Я подхватила на плечо банджо и гитару Кори, а Крис очень осторожно и нежно взял Кэрри на руки.

Словно курица своих цыплят, Генриетта Бич теснила нас по выложенной кирпичом дорожке к веранде, украшавшей фасад. Я увидела двустворчатые черные двери, на правой половинке висела небольшая табличка, гласившая: «Только для больных». Совершенно очевидно, что здесь жил врач и приемная была в его собственном доме. Забыв о двух наших чемоданах, брошенных в тени у бетонной боковой дорожки, я рассматривала веранду. В белом плетеном кресле спал мужчина. Наша добрая самаритянка с широкой улыбкой приблизилась к нему и легко тронула его за плечо. Он не проснулся, она жестом велела нам подойти и представиться. Потом показала на дом и знаками дала понять, что должна идти туда, чтобы приготовить нам поесть.

Я бы предпочла, чтобы она осталась и сама объяснила ему, как и почему мы оказались в это воскресенье на его балконе. Мы с Крисом осторожно, на цыпочках двинулись к нему, и я с ужасом почувствовала себя так, словно бывала здесь раньше и знаю это место. Этот свежий воздух, этот запах роз слишком хороши для меня.

– Воскресенье, проклятое воскресенье, – шепнула я Крису. – Этому доктору может и не понравиться наш приход.

– Он врач, – возразил Крис. – И значит, привык, что у него отнимают свободное время. Ты можешь его разбудить.

Я медленно приблизилась. Это был высокий мужчина в светло-сером костюме с белой гвоздикой в петлице. Его вытянутые длинные ноги покоились на перилах, и даже в той позе, распластанный в кресле, он выглядел элегантно. Казалось, ему так удобно и уютно, что было страшно жаль будить его и возвращать к своим обязанностям.

– Вы доктор Пол Шеффилд? – спросил Крис, прочитав имя на табличке.

Кэрри лежала у него на руках, откинув голову, с закрытыми глазами, и ее длинные золотистые волосы развевал легкий теплый ветерок. Доктор неохотно открыл глаза. Долгое мгновение он смотрел на нас, словно не веря своим глазам. Я подумала, как странно мы, должно быть, выглядим во множестве одежек, надетых одна поверх другой. Он потряс головой, словно желая сфокусировать взгляд, и открыл глаза пошире – о, что это были за прекрасные глаза, цвета лесного ореха, с голубыми, зелеными и золотистыми искорками в мягкой коричневой глубине! Эти необыкновенные глаза жадно впитывали меня и поглотили целиком. Казалось, что он то ли не вполне проснулся, то ли слегка пьян, то ли ослеплен и потому не сразу натянул на лицо маску всегдашнего профессионализма, которая не позволила бы ему переводить глаза с моего лица на грудь, потом на ноги, а потом в обратном порядке, снизу вверх, но уже медленно. И снова зачарованно вглядываться в мое лицо, мои волосы. Волосы слишком длинны, подумала я, и неумело выстрижены на макушке, а на концах тонкие и ломкие.

– Вы доктор? – требовательно повторил Крис.

– Да, конечно, я доктор Шеффилд, – наконец сказал он, переводя взгляд на Криса с Кэрри.

С удивительным изяществом и быстротой он опустил ноги с перил, вскочил, сразу сделавшись гораздо выше нас, провел длинными пальцами по густым темным волосам, подошел ближе и наклонился к побелевшему личику Кэрри. Затем большим и указательным пальцем раздвинул ей веки и мгновение рассматривал ее голубой глаз.

– Как давно ребенок без сознания?

– Несколько минут, – ответил Крис.

Он и сам был почти что врач, столько книг по медицине проштудировал, пока мы жили взаперти на чердаке.

– Кэрри трижды вырвало в автобусе, потом она начала дрожать и покрылась холодным потом. Женщина по имени Генриетта Бич привезла нас сюда, к вам.

Доктор кивнул и объяснил, что миссис Бич – его домоправительница и кухарка. Затем повел нас к двери «только для больных», которая вела в ту часть дома, где располагались две небольшие смотровые комнаты и кабинет, по пути принося извинения за отсутствие сегодня медицинской сестры.

– Снимите с Кэрри все, кроме трусиков, – приказал он мне.

Я занялась этим, а Крис вернулся к тротуару за чемоданами.

В страшном волнении мы с Крисом, прислонясь к стене, наблюдали, как доктор меряет Кэрри давление и температуру, считает пульс, слушает сердце: сначала грудь, потом спину. Кэрри пришла в себя, и он попросил ее покашлять. А я только и могла, что удивляться, почему все плохое, что только можно себе представить, обязательно случается с нами. Почему судьба с таким постоянством против нас? Неужели мы – такое зло, как внушала нам наша бабушка? Неужели Кэрри тоже должна умереть?

– Кэрри, – ласково сказал доктор Шеффилд, когда я вновь одела ее. – Мы оставим тебя в этой комнате на некоторое время, отдыхай.

Он укрыл ее тонким шерстяным одеялом.

– Не бойся. Мы будем совсем рядом, в моем кабинете. Я знаю, что на этом столе не слишком мягко, но все же постарайся заснуть, пока я буду разговаривать с твоими братом и сестрой.

Она ответила безмолвным взглядом широко открытых тусклых глаз: ей было в высшей степени безразлично, мягкий стол или жесткий.

Через несколько минут доктор Шеффилд сидел за своим огромным внушительным столом, положив локти на пачку промокательной бумаги, и говорил серьезно и проникновенно:

– Мне кажется, вы оба смущены, вам не по себе. Не бойтесь, что вы отвлекаете меня от воскресного отдыха и развлечений, – это не так. Я вдовец, и для меня воскресенье ничем не отличается от остальных дней недели.

Да, да. Он говорил это, но казался таким усталым, словно работал много долгих часов подряд. Я робко присела на краешек мягкого кожаного коричневого дивана, поближе к Крису. Солнечный свет из окон падал прямо на наши лица, лицо доктора оставалось в тени. Моя одежда навевала тоску и уныние, и я вдруг вспомнила почему. Я быстро встала, расстегнула молнию и стащила с себя верхнюю грязную юбку, не без удовольствия отметив удивление доктора. Когда я раздевала Кэрри, он вышел из комнаты, и ему не могло прийти в голову, что на мне тоже два платья поверх белья. Я снова села рядом с Крисом, теперь уже в одном платье. Оно было незапачканное, голубое, покроя «принцесс», и очень шло мне.

– Вы всегда по воскресеньям надеваете по нескольку платьев? – спросил он.

– Нет, только в те воскресенья, когда совершаю побег, – ответила я. – У нас всего два чемодана, и надо было экономить место для ценных вещей, которые можно заложить потом, когда понадобятся деньги.

Крис толкнул меня локтем, давая понять, что я открываю слишком много. Но я считала, что врачам можно говорить все, он сам всегда мне это внушал. Этому врачу за столом можно было довериться, по глазам было видно. И рассказать все-все.

– Ита-ак, – протянул он, – вы трое бежали. И откуда же вы бежали? От родителей, обидевших вас отказом в некоторых удовольствиях?

Если бы он только знал!

– Это долгая история, доктор, – сказал Крис, – Сейчас нас гораздо больше интересует здоровье Кэрри.

– Да, вы правы, – согласился он. – Давайте поговорим о Кэрри. Я не знаю, кто вы, откуда и почему вы решили, что должны бежать. Но девочка очень, очень больна. Если бы не воскресенье, я сегодня же уложил бы ее в больницу на обследование, чтобы сделать те анализы, которые я не могу сделать здесь. Я предлагаю вам немедленно связаться с родителями.

Эти слова повергли меня в панику.

– Мы сироты, – сказал Крис. – Но не беспокойтесь, что вам не заплатят. Мы можем заплатить сами.

– Хорошо, что у вас есть деньги, – сказал доктор. – Вам они понадобятся.

Он долго изучающе рассматривал нас.

– Пожалуй, двух недель в больнице будет достаточно, чтобы вскрыть тот фактор в болезни вашей сестры, который я никак не могу нащупать.

И не успели мы прийти в себя, оглушенные вестью, что Кэрри так сильно больна, он примерно подсчитал, во что нам это обойдется. И мы снова были оглушены. Господи боже! Денег из украденного кошелька не хватит даже на одну неделю, не то что на две!

Я вопросительно посмотрела в голубые глаза Криса. Что же нам делать? Мы не можем заплатить так много.

Доктор тотчас все понял.

– Так вы по-прежнему сироты? – кротко спросил он.

– Да, мы по-прежнему сироты, – вызывающе ответил Крис и сурово посмотрел на меня, желая дать мне понять, что не следует много болтать. – Однажды став сиротой, остаешься сиротой навсегда. Скажите все же, что вы подозреваете у нашей сестры и что можно сделать, чтобы ее вылечить.

– Стоп, молодой человек. Сначала ответьте на несколько вопросов. – Доктор говорил мягко, но так, что не оставалось сомнений в том, кто здесь командует парадом. – Прежде всего, как ваша фамилия?

– Меня зовут Кристофер Доллангенджер, это моя сестра Кэтрин Ли Доллангенджер, а Кэрри, верите вы или нет, восемь лет.

– Почему же мне в это не верить? – тихо сказал доктор.

Несколько минут назад в смотровом кабинете он не смог скрыть потрясения, впервые узнав о возрасте Кэрри.

– Мы понимаем, что Кэрри очень мала для своего возраста, – перешел в оборону Крис.

– Действительно, очень мала. – Произнося это, он перевел глаза на меня, потом опять на моего брата, подался вперед и дружески и доверительно положил подбородок на скрещенные руки.

Я напряглась в ожидании.

– Послушайте. Давайте перестанем бояться друг друга. Я врач, и все, что вы мне доверите, останется строго между нами. Если вы действительно хотите помочь вашей сестре, нечего сидеть здесь и придумывать одну ложь за другой. Вы должны рассказать мне правду, в противном случае вы зря отнимаете у меня время и рискуете жизнью Кэрри.

Мы молчали, держась за руки и касаясь друг друга плечами. Я почувствовала вдруг, что Крис дрожит, и его дрожь передалась мне. Мы были так измучены, так чудовищно измучены, чтобы рассказать всю правду, – да и кто нам поверит? Мы уже доверились однажды людям, по общему мнению весьма уважаемым, и как после этого мы можем снова кому-то довериться? И все же этот человек за столом… Он казался мне таким знакомым, словно я видела его когда-то раньше.

– Ладно, – сказал он. – Если это трудно, я задам вам еще несколько вопросов. Скажите, когда и что вы трое в последний раз ели?

Крис облегченно вздохнул:

– В последний раз мы ели сегодня ранним утром. Это был завтрак, все мы ели одно и то же: хот-дог со всеми делами, с жареной картошкой и кетчупом, а потом шоколадный коктейль. Кэрри съела совсем немного. Она очень разборчива в пище, чтобы не сказать больше. Пожалуй, у нее никогда не было хорошего аппетита.

Нахмурившись, доктор что-то записал.

– Значит, вы, все трое, ели на завтрак абсолютно одно и то же? А вырвало одну только Кэрри?

– Да. Только Кэрри.

– И часто Кэрри рвет?

– Не часто. Время от времени.

– Что значит время от времени?

– Ну, – медленно произнес Крис, – на прошлой неделе дважды, а за последний месяц раз пять. Это очень беспокоит меня: чем чаще приступы, тем они сильнее.

О, как меня злила эта уклончивая манера, в которой Крис рассказывал о Кэрри! Он защищает нашу мамочку даже сейчас, после всего, что она сделала! Должно быть, все это отразилось на моем лице, потому что доктор обратился ко мне, словно бы понимая, что от меня он услышит больше.

– Послушайте, вы пришли ко мне за помощью, и я жажду сделать все, что в моих силах, но ведь вы не даете мне возможности помочь, я не знаю всех фактов. Если у Кэрри что-то болит внутри, я ведь не могу залезть ей внутрь и посмотреть, где болит, она должна мне об этом сказать или это должны сделать вы. Чтобы работать, мне нужна информация, максимально полная информация. Я уже знаю, что Кэрри чрезвычайно плохо питалась, истощена и недоразвита для своего возраста. Я вижу, что у вас у всех расширены зрачки и все вы бледны, тощи и слабы. И я не понимаю, почему вы стеснены в деньгах, ведь на вас, кажется, очень дорогие часы, и одежда на вас подобрана со вкусом и тоже довольно дорогая, хотя почему она так плохо сидит, это выше моего разумения. И вот вы сидите здесь со своими золотыми часами с бриллиантами, в дорогой одежде и дрянных резиновых тапках, и выдаете мне какую-то полуправду!

Его голос становился все громче, все сильнее.

– У вашей младшей сестры опасная стадия анемии, кроме того, анемия делает ее подверженной мириаду различных инфекций. У нее опасно низкое давление. И еще присутствует какой-то неуловимый фактор, который я никак не могу нащупать. Поэтому завтра Кэрри будет отправлена в больницу, вне зависимости оттого, позвоните ли вы родителям, сможете ли вы заложить часы в уплату за ее жизнь. Далее. Если мы отправим ее в больницу сегодня вечером, анализы можно будет начать прямо завтра с утра.

– Делайте все, что сочтете нужным, – уныло сказал Крис.

– Подождите! – закричала я, вскочив с дивана, и резко шагнула к столу. – Брат не все вам рассказал!

Через плечо я бросила безжалостный взгляд на Криса. Он испепеляюще смотрел на меня, желая запретить говорить всю правду. Я с горечью подумала: «Не волнуйся, я постараюсь оберечь нашу драгоценную мамочку, насколько смогу!» Наверное, Крис понял, потому что на его глазах показались слезы. Сколько зла сделала ему эта женщина, сколько вреда принесла она всем нам, и он все равно плачет о ней! Его слезы вызвали слезы и в моем сердце, но не по ней, а по нем, который так ее любит, и по мне – я так люблю его. Я оплакивала все, что нам пришлось вынести и выстрадать.

Он кивнул, словно говоря: «Ладно, продолжай», и я начала рассказывать историю, которая доктору должна была показаться совершенно неправдоподобной. Сначала мне казалось, что он думает, будто я лгу или, по крайней мере, преувеличиваю. Но почему же тогда газеты каждый день печатают ужасные истории о том, что делают со своими детьми заботливые и любящие родители?

– И вот, когда папа погиб в автокатастрофе, мама пришла и сказала, что она кругом в долгах и не может заработать на жизнь нам пятерым. И она стала писать письма своим родителям в Виргинию. Сначала они не отвечали, но в один прекрасный день пришло письмо. Она рассказала, что ее родители в Виргинии живут в прекрасном богатом доме, что они весьма состоятельные люди, но, поскольку она вышла замуж за своего дядю, ее лишили наследства. И теперь мы должны потерять все, чем владели. Поэтому нам пришлось оставить велосипеды в гараже, и она даже не дала нам времени попрощаться с друзьями! И в тот же вечер мы сели на поезд, направлявшийся к горной цепи Блу-Ридж. Мы были не прочь пожить в прекрасном богатом доме, но немного боялись встречи с дедом: его считали жестоким человеком. Мама предложила нам спрятаться, пока она не вернет его расположение. Мама сказала, что всего на одну ночь, ну, может быть, на две, ну на три, а потом мы спустимся вниз и познакомимся с дедушкой. У него было больное сердце, поэтому он никогда не поднимался по лестнице, так что наверху мы в полной безопасности, пока не слишком шумим. Бабушка отвела нас на чердак поиграть. Чердак был огромный и ужасный, грязный, полный пауков, мышей и насекомых. И там мы играли и мирились с этим, пока мама возвращала себе доброе расположение своего отца, в надежде, что скоро спустимся вниз и будем наслаждаться радостями жизни богатых детей. Но скоро мы узнали, что дедушка отнюдь не собирается прощать маму за то, что она вышла замуж за его сводного брата, и что мы навсегда останемся «дьяволовым отродьем». И что мы должны жить наверху, пока он не умрет.

Несмотря на выражение недоверия в глазах доктора, приносившее мне боль, я продолжала:

– И, словно мало было нам быть запертыми всем в одной комнате с выходом на чердак, мы скоро поняли, что бабушка тоже ненавидит нас. Она принесла длинный список того, что нельзя делать. Нам запрещалось выглядывать из окон и даже приподнимать тяжелые шторы, чтобы впустить хоть немного дневного света. Сначала еда, которую бабушка приносила нам наверх в корзинке для пикников, была довольно хороша, но постепенно делалась все хуже и хуже, и в конце концов нас кормили только бутербродами, картофельным салатом и жареными цыплятами. Никаких десертов, от них портятся зубы, а к зубному нас вести нельзя. Конечно, когда приходили наши дни рождения, мама тайком приносила нам мороженое и магазинный торт и много-много подарков. О, будьте уверены, она покупала нам все, словно взамен того, что отняла у нас! Как будто книги, игры и игрушки могут заменить то, что мы потеряли, – здоровье и веру в себя. И что хуже всего, мы стали терять веру в нее! Прошел еще год, и в то лето мама даже не навестила нас! Лишь в октябре она появилась и сказала, что вышла замуж во второй раз, а лето провела в свадебном путешествии по Европе! Я чуть не убила ее! Неужели нельзя было нам об этом сказать, она ведь уехала без единого слова объяснений! Она привезла дорогие подарки, одежду не тех размеров, и думала, что больше нам ничего не нужно, что это заменяет все, а это не заменяло ничего! Наконец я смогла убедить Криса, что мы должны найти способ бежать из этого дома и навсегда забыть о наследстве. Он не хотел, потому что думал, что когда-нибудь дедушка умрет и тогда он поступит в колледж, а потом в медицинскую школу, чтобы стать врачом, как вы…

– Врачом, как я, – с непонятным вздохом произнес доктор Шеффилд.

Его глаза смягчились, в них теперь было не только понимание, но и еще что-то.

– Это странная история, Кэти, в нее трудно поверить.

– Подождите! – закричала я. – Я еще не закончила. Я еще не сказала вам самого страшного! Дедушка умер, и завещание было составлено в пользу мамы: она наследовала его огромное состояние, но он добавил условие, которое гласило, что она не должна иметь детей. Если вдруг окажется, что она дала рождение детям от своего первого мужа, она лишается наследства и всего имущества, купленного на унаследованные деньги!

Я остановилась и посмотрела на Криса, который сидел бледный и ослабевший, умоляюще глядя на меня затравленными измученными глазами. Он напрасно волновался: я не собиралась рассказывать о Кори. Я снова обратилась к доктору:

– Теперь о таинственном неуловимом факторе, который вы никак не можете нащупать, о том, отчего тошнит Кэрри да и нас тоже порой. На самом деле это очень просто. Видите ли, когда наша мать поняла, что никогда не сможет нас признать, не лишившись при этом наследства, она решила от нас избавиться. Бабушка стала добавлять в корзинку пончики, обсыпанные сахарной пудрой. И мы их очень охотно ели, не зная, что они отравлены мышьяком.

Итак, я сказала это.

– Отравленные пончики, чтобы подсластить нам тюремные дни, когда мы лишь тайком выбирались из нашей комнаты с помощью деревянного ключа, выточенного Крисом. Девять месяцев умирая медленной смертью, раз за разом мы прокрадывались в необъятные апартаменты нашей матери и утаскивали все однодолларовые и пятидолларовые купюры, что могли найти. В этом помещении, доктор, мы прожили три года, четыре месяца и шестнадцать дней.

Я закончила свою длинную повесть. Доктор сидел неподвижно, и во взгляде его мешались потрясение, сочувствие и симпатия.

– Теперь вы понимаете, доктор, – сказала я напоследок, – что не нужно заставлять нас обращаться в полицию и рассказывать все это. Они посадят нашу мать и бабушку в тюрьму, но и мы тоже пострадаем! Не только от широкой огласки, но и оттого, что нас разлучат. Нас разбросают по воспитательным домам, а мы хотим всегда быть вместе!

Крис уставился в пол и, не поднимая глаз, заговорил:

– Позаботьтесь о нашей сестре! Сделайте все, что нужно, чтобы она выздоровела, а мы с Кэти найдем способ отдать вам долг!

– Постой, Крис, – мягко и терпеливо сказал доктор. – Вас с Кэти тоже кормили мышьяком, и вам нужно пройти большинство тех же анализов, что я назначил Кэрри. Посмотри, вы оба худы, бледны, слабы. Вам необходимо усиленное питание, отдых и много свежего воздуха и солнечного света. Может быть, я смогу чем-то вам помочь.

– Вы чужой нам, сэр, – почтительно сказал Крис, – мы не ожидаем ничьей помощи и не нуждаемся ни в чьей жалости или благотворительности. Мы с Кэти не столь уж слабы и больны. Кэрри пострадала больше всех.

Полная негодования, я резко повернулась к Крису, свирепо глядя на него. Мы были бы полными дураками, отказываясь от помощи этого доброго человека, якобы не в силах поступиться гордостью, словно наша гордость до этого никогда не страдала! Так какая разница, немного больше или немного меньше!

– Да, – продолжал доктор так, как будто мы с Крисом оба согласились принять от него помощь. – Плата за амбулаторного больного гораздо ниже, чем за стационарного, не нужно оплачивать помещение и стол. Послушайте, это только предложение, которое вы вольны отвергнуть и продолжать ваше путешествие куда бы то ни было, а кстати, куда вы направлялись?

– В Сарасоту, Флорида, – тихо сказал Крис. – Мы с Кэти любили раскачиваться на канатах, привязанных к чердачным балкам, и она думала, что мы сможем стать воздушными гимнастами, немного потренировавшись.

Это прозвучало ужасно глупо. Я подумала, что доктор станет смеяться, но нет, наоборот, он стал еще печальнее.

– Честно говоря, Крис, мне отвратительна мысль, что вы с Кэти будете так глупо рисковать своей жизнью, и как врач я не могу разрешить вам ехать дальше. Моя профессиональная да и просто личная этика запрещает мне отпускать вас без осмотра и лечения. Здравый же смысл подсказывает держаться на расстоянии и не слишком брать в голову то, что случилось с тремя детьми, судя по их словам. Потому что эта леденящая кровь история может оказаться чистым враньем, чтобы вызвать мое сочувствие. – Он доброжелательно улыбнулся, чтобы смягчить свои слова. – Однако интуиция подсказывает мне, что ваша история правдива. Ваша дорогая одежда, ваши часы и драные тапки на ногах, ваша бледность и затравленный взгляд – все это подтверждает вашу историю.

Какой у него был голос: завораживающий, мягкий, мелодичный, с едва заметным южным акцентом.

– Давайте забудем о гордости и благотворительности, поживите в моем доме, здесь двенадцать пустых комнат. Должно быть, Бог привел Генриетту Бич в этот автобус, чтобы вы оказались у меня. Хенни чрезвычайно трудолюбива и содержит дом без единого пятнышка, но постоянно жалуется, что двенадцать комнат и четыре ванны на одну женщину многовато. Еще за домом у меня четыре акра сада. Я нанимаю двух садовников: сам я не могу уделить саду достаточно времени. – Он посмотрел прямо на Криса. – Вы могли бы оплатить свое пребывание здесь стрижкой газонов, починкой изгородей и подготовкой сада к зиме. Кэти могла бы помогать по дому.

Он бросил на меня дразняще-вопросительный взгляд и подмигнул:

– Ты умеешь готовить?

Готовить? Он что, смеется? Мы больше трех лет были заперты на чердаке, и у нас не было даже тостера, чтобы поджарить хлеб, не было ни масла, ни даже маргарина!

– Нет! – огрызнулась я. – Я не умею готовить. Я танцовщица. И когда я стану знаменитой прима-балериной, я найму женщину, которая будет мне готовить, как вам. Я не хочу быть привязанной к кухне какого-то ни было мужчины, мыть ему тарелки, кормить его по часам и рожать ему детей! Это не для меня!

– Я понимаю, – невозмутимо кивнул он.

– Я не хочу показаться неблагодарной. Я не то имею в виду, – объяснила я. – Я буду делать все, что нужно, чтобы помочь миссис Бич. Ради нее я даже научусь готовить. И ради вас.

– Отлично, – сказал он. Его глаза заискрились смехом, он уперся пальцем в подбородок и улыбнулся. – Ты собираешься стать прима-балериной, Крис собирается стать знаменитым врачом, а достичь этого вы хотите, сбежав во Флориду, чтобы выступать в цирке. Конечно, я принадлежу к другому, скучному поколению, но я не понимаю ваших резонов. Благоразумно ли это?

Сейчас, когда мы уже не были заперты на чердаке, в безжалостном свете реальности это отнюдь не казалось мне благоразумным. Сейчас это выглядело как полная глупость, ребячество и совершенное безумие.

– Вы отдаете себе отчет в том, что вам пришлось бы конкурировать с профессионалами? С людьми, которые занимались этим с раннего детства, с потомками знаменитых династий цирковых артистов? Это очень непросто. Однако, я согласен, есть в ваших голубых глазах что-то такое, что заставляет меня считать вас весьма решительными молодыми людьми, которые в конце концов всегда достигают того, чего им очень сильно хочется. Но как быть со школой? Как быть с Кэрри? Что она будет делать, пока вы оба болтаетесь на трапециях? Вы можете не трудиться отвечать, – быстро произнес доктор, увидев, что мои губы приоткрылись. – Я не сомневаюсь, что вы придумаете что-нибудь, чтобы постараться убедить меня, но я все равно буду отговаривать вас. Сначала вы должны заняться своим здоровьем и здоровьем Кэрри. В любой момент каждый из вас может внезапно заболеть так же сильно, как Кэрри сейчас. В конце концов, вы все трое жили в одинаково чудовищных условиях.

«Четверо, а не трое», – стучало у меня в мозгу, но я не сказала ни слова о Кори.

– Если вы хотите сказать, что приютите нас, пока Кэрри не выздоровеет, – сказал Крис с подозрительным блеском в глазах, – то мы чрезвычайно благодарны вам. Мы будем очень стараться, а когда сможем уехать, выплатим вам все до последнего цента.

– Я хочу сказать именно это. И вам ничего не придется выплачивать, только работать по дому и в саду. То есть вы видите, что речь идет не о жалости и не о благотворительности, а исключительно о деловом соглашении, выгодном для обеих сторон.

Новый дом

Вот так это началось. Мы тихо поселились в доме доктора и в его жизни. Мы покорили его, теперь я это понимаю. Мы стали необходимы ему, словно до нас он и не жил по-настоящему. Теперь я и это понимаю. Он вел себя так, как будто мы осчастливили его, оживив его скучную одинокую жизнь присутствием нашей юности. Он заставил нас поверить, что это мы благодетельно осветили его жизнь, и мы очень хотели в это верить.

Нам с Кэрри доктор предоставил большую спальню с двумя кроватями, четыре высоких окна выходили на юг, два – на восток. Мы с Крисом смотрели друг на друга с тайной болью: впервые за долгое время нам предстояло спать в разных комнатах. Я не хотела разлучаться с ним и оставаться на ночь с одной только Кэрри, без его защиты. Мне показалось, доктор почувствовал, что он лишний, потому что он, извинившись, направился к дверям холла. Только тогда Крис заговорил:

– Мы должны быть очень осторожны, Кэти. Нельзя, чтобы он заподозрил.

– Подозревать нечего. Все кончено, – ответила я, не глядя ему в глаза, втайне надеясь даже теперь, что это никогда не кончится.

О, мама, посмотри, что ты наделала, заперев нас четверых в одной комнате и оставив там взрослеть! Ты же знала, чем это кончается!

– Нет, – прошептал Крис. – Поцелуй меня, спокойной ночи, и пусть тебя не кусают клопы.

Он поцеловал меня, я поцеловала его, и все. Со слезами на глазах я смотрела, как мой брат спускается в холл, не сводя с меня глаз.

В нашей комнате Кэрри устроила дикий рев.

– Я не могу спать ни на какой узкой кровати одна! – вопила она. – Я упаду! Кэти, почему эта кровать такая узкая?

Это кончилось тем, что Крис и доктор вернулись, убрали тумбочку, разделявшую две наши кровати, и сдвинули их так, что получилось одно широкое ложе. Это чрезвычайно обрадовало Кэрри. Но день за днем щель между кроватями расширялась, и однажды я проснулась оттого, что одной рукой и одной ногой провалилась в щель, а Кэрри уже и вовсе была на полу.

Мне нравилась комната, в которой Пол нас поселил: бледно-голубые обои, шторы в тон, голубой ковер. У каждой из нас было по креслу с лимонно-желтыми подушками, мебель была белая, в античном стиле. Такую комнату хочется иметь каждой девушке. Ничего мрачного, никаких картин с изображением преисподней на стенах. Ад был во мне, он возникал, когда я слишком часто вспоминала о недавнем прошлом. Если бы мама захотела, она смогла бы найти другое решение! «Она не должна была запирать нас! Проклятая судьба! Это все жадность, скупость. И Кори в могиле из-за ее слабости!»

– Забудь об этом, Кэти, – сказал Крис, когда мы опять прощались на ночь.

Я ужасно боялась рассказать ему о своих подозрениях. Склонив голову к нему на грудь, я прошептала:

– Крис, то, что мы делали, – очень большой грех, да?

– Больше этого не случится, – сурово сказал он, вырвался и почти бегом устремился вниз, в холл, словно боялся, что я побегу за ним.

Я очень хотела вести праведную жизнь и никого не обижать, особенно Криса. И вот около полуночи я выбралась из постели и пошла к нему. Он спал, и я прилегла на кровать рядом с ним. Его разбудил скрип пружин.

– Кэти, какого черта ты тут делаешь?

– На улице дождь, – прошептала я. – Можно, я полежу с тобой немножко, я скоро уйду…

Мы не двигались и почти не дышали. И вдруг, даже не понимая, как это произошло, мы оказались в объятиях друг друга, и Крис стал меня целовать. Целовать с такой пылкой страстью, что я ответила ему, сама того не желая. Это было дурно, это был грех! Но на самом деле я не хотела, чтобы он прекратил. Женщина, что спала во мне, вдруг проснулась и приняла его, желая того же, чего желал он. Но другая, мыслящая и контролирующая часть моей натуры оттолкнула его.

– Что ты делаешь? Мне кажется, ты сказал, что больше этого не случится.

– Но ты же пришла, – грубо сказал он.

– Но не для этого!

– По-твоему, я железный? Кэти, не приходи так больше.

Я ушла от него и плакала в своей постели, потому что он не здесь со мной, а внизу, и некому будет разбудить меня от кошмара, и некому меня утешить, и не на кого мне опереться. Потом я вспомнила слова матери, и меня пронзила страшная мысль: неужели я так похожа на нее? Неужели я стану такой же слабой, словно оплетающая твердый ствол лоза, самкой, вечно нуждающейся в защите мужчины? Ну нет! Я самостоятельна!

Кажется, на следующий день доктор Пол принес мне четыре картины. На них были балерины в четырех разных позициях. Для Кэрри он принес вазу молочно-белого стекла с искусно сделанными пластиковыми фиалками. Он уже знал о страсти Кэрри ко всему фиолетовому и красному.

– Делайте все, что хотите, чтобы ощутить эту комнату своей, – сказал он нам. – Если вам не нравится цветовая гамма, весной поменяем.

Я посмотрела на него. Когда настанет весна, нас здесь не будет. Кэрри сидела, вцепившись в свою вазу с искусственными фиалками, и я заставила себя заговорить.

– Доктор Пол, весной нас здесь уже не будет, и мы не должны позволять себе слишком уж хозяйничать в ваших комнатах.

Он был уже в дверях, но остановился и обернулся ко мне. Он был высок, наверное, шесть футов два дюйма или выше, широкие плечи почти заполнили дверной проем.

– Мне казалось, что вам здесь нравится, – задумчиво сказал он, и его темные глаза заполнила тоска.

– Мне здесь нравится! – быстро ответила я. – Нам всем здесь нравится, но мы не можем вечно пользоваться вашей добротой.

Он не ответил, просто кивнул и ушел, а я обернулась к Кэрри и обнаружила, что она смотрит на меня весьма враждебно.

Каждый день доктор брал Кэрри с собой в больницу. Поначалу она ревела и соглашалась идти только при условии, что я тоже пойду. Она сочиняла фантастические истории о том, что с ней делали в больнице, и жаловалась на громадное количество вопросов, которые ей там задавали.

– Кэрри, мы никогда не лжем, ты знаешь. Мы трое всегда говорим друг другу правду, но совершенно необязательно рассказывать всем и каждому о нашей прошлой жизни на чердаке, понимаешь?

Она посмотрела на меня огромными, больными глазами.

– Я никому не говорила, что Кори ушел от нас на небо. Я никому этого не говорила, кроме доктора Пола.

– А ему ты сказала?

– Кэти, я ничего не могла поделать, – и Кэрри, заплакав, уронила голову на подушку.

Так доктор узнал о Кори. Как печальны были его глаза в тот вечер, когда он расспрашивал нас с Крисом, желая знать все детали болезни Кори, что привела его к смерти!

Мы с Крисом едва не свалились с дивана в гостиной, когда Пол объявил:

– Я счастлив сообщить, что мышьяк не причинил непоправимого вреда ни одному из внутренних органов Кэрри, как мы того боялись. Не смотрите на меня такими глазами. Я не открыл вашей тайны, но должен был объяснить лаборантам, что следует искать. Я сочинил какую-то историю о том, что вы выпили яд случайно, что ваши родители были моими добрыми друзьями и я собираюсь оформить над вами опекунство.

– Кэрри будет жить? – прошептала я с громадным облегчением.

– Да, будет, если только не поедет неведомо куда болтаться на трапециях, – улыбнулся он. – Я назначил вам двоим завтра осмотр у меня, если, конечно, у вас нет возражений.

О, у меня были возражения! Я не слишком-то жаждала перед ним раздеться и чтобы он меня ощупывал, даже и в присутствии медсестры. Крис говорил, что глупо думать, будто сорокалетний врач может испытывать эротическое удовольствие от осмотра девочек моего возраста. Но, сказав это, он изменился в лице, поэтому вряд ли можно с уверенностью сказать, что он на самом деле думал. Возможно, Крис был прав, потому что, когда я лежала на смотровом столе, обнаженная, прикрытая только простыней, доктор Пол казался совсем другим человеком, не тем, чьи глаза неотступно следовали за мной, когда мы были в жилой половине дома. Он проделывал со мной все то же самое, что и с Кэрри, только задавал гораздо больше вопросов.

– Менструации не было больше двух месяцев?

– У меня вообще нерегулярный цикл, честное слово! С двенадцати лет, когда все началось, у меня дважды были задержки от трех до шести месяцев. Я начала беспокоиться, но Крис прочел в одной из своих книг по медицине, которые мама дарила ему в большом количестве, что слишком много волнений или сильный стресс могут быть причиной неполадок с месячными. Вы же не думаете… То есть я хочу сказать, я ведь не больна ничем, правда?

– Я и не говорю, что больна, все относительно в норме. Но слишком худа, бледна, немного анемична. То же можно сказать и о Крисе, но в меньшей степени. Я пропишу вам всем специальные витамины.

Когда осмотр был закончен, я была рада снова одеться и уйти из кабинета от очень странного взгляда медсестры, работавшей у доктора Пола.

Я вприпрыжку вернулась на кухню. Миссис Бич готовила обед. Когда я вошла, широкая белозубая улыбка засияла на ее луноподобном лице, блестящем, словно новая калоша. Я ни у кого не видела таких белых, таких прекрасных зубов!

– Господи, как я рада, что все позади! – сказала я, падая на стул и хватая нож, чтобы чистить картофель. – Я не люблю, когда меня ощупывает врач. Мне больше нравится доктор Пол, когда он просто человек. Когда он надевает этот длинный белый халат, его глаза становятся совершенно непроницаемыми, и я не понимаю, что он на самом деле думает. А я хорошо читаю по глазам, миссис Бич.

Она захихикала, дразня меня, и вытащила из громадного квадратного кармана своего белого накрахмаленного передника розовый блокнот. В этом переднике она напоминала эдакую бабулю-чайник, с походкой вперевалку, вечно молчаливую. Теперь я знала, что у нее врожденный дефект речи. Хотя она пыталась обучить Криса, Кэрри и меня языку глухонемых, никто из нас еще не овладел им настолько, чтобы поддерживать быстрый разговор. Кроме того, я страшно любила записки Генриетты, которые она писала быстрым почерком со всей возможной краткостью. «Доктор сказал, – писала она, – молодым людям нужно много овощей и фруктов, много нежирного мяса, но поменьше углеводов, крахмала и десертов. Он хочет, чтобы у вас были мускулы, а не жир».

За две недели роскошной кормежки миссис Бич мы уже заметно прибавили в весе, даже Кэрри, обычно ужасно капризная. Теперь она ела с энтузиазмом, что не замедлило сказаться на ней. А пока я чистила картошку, миссис Бич, отчаявшись объясниться со мной жестами, написала еще одну записку: «Милое дитя, отныне зови меня просто Хенни. Не миссис Бич».

До встречи с ней я не знала ни одного негра, и хотя поначалу я ее побаивалась и чувствовала себя скованно в ее присутствии, две недели близкого общения с ней многому меня научили. Она была человеком другой расы, с другим цветом кожи, но с такими же чувствами, с такими же надеждами и страхами, что и мы.

Я полюбила Хенни, ее широкую улыбку, ее свободные цветастые платья, цветы на которых цвели буйно и ярко, но больше всего я любила мудрость, исходившую от маленьких разноцветных листков ее блокнота. Постепенно я освоила язык ее знаков, хотя и хуже, чем ее «сыночек-доктор».

Пол Скотт Шеффилд был странный человек. Он часто бывал печален без видимой причины. И тогда повторял: «Да, Бог возлюбил Хенни и меня в тот день, когда посадил вас троих в тот автобус, Я потерял одну семью и очень тосковал, но судьба была так добра, что посылает мне другую, готовую семью».

– Крис, – сказала я в тот вечер, когда мы, как всегда неохотно, расставались на ночь, – когда мы жили на чердаке, ты был мужчина, глава семейства. Иногда мне так странно, что доктор Пол наблюдает за тем, что мы делаем, слушает, что мы говорим.

Он покраснел.

– Я понимаю. Он занял мое место. Честно говоря, – он помедлил и залился краской еще сильнее, – я не хочу, чтобы он заменил меня в твоей жизни, но я благодарен ему за все, что он сделал для Кэрри.

Иногда мама казалась в тысячу раз хуже по сравнению с доктором, с тем, что он делал для нас. В десять тысяч раз хуже!

На следующий день Крису исполнилось восемнадцать лет, и, хотя сама я об этом не забыла, меня удивило, что доктор устроил вечеринку по этому поводу. Было много прекрасных подарков, заставивших заблестеть глаза Криса, но скоро их омрачило чувство вины, которое и я тоже разделяла. Ведь мы уже почти все решили, уже детально обсудили, как скоро уедем. Мы не могли больше оставаться здесь, пользуясь добротой доктора Пола, да и Кэрри уже достаточно здорова, чтобы продолжать путь.

После праздника мы с Крисом сидели на задней веранде, в сотый раз обсуждая все это. По его лицу я поняла, что ему не хочется уезжать от одного-единственного человека, который мог бы и хотел помочь ему достичь заветной цели – стать врачом – и который наверняка будет этим заниматься.

– Мне не нравится, как он на тебя смотрит, Кэти. Его глаза прикованы к тебе почти все время. Ты всегда здесь, всегда рядом, а для мужчин его возраста девушки твоих лет просто неотразимы.

В самом деле? Как славно узнать об этом.

– Но вокруг врачей всегда множество хорошеньких медсестер, весьма доступных, – фальшивым голосом сказала я, понимая, что не помочь Крису в достижении его цели значит почти убить его. – Вспомни первый день здесь, когда мы только что приехали. Он говорил о конкуренции, с которой мы столкнемся в цирке. Крис, он прав. Мы не сможем работать в цирке, это глупые мечты.

Нахмурившись, он смотрел в пространство.

– Я все понимаю.

– Крис, он же совсем одинок. Может быть, он смотрит на меня только потому, что просто не на что больше посмотреть, нет ничего интереснее, чем я.

Но как приятно узнать, что сорокалетние мужчины питают слабость к пятнадцатилетним девочкам! Как славно завоевывать их той силой, какой была наделена моя мать!

– Крис, а если доктор Пол говорит правду, я имею в виду, если он действительно хочет нас, ты бы остался?

Нахмурившись, он изучал живую изгородь, которую недавно стриг. После долгого раздумья медленно заговорил:

– Давай устроим ему проверку. Если мы скажем ему, что уезжаем, а он не сделает ничего, чтобы остановить нас, то тогда это вежливый способ дать нам понять, что на самом деле он не хочет, чтобы мы остались с ним.

– Ты думаешь, это честно – устраивать ему такую проверку?

– Да. Мы дадим ему возможность избавиться от нас и не испытывать при этом чувства вины. Знаешь, такие люди, как он, часто творят добро, потому что так должно, а не потому, что им этого действительно хочется.

– Ох.

Не мы одни размышляли и колебались. На следующий день после обеда Пол пришел к нам на заднюю веранду. Пол. Мысленно я называла его именно так, все больше и больше привыкая к этому элегантному, чистому, красивому человеку, который сидел в своем любимом белом плетеном кресле, медленно попыхивая сигаретой, в красном свитере крупной вязки и серых брюках. Мы тоже были в свитерах: вечер был прохладный. Крис присел рядом со мной на перила, Кэрри устроилась на верхней ступеньке.

Сад у Пола был сказочный. Пологие мраморные ступени спускались вниз, и через несколько футов другие ступени поднимали вас на уровень выше. Через небольшой ручей был перекинут лакированный японский мостик. Там и сям в кажущемся беспорядке были разбросаны статуи обнаженных мужчин и женщин, пронизывая атмосферу этого сада всепроникающей чувственностью, придавая ей что-то неуловимо соблазнительное. Это были классические статуи, полные грации, в красивых позах. Я поняла, что это за сад. Это был сад из моих прежних снов.

Ветер усилился и стал холоднее, он поднимал сухие листья, крутил их в воздухе, а доктор рассказывал нам, что раз в два года он ездит за границу на поиски прекрасных мраморных статуй, чтобы перевезти их через океан и присоединить к своей коллекции. В прошлую поездку ему особенно повезло: он вернулся с вполовину уменьшенной копией роденовского «Поцелуя».

Я вздохнула вместе с ветром. Я не хотела уезжать. Мне нравилось здесь с ним, с Хенни и с этим садом, который совершенно заворожил меня, внушая каким-то образом, что я очаровательна, прелестна, желанна.

– Все мои розы уже старые, их потомки не дают устойчивого аромата, – говорил доктор Пол. – А зачем вообще нужны розы, если они не пахнут?

В затухающем жемчужном свете уходящего дня его блестящие глаза встретились с моими. Мой пульс участился, я опять вздохнула. Интересно, какая у него была жена и как это быть любимой таким, как он? Я виновато отвела глаза, чтобы он не прочитал моих мыслей.

– Ты чем-то обеспокоена, Кэти? Чем?

Его вопрос застал меня врасплох, словно он уже знал все мои тайны. Крис повернул голову и предостерегающе на меня посмотрел.

– Это просто ваш красный свитер, – глупо ответила я. – Его Хенни вам связала?

Он слегка хихикнул и посмотрел вниз, на свой красивый свитер.

– Нет, не Хенни. Его связала мне на день рождения моя старшая сестра и прислала в посылке. Она живет на другом конце города.

– А почему ваша сестра послала вам подарок посылкой, а не просто принесла? – спросила я. – И почему вы не сказали нам про свой день рождения? Мы бы тоже подарили вам что-нибудь.

– Ну, – начал он, устраиваясь поудобнее и закидывая ногу на ногу. – День моего рождения прошел незадолго до того, как вы сюда приехали. Мне исполнилось сорок – на тот случай, если Хенни вам еще не сказала. Тринадцать лет назад я овдовел, и моя сестра Аманда не разговаривает со мной с того самого дня, когда моя жена и маленький сын погибли в катастрофе.

Его голос упал; взгляд, мрачный и отрешенный, блуждал в пространстве.

Палые листья катились по газону, ложились на ступени, словно сухие коричневые утята. Все это напомнило мне одну запретную ночь, когда мы с Крисом так страстно молились, прижавшись друг к другу, на холодной скользкой крыше под луной, которая смотрела на нас, как нахмуренный глаз Господа. Чем можно искупить тот страшный грех? И можно ли? Бабушка бы, конечно, быстро сказала: «Нет! Вы достойны самого страшного наказания! Дьяволово отродье, я всегда это говорила!..»

Я сидела, не в силах справиться с воспоминанием, и вдруг Крис заговорил:

– Доктор, мы с Кэти обсудили все и решили, что теперь, когда Кэрри выздоровела, нам нужно уезжать. Мы глубоко признательны вам за все, что вы для нас сделали, и мы непременно возвратим вам все до цента, пусть на это и уйдет несколько лет.

Он крепко стиснул мои пальцы, чтобы я не сказала лишнего.

– Подожди, Крис, – перебил его доктор, выпрямляясь в кресле и прочно ставя обе свои ноги на землю. Без сомнения, он собирался говорить серьезно. – Не думайте, что я этого не предвидел. Я каждое утро просыпаюсь в холодном поту от страха, что вы уже уехали и я вас больше не увижу. Я искал законный способ взять вас под мою опеку и обнаружил, что это не так сложно, как я думал. Похоже, почти все сбежавшие дети говорят, что они сироты, так что мне нужны доказательства того, что отец ваш действительно умер. Если же он жив, я должен добиться его согласия, а также согласия вашей матери.

Я задохнулась. Согласия нашей матери? Значит, мы должны снова увидеть ее! Я не хочу ее видеть! Никогда!

Заметив мое волнение, он мягко посмотрел на меня и продолжил:

– Суд вызовет вашу мать присутствовать на слушании дела. Если бы она жила в этом же штате, ее бы заставили явиться в трехдневный срок, но, поскольку она живет в Виргинии, ей предоставят три недели. И если она не возражает, то вместо временной опеки над вами я получу право на постоянную опеку, но только в том случае, если вы дадите согласие на это и подтвердите, что я опекал вас хорошо.

– Вы прекрасно нас опекали! – выкрикнула я. – Но она не приедет! Она хочет, чтобы о нас никто не знал. А если мир узнает о нас, то она потеряет все свои деньги! И может быть, ее муж от нее отвернется, когда узнает, что она скрыла от него наше существование. Могу поспорить на что угодно, что, если вы решитесь добиваться постоянной опеки над нами, вы ее добьетесь, но не будете ли вы потом жалеть?

Рука Криса сильнее сжала мою руку, Кэрри смотрела на меня огромными испуганными глазами.

– Скоро Рождество. И неужели вы хотите, чтобы я опять встречал праздник в одиночестве, наедине с собой? Вы здесь уже почти три недели, и я говорил всем, кто спрашивал, что вы – дети моих родственников, которые недавно умерли. Я совершаю этот шаг не в ослеплении. Мы с Хенни много думали об этом. И она считает так же, как и я, что нам будет хорошо с вами. Мы оба хотим, чтобы вы остались. Когда в доме дети, дом больше похож на дом. Я давно уже не чувствовал себя так хорошо и давно уже не был так счастлив. С тех пор как жены и сына нет в живых, я отвык иметь семью. Но за все это время я ни разу не захотел вернуться к холостяцкой жизни. – Его голос из убеждающего становился все более и более задумчивым. – Мне кажется, это веление судьбы – стать вашим опекуном. Мне кажется, Бог сулил Хенни оказаться в том автобусе, чтобы она привела вас ко мне. И если таково веление судьбы, кто я такой, чтобы отказываться? Вы – это дар небес, посланный мне во искупление моих прошлых ошибок.

Ух! Дар небес! Я сдалась больше чем наполовину. Я понимала, конечно, что людям свойственно находить убедительные мотивировки, оправдывающие их желания; я прекрасно понимала это. И тем не менее, когда я вопросительно посмотрела на Криса, глаза мои были полны слез. Он встретил мой взгляд и в замешательстве потряс головой, не понимая, чего же хочу я. Когда он заговорил, глядя все еще на меня, а не на доктора Пола, его рука железной хваткой сжимала мою.

– Мы сочувствуем вам в потере жены и сына, сэр. Но мы не сможем заменить их, и я не знаю, вправе ли мы отяготить вас расходами на троих чужих детей. – Затем он добавил, глядя доктору прямо в глаза: – Подумайте также о том, как будет ужасно, если вы, оформив опекунство над нами, найдете себе другую жену.

– Я не собираюсь жениться еще раз, – как-то странно ответил доктор Пол. И продолжал уже более спокойно: – Мою жену звали Джулия, а сына Скотти. Когда он умер, ему было всего три года.

– О, – вздохнула я. – Как страшно потерять такого маленького сына и жену тоже.

Его видимая скорбь и раскаяние попали в цель и растрогали меня: я была в том же настроении.

– Они тоже попали в катастрофу, в автокатастрофу, как наш папа?

– В катастрофу, – коротко ответил он, – но не автомобильную.

– Когда наш папа погиб, ему было всего тридцать шесть лет, мы праздновали его день рождения – торт, подарки, но он так и не пришел, вместо него явились два полисмена.

– Не надо, Кэти, – мягко сказал он. – Ты мне уже рассказывала. Переходный возраст нелегок для всех, но еще тяжелее оказаться в одиночестве, без поддержки, без приличного образования, почти без денег, ни семьи, ни друзей.

– Но нас ведь трое! – стойко возразил Крис, продолжая испытание. – Нам не грозит одиночество!

Пол продолжал:

– Если я вас не устраиваю и того, что я делаю для вас, недостаточно, тогда поезжайте во Флориду, желаю успеха. Твои занятия, Крис, полетят псу под хвост, а ведь ты почти у цели. И ты, Кэти, можешь забыть о мечтах стать балериной. Но вы хоть на минуту задумались о том, что будет с Кэрри? Как вы обеспечите ей счастливую жизнь и здоровье? Я отнюдь не принуждаю вас остаться, вы поступите так, как вы хотите и считаете нужным, но подумайте, что лучше: я и возможность исполнения мечты или суровый, неведомый мир?

Я сидела на перилах рядом с Крисом, наши руки сплелись. Я хотела остаться. Я хотела, чтобы доктор устроил жизнь Криса, не говоря уже о Кэрри и о себе самой.

Южный ветер ласкал мои щеки и шептал, успокаивая, что все будет хорошо. На кухне Хенни делала тесто для свежих рогаликов к завтраку, которые мы ели по утрам, намазывая маслом. Масло – то, чего мы были напрочь лишены раньше, и особенно страдал от этого Крис.

Все здесь прельщало меня: и ветерок, и мягкий, ласковый блеск глаз доктора. Даже звон кастрюль и сковородок Хенни звучал, как райская музыка; так долго я жила с тяжестью в сердце, а сейчас на сердце становилось легче. Может быть, действительно сказки иногда сбываются? Может быть, мы оказались достойны того, чтобы жить в этом Божьем Раю, может быть, мы вовсе не проклятые ростки дурных семян, брошенных в дурную почву.

Но сильнее слов доктора, сильнее того, что стояло за мягким блеском его глаз, меня убеждала кружащая голову сладость аромата роз, которые все цвели, хотя уже была зима.

Все решила Кэрри, а не я и не Крис. Она вдруг вскочила со своей ступеньки и бросилась в объятия доктора, он едва успел их раскрыть. Она повисла на нем, обхватив его шею своими тонкими ручками.

– Я не хочу уезжать! Я люблю вас, доктор Пол! – яростно кричала она. – Я не хочу никакой Флориды! Никакого цирка! Я никуда не хочу отсюда ехать!

Она заплакала, давая волю своему горю по Кори, так долго сдерживаемому, выплакивая давнюю печаль. Доктор посадил ее на колени, поцеловал мокрые щеки и лишь потом достал носовой платок, чтобы вытереть ее слезы.

– Я тоже люблю тебя, Кэрри. Я всегда хотел, чтобы у меня была маленькая дочка со светлыми локонами и большими голубыми глазами, совсем как ты.

Но он не смотрел на Кэрри, когда говорил это. Он смотрел на меня.

– Хочу остаться здесь на Рождество, – хныкала Кэрри. – Я никогда не видела Санта-Клауса, ни разу…

Разумеется, она видела: много лет назад родители водили близнецов в большой магазин и папа сфотографировал их на коленях у Санта-Клауса, но, наверное, она об этом забыла.

Как удалось чужому человеку с такой легкостью войти в нашу жизнь и полюбить нас, в то время как наши ближайшие родные по крови хотели только лишь нашей смерти?

Вторая удача

Кэрри все решила. Мы остались. Но если бы не она, мы бы все равно остались. Как мы могли уехать?

Мы хотели отдать доктору Полу деньги, что он на нас истратил. Он отказался:

– Эти деньги пригодятся вам самим. Вам ведь они тяжело достались, правда? И еще я должен сказать вам, что встречался со своим поверенным и он подает ходатайство о вызове вашей матери в Клермонт. Я знаю, вы думаете, что она не явится, но никогда нельзя знать точно. Если мне посчастливится добиться постоянной опеки, я каждому из вас буду выдавать карманные деньги на неделю. Невозможно чувствовать себя свободным и счастливым без гроша в кармане. Большинство моих коллег дают своим детям-подросткам пять долларов в неделю. А для девочки в возрасте Кэрри достаточно трех.

Он хотел купить нам новую одежду и все, что нужно для школы. И мы снова и снова поражались его щедрости.

За несколько дней до Рождества он повез нас на рождественскую ярмарку. Красные ковры, зеркальный потолок, толпы людей, рождественская поп-музыка, как в сказочной стране! Я была радостно возбуждена, как и Крис, и Кэрри, и наш доктор. В своей огромной руке он держал маленькую ручку Кэрри, а мы с Крисом, тоже держась за руки, шли за ними. Я видела, как он смотрит на нас, какое удовольствие ему доставляют наши широко распахнутые глаза. А мы были зачарованы всем этим. Мы с благоговейным трепетом взирали на все это великолепие, слегка подавленные; мы хотели всего и боялись, что он заметит это и поспешит выполнить все наши желания.

Я пришла в себя в отделе, где продавали одежду для девочек моего возраста. Ослепленная и сбитая с толку обилием и разнообразием того, что там было, я смотрела на то, смотрела на это и никак не могла решить, чего же я хочу, ведь все здесь такое замечательное. Я ни разу в жизни ничего не покупала себе сама. Крис смеялся над моей нерешительностью.

– Вперед, – подгонял он меня, – наконец-то ты купишь нужный размер, выбирай что хочешь.

(Я всегда жаловалась, что мама привозит мне вещи не моего размера.)

Очень экономно, с большой тщательностью я выбрала себе теплые вещи для школы, куда мы должны были пойти в январе, после Рождества. Мне было нужно и пальто, и настоящие туфли, и плащ, и шапка, и зонтик. И я чувствовала себя неловко оттого, что этот добросердечный и щедрый человек должен покупать мне так много вещей. В награду за экономность и боязнь купить слишком много Пол нетерпеливо сказал:

– Ради бога, Кэти, не думай, что мы будем приходить в этот магазин каждую неделю. Я бы хотел, чтобы сегодня ты купила все, что необходимо, чтобы продержаться до конца зимы. Крис, пока мы здесь заканчиваем, ты поднимайся в мужской отдел и начинай выбирать для себя все, что надо. А мы с Кэти тем временем и Кэрри оденем.

Я заметила, что все девушки в универмаге оглядывались на моего брата, пока он шел до мужского отдела.

Наконец-то мы становимся нормальными детьми! Но как только я попробовала расслабиться, ощутив себя в безопасности, холе и неге, страшный рев Кэрри вдребезги разбил мой хрустальный замок. Ее вопли переполошили покупателей, испугали продавцов; одна дама, толкавшая перед собой коляску с младенцем, со страху налетела на манекен, который с грохотом упал, а младенец в коляске присоединил свой крик к Кэрриному.

Крис бегом прибежал посмотреть, кто убивает его сестренку. А она стояла, широко расставив ноги и откинув голову назад, и по ее щекам текли слезы обманутых ожиданий.

– Боже милостивый, что здесь случилось? – спросил Крис у совершенно обескураженного доктора.

Мужчины, что они могут понять! Очевидно, Кэрри была глубоко оскорблена предложенными ее вниманию прелестными платьицами пастельных тонов. Малышовая одежда, вот почему. Но все остальное было велико, а ничего красного или фиолетового не было вообще – абсолютно не ее стиль!

– Посмотрите в отделе для детей двух-четырех лет, – предложила бессердечная крашеная блондинка с прической в виде стога сена, обольстительно улыбнувшись нашему доктору, отчего тот смутился.

Но Кэрри было восемь! Даже упоминание о «детях двух-четырех лет» явилось страшным оскорблением. Сморщившись и покраснев, она вопила:

– Я не буду носить малышовую одежду в школу! – Она уткнулась лицом в мое бедро, обхватила мои ноги. – Кэти, не заставляй меня носить голубые и розовые платьица для младенцев! Все будут смеяться! Будут, я знаю! Я хочу красное – не хочу малышовое!

Доктор Пол попытался ее утешить:

– Милая, я обожаю, когда голубоглазые блондинки одеваются в пастельные цвета. Почему ты не хочешь подождать немного, когда вырастешь и сможешь носить яркое?

Этой подслащенной пилюли упрямица Кэрри уже совсем не могла вынести. Она метнула на него свирепый взгляд, сжала кулачки, приготовилась топать ногами и уже набрала в грудь воздуха, чтобы проявить свои вокальные данные во всем блеске, как вдруг полная женщина средних лет, у которой, вероятно, была внучка, похожая на Кэрри, спокойно предложила сшить ей платья у портного. Кэрри заколебалась, переводя взгляд с меня на доктора, с доктора на Криса, потом на продавщицу.

– Прекрасное решение, – с явным облегчением радостно сказал доктор. – Я куплю швейную машинку, и Кэти сошьет тебе и фиолетовое, и красное, и ярко-синее, и ты будешь обшита.

– Не хочу быть обшита, хочу ярких цветов, – надулась Кэрри.

Меня не спрашивали, и я молчала, но я вообще-то танцовщица, а не портниха. Кэрри и сама понимала это.

– Кэти не умеет шить платья. Кэти ничего не умеет, кроме как танцевать.

Вот вам благодарность! Это я-то, которая научила их с Кори читать – с минимальной помощью Криса.

– Что с тобой случилось, Кэрри? – нахмурился Крис. – Ты ведешь себя как маленькая. Кэти сумеет сделать все, что захочет, запомни это!

Доктор с готовностью поддержал его. Я ничего не сказала, и мы купили электрическую швейную машинку.

– А пока давай купим розовое, голубое и желтое платья, ладно, Кэрри? – И доктор Пол поддразнил меня: – Пока Кэти не научилась шить. А как только научится, сэкономит мне кучу денег, обшивая и тебя, и себя.

Если не считать того, что мне предстояло научиться шить, небеса благоприятствовали нам в тот день. Мы возвращались домой нагруженные, мы похорошели, побывав в парикмахерской, каждый из нас сразу обулся в новые туфли с крепкими подошвами. Я получила первые в жизни туфли на высоких каблуках и дюжину пар нейлоновых чулок! Первые нейлоновые чулки, первый лифчик, и венчала все это целая сумка косметики. Я могла бы целую вечность выбирать себе косметику, а доктор стоял сзади и наблюдал за мной с чрезвычайно странным выражением лица. Крис ворчал, что мне не нужны румяна, не нужна губная помада, или тени, или тушь, или карандаш для глаз.

– Ты ничего не понимаешь в этом, – отвечала я ему с некоторым превосходством.

Я впервые в жизни предалась покупательскому разгулу, и, видит Бог, я хотела насладиться им в полной мере! Мне нужно было абсолютно все, что я видела на мамином сказочном туалетном столике, даже ее крем от морщин.

Не успели мы выйти из машины и разгрузить ее, как и Крис, и Кэрри, и я метнулись наверх померить обновки. Забавно, что раньше новая одежда доставалась нам гораздо легче и никогда не доставляла столько удовольствия, так как некому было в ней показаться. И все же я осталась верна себе: натянув синее бархатное платье с маленькими пуговками донизу, я вспомнила маму. Сколько иронии в том, что мне хочется плакать по маме, которой мы лишились, по маме, которую я решила ненавидеть до конца своих дней. Я села на край кровати и задумалась об этом. Мама дарила нам новую одежду, игрушки, книги, не чувствуя вины за то, что лишила нас нормального детства. Детства, которое уже не вернется. Потерянные годы, и Кори в могиле, ему не нужен новый костюм.

Его гитара стояла в углу, чтобы Кэрри, проснувшись, могла сразу увидеть ее и банджо. Почему страдать должны мы, а не она? Вдруг меня осенило: ведь Барт Уинслоу из Южной Каролины! Я сбежала вниз, схватила в кабинете доктора большой атлас и быстро вернулась в спальню. Открыла карту Южной Каролины, нашла Клермонт и не поверила своим глазам: Грингленн был совсем рядом с Клермонтом! О, это не простое совпадение, так что же это? Широко раскрытыми глазами я уставилась в пространство. Бог судил нам прийти сюда и жить совсем рядом с мамой, если, конечно, она приезжает в родной город своего мужа. Богу угодно, чтобы я имела возможность причинить ей боль, малую часть той боли, которую испытывали мы. Как только я смогу, я отправлюсь в Грингленн и узнаю все, что возможно, о нем и его семье. Моих пяти долларов в неделю хватит, чтобы подписаться на газету светской хроники, что рассказывает о жизни всех состоятельных людей, живущих в районе Фоксворт-холла.

Да, я сбежала из Фоксворт-холла, но я хочу знать о каждом ее движении, я заранее узнаю, когда она соберется сюда. Рано или поздно мама услышит обо мне и узнает, что я никогда ничего не забуду и не прощу, и когда-нибудь ей будет в десять раз больнее, чем нам сейчас!

Разобравшись с этим, я спустилась в гостиную к Крису и Кэрри демонстрировать новую одежду перед Хенни и доктором. Улыбка Хенни сияла, как яркое солнышко. Я посмотрела на нашего благодетеля: лицо его было печально, брови непроизвольно нахмурились. Ни восхищения, ни даже одобрения. Внезапно он поднялся и вышел из гостиной, извинившись под предлогом, что ему нужно еще поработать с бумагами.

Хенни стала моим ментором во всем, что касается домашнего хозяйства. Она научила меня печь печенье из всего, что окажется под рукой, она объясняла, как сделать булочки пышными и сдобными, показывала, как правильно месить тесто. Однажды, оторвавшись от этого занятия, она стряхнула с рук муку и вытащила свой блокнотик. «Хенни плохо видит, совсем не видит мелких вещей, например, игольного ушка. Ты видишь хорошо, пришей сыночку-доктору оторванные пуговицы на рубашки, ладно?»

– Ладно, – согласилась я без всякого энтузиазма. – Я умею обметывать петли, вязать, вышивать, моя мама научила меня всему этому, как средству спасаться от скуки.

Внезапно я замолчала, с трудом сдерживая слезы. Я вспомнила прелестное мамино лицо. Я вспомнила папу. Я вспомнила, как мы с Крисом, совсем еще маленькие, спешили из школы домой, и снег падал нам на плечи, а дома мама вязала детские вещички для близнецов. И тут я уже не могла сдерживаться, я уткнулась лицом в колени Хенни и заплакала, просто завыла. Хенни не могла говорить, но ее теплая рука ласково гладила меня по плечу, показывая, что она все понимает. Я на миг подняла глаза и увидела, что она плачет вместе со мной. Крупные слезы катились по ее большим круглым щекам и падали на ярко-красное платье, оно уже намокло.

– Не плачь, Хенни. Я с радостью пришью доктору Полу все его пуговицы. Он спас нам жизнь, и нет такой вещи, какую я для него не сделаю.

Она очень странно на меня посмотрела, поднялась и достала чуть ли не дюжину рубашек с оторванными пуговицами.

Крис старался как можно больше времени проводить с доктором, который помогал ему подготовиться в специальный медицинский колледж. Он хотел поступить туда на средний семестр. Самой сложной нашей проблемой была Кэрри. Она умела читать и писать, но уж очень она была маленькой! Как она приспособится к обычной городской школе, где дети отнюдь не всегда и не ко всем добры?

– Я предполагаю отдать Кэрри в частную школу, – объяснил нам доктор. – Очень хорошая школа для девочек с великолепным обслуживающим персоналом. Поскольку я состою в попечительском совете, я надеюсь, что Кэрри будет уделяться особое внимание и она не подвергнется никаким стрессам. – Он многозначительно посмотрел на меня.

Больше всего я боялась, что над Кэрри станут смеяться и она будет стыдиться своей непомерно большой головы и недоразвитого тела. Когда-то Кэрри была очень хорошо сложена, ее тельце было совершенным. Во всем виноваты эти потерянные годы, когда нам было отказано в солнечном свете, – из-за них она осталась такой маленькой. Это так, и никто не разубедит меня в этом!

Я смертельно боялась, что мама вдруг появится в суде в тот день, когда ей было назначено слушание дела. И в то же время почти не сомневалась, что она не приедет. Приехать – это значит для нее потерять слишком много, не выиграв ничего. Что мы такое для нее – просто обуза! И еще угроза угодить в тюрьму по обвинению в убийстве.

Мы очень тихо сидели с Полом, одетые во все лучшее для появления в суде, и ждали, ждали, ждали. Я трепетала, как натянутая струна, боясь, что в любой момент могу сорваться и закричать. Но она снова дала нам понять, что мы для нее ничего не значим. Судья смотрел на нас с такой жалостью, что я страшно на нее разозлилась и тоже стала жалеть себя и всех нас. О, будь она проклята! Она дала нам жизнь, она клялась, что любит нашего отца! Так как же она могла поступить так с его детьми и со своими? Что же она за мать? Мне не нужно было жалости судьи или Пола, я держала голову высоко и закусила губу, чтобы не плакать. Рядом сидел Крис с совершенно непроницаемым лицом, но я-то знала, что на самом деле его сердце обливается кровью, как и мое. Кэрри свернулась в клубочек у доктора на коленях, он гладил ее по голове и время от времени что-то шептал ей на ухо. Я думаю, что-нибудь такое:

– Не обращай внимания, все в порядке. Я буду тебе за папу, а Хенни – за маму. И пока я жив, у тебя будет все, что ты захочешь.

* * *

В ту ночь я плакала, и моя подушка была мокра от слез. Я плакала по маме, которую так любила, что больно было вспоминать то время, когда папа был еще жив и мы все жили счастливо. Я плакала по всему хорошему, что она делала для нас тогда, и горше всего я плакала по той любви, что она так щедро нам дарила – тогда. Еще я плакала по Кори, словно он был мой собственный ребенок. Тут-то я и перестала плакать и обратилась к горьким, тяжелым мыслям о мести. Чтобы уязвить кого-то, нужно сначала влезть в его шкуру. Что для нее хуже всего? Она не хотела думать о нас. Она старалась забыть, что мы существуем. Ну так забыть ей не удастся! Прямо на это Рождество я пошлю ей открытку и подпишу: «От четырех фарфоровых куколок, не нужных тебе», или лучше: «Три живые фарфоровые куколки, не нужные тебе, и одна мертвая, которых ты бросила навсегда». Я представила себе, как она посмотрит на открытку и подумает: «Я только сделала то, что должна была».

Мы опустили щит, сбросили броню и позволили себе опять быть обидчивыми и легкоранимыми. Нам вернули веру и надежду, веру в себя, в то, что мы пришли, упали с неба, как дар небес, и сделали кого-то счастливым.

Сказки иногда сбываются. Мы жили словно в сказке. Злая королева исчезла из нашей жизни, и в один прекрасный день Белоснежке настало время царствовать. Не одна она отведала отравленного красного яблочка. В каждой сказке обязательно есть дракон, которого нужно убить, ведьма, которую нужно победить, и множество препятствий, которые нужно преодолеть. Я старалась заглянуть в будущее и угадать, кто будет драконом и что это за множество препятствий. Но я всегда отлично знала, кто ведьма. И это самое печальное.

Я встала и вышла на верхнюю веранду посмотреть на луну. У перил, тоже глядя на луну, стоял Крис. По его сгорбленным плечам (обычно они были гордо развернуты) я поняла, что он совершенно опустошен, так же как и я. Я встала на цыпочки, чтобы напугать его, но он услышал, повернулся и раскрыл объятия. Я бездумно шагнула к нему и сомкнула руки у него на шее. На нем был теплый халат, подаренный мамой на прошлое Рождество, он был уже мал. Я положу ему под елочку новый, с его монограммой – КФШ, потому что он не хотел больше называться Фоксвортом, а хотел Шеффилдом.

Его голубые глаза заглянули в мои. Наши глаза так похожи. Я любила его, как лучшую часть себя самой, светлую и счастливую часть.

– Кэти, – прошептал он, и его глаза подозрительно заблестели. – Если ты хочешь поплакать, давай, я пойму. Поплачь и за меня тоже. Я надеялся, я молился, чтобы мама приехала и дала какое-нибудь приемлемое объяснение тому, что она с нами делала.

– Приемлемый предлог для убийства? – с горечью спросила я. – Какой можно придумать приемлемый предлог для убийства? Она не столь изобретательна.

Он выглядел таким жалким, что я снова обняла его, одной рукой гладя его волосы, а другой – щеку. Любовь – слово всеобъемлющее, но это совсем не то, что секс, это во много раз сильнее. Когда он спрятал лицо в мои волосы и заплакал, меня переполняла любовь к нему. Всхлипывая, он снова и снова повторял мое имя, словно в этом мире только я осталась реальной и надежной, а больше никому нельзя было верить…

Каким-то образом его губы нашли мои, и мы стали целоваться, целоваться так страстно, что, не в силах бороться с желанием, он попытался увлечь меня в свою комнату.

– Я просто хочу обладать тобой, вот и все, ничего больше. Скоро я уеду в школу, там у меня ничего не будет. На прощание, Кэти, пожалуйста.

Я не успела ответить, он снова схватил меня в объятия и стал целовать с такой испепеляющей страстью, что я испугалась, но и ощутила ответное желание.

– Перестань! Не делай этого! – крикнула я.

Но он не слушал, гладил мою грудь и высвобождал ее из-под халата, чтобы можно было поцеловать.

– Крис! – Я действительно рассердилась. – Нельзя любить меня так, Крис. Ты уедешь, и все, что ты чувствуешь ко мне, сойдет на нет, как ничего и не было. Так мы должны любить других, а не друг друга, тогда мы сохраним чистоту. Не можем же мы буквально повторить историю своих родителей! Мы не будем повторять их ошибок!

Он обнял меня крепче и не сказал ни слова, но я чувствовала, что он задумался о том, что никаких «других» не будет. Что в этом мире он верит только мне, потому что, когда он был совсем юн и очень, очень раним, одна женщина вероломно его обманула, предала и рана его слишком глубока.

Он отступил со слезами на глазах. Но я должна была разрубить этот узел сейчас, немедленно. Для его же пользы. (Все, что мы делаем, мы делаем для чьей-то пользы.)

* * *

Я не могла уснуть. В ушах у меня звучал его голос, зовущий, полный желания. Я встала, спустилась вниз и снова пришла к нему в постель. Он ждал меня.

– Ты никогда не будешь от меня свободна, Кэти, никогда. Пока ты жива, мы всегда будем вместе.

– Нет!

– Да!

– Нет!

Но я уже целовала его, потом выскочила из постели и помчалась к себе в комнату, закрыв и заперев за собой дверь. Что такое со мной случилось? Мне нельзя было входить в его комнату и ложиться в его постель. Или я – воплощение зла, как утверждала бабушка?

Нет, только не это!

Я не могу!

Часть вторая

Мечты сбываются

Наступило Рождество. Елка упиралась верхушкой в двадцатифутовый потолок, а подарков под ней было столько, что вполне хватило бы десятку детей, даром что мы с Крисом уже не дети. Кэрри бурно радовалась всему, что принес ей Санта-Клаус. А мы с Крисом употребили последние украденные на чердаке деньги, чтобы купить Полу роскошный красный домашний халат, а Хенни – потрясающее рубиново-красное бархатное платье пятьдесят восьмого размера! Довольная и благодарная, она долго нам на радость рассматривала его, потом написала: «Хорошее платье – в церковь ходить. Порадовали всех друзей».

Пол примерил новый халат. В красном он выглядел божественно, и сидел халат прекрасно.

А затем последовал главный сюрприз. Пол шагнул ко мне, склонился до земли и вытащил из бумажника пять больших желтых билетов. Если бы он целый год сидел и думал только о том, как порадовать меня сильнее, он бы не смог придумать ничего лучше. В его большой красивой руке были билеты на «Щелкунчика» в постановке балетной школы Розенковой.

– Я слышал, это весьма профессиональная труппа, – пояснил Пол. – Сам я не много знаю о балете, но я поспрашивал людей, говорят, эта одна из лучших. При ней же и школа: начальная, средняя и продвинутая группы. Ты на каком уровне?

– На высшем! – провозгласил Крис, я же, онемев от счастья, только молча смотрела на Пола. – Кэти была начинающей, когда мы попали на чердак. Но там случилось удивительное превращение, словно дух Анны Павловой вселился в ее тело. Она сама научилась вставать на пуанты.

Вечером все мы, включая Хенни, совершенно очарованные, сидели в третьем ряду партера. Танцоры на сцене были не просто хороши – они были великолепны! Особенно красивый молодой человек по имени Джулиан Марке, исполнявший главную роль. Как во сне, в антракте я пошла с Полом за кулисы познакомиться с танцорами!

Он подвел нас к стоящей рука об руку супружеской паре.

– Мадам, Жорж, – обратился он к крошечной женщине, лоснящейся, как тюлень, и мужчине ненамного ее выше. – Позвольте вам представить мою воспитанницу Кэтрин Долл, о которой я вам рассказывал. Это ее брат Кристофер, а младшая красавица – Кэрри. С Генриеттой Бич вы уже знакомы.

– Да, конечно, – сказала дама.

Она выглядела как балерина, говорила как балерина и причесывалась как балерина: к гладко зачесанным назад черным волосам прикалывала огромный шиньон. На ней было развевающееся черное шифоновое платье поверх черного трико, а поверх платья – болеро из леопардовых шкур. Ее муж Жорж был спокойный мускулистый мужчина с бледным лицом, неестественно черными волосами и неестественно яркими губами цвета запекшейся крови. Впрочем, и она была под стать ему: ее рот был как алая рана, а глаза – как угольки от костра в бледном сдобном тесте лица. Две пары черных глаз ощупали меня и затем Криса.

– Вы тоже танцуете? – спросили супруги моего брата.

Интересно, они всегда говорят в один голос?

– Нет, я не танцую, – ответил Крис, смутившись.

– Ах, как жаль, – с сожалением вздохнула мадам. – Вы двое составили бы прекрасную пару на сцене. Народ валом валил бы посмотреть на ту красоту, которой обладаете вы и ваша сестра.

Она перевела взгляд вниз, на маленькую Кэрри, испуганно прижавшуюся к моей руке, и, по-видимому, решила ее игнорировать.

– Крис хочет стать врачом, – объяснил доктор Пол.

– Ха! – насмешливо выдохнула она, словно Криса здесь не было или он внезапно лишился чувств и не мог слышать.

И оба они обратили свои эбеновые глазки ко мне, сконцентрировавшись с такой силой, что мне стало неловко и я покраснела.

– Вы учились тэнцевать?

Она произносила «тэнцевать», словно там было «э».

– Да, – тихо ответила я.

– В каком возрасте начали?

– Мне было четыре года.

– А сейчас вам…

– В апреле будет шестнадцать.

– Хорошо. Очень, очень хорошо. – Она соединила ладони своих длинных костистых рук. – Одиннадцать лет профессиональной подготовки. В каком возрасте вы встали на пуанты?

– В двенадцать лет.

– Удивительно! – вскричала мадам. – Я никогда не ставлю девочек на пуанты раньше тринадцати, если только они не отличны. – Она с подозрением нахмурилась. – Вы отличны или вы посредственны?

– Не знаю.

– Вы хотите сказать, что вам никто не говорил?

– Никто.

– Тогда вы, должно быть, только посредственны. – Она кивнула, повернулась к мужу и величественно помахала рукой, отпуская нас.

– Подождите минутку! – взорвался Крис, покрасневший и очень рассерженный. – Сегодня на сцене нет ни одной балерины, которая могла бы сравниться с Кэти! Ни одной! Эта девушка, которая танцует Клару, главную партию, иногда совершенно не попадает в такт музыки. Кэти же очень точно слышит музыку, у нее абсолютный слух. Даже если она танцует под одну и ту же мелодию, она всякий раз немного изменяет свой танец, никогда не повторяется, импровизирует, стараясь сделать его лучше, красивее, трогательнее. Найти такую балерину, как Кэти, – счастье для вашей труппы!

Они покосились на него, подчеркивая неуместную горячность его сообщения.

– Вы такой авторитет в области балета? – спросила мадам с легким презрением. – Вы знаете, как отличить одаренного танцовщика от посредственного?

Крис стоял, словно вросши ногами в пол, как во сне. Он заговорил голосом, внезапно охрипшим от обуревавших его чувств:

– Я знаю лишь то, что я видел, а еще – какие чувства Кэти пробуждает во мне своим танцем. Я знаю, что, когда начинает звучать музыка и она начинает двигаться в такт ей, мое сердце останавливается, а когда ее танец кончается, я ощущаю, что жить не страшно, потому что на свете есть такая красота. Она не просто танцует какую-то партию, она перевоплощается в свою героиню и заставляет поверить в это перевоплощение, потому что верит сама, и в вашей труппе нет ни одной девушки, которая тронула бы мое сердце, заставила бы его трепетать и сжиматься. Так что давайте, не принимайте ее, другая труппа только выиграет от вашей глупости.

Угольные глазки мадам долго и пронзительно глядели на Криса, столь же долгим был взгляд нашего доктора. Затем мадам Розенкова медленно повернулась ко мне, и я была оценена, взвешена и измерена буквально с ног до головы.

– Завтра ровно в час. Я назначаю вам просмотр в моей студии.

Это была не просьба, а команда, которую нельзя не выполнить, и почему-то я рассердилась, хотя должна была бы чувствовать себя счастливой.

– Завтра слишком рано, – сказала я. – У меня нет ни костюма, ни трико, ни пуантов.

Все эти вещи остались на чердаке Фоксворт-холла.

– Пустяки, – сказала она, сопроводив слово презрительным волнообразным жестом точеной руки. – Подберем все, что нужно. Приходите и не опаздывайте, мы требуем от наших танцоров дисциплины во всем.

И с королевским видом она грациозно выплыла вон в сопровождении своего мужа, оставив меня в совершенном ошеломлении, без слов и с открытым ртом. Я поймала на себе изучающий взгляд одного из танцовщиков, который, должно быть, слышал каждое слово нашего разговора. Его черные глаза светились восхищением и интересом.

– Гордись, Кэтрин, – сказал он мне. – Как правило, у них с Жоржем добиваются просмотра месяцами, а то и годами!

* * *

Вечером я плакала в объятиях Криса.

– Я не в форме, я давно не тренировалась, – всхлипывала я, – завтра я опозорюсь. Как плохо, что она не дала мне времени для подготовки! Я должна размяться. А так я буду неловкой, неуклюжей, и меня не примут, я знаю, не примут!

– Ой, Кэти, прекрати, – сказал он, обнимая меня крепче. – Я видел уже здесь, как ты у спинки кровати делала свои pliés и tendus. Ты безусловно в форме, ты не будешь ни неловкой, ни неуклюжей, ты просто испугалась от неожиданности. У тебя только страх перед сценой, вот и все. И нечего волноваться, ты будешь великолепна. Я уверен в этом, да и ты это знаешь.

Он легко поцеловал меня в губы: «Спокойной ночи», разжал объятия и повернулся к двери.

– Ночью я встану на колени и буду за тебя молиться. Я попрошу Господа сделать так, чтобы завтра ты поразила их. А я буду злорадствовать, глядя на их вытянутые физиономии: никто из них не ожидает, что ты так удивительно танцуешь.

И он ушел, а я осталась со своими волнениями и страхами. Свернувшись под одеялом, я не могла заснуть в тревожном ожидании.

Завтра мой звездный час, мой шанс доказать, что я такое, доказать, что я обладаю всем, чем нужно, чтобы достичь вершин. Я должна быть лучшей, на меньшее я не согласна. Я должна доказать маме, бабушке, Полу, Крису, всем! Я не исчадие ада, не испорченная, не дьяволово отродье! Я – это я, лучшая балерина в мире!

Кэрри мирно спала, а я мучилась, ворочалась, мне снились кошмары, в которых на просмотре я все делала не так и, что еще хуже, все не так было в моей жизни! Мне снилось, что я – иссохшая старуха и прошу подаяния на улицах какого-то огромного города. В темноте я прохожу с протянутой рукой мимо мамы, которая осталась молодой и прекрасной, и богато одета, в мехах и драгоценностях, и с ней вечно юный Барт Уинслоу.

Я проснулась. Была ночь. Какая длинная ночь! Я спустилась по лестнице к елке. Лампочки на елке горели, а на полу лежал Крис и смотрел вверх, в путаницу ветвей. Мы любили так делать, когда были детьми. Меня вдруг непреодолимо потянуло к нему, и я легла рядом и тоже стала смотреть в мерцающий сказочный мир веток рождественской елки.

– Я думал, ты забыла, – пробормотал Крис, не глядя на меня. – Помнишь, в Фоксворт-холле елка бывала такой маленькой, что ее ставили на стол, и нельзя было вот так лежать под ней и смотреть. Давай запомним это навсегда. Даже если наши будущие елки будут всего в фут, мы поднимем их повыше, чтобы можно было лечь вот так и смотреть сквозь ветки.

Его слова взволновали меня, я медленно повернула голову и долго смотрела на его профиль. Он был так красив в мерцающем свете елочных лампочек. На его волосы падали отблески всех цветов радуги, а когда он повернул голову и заглянул мне в глаза, в них тоже отражались елочные огни.

– Ты божественно красив, – сдавленным голосом сказала я. – В твоих глазах я вижу леденцы… или бриллианты английской короны…

– Все это я вижу в твоих глазах, Кэти. Ты так прелестна в этой белой ночной рубашке. Мне нравится, когда ты в белой ночной рубашке с голубыми шелковыми лентами. Мне нравится, когда твои волосы веером разбросаны по ковру и ты кладешь на них щеку, как на шелковую подушку.

Он подвинулся ближе, так что его голова тоже легла на мои волосы. Еще ближе, коснулся лбом моего лба, я ощутила на лице его теплое дыхание. Я отодвинулась, закинув голову назад и выгнув шею. Я словно бы не чувствовала, что его теплые губы целуют впадинку у горла, дыхание прервалось. Бесконечно длинное мгновение я ждала, когда же он отодвинется, и сама хотела отодвинуться, но почему-то не могла. На меня вдруг снизошел такой мир, такой покой, плоть моя затрепетала в сладком предвкушении.

– Больше не целуй меня, – прошептала я, теснее прижимаясь к нему и удерживая его голову у горла.

– Я люблю тебя, – задохнулся он. – Кроме тебя, у меня никого никогда не будет. Когда я стану стариком, я вспомню эту ночь с тобой под елкой и как ты была добра, позволив мне держать тебя вот так.

– Крис, а тебе обязательно надо уезжать учиться на врача? Ты не можешь остаться здесь и придумать что-нибудь еще?

Он поднял голову и заглянул мне в глаза:

– Кэти, как ты можешь спрашивать? Я мечтал об этом всю свою жизнь, а ты…

Я снова всхлипнула. Я не хотела, чтобы он уезжал! Я стала щекотать его лицо своими локонами, вдруг он вскрикнул и поцеловал меня в губы. Легким таким поцелуем, но, испуганная, я отпрянула, пока он не перерос во что-то большое. Крис начал говорить сумасшедшие, дикие вещи, что-то о том, как я похожа на ангела.

– Кэти, посмотри на меня! Не отворачивайся и не притворяйся, будто не понимаешь, что я делаю, что я говорю! Посмотри, как ты меня мучаешь! Как я могу найти кого-нибудь еще, если ты – частица меня? Моя кровь бежит быстрее, и твоя тоже! Твои глаза вспыхивают ярче, и мои тоже! Не отвергай меня!

Его дрожащие пальцы расстегивали обтянутые шелком крошечные пуговки моей ночной рубашки, обнажая меня до талии. Я закрыла глаза и, как однажды на чердаке, когда он нечаянно поранил мне бок ножницами, лежала бледная, страдающая, ожидая, когда же он поцелуями снимет боль.

– Как прекрасны твои груди, – глубоко вздохнув, сказал он, наклоняясь и прильнув к ним губами. – Я помню, как ты была совсем плоской, а потом грудки начали расти, и ты так стеснялась этого, старалась носить свитеры посвободнее, чтобы я ничего не заметил. Почему ты так стеснялась?

Я парила где-то под облаками, ощущая на груди его нежные поцелуи. Но в то же время где-то глубоко-глубоко, в тайных глубинах сознания, я содрогалась. Почему я позволяю ему это? Мои руки прижали его крепче, и, когда наши губы опять встретились, именно мои пальцы расстегнули пуговицы его пижамы, чтобы его обнаженная грудь легла на мою обнаженную грудь. Мы томились в жарком слиянии неудовлетворенной страсти, и вдруг я закричала:

– Нет! Это грех!

– Ну так согрешим!

– Тогда не покидай меня! Забудь о том, чтобы стать врачом! Останься со мной! Не уезжай, не оставляй меня! Без тебя я боюсь самой себя. Иногда я делаю безумные вещи. Крис, пожалуйста, не оставляй меня одну! Я никогда еще не оставалась одна, пожалуйста, останься!

– Я должен стать врачом, – сказал Крис и застонал. – Вели мне отказаться от чего угодно, я отвечу «да». Но не проси меня отказаться от того, что делает меня мной. Ты ведь не откажешься от танцев, правда?

Я не знаю, наверное, я отвечала на его жадные поцелуи, потому что огонь, сжигавший нас, пылал все сильнее, толкая к краю пропасти.

– Порой я так люблю тебя, что не в силах держать себя в руках, – взмолился он. – Если бы я обладал тобою сейчас, ты испытала бы не боль, а одну лишь радость.

Внезапно он раздвинул свои горячие губы и языком заставил раскрыться мои; меня словно пронзил разряд электрического тока.

– Я люблю тебя, о, как я люблю тебя! Я думаю о тебе все время, ты снишься мне во сне, – бормотал Крис, и его дыхание становилось все чаще и тяжелее, и мое тело победило меня: оно было полно желания и готово его удовлетворить.

Разумом я хотела оттолкнуть его, но не могла, я его желала! Я задыхалась от стыда!

– Не здесь, – говорил он между поцелуями. – Наверху, в моей комнате.

– Нет! Я твоя сестра, и твоя комната слишком близко от Пола. Он услышит.

– Тогда в твоей. Кэрри из пушки не разбудишь.

Не успела я понять, что происходит, как он схватил меня на руки, подбежал к задней лестнице, поднялся в мою комнату и упал вместе со мной на кровать. Сняв с меня ночную рубашку, а с себя пижаму, он принялся завершать то, что начал. Я не хотела этого! Я не хотела, чтобы это когда-нибудь случилось снова!

– Перестань! – крикнула я, выкатилась из-под него и упала на пол.

В мгновение ока он оказался на полу со мной. Мы катались по полу и боролись, два обнаженных тела, как вдруг наткнулись на что-то жесткое.

И тогда он остановился. Он смотрел на коробку печенья, буханку хлеба, яблоки, апельсины, фунт сыра чеддер, несколько банок рыбных консервов, бобы, томатный сок. Консервный нож, тарелки, стаканы, ложки и вилки.

– Кэти! Зачем ты таскаешь у Пола продукты и прячешь их у себя под кроватью?

Я потрясла головой, не в силах объяснить, зачем я взяла и спрятала еду. Затем села, дотянулась до своей ночной рубашки и стыдливо прикрылась ею.

– Уйди! Оставь меня! Я люблю тебя только как брата, Кристофер!

Он подошел, обнял меня и положил голову мне на плечо.

– Прости. Милая, я знаю, зачем ты прячешь еду. Ты боишься, что в один прекрасный день нас опять запрут, и хочешь быть во всеоружии. Ты осознаешь, что я – тот единственный человек, который это понимает? Позволь мне любить тебя еще раз, Кэти, всего только раз, чтобы пронести это сквозь свою жизнь. Позволь мне дать тебе наслаждение, какого я не давал тебе прежде, на всю оставшуюся жизнь!

Я влепила ему пощечину!

– Нет! – вскричала я. – Больше никогда! Ты обещал, и я думала, ты сдержишь обещание! Если тебе нужно стать врачом, уехать и покинуть меня – нет, и всегда будет нет! – Я резко оборвала себя. Я не хотела этого говорить. – Крис… не смотри на меня так, пожалуйста!

Он медленно натягивал пижаму, с горечью глядя на меня.

– Мне не будет жизни, если я не стану врачом, Кэти.

Я зажала рот обеими руками, чтобы не закричать. Что со мной творится? Я не могу требовать, чтобы он отказался от своей заветной мечты. Я не хочу быть как моя мать, которая заставляет страдать всех вокруг, чтобы ей было хорошо. Я кинулась в его объятия и заплакала. Случилось так, что мой брат стал моей первой, вечной, юной любовью, которой никогда, никогда не расцвести!

Потом я лежала одна, с открытыми глазами, и безнадежно слушала, как за окнами завывает холодный ветер.

Просмотр

Через день после Рождества, ровно в час я должна была быть в Грингленне, где находились дом Барта Уинслоу и балетная школа мадам Розенковой.

Мы все залезли в машину Пола и приехали за пять минут до начала.

Мадам Розенкова велела мне называть ее мадам Мариша, если я буду принята, а если не буду, то мне вообще не придется обращаться к ней. На ней было только черное трико, демонстрирующее каждую выпуклость и впадину ее великолепного тела, стройного и тренированного, несмотря на то что ей было уже, должно быть, около пятидесяти. Ее муж Жорж тоже был в черном, но его прекрасное мускулистое тело уже немного выдавало возраст: у него намечался животик. Еще к просмотру готовились двадцать девочек и три мальчика.

– Какую ты выбрала музыку? – спросила она.

Казалось, что ее муж вообще никогда не разговаривает, хотя он не сводил с меня своих умненьких птичьих глазок.

– «Спящая красавица», – тихо сказала я, полагая, что партия Авроры самая выигрышная партия классического репертуара, так зачем же выбирать менее показательную вещь? – Я могу исполнить одна «Адажио роз».

– Отлично, – саркастически сказала она. И добавила: – Я сразу подумала по твоему виду, что ты захочешь «Спящую красавицу».

Я пожалела, что не выбрала что-нибудь попроще.

– Какого цвета трико ты хочешь?

– Розового.

– Я так и думала.

Она вытащила мне розовое трико, наугад сняла с полки, где рядами стояли дюжины пар пуантов, одну пару и бросила ее мне. Как ни невероятно это звучит, пуанты оказались мне точно впору. Переодевшись, я села к длинному туалетному столику заплести волосы. Мне не надо было подсказывать, что мадам захочет видеть мою шею и ей не понравится все, что этому мешает. Я это знала и так.

Едва я вместе со стайкой хихикающих девчонок закончила одеваться и причесываться, мадам Мариша просунула в дверь голову посмотреть, готова ли я. Ее угольно-черные глаза критически ощупали меня.

– Неплохо. Пойдем, – приказала она и пошла вперед.

Я смотрела на ее сильные ноги с мощными мускулами. Зачем она нарастила эти чудовищные мускулы? Я не собираюсь стоять на пуантах столько, я не хочу, чтобы мои ноги стали такими же! Ни за что!

Она привела меня на большую арену с блестящим полом, который на самом деле был не таким уж и скользким. По стенам располагались места для зрителей, я нашла глазами Криса, Кэрри, Хенни и доктора Пола. Теперь мне казалось, что лучше бы их здесь не было. В случае провала они увидят мое унижение. Там было еще восемь-десять человек, но на них я не обратила внимания. Девочки и мальчики из труппы сгрудились сбоку. Я боялась больше, чем думала. Конечно, я немного тренировалась с тех пор, как мы сбежали из Фоксворт-холла, но не с таким прилежанием, как на чердаке. Мне бы надо было упражняться целую ночь, приехать сюда заранее, чтобы успеть размяться, тогда бы, может быть, я не нервничала так сильно.

Я хотела бы оказаться последней, чтобы посмотреть на остальных и поучиться на их ошибках или на их достоинствах. Чтобы соизмерить себя с ними и понять, что делать.

Жорж сел за пианино. Я проглотила комок в горле: во рту пересохло, сердце часто колотилось в груди, а глаза, как магнитом, тянуло к местам зрителей. Там Крис, и в его голубых глазах, как всегда, гордость, вера в меня, восхищение, ободряющая улыбка – все то, что придает мне столько сил. Мой милый возлюбленный брат Кристофер Долл! Когда он нужен мне, он всегда тут как тут, он готов ради меня на все, с ним я вдвое лучше, чем без него. «Господи, – помолилась я, – сделай так, чтобы все прошло хорошо! Дай мне оправдать его ожидания!»

Я не могла смотреть на Пола. Он хочет быть моим отцом, а не палочкой-выручалочкой, волшебным амулетом. Если я провалюсь и опозорю его, он будет смотреть на меня совсем по-другому. Я потеряю в его глазах все свое очарование. Стану как все.

Легкое прикосновение к моей руке заставило меня подпрыгнуть. Передо мной стоял Джулиан Марке.

– Ни пуха ни пера, – шепнул он и улыбнулся, показав свои удивительно белые красивые зубы.

Его темные глаза озорно блестели. Он был выше, чем обычно бывают танцовщики, почти шести футов, и скоро я узнала, что ему девятнадцать лет. Его кожа была столь же чистой и гладкой, как моя, но по контрасту с темными волосами казалась очень бледной. На его волевом подбородке была ямочка, а еще одна, на правой щеке, то появлялась, то исчезала по его желанию. Я поблагодарила его за доброе пожелание, растроганная его теплым взглядом.

– О, – сказал он в ответ на мою улыбку, – ты действительно красивая девочка. Как жаль, что ты еще ребенок.

– Я не ребенок!

– Тогда кто же ты, старушка лет восемнадцати?

Я опять улыбнулась, весьма польщенная, что выгляжу такой взрослой:

– Может быть, да, а может быть, и нет.

Он усмехнулся, словно знал все мои ответы заранее. Может быть, он действительно знал все заранее: он похвастался, что считается одним из лучших танцовщиков Нью-Йоркской труппы.

– Я здесь только на каникулы, навестить мадам. Скоро вернусь в Нью-Йорк, домой.

И он оглянулся по сторонам, словно «провинция» надоела ему без меры, а мое сердце упало. Я надеялась, что мне придется работать с ним.

Мы обменялись еще несколькими словами, и зазвучала моя музыка. Я вдруг перенеслась на чердак с гирляндами бумажных цветов, развешенными на стропилах; вокруг – никого, только я и тот тайный возлюбленный, который всегда танцевал со мной, постоянно ускользая, не позволяя к себе приблизиться и посмотреть в лицо. Поначалу мне было страшно, но я танцевала и все делала правильно, все антраша, пируэты, взмахи рук, старалась держать глаза широко открытыми и обращать лицо к зрителям, которых не видела. И магия танца захватила меня. Я танцевала без плана и расчета, музыка подсказывала мне, что делать и как, я слилась с ней воедино и не могла уже сделать ошибки. И как всегда, тайный возлюбленный танцевал со мной, но теперь я видела его лицо! Его прекрасное бледное-бледное лицо с пылающими темными глазами, рубиновыми губами и иссиня-черными волосами. Джулиан!

Как во сне, я видела: вот он протягивает ко мне сильные руки, падая на одно колено и изящно оттягивая назад другую ногу, вот он глазами делает мне знак пробежаться и склониться в его раскрытые объятия. Я была на полпути к нему, как вдруг страшная боль пронзила мой живот. Я перегнулась пополам и закричала. У меня под ногами растекалась огромная лужа крови. Кровь струилась по ногам, пачкала пуанты, пятнала розовое трико. Я поскользнулась и упала на пол, так ослабев, что не могла подняться и лежала, словно издалека слыша плач. Не свой плач. Плакала Кэрри. Я закрыла глаза, не в силах думать о том, кто поднимает меня. Словно издалека, доносились голоса Пола и Криса. Крис склонился надо мной и прижался ко мне лицом, слишком явно обнаруживая свою любовь. Это одновременно успокоило и испугало меня: я не хотела, чтобы Пол видел. Крис начал говорить что-то ободрительное, как вдруг нахлынула тьма и унесла меня далеко-далеко, туда, где никто не любил меня.

И моя балетная карьера, не успев начаться, безвозвратно закончилась.

* * *

Я очнулась от тяжелого забытья. На больничной кровати, держа мою слабую руку, сидел Крис. Его голубые глаза. Боже, какие глаза.

– Эй, – тихо сказал он, гладя мои пальцы. – Вот жду, когда ты придешь в себя.

– Сам «эй».

Он улыбнулся, наклонился и поцеловал меня в щеку.

– Скажу тебе, Кэтрин Долл, что ты умеешь закончить танец на драматической ноте.

– Что поделаешь, талант. Истинный талант. Может, лучше пойти в актрисы?

– Может, но вряд ли ты пойдешь, – пожал плечами он.

– Ох, Крис, – слабо простонала я. – Вот я и упустила свой шанс. Что это со мной было?

Я чувствовала, что мои глаза полны ужаса. Ужаса, что он понял и знает причину. Он наклонился, взял меня в объятия и прижал к своей груди.

– Жизнь дает нам не один шанс, Кэти, ты же знаешь. Тебе пришлось сделать чистку. Ничего страшного, к завтрашнему дню ты будешь на ногах и совершенно здорова.

– Что такое «чистка»?

Крис улыбнулся и нежно коснулся моей щеки. Он постоянно забывал, что я не так искушена в медицине, как он.

– Это такая процедура, при которой женщине раскрывают шейку матки и инструментом, называемым кюретка, выскребают из матки все лишнее, отмершие ткани. Твои небывшие месячные скопились там и вырвались наружу.

Наши глаза встретились.

– Вот и все, Кэти. Все, ничего больше.

– А кто выскребал? – прошептала я, боясь, что Пол.

– Гинеколог по имени доктор Джарвис, друг нашего доктора. Пол сказал, что он лучший гин в округе.

Я откинулась на подушки, не зная, что и думать. Ведь всегда, когда происходит что-то подобное, всем стараются внушить именно это. Господи, почему жизнь так жестока ко мне!

– Открой глаза, моя леди Кэтрин, – сказал Крис. – Не принимай это так близко к сердцу, дело не стоит того. Лучше обрати свой взор вон туда, на туалетный столик, и посмотри, сколько там прекрасных цветов, настоящих, не бумажных. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я украдкой взгляну в карточки?

Разумеется, я не возражала, и он принес со столика и вложил мне в руку маленький белый конверт. Я смотрела на огромный букет цветов, думая, что это от Пола, и только потом мой взгляд упал на карточку в руке. Пальцы мои дрожали, когда я вынимала из конверта маленькую записку и читала:

Надеюсь, ты скоро поправишься. Я жду тебя в следующий понедельник, ровно в три часа. Мадам Мариша.

Мариша! Меня приняли!

– Крис, Розенковы берут меня!

– Разумеется, берут, – мягко сказал он. – Иначе были бы полными дураками. Но эта женщина повергает меня в ужас! Не хотел бы я, чтобы она имела хоть какую-то власть над моей жизнью! Впрочем, я думаю, ты с ней управишься: в случае чего зальешь ей ноги кровью.

Я села и обняла его.

– Похоже, счастье улыбается нам, Крис? Правда?

Он кивнул, улыбнулся и показал на другой букет, от Джулиана Марке, с запиской:

Увидимся, когда я снова прилечу из Нью-Йорка, Кэтрин Долл, так что не забывай меня.

Из-за плеча Криса я увидела, что Пол вошел в комнату и, нахмурившись, замешкался у двери, увидев наше объятие. Затем натянул на лицо улыбку и шагнул вперед. Мы с Крисом отпрянули друг от друга.

Снова школа

Пришло время нам разлучиться. Мы сдавали экзамены, чтобы определить свой уровень, и, к великому удивлению Криса, да и моему, сдали их очень хорошо. Я была направлена в десятый класс, Кэрри – в третий, а Крис – в подготовительный класс колледжа. Но Кэрри не испытала никакой радости по этому поводу.

– Нет, нет! – плакала она, готовясь затопать ногами и сжимая кулачки, чтобы броситься на того, кто посмеет ее заставить. – Не хочу в частную школу для прелестных маленьких девочек! Не поеду! Вы меня не заставите! Я все скажу доктору Полу и Кэти!

Меня тоже не слишком радовала мысль отдать Кэрри в частную школу в десяти милях от города. А через день после нее уедет и Крис, и я останусь одна, а ведь мы давали торжественную клятву никогда, никогда не разлучаться! Но я, посадив Кэрри на колени, принялась ласково объяснять ей, что доктор Пол долго выбирал эту очень специальную школу и уже заплатил громадное количество денег за ее обучение. Она же зажмурилась и старалась не слушать.

– Это вовсе не школа для прелестных маленьких девочек, Кэрри, – говорила я, целуя ее в лоб. – Это школа для богатых девочек, чьи родители могут позволить себе все самое лучшее. Ты можешь гордиться, нам очень повезло, что доктор Пол наш законный опекун.

Убедила ли я ее? Но разве я ее хоть когда-то хоть в чем-то убедила!

– Я все равно не хочу туда ехать, – капризно ныла она. – Почему я не могу ходить в твою школу, Кэти? Почему я должна уезжать туда, где я буду совершенно одна, где никого не будет рядом?

– Никого? – Я засмеялась, чтобы скрыть то, что на самом деле чувствовала, а чувствовала я те же самые страхи. – Там-то ты будешь не одна! Там будет сотня девочек примерно твоего возраста. Тебе нужна начальная школа, а я буду ходить в среднюю.

Я покачивала ее и гладила ее длинные шелковистые волосы, потом повернула ее прелестное кукольное личико к себе. Какой красавицей она была бы, если бы ее тело развилось пропорционально слишком большой голове!

– Кэрри, четыре человека в этом мире любят тебя очень сильно: доктор Пол, Хенни, Крис и я. Мы все хотим тебе только добра, и, хотя несколько миль будут нас разделять, мы будем все время думать о тебе, сердцем мы будем с тобой. И на каждый уик-энд ты будешь приезжать домой. Да и потом, хочешь верь, хочешь нет, школа не такая уж скучная штука, на самом деле там очень весело. Ты будешь жить в одной комнате с девочкой твоего возраста, вы будете обсуждать учителей. А самое приятное то, что все девочки будут говорить тебе, что ты самая красивая. Тебе, должно быть, хочется пообщаться с другими детьми. Я знаю, что, когда много девочек собирается вместе, это очень интересно. Можно играть в разные игры, создавать всякие секретные общества и партии, можно шептаться и хихикать всю ночь. Тебе понравится.

Да. Конечно. Ей понравится.

Кэрри дала себя уговорить лишь после того, как излила водопад слез, и в глазах ее читалось, что она соглашается только из уважения ко мне и своему большому благодетелю, которого она очень любила, а ей эта школа для богатых девочек – все равно что спать на гвоздях. Как раз когда она говорила: «И что, мне нужно будет оставаться там долго-долго?», Пол и Крис вошли в гостиную. Они часами уединялись в кабинете Пола: Пол натаскивал Криса по химии, по которой тот несколько отстал за годы взаперти.

Пол посмотрел на Кэрри, увидел ее печаль, повернулся и направился в холл. Через минуту он вернулся с большой коробкой, обернутой фиолетовой бумагой и перевязанной широкой красной атласной лентой.

– Это моей любимой блондинке, – добродушно сказал он.

Кэрри уставилась на него огромными страдающими глазами и неуверенно улыбнулась. Потом в восторге крикнула «О!», развернула свой подарок, и мы увидели ярко-красную, обитую кожей шкатулку с двумя отделениями: для косметики, с золотой расческой, щеточкой, зеркальцем и множеством пластмассовых баночек и флакончиков, и для письменных принадлежностей, чтобы писать письма домой.

– Какая пре-е-елесть! – воскликнула она, совершенно покоренная тем, что все такое красное. – Я и не знала, что бывают красные шкатулки с золотым зеркальцем внутри!

Я посмотрела на Пола: ведь маленькой девочке не нужна косметика? И, словно прочитав мои мысли, он сказал:

– Я знаю, это вещь взрослая, но я хотел подарить ей что-нибудь такое, что прослужит много лет. Пройдут годы, она посмотрит на эту шкатулку и вспомнит меня.

– Это самая красивая шкатулка из всех, что я видела, – живо сказала я. – Положи в нее еще свою зубную щетку, пасту, тальк и туалетную воду.

– Я не собираюсь класть в мою шкатулку никакой гнусной туалетной воды!

И все мы рассмеялись. Потом я взбежала по лестнице и вошла в свою комнату, чтобы достать маленькую коробочку, которую припрятала для Кэрри. Но, возвращаясь в гостиную с коробочкой в руках, вдруг засомневалась: может быть, не стоит давать ее Кэрри, будить старые воспоминания?

– Кэрри, в этой коробочке твои старые друзья. Если в школе для девочек из хороших семей мисс Эмили Дин Кэлхаун тебе вдруг станет немножко одиноко, откроешь ее и посмотришь, что там внутри. И никому ее не показывай, даже самым близким друзьям.

Она широко распахнула глаза, увидев крошечных фарфоровых человечков и их фарфорового ребеночка, которого она особенно любила, украденных мною из огромного сказочного кукольного дома, с которым она все время играла на чердаке. Из всего дома я взяла только кроватку.

– Мистер и миссис Паркинс и детка Клара! – выдохнула Кэрри со слезами счастья в больших голубых глазах. – Откуда они взялись, Кэти?

– Ты знаешь откуда.

Она посмотрела на меня, обеими руками держа коробку с хрупкими куколками, покоящимися в вате, и деревянной кроваткой ручной работы – бесценное сокровище, прабабушкино наследство.

– Кэти, где мама?

О господи! Именно на этот вопрос мне меньше всего хотелось отвечать.

– Кэрри, ты же знаешь, мы решили говорить всем, что наши родители оба умерли.

– Мама умерла?

– Нет, но мы делаем вид, что да.

– Почему?

И я опять должна была объяснять Кэрри, что мы никому не должны говорить, кто мы на самом деле и что наша мама жива, а не то опять окажемся на чердаке. Она сидела на полу рядом со своей новой шкатулкой, держа на коленях коробочку с куклами, и смотрела на меня огромными, ничего не понимающими глазами.

– Я имею в виду, Кэрри, ты не должна упоминать о другой семье, кроме Криса, меня, доктора Пола и Хенни. Понимаешь?

Она кивнула, но, судя по скривившимся губам, по выражению лица, не поняла. Она все еще хотела к маме!

И вот настал ужасный день, когда мы повезли Кэрри за десять миль от границы Клермонта поступать в умопомрачительную частную школу для дочек богачей. Школа занимала огромное белое здание с портиком и колоннами, а табличка у входной двери гласила: «Основано в 1824 году».

В теплом и уютном кабинете нас приняла наследница основателя школы, мисс Эмили Дин Дьюхерст, статная красивая женщина с гладкими седыми волосами и лицом без единой морщинки.

– Она прелестный ребенок, доктор Шеффилд. Разумеется, мы сделаем все для того, чтобы учиться здесь ей было удобно и хорошо.

Я наклонилась обнять дрожащую Кэрри и прошептала:

– Держись, постарайся, чтобы тебе здесь понравилось. Не скучай. Каждый уик-энд мы будем забирать тебя домой. Ладно?

Она выдавила из себя улыбку и тихо пробормотала:

– Я постараюсь.

Нелегко было уезжать, оставив Кэрри в этом роскошном белом здании колониального стиля.

А на следующий день пришло время и Крису собираться в колледж. Я с болью смотрела, как он пакует вещи, и молчала. Я не могла говорить, и мы боялись взглянуть друг на друга.

Его колледж был еще дальше, в тридцати милях от города. Дома университетского городка были из розового кирпича, но опять с обязательными белыми колоннами. Поняв, что мы хотим остаться наедине, Пол удалился под каким-то довольно неуклюжим предлогом, сказав, что хочет посмотреть сад. Мы с Крисом уединились в нише окна-фонаря. Мимо постоянно пробегали молодые люди, бросая на нас любопытные взгляды. Мне хотелось обнять его, прижаться щекой к его щеке. Мне хотелось, чтобы это стало нашим прощанием с любовью, чтобы мы наконец поняли: она ушла навсегда, по крайней мере ушло навсегда то, что было в ней неправильным.

– Крис, – запинаясь, чуть не плача, заговорила я, – что я буду делать без тебя?

Его голубые глаза меняли цвет, как в калейдоскопе, отражая смену чувств.

– Кэти, ничего уже нельзя изменить, – отрывисто прошептал он, схватив меня за руки. – И когда мы встретимся опять, мы почувствуем то же самое. Я люблю тебя. И всегда буду любить, хорошо это или плохо, я ничего не могу с этим поделать. Я буду заниматься, как зверь, чтобы не оставалось времени думать о тебе, скучать и гадать, что происходит в твоей жизни.

– И станешь самым молодым выпускником медицинского колледжа в истории человечества, – поддразнила я, хотя голос мой был так же отрывист, как и его. – Оставь для меня немножко любви и спрячь ее поглубже в твоем сердце, а я спрячу свою любовь к тебе. Мы не должны повторять ошибки своих родителей.

Он тяжело вздохнул и опустил голову, уставившись в пол у себя под ногами; а может быть, глядя на мои ноги на высоких каблуках, которые мне очень шли.

– Береги себя.

– Конечно. И ты береги себя. Не занимайся слишком много, не отказывай себе в развлечениях и пиши мне не реже раза в день. Я думаю, мы не будем накручивать телефонные счета.

– Кэти, ты ужасно красива. Может быть, слишком красива. Я смотрю на тебя и вижу нашу мать: в наклоне головы, в том, как ты складываешь руки. Не слишком очаровывай нашего доктора. Я имею в виду, он, в конце концов, мужчина. У него нет жены, и ты будешь жить с ним под одной крышей. – Он поднял на меня вдруг потемневшие глаза. – Не делай глупостей, чтобы заглушить любовь ко мне. Вот что я хочу сказать.

– Обещаю вести себя хорошо.

Но как могла я твердо обещать это, если именно он пробудил во мне те первобытные стремления, которые надо было сдерживать, пока я не стану достаточно взрослой, чтобы управлять ими? И теперь я хотела их удовлетворить, хотела быть любимой кем-нибудь, кого я полюблю.

– Пол отличный парень, – напряженно произнес Крис. – Я очень люблю его. И Кэрри любит его. А ты, Кэти?

– Я тоже люблю его, как ты и Кэрри. Я ему благодарна. В этом нет ничего плохого.

– Он не пытался делать ничего такого?

– Нет. Он порядочный, честный.

– Я вижу, как он смотрит на тебя, Кэти. А ты так юна, так прекрасна и так… жаждешь. – Он замолчал и покраснел, виновато оглянувшись. – Мне неловко тебя спрашивать, он ведь так много сделал для нас, но до сих пор иногда я думаю, что он принял нас только потому… ну, только из-за тебя. Потому что он захотел тебя!

– Крис, он на двадцать пять лет старше. Как ты можешь так думать?

Крис облегченно вздохнул.

– Ты права, – сказал он. – Ты его воспитанница, и ты слишком мала. Должно быть, в его больницах множество красоток, которые счастливы провести с ним время. И ты в полной безопасности.

Улыбнувшись, он легко обнял меня и прижал свои губы к моим. Короткий, нежный поцелуй «прощай-ненадолго».

– Прости меня за рождественскую ночь.

Когда я повернулась, чтобы уйти, мое сердце было разбито. Как я буду жить без него? Вот что еще она сделала с нами: заставила полюбить друг друга слишком сильно и такой любовью, какой мы не должны были любить друг друга. Это она виновата, во всем виновата она! Все плохое в нашей жизни пошло от нее!

– Не переутомляйся, Крис, не то скоро тебе придется надеть очки!

Он усмехнулся, обещал и помахал рукой, прощаясь. Почему-то никто из нас не мог произнести «до свидания». И я почти убежала со слезами на глазах через длинный-длинный холл к выходу, на яркий солнечный свет. Страшно подавленная, я рухнула на сиденье белой машины Пола и всхлипнула, совсем как Кэрри.

Вдруг ниоткуда появился Пол и занял место за рулем. Включил зажигание, развернулся и снова выехал на шоссе. Он не заметил моих покрасневших глаз и скомканного носового платка, который я зажала в кулаке, потому что слезы были близко. Он не спросил, почему я так тихо сижу, хотя обычно я ерзала, вертелась и болтала чепуху, только чтобы не слушать тишину. Тишину, молчание. Слушать, как падают пылинки, прислушиваться к скрипам в доме. Мрачные воспоминания о чердаке.

Сильные, ухоженные руки Пола вели машину искусно и без напряжения; сам он, казалось, совершенно расслабился. Я изучала эти руки: посмотрев мужчине в глаза, я тотчас обращаю внимание на его руки. Потом перевела взгляд на его ноги. Синие трикотажные брюки плотно, может быть, слишком плотно облегали его сильные красивые бедра. Я забыла о печали, унынии и ощутила прилив чувственности.

По обочинам широкой черной дороги росли гигантские деревья, старые, толстые, с искривленными сучьями.

– Магнолии, – сказал Пол. – Жаль, что сейчас они не цветут, впрочем, наши зимы коротки. Скоро зацветут. Запомни только одно: никогда не дотрагивайся до цветка магнолии и не дыши на него, не то он съежится и умрет.

Он с усмешкой посмотрел на меня, так что я не поняла, правду он говорит или нет.

– Пока ты, твои сестра и брат не пришли ко мне, я боялся поворачивать на свою улицу, так я был одинок. Теперь я еду домой с радостью. Благодарю тебя, Кэти, за то, что ты восток и север превратила в юг.

Приехав домой, Пол направился на прием, а я к себе наверх, в надежде справиться с одиночеством упражнениями у стенки. Пол не пришел домой к обеду, и от этого мне стало еще хуже. Не появился он и после обеда, так что я рано легла спать. Совсем одна. Я была совсем одна. Кэрри уехала. Моя опора Кристофер Долл тоже уехал. Впервые в жизни мы будем спать под разными крышами. Я скучала по Кэрри. Мне было плохо, страшно. Мне нужен был хоть кто-нибудь! Безмолвие дома и глубокая ночная тьма подавляли меня, хотелось плакать. (Одна, одна, совсем одна, и никому ты не нужна.) Я подумала, не поесть ли мне, и пожалела, что ничего нет под рукой. Потом вспомнила о горячем молоке: считается, что оно помогает заснуть, а заснуть – это то, что было мне сейчас необходимо.

Я – обольстительница?.

Гостиную мягко освещали отблески пламени. В камине тлели подернутые серым пеплом дрова, и Пол, завернувшись в теплый красный халат, медленно покуривал трубку в кресле с высокой спинкой. Я смотрела на его затылок в клубах табачного дыма. Вот кто мне нужен: он так же тоскует, томится и жаждет тепла, как я! И, как последняя дурочка, бесшумно, босиком я двинулась к нему. До чего же мило, что он так быстро надел наш подарок! На мне тоже был его подарок – легкий бирюзовый пеньюар из воздушной материи поверх ночной рубашки того же цвета.

Увидев меня среди ночи рядом, он не заговорил, не разрушил чар, которые непонятным образом связывали нас, две тоскующие души.

Я многого не знала о себе, и я не понимала, что мною двигало, когда я подняла руку и погладила его по щеке. Щека была шершавая, словно ему пора было бриться. Он повернулся ко мне, откинув голову на спинку кресла.

– Зачем ты меня трогаешь, Кэтрин?

Вопрос прозвучал сухо и холодно, я бы обиделась, если бы не его глаза, огромные, прозрачные озера нежности и желания, а я знала, что́ такое желание, хотя видела его в других, не в этих глазах.

– Вы не любите, когда вас трогают?

– Но не соблазнительная же девушка в прозрачных одеждах, на двадцать пять лет моложе меня.

– На двадцать четыре с половиной года моложе, – уточнила я. – А моя бабушка со стороны матери шестнадцати лет вышла замуж за пятидесятипятилетнего мужчину.

– Ну и дура, и он тоже.

– Мама говорила, что она стала ему хорошей женой, – неубедительно возразила я.

– Почему ты не в своей постели? – строго спросил он.

– Не могу заснуть. Наверное, волнуюсь, как будет завтра в школе.

– Тем более нужно спать, чтобы завтра быть в форме.

Я уже совсем собралась уйти, движимая мыслью о горячем молоке, но в голове у меня были и другие мысли, гораздо более соблазнительные.

– Доктор Пол.

– Терпеть не могу, когда ты меня так называешь! – перебил он. – Называй меня просто по имени или вообще никак не называй.

– Мне казалось, я выказываю вам уважение, которого вы заслуживаете.

– К черту уважение! Я ничем не отличаюсь от остальных мужчин. «Доктор» – это не обязательно, Кэтрин.

– Почему вы зовете меня Кэтрин?

– А почему бы мне не звать тебя Кэтрин? Это твое имя, и звучит это более взросло, чем Кэти.

– Минуту назад, когда я коснулась вашей щеки, вы смотрели на меня так, словно вы не хотите, чтобы я была взрослой.

– Ты ведьма. В мгновение ока ты превращаешься из наивной девочки в соблазнительную, влекущую женщину, женщину, которая отлично знает, что делает, кладя мне руку на щеку.

Я старалась избегать его настойчивого взгляда, от которого мне сделалось жарко и неловко. Хорошо бы сейчас оказаться уже на кухне! Я разглядывала книги на полках, скульптурные миниатюры, которые Пол, похоже, коллекционировал. Куда бы ни падал мой взгляд, все говорило, что больше всего мой опекун ценит красоту во всех ее проявлениях.

– Кэтрин, я хочу спросить тебя. Это не мое дело, но я должен тебя спросить. Что было между тобой и твоим братом?

Колени мои подкосились. О господи, неужели по нашим лицам все было понятно? Почему он спрашивает? Это абсолютно не его дело. Он не имеет права задавать такие вопросы.

Мне не следовало отвечать ему, однако здравый смысл и трезвость суждений изменили мне, и я заговорила:

– Вас шокирует, если я скажу, что когда мы четверо были заперты в одной комнате, и нам некуда было деваться друг от друга, и каждый день тянулся как вечность, то мы с Крисом не всегда смотрели друг на друга как брат и сестра? На чердаке он сделал мне станок, чтобы я могла развивать мускулы, не теряя надежды стать когда-нибудь балериной. Я танцевала на гнилых досках, а он занимался, штудировал старые энциклопедии. Он слышал музыку, под которую я танцевала, и подолгу незаметно смотрел на меня.

– Продолжай, – приказал Пол, когда я замолчала, уйдя в прошлое и забыв о нем.

Я стояла, опустив голову, и тогда он вдруг подался вперед, схватил меня и посадил к себе на колени.

– Расскажи мне остальное.

Я не хотела говорить. Его взгляд стал обжигающе-требовательным. Таким я его еще не видела. И, проглотив комок в горле, я продолжала:

– Музыка всегда сильно на меня действовала, даже когда я была совсем маленькая. Музыка словно подхватывала меня, поднимала ввысь и заставляла танцевать. И спуститься с такой высоты можно было, только полюбив кого-то. А если спускаешься, ощущаешь ногами пол и некого любить, то приходит такая опустошенность и потерянность.

– И так ты танцевала на чердаке, пребывая в мире грез, а спускаясь на землю, обнаруживала, что единственный, кого можно полюбить, – твой брат? – с холодным бешенством сказал он, испепеляя меня взглядом. – Правильно? И ты полюбила его не той любовью, какой любила близнецов, правда? Тем ты была как мать, я знаю. Это было понятно всякий раз, когда ты смотрела на Кэрри или произносила имя Кори. Но какой любовью ты любила Кристофера? Материнской? Сестринской? Или…

Его лицо налилось краской, он встряхнул меня.

– Что ты делала со своим братом, когда вы жили там взаперти, оставаясь с ним наедине?

В панике я тряхнула головой и сбросила с плеч его руки.

– Мы с Крисом не делали ничего плохого!

– Не делали ничего плохого! – взорвался он. Добрый, мягкий человек, которого я знала, неузнаваемо изменился: теперь он внушал мне страх. – Как, черт возьми, это понимать?

– Нечего вам понимать! – Его гнев вызвал во мне ответный, столь же сильный. – Вы обвиняете меня в том, что я вас соблазняю. Посмотрите на себя: вы сидите и ловите каждое мое движение, вы раздеваете меня глазами! Глазами вы кладете меня в постель! Под разговоры о балетной школе вы услали моего брата в колледж, подальше, и само собой разумеется, что рано или поздно вы потребуете платы за все, и я знаю, какой именно платы!

Я распахнула пеньюар, открыв низко вырезанный лиф ночной рубашки цвета морской волны.

– Посмотрите, что вы мне подарили! Разве это ночная рубашка для пятнадцатилетней девочки? Нет! Такие рубашки надевают в первую брачную ночь! А вы подарили ее мне и видели, как Крис нахмурился, но даже не покраснели!

Его смех испугал меня. Я уловила запах крепкого красного вина, которое он обычно пил перед сном. Он горячо дышал мне в лицо, я видела каждый темный волосок, растущий из его щеки, так близко он был. Я подумала, что это вино так изменило его. Все дело в вине. У него на коленях могла бы оказаться любая женщина, любая! Он медленно трогал мои соски, то один, то другой, потом опустил руку в вырез и стал ласкать мои груди, которые напряглись и отвердели от этой неожиданной ласки, и вот уже я задышала так же тяжело и часто, как и он.

– Я хочу увидеть тебя, Кэтрин, – услышала я его дразнящий шепот. – Можешь ты раздеться ради меня, посидеть обнаженной у меня на коленях и позволить мне делать с тобой все, что я хочу? Или ты разобьешь о мою голову этот кубок венецианского стекла?

Вдруг он очнулся и, с ужасом обнаружив мою левую грудь в своей руке, отдернул руку, словно моя плоть жгла его. Он закутал меня в пеньюар, желая спрятать все то, что минуту назад так жадно пожирал глазами. Глядя на мои полуоткрытые в ожидании поцелуя губы, он понял, что потерял контроль над собой. И тут снаружи раздался удар грома и вспыхнула молния. Я вскочила и закричала.

Как только он убрал руку и стряхнул с себя наваждение, он сразу стал таким же, как всегда, – невозмутимым, одиноким, умеющим держать себя в руках. Я почувствовала это сразу, еще до того, как он рявкнул:

– Какого черта ты сидишь полуголая у меня на коленях и позволяешь мне все это?

Я не ответила. Ему было стыдно. В угасающем свете камина при редких вспышках пламени видно было, что он призывает на свою голову все возможные проклятия и жестоко казнит себя. Но я-то знала, что это я виновата, как всегда виновата была я.

– Прости меня, Кэтрин. Я не понимаю, что меня заставило так себя вести.

– Я вас прощаю.

– Почему ты меня прощаешь?

– Потому что я люблю вас.

Он отвернулся, в профиль я не могла видеть его глаз.

– Ты не любишь меня, – устало сказал он. – Ты просто благодарна мне за все, что я сделал.

– Я люблю тебя, и я твоя, когда бы ты меня ни захотел. Ты можешь сказать, что не любишь меня, но это будет ложью, потому что каждый раз, когда ты смотришь на меня, я вижу любовь в твоих глазах. – Я снова прижалась к нему и повернула к себе его лицо. – После того как мама меня бросила, я поклялась, что, когда я буду свободна и ко мне придет любовь и позовет меня, я открою двери и впущу ее. Я сразу прочла любовь в твоих глазах. Ты не должен на мне жениться, просто люби меня, когда тебе это нужно.

Он обнял меня, и мы смотрели, как за окном бушует буря. Зима боролась с весной. Выл ветер, гремел гром, сверкали молнии, но меня не покидало такое чувство, что все правильно. Мы с ним были очень похожи.

– Почему ты меня не боишься? – мягко спросил он, гладя мои волосы. – Ты же знаешь, все это нельзя, нельзя позволять мне касаться тебя.

– Пол, – с трудом начала я. – Я не испорченная, и Крис тоже. Когда мы жили взаперти, мы не делали ничего плохого. Но мы все время были в одной комнате, и мы росли и взрослели. У бабушки был список правил для нас, он запрещал нам даже смотреть друг на друга, и теперь я понимаю почему. Но наши глаза встречались так часто, и без единого слова он умел утешить меня, и я его тоже. Это не дурно, правда же?

– Я не должен был спрашивать. Разумеется, вы не могли не смотреть друг на друга. Для чего же даны человеку глаза?

– Прожив так долго взаперти, я почти ничего не знаю о других девочках моего возраста, но красота во всех ее проявлениях влекла меня, сколько я себя помню, с тех пор как я пешком под стол ходила. Игра солнечного света в лепестках розы, или лист дерева на просвет со всеми его жилочками, или радужные пятна бензина в дождь на дороге – все это казалось мне прекрасным. И когда звучала музыка, особенно моя любимая, балетная музыка, она заменяла мне все, даже солнце, цветы и свежий ветер. Я уносилась душой в волшебные мраморные дворцы или в леса, где была дикой и свободной. Этим я жила на чердаке, и со мной всегда танцевал темноволосый человек. Мы не могли коснуться друг друга, как ни старались. Я не видела его лица, как ни пыталась. Однажды я назвала его по имени, но, когда очнулась, имени вспомнить не могла. Я думаю, что на самом деле я люблю его, кем бы он ни был. И всегда, когда я вижу темноволосого человека, который изящно движется, мне кажется, что это он.

Он кашлянул и погрузил длинные пальцы в мои распущенные волосы.

– Боже, какая ты романтическая натура.

– Ты смеешься надо мной. Ты думаешь, что я еще ребенок? Ты думаешь, что если ты меня поцелуешь, то это тебя не взволнует?

Он усмехнулся, принял вызов и медленно, очень медленно наклонил голову, и его губы встретились с моими. О! Каким он был, мой первый в жизни поцелуй с чужим! Словно электрические разряды пронзили наше объятие, и все нервные окончания, о существовании которых «ребенок» моего возраста не должен бы и подозревать, затрепетали во мне. Испугавшись самой себя, я резко отпрянула. Как я развратна, нечиста; я – дьяволово отродье!

Крис был бы потрясен!

– Чем мы здесь, к дьяволу, занимаемся? – рявкнул Пол, стряхивая мои чары. – Что за чертенок сидит в тебе, отчего я тебя трогаю и целую? Ты очень красива, Кэтрин, но ты еще ребенок. – Он подумал, что понял мотивы, двигавшие мною, и помрачнел. – И заруби на своем хорошеньком носике: ты ничего не должна мне, ни-че-го! Все, что я сделал для тебя, для твоего брата и сестры, я сделал по своей воле, с радостью, не ожидая никакой платы, ни в какой форме! Понятно?

– Но… но… – забормотала я. – Я ненавижу, когда ночью льет дождь и воет ветер. И только здесь, с тобой, у огня, я перестала чувствовать себя брошенной и беззащитной.

– Ты чувствуешь себя в безопасности, когда ты со мной? – усмехнулся он. – Ты чувствуешь себя в безопасности, сидя у меня на коленях, когда мы вот так целуемся? Из чего же я, по-твоему, сделан?

– Как и все остальные мужчины, только ты лучше.

– Кэтрин, – сказал Пол уже мягче и добрее. – Я совершил столько ошибок в своей жизни, и вы трое даете мне возможность исправить их. И если я посмею еще хоть раз прикоснуться к тебе, немедленно зови на помощь! А если никто не прибежит, то бросайся в другую комнату или хватай что-нибудь потяжелее и немедленно швыряй мне в голову!

– О, – прошептала я. – А я думала, ты меня любишь!

По моим щекам покатились слезы. Я чувствовала себя как обманутый ребенок. Как глупо было думать, что любовь стучится в мою дверь!

Пол осторожно поставил меня на ноги, но, держа за талию, продолжал смотреть мне в лицо.

– Боже мой, как ты прекрасна и желанна, – со вздохом сожаления сказал он. – Не искушай меня слишком, Кэтрин, для твоего же блага.

– Ты даже не должен любить меня. – Я опустила голову, волосы упали на лицо, и, спрятавшись за ними, я бесстыдно произнесла: – Пользуйся мною, когда захочешь, и этого довольно.

Он снял руки с моей талии и откинулся в кресле.

– Кэтрин, чтобы я больше не слышал от тебя подобных вещей! Ты живешь в воображаемом мире, далеком от реальности. А когда маленькие девочки начинают играть во взрослые игры, им очень легко обжечься. Сохрани себя для того, за кого выйдешь замуж, но, ради бога, сначала подрасти. Не стремись лечь в постель с первым, кто тебя пожелает.

Я выпрямилась, глядя, как он встает и отходит на расстояние вытянутой руки.

– Прекрасное дитя, глаза всего Клермонта устремлены на нас в ожидании скандала. Моя репутация дорога мне. Так что ради сохранения моей медицинской практики и чистой совести, ради спасения моей души – держись от меня подальше. Я не святой, я всего лишь мужчина.

Оскорбленная, я отвернулась и взбежала по лестнице, словно за мной гнались. В конце концов, не о таком мужчине я мечтала. Отнюдь не он, врач, исполнит мою мечту о верной, преданной, вечно юной романтической любви!

* * *

Школа, в которую устроил меня Пол, была большая, современная, с плавательным бассейном. Мои одноклассники нашли, что я хорошо выгляжу, а говорю забавно, как янки, и посмеивались над моим «акцентом». А я не люблю, когда надо мной смеются. Я не люблю быть другой. Я хотела быть как все, но, сколько бы я ни старалась, все равно выходило, что я отличаюсь от остальных, что я другая. Да и могло ли быть иначе? Она сделала меня другой. Я понимала, что Крис тоже одинок в своем колледже, потому что он тоже другой в этом мире, который легко обойдется без нас. Я боялась за Кэрри, как там она в школе, она ведь тоже другая. Будь ты проклята, мама, ты столько сделала, чтобы отлучить нас от мира, и теперь мы не можем слиться с толпой, говорить как все, думать как все. Я была аутсайдером, и мои одноклассники при каждом удобном случае давали мне это понять.

И только в балетной школе я чувствовала себя на своем месте. Сразу после уроков я садилась на автобус и ехала заниматься балетом; трико и пуанты я носила с собой в портфеле. В раздевалке девочки делились своими тайнами, рассказывали анекдоты и разные пикантные истории, порой весьма непристойные. Атмосфера вокруг нас была пропитана сексом, секс был повсюду, он горячо и требовательно дышал нам в затылок. По-девчоночьи, дурачась, они обсуждали, следует ли сохранять свои тела в неприкосновенности для будущих мужей, в одежде или без предаваться ласкам или это все равно, как остановить парня, если от «невинных» ласк он слишком уж заведется.

Я не участвовала в этом трепе, потому что чувствовала себя гораздо опытнее. Представляю, как выкатились бы у них глаза, если бы я решилась рассказать о моем прошлом, когда я жила «нигде» и моя любовь пробивалась сквозь бесплодную почву. Я никого не хотела проклинать, кроме одного-единственного человека, по чьей вине все это случилось. Мама!

Однажды, вернувшись домой, я разразилась длинным, ядовитым письмом, но не знала, куда его послать. Я отложила его до тех пор, пока не выясню адрес в Грингленне. Я совсем не хотела, чтобы она знала, где мы живем. Хотя она и получила заявление, но там не было ни имени Пола, ни нашего адреса, только адрес судьи. Но рано или поздно она еще услышит обо мне и пожалеет об этом.

Каждый день занятий мы начинали в толстых шерстяных рейтузах и упражнялись у станка до тех пор, пока кровь в венах не начинала бежать веселее и нам не становилось жарко. Как только мы начинали потеть, то сбрасывали их с себя. Хотя мы и закалывали волосы на затылке, как это делали пожилые уборщицы, они тоже скоро становились мокрыми, и нам приходилось принимать душ по два-три раза в день. Даже в субботу мы работали по восемь-десять часов. За станок нельзя было держаться крепко, он служил лишь для того, чтобы сохранять равновесие, учиться владеть телом и быть грациозной. Мы делали pliés, tendus, glissés, fondus и ronds de jambe a terre, и все это было очень нелегко. Порой я чуть не кричала от боли в ногах. Далее следовали frappes, ronds de jambe en l’air, petite и grande battlements, developpes и другие упражнения для разминки, которые должны были сделать наши мышцы длинными, сильными и податливыми. Затем мы выходили в центр зала и повторяли все упражнения там, уже без поддержки.

Но это было еще не самое страшное – потом начиналась настоящая работа, требующая технического мастерства.

Когда меня хвалили, я была на седьмом небе от счастья, так что не зря я танцевала на чердаке, танцевала из последних сил, – вот о чем я думала, приседая и два, и три, и так до бесконечности, а Жорж тем временем барабанил по клавишам старенького пианино. И еще там был Джулиан.

Его почему-то по-прежнему тянуло в Клермонт. Я считала, что его визиты объясняются эгоистическими причинами, потому что тогда мы садились в кружок на полу, а он танцевал в центре, демонстрируя высочайшую виртуозность и немыслимую скорость вращения. Его прыжки были настолько легки, что казалось, для него не существует притяжения, его grand jetés завершались невероятно мягким приземлением. Зажав меня в углу, он поведал мне, что именно его неповторимый стиль придает представлению особое очарование.

– Послушай, Кэти, считай, что ты вообще не видела балета, пока не посмотришь нью-йоркский балет.

Он зевнул, словно ему все страшно наскучило, и обратил взор своих смелых черных глаз на Норму Белль, одетую, как всегда, в свое коротенькое просвечивающее трико.

Я быстро спросила, почему он так часто приезжает в Клермонт, если считает Нью-Йорк лучшим местом на земле.

– Навестить мать и отца, – ответил он как-то безразлично. – Ты же знаешь, мадам – моя мать.

– О, я этого не знала!

– Ясное дело. Я не очень-то люблю распространяться об этом. – Он улыбнулся порочной улыбкой. – А ты все еще девственница?

Я ответила:

– Не твое дело.

Но он только рассмеялся:

– Ты слишком хороша для этого захолустья. Ты другая, непохожая на остальных. Не знаю, в чем тут дело, но на твоем фоне другие девчонки выглядят неуклюжими занудами. В чем твой секрет?

– А твой?

Он ухмыльнулся и взял меня за грудь.

– Я великий человек, вот и все. В этом все дело, и скоро весь мир узнает об этом.

Вне себя от негодования, я сбросила его руку, со всей силы наступила ему на ногу и попятилась.

– Прекрати! – выкрикнула я.

Так же неожиданно, как он зажал меня в углу, он потерял ко мне всякий интерес и пошел прочь, а я осталась стоять, глядя ему вслед.

Обычно после занятий я шла домой и весь вечер проводила в обществе Пола. Когда он не был усталым, с ним было очень интересно. Он рассказывал о своих пациентах, не называя имен, вспоминал детство, говорил, что всегда мечтал стать врачом, совсем как Крис. После обеда он уезжал, у него был обход больных в трех окрестных больницах, в том числе и в Грингленне. Чтобы провести время в ожидании его возвращения, я пыталась помогать Хенни. Когда он приезжал, мы либо смотрели телевизор, либо ходили в кино.

– Пока ты не появилась, я не ходил в кино, – сказал он однажды.

– Никогда? – удивилась я.

– Ну, почти никогда. У меня были определенные привычки, но с тех пор, как ты здесь, у меня совсем нет времени. Просто не знаю, куда оно уходит!

– На разговоры со мной, – кокетливо произнесла я и погладила пальцем его чисто выбритую щеку. – Мне кажется, я знаю о тебе больше, чем о ком-либо еще в мире, за исключением разве что Криса и Кэрри.

– Нет, – сказал он неожиданно сухим тоном. – Я не сказал тебе всего.

– Почему?

– Тебе не надо знать все мои темные секреты.

– Ведь я же открыла тебе свои тайны, и ты не отвернулся от меня.

– Иди спать, Кэтрин!

Я вскочила на ноги, подбежала к нему, поцеловала в щеку и только тут заметила, что он покраснел. Я бросилась наверх. Взбежав по лестнице, я оглянулась: он стоял внизу у перил и смотрел на меня, словно вид моей коротенькой розовой ночной рубашки заворожил его.

– И не бегай по дому в таких вещах! – крикнул он мне. – Надевай халат!

– Доктор, вы же сами купили мне эту одежку! Вот уж не ожидала, что вам нравится, чтобы я прятала свое тело! Я думала, что вам будет приятно увидеть меня в этой рубашке.

– Ты слишком много думаешь!

Утром я вставала очень рано, до шести, чтобы мы могли позавтракать вместе. Ему нравилось, когда я с ним, хотя он и не подавал виду. Но я-то знала! Я околдовала, заворожила его, я теперь хорошо изучила, как быть похожей на маму.

Иногда мне казалось, что он старается меня избегать, но я не давала ему такой возможности. Именно он должен был научить меня тому, что мне необходимо было знать.

Его комната была через холл от моей, но я никогда не решалась пробраться к нему ночью, как, бывало, пробиралась к Крису. Я так скучала по Крису и Кэрри. Когда я просыпалась и вспоминала, что они не рядом со мной, сердце мое пронзала боль. Еще более я переживала оттого, что их не было вместе с нами за завтраком, и если бы со мной не было Пола, то день начинался бы для меня со слез, а не с вымученной улыбки.

– Улыбнись мне, моя Кэтрин, – сказал как-то утром Пол, когда я сидела мрачная над своей овсянкой и яичницей с беконом.

Я подняла глаза, уловив что-то в его голосе, какое-то томление, словно он очень нуждался во мне.

– Никогда больше не называй меня так! – сказала я хрипло. – Крис называл меня «моя леди Кэтрин», и я не хочу, чтобы кто-нибудь другой называл меня своей Кэтрин!

Он ничего не сказал, отложил газету, встал и пошел в гараж. Сейчас он уедет в больницу, потом отправится в другую и в третью, затем вернется домой и будет принимать больных у себя в кабинете, так что я не увижу его до самого обеда. Я так мало видела его; впрочем, я всегда мало бывала с теми, кто мне приятен.

Только по выходным, когда приезжали Крис и Кэрри, Пол чувствовал себя в моем обществе менее напряженно. Но стоило им разъехаться по своим школам, как что-то вновь возникало между нами, пробегал какой-то ток, значит, он так же привязан ко мне, как и я к нему! Интересно, с ним происходило то же самое, что и со мной? Все больше и больше привязываясь ко мне, он старался забыть свою Джулию, так же как я старалась выбросить из своего сердца Криса.

Но мои грехи были тяжелее, чем Пола, – по крайней мере, я тогда так думала. Я считала, что я единственное существо на свете с таким темным, грязным прошлым. Мне и в голову не могло прийти, что такой замечательный, благородный человек, как Пол, тоже имеет небезупречную репутацию.

* * *

Не прошло и двух недель, как из Нью-Йорка опять прилетел Джулиан. На этот раз он не стал скрывать, что приехал специально, чтобы увидеть меня. Я была польщена и смущена, поскольку он уже завоевал признание, а я была лишь в самом начале пути. Он заявился ко мне на старом потрепанном автомобиле, который не стоил ему практически ничего, за исключением вложенного труда, поскольку все части для него Джулиан нашел на свалке.

– На первом месте у меня, конечно, балет, но в свободное время я люблю возиться с машинами, – объяснил он, подвозя меня домой после занятий. – Когда я разбогатею, то обзаведусь целым парком роскошных машин, куплю три или четыре, а может, и все семь, по одной на каждый день недели.

Я рассмеялась: мне показалось, что это настолько некрасиво, нарочито.

– Неужели за танцы так много платят? – поинтересовалась я.

– Будут платить, когда я стану известным, – откровенно ответил он.

Мне пришлось повернуть голову и посмотреть на его красивый профиль. Если рассматривать его черты одну отдельно от другой, то, конечно, можно было найти недостатки. Нос мог бы быть и более правильной формы, и цвет лица мог быть поярче, и губы у него были слишком полными и красными, чересчур чувственными. Но если не придираться к мелочам, он выглядел потрясающе.

– Кэти, – начал он, одарив меня долгим взглядом, пока его автомобиль пыхтел и задыхался, – тебе понравится Нью-Йорк. Там так много можно сделать, увидеть, испытать. Этот врач, с которым ты живешь, он ведь не твой родной отец, так что тебе не нужно сидеть рядом с ним, только чтобы сделать ему приятное. Давай переезжай в Нью-Йорк как можно скорее!

Он обнял меня за плечи и притянул к себе.

– А какой дуэт из нас выйдет, ты просто не представляешь! – произнес он вкрадчиво, сладко и стал рисовать мне впечатляющие картины нашей жизни в Нью-Йорке.

Он ясно дал мне понять, что я буду находиться под его покровительством и в его постели.

– Но ведь я совсем тебя не знаю, – ответила я, отодвигаясь от него. – Я не знаю, как ты жил раньше, а ты не знаешь, что было со мной. У нас с тобой нет ничего общего, и хотя мне льстит твое внимание, я все же тебя боюсь.

– Почему? Я не стану тебя насиловать.

Я просто возненавидела его за эти слова! Не насилия я боялась. Я сама не отдавала себе отчет, что именно в нем пугает меня, разве что, находясь в его обществе, я боялась самой себя.

– Расскажи мне о себе, Джулиан Марке. О своем детстве, о родителях. Поведай, почему ты считаешь себя подарком судьбы для всего мирового балета и к тому же для каждой девушки, с которой тебя сводит судьба!

Он автоматически закурил, хотя ему не следовало этого делать.

– Пойдем сегодня вечером со мной, и я отвечу на все твои вопросы.

Мы подъехали к большому дому на Белльфэр-драйв. Джулиан остановил машину перед входом, и я взглянула на окна, светившиеся мягким светом в розовом сумеречном сиянии. Я с трудом различила темную тень Хенни, выглянувшей посмотреть, кто это подъехал к ее дому. Я подумала о Поле и одновременно о Крисе, моей лучшей половине. Одобрит ли Крис Джулиана? Вряд ли, решила я, но все же согласилась пойти с Джулианом на свидание.

Мое первое свидание

Я никак не решалась заговорить с Полом о Джулиане. Был вечер субботы, Крис и Кэрри были дома, и, по правде говоря, я бы так же охотно пошла в кино с ними и с Полом. Я с трудом заставила себя сказать, что у меня свидание с Джулианом Марке.

– Сегодня вечером, ты ведь не возражаешь, Пол?

Он бросил на меня усталый взгляд и слабо улыбнулся:

– Знаешь, я думаю, тебе давно пора ходить на свидания. Он ведь не намного старше?

– Нет, – прошептала я, очень разочарованная тем, что он не стал возражать.

* * *

Джулиан явился ровно в восемь. В новом костюме, начищенных до блеска ботинках, с прилизанными волосами и безукоризненными манерами он был непохож сам на себя. Он пожал руку Полу, поцеловал Кэрри в щечку. Крис пораженно уставился на него. Когда я говорила Полу о свидании, эти двое катались на велосипедах, и, когда Джулиан подавал мне мое новое пальто, я почувствовала, что Крис всего этого не одобряет.

Джулиан отвез меня в какой-то изысканный ресторан, где мерцали разноцветные огни и играла рок-музыка. Он на удивление уверенно просмотрел карту вин, потом попробовал то, что принес официант, и, кивнув головой, сказал, что это подойдет. Для меня все это было так ново, и я ужасно нервничала, боялась сделать что-нибудь не так. Джулиан подал мне меню. Руки у меня дрожали, поэтому я вернула ему меню и попросила, чтобы он выбрал сам. Я не читала по-французски, а он, должно быть, умел, судя по тому, как быстро он выбрал, что мы будем есть. Подали салат, потом горячее, и все было очень вкусно, как он и обещал.

На мне было новое платье с глубоким вырезом, слишком взрослое для меня. Мне хотелось выглядеть опытной и искушенной, хотя на самом деле я такой не была.

– Ты очень красивая, – сказал он как раз тогда, когда я подумала то же самое о нем. У меня защемило сердце, как будто я кого-то предала. – Слишком красивая. Ты достойна большего, чем торчать годами здесь, в Хиктауне, и позволять моей матери эксплуатировать твой талант. Я вовсе не солист, как я говорил тебе раньше, Кэти. Я просто танцовщик кордебалета. Тогда я лишь хотел произвести на тебя впечатление, но уверен, если бы ты была со мной, была бы моей партнершей, вдвоем мы бы достигли многого. Между нами возникает некая магическая связь, я не чувствую ее с другими. Конечно, начинать надо с кордебалета. Но скоро мадам Золта поймет, что твой талант больше твоего возраста и опыта. Она, конечно, старая карга, но совсем не дура. Кэти, я танцевал до изнеможения, чтобы попасть туда, но тебе я смогу помочь. С моей поддержкой дело у тебя пойдет быстрее. Из нас двоих выйдет отличная команда. Ты такая светлая, я – темный, мы дополняем друг друга, отличный контраст!

Он все говорил и говорил, почти убедив меня, что я уже великая, и вдруг где-то глубоко внутри я поняла, что я вовсе не такая исключительная, да и для Нью-Йорка не гожусь. А еще был Крис, которого я бы не смогла видеть, уехав в Нью-Йорк, и Кэрри, которой я была нужна на выходные. И Пол для чего-то был необходим в моей жизни, я это знала точно. Только вот для чего?

Джулиан поил-кормил меня, потом вывел танцевать. И мы начали танцевать рок, какого здесь никто и не видывал. Все расступились, чтобы посмотреть на нас, а потом даже захлопали. У меня кружилась голова и от его близости, и от выпитого вина. По дороге домой Джулиан заехал в уединенный проулок, где обычно влюбленные пары выясняют свои отношения. Для меня все это было внове, и я не была готова к такому бурному натиску.

– Кэти, Кэти, Кэти, – шептал он, целуя меня в шею и за ушами, пока рука его подбиралась к моему бедру.

– Прекрати! – закричала я. – Не надо! Я же тебя почти не знаю! Не торопись!

– Ты ведешь себя как ребенок, – обиженно сказал он. – Я специально прилетел из Нью-Йорка, чтобы побыть с тобой, а ты даже не даешь себя поцеловать.

– Джулиан! – взорвалась я. – Отвези меня домой!

– Ребенок, – сердито пробормотал он и включил зажигание. – Просто чертовски хорошенький ребенок, лишь бы помучить и подразнить. Пойми ты наконец, я долго ждать не буду.

Он уже был частью моего мира, сияющего мира праздника и танца, и я вдруг испугалась, что потеряю его.

– Почему ты зовешь себя Марке, хотя у твоего отца фамилия Розенков? – спросила я, выключая зажигание.

Он с улыбкой откинулся на спинку кресла и повернулся ко мне.

– Ну хорошо, давай поговорим. Я думаю, мы с тобой очень похожи, правда, ты этого признавать не желаешь. Мадам и Жорж – мои отец и мать, но они никогда не видели во мне сына, особенно отец. Для отца я просто продолжение его самого. Если я стану великим танцовщиком, в этом не будет моей заслуги, это произойдет лишь благодаря тому, что я его сын и ношу его имя. Я положил этому конец, изменив имя. Я его придумал, так поступают все артисты, беря псевдоним. Знаешь, в скольких бейсбольных матчах я участвовал? Ни в одном! Они мне не позволяли. О футболе не могло быть и речи. К тому же они заставляли меня столько заниматься станком, что ни на что другое у меня уже не было сил. Когда я был маленьким, Жорж не разрешал мне называть его папой. А позже я и сам бы его так не назвал, даже если бы он молил меня об этом на коленях. Я лез из шкуры вон, чтобы угодить ему, но все было бесполезно. Он всегда находил какой-нибудь недочет, какую-нибудь ошибку, мне никак не удавалось достичь совершенства. Но когда я добьюсь своего, я сделаю это сам, и никто не узнает, что он мой отец. Или что Мариша – моя мать. Поэтому не болтай об этом всему классу. Они ничего не знают. Забавно, правда? Я бесился, если он только упоминал о том, что у него есть сын, и отказывался танцевать. Это его просто убивало, и он отпустил меня в Нью-Йорк, решив, что без его имени у меня ничего не получится. Но у меня получилось и без его помощи. Думаю, это его и добило. А теперь расскажи мне о себе. Почему ты живешь у этого доктора, а не со своими родителями?

– Мои родители умерли, – ответила я, раздраженная его вопросом. – Доктор Пол был другом моего отца, поэтому он и взял нас к себе. Он пожалел нас и не захотел отдавать в приют.

– Повезло вам, – сказал Джулиан довольно кисло. – Мне так никогда не везло.

Потом он наклонился, наши лбы соприкоснулись, а губы находились совсем близко. Я даже чувствовала его горячее дыхание.

– Кэти, я не хочу сказать тебе или сделать что-нибудь плохое. Я хочу, чтобы ты была самым лучшим и светлым в моей жизни. Я тринадцатый в роду танцовщиков, и большинство из них женились на балеринах. Как ты думаешь, каково мне от этого? Можешь мне поверить, счастья в этом мало. Я в Нью-Йорке с восемнадцати лет, а в феврале мне исполнилось двадцать. Прошло уже два года, а звездой я так и не стал. С тобой бы стал. Мне надо доказать Жоржу, что я – лучший и лучше, чем он был когда-то. Я никому этого раньше не рассказывал, но в детстве я повредил спину, пытаясь приподнять слишком тяжелый мотор. Спина меня все время беспокоит, но я продолжаю танцевать. И все это не потому, что ты маленькая и легкая. Я знаю танцовщиц меньше и легче, но твои пропорции почему-то помогают мне держать равновесие, когда я тебя поднимаю. Или, может, ты умеешь приладиться к моим рукам. Что бы это ни было, ты подходишь мне, как никто. Кэти, пожалуйста, поезжай со мной в Нью-Йорк.

– Если я соглашусь, обещай, что не воспользуешься этим мне во вред.

– Я буду твоим ангелом-хранителем.

– Нью-Йорк такой огромный…

– Я знаю его как свои пять пальцев. И ты скоро узнаешь.

– Есть еще мои сестра и брат. Я пока что не хочу их оставлять.

– Рано или поздно придется. Чем дольше ты будешь с ними, тем труднее будет разлука. Взрослей, Кэти, будь самостоятельной личностью. У тебя ничего не выйдет, пока ты живешь дома и позволяешь другим собой управлять. – Он с горькой улыбкой посмотрел в сторону.

– Может быть. Но мне надо еще подумать.

* * *

Когда я поднялась наверх, Крис сидел на веранде около моей комнаты. Я увидела, как он сидит в пижаме, с опущенными плечами, и меня тут же потянуло к нему.

– Ну, как все прошло? – спросил он, не глядя на меня.

От волнения я не знала, куда девать руки.

– Наверное, нормально. За ужином мы пили вино. По-моему, Джулиан немножко захмелел. Кажется, я тоже.

Крис повернулся и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Кэти, мне он не нравится! Пусть отправляется в Нью-Йорк и оставит тебя в покое. По разговорам ребят из вашей труппы я понял, что Джулиан заявил на тебя права, поэтому никакой другой танцовщик не будет тебя приглашать. Кэти, он же из Нью-Йорка. Эти парни скоры на руку, а тебе ведь только пятнадцать. – Он подошел ко мне и крепко обнял.

– Кто твоя девушка? – спросила я, чуть не плача. – Только не говори, что у тебя никого нет.

Он прижался ко мне щекой и медленно произнес:

– Никакие девушки не идут в сравнение с тобой.

– Как твоя учеба? – спросила я, надеясь сменить тему.

– Отлично. Когда не думаю обо всем, что мне предстоит на первом курсе медицинской школы: общая анатомия, микроанатомия и нейроанатомия, то готовлюсь к поступлению в колледж.

– А что ты делаешь в свободное время?

– Какое свободное время? Его и не остается, все уходит на беспокойство о тебе и твоих делах. Мне нравится школа, Кэти. Я был бы просто счастлив, если бы постоянно не думал о тебе. Я жду не дождусь выходных, когда наконец могу увидеться с тобой и Кэрри.

– Ой, Крис. Ты должен постараться забыть меня и найти кого-нибудь другого.

Но одного взгляда в его измученные глаза было достаточно, чтобы понять: то, что началось так давно, остановить непросто.

Мне надо было найти кого-то еще, чтобы он знал: между нами все кончено, кончено навсегда. Мысли мои обратились к Джулиану, который из кожи вон лез, чтобы доказать, что он лучший танцовщик, чем его отец. Совсем как я, которой во всем нужно было быть лучше матери.

Когда Джулиан прилетел в следующий раз, я была готова. Он назначил мне свидание, и я уже не колебалась. Этот так этот; у нас были одни цели. Мы пошли в кино, потом в клубе я выпила сока, а он – пива, затем он опять заехал в проулок влюбленных (кажется, такой есть в каждом городе). На этот раз я позволила ему не только целовать меня, но он слишком скоро задышал горячо и часто и стал ласкать меня с таким умением, что я стала отзываться на его ласки помимо своей воли. Джулиан повалил меня на сиденье. Внезапно я поняла, что он собирается делать, схватила свою сумочку и начала колотить его по лицу.

– Прекрати! Я же говорила тебе, не торопись!

– Сама напросилась! – рассвирепел он. – Сначала заводишь меня, а потом – отбой! Ненавижу, когда меня дразнят!

Я подумала о Крисе и заплакала.

– Ну пожалуйста, Джулиан. Ты мне нравишься, правда нравишься. Но ты не даешь мне времени в тебя влюбиться. Не надо со мной так быстро.

Он схватил мою руку и так беспощадно заломил ее за спину, что я закричала от боли. Я думала, он собирается ее сломать. Но он отпустил ее, когда я уже была готова визжать.

– Послушай, Кэти. Я уже почти влюбился в тебя. Но никакой девчонке не удастся вертеть мной, как деревенским простофилей. Найдется полно других, которые ни в чем мне не откажут, так что ты мне не так уж и нужна, обойдусь!

Конечно, я ему была не нужна. Я не была нужна никому, кроме Криса и Кэрри, хотя Крису я была нужна так, как не следует. Мама его испортила, изуродовала, бросила на меня, и теперь он уже не мог без меня. Этого я ей простить не могла. Она должна была заплатить за все то, что совершила. Если мы и согрешили, это она нас заставила.

* * *

Всю ночь я думала о том, как заставить маму расплатиться за содеянное, и наконец поняла, какую назначить цену. Не деньги, нет, у нее их было слишком много. Это должно было быть что-то, что она ценила дороже денег. Две вещи: ее репутация, уже подмоченная браком с наполовину дядей, и ее молодой муж. Я собиралась расправиться и с тем, и с другим.

Потом я заплакала. Я плакала о Крисе, о Кэрри, которая не росла, о Кори, от которого, наверное, остались только кости в могиле.

Я обернулась к Кэрри, хотела обнять ее. Но Кэрри была в частной школе для девочек в десяти милях от города. А Крис – в тридцати.

Пошел сильный дождь. Россыпь ударов по крыше над моей головой была как барабаны войны, зовущие меня в воспоминания, о которых мне хотелось забыть навсегда. Я была пленницей в комнате, забитой игрушками и темной массивной мебелью и увешанной картинами, изображающими ад. Я сидела на старой деревянной качалке, которая почти развалилась, и держала на руках маленького брата, похожего на призрак, он называл меня мамой, и мы все качались и качались. Скрипели половицы, завывал ветер, стучал по крыше дождь, а за нами, над нами, вокруг нас огромный дом с бесчисленными комнатами только и ждал момента, чтобы нас пожрать.

Я не выносила стука дождя над головой, он напоминал мне о той комнате наверху. Насколько хуже была наша жизнь, когда шел дождь: комната становилась промозглой и сырой, а на чердаке были только тоскливый полумрак и лица мертвецов по стенам. Мою голову сжимало тисками, тяжелыми, как старый чугунный утюг моей бабушки, мысли становились вязкими, и я чувствовала смятение и ужас.

Не в состоянии заснуть, я встала и накинула прозрачный пеньюар. По какой-то непонятной причине я прокралась к спальне Пола и осторожно приоткрыла дверь. Будильник на ночном столике показывал два часа, а Пол все еще не вернулся!

В доме не было никого, кроме Хенни, которая была так далеко, в другом конце дома, в своей комнате у кухни. Я тряхнула головой и опять уставилась на аккуратно застеленную кровать Пола. Сумасшедший Крис тоже хочет стать врачом. Ни одной спокойной ночи! А тут еще и дождь! В дождливые ночи так часто случаются аварии. Что, если Пол погибнет? Что мы тогда будем делать? «Пол, Пол!» – мысленно воскликнула я и помчалась к лестнице, слетела вниз и бросилась к выходу в сад в гостиной. Я надеялась увидеть белую машину, стоящую на аллее или сворачивающую к дому. «Господи, – молила я, – не дай ему попасть в аварию! Прошу тебя, пожалуйста, не забирай его, как Ты забрал папу».

– Кэти, почему ты не спишь?

Я резко обернулась. Пол сидел, удобно устроившись в своем любимом кресле, и курил в темноте. Я едва разглядела, что он в том самом красном халате, который мы подарили ему на Рождество. Меня захлестнула волна облегчения оттого, что он жив и здоров, а не лежит на столе в морге. Черные мысли. Папа, папа, я почти не помню, как ты выглядел, какой у тебя был голос, и даже твой особенный запах я почти забыла.

– Что-то случилось, Кэтрин?

Случилось? Почему ночью, наедине он называет меня Кэтрин, а днем только Кэти? Да все не так! Грингленнские и виргинские газеты, на которые я подписалась и которые мне доставляли в балетную школу, пестрели сообщениями о том, что миссис Бартоломью Уинслоу собирается обзаводиться вторым «зимним» домом в Грингленне. Делается капитальный ремонт дома ее мужа, и он будет как новый. Все лучшее – моей матери! По какой-то непостижимой причине я, как фурия, накинулась на Пола.

– Ты давно дома? – резко спросила я. – Я была наверху и так разволновалась за тебя, что не могла заснуть! А ты все это время был здесь! Тебя не было к ужину, ты и вчера не ужинал, вчера ты собирался сводить меня в кино и забыл об этом! Почему ты позволяешь своим пациентам распоряжаться всем своим временем и ничего не оставляешь на собственную жизнь?

Он долго не отвечал. Но едва я открыла рот, чтобы сказать что-то еще, он мягко произнес:

– Ты действительно чем-то огорчена. Наверное, единственное, что я могу сказать в свое оправдание: я врач, а время врача никогда ему не принадлежит. Мне стыдно, что я забыл про кино. Приношу свои извинения, что не позвонил и не предупредил о том, что у меня срочный вызов и я не могу приехать.

– Забыл? Как ты мог забыть? Вчера ты забыл принести то, что я просила купить, а я все ждала тебя, надеясь, что ты все-таки придешь и принесешь шампунь, который был мне нужен, но ты так и не пришел!

– Еще раз приношу извинения. Иногда я думаю о чем-то, кроме кино и необходимой тебе косметики.

– Это ты язвишь?

– Я стараюсь сдерживаться. Было бы очень мило, если бы и ты постаралась.

– Я не сумасшедшая! – завопила я.

Он был так похож на маму, всегда такой сдержанный и уравновешенный! Ему просто было все равно. Поэтому он мог так спокойно сидеть и смотреть. Его не волновало, если он давал обещания и не выполнял их, и ее тоже! Я бросилась на него с кулаками, но он схватил меня за руки и посмотрел на меня с неподдельным удивлением.

– Неужели ты можешь меня ударить, Кэтрин? Неужели для тебя так важно не пропустить кино и ты даже не можешь понять, как я мог забыть? Ну скажи, что тебе стыдно, что ты на меня накричала, ведь я сожалею, что я тебя огорчил.

То, что меня мучило, было больше чем огорчение. Во всем мире не было никого, на кого я могла положиться, – только Крис, запретный для меня. Только Крис никогда не забыл бы, что мне нужно или чего я хочу.

У меня мороз пошел по коже. Что же я за человек? Неужели я, как мама, всегда должна иметь то, что хочу, и немедленно, наплевав на цену, которую должны платить за это остальные? Не собираюсь ли я заставить Пола платить за то, что она сделала? В этом ведь не было его вины.

– Пол, извини, что я на тебя наорала. Я все понимаю.

– Ты, наверное, очень устала. Может, ты слишком серьезно относишься к своим занятиям балетом. Пожалуй, тебе надо немного расслабиться.

Как я могла сказать ему, что я не могу расслабиться? Я должна была быть лучшей, а это значило одно – бесконечные часы работы. Я совершенно серьезно собиралась отказаться от всех развлечений моих сверстниц. Мне не нужен был приятель, который не был танцовщиком. Мне не нужна была подружка, которая не занимается балетом. Я не хотела, чтобы что-нибудь встало между мной и моей целью, и все же, все же напротив сидел и смотрел на меня мужчина, который сказал, что я ему нужна, и которого я обидела своим отвратительным поведением.

– Сегодня я прочла о своей матери, – запинаясь, произнесла я, – и о доме, который она ремонтирует и заново обставляет. Она всегда получает то, чего хочет. Я никогда ничего не получаю. Поэтому я так мерзко веду себя с тобой и забываю обо всем, что ты для меня сделал.

Я отступила на несколько шагов назад, подавленная охватившим меня стыдом.

– Ты давно дома?

– С половины двенадцатого, – ответил Пол. – Я съел салат и жаркое, которое Хенни оставила в духовке. Мне не спится, когда я переутомляюсь. И мне не нравится стук дождя по крыше.

– Потому что дождь замыкает тебя на твоем одиночестве?

Он улыбнулся:

– Что-то вроде того. Откуда ты знаешь?

Все его чувства были написаны на его лице, таком же тусклом, как свет в комнате. Он думал о ней, о своей Джулии, о своей умершей жене. Он всегда выглядел грустным, когда вспоминал о ней. Я подошла к нему и, повинуясь внезапному желанию, дотронулась до его щеки.

– Зачем ты куришь? Как ты можешь советовать своим пациентам избавиться от этой привычки, когда продолжаешь сам курить?

– Откуда ты знаешь, что я говорю своим пациентам? – спросил Пол тихим голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки.

Я нервно засмеялась и сказала, что он не всегда плотно прикрывает дверь своего кабинета и если я бываю в задней комнате, то волей-неволей что-то слышу. Он сказал, чтобы я отправлялась спать и не ошивалась больше в задней комнате, где мне не место, а он будет курить, когда ему захочется.

– Иногда ты ведешь себя как жена: задаешь неподходящие вопросы, сердишься, что я не заехал для тебя в аптеку. Ты уверена, что шампунь был не так уж необходим?

Я опять почувствовала себя полной идиоткой и опять на него рассердилась.

– Я попросила тебя купить эти вещи только потому, что ты ездишь мимо магазина с распродажей, а там все дешевле! Я просто хотела сэкономить деньги! Ну уж теперь я ни за что не попрошу тебя что-нибудь купить! Если ты пригласишь меня поужинать в ресторане или пойти в кино, я буду готова к разочарованию и поэтому не разочаруюсь. Надо приучаться ожидать от всех самого худшего.

– Кэтрин! Можешь меня ненавидеть, если хочешь, можешь заставлять меня расплачиваться за все перенесенные тобой страдания, и тогда, возможно, ты будешь спать по ночам и перестанешь метаться, кричать во сне, звать маму, как трехлетний ребенок.

Пораженная, я уставилась на него.

– Я зову ее?

– Да, – сказал он, – множество раз я слышал, как ты звала свою мать.

Я заметила жалость в его взгляде.

– Не стыдись человеческих чувств в себе, Кэтрин. Мы все ждем от матерей только самого лучшего.

Мне не хотелось говорить о ней, поэтому я подошла поближе.

– Джулиан опять в городе. Вчера ты обо мне забыл, а сегодня у меня было с ним свидание. Джулиан считает, что я готова к Нью-Йорку. Он думает, что его преподавательница, мадам Золта, лучше, чем его мать, разовьет мои таланты. Он думает, что из нас получится блестящая пара.

– А что думаешь ты?

– По-моему, я еще не готова к Нью-Йорку, – прошептала я, – но он так напирает. Иногда он заставляет и меня поверить, так он сам убежден в этом.

– Не торопись, Кэтрин. Джулиан – привлекательный юноша, но самонадеянности в нем на десятерых. Положись на свой здравый смысл и не позволяй влиять на себя тому, кто, возможно, просто хочет тебя использовать.

– Каждую ночь мне снится Нью-Йорк, сцена. Я вижу в зале мать, которая смотрит на меня и не верит своим глазам. Она хотела убить меня. Я хочу, чтобы она увидела, как я танцую, и поняла, что я могу дать миру больше, чем она.

Он вздрогнул:

– Почему ты так жаждешь мести? Я думал, что, если я возьму вас троих и сделаю для вас все, что смогу, вы обретете мир и научитесь прощать. Неужели ты не можешь простить и забыть? Если мы, простые люди, и можем очиститься от грехов, то только прощая и не помня зла.

– Ты и Крис, – с горечью сказала я. – Вам легко сказать – простить и забыть, вы ведь не были жертвами, а я была. Я потеряла младшего брата, который был мне как сын. Я любила Кори, а она забрала его жизнь. За это я ее ненавижу! Я ненавижу ее по миллиону причин, поэтому не учи меня прощать и забывать, она должна заплатить за то, что совершила! Она лгала нам, предала нас самым постыдным образом! Она не позволила нам узнать, что дед умер, и продолжала держать нас взаперти девять месяцев, девять долгих месяцев, и все эти бесконечные месяцы мы питались отравленными пончиками! Поэтому ты не смеешь говорить мне «прости и забудь»! Я не знаю, как простить и забыть! Я знаю только, как ненавидеть! А ты и представить не можешь, что такое ненавидеть так!

– Не могу? – спросил он без всякого выражения.

– Не можешь!

Он притянул меня к себе, усадил на колени, и я разрыдалась. Слезы текли ручьями по моему лицу, а Пол утешал меня, как утешал бы отец, легонько целовал и гладил своими большими добрыми руками.

– Кэтрин, у меня тоже есть своя история. В чем-то она так же ужасна, как твоя. Может быть, если я расскажу ее, тебе пригодится что-то из моего опыта.

Я уставилась на него. Он слегка придерживал меня, когда я повернулась.

– Ты хочешь рассказать мне о Джулии и Скотти?

– Да. – В его голосе послышались жесткие нотки.

Взгляд его был устремлен на вымытые дождем окна, а рука его, найдя мою, крепко ее сжала.

– Ты думаешь, только твоя мать совершила преступления против тех, кого она любила, но ты ошибаешься. Это происходит каждый день. Иногда это делается ради денег, но бывают и другие причины. – Он помолчал, вздохнул, а потом продолжил: – Я надеюсь, что, когда ты услышишь мой рассказ, ты отправишься спать и забудешь о мщении. Если нет, ты нанесешь себе такой удар, которого тебе не нанес бы никто.

Я не верила этому, потому что не желала верить. Но мне очень хотелось услышать рассказ о том, как Джулия и Скотти умерли в один день.

Когда Пол начал говорить о Джулии, я боялась услышать конец истории. Я зажмурила глаза и хотела, чтобы и уши мои ничего не слышали: мне не надо было новых мучений, мне хватало одного умершего маленького мальчика. Но Пол делал это ради меня, чтобы спасти меня, как будто что-то могло меня спасти.

– Мы с Джулией были влюблены друг в друга с детства. У нее никогда не было другого парня, а у меня – другой девушки. Джулия принадлежала только мне, и я давал это понять всем остальным. Я никогда не давал ни себе, ни ей возможности узнать, каким может быть общение с другими, и это было ужасной ошибкой. Мы были так глупы, что считали, будто наша любовь продлится вечно. Мы были преданны друг другу, мы писали друг другу письма, хотя она жила в нескольких кварталах от меня. Год от года Джулия становилась все красивее. Я думал, что я самый счастливый парень в мире, а она считала меня совершенством. Каждый из нас возносил другого на пьедестал. Она собиралась стать идеальной женой врача, а я – идеальным мужем, мы хотели иметь троих детей. Джулия была единственным ребенком, и родители ее боготворили. Она обожала отца и говорила, что я похож на него.

Здесь голос его напрягся, как будто он собирался заговорить о чем-то очень наболевшем.

– В день ее восемнадцатилетия я надел на палец Джулии обручальное кольцо. Мне тогда было девятнадцать. Когда я был в колледже, я все время думал о ней и о том, какие мужчины обращают на нее внимание. Я боялся, что кто-нибудь уведет ее от меня, если мы не поженимся. Поэтому в девятнадцать лет она вышла за меня замуж. Мне было двадцать.

Слова его звучали горько, взгляд был направлен в пустоту, а руками он крепко вцепился в меня.

– Джулия и я множество раз целовались, всегда держались за руки, но она никогда не позволяла мне никаких интимных ласк, с этим надо было ждать до свадьбы. У меня был сексуальный опыт, но небольшой. Она была девственницей и думала, что я тоже девственник. Я вполне серьезно относился к брачным клятвам и собирался стать именно тем мужем, который сделает ее счастливой. В нашу брачную ночь она два часа переодевалась в ванной. Она вышла оттуда в длинном белом халате, и лицо ее было белым, как этот халат. Она, без сомнения, была в ужасе. Я убедил себя, что буду таким нежным и любящим, что ей понравится быть моей женой. Ей не понравился секс, Кэти. Я делал все, что мог, чтобы возбудить ее, а она лежала съежившись, с широко открытыми, полными ужаса глазами, и завизжала, когда я попытался снять с нее ночную рубашку. Я прекратил попытки и решил, что попробую снова на следующую ночь, но она умоляла дать ей немного времени. На следующую ночь было то же самое, только хуже. «Почему, ну почему ты не можешь просто лежать рядом и обнимать меня? – спросила она со слезами в голосе. – Почему все должно быть так отвратительно?» Я сам был почти ребенком и не знал, как справиться с такой ситуацией. Я любил ее, я хотел ее, и в конце концов я ее изнасиловал, во всяком случае так она всегда говорила. И все же я любил ее. Я любил ее большую часть своей жизни и не мог поверить, что сделал неправильный выбор. Поэтому я начал читать все книги об искусстве любви, какие только мог найти, я использовал все возможные приемы, чтобы возбудить ее, чтобы она меня захотела, а это вызывало только отвращение. Закончив медицинский колледж, я начал выпивать и, будучи в таком состоянии, нашел другую женщину, которая была рада видеть меня в своей постели. Все эти годы Джулия держалась отчужденно, убирала дом, стирала мое белье, гладила мои рубашки и пришивала мне пуговицы. Она была такой милой, такой желанной, такой близкой, что иногда я принуждал ее, хотя она и плакала потом. И вот она обнаружила, что беременна. Я был счастлив и думал, что она тоже. Не было ребенка более любимого и обласканного, чем мой сын, и, к счастью, он был из тех детей, которых не испортить избытком любви.

Его голос стал еще глуше, и я прижалась к нему теснее, боясь того, что последует дальше, потому что знала, что это будет ужасно.

– После рождения Скотта Джулия прямо сказала мне, что исполнила свой долг, подарив мне сына, и теперь я должен оставить ее в покое. Я с радостью оставил ее в покое, но в глубине души был очень обижен. Я говорил с ее матерью о наших проблемах, и она намекнула мне на какую-то тайну в прошлом Джулии, какую-то историю с кузеном, который сделал что-то с Джулией, когда той было всего четыре года. Я так никогда и не узнал, что именно он сделал, но, что бы то ни было, это отвратило мою жену от секса на всю жизнь. Я предложил Джулии вместе сходить в семейную консультацию или к психологу, но она отказалась наотрез – это было бы слишком мучительно, и когда же я наконец оставлю ее в покое? После этого я действительно оставил ее в покое. Всегда найдутся женщины, готовые утешить мужчину. У меня в офисе была очаровательная секретарша, которая дала мне понять, что согласна на все в любое время и в любом месте. Наш роман длился несколько лет. Я думал, мы оба очень осторожны и никто ни о чем не догадывается. Но однажды она пришла и сказала, что беременна от меня. Я не поверил, ведь она принимала таблетки. Я даже не мог поверить, что это мой ребенок, так как у нее были и другие любовники. Поэтому я сказал: нет, я не могу развестись, рискуя потерять Скотти, чтобы стать отцом ребенка, про которого я даже не уверен, что он мой. Она взорвалась. В тот вечер я вернулся домой и увидел жену такой, какой раньше не видел никогда. Джулия набросилась на меня, кричала, что я ей изменяю, в то время как она старается изо всех сил и родила мне сына, которого я так хотел. И теперь я предал ее, нарушил свою клятву и выставил ее на посмешище всему городу! Она угрожала, что убьет себя. Я жалел ее, когда она орала, что нанесет мне удар. Она и раньше угрожала самоубийством, но никогда ничего такого не делала. Я надеялся, что этот взрыв разрядит наши отношения. Джулия больше не упоминала о моем романе. На самом деле она вообще перестала со мной общаться, разговаривала только когда Скотти был рядом, она хотела, чтобы у него был нормальный дом с якобы счастливыми родителями. От меня она получила сына, которого любила сверх всякой меры. Потом наступил июнь и третий день рождения Скотти. Джулия собиралась устроить для него праздник и пригласила к нему шестерых детей, которые, естественно, должны были прийти со своими мамами. Была суббота. Я был дома и, чтобы отвлечь Скотти, очень возбужденного в ожидании праздника, я дал ему парусную лодочку, она как раз подходила к матросскому костюмчику, который он должен был надеть. Джулия, одетая в голубое легкое платье, спустилась с ним по лестнице. Ее прелестные темные волосы были перевязаны сзади голубой атласной лентой. Скотти держался за мамину руку, а в другой нес лодочку. Джулия сказала мне, что купила мало конфет, а день такой хороший и они со Скотти дойдут до ближайшего магазинчика купить еще. Я предложил подвезти ее. Она отказалась. Я сказал, что прогуляюсь с ними. Она снова отказалась. Она хотела, чтобы я остался дома, вдруг кто-то из гостей придет раньше. Я сидел на веранде и ждал. В доме уже был накрыт стол, с люстры свисали разноцветные шарики, были готовы хлопушки, маскарадные шапочки, и Хенни испекла огромный торт. Гости стали съезжаться часам к двум. А Джулии и Скотти все не было. Я начал волноваться, поэтому сел в машину и поехал в магазин, надеясь встретить их в проулке, ведущем к дому. Но я их не встретил. Я спросил у продавца, заходили ли они, но никто из служащих их не видел. Вот тогда я действительно испугался. Я объезжал улицы и спрашивал у прохожих, не видели ли они женщину в голубом и мальчика в матроске. Я спросил четверых или пятерых, и тут мальчик на велосипеде сказал, что да, он видел женщину в голубом и маленького мальчика с лодкой в руках, и показал, в каком направлении они шли. Они шли к реке! Я поехал на полной скорости, выпрыгнул из машины и помчался по тропинке. Каждую секунду я боялся, что опоздаю. Я пытался успокоить себя, что Скотти просто захотел попускать лодку, как я любил делать в детстве. Я бежал так быстро, что у меня закололо сердце, и наконец выбежал к поросшему травой берегу. Там они и были оба, плавали в реке лицом кверху. Джулия вцепилась в Скотти, который явно пытался высвободиться; его лодочка качалась на волнах. Голубая лента плавала рядом с распущенными темными волосами Джулии, похожими на ленты, вплетенные в водоросли. Воды было всего лишь по колено.

Крик застрял у меня в горле, я чувствовала страшную боль Пола, но он не услышал меня. Он продолжал:

– В одно мгновение я подхватил обоих на руки и вытащил на берег. Джулия еще дышала, но Скотти казался совсем мертвым, поэтому сначала я бросился к нему в бесполезной попытке вернуть его к жизни. Я делал все возможное, чтобы откачать ему воду из легких, но он был мертв. Тогда я стал делать то же с Джулией. Она не открывала глаз, но хотя бы дышала. Я отнес обоих в машину и повез в ближайшую больницу, где они попытались вернуть Джулию к жизни, но не смогли. Как я не смог вернуть к жизни Скотти.

Пол замолчал и пристально посмотрел мне в глаза.

– Вот что я хотел рассказать девушке, которая думает, что только она страдала, только она теряла и только она скорбит. О, я скорблю не меньше твоего, но я еще несу свою вину. Я должен был понять, как напряжена Джулия. За несколько дней до дня рождения Скотти мы смотрели «Медею» по телевизору, и она вдруг заинтересовалась, хотя всегда была к телевидению равнодушна. Какой я был идиот, что не догадался, о чем она думает и что собирается сделать. Но даже сейчас я не понимаю, как она могла убить нашего сына, которого так любила. Она могла развестись со мной и оставить его себе. Я бы никогда не забрал его. Но такой мести было Джулии мало. Она захотела убить то, что было мне дороже всего, – моего сына.

Я не могла произнести ни слова. Что за женщина была Джулия? Как моя мать? Моя мать убила, чтобы получить наследство. Джулия убила из мести. Неужели я стану такой же? Нет, конечно же, нет. Мой путь будет лучше, гораздо лучше, а она будет жить и страдать, страдать, страдать.

– Прости, – удрученно сказала я. Мне было так жаль его, что я поцеловала его в щеку. – Но у тебя еще могут быть дети. Ты можешь опять жениться.

Я обняла его, но он только покачал головой.

– Забудь Джулию! – воскликнула я, обвивая руками его шею и прижимаясь к нему. – Разве ты не говорил мне, что надо простить и забыть? Прости себя и забудь, что случилось с Джулией. Я помню папу и маму, они всегда ласкались и целовались. С младенчества я знаю, что мужчину надо ласкать и целовать. Я всегда замечала, как мама успокаивала папу, когда он был не в духе. Она смотрела на него нежно, целовала и гладила.

Я откинула голову и улыбнулась ему, как мама улыбалась папе.

– Расскажи, как невеста должна вести себя в брачную ночь. Я не хочу разочаровать своего жениха.

– Ничего такого я рассказывать не буду!

– Тогда я просто представлю себе, что ты мой жених, а я только что вышла из ванной, где раздевалась. Или, может, лучше я разденусь прямо перед тобой? Как ты думаешь?

Он откашлялся и попытался меня отодвинуть, но я обвила его, как плющ.

– Я думаю, тебе пора отправляться спать и оставить все эти игры.

Я не шелохнулась. Снова и снова я целовала его, и скоро он начал мне отвечать. Я чувствовала, как наполняется теплом его плоть, но вдруг его губы напряглись в жесткую линию, руки его, лежавшие на моих плечах и коленях, сжались. Он встал, держа меня на руках, и направился к лестнице. Я подумала, что он собирается отнести меня к себе в комнату и любить меня там, я была смущена и напугана, но в то же время страстно желала этого. Но он отправился прямо в мою комнату и там, около моей узкой кровати, заколебался. Он прижал меня к груди и держал так долго-долго, пока дождь все стучал и стучал по оконному стеклу. Казалось, Пол забыл, кто я, его щетинистая щека терлась о мою: теперь он ласкал меня щекой, а не руками. И опять, как всегда, я заговорила и испортила все.

– Пол. – Мой робкий голос вывел его из каких-то глубоких грез, которые, если бы я промолчала, привели бы меня к тому вечно подавляемому экстазу, о котором так мечтало мое тело. – Когда мы были заперты наверху, бабушка всегда называла нас дьявольским отродьем. Она говорила, что мы семена зла, посаженные в дурную почву, и ничего хорошего из нас не выйдет. Поэтому мы никогда не знали, кто мы, имеем ли мы право жить. Неужели то, что наша мать вышла замуж за своего дядю, который был всего на три года старше ее, так ужасно? Ни одна чувствующая женщина не могла бы устоять против него. Я бы не устояла. Он был как ты. Дедушка с бабушкой считали, что наши родители совершили страшный грех, поэтому они презирали нас, даже близнецов, которые были такими крохотными и милыми. Они называли нас нечистыми. Неужели они были правы? Правы, пытаясь уничтожить нас?

Я сказала именно то, что вернуло его к реальности. Он быстро отпустил меня и отвернулся, так что я не видела его глаз. Я терпеть не могла, когда люди прятали от меня глаза, чтобы я не увидела правды.

– Я думаю, что твои родители очень любили друг друга и были молоды, – сказал Пол странным, напряженным голосом. – Так любили, что не задумывались о будущем и о последствиях.

– О! – закричала я в ярости. – Ты думаешь, дедушка с бабушкой были правы и мы – порождение зла!

Он резко обернулся ко мне, его мягкие, чувственные губы были приоткрыты, он был взбешен.

– Не переиначивай моих слов в угоду своей жажде мести. Никакая причина не оправдывает убийства, если это не самозащита. Ты не порождение зла. Твои дед с бабкой были фанатиками, им следовало научиться принимать все как есть и пытаться сделать все возможное. А им было чем гордиться – четырьмя внуками, которых подарили им твои родители. И если твои родители сознательно вступили в игру, когда решили завести детей, то я считаю, они ее выиграли. Господь был на твоей стороне и дал тебе слишком много красоты и умения ее ценить и, возможно, чересчур много талантов. И вот мы видим юную девушку, которую обуревают взрослые чувства – совсем ей не по возрасту и не по силам.

– Пол?..

– Не смотри на меня так, Кэтрин.

– Я не знаю, как я смотрю.

– Немедленно спать, Кэтрин Шеффилд!

– Как ты назвал меня? – спросила я, когда он уже направлялся к выходу.

Он улыбнулся:

– Это была не оговорка по Фрейду, не думай. Доллангенджер – слишком длинное имя. Шеффилд подходит гораздо лучше. Мы можем официально оформить перемену фамилии.

– О. – Меня замутило от разочарования.

– Послушай, Кэтрин, – сказал Пол, стоя в дверном проеме. Он был такой огромный, что загораживал свет из коридора. – Ты играешь в опасную игру. Ты пытаешься соблазнить меня, а устоять против тебя трудно. Но в моей жизни ты как дочь, и ничего больше.

– В тот день, когда ты хоронил Джулию и Скотта, шел дождь?

– Какая разница? Когда ты хоронишь того, кого любишь, всегда идет дождь.

И он быстро прошел по коридору до своей комнаты и захлопнул за собой дверь.

Итак, я пыталась дважды и оба раза была отвергнута. Теперь я могла вольно идти беззаботным, безоглядным путем дальше и танцевать, танцевать, пока не достигну вершины. И это уж докажет маме, которая умеет только вышивать и вязать, кто умнее и талантливее. Она увидит, кто получает наследство, не продавая себя и не опускаясь до убийства, чтобы его получить.

Обо мне узнает весь мир! Меня будут сравнивать с Анной Павловой и говорить, что я лучше. Мама придет на прием, устроенный в мою честь, и с ней будет ее муж. Она будет выглядеть старой, увядшей, уставшей, а я буду молода и свежа, и ее драгоценный Барт подойдет ко мне, посмотрит на меня с восхищением и поцелует руку. «Вы – прекраснейшая из женщин, которых я когда-либо встречал, – скажет он, – и талантливейшая». И по одним глазам я пойму, что он любит меня, любит в десять раз сильнее, чем любил ее. И когда он будет моим, а она останется одна, я скажу ему, кто я, и он сначала не поверит. А потом поверит. И возненавидит ее! Он отнимет у нее все деньги. На что они пойдут? Тут я задумалась. Куда пойдут деньги, если их забрать от мамы? Обратно к бабушке? Они не достанутся нам – Крису, Кэрри или мне, потому что как Фоксворты мы просто не существуем. Тогда я улыбнулась самой себе, вспомнив о четырех свидетельствах о рождении, которые я нашла зашитыми под обивку одного из старых чемоданов. Я рассмеялась. Ой, мама, какие же ты глупости иногда делаешь! Только представьте себе, спрятала свидетельства о рождении! С ними я могу доказать, что Кори существовал, а иначе бы это было просто ее слово против моего, если только полиция не отправится в Гладстон и не найдет врача, который принимал близнецов. А еще была наша старая няня, миссис Симпсон и Джим Джонстон. Надеюсь, никто из них не переехал и они все еще помнят четырех дрезденских куколок.

Я знала, что была злой, как говорила моя бабушка, с самого начала, рожденная для дурного. Я была наказана еще до того, как сделала что-то плохое, и почему бы преступлению не быть под стать наказанию? Нет никаких оснований, чтобы меня преследовали призраки и вся жизнь моя была порушена только за то, что в давнее горькое время я искала утешения в объятиях брата. Если было злом дать ему то, что отвергали его слова, но о чем молили его глаза, то пусть я буду злой!

Засыпая, я стала представлять себе, как все будет. Барт не отвернется, не отвергнет меня, я сделаю это невозможным. Он не захочет причинять мне боль. Он примет меня, объяснит себе, что должен был так поступить, и не будет чувствовать на себе вины.

Вся вина будет на мне. А Крис возненавидит меня и вынужден будет найти кого-то еще.

Нежней всех роз

В апреле 1961 года мне исполнилось шестнадцать. Я была в самом цвете юности, когда все мужчины, молодые и старые, в основном те, кому за сорок, оглядывались на меня на улице. Когда я стояла на углу и ждала автобус, машины замедляли ход, потому что водители не могли отвести от меня глаз.

И если они были в восторге, то я и того больше. Я крутилась перед многочисленными зеркалами в доме Пола, видела в них, иногда с удивлением, очаровательную, восхитительно красивую девушку и делала поразительное открытие: это я! Я была потрясающа и понимала это. Джулиан часто прилетал, чтобы пожирать меня горящим от желания взглядом, говоря мне, что он знает, чего хочет, пусть я и не знаю. Криса я видела только в выходные и знала, что он все еще меня хочет, все еще любит больше, чем сможет полюбить кого-нибудь еще.

Крис и Кэрри приехали домой в выходные, когда у меня был день рождения, и мы смеялись, обнимались и говорили так быстро, как будто у нас никогда не хватало времени наговориться всласть, особенно мы с Крисом. Я хотела сказать Крису, что мама скоро будет жить в Грингленне, но боялась, что он попытается помешать моему плану, поэтому так и не упомянула об этом. Потом Кэрри оставила нас и сидела, глядя на нашего благодетеля огромными грустными глазами. Этот большой, красивый человек велел мне одеться в самое лучшее.

– Почему бы тебе не надеть то платье, которое ты бережешь для особых случаев? В твой день рождения я приглашаю вас всех отведать изысканнейшие блюда в моем любимом ресторане – «Доме на плантации».

Я тотчас помчалась наверх и бросилась переодеваться. Я хотела получить от дня рождения все. Мое лицо еще не нуждалось в косметике, но я все же сделала полный макияж, даже накрасила иссиня-черной тушью ресницы и потом загнула края щипчиками. Ногти мои сверкали, как жемчуга, и я надела ярко-розовое платье. О, я чувствовала себя такой хорошенькой, вертясь перед псише, купленном в угоду моему тщеславию.

– Моя леди Кэтрин, – сказал Крис, заглядывая в дверь, – ты выглядишь великолепно, но это дурной вкус – восторгаться собой так безудержно, что чуть ли не целовать собственное отражение. Право, Кэти, имей терпение дождаться комплиментов от других, не одаривай ими себя сама.

– Я боюсь, что никто другой мне их не скажет, поэтому и говорю их себе – это придает уверенности. Правда, я красивая, а не просто хорошенькая?

– Ага, – сказал он смешным напряженным голосом. – Боюсь, мне никогда больше не увидеть девушки такой красивой, как ты сейчас.

– Можно сказать, что я с возрастом становлюсь все лучше?

– Больше комплиментов от меня не дождешься! Ничего удивительного, что бабушка разбила все зеркала! У меня самого есть такое желание. Какое тщеславие!

Я нахмурилась: мне не нравились упоминания об этой старухе.

– Ты выглядишь сногсшибательно, Крис, – сказала я, одаривая его нежной улыбкой. – Я не стесняюсь говорить комплименты, когда они заслуженные. Ты такой же красивый, как папа.

Каждый раз, когда он приезжал домой из школы, он выглядел еще красивее и еще взрослее. Хотя, если присмотреться внимательнее, я замечала, что от умудренности у него появляется странное выражение глаз и он начинает выглядеть гораздо старше меня. Еще он казался грустнее, уязвимее меня, и это сочетание было особенно притягательным.

– Почему ты несчастлив, Крис? – спросила я. – Разве жизнь разочаровывает тебя? Разве это меньше, чем ты себе представлял, когда мы были заперты и только мечтали о будущем? Ты жалеешь, что решил стать врачом? Может, ты хочешь танцевать, как я?

Я подошла поближе и заглянула в его глаза, говорящие так много, но он опустил их, и его руки потянулись, чтобы обхватить мою талию, но моя талия была недостаточно тонкая или его руки недостаточно велики. А может, он просто хотел до меня дотронуться? Превращая в игру то, что было всерьез. Может, так? Я заглянула ему в глаза и увидела любовь, в которой так нуждалась, а потом захотела не знать ничего об этом.

– Крис, ты не ответил.

– О чем ты спрашивала?

– Жизнь, занятия медициной – это оправдывает твои ожидания?

– А что оправдывает?

– Звучит цинично. В моем духе, не в твоем. – Он вскинул голову и светло улыбнулся.

О боже!

– Да, – сказал Крис, – жизнь снаружи оказалась тем, чего я и ждал. В отличие от тебя я был реалистичен. Мне нравится школа, нравятся мои друзья. Но я по-прежнему скучаю по тебе, мне трудно без тебя, я все время пытаюсь представить, что у тебя сейчас на уме.

Он опять отвел взгляд и помрачнел, устремившись мыслями к невозможному.

– С днем рождения, леди Кэтрин, – нежно произнес он и коснулся своими губами моих.

Просто легкий невесомый поцелуй, не требующий большего.

– Пойдем, – решительно сказал Крис, беря меня за руку. – Все готовы, кроме прекрасной капризной принцессы.

Мы спустились по лестнице рука об руку. Пол и Кэрри уже ждали нас, Хенни тоже была там. Дом казался таким незнакомым, притихшим и выжидающим, таким таинственно-темным, с выключенным везде, кроме холла, светом. Как странно!

Вдруг из темноты раздался хор голосов: «Сюр-приз! Сюрприз!», зажглись все огни, и нас с Крисом окружили все ученики моего балетного класса.

Хенни внесла трехслойный именинный торт, причем каждый слой был меньше предыдущего, и гордо сказала, что она испекла и украсила его сама. «Пусть мне всегда сопутствует успех! – загадала я с закрытыми глазами, задувая свечи. – Я догоняю тебя, мама, взрослею и умнею с каждым днем. Скоро придет день, и я стану достойным противником!»

Я дула так сильно, что мягкий розовый воск попал прямо на розовые сахарные розочки, разложенные по бледно-зеленым кремовым листьям. Напротив меня стоял Джулиан. Взгляд его черных глаз жег меня насквозь, и в них читался вопрос, который он повторял снова и снова.

Я пыталась встретиться глазами с Крисом, но он или отводил их в сторону, или опускал в пол. Кэрри держалась поближе к Полу, который сидел поодаль и старался не выглядеть суровым. Как только я распаковала все подарки, Пол поднялся, подхватил Кэрри на руки и ушел наверх.

– Спокойной ночи, Кэти! – крикнула Кэрри. Ее сонное личико светилось счастьем. – Это лучший день рождения, который я видела.

Мне стало так больно, что я чуть не заплакала, ведь за свои без малого девять лет все дни рождения, которые она видела, кроме дня рождения Криса в прошлом ноябре, были жалкими попытками сделать из ничего хоть что-нибудь.

– Почему ты такая грустная? – спросил Джулиан, подойдя и обняв меня за плечи. – Радуйся, я у твоих ног и готов разжечь огонь в твоем сердце и в твоем теле.

По правде говоря, я терпеть не могла, когда он так себя вел. Он всячески старался показать, что я принадлежу ему, и только ему. Он подарил мне кожаную сумочку для гамаш, балетных туфель и тому подобного. Я ускользнула от него, мне не хотелось, чтобы кто-нибудь заявлял сегодня на меня свои права. Все девушки, которые еще не были влюблены в Джулиана, немедленно подпали под обаяние Криса, и это никак не располагало Джулиана к нему. Я не знаю, что послужило поводом, но вдруг, как по свистку, Крис и Джулиан оказались в углу, споря о чем-то и уже готовые к драке.

– А мне плевать, что ты думаешь, – свирепел Крис, спокойный, как око бури. – Моя сестра слишком юна для любовника и для Нью-Йорка.

– Ты! Ты! – выпалил в ответ Джулиан. – Что ты знаешь о танцах? Да ничего! Ты даже ходить не умеешь, не наступая себе на ноги!

– Может, это и так, – отвечал Крис ледяным голосом, – но я умею что-то другое. А сейчас мы говорим о моей сестре и о том, что она еще несовершеннолетняя. Я бы не хотел, чтобы ты уговаривал ее ехать с тобой в Нью-Йорк, пока она даже не закончила школу.

Я смотрела то на одного, то на другого, не в силах сказать, кто из двоих красивее. Мне было плохо оттого, что они демонстрировали всем свою враждебность, и оттого, что больше всего мне хотелось дружбы между ними. Меня так трясло, что я была готова заорать: «Хватит! Прекратите!», но молчала.

– Кэти, – позвал Крис, ни на секунду не спуская глаз с Джулиана, который, казалось, был уже готов нанести удар, – ты действительно считаешь, что готова к дебюту в Нью-Йорке?

– Нет, – почти прошептала я.

Джулиан метнул на меня разъяренный взгляд, ведь все время, которое мы проводили вместе, он только и требовал, чтобы я поехала с ним в Нью-Йорк, стала его любовницей и партнершей. Я знала, зачем нужна ему: мой вес, мой рост, моя комплекция идеально ему подходили. Самым главным для па-де-де было найти подходящего партнера.

– Пусть все ваши дни рождения превратятся в ад на земле! – сказал Джулиан на пути к двери, которую с грохотом захлопнул за собой.

Так закончился мой праздник, и все уходили домой чуть смущенными. Крис скрылся в своей комнате, даже не пожелав мне спокойной ночи. Со слезами на глазах я стала убирать мусор с ковра в гостиной. Я нашла дырку в зеленом плюше ковра, прожженную чьей-то сигаретой. Кто-то разбил одну из очень ценных вещиц – прозрачную розу из сверкающего хрусталя. Я подобрала осколки и подумала, что надо купить клей и склеить их, а еще надо найти способ замаскировать дырки в ковре и отчистить белые пятна со стола.

– О розе не беспокойся, – услышала я из-за спины голос Пола. – Это просто дешевая поделка. Всегда можно купить другую.

Я обернулась и посмотрела на него. Он так беззаботно стоял, опершись о косяк, и смотрел добро и спокойно на мое заплаканное лицо.

– Это была очень красивая роза, – выдохнула я. – И очень дорогая. Я куплю тебе еще одну, если найду такую же, а если не найду, куплю еще лучше, когда смогу.

– Забудь об этом.

– Еще раз спасибо за прекрасную музыкальную шкатулку. – Мои руки нервно потянулись к декольте, пытаясь прикрыть вырез. – Однажды мой папа подарил мне серебряную музыкальную шкатулку с балериной внутри, но мне пришлось ее оставить.

Я не могла больше говорить, потому что мысли о папе всегда возвращали меня к детскому ощущению холода и безнадежности.

– Крис рассказал мне о шкатулке, которую подарил тебе папа, и я искал похожую. Получилось?

– Да, – сказала я, хотя шкатулка была совсем другая.

– Хорошо. Теперь иди спать. Забудь про беспорядок, Хенни все уберет. У тебя сонный вид.

Я поднялась по лестнице и вошла в свою комнату, где, к моему удивлению, меня ждал Крис.

– Что у тебя с Джулианом? – выпалил он.

– Ничего!

– Не лги мне, Кэти! Ради ничего он не стал бы летать сюда так часто!

– Не суй нос в чужие дела, Кристофер! – злобно ответила я. – Я не пытаюсь учить тебя жизни и требую того же от тебя! Ты не святой, и я не ангел! Ты из породы мужчин, которые думают, что могут делать все, что хотят, а я должна сидеть в сторонке, строгая, правильная, и ждать, когда кто-то появится и возьмет меня в жены! Но я не такая! Никто не смеет мной управлять и заставлять меня делать что-то, помимо моей воли, – это больше не повторится! Ни Пол! Ни мадам! Ни Джулиан! И тебе я этого не позволю!

Он побледнел и еле сдерживался, чтобы не перебить меня.

– Я хочу, чтобы ты не лез в мою жизнь, Кристофер! Я буду делать все, что придется, слышишь, все, что придется, чтобы достичь вершины!

Он смотрел на меня своими темно-синими глазами, из которых летели дьявольские искорки.

– Значит, ты переспишь с любым, если будет нужно.

– Я буду делать все, что будет необходимо! – бросила я в ответ, хотя раньше никогда об этом не задумывалась.

Казалось, Крис едва сдерживался, чтобы меня не ударить, и усилие, которое он прилагал ради этого, заставило его сжать кулаки. Вокруг его напряженных губ выступили белые складки.

– Кэти, – заговорил он оскорбленным тоном, – что на тебя нашло? Я никогда не думал, что из тебя выйдет еще одна приспособленка.

Я с горечью взглянула ему в глаза. А что он думал о своем поведении? Мы случайно наткнулись на несчастного одинокого человека, и мы использовали его, но рано или поздно придется платить. Бабушка всегда говорила, что никто ничего за так не делает. Но почему-то я не могла его больше ранить и не могла сказать ни слова против Пола, который взял нас к себе и делал все, что мог. По правде говоря, у меня было достаточно оснований считать, что он не требует никакой награды.

– Кэти, – взмолился Крис, – мне ненавистно каждое сказанное сейчас тобой слово. Как ты можешь со мной так разговаривать, зная, что я тебя люблю и уважаю? Не проходит и дня, чтобы я не тосковал по тебе. Я живу выходными, когда я наконец вижу тебя и Кэрри. Не отворачивайся от меня, Кэти, ты так мне нужна. Ты мне всегда будешь нужна. Мне страшно думать, что я не так нужен тебе.

Он взял меня за руки и прижал бы к себе, но я вырвалась и повернулась к нему спиной. Как я могла сказать, что правильно, что неправильно, когда всем все равно?

– Крис, – подавленно начала я, – мне стыдно за то, как я с тобой говорила. Поверь, мне очень важно, что ты думаешь. Но я просто истерзана. Я думаю, мне нужно все сразу, чтобы забыть о том, что я потеряла и сколько я выстрадала. Джулиан хочет, чтобы я поехала с ним в Нью-Йорк. Мне кажется, я еще не готова, мне не хватает самодисциплины, так все время говорит мадам, и она права. Джулиан говорит, что любит меня и будет обо мне заботиться. Я не знаю, что такое любовь и любит ли он меня или просто хочет, чтобы я помогла ему достичь цели. Но наши цели совпадают. Поэтому объясни, как мне понять, любит он меня или только хочет использовать?

– Позволяла ли ты ему заниматься с тобой любовью? – спросил он бесцветным голосом и посмотрел на меня пустыми глазами.

– Нет! Конечно нет!

Он привлек меня к себе и крепко обнял.

– Подожди хотя бы год, Кэти. Доверься мадам Марише, а не Джулиану. Она знает больше, чем он. – Он замолчал и заставил меня поднять голову.

Я изучающе смотрела на его прекрасное лицо и думала, почему он не продолжает.

Я была вся томление, меня переполняло стремление к романтической концовке. И еще я была напугана тем, что внутри меня. Такой я была похожа на маму. Когда я смотрелась в зеркало, то видела, как во мне проступают мамины черты. Меня волновало то, что я похожа на нее, и, как это ни парадоксально, я ненавидела себя за то, что являюсь ее отражением. Нет-нет, внутренне я не была на нее похожа, только внешне. Моя красота была не только на поверхности.

Я повторяла это себе, когда специально отправилась в центр Грингленна. В мэрии под предлогом поиска свидетельства о рождении матери я нашла свидетельство о рождении Барта Уинслоу. Я узнала, что он на восемь лет моложе моей матери, и еще узнала его точный адрес. Я прошла пятнадцать кварталов и оказалась на тихой, усаженной вязами улочке, где стояли старые полуразвалившиеся особняки. Отличался от всех только дом Барта Уинслоу. Он был весь в лесах. Дюжина рабочих устанавливала ставни на свежепокрашенном кирпичном доме с белым портиком и белыми оконными рамами.

На следующий день я пошла в грингленнскую библиотеку, чтобы узнать все о семействе Уинслоу. К своему огромному удовольствию, просматривая старые газеты, я обнаружила, что отдел светской хроники посвящал большую часть своих колонок Барту Уинслоу и его баснословно богатой красавице-жене.

«Наследница одного из крупнейших состояний графства». Эту заметку я незаметно стащила и отвезла Крису. Я не хотела, чтобы он знал, что мама будет жить в Грингленне. Он с некоторым расстройством прочитал заметку.

– Кэти, откуда ты это взяла?

Я пожала плечами:

– Кажется, это было в какой-то из виргинских газет, которые продают в киосках.

– Она опять в Европе, – сказал Крис странным тоном. – Интересно, почему она все время ездит в Европу?

Он повернулся ко мне, и мечтательное выражение смягчило его черты.

– Помнишь то лето, когда у нее был медовый месяц?

Помню ли? Как будто я могла это забыть. В один прекрасный день, когда я тоже буду богатой и знаменитой, мама обо мне услышит – и пусть будет к этому готова, потому что я уже выработала стратегию.

Джулиан больше не появлялся в Грингленне так часто, как до моего дня рождения. Наверное, его спугнул Крис. Я не знала, радоваться этому или нет. Когда он приезжал к родителям, то просто не замечал меня. Он стал обращать внимание на Лоррен Дюваль, мою лучшую подругу. Я почему-то чувствовала обиду не только на него, но и на Лоррен. Я пряталась за кулисами и смотрела, как они страстно танцуют па-де-де. Именно тогда я решила заниматься с удвоенным усердием, чтобы и Джулиану показать, на что я способна. Я всем покажу, кто я такая!

Сталь под глупыми тюлевыми оборочками!

Сова на крыше

Теперь я собираюсь рассказать эпизод из жизни Кэрри, потому что эта история касается ее так же, как меня и Криса. Когда я оглядываюсь назад и думаю о том, как сложилась жизнь для Кэрри, я прекрасно понимаю, что то, что случилось с Кэрри в школе для благовоспитанных девочек мисс Эмили Дин Кэлхаун, в дальнейшем значительно повлияло на ее мнение о себе.

Пусть мне выкопают колодец, колодец для слез моих, ведь я так ее любила, и ту боль, которую она испытывала, я испытываю даже сейчас.

Из того, что я узнала от самой Кэрри, от миссис Дьюхерст и от других учениц, это было невыносимым кошмаром, и я постараюсь все рассказать максимально честно.

Кэрри проводила выходные с нами, но она превратилась в тихое маленькое апатичное существо, так и не оправившись от смерти брата-близнеца. Все в Кэрри вызывало у меня беспокойство. Но когда я задавала вопросы, она утверждала, что все в порядке, и не говорила ничего плохого ни о школе, ни об учениках, ни о занятиях. Она сказала только одну вещь (и это говорило о многом!): «Мне нравится ковер – он похож на траву». Вот так. Я волновалась, пыталась понять, что ее беспокоит. Я чувствовала, что что-то не так, но она мне ничего не говорила.

Каждую пятницу часа в четыре Пол ехал за Кэрри с Крисом и привозил их домой. Он изо всех сил старался сделать эти дни незабываемыми. Хоть Кэрри и выглядела с нами счастливой, она очень редко смеялась. Как мы все ни старались, чаще всего нам удавалось добиться только слабой улыбки.

– Что происходит с Кэрри? – шепнул мне Крис.

Я только пожала плечами. С некоторых пор я лишилась доверия Кэрри. Ее огромные синие глаза всегда были устремлены на Пола. Они молча умоляли его о чем-то. Но он смотрел на меня, а не на Кэрри.

Когда подходило время отправляться обратно, Кэрри как-то странно притихала: взгляд становился пустым и покорным. Мы целовали ее, говорили, чтобы она вела себя хорошо, дружила с одноклассницами и звонила, если что-то понадобится.

– Хорошо, – отвечала она, опустив глаза.

Я прижимала ее к себе, говорила о том, как люблю ее, просила рассказать, если что-то ее мучает.

– Ничто меня не мучает, – отвечала она и грустно смотрела на Пола.

Это была действительно прекрасная школа. Я бы мечтала учиться в такой школе. Каждой девочке разрешалось украшать ее половину комнаты, как ей нравится. Мисс Дьюхерст настаивала только на одном: чтобы украшения подбирались «подходящие и женственные». Мягкая, пассивная женственность очень ценилась на юге. Мягкие шелестящие одежды, шуршащий шифон, нежные голоса, опущенные в смущении глаза, слабые, неуверенные руки, говорящие о беспомощности, никакого мнения, противоречащего мужскому, и главное, никогда не давать мужчине понять, что твой ум, быть может, и не уступает его уму. Так что, еще раз поразмыслив, я не могу назвать это подходящей для меня школой.

У Кэрри была узкая кровать, покрытая алым покрывалом. На ней были разбросаны розовые, красные, бордовые, сиреневые и зеленые подушечки. У кровати стоял ночной столик, а на нем ваза молочного стекла с искусственными фиалками, которые подарил Пол. Когда он мог, он приносил ей живые цветы. Странно, но она любила этот букетик фиалок больше живых цветов, которые быстро вяли и засыхали.

Так как Кэрри была самой младшей ученицей в школе на сто человек, ее поселили с почти такой же маленькой девочкой – Сисси Тауэрс. У Сисси были огненно-рыжие волосы, изумрудные глаза, длинные и узкие, белоснежная кожа и злобный характер, который она никогда не выказывала перед взрослыми, а приберегала для устрашения других девчонок. Хуже всего, что, хоть она и была вторая от конца по возрасту, она была выше Кэрри на целых шесть дюймов.

Кэрри отпраздновала свой девятый день рождения за неделю до того, как на нее обрушились испытания. Был май, и началось все в четверг.

Занятия заканчивались в три. Девочки могли поиграть пару часов до ужина, который начинался в половине шестого. Все ученицы носили форму, у каждого класса был свой цвет. Кэрри училась в третьем классе, их формой было платье из желтого сукна с белым изящным фартуком. Кэрри очень не нравился желтый цвет. Желтый для нее, так же как для меня и для Криса, был цветом всего того, что мы не могли иметь, когда были заперты. От этого цвета мы чувствовали себя нездоровыми, нежеланными и нелюбимыми. Еще это был цвет солнца, которого мы были лишены. Солнце Кори хотел увидеть больше всего, и теперь, когда все желтое было так легко доступно, а Кори уже не было, желтый цвет стал ненавистным.

Сисси Тауэрс обожала желтый. Она завидовала золотистым локонам Кэрри и презирала свои ржавые кудряшки. Может, она завидовала и красоте кукольного личика Кэрри, ее огромным голубым глазам с длиннющими ресницами, ее вишнево-красным губам. О да, наша Кэрри была куколкой с изысканным личиком и локонами Златовласки, жаль только, что она была слишком мала, слишком худа, а ее шейка была слишком тонка, чтобы поддерживать голову, которая лучше подошла бы более крепкому телу.

На половине Сисси преобладал желтый: желтое покрывало, желтая обивка для стульев; все ее куклы были блондинками в желтом, на книгах были желтые обложки. Даже отправляясь домой, Сисси надевала желтые свитера и юбки. То, что в желтом она выглядела болезненно-бледной, не уменьшало ее стремления разозлить Кэрри выбором именно этого цвета – пусть помучается. А в тот день по какому-то незначительному поводу она стала злобно и подло изводить Кэрри.

– Кэрри – карлица, карлица, карлица, – во весь голос распевала Сисси. – Кэрри место в цирке, цирке, цирке, – не умолкала Сисси.

Потом она забралась на стол и голосом балаганного зазывалы на карнавале стала орать во весь голос:

– Все сюда! Все сюда! Не пожалейте двадцати центов, и вы увидите сестру мальчика с пальчик! Самая маленькая женщина в мире! Заплатите деньги, и вы увидите малышку с глазами, огромными, как у совы! Увидите огромную голову на тонюсенькой шейке! Заплатите, и вы увидите нашу уродину голой!

Множество девочек кинулись в комнату и увидели Кэрри, забившуюся в угол и сидевшую с опущенной головой, так что волосы почти закрывали ее искаженное ужасом лицо.

Сисси раскрыла свой кошелек и складывала туда монетки, которые богатые девчонки охотно ей совали.

– А теперь скидывай одежду, маленькая уродина, – приказала Сисси. – Покажи посетителям, за что они платили деньги.

Дрожащая и готовая заплакать Кэрри сжалась в комочек, обхватила руками колени и только молила Бога, чтобы разверзся пол. Но пол обычно не разверзается, чтобы поглотить тебя, особенно когда это необходимо. Он оставался таким же жестким и неподдающимся, а Сисси с издевкой продолжала:

– Посмотрите, как она дрожит… ее просто трясет… сейчас начнется землетрясение!

Все девочки захихикали, кроме одной девочки лет десяти, которая смотрела на Кэрри с жалостью и состраданием.

– По-моему, она милая, – сказала Лейси Сент-Джон. – Оставь ее в покое, Сисси. Ты поступаешь нехорошо.

– Конечно нехорошо! – со смешком ответила Сисси. – Но это так забавно. Она похожа на испуганного мышонка. Знаете, она никогда ничего не говорит. Я думаю, она просто не умеет!

Сисси спрыгнула со стула, подбежала к Кэрри и ткнула ее в бок ногой.

– Есть у тебя язык, маленькая уродина? Ну, большеглазка, расскажи, почему ты такая странная? У тебя что, кошка язык утащила? Да есть у тебя язык или нет? Ну-ка, высуни его.

Кэрри еще ниже опустила голову.

– Глядите-ка, у нее языка нет! – объявила Сисси, скача взад и вперед по комнате. Она повернулась вокруг и развела руками. – Только посмотрите, кого со мной поселили – сову безъязыкую! Как бы нам заставить ее разговориться?

Лейси подошла к Кэрри.

– Хватит, Сисси, достаточно, оставь ее в покое.

Сисси, крутясь на одном месте, со всей силы наступила Лейси на ногу.

– Заткнись! Это моя комната! Пришла в мою комнату – делай, что я говорю! Я такая же взрослая, как ты, Лейси Сент-Джон, и у моего папы денег побольше, чем у твоего!

– Я думаю, что ты мерзкая злая девчонка, и перестань мучить Кэрри! – воскликнула Лейси.

Сисси по-боксерски сжала кулаки и стала скакать вокруг Лейси, делая боевые выпады.

– Хочешь драки? Ну, надевай свои перчатки! Посмотрим, успеешь ли ты мне ответить, пока я не наставила тебе синяков!

И не успела Лейси прикрыться, как Сисси выбросила вперед правую руку и ударила ее прямо в глаз. А хуком слева заехала Лейси по носу! Кровь брызнула во все стороны!

Тут Кэрри подняла голову, увидела, что избивают ту самую девочку, которая единственная вступилась за нее, и этого было достаточно, чтобы Кэрри пустила в ход свое самое опасное оружие – голос. Она заорала. Запрокинула голову и завопила изо всех сил, насколько только хватало связок.

На первом этаже в своем кабинете мисс Эмили Дин Дьюхерст встрепенулась и посадила кляксу в гроссбухе. Она бросилась в коридор и включила сигнал тревоги, по которому выбежали все учительницы.

Было восемь часов вечера. Большинство из учительниц уже разошлись по своим комнатам. Закутанные в халаты (одна – в алом вечернем платье, явно собиравшаяся куда-то ускользнуть), учительницы помчались на шум. Они ворвались в комнату Сисси и Кэрри и застали ужасную сцену. Двенадцать девочек яростно дрались, другие стояли и смотрели. Одна из девочек, как Кэрри, только кричала, а остальные валялись на полу, пинаясь, царапаясь, кусаясь, раздирая друг другу одежду и выдирая волосы; и над всем этим взывал трубный глас крохотного напуганного существа.

– Где мужчина, где мужчина? – выкрикивала мисс Лонгхерст, учительница в алом платье, и груди ее готовы были вывалиться из декольте.

– Мисс Лонгхерст, держите себя в руках! – приказала мисс Дьюхерст, которая быстро оценила ситуацию и выработала стратегию. – Здесь нет мужчины. Девочки! – бросила она клич. – Немедленно прекратите это безобразие, иначе ни одна из вас не будет отпущена домой на выходные!

А потом тихо сказала хорошенькой Лонгхерст:

– Прошу вас доложить мне, когда все успокоится.

Каждая девочка, которой собирались выдрать волосы или расцарапать лицо, замерла. Полными ужаса глазами они огляделись вокруг и увидели, что в комнате полно учителей. И что хуже всего, здесь же находилась мисс Дьюхерст, которая была известна своей беспощадностью, особенно в тех случаях, когда начинался бедлам. Все мгновенно замолчали. Все, кроме Кэрри, которая продолжала вопить с закрытыми глазами, крепко сжав кулачки.

– Почему кричит этот ребенок? – спросила мисс Дьюхерст, а тем временем мисс Лонгхерст с виноватым видом выскользнула из комнаты, чтобы снять с себя очевидные доказательства преступления, доказательства того, что где-то действительно прячется в ожидании мужчина.

Естественно, первой пришла в себя Сисси Тауэрс.

– Это она все начала, мисс Дьюхерст. Во всем виновата Кэрри. Она как ребенок. Вы просто должны найти мне новую соседку, иначе я не выдержу постоянно находиться с ребенком.

– Повторите, что вы сказали, мисс Тауэрс. Скажите еще раз, что я должна делать?

Испуганная Сисси выдавила из себя улыбку.

– Я… э… мне бы хотелось поменять соседку. Я чувствую себя странно, живя рядом с таким неестественно маленьким существом.

Мисс Дьюхерст окинула Сисси ледяным взором.

– Мисс Тауэрс, вы неестественно жестоки. Отныне вы будете жить на первом этаже, в комнате рядом с моей, так я смогу наблюдать за вами. – Она быстрым взглядом обвела комнату. – Что касается остальных, я извещу ваших родителей, почему вас не отпускают на выходные. Теперь прошу каждую из вас сообщить о случившемся мисс Литлтон, чтобы она сделала отметки о вашем неблаговидном поведении.

Девочки с тоской подходили по одной и называли свои имена. Только после этого мисс Дьюхерст направилась к тому месту, где на четвереньках стояла Кэрри. Голос ее упал до шепота, но она продолжала истерически раскачивать головой из стороны в сторону.

– Мисс Доллангенджер, успокоились ли вы настолько, чтобы рассказать, что произошло?

Кэрри лишилась дара речи. Ужас, который она испытала при виде крови, вернул ее обратно в запертую комнату, к тому голодному дню, когда она была вынуждена пить кровь, чтобы не умереть с голоду. Мисс Дьюхерст была тронута и озадачена. Сорок лет она занималась воспитанием девочек и знала, что они могут быть так же отвратительны и жестоки, как мальчишки.

– Мисс Доллангенджер, если вы мне не ответите, то будете лишены возможности повидаться с семьей в выходные. Я знаю, как много вы испытали, и хочу быть добра к вам. Прошу вас, постарайтесь объяснить, что произошло.

Кэрри, которая теперь лежала распростертая на полу, подняла голову. Она увидела возвышающуюся над ней пожилую женщину в сине-серой юбке. Серый был цвет, который всегда носила бабушка. А бабушка совершала ужасные вещи. Каким-то образом она послужила причиной смерти Кори, а теперь пришла и за Кэрри!

– Я ненавижу тебя! Ненавижу! – все кричала и кричала Кэрри, пока наконец мисс Дьюхерст не покинула комнату и не позвала медсестру, чтобы та дала Кэрри успокоительного.

В ту пятницу, когда позвонила мисс Дьюхерст и сообщила, что двенадцать девочек нарушили распорядок и что Кэрри была в их числе, к телефону подошла я.

– Мне очень жаль, действительно жаль, но я не могу давать поблажку вашей сестре и наказывать остальных. Она находилась в комнате и отказалась успокоиться по моему приказу.

Я подождала до вечера и за ужином заговорила об этом с Полом.

– Будет ужасной ошибкой оставить Кэрри на выходные, Пол. Ты же знаешь, мы обещали ей, что она будет приезжать домой каждые выходные. Она слишком мала, чтобы стать причиной чего бы то ни было, поэтому несправедливо, что она тоже наказана.

– Послушай, Кэти, – сказал он, откладывая вилку. – Мисс Дьюхерст позвонила мне сразу после разговора с тобой. У нее есть правила, и если Кэрри нарушила их, то должна нести наказание вместе с остальными.

Крис, уже приехавший домой, согласился с Полом:

– Правда, Кэти, ты же не хуже меня знаешь, что Кэрри, если захочет, доведет кого угодно. Если она ничего не делает, а только кричит, она сведет с ума и оглушит всех.

Выходные без Кэрри были полным провалом. Я все время думала о ней. Я беспокоилась, дергалась, тревожилась за Кэрри. Мне казалось, что она зовет меня. Я закрывала глаза и представляла себе ее маленькое бледное личико с исполненными ужаса огромными глазами. С ней было все в порядке! С ней должно было быть все в порядке, правда? Что могло случиться с маленькой девочкой в дорогой частной школе, которой руководила такая уважаемая, такая ответственная женщина, как мисс Дьюхерст?

Когда Кэрри было плохо, когда она никак не могла сладить с собой и с миром, а рядом не было никого, кто любил ее, она уходила во вчерашний день, в уютную безопасность крохотных фарфоровых куколок, которые она надежно прятала под одеждой. Теперь она была единственной девочкой в школе, живущей в комнате без соседки. Раньше она никогда не оставалась одна. Ни разу за свои девять лет Кэрри не проводила ночь в одиночестве. Теперь она была одна и понимала это. Все девочки школы отвернулись от нее, даже милая Лейси Сент-Джон.

Кэрри доставала из потайного места своих кукол – мистера и миссис Паркинс и дорогую детку Клару – и разговаривала с ними, как делала это когда-то давно на чердаке.

– Знаешь, Кэти, – говорила она потом, – я думала, что мама тоже на небесах, в райских садах вместе с Кори и папой, поэтому я так злилась на тебя и Криса за то, что вы позволили доктору Полу поместить меня в школу, хоть и знали, как я мечтала быть все время с вами. И я ненавидела тебя, Кэти! Я всех ненавидела! Я ненавидела Господа за то, что он сделал меня такой маленькой, ведь люди смеялись над моей огромной головой и крохотным телом!

В прихожих и коридорах, покрытых зеленым ковром, Кэрри слышала, как перешептываются девчонки. Когда она смотрела на них, они опускали глаза.

– Я уговаривала себя, что мне все равно, – хрипло шептала мне Кэрри, – но мне было не все равно. Я уговаривала себя быть храброй, ведь этого хотела ты, и Крис, и доктор Пол. Я заставляла себя быть храброй, но у меня ничего не получалось. Я не люблю темноты. Я говорила себе, что Господь услышит мои молитвы и даст мне немного подрасти, потому что все вырастают с возрастом, и я вырасту. Было так темно, Кэти, и комната казалась такой огромной и страшной. Ты же знаешь, я не люблю, когда ночь и темно и никого рядом. Я даже хотела, чтобы вернулась Сисси, все лучше, чем никого. Тени задвигались, я пришла в ужас и зажгла лампу, хоть это и не разрешается. Я хотела положить всех своих куколок к себе в кровать, чтобы не чувствовать одиночества. Мне пришлось бы быть очень осторожной и не ворочаться, чтобы не разбить их. Я всегда клала мистера Паркинса слева, миссис Паркинс справа, а детку Клару посередине в нижнем ящике комода. Я взяла сверток, лежавший посередине, на ощупь там было что-то твердое. Но когда я посмотрела, когда я посмотрела в него, Кэти, там не было детки, только маленькая палочка! Я развернула мистера и миссис Паркинс, но там тоже были палки, только побольше! Мне было так больно, что я расплакалась. Все мои куколки исчезли, превратились в деревяшки, и я поняла, что Господь не даст мне вырасти, раз он превратил в дерево моих кукол. Тут со мной произошло нечто странное, как будто я сама одеревенела. Я не могла пошевелиться и почему-то плохо видела. Я забилась в угол и стала ждать чего-то ужасного. Бабушка ведь говорила, что случится ужасное, если я разобью куколку, да?

Больше она ни слова не сказала, и о том, что произошло дальше, я узнала от других.

Далеко за полночь двенадцать девочек из богатых семей, которых наказала мисс Дьюхерст, тайком пробрались в комнату Кэрри. Только у Лейси Сент-Джон хватило честности рассказать мне об этом, но лишь тогда, когда мисс Дьюхерст не было поблизости.

Двенадцать девочек в длинных белых ночных рубашках, в которых должны были спать все ученицы школы, вошли одна за другой в комнату Кэрри, и у каждой в руке была свеча, освещавшая лицо из-под подбородка. Так их глаза казались темными пустыми провалами, это придавало их лицам жуткое и омерзительное выражение, чего было вполне достаточно, чтобы напугать маленькую девочку, забившуюся в угол и уже впавшую в прострацию от страха.

Они встали полукругом вокруг Кэрри и уставились на нее, причем у каждой на голове была наволочка с прорезями для глаз. Потом они стали водить из стороны в сторону свечами в каком-то замысловатом узоре и распевать, как настоящие ведьмы. Они хотели вызвать самое низменное, что могло быть в Кэрри. Они хотели «освободить» ее и себя от любого зла, на которое они могли пойти, защищая себя от существа «столь неестественно маленького и странного».

Один из голосов возвышался над остальными, и Кэрри знала, что это голос Сисси Тауэрс. Кэрри казалось, что эти девочки в балахонах ночных рубашек с белыми капюшонами на головах – настоящие дьяволы из ада! Она задрожала, она была так перепугана, как будто в комнату опять зашла бабушка, только на сей раз представшая в двенадцати фигурах!

– Не плачь, не бойся, – успокаивал ее загробный голос из-под безротого капюшона. – Если ты выдержишь эту ночь, эту инициацию, ты, Кэрри Доллангенджер, войдешь в члены нашего очень закрытого и очень избранного общества. Если ты преуспеешь, то с этой ночи ты будешь приобщена к нашим тайным ритуалам, к нашим тайным празднествам и получишь доступ к нашим тайным складам.

– О-о-о, – завыла Кэрри, – уйдите, оставьте меня, уйдите, оставьте меня.

– Тихо! – приказал неизвестный пронзительный голос. – Ты лишишься возможности стать одной из нас, если не принесешь в жертву самое дорогое, что у тебя есть! Иначе ты предстанешь перед нашим судом.

Забившаяся в угол Кэрри с ужасом смотрела на тени за спиной угрожавших ей белых ведьм. Отблеск свечей все разрастался, превращая мир вокруг в желто-алый огонь.

– Отдай нам то, что ты хранишь, как зеницу ока, иначе ты будешь страдать, страдать, страдать.

– У меня ничего нет, – честно прошептала Кэрри.

– Куколки, прелестные фарфоровые куколки, отдай нам их, – пропел непреклонный голос. – Твоя крохотная одежда нам не подойдет, она нам не нужна. Отдай нам куколок, твоих миленьких куколок – мужчину, женщину и ребенка.

– Их нет! – закричала Кэрри, испугавшаяся, что они опалят ее огнем. – Они превратились в деревяшки!

– Хо-хо! Отличная история! Ты лжешь! Теперь ты должна страдать, маленькая совушка. Либо ты станешь одной из нас, либо умрешь! Выбирай!

Долго выбирать не пришлось. Кэрри кивнула, стараясь не всхлипнуть.

– Отлично. Отныне ты, Кэрри Доллангенджер, странное имя, странное существо, будешь одной из нас.

Больно писать о том, как они схватили Кэрри, завязали ей глаза, связали за спиной руки, вытолкнули ее в коридор, провели вверх по крутой лестнице и вдруг вывели на улицу. Кэрри почувствовала прохладу ночного воздуха, наклонную поверхность под босыми ногами и догадалась, что девочки привели ее на крышу. Была только одна вещь, которой она боялась больше, чем бабушки, и это была крыша, любая крыша! Предполагая, что Кэрри может закричать, девочки засунули ей в рот кляп.

– Теперь ложись или садись так, как подобает сове, – раздался все тот же хриплый голос. – Усаживайся на насест у трубы под самой луной, и наутро ты будешь одной из нас.

Обезумевшая Кэрри пыталась сопротивляться, когда ее стали усаживать. Потом вдруг, к ее ужасу, ее отпустили и оставили на темной крыше в одиночестве. Она слышала, как они уходят, перешептываясь, как закрывается за ними дверь.

«Кэти, Кэти, – взывала она про себя, – Крис, придите и спасите меня! Доктор Пол, зачем вы отправили меня сюда? Неужели я никому не нужна?»

Приглушенно рыдая из-под кляпа, с завязанными глазами и связанными руками, Кэрри отважилась встать на этой крутой крыше и пошла в ту сторону, где, судя по звуку, закрылась дверь. Сантиметр за сантиметром присаживаясь и отталкиваясь, Кэрри двигалась вперед, молясь, чтобы не упасть. Из ее рассказа, который последовал много, много позже, я поняла, что шла она не просто повинуясь инстинкту, – она слышала за звуками надвигающейся весенней грозы милый и далекий голос Кори, певшего свою грустную песню о том, как он вновь найдет дом и увидит солнце.

– О, Кэти, это был такой странный путь: задул ветер, начался дождь, загремел гром, ударила молния, я видела отблеск сквозь повязку, и все это время Кори пел и вел меня к двери, которая открылась, когда мне удалось ногами приподнять ее вверх, и я как-то смогла пролезть. И тогда я упала со ступеней! Я свалилась в темноту и услышала, как хрустнула какая-то кость. Боль, казалось, вцепилась в меня зубами и стала терзать так, что я уже ничего не видела, не чувствовала и даже не слышала дождя. Кори тоже ушел.

* * *

Наступило утро воскресенья. Пол, Крис и я собрались за поздним завтраком.

Крис взял горячую домашнюю булочку и широко раскрыл рот, собираясь отправить в него по крайней мере половину булочки, но в это время зазвонил телефон. Пол со стоном положил вилку. Я тоже застонала, потому что впервые в жизни приготовила сырное суфле, которое надо было есть сразу же.

– Не могла бы ты подойти, Кэти? – попросил он. – Мне так хочется сосредоточиться на суфле. Оно восхитительно выглядит и божественно пахнет.

– Сиди и ешь спокойно, – сказала я, вскакивая на ноги и направляясь к телефону, – а я постараюсь защитить тебя от этой назойливой миссис Уильямсон…

Он мило засмеялся, бросил на меня довольный взгляд и снова взялся за вилку.

– Хоть бы это была не наша вдовушка со своими недомоганиями.

Крис продолжал есть. Я взяла трубку и самым взрослым и приятным голосом сказала:

– Дом доктора Пола Шеффилда.

– Говорит Эмили Дин Дьюхерст, – раздался в трубке твердый голос. – Мне надо немедленно поговорить с доктором Шеффилдом.

– Мисс Дьюхерст! – встревоженно воскликнула я. – Это Кэти, сестра Кэрри. С Кэрри все в порядке?

– Вам и доктору Шеффилду нужно немедленно приехать.

– Мисс Дьюхерст…

Но она прервала меня:

– Кажется, ваша сестра таинственным образом исчезла. По воскресеньям девочки, которых не отпустили на выходные домой, должны посещать утреннюю службу. Я сама делала перекличку, и Кэрри не было.

У меня заколотилось сердце в предчувствии того, что я сейчас услышу, и я включила кнопку громкой связи, чтобы Пол и Крис тоже могли слышать.

– Где вы ее нашли? – спросила я срывающимся от ужаса голосом.

Она говорила спокойно:

– Когда назвали имя вашей сестры и я спросила, где она, поднялся странный шум. Я послала учительницу в ее комнату, но вашей сестры там не было. Тогда я приказала обыскать все вокруг дома и сам дом с чердака до подвала, но ее не нашли. Будь ваша сестра другого склада, я бы решила, что она убежала и находится на пути к дому. Но мне кажется, по крайней мере двенадцать девочек знают, что случилось с Кэрри, и отказываются говорить, чтобы себя не выдать.

Я вытаращила глаза.

– Вы хотите сказать, что до сих пор не знаете, где Кэрри?

Пол и Крис прекратили есть. Теперь оба взволнованно смотрели на меня.

– Мне очень жаль, но это так. Никто не видел Кэрри с девяти часов вечера. Даже если бы она шла пешком, она уже должна была добраться до дома. Сейчас почти полдень. Если ее нет ни там, ни здесь, то либо она потерялась, либо с ней произошел несчастный случай…

Я чуть не закричала! Как она могла говорить об этом столь бесстрастно! Почему, ну почему, когда в нашей жизни происходило что-то ужасное, дурные вести нам сообщал чей-то равнодушный холодный голос?

Белая машина Пола неслась по Оверлендскому шоссе к школе Кэрри. Я была зажата на переднем сиденье между Полом и Крисом. Мой брат захватил с собой сумку, чтобы, когда мы узнаем, что случилось с Кэрри, он мог сесть на автобус и вернуться в свою школу. Он крепко держал меня за руку, как бы пытаясь успокоить меня, что этот ребенок останется в живых.

– Не волнуйся так, Кэти, – сказал Крис и обнял меня за плечи. – Ты же знаешь, какая Кэрри. Наверное, она просто прячется и не откликается. Помнишь, какая она была на чердаке? Ее не мог удержать даже Кори. Кэрри всегда делала то, что было у нее на уме. Она не убежала. Она слишком боится темноты. Она где-то прячется. Кто-то ее обидел, и она наказывает их, заставляя волноваться о себе. Она не могла бы отправиться куда-то глухой ночью.

Глухой ночью! О господи! Зачем Крис напомнил мне о чердаке, где в сундуке чуть не умер Кори, отправившийся потом на небеса, на встречу в папой! Крис поцеловал меня в щеку и вытер мне слезы.

– Ну же, не плачь. Все совсем не так. Она будет в порядке.

* * *

– Что вы имеете в виду, говоря, что не знаете, где моя подопечная? – ледяным голосом спросил Пол, уставившись на мисс Дьюхерст. – Я полагал, что ученицы этой школы находятся под присмотром двадцать четыре часа в сутки.

Мы находились в роскошном кабинете мисс Эмили Дин Дьюхерст. Она не сидела за своим огромным столом, а в беспокойстве ходила взад-вперед.

– Поверьте, доктор Шеффилд, такого никогда раньше не случалось. Мы никогда не теряли учениц. Каждый вечер мы обходим комнаты и проверяем, легли ли девочки спать, погасили ли свет. Кэрри была в своей комнате. Я сама к ней заходила, хотела ее успокоить, но она отказалась даже смотреть на меня, не то что разговаривать. Конечно, все началось с драки в комнате нашей подопечной и с тех нарушений, за которые их наказали. Все преподаватели помогали мне в поисках, мы расспросили девочек, но они заявляют, что ничего не знают, хоть я и думаю, что это не так, но если они не хотят говорить, я ума не приложу, что делать дальше.

– Почему вы не известили меня сразу, как обнаружили, что ее нет? – спросил Пол.

Тогда заговорила я и попросила отвести меня в комнату Кэрри. Мисс Дьюхерст охотно откликнулась, она была рада бежать от гнева доктора. Пока мы шли за ней по лестнице, она рассыпалась в извинениях, давая понять, сколь трудно управлять таким количеством непослушных девочек. Когда мы наконец вошли в комнату Кэрри, за нами толпилось несколько учениц, перешептывавшихся о том, как Крис и я похожи на Кэрри, только мы не такие «уродливо крохотные».

Крис оглянулся и окинул их мрачным взглядом.

– Неудивительно, что она вас ненавидит, раз вы можете так говорить! Мы найдем ее, – уверенно сказал Крис. – Если мы останемся на неделю и будем мучить каждую маленькую ведьму, мы заставим их сказать, где она.

– Молодой человек! – выкрикнула мисс Дьюхерст. – Никто, кроме меня, не имеет права мучить моих девочек!

Я знала Кэрри лучше всех и попыталась поймать нить ее мыслей. Если бы мне было столько же лет, сколько Кэрри, попыталась бы я убежать из школы, где мне незаслуженно запретили поехать домой? Да, я именно так бы и поступила. Но я была не Кэрри, я бы не убежала в одной ночнушке. Вся форменная одежда была на месте, все свитерочки, юбочки, блузки, нарядные платья тоже.

Все, что она привезла в школу, лежало на своих местах. Не было только фарфоровых кукол. Все еще стоя на коленях перед комодом Кэрри, я откинулась на пятки, подняла голову на Пола и показала ему ящик, в котором не было ничего, кроме одеялок и каких-то деревяшек.

– Ее куклы пропали, – сказала я тускло, не понимая, что это за деревяшки, – и, кажется вся одежда, кроме одной из ночных рубашек, на месте. Кэрри не вышла бы на улицу в одной ночной рубашке. Она должна быть здесь, в каком-то месте, куда никто не заглядывал.

– Мы посмотрели везде! – нетерпеливо заметила мисс Дьюхерст, как будто я не имела права голоса, а говорить мог только опекун, доктор, чьего расположения она продолжала искать, несмотря на то что он опять бросил на нее жесткий, холодный взгляд.

По какой-то необъяснимой причине я повернула голову и заметила, что болезненно-бледная худая рыжеволосая девчонка (которая была мне противна только из-за того, что рассказывала Кэрри о своей соседке) выглядит так, словно кошка, поймавшая канарейку. Наверное, что-то было в ее глазах или в том, как она теребила карман своего белого передника, но это заставило меня напрячься и пристально посмотреть ей в глаза. Она отвела взгляд, стала смотреть в окно и быстро вынула руку из кармана. Это был карман с подкладкой, и он как-то сомнительно оттопыривался.

– Это ты была соседкой Кэрри? – спросила я.

– Да, – прошептала она.

– А что это у тебя в кармане?

Она дернула головой в мою сторону. Ее глаза сверкнули зеленым огнем, а губы сжались.

– Не ваше дело!

– Мисс Тауэрс! – одернула ее мисс Дьюхерст. – Ответьте на вопрос мисс Доллангенджер.

– Там мой кошелек, – сказала Сисси Тауэрс, с вызовом глядя на меня.

– Какой набитый кошелек, – сказала я и, внезапно потянувшись к ней, обхватила Сисси Тауэрс за колени.

Свободной рукой я, несмотря на ее сопротивление, вытащила у нее из кармана голубой шарф. Из шарфа выпали мистер и миссис Паркинс и детка Клара. Я взяла кукол в руки и спросила:

– Почему у тебя куклы моей сестры?

– Это мои куклы! – бросила она, и ее сверкающие глаза злобно сузились.

Девчонки вокруг стали сдавленно хихикать и перешептываться.

– Твои? Эти куклы принадлежат моей сестре.

– Вы лжете! – выпалила она в ответ. – Вы воруете мои вещи, и мой отец может бросить вас в тюрьму! Мисс Дьюхерст! – приказал этот маленький демон, протягивая руку, чтобы забрать у меня кукол. – Велите ей оставить меня в покое! Мне она не нравится, так же как ее карлица-сестрица!

Я поднялась на ноги и нависла над ней. Руку с куклами я отвела за спину. Она бы убила меня, чтобы получить их назад!

– Мисс Дьюхерст! – завопил этот дьяволенок, бросаясь на меня. – Мои мамочка и папочка подарили мне их на Рождество!

– Ты лжешь, чертовка! – сказала я, сгорая от желания ударить ее по бесстыжему личику. – Ты украла этих кукол и кроватку у моей сестры. И потому, что ты это сделала, Кэрри сейчас в крайней опасности.

Я знала это. Я это чувствовала. Кэрри нуждалась в немедленной помощи.

– Где моя сестра? – заорала я.

Я в упор смотрела на рыжеволосую девочку по имени Сисси, понимая, что она знает, где Кэрри, но ни за что не скажет. Это было написано в ее глазах, в ее злобных презрительных глазах. Именно тогда заговорила Лейси Сент-Джон и рассказала про то, что они делали с Кэрри прошлой ночью.

О господи! Для Кэрри не было места более ужасного, чем крыша, любая крыша! Я унеслась мыслями в прошлое, когда Крис и я пытались выносить близнецов на крышу в Фоксворт-холле, держать их на свежем воздухе и солнце, чтобы они росли. А они визжали и брыкались, как безумные.

Я крепко-крепко зажмурилась и попыталась сосредоточиться на Кэрри: где, где, где? И вдруг я увидела ее, скрюченную в темном углу, а по обеим сторонам от нее были стены – как ущелье.

– Я сама хочу посмотреть на чердаке, – сказала я мисс Дьюхерст.

Она быстро ответила, что они тщательно осмотрели чердак и все время звали Кэрри.

Но они не знали Кэрри, как знала ее я. Они не знали, что моя маленькая сестра могла уходить в страну Никогда, где речи не существовало, особенно если она была в шоке.

Все учительницы, Крис, Пол и я поднялись на чердак. Он был таким, каким и должен быть чердак, – огромным, темным и пыльным местом. Но там не было ни старой мебели под серыми пыльными простынями, ни вещей из прошлого. Там были только штабеля старых оконных рам.

Кэрри была там. Я чувствовала это. Я чувствовала ее присутствие, как будто она протянула руку и дотронулась до меня, хотя, оглядываясь вокруг, я не видела ничего, кроме рам.

– Кэрри! – позвала я как можно громче. – Это я, Кэти. Не прячься, не молчи от страха! Твои куклы у меня, со мной доктор Пол и Крис. Мы приехали забрать тебя домой, и мы больше никогда не пошлем тебя в школу!

Я толкнула локтем Пола:

– Теперь ты скажи.

Он заговорил не своим обычным мягким голосом, а как можно громче:

– Кэрри, если только ты меня слышишь! Все будет так, как говорит твоя сестра. Мы хотим, чтобы ты жила с нами дома. Прости меня, Кэрри. Я думал, тебе здесь понравится. Теперь я понял, что ты не могла быть счастлива здесь. Кэрри, пожалуйста, выходи, ты так нужна нам.

Тут мне показалось, что я услышала легкий шорох. Я бросилась в ту сторону, Крис – за мной. Я знала о чердаках все: где искать, как находить.

Я остановилась так внезапно, что Крис на меня налетел. Впереди, за темными тенями от штабелей рам я заметила Кэрри. Она была в ночной рубашке, рваной, грязной и окровавленной, с кляпом во рту и завязанными глазами. Ее золотистые волосы мерцали в пробивающихся лучах света. Ее нога была странно вывернута.

– О господи, – одновременно прошептали Крис и Пол. – Кажется, у нее сломана нога.

– Подожди, – тихо остановил меня Пол и обеими руками удержал меня за плечи, когда я уже хотела броситься к Кэрри. – Посмотри на эти рамы, Кэти. Одно неловкое движение, и они обвалятся на тебя и Кэрри.

Где-то за моей спиной одна из учительниц застонала и начала молиться. Как Кэрри смогла, связанная и невидящая, протиснуться в этот проход, было абсолютно непонятно. Взрослому это бы не удалось. Но я, я могла сделать это, я была еще достаточно маленькой.

Начав говорить, я уже решала, что делать.

– Кэрри, делай точно так, как я скажу. Не наклоняйся ни налево, ни направо. Ляг на живот в направлении моего голоса. Я подползу к тебе и подхвачу за руки. Подними повыше голову, чтобы не поцарапать лицо. Доктор Пол возьмет меня за ноги и вытянет нас обеих.

– Скажи ей, что ноге будет больно.

– Ты слышала, что сказал доктор Пол, Кэрри? Ноге будет больно, поэтому не ворочайся, когда это почувствуешь. Это дело двух-трех секунд, а потом доктор Пол вылечит твою ногу.

Кажется, прошли часы, пока я протиснулась в этот тоннель из шатавшихся и скрипевших рам, и когда я взяла Кэрри за плечи, я услышала, как доктор Пол крикнул:

– Хорошо, Кэти!

И он быстро и сильно рванул меня за ноги. Повалились деревянные рамы, поднялась страшная пыль. В этом хаосе я была около Кэрри, вынимала кляп и развязывала ей глаза, а доктор распутывал веревки на руках. Потом Кэрри прижималась ко мне и все время моргала, потому что свет резал ей глаза, она плакала от боли и ужаса, от вида учителей, из-за сломанной ноги.

В карете «скорой помощи», которая приехала, чтобы отвезти Кэрри в больницу, я и Крис сидели на одном сиденье и держали Кэрри за руки. Пол ехал за нами на своей белой машине, он хотел быть там и проследить за ортопедом, который будет осматривать ногу Кэрри. Рядом с Кэрри на подушке лежали с застывшими улыбками ее три куклы. Тогда я вспомнила, что теперь пропала и кроватка, как много лет назад пропала колыбель.

* * *

Сломанная нога Кэрри помешала летнему путешествию, которое планировал для нас доктор. Я опять внутренне злилась на маму. Это ее вина; нас всегда наказывали из-за нее. Как несправедливо, что Кэрри должна была лежать и мы не могли отправиться на север, а наша матушка тем временем разъезжала туда-сюда, ходила на приемы, водила дружбу с кинозвездами, как будто нас вовсе не существовало. Теперь она, видите ли, на Ривьере. Я вырезала заметку из грингленнской колонки светских новостей и вклеила ее в свой огромный альбом мести. Эту заметку я сначала показала Крису. Я не показывала ему всех. Не хотела, чтобы он знал, что я подписалась на газету из Виргинии, которая рассказывала обо всем, что делали Фоксворты.

– Откуда у тебя это? – спросил он, отдавая мне вырезку.

– Из грингленнской газеты, она уделяет высшему обществу больше внимания, чем клермонтская «Дейли ньюс».

– В отличие от тебя я хочу обо всем забыть! – резко сказал он. – Ведь сейчас у нас все не так плохо, правда? Нам повезло, что мы с Полом, и нога Кэрри заживет. А на следующий год поедем в Новую Англию.

Откуда ему было знать? Ведь ничто не дается дважды. Может, на следующее лето мы будем очень заняты или у Пола не будет времени.

– Ты же «почти врач», значит понимаешь, что нога может и не расти, пока она в гипсе.

Он странно посмотрел на меня.

– Если бы Кэрри росла так же, как другие дети, такая опасность существовала бы. Но, Кэти, она же почти не растет, поэтому вряд ли одна нога будет короче другой.

– Ну и отправляйся читать свою «Анатомию»! – взвилась я, разозлившись на то, что он никогда не придавал значения тому, что я считала маминой виной.

Он не хуже меня знал, что Кэрри не растет. Лишенная любви, солнца, свободы – да это чудо, что она выжила! И еще мышьяк! Будь проклята, мама!

День за днем я собирала заметки и фотографии из разных газет. На это уходила большая часть моих карманных денег. Хоть я и смотрела на все снимки мамы с ненавистью, но на ее мужа я взирала с восхищением. Каким красивым и прекрасно сложенным был ее муж, какая у него была замечательно бронзовая кожа! Я смотрела на фотографию, на которой он поднимал бокал с шампанским в честь своей жены во вторую годовщину их свадьбы.

В тот вечер я решила послать маме записочку. Послать срочной почтой, чтобы ее переслали.

Уважаемая миссис Уинслоу!

Я великолепно помню лето Вашего медового месяца. Это было замечательное лето, в горах было так упоительно, не то что в запертой комнате с неоткрывающимися окнами.

Примите мои поздравления и наилучшие пожелания, миссис Уинслоу, и я надеюсь, что все грядущие лета, зимы, весны и осени Вас будут преследовать воспоминания о летах, зимах, веснах и осенях, которые были у Ваших дрезденских куколок.

Теперь не Ваши, Кукла-доктор,

Кукла-балерина,

Кукла-до-сих-пор-малютка,

Мертвая кукла.

Я помчалась отправлять письмо и не успела опустить его в почтовый ящик, как тут же захотела забрать его назад. Крис возненавидел бы меня за это.

В ту ночь шел дождь, и я встала, чтобы посмотреть на грозу. Дождь стекал по стеклу, а слезы – по моим щекам. Был вечер субботы, Крис был дома. Он сидел на веранде, и дождь лил на его пижаму, она намокла и прилипла к телу.

Он заметил меня почти сразу и, ни слова не говоря, вошел в мою комнату. Мы прижались друг к другу, я плакала, а он изо всех сил сдерживался. Я очень хотела, чтобы он ушел, хоть и крепко держалась за него, рыдая у него на плече.

– Что ты, Кэти, что за слезы? – спросил Крис.

Я все никак не могла успокоиться.

– Крис, – наконец смогла выговорить я, – ты ведь больше не любишь ее, правда?

Он не ответил мне сразу. От этого у меня кровь закипела в жилах.

– Любишь! – закричала я. – Как ты можешь, после всего, что она сделала с Кори и Кэрри? Крис, что с тобой, почему ты все еще ее любишь, когда должен был бы ненавидеть, как ненавижу ее я?

Он по-прежнему молчал. И в его молчании был ответ. Он продолжал ее любить, потому что иначе он не мог бы любить меня. Каждый раз, когда он смотрел на меня, он видел ее, ее такой, какая она была в юности. Крис был как папа, который просто не мог устоять перед такой красотой. Но это было только внешнее сходство. Я не была слабой! Я не была беспомощной! Я могла бы придумать тысячу способов заработать на жизнь, чтобы не запирать своих четверых детей в какой-то жалкой комнате и не оставлять их под присмотром злобной старухи, которая заставляла их страдать за чужие грехи!

Пока я была погружена в свои мстительные мысли о том, как разрушить ее жизнь, Крис продолжал нежно целовать меня. Я даже не замечала этого.

– Прекрати! – крикнула я, когда его губы прижались к моим. – Оставь меня в покое! Ты любишь меня не так, как я хочу, чтобы меня любили, – ради меня самой! Ты любишь меня, потому что я похожа на нее! Я иногда ненавижу свое лицо!

Он выглядел таким обиженным, когда шел к двери.

– Я только хотел успокоить тебя, – сказал он упавшим голосом. – Не превращайся в уродину.

* * *

Мои опасения, что нога Кэрри после гипса будет короче здоровой, оказались беспочвенными. Очень скоро после того, как сняли гипс, она стала ходить не хуже, чем прежде.

Приближалось начало учебного года. Крис, Пол и я посовещались и решили, что лучше всего будет отдать Кэрри в обычную школу, чтобы днем она могла возвращаться домой. Ей нужно будет проходить только три квартала до остановки автобуса. На том же автобусе в три часа дня она будет возвращаться домой. До моего возвращения с занятий она будет проводить время на большой уютной кухне с Хенни.

Наступил сентябрь, прошел ноябрь, а у Кэрри так и не появилось ни одной подружки. Ей отчаянно хотелось компании, но она по-прежнему оставалась посторонней. Она искала кого-то такого же близкого, как сестра, а находила только подозрительность, враждебность и насмешки. Казалось, Кэрри будет бесконечно бродить по школьным коридорам, так и не найдя друга.

– Кэти, – говорила мне Кэрри, – со мной никто не хочет дружить.

– Обязательно захотят. Рано или поздно они поймут, какая ты милая и замечательная. И у тебя есть мы, мы тебя любим и восхищаемся тобой, поэтому не беспокойся о других. Не важно, что они думают!

Кэрри спала на кроватке рядом с моей, и каждый вечер я видела, как она опускается на колени, складывает ладошки и молится:

– И пожалуйста, Господи, дай мне найти мою маму. Мою настоящую маму. И еще прошу, Господи, дай мне хоть немного вырасти. Не такой высокой, как мама, но хотя бы как Кэти. Пожалуйста, Господи, пожалуйста!

Я лежала на своей кровати, слушала это, уставившись в потолок, и ненавидела маму, ненавидела и презирала. Как могла Кэрри все еще ждать маму, которая была так жестока? Правильно ли поступили мы с Крисом, скрыв от нее мрачную правду о том, что наша мать пыталась убить нас? Что это из-за нее Кэрри не растет?

Кэрри думала, что она одинока и несчастна из-за своего роста. Она знала, что у нее хорошенькое личико и роскошные волосы, но что из того, если личико и волосы принадлежали голове, которая была слишком велика для ее крошечного тела? Красота Кэрри не помогала ей завоевать друзей, скорее наоборот.

– Кукольное личико, ангельские волосы! Приветик, лилипуточка! Или ты – карлица? Ты что, в цирк собираешься? Будешь там деткой-крошечкой?

И она мчалась домой три квартала от остановки, напуганная, доведенная до слез бесчувственными детьми.

– Я плохая, Кэти, – плакала она мне в колени. – Меня никто не любит. Им не нравится, что я слишком маленькая, а голова у меня слишком большая, им даже не нравится, что я хорошенькая – обидно, что это досталось такой крохе.

Я, как могла, пыталась ее успокоить, но не знала, что говорить. Я знала, что она все время смотрит на меня и сравнивает с собой. Она понимала, как хорошо сложена я и как уродливо – она.

Если бы я могла поделиться с ней своим ростом! Но я могла дать ей только свои молитвы. Я тоже опускалась на колени и молилась вместе с ней:

– Дай Кэрри вырасти! Пожалуйста, Господи, она такая юная, а это приносит ей столько горестей, она и так много пережила! Будь милосерден! Посмотри на нас, Господи! Увидь нас! Услышь нас!

Однажды днем Кэрри пошла к тому, кто мог почти все, надеясь, что он поможет ей с ростом.

Пол сидел на задней веранде, пил вино и заедал его крекерами и сыром. Я была в балетном классе, поэтому знаю обо всем в изложении Пола.

– Она подошла ко мне, Кэти, и спросила, нет ли у меня растягивающей машины, которая поможет ей подрасти.

Я только вздохнула, когда он мне это рассказывал.

– Я сказал ей, что, даже если бы у меня и была такая машина, – (и я знала, что он говорил с любовью и пониманием, без всякой насмешки), – это была бы очень болезненная процедура. «Потерпи, дорогая, ты уже немного подросла. Со временем ты вырастешь. Знаешь, я видел, как коротышки вдруг вытягивались за ночь, когда достигали подросткового возраста». Тогда она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами, и я увидел в них разочарование. Я не оправдал ее надежд. Это было видно по тому, как она согнулась и опустила голову. Наверное, в нее вселилась надежда, когда жестокие дети рассказали ей про растягивающую машину.

– Неужели в современной медицине нет ничего, что поможет ей подрасти? – спросила я у Пола.

– Я ищу, – ответил он напряженно. – Я бы душу заложил, чтобы помочь Кэрри вырасти так, как она хочет. Я бы поделился с ней своим ростом, если бы только мог.

Тень мамы

Мы прожили с нашим доктором полтора года, и время это было полно и трудностей, и радостей. Я была как крот, выбравшийся на поверхность и увидевший, что ослепительные дни вовсе не такие, как ожидалось.

Я надеялась, что, раз мы освободились от Фоксворт-холла и я уже стала почти взрослой, жизнь поведет меня прямой и ровной дорогой к славе, богатству и счастью. У меня был талант; я видела это по восхищенным глазам мадам и Жоржа. Мадам отрабатывала со мной мельчайшие нюансы. Вся критика, которая мне доставалась, говорила только о том, что я достойна ее стараний сделать из меня не просто замечательную балерину, а выдающуюся.

В летние каникулы Крис работал официантом в кафе с семи утра до семи вечера. В августе он собирался обратно в Дьюкский университет, уже на второй курс. Кэрри проводила время, качаясь на качелях и играя со своими куклами, хотя ей было десять и пора было перестать играть в куклы. Я занималась в балетном классе все пять будней и половину субботы. Моя маленькая сестренка следовала за мной, как тень, когда я приходила домой. Когда меня не было, она была тенью Хенни. Ей нужна была подружка ее возраста, но она никого не могла найти. Теперь она могла доверять свои секреты только фарфоровым куклам: она чувствовала себя слишком взрослой, чтобы вести себя как ребенок со мной или с Крисом. И еще она внезапно перестала жаловаться на свой рост. Только ее глаза, грустные, молящие глаза говорили о том, как она мечтает быть такой же высокой, как девчонки, которых мы встречали на улицах.

Мне было так больно видеть одиночество Кэрри, и я снова думала о маме и мысленно слала ей всевозможные проклятия. Я надеялась, что ее подвесят за пятки над адским огнем и будут протыкать копьями.

Все чаще я слала маме короткие письма, чтобы она продолжала мучиться, где бы она не была. Она никогда не задерживалась на одном месте достаточно долго, чтобы письма успевали дойти до нее, а если она их и получала, то не отвечала. Я ждала, что письма будут возвращаться со штампом «Адрес неизвестен», но они не возвращались.

Каждый вечер я внимательно прочитывала грингленнскую газету, пытаясь выяснить, где моя мать и чем она занимается. Иногда я что-то находила.

«Миссис Бартоломью Уинслоу вылетела из Парижа в Рим, чтобы посетить новый дом моделей». Я вырезала эту заметку и вклеила ее в свой альбом. О, что я сделаю, когда с ней встречусь! Рано или поздно она вернется в Грингленн и будет жить в доме Барта Уинслоу, который стоял отремонтированный и заново обставленный.

Я долго смотрела на фотографию мамы, которая не льстила ей, как обычно. Это было странно. Обычно она ослепительно улыбалась, чтобы показать всему миру, как она счастлива и довольна своей жизнью.

Крис уехал в свой колледж в августе, за две недели до того, как начались мои занятия в школе. В конце января я должна была ее закончить. Я ждала этого с нетерпением, поэтому занималась как сумасшедшая.

Осень пролетела быстро в отличие от других сезонов, когда время тянулось так однообразно и мы просто становились старше, а юность была у нас украдена. У меня много времени уходило на то, чтобы следить за действиями и передвижениями матери, а когда я сунула нос в историю семьи Барта, то не пожалела своего драгоценного времени и на это.

Я проводила долгие часы над старыми книгами, читая о семьях, основавших Грингленн. Предки Барта появились здесь приблизительно в то время, что и мои, – в восемнадцатом веке, они тоже были из Англии и обосновались в той части Виргинии, которая называется сейчас Северной Каролиной. Я подняла голову и уставилась в пространство. Было ли простым совпадением, что и его, и мои предки принадлежали к этой «Потерянной колонии»? Некоторые из мужчин поплыли обратно в Англию, чтобы пополнить запасы, а когда вернулись, то застали колонию заброшенной. Там никто не выжил. И поэтому никто не мог рассказать, что произошло. После революции семейство Уинслоу переехало в Южную Каролину. Как странно. К этому времени Фоксворты тоже были там.

Не проходило ни дня, чтобы я не ожидала встретить свою мать на улицах Грингленна или в магазинах. Я смотрела на каждую встречную блондинку. Ища ее, я заходила в дорогие магазины. Высокомерные продавцы подходили ко мне и спрашивали, чем они могут помочь. Конечно, они не могли мне помочь. Я искала свою мать, а на вешалке она не висела. Но она была в городе! Я узнала об этом из светской колонки. Я могла встретиться с ней в любой день!

Однажды солнечным воскресным днем я бежала исполнить поручение мадам Мариши, когда вдруг заметила впереди мужчину и женщину, таких знакомых, что у меня чуть сердце не остановилось. Это были они! То, что я увидела ее, так небрежно идущую рядом с ним, наслаждающуюся жизнью, повергло меня в панику! Ком подкатил к горлу. Я осмелилась приблизиться и пристроилась прямо за ними. Если она обернется и увидит меня, что я буду делать? Плюну ей в лицо? Да, я мечтала об этом. Я могла бы поставить ей подножку и посмотреть, как она грохнется, потеряв все свое достоинство. Это было бы прелестно. Но я не делала ничего, только дрожала, прислушиваясь к их разговору.

Ее голос был таким нежным и мягким, таким воспитанным и благородным. Я поразилась, какая она до сих пор стройная, какие у нее прекрасные волосы, ниспадающие мягкой волной. Когда она опять повернулась, чтобы что-то сказать своему спутнику, я увидела ее профиль. Я вздохнула. О господи, моя мать в дорогом розовом костюме. Красавица-мать, которую я так любила. Мать-убийца, которая по-прежнему может взять мое сердце и выжать его досуха, потому что я когда-то так ее любила и так ей доверяла; и где-то в глубине меня жила маленькая, как Кэрри, девочка, все еще мечтавшая о матери, которую можно любить. Почему, мама? Почему ты любишь деньги больше собственных детей?

Я подавила рыдание, так как она могла бы услышать меня. Чувства мои вышли из-под моего контроля. Я хотела подойти к ней и бросить ей в лицо обвинения прямо перед ее мужем, поразить его и заставить ужаснуться ее. А еще мне хотелось броситься к ней на шею, назвать ее по имени и умолять, чтобы она снова меня полюбила. Но все эти чувства захлестнуло волной презрения и жажды мести. Я не заговорила с ней, ведь я еще не была ни богатой, ни знаменитой. Во мне не было ничего особенного, а она все еще была знаменитой красавицей. Она была одной из самых богатых женщин в округе и одной из самых удачливых.

В тот день я осмелилась на многое, но они не обернулись и меня не увидели. Моя мать была не из тех, кто оборачивается на улице или рассматривает прохожих. Она привыкла к тому, что это на нее все бросают восторженные взгляды. Королевой среди простолюдинов шла она по улице, как будто вокруг не было никого, кроме нее и ее молодого мужа. Насмотревшись вдоволь на нее, я перевела взгляд на ее мужа и стала упиваться его особой, хищной мужской красотой. У него уже не было пышных усов. Его темные волосы были гладко зачесаны назад и модно подстрижены. Он был немного похож на Джулиана.

Слова, которыми перебрасывались моя мать и ее муж, о многом мне не сказали. Они обсуждали, в какой ресторан пойдут ужинать и не считает ли он, что мебель, которую они купили сегодня днем, лучше было покупать в Нью-Йорке.

– Я в восторге от дивана, что мы купили, – сказала она голосом, вернувшим меня в детство. – Он напоминает тот, который я купила прямо перед тем, как погиб Крис.

О да. Тот диван стоил две с половиной тысячи долларов и был совершенно необходим в одном из углов гостиной. Потом на шоссе погиб папа, и все, что было неоплачено, пришлось возвращать, и диван тоже.

Я шла за ними следом, решив, что судьбе решать, заметят они меня или нет. Все равно они здесь и живут в доме Барта Уинслоу. Я тащилась за ними, и меня переполняли мысли о мести, я презирала маму, восхищалась Бартом и думала, как бы ее побольнее ударить. Неужели я трусила? Я не делала ничего, абсолютно ничего! Злясь сама на себя, я помчалась домой и уставилась в зеркало. Я ненавидела собственную внешность, ведь я так была на нее похожа! Провались она пропадом! Я схватила тяжелое пресс-папье с маленького столика, купленного мне Полом, и запустила им в зеркало. «Вот, мамочка! Теперь ты разбилась на куски! Тебя нет, нет, нет!» Потом я долго плакала, а через несколько дней пришел рабочий и заменил зеркало. Дура, вот кто я была, жалкая дура. На это пришлось потратить деньги, которые я отложила на подарок Полу ко дню рождения. Ему исполнялось сорок два.

Но настанет день, и я ей отплачу. Причем так, что меня это не заденет. Это будет больше, чем разбитое зеркало, гораздо, гораздо больше.

Подарок ко дню рождения

Обязанности врача и сами пациенты порушили множество моих планов. В тот знаменательный день я пропустила балетный класс и сразу после школы помчалась домой. Хенни я застала на кухне, она трудилась над ужином, меню которого было составлено мной и состояло из любимых блюд Пола. Мясо по-креольски с креветками, крабами, рисом, зеленым перцем, луком и грибами – столько всего, что я замаялась отмеривать чайные ложки того и этого. Потом грибы и овощи надо было тушить. Вряд ли я еще раз согласилась бы готовить такое затейливое блюдо.

Едва поставив все в духовку, я принялась печь второй торт из того, что было под рукой, – первый не поднялся в середине и не пропекся. Я прикрыла провал толстым слоем глазури и отдала его соседским ребятишкам.

Хенни суетилась вокруг и бросала на меня неодобрительные взгляды.

Когда я уже выкладывала кремом последнюю розочку, прибежал с черного хода Крис с подарком в руках.

– Я не опоздал? – спросил он, переводя дыхание. – Я могу пробыть только до десяти, мне надо успеть на вечернюю перекличку.

– Ты как раз вовремя, – сказала я торопливо: мне уже было пора мчаться наверх, принимать душ и переодеваться. – Накрывай на стол, а Хенни доделает салат.

Конечно, накрывать на стол было ниже его достоинства, но тут он безропотно согласился.

Я вымыла голову и уложила волосы крупными локонами, накрасила серебристо-розовым лаком ногти на руках и на ногах. Сделала макияж, используя весь опыт, который я приобрела из долгих бесед с мадам Маришей и разговоров с продавщицами парфюмерных отделов. Теперь, глядя на меня, никто бы не подумал, что мне только семнадцать. Я спустилась с лестницы, купаясь в восхищенных взглядах Криса, завистливых Кэрри и радостных Хенни.

Я быстро переставила все на столе, переложила хлопушки, дудки и смешные разноцветные клоунские шапочки. Крис надул несколько шариков и подвесил их к люстре. Затем мы сели и стали ждать, когда придет Пол и насладится устроенным для него праздником.

Шли часы, а он не приходил, и тогда я стала шагать взад и вперед по комнате, как шагала мама в тридцать шестой день рождения папы, а он так и не пришел домой – никогда.

Наконец Крису пора было ехать. Кэрри стала зевать и капризничать. Мы покормили ее и отправили спать. Теперь она спала в собственной комнате, обставленной в бордово-красных тонах. Остались только я и Хенни, мы сидели, смотрели телевизор, а жаркое по-креольски остывало и высыхало, салат таял, потом Хенни стала зевать и отправилась спать. Праздник погиб, я осталась одна, ходила по комнате и волновалась.

В десять часов я услышала, как подъехала машина Пола, и он вошел через заднюю дверь с двумя чемоданами, которые брал с собой в Чикаго. Он кинул мне обычное «Привет!» и только потом заметил, как нарядно я одета.

– Эй, – сказал он, осматривая празднично украшенную столовую, – я что, как-то нарушил ваши планы?

Он был настолько не обеспокоен своим опозданием на три часа, что я бы его убила, если бы так не любила. Я набросилась на него – так всегда поступают те, кто хочет скрыть правду.

– Что ты забыл на этом медицинском конгрессе? Мог бы и догадаться, что мы что-то готовим к твоему дню рождения. Но ты туда все-таки отправился. Что же ты позвонил и сказал, когда возвращаешься, а сам на три часа опоздал?

– Самолет задержали. – начал объяснять он.

– Я выложилась, пока пекла тебе торт, который получился не хуже, чем у твоей мамы, – перебила его я, – а ты так и не явился!

Я бросилась на кухню и вытащила кастрюлю из духовки.

– Я голоден, как волк, – извиняющимся тоном сказал Пол. – Если ты не ела, мы можем вместе хоть как-то отметить этот день. Сжалься надо мной, Кэти! Я же не управляю погодой.

Я коротко кивнула, чтобы показать, что немножко ему сочувствую. Он улыбнулся и легко дотронулся до моей щеки.

– Ты выглядишь изумительно, – нежно выдохнул он, – поэтому перестань хмуриться и подавай на стол. Я буду готов через десять минут.

За десять минут он принял душ, побрился и переоделся. Мы сели за длинный обеденный стол, освещенный четырьмя свечами. Я сидела слева от него. Я устроила все так, что мне не нужно было вскакивать то за тем, то за этим. Все необходимое стояло на тележке рядом. Блюда, которые надо было подавать горячими, стояли на мормитах, а шампанское остужалось в ведерке со льдом.

– Шампанское – от Криса, – объяснила я. – В последнее время он его полюбил.

Пол взял со льда бутылку и взглянул на этикетку.

– Хорошего года. Должно быть, дорогое. Твой брат становится гурманом.

Мы ели медленно, и мне казалось, что каждый раз, когда я поднимаю глаза, я встречаю его взгляд. Он появился такой усталый, замученный, а теперь он заметно посвежел. Его не было две недели, две долгих недели. Пустые недели, в которые так не хватало его присутствия у двери в мою комнату, где я занималась у станка, разминаясь перед завтраком под прекрасную музыку, от которой у меня ныла душа.

Когда ужин закончился, я бросилась в кухню и торжественно внесла великолепный кокосовый торт с крохотными зелеными свечками, вставленными в розочки из алой глазури. Поверху я выписала кремом, как могла аккуратно: «С днем рождения, Пол!»

– Ну и как тебе? – спросил Пол, когда свечи были задуты.

– Как мне что? – переспросила я, ставя на стол торт с двадцатью шестью свечами, потому что для меня это был его возраст, возраст, в котором я хотела его видеть.

Я чувствовала себя подростком, которого затягивают зыбучие пески взрослого мира. Мое короткое простое платье было из ярко-алого шифона, на бретельках и очень открытое. Но даже если и удались мои попытки выглядеть умудренной, у меня все плыло перед глазами, пока я пыталась играть роль соблазнительницы.

– Мои усы, ты ведь заметила? Ты на них полчаса смотрела.

– Очень мило, – выдавила я, став примерно одного цвета с платьем. – Тебе идет.

– С того самого дня, как вы приехали, ты постоянно намекала, что с усами я был бы гораздо красивее и привлекательнее. А теперь, когда я наконец взял на себя труд их отрастить, ты говоришь «мило». Мило – такое невыразительное слово, Кэтрин.

– Это потому, потому что ты стал таким красивым, – замямлила я, – и я не могу подобрать слов. Боюсь, Тельма Меркель уже нашла те слова, которыми тебе польстить.

– Откуда, черт подери, ты о ней знаешь? – взвился он, сощурив свои прекрасные глаза.

Ну должен же он понимать, сплетни повсюду, поэтому я сказала так:

– Я пошла в ту больницу, где Тельма Меркель старшая сестра на третьем этаже. Я села около поста и часа два за ней наблюдала. На мой взгляд, она не слишком красивая, но приятная, и она показалась мне ужасной командиршей. И еще она заигрывает со всеми врачами, если ты этого не знаешь.

Я оставила его хохочущим во все горло. Тельма Меркель была старшей сестрой Клермонтской больницы, и, казалось, все знают, что она решила стать второй миссис Пол Шеффилд. Но она была всего лишь медсестрой в белоснежном халате далеко-далеко отсюда, а я была у него перед глазами, и запах моих новых духов щекотал ему ноздри (в рекламе говорилось, что это таинственный, завораживающий, соблазнительный запах, перед которым не может устоять ни один мужчина). Какие шансы были у двадцатидевятилетней Тельмы Меркель против меня?

От трех бокалов Крисова шампанского у меня закружилась голова, и я плохо соображала, когда Пол начал разворачивать подарки, которые Кэрри, Крис и я купили на сэкономленные деньги. Я вышила ему шерстью картину – пряничный домик с деревьями над крышей и кусочком кирпичной стены, за которой виднелись цветы. Крис сделал для меня рисунок, и я потратила много часов, чтобы все это вышить.

– Это же изумительно красиво! – сказал Пол потрясенно. (Я не могла не вспомнить бабушку, она всегда с жестокостью отвергала все наши попытки завоевать ее расположение.) – Большое спасибо, Кэтрин, за то, что ты меня не забыла. Я повешу ее у себя в кабинете, пусть ее все видят.

Слезы полились у меня из глаз, грим потек, и я попыталась незаметно вытереть лицо, пока Пол не понял, что я такая красивая не только из-за света свечей, но и из-за трех часов тщательной подготовки. Слава богу, он не заметил ни моих слез, ни носового платка, который я вынула из-за корсажа. Он все рассматривал крохотные стежки, которые я так аккуратно накладывала. Потом он отложил подарок в сторону, взглянул на меня сияющими глазами и поднялся, чтобы предложить мне руку.

– Ночь слишком прекрасна, так что нельзя просто отправиться спать, – сказал он, взглянув на часы. – Меня охватило желание прогуляться по залитому луной саду. Тебя когда-нибудь охватывали подобные желания?

Желания? Да я была соткана из желаний, причем большая часть из них были подростковыми и совершенно невыполнимыми. И все же, когда я шла рядом с ним по его чудесному японскому садику, по красному мостику, когда мы держались за руки и спускались по мраморным ступенькам, мне казалось, что мы в волшебной стране. Конечно, мне так казалось из-за мраморных статуй в человеческий рост, которые стояли вокруг нас, сияя холодной совершенной наготой.

Ветер развевал ветки испанского мха, поэтому Полу пришлось пригнуться, а я стояла и улыбалась, ведь с моим ростом у меня не было таких проблем.

– Ты смеешься надо мной, Кэт-рин, – сказал он так, как, дразня меня, говорил Крис, произнося мое имя по слогам: «Леди Кэт-рин».

Я побежала вперед, к центру, где возвышался «Поцелуй» Родена. Все было залито серебристо-голубым светом и казалось нереальным, луна была огромная и яркая, полная и как будто улыбающаяся, а когда длинные темные облака проплывали по ней, она на мгновение мрачнела, потом опять выглядывала из-за них, веселая и радостная. Я вздохнула, потому что это так напоминало ту странную ночь, когда мы с Крисом вылезли на крышу в Фоксворт-холле в страхе оттого, что нам придется вечно гореть в адском пламени.

– Жаль, что ты здесь со мной, а не с тем красивым юношей, с которым танцуешь, – сказал Пол, отрывая меня от мыслей о прошлом.

– Это ты о Джулиане? – с удивлением спросила я. – Он сейчас в Нью-Йорке, но на следующие выходные, наверное, приедет.

– О, – сказал он, – тогда следующая неделя будет принадлежать ему, а не мне.

– Это все зависит от…

– От чего?

– Иногда мне хочется с ним общаться, иногда нет. Временами он кажется мне всего лишь мальчиком, а мне нужен мужчина. Потом он опять выглядит умудренным, и это производит на меня впечатление. А когда я с ним танцую, я до безумия влюбляюсь в принца, которого он изображает. Он так великолепно выглядит в этих костюмах.

– Да, – сказал Пол, – даже я это заметил.

– У него иссиня-черные волосы, а у тебя – с каштановым отливом.

– Я подозреваю, что иссиня-черные романтичнее, чем с каштановым отливом? – спросил он, поддразнивая.

– Смотря для кого.

– Кэтрин, ты – женщина с головы до ног. Перестань говорить загадками.

– Никаких загадок. Я просто хочу сказать, что ни любви, ни романтики недостаточно для жизни. Я хочу быть подготовленной к жизни и не запирать своих детей на чердаке, чтобы завладеть наследством, которого я не заработала. Я хочу уметь зарабатывать так, чтобы нам хватило, даже если не будет мужчины, на которого можно будет опереться.

– Кэтрин, Кэтрин, – ласково проговорил Пол, крепко беря меня за обе руки. – Какой же удар нанесла тебе твоя мать. Ты говоришь так по-взрослому, так жестко. Не допусти, чтобы горечь воспоминаний лишила тебя твоего главного достоинства – нежности и ласки. Мужчине нравится заботиться о женщине, которую он любит, о детях. Мужчине нравится, когда на него полагаются, когда его слушают, уважают. Агрессивная, властная женщина всегда внушает страх.

Я вырвалась от него, побежала к качелям и уселась на сиденье. Я стала раскачиваться выше и выше, быстрее и быстрее, я поднялась так высоко, что вновь вернулась мыслями на чердак, к тамошним качелям, к долгим душным ночам. Теперь я была на воле, абсолютно свободная, и раскачивалась на качелях, чтобы унестись назад, на чердак! Встреча с мамой и ее мужем вселила в меня отчаяние, пробудила желание того, с чем следовало подождать.

Я раскачивалась так высоко, так безудержно, что подол моего платья взлетел вверх и закрыл мне лицо. У меня вдруг закружилась голова, и я свалилась на землю. Пол бросился ко мне и подхватил меня на руки.

– Ты ударилась? – спросил он и поцеловал меня прежде, чем я успела ответить.

Не ударилась. Ведь я была танцовщицей и умела падать. Он стал шептать мне на ухо нежные слова, которые мне так надо было услышать. Он целовал меня все медленнее и все дольше, а от его взгляда я пьянела сильнее, чем от какого-то французского шампанского.

Мои губы раздвинулись под его поцелуями. У меня перехватило дыхание: его язык дотронулся до моего. Он покрывал горячими, нежными поцелуями мои веки, щеки, подбородок, шею, плечи, грудь, а руки в непрекращающейся ласке искали самые потаенные уголки моего тела.

– Кэтрин, – наконец выдохнул он, отодвигаясь от меня и продолжая пожирать меня своим горящим взглядом, – ты же еще ребенок. Мы не должны доводить до этого. Я поклялся, что этого никогда не произойдет с тобой.

Бесполезные слова, от которых я просто отмахнулась, обвив свои руки вокруг его шеи. Мои пальцы вплелись в гущу его волос, и я хрипло сказала:

– Я хотела подарить тебе на день рождения серебристый кадиллак, но у меня не хватило денег. Поэтому я решила сделать почти такой же замечательный подарок – себя.

Он тихо застонал:

– Я не могу тебе этого позволить, ты мной не владеешь.

Я засмеялась и, отбросив стыд, поцеловала его долгим крепким поцелуем.

– Пол, да это ты мной владеешь. Ты слишком много и слишком жадно на меня смотрел, чтобы говорить, что не хочешь меня. Скажи так, и ты солжешь. Ты считаешь меня ребенком. Но я давно выросла. Не хочешь – не люби меня. Потому что я тебя люблю, и мне этого достаточно. Я знаю, ты полюбишь меня так, как я хочу этого, потому что, хоть ты в этом и не сознаешься, ты уже любишь и хочешь меня.

Лунный свет искрился в его глазах, и когда он сказал:

– Глупо считать, что это сработает, – его взгляд говорил о другом.

На мой взгляд, его сдержанность доказывала лишь то, как сильно он любит меня. Люби он меня меньше, он давно бы получил то, в чем я и так не хотела ему отказывать. Поэтому, когда он встал, чтобы оставить меня и покончить с искушением, я взяла его руку и положила туда, где мне было особенно приятно его прикосновение. Он застонал. И застонал еще громче, когда я положила свою руку на места, особенно приятные для него. Я знала, что веду себя бесстыдно. Мне было все равно, что Крис подумает обо мне плохо или что бабушка сочтет меня закоренелой распутницей. Удача это или нет, что книжка в комоде около маминой кровати объяснила мне, как доставить мужчине удовольствие и как реагировать на его ласки?

Я подумала, что он возьмет меня прямо на траве, под звездами, но он поднял меня на руки и отнес в дом. Бесшумно прокрался он по задней лестнице. Мы оба молчали, и только мои губы блуждали по его лицу и шее. Из комнаты у кухни доносились звуки телевизора – это Хенни смотрела ночное шоу.

Он уложил меня на свою кровать и начал глазами заниматься со мной любовью, и я утонула в этих глазах, все поплыло вокруг, чувства мои звенели, захлестывали меня, как накативший прибой. Мы соприкасались кожей, просто прижимаясь друг к другу и упиваясь счастьем принять наконец то, что мы могли дать друг другу. Каждое прикосновение его губ, его рук пронзало меня как током, и наконец я обезумела от нетерпения: мне хотелось только одного – чтобы он вошел в меня, вошел не нежно, а сгорая от своего всепоглощающего, сокрушительного желания достигнуть тех же высот, которых искала я.

– Кэтрин, Кэтрин! Скорее же кончай!

О чем это он? Я была под ним и делала, что могла. Кончать что? Он был мокрым и скользким от пота. Мои ноги обхватывали его за талию, и я чувствовала, как он напряжен всем своим телом, а он все говорил, чтобы я кончала. Потом он дико застонал и сдался.

Горячие потоки вырвались из него, и я с восторгом почувствовала, как они орошают мои внутренности, а потом – все было кончено, и он вышел из меня. Но я не достигла вершины, не слышала звона колокольчиков, не взорвалась изнутри, как он. Это было написано на его лице: теперь оно было успокоенным, умиротворенным и светилось счастьем. Как мужчинам это легко дается! А мне хотелось еще. Я только что была в предвкушении праздничных фейерверков, и внезапно все кончилось. Все кончилось, лишь его сонные руки блуждали по долинам и пригоркам моего тела, а потом он заснул. Его нога придавила своей тяжестью мою. А я лежала, смотрела в потолок, и слезы стояли в моих глазах. Прощай, Кристофер Долл, ты наконец свободен.

* * *

Меня разбудил солнечный свет. Пол, опершись на локоть, мечтательно смотрел на меня.

– Ты такая молодая, такая красивая, такая желанная. Ты ведь ни о чем не жалеешь, правда? Надеюсь, тебе теперь не хочется, чтобы все было по-другому?

Я теснее прижалась к нему.

– Объясни, пожалуйста, одну вещь. Почему ты все время просил меня кончить?

Пол расхохотался.

– Кэтрин, любовь моя, – наконец смог выговорить он. – Я чуть не умер, пытаясь сдержаться, чтобы и ты достигла оргазма. А теперь ты смотришь на меня невинными голубыми глазами и спрашиваешь, что я имел в виду. Я думал, твои балетные партнеры все тебе объяснили. Только не говори, что ты ничего не читала об этом в книжках.

– Ну, у мамы в комоде лежала одна книга. Но я только смотрела фотографии. Текста я не читала. Правда, Крис читал, но он и ходил в ее спальню чаще, чем я.

Пол прокашлялся.

– Я мог бы рассказать тебе, что я имел в виду, но лучше это показывать. Слушай, ты правда представления об этом не имеешь?

– Конечно имею, – ответила я, защищаясь. – Предполагается, что меня должны пронзить молнии, так что я остолбенею и потеряю сознание, потом я расщеплюсь на атомы и буду плавать в пространстве, а потом опять соберусь воедино, только эти атомы будут мельтешиться во мне, поэтому я вернусь в реальный мир с отблесками звезд в мечтательном взоре, такими же, какие были у тебя.

– Кэтрин, не вынуждай меня любить тебя слишком сильно.

Он казался серьезным, как будто в таком случае я нанесла бы ему глубокую рану.

– Я постараюсь любить тебя так, как ты этого хочешь.

– Сначала я побреюсь, – сказал он, отбрасывая покрывало и собираясь вставать.

Я потянула его назад.

– Мне нравится, какой ты сейчас – темный и опасный.

* * *

Я с готовностью отдалась всем желаниям Пола. Мы тщательно скрывали наши свидания от Хенни. В выходные Хенни я стирала простыни, которые были точь-в-точь такие же, как испачканные нами, а те я прятала, выжидая удобного момента, чтобы постирать и их. Кэрри была совершенно ненаблюдательна, как существо из другого мира. Но когда дома бывал Крис, мы были вдвойне осторожны и даже не смотрели друг на друга, чтобы не выдать себя. Теперь я чувствовала себя чужой Крису, как будто я его предала.

Я не знала, долго ли будет продолжаться наше безумие. Я мечтала о неугасимой страсти, о вечном экстазе. Но в глубине души я догадывалась, что такой восторг не может длиться бесконечно. Я должна была скоро наскучить ему, ведь я была всего лишь ребенком, чей интеллектуальный уровень не соответствовал его, и он должен был вернуться к своим старым привычкам, к Тельме Меркель, например. Возможно, Тельма Меркель была с ним на том конгрессе, правда, у меня хватало ума не спрашивать его о том, чем он занимался до меня. Я хотела давать ему все то, в чем ему отказывала Джулия, и давать с радостью, не выставляя счетов при расставании.

Но в моменты страсти я чувствовала себя такой большой и великодушной, я наслаждалась бескорыстностью наших отношений. И я думаю, что бабушка с ее разговорами о зле и грехе преувеличивала специально, потому что это было так опасно.

Для меня было очень важно, что подумает Крис. Я не хотела, чтобы Крис думал обо мне дурно. «Господи, пожалуйста, дай Крису узнать, почему я это делаю! Я люблю Пола, действительно люблю!»

После Дня благодарения у Криса было несколько дней каникул, и, когда мы все сидели в столовой, а Хенни суетилась рядом, Пол спросил нас, чего бы мы хотели на Рождество. Это должно было быть наше третье Рождество с Полом. В конце января я заканчивала школу, времени у меня было немного, потому что моей следующей станцией должен был стать Нью-Йорк.

Я ответила первой и сказала Полу, чего я хочу на Рождество. Я хотела в Фоксворт-холл. Крис удивленно уставился на меня, а Кэрри начала плакать.

– Нет! – твердо заявил Крис. – Мы не будем бередить залеченные раны.

– Мои раны не залечены! – так же твердо ответила я. – И не будут залечены, пока не свершится правосудие!

Фоксворт-холл, вид снаружи

Едва я это сказала, он закричал:

– Нет! Почему ты не оставишь прошлое в покое?

– Потому что я не такая, как ты, Кристофер! Тебе нравится делать вид, будто Кори умер не от отравления мышьяком, а от воспаления легких, так тебе удобнее думать! Но именно ты убедил меня в том, что это ее рук дело! Так почему бы нам не поехать туда и не проверить, есть ли в какой-нибудь больнице заключение о смерти Кори?

– Кори мог умереть и от воспаления легких. У него были все симптомы. – Как нескладно он это сказал, знал ведь, что защищает ее.

– Подождите минутку, – вмешался Пол, который сидел тихо, пока не увидел, что у меня из глаз уже летят молнии. – Если Кэти считает, что должна это сделать, зачем ей мешать, Крис? Правда, если ваша мать поместила Кори в больницу под чужим именем, это будет трудно проверить.

– Она и на надгробье написала вымышленное имя, – сказал Крис, бросив на меня долгий, полный ненависти взгляд.

Пол стал размышлять вслух о том, как нам найти могилу, если неизвестно имя. Я решила, что знаю ответы на все эти вопросы. Если она положила Кори в больницу под чужим именем, то под этим же именем он и похоронен.

– Послушай, Пол, раз ты врач, то ты ведь можешь получить доступ к больничным книгам?

– Ты действительно этого хочешь? – спросил он. – Это наверняка пробудит неприятные воспоминания и, как сказал Крис, разбередит залеченные раны.

– Мои раны не залечены и никогда не залечатся! Я хочу положить цветы на могилу Кори. Я думаю, Кэрри будет спокойнее знать, где он похоронен, и мы сможем время от времени ездить к нему на могилу. Крис, ты можешь в этом не участвовать, если тебе это так не нравится!

Пол пытался выполнить мои желания, даже несмотря на то, что Крис был против. Крис все же поехал с нами в Шарлотсвилл и сидел с Кэрри на заднем сиденье. Пол заходил в больницы и очаровывал медсестер настолько, что они давали ему просмотреть записи. Мы с ним изучали их, а Крис и Кэрри ждали снаружи. Мы выяснили, что два года назад в конце октября ни один восьмилетний мальчик не умер от пневмонии. И не только это: на кладбищах не было записей о том, что в это время был похоронен ребенок такого возраста! Но все же я упрямо прошла все кладбища, подозревая, что мама могла солгать и написать на могиле имя Доллангенджер. Кэрри плакала, ведь Кори должен был быть на небесах, а не в промерзшей кладбищенской земле.

Бесполезная, никчемная трата времени! Мир считал, что ни один восьмилетний мальчик не умер в октябре или ноябре 1960 года. Крис настаивал на нашем возвращении. Он пытался отговорить меня от поездки в Фоксворт-холл.

Я развернулась и метнула на Криса злобный взгляд.

– Я хочу попасть туда! У нас еще есть время! Что же, проехать такой путь и не увидеть дома? Хоть раз при свете дня и снаружи, почему бы нет?

Криса уговорил Пол, объяснив ему, что мне надо увидеть дом.

– По правде говоря, Крис, я и сам бы хотел на него посмотреть.

Крис, угрюмо сидевший рядом с Кэрри, наконец сдался. Кэрри заплакала, когда Пол направил машину в сторону горной дороги, по которой мама и ее муж, должно быть, проезжали сотни раз. Пол остановился у заправки, чтобы узнать дорогу к Фоксворт-холлу. Мы легко бы показали путь, если бы знали, где проходит железная дорога и где почтовая станция.

– Прекрасная местность, – заметил Пол.

Наконец мы выехали к величественному дому, который одиноко стоял на холме.

– Это он! – закричала я, придя в неописуемое волнение.

Он был огромен, как гостиница, два крыла отходили от центральной части из розового кирпича. На всех окнах были черные ставни. Черная шиферная крыша была такой крутой, что я даже испугалась, как же мы отваживались по ней гулять. Я насчитала восемь дымовых труб и четыре окна спален верхнего этажа.

– Взгляни туда, Пол, – сказала я, указывая на два окна в северном крыле, где мы так долго были заточены, бесконечно дожидаясь смерти дедушки.

Пока Пол смотрел на эти два окна, я подняла глаза на окна спален и увидела, что упавшая половина ставни заменена. На доме не было следов пожара. Дом не сгорел дотла! Господь не послал ни малейшего ветерка, который раздул бы пламя свечи, от которого бы загорелся бумажный цветок. Господь не собирался карать ни мать, ни бабушку!

Вдруг протяжно завопила Кэрри.

– Я хочу маму! – кричала она. – Кэти, Крис, ведь мы здесь жили с Кори! Пойдемте внутрь! Я хочу к маме, позвольте мне увидеть мою настоящую маму!

Было так ужасно слушать ее крики и просьбы. Как она могла помнить дом? Когда нас привезли, было так темно, близнецы почти спали и ничего не видеди. В то утро, когда мы убежали, едва рассвело, и выходили мы через заднюю дверь. Что же подсказало Кэрри, что это было когда-то нашей тюрьмой? И тогда я поняла. Дело было в домах, которые стояли дальше по улице. Мы были в конце тупика, а наш дом стоял выше всех остальных. Мы часто выглядывали из окон нашей запертой комнаты и рассматривали эти прекрасные дома. Нам это запрещалось, и все же время от времени мы осмеливались.

* * *

Что доказало наше долгое путешествие? Ничего, кроме того, что наша мать была лгуньей. Я размышляла над этим целыми днями. Думала я об этом и когда сидела на скамеечке в душе, а Пол, расчесав мне волосы, начал их осторожно мыть. Они были такими длинными, что легко спутывались, когда я собирала их наверху и пыталась промывать всю массу волос. Пол делал так, как я его учила: намыливал их от головы к концам, потом он их сушил, расчесывал и укутывал меня ими, как огромной шелковой шалью, а я стояла обнаженная, прикрытая лишь волосами, как когда-то, должно быть, стояла Ева.

– Пол, – спросила я, опустив глаза, – ведь то, что мы делаем, не грешно, правда? Я все думаю о бабушке и о ее разговорах о зле. Скажи мне, что все оправдано любовью.

– Подними глаза, Кэти, – ласково сказал он, вытирая мне лицо полотенцем. – Посмотри, что ты видишь – обнаженного мужчину, такого, каким замыслил его Бог.

Когда я подняла глаза, он взял мое лицо в руки, приподнял меня и придвинул ближе. Крепко держа меня в объятиях, он продолжал говорить, и каждое произнесенное им слово убеждало меня в том, что наша любовь прекрасна и правильна.

Я не могла говорить. Внутри меня все рыдало, ведь я так легко могла стать ханжой, которую моя мать хотела из меня сделать.

Я чувствовала себя ребенком, позволяя ему вытирать и расчесывать мои волосы и как угодно целовать и ласкать меня, пока наконец не вспыхнула вновь наша страсть, и тогда Пол поднял меня на руки и отнес к себе на кровать.

Утолив желание, я лежала в его объятиях и думала обо всем, что я могу делать. О тех вещах, которые шокировали меня, когда я была ребенком. О вещах, которые казались мне мерзкими и отвратительными, потому что я видела в них просто действия, а не выражение чувств. Как странно, что люди рождаются такими чувственными и столько лет это в них глушат. Я вспомнила, как его язык впервые проник в меня и как меня пронзило словно током.

О, я могла целовать Пола всюду и не чувствовать никакого стыда, ведь любить его было прекрасней, чем вдыхать аромат роз солнечным летним днем, прекрасней, чем танцевать под изумительную музыку с лучшим из партнеров.

Вот чем была для меня любовь к Полу, когда мне было семнадцать, а ему сорок два.

Он воссоздал меня, собрал по кусочкам, и я все глубже запрятывала чувство вины, которое испытывала перед Кори.

Была еще надежда для Криса, он был жив.

Была надежда для Кэрри, что она вырастет и тоже найдет свою любовь.

И может быть, если все будет хорошо, была надежда для меня.

К вершине

Джулиан уже не приезжал так часто, как раньше, и его отец и мать на это жаловались. Когда он появлялся, он танцевал лучше, чем всегда, но я ни разу не заметила, чтобы он взглянул в мою сторону. Правда, я подозревала, что он все-таки смотрел, когда я этого не могла видеть. Я становилась все лучше, более дисциплинированной, более старательной, и я работала. О боже, как я работала!

Я с самого начала была включена в профессиональный состав балетной труппы Розенкова, но только в кордебалет. В то Рождество мы ставили «Щелкунчика» и «Золушку».

Как-то в пятницу днем все уже ушли домой, и я была в классе одна, погруженная в образ феи Драже, мне хотелось найти в нем что-то новое, и вдруг я поняла, что со мной танцует Джулиан. Он словно стал моей тенью, повторяя все мои движения, даже пируэты, и передразнивая меня.

Потом он нахмурился и схватил полотенце, чтобы утереться. Я развернулась и направилась к раздевалке. В тот вечер Пол пригласил меня на ужин.

– Кэти, подожди! – позвал Джулиан. – Я знаю, я тебе не нравлюсь.

– Не нравишься.

Он зло ухмыльнулся и, наклонившись, заглянул мне в глаза. Губы его коснулись моей щеки, когда я попыталась отодвинуться, но он, оперевшись ладонями о стену, не дал мне пройти.

– Знаешь, я думаю, именно тебе надо танцевать Клару или Золушку. – Он пощекотал меня под подбородком, потом поцеловал за ухом. – Если ты будешь со мной мила, я постараюсь, чтобы ты танцевала эти партии.

Я вырвалась и побежала прочь.

– Оставь это, Джулиан, – выпалила я. – За твое расположение придется слишком дорого платить, а ты меня не интересуешь.

Через десять минут, когда я приняла душ, переоделась и уже собиралась уходить, появился Джулиан, тоже готовый к выходу.

– Серьезно, Кэти, я думаю, ты уже доросла до Нью-Йорка. И Мариша так думает. – Он криво улыбнулся, как бы показывая, что мнение его матери не столь важно, как его. – Тебя ничто не будет связывать. Если только сама не захочешь.

Теперь я не знала, что сказать, поэтому не сказала ничего. Меня назначили на обе эти роли в труппе Розенкова. Я думала, другие девушки будут враждебны и завистливы, но, когда это объявили, все они аплодировали. Мы отлично работали вместе, это было легкое, веселое время. Потом настал день моего дебюта в роли Золушки.

Джулиан даже не постучался, когда зашел в женскую гримерную, чтобы посмотреть на меня, уже одетую в лохмотья.

– Перестань ты так нервничать. Это же просто люди. Ты ведь не думаешь, что я приехал сюда танцевать с кем-то, кто не сделает сенсации, правда?

Мы стояли за кулисами, его рука обнимала меня за плечи, придавая мне уверенности, и мы отсчитывали такты до моего выхода. Его выход был позже. В темноте зала я не видела ни Пола, ни Криса, ни Кэрри, ни Хенни. Я дрожала все больше, пока гасли огни, заканчивалась увертюра, поднимался занавес. И тут все волнение ушло, а с ним и моя неуверенность. Мое тело помнило все само, я положилась на музыку, которая вела и направляла меня. Я была не Кэти, не Кэтрин, а Золушка! Я выметала золу из камина, с завистью смотрела на двух противных сводных сестриц, собиравшихся на бал, и боялась, что чудо и любовь никогда не войдут в мою жизнь.

Даже если я и делала ошибки или техника моя не была безукоризненной, я не замечала этого. Я была в восторге от танца, от выступления перед публикой, я упивалась своей юностью и красотой, но прежде всего я была влюблена в жизнь и в то, что она давала мне за стенами Фоксворт-холла.

Алые, желтые, палевые розы охапкой лежали у меня в руках. Я была потрясена, когда зал аплодировал мне стоя. Трижды я отдавала Джулиану по розе разных цветов, и каждый раз наши взгляды встречались. «Смотри, – говорил мне его взгляд, – это мы сотворили чудо, мы вместе. Мы – идеальные партнеры».

На фуршете он опять подошел ко мне.

– Ну, теперь ты почувствовала, что это такое? – сказал он нежно и многозначительно, глядя на меня умоляющими глазами. – Неужели можно отказаться от этих аплодисментов? Неужели ты можешь оставаться в этом захолустье, когда тебя ждет Нью-Йорк? Кэти, мы будем потрясающей парой. Мы так смотримся вместе! Я танцую с тобой лучше, чем с любой другой балериной. О, Кэти, вместе мы быстрее достигнем вершины. Клянусь, я буду о тебе заботиться. Я все буду для тебя делать, и ты ни на секунду не почувствуешь себя одинокой.

– Не знаю, – жалобно сказала я, хотя внутри у меня все пело. – Сначала мне надо закончить школу. Но ты правда считаешь, что у меня неплохо получилось? Там ведь ждут только лучшего.

– Ты и есть лучшее! Поверь мне! Труппа мадам Золты не самая большая и не самая лучшая, но, если у нее будет такая пара, как мы, у нее будет все, чтобы ее труппа поднялась до уровня знаменитых и заслуженных.

Я спросила, что из себя представляет мадам Золта. Почему-то это вселило в него уверенность, что я уже согласилась, и он на радостях чмокнул меня в губы.

– Ты будешь в восторге от мадам Золты. Она русская, это милейшая и добрейшая старушка. Она будет тебе как мать.

О боже!

– Она знает о танце все. Она бывает нашим врачом, нашим психологом, всем, что нам нужно. Жизнь в Нью-Йорке – как жизнь на Марсе по сравнению с этой. Это другой, прекрасный мир! Ты сразу же его полюбишь. Я поведу тебя в знаменитые рестораны, там ты отведаешь блюда, которых раньше никогда не пробовала. Я познакомлю тебя с кинозвездами, телезнаменитостями, актерами и писателями.

Я пыталась противостоять искушению, искала глазами Криса, Кэрри и Пола, но Джулиан встал так, что мне за ним ничего не было видно. Передо мной был только он.

– Ты рождена для такой жизни, Кэти, – это он сказал действительно искренне. – Разве не ради успеха ты училась и преодолевала трудности? Разве ты здесь достигнешь той славы, которую ищешь?

Нет, никогда.

Но здесь был Пол. И Крис с Кэрри. Как я могла их оставить?

– Кэти, поезжай со мной туда, где тебе место. Тебе место под огнями рампы, на сцене, с розами в руках. Поезжай со мной, Кэти, и тогда мои мечты тоже исполнятся.

Это был вечер его победы, у меня кружилась от успеха голова, и даже если я и хотела сказать нет, то все равно кивнула и сказала:

– Да, я поеду, но только если ты прилетишь за мной. Я никогда не летала раньше и одна не буду знать, что делать, когда самолет приземлится.

Он нежно обнял меня, прижал к себе, его губы чуть касались моих волос. Через его плечо я видела, что Крис и Пол смотрят на нас, взволнованные и обиженные.

В январе 1963 года я закончила школу. Не блестяще, как Крис, но вполне сносно.

Крис был таким умницей, что вполне мог закончить колледж за три года, а не за четыре. Он уже получил несколько стипендий, это снимало часть финансовой ответственности с плеч Пола, хоть тот ни разу не заикался, что ему надо будет вернуть деньги. Подразумевалось, что Крис будет работать с Полом, когда получит диплом. Я восхищалась тем, что Пол столько тратит на нас и никогда не жалуется. Когда я спросила его об этом, он объяснил:

– Мне приятно знать, что я помогаю миру получить такого замечательного доктора, который выйдет из Криса, и великую балерину, которой станешь ты. – Говоря это, он выглядел очень грустным. – А Кэрри, я надеюсь, останется со мной и выйдет замуж за какого-нибудь местного парня, и я буду часто ее видеть.

– Когда я уеду, ты опять вернешься к Тельме Меркель, да? – спросила я с горечью, потому что хотела, чтобы он хранил мне верность, несмотря на мили, которые будут нас разделять.

– Возможно, – ответил он.

– Скажи, что ты никого не будешь любить так, как меня.

Пол улыбнулся:

– Да разве я смогу полюбить кого-нибудь также? Ведь никто другой не смог бы танцем ворваться в мое сердце.

– Пол, не дразни меня. Скажи одно только слово, и я никуда не поеду. Я останусь.

– Как я могу уговаривать тебя остаться, когда ты должна исполнить свое предначертание? Ты рождена танцевать, а не быть женой захолустного врача.

Супружество! Он сказал «женой»! Раньше он никогда об этом не говорил.

Самым трудным было сказать о моем отъезде Кэрри. Она кричала жалобно и оглушительно.

– Ты не можешь уехать! – заливалась она слезами. – Ты обещала, что мы будем вместе, а теперь вы с Крисом уезжаете и оставляете меня. Возьми меня с собой! Возьми!

Она кидалась на меня с кулачками, пинала ногами, как бы пытаясь причинить мне такую же боль, но во мне и так хватило боли на целый мир оттого, что я оставляла ее.

– Ну пожалуйста, постарайся понять, Кэрри, мы с Крисом будем приезжать, никто тебя не забудет.

– Ненавижу тебя! – крикнула она. – Ненавижу вас обоих! Чтоб ты умерла в Нью-Йорке! Чтоб вы оба провалились и умерли!

Мне на помощь пришел Пол.

– У тебя остаемся мы с Хенни, – сказал он, беря Кэрри на руки. – Мы никуда не уезжаем. Когда уедет Кэти, ты останешься нашей единственной дочкой. Ну же, вытри слезы, улыбнись и порадуйся за сестру. Вспомни, ведь она стремилась к этому все долгие годы, пока вы были заперты.

Внутри у меня все разрывалось, и я думала, действительно ли я так стремлюсь к карьере балерины. Крис бросил на меня долгий грустный взгляд, потом наклонился за моими новыми голубыми чемоданами. Он поспешил к двери, чтобы я не заметила слез в его глазах. Когда все мы вышли, он стоял около белой машины Пола, расправив плечи и сделав безразличное лицо, не желая выдавать своих чувств.

Хенни ехала с нами, она не хотела оставаться дома и плакать в одиночестве. Ее выразительные карие глаза как будто говорили со мной, желали мне удачи, а руками она утирала слезы Кэрри.

В аэропорту уже ждал Джулиан. Он расхаживал взад-вперед и нетерпеливо посматривал на часы. Он боялся, что я передумаю и не поеду. Он очень неплохо выглядел в новом костюме и явно обрадовался, когда увидел меня.

– Слава богу! А я уже боялся, что зря прилетел. Второй раз я бы на это не пошел.

Предыдущим вечером я уже попрощалась с Полом с глазу на глаз. Его слова звучали у меня в ушах, когда я садилась в самолет.

– Мы оба знали, что это не продлится долго, Кэтрин. Я тебя с самого начала предупреждал: апрель не пара сентябрю.

Крис и Пол проводили нас к трапу, чтобы помочь мне с ручной кладью, которую мне не хотелось сдавать в багаж, и я еще раз обнялась с Полом.

– Спасибо тебе за все, Кэтрин, – прошептал он так, чтобы не слышали ни Крис, ни Джулиан. – Не смотри на прошлое с сожалением. Забудь обо мне. Забудь о прошлом. Сосредоточься на танцах и жди, пока не влюбишься в кого-нибудь, и пусть он больше подходит тебе по возрасту.

Пытаясь подавить вздох, я спросила:

– А ты?

Он вымученно улыбнулся.

– Не беспокойся обо мне. Со мной мои воспоминания о прекрасной балерине, и этого достаточно.

Я расплакалась. Воспоминания! Что это? Только то, чем мучаешь себя! Не видя ничего вокруг, я повернулась и оказалась в объятиях Криса. Моя кукла Кристофер шести футов росту, мой благородный и нежный рыцарь. Мне наконец удалось высвободиться, и тогда он взял меня за обе руки, а наши взгляды встретились. У нас тоже были общие воспоминания, и было их больше, чем у меня с Полом. Прощай, моя ходячая, говорящая, утешающая и ворчащая энциклопедия, такой же, как я, узник надежды. Не плачь по мне. Плачь по себе или вообще не плачь. Все кончено. Прими это, Крис, как приняла я, как должен принять ты сам. Ты только брат мне. Я – только сестра, а мир полон прекрасных женщин, которые будут любить тебя лучше, чем умею и умела я.

Я знала, что он слышит каждое непроизнесенное мной слово, но он продолжал смотреть на меня так, будто душа его рвалась через этот взгляд наружу, и сердце мое изнывало от боли.

– Кэти, – хрипло сказал он, и Джулиан мог его слышать, – я не боюсь, что у тебя ничего не получится, все у тебя получится, если только ничего не будешь делать сгоряча. Пожалуйста, не делай ничего, о чем потом пожалеешь. Обещай думать обо всех последствиях заранее. Не увлекайся сексом и любовью. Подожди, пока подрастешь настолько, чтобы понять, что тебе нужно от человека, которого ты выбираешь.

Улыбка у меня вышла кривая, потому что я уже выбрала Пола. Я перевела взгляд с Пола, который был очень серьезен, на Джулиана, который, нахмурившись, смотрел то на Криса, то на Пола.

– Ты тоже не увлекайся сексом и любовью, – шутливо сказала я Крису как можно более беззаботным тоном и еще раз прижалась к нему. – Пиши мне чаще и приезжай в Нью-Йорк с Полом, Кэрри и Хенни, как только сможешь, или приезжай один, обещаешь?

Он обещал. Наши губы встретились на мгновение, и я с тоской отправилась в самолет на свое место у иллюминатора. Это был мой первый полет, поэтому Джулиан благородно уступил мне это место. Как безумная, я махала рукой своей семье, которую даже не было видно.

* * *

Джулиан, такой опытный и находчивый на сцене, совершенно не знал, что делать с рыдающей у него на плече девушкой, которая уже тосковала по дому и жалела, что улетела, хотя самолет еще не успел набрать высоту.

– Я с тобой, – успокаивал он. – Я же поклялся, что буду о тебе заботиться. И действительно буду, клянусь Богом! Я сделаю все, чтобы ты была счастлива. – Он улыбнулся и поцеловал меня. – И еще, любовь моя, боюсь, я чуть-чуть преувеличил очарование мадам Золты, как ты скоро сама убедишься.

Я уставилась на него.

– Что ты имеешь в виду?

Он откашлялся и без всякого смущения рассказал мне о своей первой встрече с когда-то знаменитой русской танцовщицей.

– Не хочу портить первого впечатления от встречи с этой красавицей, ты сама все увидишь. Но вот о чем хочу предупредить: мадам Золта любит щупать. Ей нравится трогать танцовщиков, проверять, насколько тверды их мускулы. Поверишь ли, она запустила мне руку в ширинку, чтобы выяснить, какого размера то, что внутри.

– Нет! Не верю!

Он весело рассмеялся и обнял меня.

– О, Кэти, какая жизнь у нас с тобой будет! Это будет райская жизнь, когда ты поймешь, что значит иметь единоличные права на самого красивого, самого стройного и самого талантливого танцовщика из всех живущих на Земле. – Он прижал меня еще ближе и прошептал мне на ухо: – А я еще не сказал ни слова о том, какой я замечательный любовник.

Я тоже рассмеялась и оттолкнула его.

– Никогда не встречала такого наглеца и пройдоху! Подозреваю, ты можешь быть очень жестоким, когда тебе нужно что-то получить.

– Именно так! – воскликнул он со смешком. – Я такой и даже еще хуже, как ты скоро увидишь. В конце концов, разве я не был безжалостен, когда добивался, чтобы ты была там, где надо мне?

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Когда мы приземлились в Нью-Йорке, вовсю шел снег. Холод забирался даже в ноздри. Я забыла, что бывают такие суровые зимы. Ветер с завыванием носился по глубоким, как каньоны, улочкам и, казалось, сдирал с лица кожу. Легкие мои были будто забиты льдом. Задыхаясь, я попробовала рассмеяться, обернулась на Джулиана, который расплачивался с таксистом, и вытащила из кармана пальто красный шарф, связанный мне Хенни. Джулиан взял его, замотал мне шею и голову так, что он почти закрывал мне лицо. Тогда я, к его удивлению, вытащила из другого кармана шарф, который связала ему.

– Боже, спасибо! Не ожидал такой заботы.

Он с довольным видом обмотал шарф вокруг шеи.

Мороз сделал его щеки почти такими же алыми, как губы, а иссиня-черные волосы и сияющие глаза настолько подчеркивали его красоту, что дух захватывало.

– Отлично, – сказал он. – Соберись и приготовься встретиться с балетом в лице моей милой и очаровательной наставницы, которую, я уверен, ты полюбишь всем сердцем.

То, что я была здесь, привело меня в такое волнение, что я прижалась к Джулиану как можно ближе и удивленно рассматривала прохожих, у которых хватало смелости бороться с таким жутким холодом.

Багаж мы оставили в вестибюле. Едва поспевая за Джулианом, я не замечала ничего вокруг себя, пока мы не оказались в кабинете нашей наставницы, мадам Золты Коровенсковой. Ее высокомерная манера держаться тут же напомнила мне о мадам Марише. Но если пересчитать все морщинки на ее лице, по ним, как по древесным кольцам, можно было понять, что эта женщина гораздо старше.

По-королевски прямая, она поднялась из-за широченного стола. По-деловому сдержанно она подошла к нам и оглядела черными глазами-бусинами, маленькими, как у мышки. Все оставшиеся у нее волосы были зачесаны назад и белым мхом обрамляли ее сухонькое личико. Росту в ней не было и пяти футов, но властной уверенности, исходившей от нее, хватило бы и на шесть. Ее полукруглые очки балансировали на самом кончике длинного тонкого носа. Она, прищурившись, смотрела на нас поверх очков, так что в кружеве морщин почти не видно было глаз. Джулиану не повезло, он первым попал под ее въедливый взгляд.

Ее сморщенный узкий рот вытянулся, как затянутый на тесемку кошелек. Я смотрела на нее и ждала, когда же ее пергаментная кожа растянется от улыбки. Я ожидала, что она заговорит дребезжащим голосом колдуньи.

– Итак! – бросила она в лицо Джулиану. – Вы исчезаете, когда вам захочется, возвращаетесь, когда вам захочется, и ждете от меня восторгов по поводу вашего появления. Если это повторится еще раз, вас здесь больше не будет! Что это за девушка с вами?

Джулиан одарил старую ведьму очаровательной улыбкой и обнял ее.

– Мадам Золта Коровенскова, позвольте мне представить вас мисс Кэтрин Долл, удивительную балерину, о которой я столько вам рассказывал. Она была причиной тому, что я уезжал без вашего разрешения.

Она бросила на меня пытливый заинтересованный взгляд.

– Вы тоже приехали откуда-то ниоткуда? – резко спросила она. – У вас вид такой же, как у этого черноволосого чертенка. Он очень хороший танцовщик, правда не настолько, насколько это ему кажется. Могу ли я доверять его мнению о вас?

– Полагаю, мадам, вам достаточно будет посмотреть, как я танцую, чтобы составить собственное мнение.

– Вы умеете танцевать?

– Как я уже сказала, мадам, подождите, и вы сможете судить сами.

– Видите, мадам, – страстно воскликнул Джулиан, – в Кэти есть огонь! Вы бы видели, как она отбрасывает ногу, когда делает фуэте. Она кружится, как вихрь!

– Ха! – презрительно фыркнула она, потом подошла ко мне, обхватила меня за талию и так пристально принялась меня разглядывать, что я залилась краской.

Она ощупала мои руки, торс, даже грудь, потом положила свои костлявые руки мне на шею и прощупала связки. Эти нахальные руки ползали по всему моему телу, а мне хотелось закричать, что я не рабыня, которую продают на рынке. Спасибо еще, что она не запустила руку мне в промежность, как она сделала с Джулианом. Я стояла не шевелясь и выдержала весь досмотр, чувствуя все время, что покраснела как рак. Мадам подняла на меня глаза и саркастически ухмыльнулась.

Когда она закончила и мои физические данные были оценены и одобрены, она уставилась мне прямо в глаза, чтобы вытянуть суть. Мне казалось, что она хочет высосать из меня мою юность. Потом она пощупала мои волосы.

– Когда вы собираетесь выйти замуж? – неожиданно выпалила она.

– Лет в тридцать, наверное, а может быть, никогда, – неохотно ответила я. – Но почти наверняка я подожду, пока не стану богатой и знаменитой, первой балериной мира.

– Ха! Вы полны иллюзий на свой счет. Из красоток обычно не выходит великих балерин. Красота считает, что не нуждается в таланте, что ей достаточно самой себя, и поэтому скоро умирает. Когда-то я была молода и очень красива. И что вы видите сейчас?

Она была отвратительна. Никогда она не могла быть красивой, иначе осталось бы какое-то подтверждение этому.

Почувствовав, что я не слишком-то ей поверила, она надменным жестом указала на фотографии на стенах, на столе, на полках. На всех была изображена прелестная юная балерина.

– Это я, – гордо сообщила она.

Я не могла этому поверить. Это были старые фотографии, пожелтевшие от времени, и все же на них она была восхитительна. Мадам широко улыбнулась, потрепала меня по плечу и сказала:

– Хорошо. Возраст приходит ко всем, и все перед ним равны. С кем вы занимались до Мариши Розенковой?

– С мисс Дениз Дэниэль.

Я боялась рассказывать ей о тех годах, когда я танцевала одна и была сама себе учительницей.

– А-а, – грустно выдохнула она. – Я много раз видела Дениз Дэниэль на сцене, она была великолепной танцовщицей, но потом она допустила извечную ошибку – влюбилась. Карьере конец. Теперь она только учит. – Голос ее поднимался и падал, начинал дрожать и опять обретал уверенность. Она произнесла «влюбилась» через «у», и слово прозвучало со смешным иностранным акцентом. – Джулиан, большой знаток, считает, что вы великая танцовщица, но я поверю в это, лишь когда увижу, как вы танцуете, и тогда я решу, оправдывает ли красота себя только тем, что существует. – Она еще раз вздохнула. – Вы пьете?

– Нет.

– Почему у вас такая бледная кожа? Вы что, никогда не бываете на солнце?

– На солнце я быстро обгораю.

– Ага… вы и ваш любовничек боитесь солнца.

– Джулиан мне не любовник! – сказала я сквозь зубы, бросив на Джулиана гневный взгляд: наверняка это он сказал ей такое.

Ничто не укрывалось от этих проницательных глаз-бусинок.

– Джулиан, разве ты не говорил мне, что влюблен в эту девушку?

Он покраснел, опустил глаза и впервые смутился.

– Мадам, мне стыдно признаться, но любовь есть только с моей стороны. Кэти не испытывает ко мне нежных чувств, но рано или поздно я добьюсь этого.

– Отлично, – сказала старая ведьма, по-птичьи кивнув. – Ты сгораешь от страсти, она к тебе холодна, поэтому ты будешь танцевать фантастически! В кассах выстроятся очереди. Я это предчувствую!

* * *

Конечно, именно поэтому она меня и взяла, зная, что Джулиана подстегивает неудовлетворенная страсть, а во мне тлеет желание найти кого-то вне сцены. На сцене он был любовником моей мечты: нежным, прекрасным, романтичным. Если бы мы могли танцевать дни и ночи напролет, мы бы перевернули мир. Но когда он был самим собой, болтливым и зачастую развязным, я убегала от него. Каждый вечер, ложась спать, я думала о Поле, бродящем в одиночестве по своему саду, и не позволяла себе даже во сне видеть Криса.

Я довольно скоро устроилась в маленькой квартирке в нескольких кварталах от балетной школы. В трехкомнатной квартире со мной жили еще две балерины. Двумя этажами выше в такой же квартире жил с двумя танцовщиками Джулиан. Его соседями были Алексис Тэррел и Майкл Мишель, юноши лет по двадцать, оба, как и Джулиан, исполненные решимости стать лучшими танцовщиками эпохи. Я была поражена, узнав, что мадам Золта считает Алексиса лучшим, Майкла вторым, а Джулиана третьим. Вскоре я поняла, почему она отводит ему третье место: он не выказывал ей должного уважения. Он хотел делать все по-своему, и за это она его наказывала.

Мои соседки отличались, как день и ночь. Иоланда Лэнг, наполовину англичанка, наполовину арабка, была красива странной экзотической красотой. Она была высокого для балерины роста – пять футов восемь дюймов, как моя мать. У нее были маленькие твердые груди, в основном состоявшие из огромных темных сосков, но она нисколько не стыдилась их размера. Она обожала разгуливать голой по квартире, и я быстро поняла, что и натура у нее такая же, как ее груди, – мелкая, настырная и злобная. Меньше чем за час она задала мне тысячу вопросов и еще успела рассказать собственную историю. Ее отец был английским дипломатом, женившимся на исполнительнице танца живота. Она везде бывала, все испробовала. Я сразу невзлюбила Иоланду Лэнг.

Эйприл Саммерс была из Канзас-Сити, Миссури. У нее были мягкие каштановые волосы и сине-зеленые глаза. Мы с ней были одного роста – пять футов четыре с половиной дюйма. Она была очень застенчивой и говорила чуть ли не шепотом. Когда рядом находилась шумная громкоголосая Иоланда, Эйприл вообще не было слышно. Иоланда обожала шум; проигрыватель или телевизор были включены постоянно. Эйприл говорила о своей семье с любовью, уважением и гордостью, а Иоланда не скрывала ненависти к родителям, которые отдавали ее в интернаты и оставляли на каникулы одну.

Мы с Эйприл подружились в первый же день. Ей было восемнадцать, и она была достаточно хорошенькой, чтобы привлечь к себе внимание любого мужчины, но ребята из академии по какой-то непонятной причине не обращали на нее ни малейшего внимания. Их заводила Иоланда, и я скоро узнала почему: она не была недотрогой.

Что до меня, то молодые люди замечали меня, назначали свидания, но Джулиан дал всем понять, что я не про них, что я его. Он всем говорил, что мы любовники. Хотя я упорно это отрицала, Джулиан говорил им об этом наедине, объясняя, что я старомодна и стыжусь признаться, что мы «живем в грехе». Он ворчливо говорил прямо при мне:

– Так уж повелось на юге. Тамошним девушкам нравится, когда парни думают, что они милые и скромные, но под этой строгой оболочкой вихрь страсти.

Конечно верили ему, а не мне. Зачем им было верить правде, когда ложь интереснее?

Но я была довольно-таки счастлива. Я свыклась с Нью-Йорком, как будто в нем родилась, и носилась, как все, по городу: скорее, скорее, нельзя терять ни секунды, нужно утвердиться, пока какая-нибудь другая хорошенькая девушка не сбросила тебя за борт. Но пока я вела в этой игре, это была жизнь на износ, дикая и изнурительная. Как я была благодарна Полу за то, что каждую неделю он присылал мне чек; денег, которые я зарабатывала в труппе, не хватило бы даже на косметику.

Нам троим, проживавшим в квартире 416, нужен был хотя бы десятичасовой сон. Мы вставали на рассвете, чтобы перед завтраком размяться у станка. Завтрак, так же как и ланч, должен был быть очень легким. Лишь вечером, после представления, мы могли утолить наш аппетит. Мне казалось, что я постоянно хочу есть, что мне все время не хватает еды. Только за один спектакль, работая в кордебалете, я теряла пять-шесть фунтов.

Джулиан был со мной постоянно, не отпускал меня ни на шаг, не давал встречаться ни с кем другим. В зависимости от того, какое у меня было настроение и насколько я была вымотана, я то раздражалась на это, то радовалась, что рядом есть кто-то близкий.

Как-то в июле мадам Золта сказала:

– Какое у вас глупое имя! Смените его! Кэтрин Долл – разве это имя для балерины? Пустое, безразличное имя, совсем вам не подходит.

– Позвольте, мадам! – бросила я в ответ, забыв об уважении. – Я выбрала это имя, когда мне было семь лет, и моему отцу оно нравилось. Он считал, что оно мне подходит, и я буду носить его, дурацкое оно или нет!

Я умирала от желания сказать, что имя Наварена Золта Коровенскова я бы тоже не назвала нежным.

– Не спорь со мной, девочка, лучше смени его! – Она стукнула своей костяной тростью об пол.

Но если я сменю имя, как моя мать узнает, что я достигла вершины? А она должна была узнать! И все же эта мерзкая старая ведьма в старомодном костюме злобно сощурилась, подняла свою клюку и так мне погрозила, что я была вынуждена подчиниться.

Я согласилась изменить написание моей фамилии на Дал.

– Чуть лучше, – кисло сказала она.

Мадам Золта вконец меня заездила. Она придиралась. Она критиковала. Она возмущалась, когда я импровизировала и когда я этого не делала. Ей не нравилась моя прическа, и она сказала, что у меня слишком много волос.

– Обрежьте волосы! – велела она, но я отказалась подрезать их хоть на сантиметр, надеясь, что длинные волосы помогут мне получить роль Спящей красавицы.

Она хмыкнула, когда я ей об этом сказала. (Это был ее излюбленный способ выражать свои чувства.) Если бы она не была такой талантливой наставницей, мы бы все ее ненавидели. Зная ее суровый характер, мы пытались изо всех сил заставить ее улыбнуться. Она была также нашим хореографом, но у нас был и другой хореограф, который то приезжал, то уезжал и появлялся, когда не был в Голливуде, в Европе или еще где-нибудь.

* * *

Как-то днем после занятий мы все дурачились, и я стала танцевать под какую-то популярную песенку. Вошла мадам, застала меня за этим занятием и взорвалась:

– Мы здесь танцуем классику! Здесь не место современным танцам! – Ее сухонькое личико сморщилось еще больше. – Дал, объясните разницу между классическим и современным.

Джулиан подмигнул мне, откинулся на спинку стула, перебросил ногу за ногу и стал наслаждаться неловкостью моего положения.

– Если говорить кратко, мадам, – начала я с интонациями моей матери, – в современном балете в основном ползают по полу и принимают различные позы, в классическом – стоят на пуантах, кружатся, прыгают. Классический балет не бывает слишком откровенным или непристойным. Кроме того, в нем есть сюжет.

– Как вы правы, – ледяным тоном сказала она. – Теперь отправляйтесь домой, ползайте, вставайте в позы, если чувствуете необходимость выражать себя подобным образом. Но никогда не попадайтесь мне на глаза за этим занятием!

Современное и классическое могут смыкаться, и это может быть прекрасно! Упертость старой ведьмы взбесила меня, и я не сдержалась:

– Я ненавижу вас, мадам! Терпеть не могу ваших пропахших мышами нарядов, которые надо было выкинуть тридцать лет назад! Ненавижу ваше лицо, голос, ваши манеры! Ищите себе других балерин. Я уезжаю домой! – И я кинулась в раздевалку, а остальные стояли и разинув рты смотрели мне вслед.

Я сорвала с себя рабочий костюм и стала натягивать белье. В раздевалку вошла помрачневшая старая ведьма, злобный взгляд, поджатые губы.

– Если вы сейчас уедете, назад вы не вернетесь!

– Я и не собираюсь возвращаться!

– Тогда вы зачахнете с тоски и умрете.

– Да не мелите вы чушь! – бросила я, забыв про уважение к ее возрасту и таланту. – Я могу прожить и без танцев, да еще и счастливо, так что идите к чертям, мадам Золта!

И тут как будто развеялись чары и старая карга улыбнулась, да еще и нежно.

– Ага, у вас есть характер. Я все думала, где же он. Посылайте меня к чертям, приятно это слышать. К чертям лучше, чем на небеса. Теперь серьезно, Кэтрин, – продолжала она самым ласковым голосом, какой я от нее когда-нибудь слышала. – Ты очень одаренная балерина, лучшая из всех, кто у меня есть, но ты слишком импульсивна, ты можешь забросить классику и заняться чем угодно. Я только стараюсь тебя учить. Выдумывай, что хочешь, но пусть это будет изящно и красиво. – В глазах ее стояли слезы. – Ты – моя радость, ты хоть догадываешься об этом? Я считаю тебя дочерью, которой у меня никогда не было; ты напоминаешь мне о времени, когда я была молода и думала, что жизнь – это прекрасное романтическое приключение. Я так боюсь, что жизнь отберет у тебя эту очарованность миром, этот детский восторг. Если тебе удастся их сохранить, весь мир будет у твоих ног.

Это она говорила о моем лице с чердака. О том самом очарованном выражении, которое так завораживало Криса.

– Извините меня, мадам, – тихо сказала я. – Я была очень груба. Я не должна была так кричать, но вы ко мне придираетесь, а я устала и тоскую по дому.

– Я все-все понимаю. – Она обняла меня нежно, как ребенка. – Трудно юной девушке в чужом городе. Но помни, мне надо было только понять, из чего ты сделана. Балерина, в которой нет огня, не балерина.

* * *

Я прожила в Нью-Йорке уже семь месяцев, работала даже по выходным, вечерами замертво валилась в постель, пока наконец мадам Золта не решила доверить мне танцевать главную партию в паре с Джулианом. В правилах мадам было давать ведущие роли разным балеринам, чтобы в труппе не было звезд, и хоть она намекала, что хочет дать мне Клару из «Щелкунчика», я думала, что она просто дразнит меня этим, как конфеткой, которую мне никогда не получить. И вдруг сон стал явью. Наша труппа конкурировала с другими более известными труппами, и поэтому то, что ей удалось продать наш спектакль на телевидение, объясняя это тем, что так спектакль посмотрят те, у кого нет денег на билет, было подарком судьбы.

Я по междугородней позвонила Полу, чтобы сообщить ему эту великую новость.

– Пол, меня покажут по телевидению в «Щелкунчике». Я танцую Клару!

Он засмеялся и поздравил меня.

– Боюсь, это значит, что ты не появишься дома этим летом, – добавил он грустно. – Кэрри очень по тебе скучает, Кэти. Ты приезжала к нам только один раз, да и то ненадолго.

– Мне самой обидно, я очень хочу приехать, но это такая возможность! Пожалуйста, объясни все Кэрри и скажи, чтобы она не обижалась. Она здесь?

– Нет, у нее наконец-то появилась подружка, и она ночует у нее. Позвони завтра и сама скажи ей.

– А Крис, у него как дела? – спросила я.

– Прекрасно. Он получает только отличные оценки. Если так пойдет дальше, ему разрешат заниматься по ускоренной программе и он будет заканчивать колледж уже на первом курсе медицинской школы.

– Одновременно? – спросила я, поражаясь тому, что можно добиться так многого.

– Ну да, это возможно.

– Пол, а как ты? С тобой все в порядке? Ты не слишком много работаешь?

– Я здоров и действительно много работаю, как любой врач. И раз уж ты не можешь приехать, я думаю, мы с Кэрри сами приедем к тебе.

Это была самая прекрасная новость за последние месяцы.

– И Криса с собой возьмите, – сказала я. – Он будет в восторге от знакомства с таким количеством хорошеньких балерин. Но ты, Пол, лучше не смотри на кого-нибудь, кроме меня.

Он странно закашлялся.

– Не волнуйся зря, Кэти. И дня не проходит, чтобы я не думал о тебе, не видел перед собой твоего лица.

В начале августа на телевидении прошли съемки «Щелкунчика». Показать его должны были на Рождество. Джулиан и я сидели рядом, просматривая запись, потом Джулиан повернулся ко мне, обнял меня и сказал искренне, как никогда:

– Я люблю тебя, Кэти, не думай, что это просто глупости.

Не успели мы передохнуть после «Щелкунчика», как Иолли упала и растянула лодыжку, а Эйприл уехала домой, к родителям, и вот у меня появилась возможность станцевать «Спящую красавицу»! Поскольку Джулиан танцевал две партии для телевидения, Алексис и Майкл думали, что пришла их очередь быть моими партнерами. Мадам Золта, нахмурившись, посмотрела на Джулиана, а потом на меня.

– Алексис, Майкл, я обещаю, что две следующие главные партии будут ваши, но пусть с Кэтрин танцует Джулиан. Между ними есть какая-то магическая связь. Я хочу посмотреть, как они справятся со «Спящей красавицей».

Какие мысли переполняли меня, когда я лежала неподвижно на алом бархатном постаменте и ждала прихода своего возлюбленного, который должен был разбудить меня животворным поцелуем! Под звуки волшебной музыки я чувствовала себя на постаменте гораздо естественнее, чем за сценой, где во мне не было ни капли королевской крови. Я тихо и грациозно лежала, сложив руки на груди, сердце мое билось в такт музыке, и я купалась в обволакивающей меня ауре прекрасного. В темноте зала сидели Пол, Крис, Кэрри и Хенни, впервые попавшие на нью-йоркский спектакль. Я на самом деле ощущала себя заколдованной средневековой принцессой.

Сквозь полуприкрытые веки я видела его, своего сказочного принца. Он танцевал у моего ложа, потом он опустился на одно колено и нежно заглянул мне в лицо, прежде чем осмелился запечатлеть на моих устах робкий поцелуй. Я пробудилась, растерянно протерла глаза. Изобразила любовь с первого взгляда, но была такой напуганной, такой по-девичьи добродетельной, что он продолжал танцем умолять меня, уговаривать станцевать с ним, и в вихре страстного па-де-де я наконец поддалась его очарованию: он победно поднял меня вверх на вытянутой руке, которая так хорошо знала, как именно удержать меня, а затем унес со сцены.

Закончился последний акт, раздался шквал аплодисментов, занавес поднимался и опускался. Нас с Джулианом вызывали восемь раз! Алые розы летели ко мне в руки, вся сцена была усеяна цветами. Я увидела одинокий лютик, к которому была приколота записка. Нагнулась, чтобы подобрать его, и, даже не читая записки, поняла, что это от Криса. Четыре папиных лютика, и вот передо мной был один, замороженный, чтобы он оставался свежим до тех пор, пока не пришло время преподнести его мне в память о том, чем мы были раньше.

Я всматривалась в лица сидевших в зале, пытаясь отыскать среди них тех, кого я любила. Но я видела только чердак, страшный, мрачный чердак с его бумажными цветами, и около лестницы, ведущей вниз, стоял Крис, стоял рядом с зачехленным диваном и огромным сундуком, и с лица его, пока он смотрел, как я танцую, не сходило страстное выражение.

Я плакала, и публике это понравилось. Они продолжали аплодировать стоя. Я повернулась к Джулиану и протянула ему розу, и зал опять разразился аплодисментами. Тут он поцеловал меня! Прямо на глазах у всех он осмелился поцеловать меня, и в этом поцелуе не было почтения, в нем была властность.

– Будь ты за это проклят! – прошипела я, чувствуя себя бесконечно униженной.

– Будь ты проклята за то, что не хочешь меня! – прошипел он в ответ.

– Я тебе не принадлежу!

– Будешь!

* * *

Моя семья пришла за кулисы и излила на меня град восторгов. Крис еще вырос, но Кэрри была почти такая же, как раньше, если и подросла, то чуть-чуть. Я поцеловала упругую щеку Хенни. Только потом я смогла взглянуть на Пола, Взгляды наши встретились. Любил ли он меня по-прежнему, хотел ли меня, ждал ли? Он не ответил на мое последнее письмо. Я обиделась, поэтому в следующий раз написала только Кэрри, сообщая ей о предстоящих спектаклях. После этого позвонил Пол и сказал, что он везет всех в Нью-Йорк.

После спектакля был фуршет, который устраивали в нашу честь богатые меценаты, найденные мадам Золтой.

– Не переодевайтесь, – учила она нас. – Поклонникам нравится видеть балерин в их сценических костюмах. Но снимите грим, сделайте обычный макияж, получше! Ни на секунду не дайте публике подумать, что вы – обычные люди!

Играла музыка, и Крис пригласил меня на вальс – танец, которому я научила его много лет назад.

– Ты все еще танцуешь именно так? – поддразнила я его.

Он сдержанно улыбнулся.

– Ничего не могу поделать: все танцевальные способности достались тебе, а умственные – мне.

– Замечания вроде этого могут убедить меня в том, что у тебя и умственных нет.

Он опять засмеялся и притянул меня к себе.

– Кроме того, чтобы завоевать девушку, мне совсем не нужно танцевать и становиться в позы. Только посмотри на свою подружку Иоланду. Она настоящая красавица, весь вечер не спускает с меня глаз.

– Она не пропускает ни одного хорошенького юношу, так что не очень-то обольщайся. Если ты захочешь, она переспит сегодня с тобой, а завтра – с кем-нибудь другим.

– Ты тоже такая? – бросил он в ответ, зло сузив глаза.

Я улыбнулась и подумала, что нет, я такая, как мама: милая, но холодная, умеющая управлять мужчинами, или, по крайней мере, учусь быть такой. Чтобы доказать это, я оглянулась на Пола, надеясь, что он подойдет и разобьет нас. Пол тотчас поднялся на ноги, прошел через весь зал и забрал меня от Криса. Мой брат поджал губы и направился прямо к Иоланде. Через пару минут они исчезли.

– Наверное, потанцевав с Джулианом, ты думаешь, что у меня вся ловкость в руках, а ногам ничего не осталось, – сказал Пол, который танцевал лучше Криса.

Когда музыка стала быстрее, он не сбавил темпа и плясал, забыв про свою солидность, как обычный студент.

– Пол, ты просто замечательный!

Он засмеялся и сказал, что молодеет со мной. Было так здорово видеть его спокойным и расслабленным, что я никак не могла перестать танцевать.

Кэрри и Хенни чувствовали себя уставшими и не в своей тарелке.

– Спать хочу, – пожаловалась Кэрри, потерев глаза. – Нельзя ли сейчас лечь?

Было уже около двенадцати, когда мы с Полом привезли Кэрри и Хенни в гостиницу, а потом мы сидели в тихом итальянском кафе и смотрели друг на друга. Он все еще носил усы, не аккуратные франтовские усики, а пышные усы, прикрывавшие его чувственный рот. Он набрал несколько фунтов, но это совсем его не портило. Он протянул руки через стол и забрал мои ладони в свои, а потом прижал их к лицу и потерся о них щекой. И все это время глаза его спрашивали меня о чем-то, вызывая на вопрос меня.

– Пол, ты нашел кого-то еще?

– А ты?

– Я первая спросила.

– Я никого не искал.

От этого ответа сердце мое забилось сильнее, потому что это так давно длилось и я так его любила. Я смотрела, как он расплачивается по счету, берет мое пальто, подает его мне, потом передает свое пальто мне, чтобы я подала ему. Наши взгляды встретились, и мы бросились вон из ресторана к ближайшей гостинице, где зарегистрировались как мистер и миссис Пол Шеффилд. В комнате с темно-красными стенами он стал так медленно раздевать меня, что я была совсем готова еще до того, как он опустился на колени и стал меня обцеловывать всю. Потом он прижал меня к себе, нежно обнял, гладил и ласкал до тех пор, пока мы опять не стали одним целым.

Когда мы наконец утомились, Пол провел пальцем по моим губам и нежно-нежно на меня посмотрел.

– Кэтрин, я действительно имел в виду то, что написал в гостиничном журнале, – сказал он, ласково меня целуя.

Я смотрела на него и не могла поверить.

– Пол, не дразни меня.

– Я тебя не дразню, Кэтрин. Я так скучал по тебе. Я понял, каким дураком был, отказывая себе и тебе в возможности обрести счастье. Жизнь так коротка, что времени на сомнения нет. Теперь ты ищешь удачи в Нью-Йорке; я хочу быть с тобой рядом. Я не хочу, чтобы мы прятались за спиной у Криса, я не хочу думать о сплетнях городских кумушек. Я хочу быть с тобой, с тобой навсегда, я хочу, чтобы ты была моей женой.

– О, Пол, – зарыдала я, бросаясь к нему на шею, – я буду любить тебя вечно, клянусь! – Из глаз моих не переставая текли слезы, это было такое облегчение, что он наконец предложил мне стать его женой. – Я буду самой лучшей женой в мире! – И я верила в это.

Мы не спали в ту ночь. Мы строили планы, мечтали, как все будет, когда мы поженимся. Я останусь в труппе, как-нибудь все устроится. Нашу радость омрачала только мысль о Крисе. Как сказать ему об этом? Мы решили подождать до Рождества, когда я приеду в Клермонт. До этого я должна была держать свою радость в тайне, прятать ее от мира, чтобы никто не догадался, что я собираюсь стать миссис Пол Скотт Шеффилд.

Шанс победить

Это была осень моего счастья, осень зарождавшегося успеха, осень моей любви с Полом. Я думала, что моя судьба мне подвластна, я позволяла ей задерживать меня, ведь я была свободна и шла своим путем. Уже на полпути к вершине. Мне нечего было теперь бояться, совсем нечего. Я не могла дождаться, когда же я наконец смогу сообщить миру о своей помолвке с Полом. Но пока я хранила свой секрет. Я не сказала никому – ни Джулиану, ни мадам Золте, мне нужно было выиграть время, убедиться, что все идет так, как хочу я. Именно сейчас мне нужен был в партнеры Джулиан, точно так же, как я была нужна ему. И мне нужна была мадам Золта, нужна для полной уверенности в себе. Если бы она узнала, что я выхожу замуж – а этого она очень не одобряла, – она перестала бы давать мне главные партии, могла бы решить, что я отрезанный ломоть и не стоит тратить на меня время. А мне все еще было нужно стать знаменитой. Мне нужно было доказать маме, насколько я лучше ее.

Теперь, когда нам с Джулианом сопутствовал успех, мадам Золта стала платить нам больше денег. Как-то в субботу утром Джулиан прибежал ко мне в большом возбуждении, подхватил меня на руки и стал кружить.

– Знаешь что? Старая ведьма сказала, что я могу купить ее кадиллак и выплачивать по частям. Кэти, машине всего два с половиной года! – По его лицу блуждала мечтательная улыбка. – Конечно, я всегда надеялся, что мой первый кадиллак будет новенький, но, когда хозяйка труппы боится, что ее лучший танцовщик может перейти в другую труппу и увести с собой ее лучшую балерину, как она может отказываться отдать свой кадиллак почти что даром?

– Шантажист! – крикнула я.

Он засмеялся, схватил меня за руку и потащил смотреть его новую машину, припаркованную перед входом. У меня перехватило дыхание, такая она была новенькая!

– О, Джулиан, она прелестна! Твой шантаж ничего бы не дал, если бы она не захотела отдать именно тебе своего любимца. Она знает, что ты будешь с ним нянчиться и никогда, никогда не продашь его!

– Ой, Кэти, – его глаза блестели от непривычных ему слез, – неужели ты не понимаешь, почему я тебя люблю? Мы так похожи! Ну неужели ты не можешь полюбить меня хоть немного?

Он гордо распахнул передо мной дверь, награждая привилегией стать первой девушкой, проехавшейся в его первом кадиллаке.

Это был безумный день. Мы проехали от Центрального парка до самого Гарлема, по мосту Джорджа Вашингтона и назад. Шел дождь, но мне было все равно. В машине было тепло и уютно.

Джулиан опять начал:

– Кэти, неужели ты никогда меня не полюбишь?

Этот вопрос он задавал мне в той или иной форме несколько раз в день. Я едва сдерживалась, чтобы не рассказать ему о своей помолвке с Полом, это бы положило конец его вопросам. Но я упорно хранила свою тайну.

– Это все потому, что ты еще девушка, так ведь? Я буду так нежен, так ласков, Кэти, пожалуйста, дай мне шанс.

– Господи, Джулиан, неужели ты только об этом и думаешь?

– Да! – выдохнул он. – Именно так, черт подери! Мне осточертела игра, в которую ты со мной играешь! – Он направил машину в самый поток. – Ты динамистка! Ты заводишь меня, пока мы танцуем, а потом посылаешь!

– Отвези меня домой, Джулиан! Я нахожу подобные беседы отвратительными!

– Ага! Именно туда я тебя и отвезу! – бросил он, а я сжалась около дверцы, которую он запер.

Он кинул на меня яростный взгляд и нажал на газ. Мы мчались по мокрым от дождя улицам, и время от времени он посматривал на меня, наблюдая, как мне нравится эта ужасная поездка. Потом он безумно расхохотался и так резко затормозил, что меня бросило вперед, я ударилась лбом о ветровое стекло. Из раны полилась кровь. Джулиан схватил у меня с колен сумочку, распахнул дверцу и вышвырнул меня под проливной дождь!

– Иди ко всем чертям, Кэтрин Дал! – выкрикнул он, а я стояла под дождем, не желая ни о чем его просить. Карманы моего пальто были пусты. Денег не было. – Ты первый и последний раз ездила в моей машине. Надеюсь, ты доберешься до дома! – Он одарил меня злобной улыбкой. – Добирайся как знаешь, благочестивая недотрога! Если, конечно, сумеешь!

И он уехал, оставив меня на углу под дождем в Бруклине, где я никогда не бывала. У меня не было ни цента. Я не могла позвонить или поехать на подземке, а дождь лил все сильней. Мое легкое пальто промокло насквозь. Я знала, что это опасный район, где может случиться что угодно, и он оставил меня здесь, хотя поклялся заботиться обо мне.

Я пошла вперед, не понимая, где юг, где север, но тут я увидела такси и остановила его. Я нервно смотрела на счетчик, который отсчитывал километры и доллары. Будь ты проклят, Джулиан, за то, что завез меня так далеко! Наконец мы подъехали к моему дому за пятнадцать долларов!

– Как это с собой нет денег? – завопил таксист. – Тогда поехали в полицию!

Мы никак не могли договориться, я все пыталась объяснить, что не могу ему заплатить, если он не даст мне подняться за деньгами, а счетчик все стучал. Наконец он согласился.

– Только поторопись, птичка. Если через пять минут тебя не будет, пеняй на себя!

Лиса, за которой несется свора гончих, бежит медленнее. Лифт еле тащился наверх и все время скрипел. Каждый раз, входя в него, я боялась, что он застрянет и я окажусь в ловушке. Наконец двери открылись, и я бросилась по коридору к своей квартире, моля Бога, чтобы Эйприл или Иоланда оказались дома. У этого психа Джулиана осталась моя сумочка, а в ней ключ.

– Спокойно, – раздался голос Иоланды. – Я иду. Кто там?

– Это Кэти! Скорее, у меня внизу такси с включенным счетчиком.

– Если ты думаешь, что платить буду я, лучше и не мечтай об этом, – сказала она, распахивая дверь.

На ней было одно нейлоновое белье, а ее недавно вымытые волосы были обернуты полотенцем.

– У тебя такой вид, будто тебя только что выбросило на берег, – заметила она.

Но мне было не до Иоланды. Я отпихнула ее в сторону и побежала к месту, где я хранила деньги на экстренный случай. И тут у меня упало сердце. Ключ от потайного ящичка был в сумке у Джулиана, если только он ее не выкинул.

– Иолли, пожалуйста, одолжи мне пятнадцать долларов и доллар на чай.

Она пристально на меня посмотрела, размотала полотенце и принялась расчесывать волосы.

– А что мне будет за эту маленькую услугу?

– Я дам тебе, что захочешь, только, пожалуйста, одолжи мне денег.

– Ну хорошо, только не забудь о своем обещании. – Она достала из пачки купюр двадцатку. – Дай таксисту пятерку, это его утешит. Так значит, все, что я захочу?

Я кивнула и помчалась вниз.

Получив двадцатку, таксист повеселел и приложил руку к козырьку.

– До встречи, птичка!

Чтоб он провалился!

Я так промерзла, что тут же стала наливать ванну, правда отмыв сначала грязь после Иолли.

У меня еще не высохли волосы, а я уже одевалась, чтобы идти к Джулиану и требовать назад свою сумочку, и тут мне преградила дорогу Иолли.

– Послушай, Кэти. Надеюсь, ты сдержишь слово. Все, что я пожелаю, так ведь?

– Так, – сказала я с отвращением. – Чего ты хочешь?

Она улыбнулась и картинно оперлась о стену.

– Твой брат. Я хочу, чтобы ты пригласила его на следующие выходные.

– Не будь дурой! Крис учится. Он не может приезжать, когда тебе захочется.

– Доставь его сюда, как хочешь. Скажи, что ты заболела, что он тебе необходим, но доставь его сюда. И можешь оставить двадцатку себе.

Я не могла сдержать враждебного взгляда.

– Нет! У меня есть деньги, чтобы тебе отдать. Я не хочу, чтобы Крис путался с такими, как ты!

Она все еще была в одном белье и, не глядя в зеркало, красила губы.

– Кэти, душка, твой обожаемый братец уже путается с такими, как я.

– Я тебе не верю! Ты не в его вкусе!

– Не-е-ет, – пропела она, и глаза ее сузились, пока она смотрела, как я одеваюсь. – Могу тебе сказать, куколка, нет таких парней, в чьем бы вкусе я не была, не исключая твоего брата и твоего дружка Джулиана.

– Ты лжешь! – крикнула я. – Крис до тебя и не дотронется, а что до Джулиана, то он пусть спит хоть с десятком таких шлюх, как ты.

Тут ее лицо залилось краской, она напряглась и пошла на меня, скрючив пальцы и выставив вперед ярко-красные ногти, которые скорее походили на когти.

– Сука! – рявкнула она. – Не смей называть меня шлюхой! Я не беру денег за то, что даю, а твоему братцу нравится, что я даю! Пойди спроси у него, сколько раз он…

– Заткнись! – завопила я, не давая ей договорить. – Я не верю ни одному твоему слову! Он слишком хорош для тебя, ты можешь только удовлетворять его физические потребности. А так – ты для него просто грязь!

Она кинулась на меня, и я изо всей силы ее ударила, так что она упала.

– Ты мерзкая грязная шлюшка, Иоланда Лэнг! – яростно орала я. – Мой брат может о тебя только ноги вытирать! Ты переспала со всей труппой. Мне плевать, что ты делаешь, но оставь меня и моего брата в покое!

У нее из носа текла кровь. Я и не представляла, что так сильно ей врезала, к тому же нос начал опухать. Она вскочила на ноги, но почему-то метнулась в сторону.

– Такое никому с рук не сходит. Ты еще пожалеешь о сегодняшнем дне, Кэтрин Дал! Я получу твоего брата. Еще и Джулиана у тебя уведу! А когда он станет моим, ты поймешь, что без него ты ничто! Жалкая танцовщица, которую мадам Золта просто вышвырнула бы, если бы Джулиан не просил тебя оставить, потому что он помешан на девственницах.

То, что она вопила, было так похоже на правду. Может, она права и без Джулиана я ничего из себя не представляю. Меня подташнивало, я с трудом на нее смотрела, я ненавидела ее, ненавидела за то, что она облила грязью светлый образ Криса. Я стала швырять вещи в чемодан, решив, что лучше уж уеду в Клермонт, чем проведу еще хоть час рядом с Иоландой!

– Давай, давай, – прошипела она сквозь зубы. – Удирай, детка-ханжа, какая же ты все-таки дура. Я не шлюха! Я просто не люблю водить за нос, и если уж выбирать, я предпочитаю таких, как я!

Не слушая, что она говорит, я продолжала собирать вещи, потом собрала ручки всех трех сумок вместе, чтобы оттащить их в коридор, а под мышку сунула туго набитую кожаную папку. У двери я обернулась на Иоланду, которая вытянулась на кровати, как похотливая кошка.

– Ты действительно приводишь меня в ужас, Иоланда. Я так напугана, что едва сдерживаю смех. Но я встречала посильнее, пострашнее тебя и все же выжила, поэтому не попадайся мне на глаза, а то как бы тебе не пришлось сожалеть о сегодняшнем дне!

Я хлопнула дверью и отправилась на этаж к Джулиану, таща за собой весь свой багаж. Дойдя до его двери, я забарабанила в нее обоими кулаками.

– Джулиан! – крикнула я. – Если ты дома, открой дверь и отдай мою сумку. Открой дверь, иначе я никогда больше не буду твоей партнершей!

Он довольно скоро открыл. На нем не было ничего, кроме банного полотенца, обмотанного вокруг бедер. Я не успела понять, что происходит, а он уже втянул меня в комнату и бросил на кровать. Я стала озираться в надежде увидеть Алексиса или Майкла, но, на мое горе, он был в квартире один.

– Конечно, – прохрипел он, – ты получишь назад свою сумку, но после того, как ответишь на несколько вопросов!

Я попыталась вскочить с кровати, но он бросил меня обратно и, встав на колени, держал меня так, что я не могла вырваться.

– Отпусти меня, ты, зверь! – завопила я. – Я прошла пешком шесть кварталов под проливным дождем и продрогла насквозь. Отпусти меня и отдай мою сумку!

– Почему ты не можешь меня полюбить? – выпалил он, держа меня двумя руками. – Не потому ли, что любишь кого-то еще? Кто это? Уж не тот ли здоровяк-доктор, который вас приютил?

Я в страхе покачала головой. Я не могла сказать ему правду. Он казался почти обезумевшим от ревности. Его волосы были все еще мокрыми, на меня капала вода.

– Кэти, я получил от тебя почти все, что мог. Мы встретились три года назад, а я ничего не добился. Наверное, дело не во мне, а в тебе. Кто это?

– Никто! – соврала я. – А ты мне совсем не подходишь! Единственное, что я люблю, – танцевать с тобой, Джулиан Марке!

Кровь прилила к его лицу.

– Ты что, думаешь, я слеп и глуп? – спросил он, готовый взорваться от ярости. – Но я не слеп и не глуп, я видел, как ты смотришь на доктора, и помоги мне Боже, если ты не смотришь на своего брата так же. Поэтому оставь свою высокую мораль, Кэтрин Дал, мне раньше не приходилось встречать брата с сестрой, так увлеченных друг другом.

И тогда я его ударила. Он ударил в ответ, в два раза сильнее! Я пыталась сбросить его с себя, но он повалил меня на пол, и я испугалась, что он сорвет с меня одежду и изнасилует, но он этого не сделал. Он только держал меня и тяжело дышал, пока не справился со своими эмоциями, а затем заговорил:

– Ты моя, Кэти, хочешь ты этого или нет, ты принадлежишь мне. И если между нами встанет какой-то мужчина, я убью его и тебя тоже. Помни об этом, когда решишь взглянуть на кого-то, кроме меня.

Он отдал мне сумку, велел пересчитать деньги и убедиться, что он ничего не украл. У меня было сорок два доллара шестьдесят два цента, и все они были на месте.

Пошатываясь, я поднялась на ноги, когда он наконец позволил мне сделать это, дрожа подошла к двери, распахнула ее и вышла в коридор, сжимая в руках сумочку. Только тогда я осмелилась сказать вслух то, о чем думала.

– Для таких психов, как ты, существуют лечебницы, Джулиан. Ты не можешь говорить мне, кого любить, и не можешь заставить любить тебя. Если ты специально хотел вызвать у меня отвращение к себе, с этим ты справился прекрасно. Я так не умею, а что до того, чтобы танцевать вместе, забудь об этом!

Я хлопнула дверью и пошла прочь.

Но едва я дошла до лифта, как он снова открыл дверь и сказал нечто ужасное, чего я не могу даже повторить, а потом добавил:

– Провались ты пропадом, Кэти. Я уже говорил это, скажу еще раз. Ты будешь жалеть, что еще не в аду, когда я доберусь до тебя!

* * *

После ужасных сцен с Иоландой и Джулианом я отправилась к мадам Золте и сказала ей, что не могу больше жить в квартире с девушкой, которая решила разрушить мою карьеру.

– Она боится тебя, Кэтрин, вот и все. Иоланда была звездой труппы, пока не появилась ты. Теперь она почувствовала угрозу. Постарайся с ней поладить. Будь умницей, пойди и скажи ей, что жалеешь о том, что произошло.

– Нет, мадам. Она мне не нравится, и я отказываюсь жить с ней в одной квартире. Поэтому, если вы не прибавите мне денег, я буду вынуждена обратиться в другую труппу, а если и там мне откажут, я вернусь в Клермонт.

Она застонала, обхватила своими костлявыми ручками голову и опять завыла. Как великолепно русские выражают свои чувства!

– Хорошо. Ты меня шантажируешь, и я сдаюсь. Я прибавлю тебе денег и помогу найти дешевую квартиру, но она будет хуже этой.

А эта что, была хорошая? Но она была права. Единственная квартира, которую я смогла найти, поместилась бы целиком в самой маленькой спальне в доме Пола, обе комнаты. Зато она была только моей. Первое место, где я была предоставлена самой себе, и несколько дней я с упоением ею занималась. Потом я стала спать беспокойно, поминутно просыпаясь, прислушиваясь к шумам и шорохам старого дома. Я тосковала по Полу. Я тосковала по Крису. Я слушала, как завывает ветер, и на соседней кровати не было никого, кто мог успокоить меня ласковым словом и теплым светом голубых глаз.

Глаза Криса стояли передо мной, когда я села за кухонный стол, чтобы написать письмо «Для миссис Уинслоу». Я послала ей восторженный отзыв о нашем спектакле, тот, с фотографией из «Спящей красавицы», где были я и Джулиан. А в конце приписала:

* * *

Теперь уже недолго, миссис Уинслоу. Думайте об этом каждый вечер, когда ложитесь спать. Помните, что я жива, думаю о вас, готовлюсь.

* * *

Я отправила это письмо прямо ночью, боясь, что передумаю и порву его. Потом прибежала домой, бросилась на кровать и зарыдала. О боже, мне никогда не освободиться от этого! Никогда! А потом, несмотря на то, что наплакалась, я опять проснулась и стала думать, какую боль причиню ей и как она не сможет от этого оправиться. Радуйся, мамочка, уже скоро!

* * *

Я купила по шесть номеров газет, в которых что-то обо мне говорилось. К сожалению, чаще всего обо мне упоминали вместе с Джулианом. Полу и Крису тоже досталось по экземпляру, остальные я оставила для себя или для мамы. Я представляла, как она открывает конверт, хоть и боялась, что она порвет его, не распечатывая, и выбросит в корзину. Я ни разу не назвала ее мамой или мамочкой, мои послания всегда были сухи и формальны. Но настанет день, когда она встретится со мной лицом к лицу, я назову ее матерью и увижу, как она побледнеет и содрогнется.

* * *

Однажды утром я проснулась от стука в дверь.

– Кэти, впусти меня! У меня потрясающая новость! – Это был голос Джулиана.

– Уходи! – сонно отозвалась я, поднимаясь и натягивая халат, чтобы подойти к двери и сказать, чтобы он прекратил стучать. – Хватит! – крикнула я. – Я тебя не простила и никогда не прощу, так что убирайся из моей жизни!

– Впусти меня, или я вышибу дверь! – взвыл он.

Я отодвинула засов и приоткрыла дверь. Джулиан ворвался в комнату, подхватил меня на руки и прильнул к моим губам долгим поцелуем, пока я продолжала зевать.

– Вчера, когда ты ушла, мадам Золта сообщила такую новость! Мы едем на гастроли в Лондон! На две недели! Я никогда не был в Лондоне, Кэти, и мадам Золта так польщена, что они обратили на нас внимание.

– Правда? – спросила я, заразившись его волнением.

Потом пошла на свою крохотную кухню. Кофе, прежде всего надо сварить кофе, тогда я смогу соображать.

– Господи, ты всегда такая по утрам? – спросил он, проходя за мной на кухню, где он оперся на спинку стула и стал наблюдать за каждым моим движением. – Проснись, Кэти! Прости меня, поцелуй, давай снова будем друзьями. Ты можешь ненавидеть меня завтра, но сегодня люби меня! Я сегодня родился, и ты тоже, Кэти! Кэти, у нас все получится! На труппу мадам Золты никто не обращал внимания, пока мы с тобой не стали работать в паре! Это не ее успех, это наш успех!

Ему полагалась медаль за скромность.

– Ты уже завтракал? – с надеждой спросила я.

У меня было только два ломтика бекона, и я на них рассчитывала.

– Конечно. Я перекусил перед выходом, но могу поесть еще раз.

Естественно, он мог поесть еще раз! Он всегда мог есть. И тут до меня дошло… Лондон! Наша труппа едет в Лондон! Я закружилась от восторга:

– Джулиан, повтори, что ты сказал! Это правда, мы все едем туда на гастроли?

Он вскочил.

– Да, все, вся труппа. Это наш шанс, и мы не должны его упустить! Мы заставим весь мир смотреть на нас, затаив дыхание! И мы с тобой станем звездами, потому что лучше нашего дуэта на свете нет!

Я поделилась с ним едой и принялась слушать, а он заливался соловьем, рассказывая, какое блестящее будущее нас ожидает. Мы разбогатеем, а когда станем постарше, обзаведемся домом, парой ребятишек и станем давать уроки танцев. Мне не хотелось портить ему настроение, но я не могла промолчать.

– Джулиан, ты же знаешь, я не люблю тебя, и мы никогда не сможем пожениться. Конечно же, мы поедем в Лондон и будем там танцевать, но я собираюсь замуж за другого. Я обручена, и уже довольно давно.

В долгом взгляде его блестящих глаз я прочитала недоверие и еще ненависть, словно мысленно он отвесил мне несколько хороших пощечин.

– Ты лжешь! – воскликнул он.

Я покачала головой.

– Будь ты проклята за то, что завлекала меня! – выкрикнул он в ярости и выбежал из комнаты.

С чего он взял, что я завлекала его? По-моему, у него не было ни малейшего повода так думать. Разве что когда мы танцевали? Но тогда я всего лишь играла роль. Вот и все, что между нами было.

Зимние мечты

Я возвращалась домой на Рождество. Неприятные минуты с Джулианом были забыты, уступив место радостному ожиданию встречи с Полом и того мгновения, когда я смогу поведать всем нашу замечательную новость. Слава богу, у меня есть Пол! Джулиану не удастся лишить меня удовольствия счастливо провести это Рождество. Ведь мы с Полом договорились, что именно на Рождество объявим о нашей помолвке, и только Крис мог теперь испортить мне настроение.

* * *

Было два часа ночи. Крис с Полом встречали меня в аэропорту. Даже в Южной Каролине стояли морозы. Первым ко мне подбежал Крис. Он схватил меня своими сильными руками и попытался поцеловать в губы, но я отвернула лицо, и он чмокнул меня в щеку.

– Привет звезде балета! – воскликнул он и крепко прижал меня к себе; в глазах его светилась гордость за меня. – О, Кэти, да ты просто красавица! Каждый раз при встрече с тобой у меня щемит сердце.

У меня тоже защемило сердце: я вдруг увидела, как он красив, даже красивее отца. Я отвернулась. Вырвавшись из объятий брата, я бросилась к Полу, который стоял в сторонке и смотрел на нас. Он взял мои руки в свои. «Осторожно, не спеши, – говорил его долгий взгляд, – нельзя, чтобы нашу новость узнали раньше времени!»

Это было самое лучшее Рождество в моей жизни от начала до конца, или почти до конца. Кэрри подросла на полдюйма, и что за радость была увидеть ее сверкающие от счастья огромные голубые глаза, когда она сидела на полу и, взвизгивая от радости, рассматривала платьице из алого бархата, которое я купила ей в Нью-Йорке, обегав там все магазины и потратив на это несколько часов. В платье она походила на прекрасную маленькую принцессу. Я попыталась представить себе Кори, как он сидел бы по-турецки на полу и рассматривал свои подарки. Каждое радостное событие пробуждало во мне воспоминание о нем. О, как часто, заметив на нью-йоркской улице маленького мальчика с голубыми глазами и золотистыми кудряшками, я бежала за ним, надеясь на чудо, на то, что это он. Но это всегда был не он, не он!

Крис положил мне в руки маленькую коробочку. Там находился крохотный золотой медальон в форме сердечка с бриллиантом посередине. Бриллиант был маленький, но настоящий.

– Я сам заработал на него тяжелым ежедневным трудом, – произнес Крис, застегивая мне на шее цепочку. – Работа официанта неплохо оплачивается, если обслуживаешь хорошо и с улыбкой.

Он украдкой сунул мне в руку какой-то сложенный листок.

Спустя час я улучила минутку, прочла послание и чуть не заплакала. Оно гласило:

Моей леди Кэтрин. Я дарю тебе этот золотой кулон, и, хотя бриллиант в нем едва заметен, мое чувство к тебе может увеличить его до размеров горы.

Я дарю тебе золотую безделушку, потому что золото долговечно, и такой же вечной будет моя любовь.

Твой брат Кристофер.

Я еще не успела прочитать письмо, когда мне вручил свой подарок Пол, это было что-то завернутое в золотую фольгу с большим красным бантом. У меня дрожали руки, когда я разворачивала бесконечные слои обертки, а он тем временем терпеливо наблюдал. Шуба из черно-бурой лисы!

– Это именно то, что тебе нужно для вашей нью-йоркской зимы, – сказал он; глаза его светились теплотой и любовью.

– Это так дорого! – У меня перехватило дыхание. – Но мне нравится, страшно нравится!

Он улыбнулся: ему так мало надо для счастья.

– Каждый раз, когда будешь ее надевать, обязательно думай обо мне, и она согреет тебя даже в Лондоне, в холодные и пасмурные дни.

Я сказала, что это самая роскошная шуба из всех, что мне доводилось видеть, хотя я испытывала неловкость. В памяти вдруг ожило воспоминание о маме и о шкафе, набитом всевозможными мехами, появившимися там благодаря тому, что у нее достало бессердечия и жестокости запирать нас одних, а сама она тем временем зарабатывала себе состояние, меха, драгоценности и что там еще можно купить за деньги.

Крис вскинул голову и уловил на моем лице нечто, что, должно быть, выдало мои чувства к Полу. Брови его сошлись у переносицы, лицо нахмурилось, он взглянул на Пола. Потом встал и вышел из комнаты. Где-то наверху сильно хлопнула дверь. Пол сделал вид, что ничего не заметил.

– Кэтрин, видишь там в углу, это подарок для всех нас.

Я уставилась на огромный телевизор, а Кэрри вскочила на ноги и побежала его включать.

– Он купил его специально для того, чтобы мы могли в цвете смотреть, как ты танцуешь в «Щелкунчике», Кэти! А так он не разрешает мне его включать.

– Это потому, что его чертовски трудно настраивать, – начал оправдываться Пол.

В тот день я почти не видела Криса, разве что за едой. На нем был ярко-синий свитер, который я сама связала и который очень ему шел, рубашка и галстук, которые тоже я подарила. Но мои подарки не могли сравниться с золотым медальоном и тем милым письмом, от которого у меня слезы наворачивались на глаза. Мне было неприятно, что он так серьезно ко всему относится, но, поразмыслив, я поняла, что было бы еще неприятнее, если бы он вел себя иначе.

В тот вечер все мы удобно расположились вокруг нового цветного телевизора. Я устроилась на полу, примостившись возле Пола, сидевшего на стуле; ко мне прижалась Кэрри. Крис отодвинулся как можно дальше; он пребывал в настроении, которое удаляло его от меня гораздо сильнее, нежели те несколько футов, что на самом деле разделяли нас. Из-за этого я не испытывала той радости, которую должна была бы ощущать, глядя на титры. Показывали пленку, записанную еще в августе, но только сейчас предоставленную вниманию жителей сотен городов. Как красиво балетные па смотрелись в цвете; в реальности они не казались такими воздушными. Я старалась взглянуть на себя глазами Клары: неужели я действительно так здорово танцую? Забыв обо всем, я незаметно для себя прижалась к бедру Пола и вдруг почувствовала, как он запустил руку мне в волосы. Я уже не знала, где нахожусь, и жила лишь на сцене, где по мановению волшебства Джулиан из уродливого Щелкунчика превращался в прекрасного принца.

Когда представление кончилось и я пришла в себя, я вдруг подумала о матери. «Господи, хоть бы она была дома и видела меня! Хоть бы она поняла, кого пыталась убить! Господи, сделай так, чтобы ей стало больно, стыдно, чтобы она плакала, переживала. Пожалуйста, Господи!»

– Я хочу сказать, Кэти, – благоговейно начал Пол, – ни одна балерина не танцевала эту роль так, как ты. И Джулиан был на высоте.

– Да, – холодно отозвался Крис, поднимаясь со своего места, чтобы взять Кэрри на руки. – Вы оба были великолепны. Но я уверен, что это представление не для детей, не такое, какое я сам видел ребенком. Вы превратили его в любовную историю. Советую тебе, Кэти, окрутить этого парня, и побыстрей.

С этими словами он вышел из комнаты и пошел наверх уложить Кэрри в постель.

– Кажется, твой брат что-то подозревает, – мягко произнес Пол, – причем не только в отношении Джулиана, но и меня. Почему-то сегодня он целый день на меня волком смотрит. Боюсь, он не обрадуется, когда мы выложим ему все начистоту.

Любой на моем месте захотел бы отложить неприятное дело на потом, вот я и предложила, чтобы мы ничего не рассказывали до завтра. Я примостилась у Пола на коленях, и мы, растворяясь в объятиях друг друга, отдались поцелуям столь страстным, что я помню их до сих пор. Все мое тело изнывало от желания. Мы погасили свет и, поднявшись по черной лестнице к нему в спальню, занялись любовью со всем пылом, рожденным воздержанием. Мы заснули, потом проснулись и вновь отдались во власть чувств. На рассвете я еще раз поцеловала его, накинула халат и хотела через холл проскользнуть в собственную спальню. Но стоило мне выйти из комнаты Пола, как, к моему ужасу, дверь спальни Криса открылась и он вышел в холл! Он резко остановился и изумленно уставился на меня; в глазах его была боль. От страха я попятилась назад, мне было так стыдно, что я готова была расплакаться. Мы не произнесли ни слова. Он первым очнулся от столбняка и бросился к лестнице, но на полпути обернулся и кинул на меня взгляд, полный бешенства и отвращения. Мне хотелось умереть на месте! Я зашла взглянуть на Кэрри, которая тихо сопела, прижав к груди бархатное платье. Потом легла и сама, пытаясь придумать, что бы такое сказать Крису, чтобы все снова встало на свои места. Почему мне казалось, что я его предала?

* * *

Обычно на следующий день после Рождества принято возвращать подарки, которые тебе неприятны, нежелательны или просто не подходят. Усилием воли я заставила себя подойти к Крису – он работал в саду, яростно кромсая розовые кусты садовыми ножницами.

– Крис, я должна кое-что тебе объяснить.

Он взорвался:

– Пол не имел права дарить тебе шубу! Такой подарок наводит на мысль, что ты содержанка! Кэти, верни ему шубу! И умоляю тебя, прекрати то, чем вы с ним занимаетесь!

Для начала я отобрала у него садовые ножницы, чтобы он не покалечил любимые розы Пола.

– Крис, ты не думай, все не так, как тебе показалось. Понимаешь, мы с Полом… в общем, мы весной собираемся пожениться. Мы любим друг друга, поэтому в том, что мы с ним делаем, нет ничего зазорного. Это не просто любовное похождение, которое завтра же будет забыто: я нужна ему, а он нужен мне.

Крис отвернулся, чтобы я не видела его лица. Тогда я подошла поближе и сказала мягко:

– Так будет лучше для нас обоих.

Я обняла его и повернула к себе. Мне хотелось взглянуть ему в глаза. Он был потрясен: так выглядел бы абсолютно здоровый человек, неожиданно узнавший, что он смертельно болен и нет никакой надежды на выздоровление.

– Но он слишком стар для тебя!

– Я люблю его.

– Хорошо, ты его любишь. А как же твоя карьера? Выходит, все твои мечты, все эти годы упорного труда – все было напрасно? И ты нарушишь нашу клятву? Помнишь, мы поклялись идти каждый к своей цели и забыть выброшенные из жизни, потерянные годы?

– Мы с Полом думали об этом. Он все понимает. И считает, что мы сможем это преодолеть.

– Он считает?! Что может знать врач о жизни балерины? Вы же не сможете жить вместе. Он будет здесь, ты – неизвестно где в окружении молодых людей, твоих ровесников. Кэти, ты ему ничем не обязана, ничем! Мы до самого последнего цента отдадим ему все, что он потратил на нас. Мы станем его уважать, как он того заслуживает, окружим его любовью, но ты не обязана отдавать ему свою жизнь!

– Разве? – спросила я шепотом; сердце мое готово было разорваться в груди. – Нет, я многим обязана ему. Ты помнишь, что я чувствовала, когда приехала сюда? Я знала, что никому нельзя доверять, ни на кого нельзя положиться. Я не ждала от жизни ничего хорошего, и неизвестно, где бы мы сейчас были, если б не он. Но я люблю его не только за то, что он для нас сделал. Я люблю его как мужчину, ценю его душевные качества. Крис, я смотрю на него совсем другими глазами, не так, как ты!

Он отвернулся, выхватив у меня из рук ножницы.

– А как же Джулиан? Ты собираешься стать женой Пола, продолжая танцевать с Джулианом? Ты же знаешь, что Джулиан от тебя без ума! Это видно невооруженным глазом: он так нежно смотрит на тебя, так трепетно прикасается к тебе!

Я в ужасе отшатнулась. Крис явно имел в виду кого-то еще.

– Прости, если эта история испортила тебе праздник. Ты тоже кого-нибудь встретишь. Я знаю, ты любишь Пола. И когда ты хорошенько все обдумаешь, то поймешь, что мы с Полом идеально подходим друг другу, несмотря на разницу в летах, несмотря ни на что.

С этими словами я повернулась и пошла прочь, оставив Криса с его садовыми ножницами.

Мы с Полом приехали в Грингленн, а Кэрри осталась дома радоваться новому цветному телевизору, рассматривать обновки и игрушки. Пол весело болтал о вечеринке, которую собирался устроить для нас в своем любимом ресторане.

– Был бы я эгоистом, я бы с удовольствием оставил Криса и Кэрри дома. Но я хочу, чтобы они видели, как я надену тебе на палец обручальное кольцо!

Я смотрела на мелькающий за окном зимний пейзаж: на голые деревья, пожухлую траву и чудесные домики, по-новогоднему украшенные и расцвеченные яркой иллюминацией. Теперь я тоже была участником представления, а не просто зрителем, но все равно такой одинокой, такой несчастной.

– Кэти, рядом с тобой сидит самый счастливый человек на свете!

А там в саду остался человек, чувствовавший себя таким же несчастным, как и я.

Я захватила с собой колечко, которое купила в Нью-Йорке для Кэрри: крошечный рубин на самый тоненький пальчик, но ей оно все равно было бы велико. Я зашла в самый лучший ювелирный отдел самого лучшего универмага, чтобы узнать, нельзя ли уменьшить кольцо. И вот, стоя у прилавка, я услыхала до боли знакомый голос. Мягкий, чуть с хрипотцой, но очень приятного тембра. Медленно и осторожно я повернула голову.

Мама! Она стояла в двух шагах от меня! Если бы она была одна, то наверняка бы меня заметила, но она была слишком поглощена беседой со своим спутником. Оба были роскошно одеты. Я, конечно, сильно изменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз, но все равно если бы она взглянула на меня, то обязательно бы узнала. Они обсуждали прием, который посетили накануне.

– Нет, Коррина, все-таки Элси доводит идею праздничности до абсурда, эти красные тона!

Приемы! Да она ведь только и делает, что ходит на приемы! Сердце бешено забилось в груди, настроение вдруг упало, меня охватило отчаяние. Прием, конечно, как же я не подумала! Она никогда не сидит дома перед телевизором! Значит, она не видела меня! О, как я разозлилась! И нарочно повернулась к ней: я заставлю ее увидеть себя! Ее профиль отразился в маленьком зеркале на застекленном прилавке с драгоценностями. Она была по-прежнему хороша. Немного постарела, но выглядела, как всегда, эффектно. Ее соломенные волосы были зачесаны назад, чтобы подчеркнуть маленький носик совершенной формы, чуть надутые алые губы, длинные и темные от природы ресницы, слегка тронутые тушью. В ушах сверкали оправленные в золото бриллианты, конечно же настоящие! Она сказала продавщице:

– Не покажете ли вы мне какую-нибудь вещицу, которая подошла бы симпатичной молоденькой девушке? Что-нибудь изысканное, не слишком броское или тяжеловесное, вещь, которую можно хранить всю жизнь и гордиться ею.

Кто бы это мог быть? Что это за девушка, которой она делает подарки? Я почувствовала ревность, а она выбрала хорошенький золотой медальон, очень похожий на тот, что мне подарил Крис. Триста долларов! Да, наша мамочка предпочитает тратить денежки на какую-то постороннюю девушку, совершенно забыв о нас. Неужели она о нас даже не вспоминает и ее не интересует, как мы живем? И как только может она спать спокойно, зная, что мир так жесток, так безрадостен для детей, предоставленных самим себе?

Я знаю, ее никогда не мучили угрызения совести, она не испытывала раскаяния. А может, многие могут так поступить, просто скрыть за довольной улыбкой свое истинное лицо. Мне так хотелось что-нибудь сказать, чтобы увидеть, как она выйдет из себя! Было бы здорово, если бы улыбка сошла с нее, как сходит кора с деревьев, и она предстала бы перед своим спутником такой, какая есть: бездушным, бессердечным чудовищем! Убийца! Обманщица! Но я молчала.

– Кэти, – позвал Пол. Он подошел сзади и обнял меня за плечи. – Я уже все сделал, а ты? Мы можем ехать?

Я так отчаянно желала, чтобы мама увидела меня с Полом, с человеком, столь же красивым, как и ее ненаглядный Барт. Я хотела крикнуть: «Посмотри, в меня тоже может влюбиться умный, добрый, образованный, красивый мужчина!» Я бросила быстрый взгляд в ее сторону в надежде, что она услышит, как Пол позвал меня, рассчитывая насладиться замешательством, раскаянием, чувством стыда. Но она пошла дальше вдоль прилавка, так что имя Кэти, даже если она услышала его, не заставило ее оглянуться.

Не знаю почему, но я разрыдалась.

– Что с тобой, дорогая? – спросил Пол. Что-то в моем лице привело его в недоумение, в его глазах появилась озабоченность. – Надеюсь, ты не передумала?

– Нет, что ты! – воскликнула я, а сама подумала: «Что я за тряпка! Почему я ничего не предприняла? Я могла бы поставить ей подножку, она бы растянулась на полу, и, может быть, тогда с нее слетело бы все ее напускное спокойствие. Но скорее, это было бы в ее стиле – грациозно упасть, чтобы все мужчины в универмаге бросились ей помогать, даже Пол».

* * *

Я одевалась, чтобы пойти на этот замечательный ужин в «Доме на плантации», как вдруг вошел Крис.

– Иди смотри телевизор, – бросил он Кэрри. Я никогда прежде не слышала, чтобы он был так резок с ней. – Мне нужно поговорить с твоей сестрой.

Кэрри бросила недоуменный взгляд сначала на него, потом на меня и выскочила из комнаты.

Когда за Кэрри закрылась дверь, Крис подошел ко мне, схватил за плечи и резко встряхнул.

– Неужели ты и вправду собираешься продолжать этот фарс? Ты же не любишь его! Ты по-прежнему любишь меня! Я чувствую! Кэти, родная, зачем ты так поступаешь со мной? Ведь ты хочешь выйти за Пола, чтобы я чувствовал себя свободным, но это недостаточный повод для замужества!

Неожиданно он опустил голову и оставил в покое мои плечи. Теперь голос его звучал так тихо, что мне пришлось напрягать слух, чтобы услышать его слова.

– Я знаю, я не должен чувствовать к тебе того, что чувствую. И понимаю, что мне тоже нужно кого-нибудь найти. Но я не могу не любить тебя, и я так тебя хочу! Я думаю о тебе все дни напролет, каждое прожитое мгновение! Ты снишься мне по ночам. Мне хочется просыпаться, чтобы ты была рядом со мной. А засыпая, я хочу знать, что ты здесь, близко, и я могу увидеть тебя, прикоснуться к тебе. – Из груди его вырвалось рыдание, но он продолжал: – Мне невыносима мысль о том, что ты с кем-то другим! Черт возьми, Кэти, я хочу тебя! Ведь ты все равно не собираешься иметь детей, так почему бы нам не быть вместе?

Я отшатнулась от него и принялась отчаянно отмахиваться, поскольку он хотел вцепиться в меня, словно я была его последней надеждой. Он хватался за меня, как утопающий за соломинку. Но мы бы оба оказались на дне, если бы я уступила ему.

– Крис, ну что я могу тебе сказать? Поженившись, мама и отец совершили большую ошибку, а расплачивались за нее мы. Нет, мы не должны повторить подобное!

– Кэти, ты не права! – с жаром воскликнул он. – Нам не обязательно вступать в половую связь. Мы можем просто жить вместе, рядом, просто как брат и сестра, и Кэрри с нами. Пожалуйста, я умоляю тебя, не выходи за Пола!

– Замолчи сейчас же! – крикнула я. – Оставь меня в покое!

Я бросилась на него с кулаками, мне хотелось причинить ему боль, потому что каждое его слово болью отзывалось в моей душе.

– Ты заставляешь меня испытывать угрызения совести, как будто я в чем-то виновата перед тобой! Крис, я столько сделала для тебя, когда мы сидели в нашей тюрьме. Мы, конечно, очень близки, но, может, мы так привязались друг к другу потому, что у нас больше никого не было? Иначе ты бы не хотел меня, а я бы не стала с тобой это обсуждать! Ты для меня только брат, Крис, и я хочу, чтобы ты занимал подобающее тебе место, не у меня в постели.

Тут он обнял меня. Я не могла удержаться и прижалась щекой к его груди, там, где глухо билось сердце. Он с трудом сдерживал слезы. Я так хотела, чтобы он забыл о своих мыслях, но чем дольше он держал меня в своих объятиях, тем больше крепла в нем надежда. Вдруг я почувствовала, как он возбудился! И он говорит, что сможет сохранять платонические отношения!

– Отпусти меня, Крис! Если хочешь, можешь любить меня вечно, только оставь свою любовь при себе. Я больше ничего не хочу об этом слышать! Я люблю Пола, и, что бы ты ни говорил, я все равно выйду за него!

– Ты сама себя обманываешь! – задыхаясь, произнес он, еще плотнее сжимая меня в объятиях. – Я же вижу: ты сперва смотришь на меня, а уж потом обращаешь свой взор на него. Ты хочешь меня и его тоже. Ты хочешь всех мужчин, ты хочешь заполучить все! Не разрушай Полу жизнь, он и так достаточно страдал! И он слишком стар для тебя, возраст имеет большое значение! Он будет стариком, ни на что не годным в сексе, а ты будешь в самом соку. Даже Джулиан был бы лучше для тебя!

– Ты круглый дурак, если действительно веришь в это.

– Пусть я дурак! Я всегда был дураком! Но самой большой ошибкой всей моей жизни было то, что я отдал тебе свою любовь, что я верил тебе! Ты по-своему такая же бессердечная, как и твоя мать! Ты хочешь заполучить каждого приглянувшегося мужчину и не думаешь о последствиях, а я позволял тебе иметь любого, кого тебе только заблагорассудится, потому что ты всегда потом возвращалась ко мне!

– Кристофер, ты ревнуешь, потому что я нашла свою любовь, а ты еще нет! И не надо сверкать на меня глазами, у тебя у самого было полно всяких похождений! Я знаю, ты спал с Иоландой Лэнг и бог знает с кем еще! А что ты им говорил? Небось, что любишь их? Нет, я больше не люблю тебя! Я люблю Пола, и ты ни за что не сможешь помешать нам пожениться!

Крис побледнел; он весь дрожал. Немного помолчав, он хриплым шепотом произнес:

– А может, смогу? Вот возьму и расскажу ему о том, что между нами было, тогда он сам откажется от тебя.

– Ты не сделаешь этого! Во-первых, ты благородный человек, а во-вторых, он и так знает.

Несколько мгновений мы не мигая смотрели друг на друга. Потом он бросился прочь из комнаты, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

* * *

В «Дом на плантации» нас с Полом сопровождала лишь Кэрри.

– Жаль, что Крис плохо себя чувствует. Надеюсь, это не грипп. А то сейчас многие болеют, – сказал Пол.

Я ничего не ответила, я сидела и слушала болтовню Кэрри о том, как она любит Рождество, потому что во время Рождества обыкновенные вещи кажутся такими милыми.

Пол надел мне на палец кольцо, в котором сверкал бриллиант в два карата. В камине потрескивало традиционное святочное полено, играла тихая музыка. Я изо всех сил старалась сделать праздник как можно радостнее: мы смеялись, обменивались улыбками и долгими романтичными взглядами, поднимали тосты за нас и нашу совместную жизнь. Танцуя с Полом под огромными хрустальными люстрами, я закрыла глаза и представила себе Криса, сидящего в своей комнате, злого и ненавидящего меня.

– Мы будем так счастливы, Пол, – прошептала я, стоя на цыпочках в своих серебряных туфельках на высоком каблуке.

* * *

Да, наша совместная жизнь обязательно будет счастливой. Легкой. Приятной, Не требующей никаких усилий. Как этот мелодичный старомодный вальс, под который мы сейчас танцуем. Ибо когда ты по-настоящему любишь, нет таких препятствий, которые не преодолела бы любовь.

Только бы мне справиться с собой и своими мыслями.

Апрельский дурак

Напористость. Преданность. Стремление. Решимость. Вот четыре составляющие балета, которыми мы должны руководствоваться в жизни. И если перед Рождеством мадам Золта была просто строга к нам, то теперь она навязала нам такое напряженное расписание, что мы вообще не знали отдыха. Она читала нам лекции о том, насколько совершенен Королевский балет, придерживающийся строго классических традиций, но мы, говорила она, должны делать все по-своему, на американский лад, наш балет останется классическим и будет еще более прекрасным и новаторским.

Джулиан был безжалостен, ну просто сущий дьявол. Я даже начала презирать его. Мы были мокрыми от пота, волосы свисали с головы сальными сосульками. Мое трико прилипло к телу, а на Джулиане была только набедренная повязка. Он орал на меня так, словно я была глухой:

– Черт подери, можешь ты сделать нормально или нет? Я не собираюсь торчать здесь всю ночь!

– Не кричи на меня, Джулиан, я и так хорошо слышу.

– Тогда работай нормально! Сначала ты делаешь три шага, затем толчок, ты прыгаешь – я ловлю, и ради бога, не забудь на этот раз сразу же откинуться назад! Не стой как столб, а как только я тебя поймаю, падай назад и, главное, расслабься, если только ты можешь выжать из себя сегодня что-нибудь человеческое или грациозное.

Да, тут была полностью моя вина. Я больше не доверяла ему: боялась, что он попытается мне навредить.

– Джулиан, ты орешь на меня так, словно я нарочно все делаю плохо.

– Да, у меня возникает такое ощущение. Если бы ты действительно хотела сделать все правильно, у тебя бы обязательно получилось. Тебе всего-то и надо, что сделать три шага, оттолкнуться и прыгнуть, а я сделаю поддержку, и тогда ты откинешься назад. Хоть одна попытка из пятидесяти должна быть удачной.

– Думаешь, мне самой это нравится? Посмотри на мои подмышки! – Я подняла руки. – Смотри, здесь все ободрано, ты мне стер всю кожу до крови! А завтра я буду вся в синяках из-за того, что ты так грубо меня хватаешь.

– Тогда делай все нормально! – Ярость не только звучала в его голосе, она светилась в его черных глазах, и я страшно боялась, что он только и ждет случая, чтобы меня не поймать, нарочно, из мести.

Я встала в исходную позицию, и мы начали все сначала. И снова мне не удалось откинуться назад, потому что я не доверяла ему. Он просто взял и швырнул меня на пол, я лежала, задыхаясь, хватая ртом воздух и думая, какого черта мне все это нужно.

– Что, трудно дышать? – ядовито спросил он, нависая надо мной. Его ноги были широко расставлены, голая грудь блестела от пота, пот сбегал ручейками и капал на меня. – Я делаю самую тяжелую работу, а ты разлеглась тут и притворяешься, что устала. Что там с тобой стряслось? Или ты все силы потратила на своего доктора?

– Заткнись! Я работаю по двенадцать часов в день, вот и устала!

– Если уж ты устала, то я устал в десять раз больше, чем ты, так что вставай и повторим все снова. Только теперь делай все как следует, черт тебя побери!

– Не смей мне так говорить! Возьми себе другую партнершу. Я из-за тебя столько раз падаю, что у меня потом три дня подряд болят коленки. Так как же я могу бегать? Я боюсь прыгать в твои объятия, потому что ты подлый, ты каждый раз калечишь меня!

– Даже если бы я тебя ненавидел, все равно я ни за что не дал бы тебе упасть! Но я не ненавижу тебя. Пока.

Мы вновь и вновь репетировали под музыку со счетом, с секундомером, тысячу раз повторяли одни и те же шаги, и наконец у меня получилось, так что даже Джулиан улыбнулся и поздравил меня. А потом была генеральная репетиция и премьера «Ромео и Джульетты».

Великолепные декорации и головокружительные костюмы в сочетании с оркестром сделали чудо: все участники спектакля постарались вложить в него душу. Теперь я могла дополнить роль Джульетты всеми теми нюансами, которые наполняли ее жизнью. Я не хотела быть похожей на Иоланду, которая в этот вечер делала свои pliés как деревянная, со стеклянным остановившимся взглядом. Мадам Золта подошла к ней совсем близко, заглянула ей в лицо и почувствовала ее дыхание.

– Господи, да ты накурилась травки! Какой позор! Это же неуважение к зрителям! Я не могу позволить такого своей балерине! Немедленно домой и в кровать! Кэтрин, готовься, будешь танцевать Джульетту!

Иоланда продефилировала, шатаясь, мимо меня и попыталась пнуть меня ногой, прошипев сквозь зубы:

– И какого только черта ты вернулась! Оставалась бы там, откуда явилась!

Но когда я стояла на картонном балконе и мечтательно смотрела вниз на бледное лицо Джулиана, устремленное ко мне, я и думать забыла об Иоланде и ее угрозах. Он был так красив в голубоватых лучах прожекторов, в белых колготках, с темными блестящими волосами и сверкающими черными глазами, в украшенном стразами средневековом камзоле! Он напомнил мне мое чердачное увлечение: тот юноша старательно прятал от меня свое лицо, и я никогда не могла как следует разглядеть его черты.

Занавес опустился, и грянули аплодисменты. Под их грохот Джулиан вскочил на ноги и бросился ко мне, чтобы меня обнять.

– Сегодня ты превзошла себя! И как это тебе удавалось обманывать меня все время до начала представления?

Занавес вновь поднялся, мы вышли на поклоны, и тут он по-настоящему поцеловал меня в губы.

– Браво! – надрывался зал, ибо именно такого сочетания трагедии и страсти непременно жаждут истинные любители балета.

Это был самый лучший вечер в моей жизни, и, опьяненная успехом, я кинулась мимо фотографов и охотников за автографами в свою уборную, потому что мне еще предстояла вечеринка, небольшой банкет перед отъездом в Лондон на гастроли. Я быстро сняла грим и переоделась в маленькое вечернее платье нежно-голубого цвета. Тут кто-то осторожно постучал в дверь – это была мадам Золта. Она сказала:

– Кэтрин, тут к тебе какая-то дама. Она говорит, что приехала из твоего родного города, чтобы посмотреть, как ты танцуешь. Открой дверь. Мы тебя подождем.

На пороге стояла высокая эффектная женщина. У нее были темные волосы и темные глаза, одета она была в дорогое платье, которое очень шло к ее фигуре. Мне показалось, что я ее уже где-то видела, а может, она просто напомнила мне кого-то. Оглядев меня с ног до головы, она принялась рассматривать мою маленькую гримерную, заставленную пластмассовыми коробками: в них хранились костюмы, которые я собиралась взять с собой в Англию, каждая была снабжена табличкой с моим именем и названием спектакля, для которого предназначался костюм. Я ждала, когда она скажет, чего хочет, и уйдет, чтобы я могла одеться.

– Мне кажется, мы незнакомы, – произнесла я, чтобы ее поторопить.

Она криво усмехнулась, уселась без приглашения на стул, скрестила свои красивые ноги и стала ритмично покачивать красивой черной лодочкой на высоком каблуке.

– Конечно, ты меня не знаешь, милое дитя, зато я многое знаю о тебе.

Что-то в ее приторно-сладком голосе насторожило меня, и я напряглась, приготовившись к тому, что она собирается мне сообщить. Я была уверена, что она принесла плохие новости. Я видела это по ее глазам, хотя она старательно прятала их истинное выражение за наигранным добродушием.

– А ты хорошенькая, даже красивая.

– Благодарю вас.

– И танцуешь ты исключительно хорошо, я даже не ожидала. Хотя, конечно же, ты должна хорошо танцевать, раз тебя приняли в эту труппу, кажется, она сейчас входит в моду.

– Спасибо, – вновь поблагодарила я; мне казалось, что она никогда не перейдет к существу дела.

Она еще помолчала, прежде чем вновь заговорить, заставляя меня теряться в догадках и изнывать от нетерпения. Мне даже пришлось взять в руки шубку, чтобы показать ей, что я спешу.

– Симпатичная шубка, – похвалила она. – Полагаю, что это мой брат подарил ее тебе. Я слышала, он сорит деньгами, как подгулявший матрос. Отдает все, что накопил, трем ничтожествам, которые приехали на автобусе и присвоили всю его жизнь.

Она издала саркастический смешок. О, дамы из общества умеют смеяться.

– И теперь, увидев тебя, я знаю, почему он это делает. Хотя мне говорили, что ты достаточно хороша собой, чтобы любого свести с ума, я не могла поверить, что, в сущности, еще ребенок может быть столь чувственным, сексуальным и одновременно тощим. Вы занятная штучка, мисс Дал. Воплощенные наивность и опыт. Эта адская смесь вполне способна лишить рассудка мужчину типа моего брата. – Она фыркнула. – Эдакое сочетание юности, длинных золотистых волос, смазливого личика и большого бюста – да, такое может пробудить зверя даже в лучшем из мужчин.

Раздался вздох, как будто она жалела меня.

– Да, таковы издержки молодости и красоты. Мужчины состоят из дурных наклонностей. Знаешь ли, Пол и раньше частенько оказывался в дураках. Ты не первая его подружка. Хотя прежде он никому не дарил меховых шуб и бриллиантовых колец. Похоже, он действительно хочет жениться.

Итак, это Аманда, сестрица Пола. Мне было известно о ее странностях: она вязала ему свитера и отправляла их по почте, но, встретив на улице, не здоровалась с ним.

Аманда поднялась со своего места и обошла вокруг меня. Крадущаяся кошка, готовая к прыжку. От нее пахло душным запахом мускуса, какими-то восточными духами; она готовилась заполучить то, что считала легкой добычей.

– У тебя такая нежная кожа. – Она протянула руку, чтобы погладить меня по щеке. – Упругая, как фарфор. Вряд ли тебе удастся ее сохранить, когда тебе будет тридцать пять. И волосы твои уже не будут так хороши. Хотя ты ему надоешь задолго до этого. Он любит молоденьких, очень молоденьких. Симпатичных, умных, талантливых. Не могу не признать, у него хороший вкус, раз уж он лишен здравого смысла. Видишь ли, – тут она снова улыбнулась своей мерзкой улыбкой, – мне абсолютно безразличны его поступки до тех пор, пока он держится в рамках приличий и они не влияют на мою жизнь.

– Убирайтесь вон! – только и смогла произнести я. – Вы мало знаете своего брата. Он порядочный, благородный человек и никоим образом не может вам повредить.

На ее лице вновь появилась жалостливая улыбка.

– Милое дитя, неужели ты не понимаешь, что ты губишь его карьеру? Неужели ты имеешь наивность полагать, что ваша связь прошла незамеченной? В таком маленьком городе, как Клермонт, каждый все про всех знает. И хотя Хенни не может говорить, у соседей есть глаза и уши. Слухи – вот что я слышу. Говорят, он тратит деньги на малолетних преступников, которые воспользовались его добротой, и скоро он разорится и лишится своей врачебной практики!

Она вконец распалилась, и я опасалась, как бы она не бросилась царапать мне лицо своими длинными красными ногтями.

– Убирайтесь вон! – крикнула я. – Я тоже кое-что про вас знаю, Аманда, поскольку слухи дошли и до моих ушей. Ваша беда в том, что вы считаете, будто он по гроб жизни обязан вам за то, что вы работали и тем самым давали ему возможность учиться в колледже, а потом платили за него в медицинском институте. Но я вела у него бухгалтерию и знаю, что он выплатил вам все сполна плюс десять процентов, так что ничего он вам не должен! И зря вы пытаетесь унизить его в моих глазах, вам это не удастся! Мы любим друг друга, и вы не сможете помешать нашей свадьбе!

Она снова рассмеялась наигранно и невесело, и вдруг лицо ее стало тверже, на нем отразилась решимость.

– Ты не смеешь мне приказывать! Я уйду, когда сочту нужным, но прежде выскажу тебе все до конца! Я прилетела сюда, чтобы повидать его последнюю пассию, танцующую куклу, и уж поверь мне, ты будешь не последней в его жизни. Джулия рассказывала мне.

Но я не дала ей сказать.

– Убирайтесь вон! – заорала я в третий раз. – И не смейте больше ничего говорить о нем! Я все знаю про Джулию, он сам мне рассказал. И даже если у него был кто-то еще, я его не виню; она не была его женой – кухарка, домработница, но не жена!

На этот раз смех был веселее, Господи, как она любила смеяться! Она наслаждалась этой сценой, она получала удовольствие оттого, что жертва, которую она могла разорвать своими когтями, еще пытается сопротивляться.

– Дурочка! Да всякий женатый мужчина поет своей новой подружке одну и ту же старую песню. Джулия была одной из милейших, нежнейших и добрейших женщин на свете, она была поистине удивительным человеком! Она ублажала его, как могла. Единственный ее недостаток заключался в том, что она не могла дать ему то, чего он хотел в сексуальном отношении. Может быть, она не могла удовлетворить какие-то его особенные запросы, поэтому-то он и обращал внимание на других, таких как ты. Согласна, многие женатые мужчины гуляют на стороне, но редко кто вытворяет то, что вытворял он.

Я просто ненавидела злобную ведьму, испытывала к ней почти физическое отвращение.

– Что же он такого ужасного сделал? Ведь Джулия утопила его трехлетнего сына. Не представляю, чтобы меня что-то могло заставить лишить жизни собственного малыша! Это слишком жестокая месть!

– Да, я согласна. – Она вновь приняла мягкий, вкрадчивый тон. – Со стороны Джулии это было чистым безумием. Скотти был таким милым, симпатичным ребенком, но Пол ее вынудил. И я ее понимаю. Пол любил Скотти больше всего на свете, а когда хочешь вывести кого-то из себя, то, естественно, пытаешься уничтожить то, что ему дороже всего.

О! Да как только у нее повернулся язык!

– Кажется, он носит власяницу? – сказала она с издевкой, и ее красивые темные глаза так и засияли от удовольствия. – Итак, он мучается угрызениями совести, занимается самобичеванием, скорбит по сыну, и тут появляешься ты, а он, стремясь восполнить потерю, делает тебя беременной. Весь город знает, что ты делала аборт! Да, мы знаем, мы все знаем!

– Вы лжете! – закричала я. – Это был не аборт, просто курс лечения, потому что у меня часто бывали задержки!

– В твоей больничной карте все записано. – На ее лице появилась довольная ухмылка. – Ты выкинула эмбрион с двумя головами и тремя ногами, близнецов, которые не разделились как надо. Бедняжка, а ты и не знала, что твой курс лечения – это всего лишь аборт?

Господи, я тону, ухожу под воду с головой, надо мной смыкается черная толща воды. С двумя головами? С тремя ногами? Ребенок-урод, чего я так боялась! Но тогда мы с Полом еще не познали друг друга! Нет, это был не Пол!

– Не плачь, – с притворной ласковостью произнесла Аманда.

Я инстинктивно отпрянула, когда она потянулась своей большой рукой, усыпанной бриллиантами, чтобы дотронуться до моей щеки.

– Все мужчины – свиньи. Полагаю, он скрыл от тебя этот факт. Так неужели ты не понимаешь, что не можешь стать его женой? Я пришла сюда для твоего же блага. Ты такая красивая, молодая, талантливая, зачем тебе жить в грехе с женатым мужчиной? Спаси свою душу, пока еще есть время.

Слезы застилали мне глаза. Я стала тереть глаза кулаками, словно ребенок, оказавшийся в безумном взрослом мире. Потом я посмотрела на ее приторное, ухоженное лицо.

– Пол не женатый человек. Он вдовец. Джулия умерла, покончила жизнь самоубийством в тот же день, как утопила Скотти!

Она потрепала меня по плечу: этакая добрая, заботливая мать.

– Нет, деточка, Джулия не умерла. Она пребывает в учреждении, куда ее отправил мой брат после убийства Скотти. Даже безумная, она продолжает оставаться его законной женой.

Она сунула в мою ослабевшую руку несколько снимков, изображавших худую женщину довольно жалкого вида, лежащую на больничной койке. Страдание иссушило ее: глаза были широко открыты и тупо глядели в пространство, темные волосы разметались по подушке. К сожалению, я видела достаточно много фотографий Джулии, поэтому сразу признала ее, несмотря на то что она так сильно изменилась.

– Кстати, – бросила напоследок сестрица Пола, оставляя меня наедине с фотографиями, – я получила огромное наслаждение от спектакля. Ты восхитительно танцуешь. А твой партнер просто не имеет себе равных! Мой тебе совет: выходи за него. Невооруженным глазом видно, что он без ума от тебя.

С этими словами она ушла, а я осталась стоять оглушенная, брошенная в бездну утраченных надежд и отчаяния. Боже мой, приживусь ли я когда-нибудь в этом мире, где царствует ложь?

* * *

Джулиан пригласил меня на вечеринку, устроенную в нашу честь. К нам подходили люди, поздравляли нас, говорили лестные слова, но я обращала на них мало внимания. Мои мысли были заняты другим: Пол лгал мне – мне! Он предложил мне любовь, зная, что женат, он лгал мне, лгал, а я ненавижу ложь!

Джулиан был ко мне как-то по-особому внимателен и добр. Тесно прижавшись ко мне во время одного из медленных, старомодных танцев, так, что я чувствовала каждый мускул его стройного тела, он прошептал:

– Кэти, я люблю тебя. Я очень тебя хочу, так, что порой теряю сон. Мне хочется сжимать тебя в объятиях, овладевая тобой. Если ты мне откажешь, я сойду с ума. – Он зарылся лицом в мои волосы. – Я никогда не встречал столь чистой девушки, как ты. Кэти, умоляю тебя, не будь жестокой, подари мне свою любовь!

Его лицо плыло передо мной, он казался прекрасным, как древний бог, и все же, все же…

– Джулиан, а что бы ты сказал, если бы узнал, что я вовсе не так чиста?

– Но ведь это так, я знаю!

– Да с чего ты это взял? – Я пьяно рассмеялась. – Неужели у меня на лице написано, что я храню девственность?

– Да, – твердо ответил он. – Я вижу это по глазам. А в твоих глазах написано, что ты не представляешь себе, что значит быть любимой.

– Джулиан, боюсь, ты мало меня знаешь.

– Кэти, ты меня недооцениваешь. И относишься ко мне как-то странно: то тебе кажется, что я наивный ребенок, то я волк, готовый вот-вот тебя проглотить. Ты сперва посмотри, на что я способен как любовник, вот тогда ты поймешь, что до этого ни один мужчина к тебе даже не прикоснулся!

Я засмеялась:

– Хорошо. Но только один раз!

– Стоит тебе попробовать один раз со мной, как тебе не захочется меня отпускать, – произнес он, сверкнув своими черными глазами.

– Джулиан, я не люблю тебя.

– Так полюбишь, когда мы проведем вместе одну ночь.

– Джулиан, – сказала я, широко зевнув. – Я так устала, к тому же я пьяна. Пожалуйста, уходи и оставь меня в покое.

– Ни за что! Раз уж ты пообещала, я от тебя не отстану. Сегодня ты будешь со мной, как и все остальные ночи в твоей жизни и в моей.

* * *

Дождливым субботним утром, когда весь наш багаж уже был погружен в такси, чтобы ехать в аэропорт, мы с Джулианом стояли в мэрии, вокруг собрались наши друзья, а мировой судья произносил слова, которые свяжут нас на всю жизнь, «пока смерть не разлучит нас». Когда настала моя очередь говорить необходимые в таком случае слова клятвы, я мгновение помедлила, мне хотелось убежать, помчаться к Полу. Он не сможет этого пережить. А Крис? Впрочем, Крису лучше, если я выйду замуж за Джулиана, чем за Пола, он сам мне об этом сказал.

Джулиан тесно прижимался ко мне, его темные глаза светились гордостью и любовью. Мне некуда было бежать, только и оставалось, что произносить необходимые слова. И вот я уже замужем за этим мужчиной, хотя клялась себе, что никогда не позволю ему стать моим мужем. Не только Джулиан был счастлив и горд; мадам Золта тоже так и светилась от радости, благословляла нас, целовала и проливала материнские слезы.

– Ты правильно поступила, Кэтрин. Вместе вы будете счастливы, вы такая красивая пара. Только помните, что вам ни в коем случае нельзя обзаводиться детьми!

– Дорогая, любимая, самая прекрасная, – шептал мне Джулиан, когда мы летели над Атлантикой. – Ну пожалуйста, не будь такой грустной. Ведь это наш праздник! Клянусь тебе, я больше не дам тебе грустить. Я буду самым любящим мужем на свете, и у меня не будет никого, кроме тебя!

Моя голова склонилась ему на плечо, и я зарыдала! Я плакала о том, чего была лишена в этот счастливый для любой девушки день. Где птичье пение, где колокольный звон? Где зеленая травка и чувство любви? И где моя мать, ставшая причиной всех моих несчастий? Где? Плачет ли она, думая о нас? А может быть, она бросала в мусорную корзину мои письма с вырезками из газет?.. Да, это больше на нее похоже, она предпочитала не вспоминать о том, что натворила. Как легко и просто отправилась она в свадебное путешествие, когда вышла замуж второй раз, оставив нас на попечение безжалостной бабки, и вернулась в прекрасном настроении, а потом еще долго рассказывала нам, как прекрасно она провела время. Она совсем не интересовалась Кори и Кэрри, когда мы, запертые на чердаке, подвергались издевательствам и голодали, а ведь они совсем не росли. Она не замечала, как печален их остановившийся взгляд, как тонки их слабенькие ручки и ножки. Она никогда не видела того, чего не хотела видеть.

Продолжал лить дождь, предвещая нехорошее. От потоков ледяной воды обледенели крылья самолета, уносившего меня все дальше и дальше от всех тех, кого я люблю. Мое сердце покрылось такой же ледяной коркой. А сегодня ночью мне предстоит лечь в постель с мужчиной, которого я не воспринимаю серьезно вне сцены; сейчас он такой респектабельный, одет в костюм и воображает себя принцем.

И все же я должна отдать должное Джулиану: в постели он действительно был бесподобен. Я постаралась забыть о том, кто со мной, и представляла себе совсем другого, когда он покрывал поцелуями все мое тело. Каждый кусочек, каждый уголок был обласкан, пригрет, изучен его нежными губами. Через некоторое время я уже хотела его. Я просто трепетала от желания, чтобы он скорее мной овладел, пытаясь прогнать навязчивую мысль, что накануне я совершила самую большую ошибку в своей жизни.

Но я натворила и много других ошибок.

Лабиринт лжи

Не успели мы привыкнуть к разнице во времени, как уже смотрели репетиции Королевского балета, сравнивая их стиль с нашим. Мадам Золта предупредила нас, что они предпочитают строгий классический стиль, но мы должны придерживаться собственной манеры, и пусть это нас не пугает.

– Следуйте своим приемам, сохраняйте их в чистоте, но в каждый танец вложите частичку собственной души. Джулиан, Кэтрин, вы молодожены, поэтому все внимание будет устремлено на вас, так что постарайтесь придать каждой сцене романтический оттенок. Когда я смотрю на вас, у меня щемит сердце. И если вы будете продолжать в том же духе, вы можете войти в историю балета.

Она улыбнулась, но в уголках ее маленьких глаз стояли слезы.

– Давайте докажем всему миру, что Америка тоже может творить шедевры. – Она замолчала и отвернулась, чтобы мы не видели, как сморщилось от слез ее лицо.

– Я так вас всех люблю, – всхлипнула она. – А теперь уходите. Оставьте меня. И дайте мне возможность гордиться вами!

Мы были готовы на все, лишь бы заставить имя мадам Золты вновь прогреметь, на этот раз не как балерины, а как педагога. Мы репетировали до изнеможения, после репетиций падали от усталости.

Английская балетная труппа размещалась в здании Королевской оперы в Ковент-Гардене. Когда я впервые попала туда, у меня перехватило дыхание, и я вцепилась в Джулиана, чтобы не упасть. Огромный зал с красными драпировками и золотой лепниной вмещал более двух тысяч человек. Сверкающие золотом балконы ровными галереями уходили вверх, а венчал все высокий купол, украшенный изображением солнца, простирающего над миром свои лучи. Это зрелище потрясло меня своим старомодным великолепием, но вскоре мы обнаружили, что за кулисами убранство отнюдь не столь пышное, а в переполненных людьми уборных, в муравейнике крохотных костюмерных и гримерных было просто неприятно находиться. Но что самое страшное, помещения для репетиций там вовсе отсутствовали! И уж в полное отчаяние меня привела английская система водоснабжения и отопления! Я постоянно мерзла, за исключением, пожалуй, часов репетиций. А ограниченный запас горячей воды в ванной меня просто убивал: мне не удавалось толком принять ванну, иначе можно было превратиться в ледышку.

И все это время Джулиан ходил за мной, как привязанный. Право на уединение было для него чем-то таким, о чем он не имел ни малейшего понятия, поэтому и не считал нужным соблюдать. Он не оставлял меня в покое даже в ванной, а когда я успевала запереть дверь прямо перед его носом, он начинал требовать:

– Открой дверь! Ведь я знаю, что ты делаешь, так почему же ты не хочешь меня впустить? К чему вся эта секретность?

Но и этого ему было мало, он хотел проникнуть во все тайны моей души, выведать мое прошлое, узнать мои мысли – короче, все, что происходило со мной в жизни.

– Итак, твои родители погибли в автокатастрофе, а что было потом? – вопрошал он, сжимая меня в своих железных объятиях.

Он спрашивал меня об этом вот уже в сотый раз. И зачем ему только это надо? Я сглотнула. У меня уже сложилась стройная история о том, как по закону нас хотели объявить сиротами и установить над нами опекунство и поэтому мы с Крисом и Кэрри решили бежать.

– Мы скопили немного денег, понимаешь, у нас оставалось кое-что от дней рождений, Рождества и прочих праздников. Сели на автобус, идущий во Флориду, но Кэрри была больна, ее вырвало, и тогда вмешалась какая-то толстая негритянка, она отвела нас к своему «сыночку-доктору». Наверное, ему стало жалко нас. И тогда он взял нас к себе… вот собственно и все.

– И все, – медленно повторил он. – Черт знает, сколько ты от меня скрываешь! Впрочем, я и сам догадываюсь: он понял, что юная красавица – просто находка для него, потому и проявил столько благородства. Кэти, скажи, в каких отношениях вы с ним были?

– Я любила его и собиралась выйти за него замуж.

– Так почему же не вышла? – выпалил он. – Почему ты в конце концов согласилась стать моей женой?

Такт, деликатность никогда не были среди моих добродетелей, и меня взбесило, что он заставляет меня рассказывать о том, о чем мне неприятно говорить.

– Потому что ты все время ошивался возле меня! – вспылила я. – Ты заставил меня поверить, что я смогу тебя полюбить, хотя я лично в этом сомневаюсь! Мы совершили ошибку, Джулиан, страшную ошибку!

– Не смей больше так говорить, слышишь, не смей! – воскликнул Джулиан со слезами в голосе, словно я нанесла ему тяжелое оскорбление.

В этот миг я вспомнила Криса и подумала, что нельзя нести страдание всем, кого встречаешь на своем пути. Вспышка ярости тут же прошла, и я позволила Джулиану меня обнять. Он наклонился, чтобы поцеловать меня в шею.

– Кэти, я так тебя люблю! Я не относился так ни к одной женщине! И меня еще никто по-настоящему не любил. Спасибо тебе, что ты стараешься полюбить меня, хотя и говоришь, что пока не любишь.

Его голос дрожал, и у меня сжалось сердце. Сейчас он казался маленьким мальчиком, который просит о чем-то невозможном. Может быть, я была несправедлива к нему? Я повернулась и обняла его за шею.

– Я очень хочу тебя полюбить, Джул. Ведь я вышла за тебя и сделала это сознательно, поэтому можешь не сомневаться, я буду тебе хорошей женой. Только, пожалуйста, не торопи события! Дай мне время, и я стану любить тебя сильнее, когда лучше узнаю тебя. Ведь ты мне совсем чужой, хотя мы и знакомы вот уже около трех лет.

Он вздрогнул, словно, знай я его по-настоящему, я бы уж точно не смогла его полюбить. Он настолько сомневался в себе! Господи, что же я наделала? И что я за человек, если могла отвернуться от честного, искреннего, благородного мужчины и очертя голову броситься в объятия настоящего чудовища?

Мама всегда имела привычку поступать опрометчиво, не думая о последствиях и спохватываясь тогда, когда было уже поздно. В глубине души я была не такой, не может быть, чтобы я так походила на нее! Я слишком талантлива, чтобы походить на человека, абсолютно лишенного каких бы то ни было способностей, за исключением, пожалуй, одной – умения влюблять в себя мужчин. Впрочем, здесь большого ума не требуется. Нет, я бы хотела быть такой, как Крис. И я снова унеслась на крыльях воспоминаний, размышляя о том, что она натворила. Она виновата во всем, даже в том, что я вышла замуж за Джулиана!

– Кэти, тебе придется научиться мириться с моими недостатками, – нарушил молчание Джулиан. – Не делай из меня кумира, не думай, что я само совершенство. Да что говорить, ты сама знаешь, так что если ты собираешься создать в своем воображении образ прекрасного принца, то, боюсь, тебя ждет разочарование. Ты так же боготворила своего доктора. Мне вообще кажется, что тебе свойственно очень высоко ставить мужчину, в которого ты влюблена, поэтому в конце концов тебя неизбежно ждет разочарование. Ты лучше просто люби меня и не обращай внимания на то, что тебе неприятно.

Мне было трудно не замечать недостатки, в частности мамины, в то время как Крис был к этому совершенно равнодушен. Но так уж я устроена: прохожу мимо блестящей монеты в поисках потускневшей. Забавно. Мне казалось, что всеми своими недостатками Пол обязан Джулии. Так казалось до тех пор, пока не явилась Аманда со своей жуткой историей. Я в очередной раз с ненавистью подумала о маме – это из-за нее меня подводит инстинкт!

Джулиан давно уже лег спать, а я все сидела у окна и размышляла, наблюдая за снежинками, бившимися в стекло. Погода словно предсказывала мне будущее. Весна вместе с Полом осталась там, в саду, я сама этого захотела. Мне не следовало верить Аманде. Господи, сохрани меня от того, чтобы я стала похожей на маму, что снаружи, что изнутри.

Недели, проведенные в Лондоне, были загружены до предела, они были восхитительны и изнурительны, и я с ужасом думала о том времени, когда придется вернуться в Нью-Йорк. Как долго мне удастся скрывать все от Пола? Ведь вечно так продолжаться не может. Раньше или позже ему придется узнать.

* * *

Мы прилетели в Клермонт накануне первых весенних деньков и на такси доехали до дома Пола. Там все было по-прежнему, изменилась только я, и вот теперь мне предстояло войти в дом и ввергнуть в отчаяние человека, который уже перенес достаточно ударов судьбы.

Я оглядела аккуратные шары и конусы, выстриженные из кустов самшита, глицинию в цвету, пышное буйство азалий, огромные магнолии, вот-вот готовые расцвести, и украшающий всю эту зелень испанский бородатый мох, загадочный и темный, создававший впечатление живого кружева. Я вздохнула. Но самым прекрасным казался в сумерках старый дуб, окутанный каким-то романтически грустным мистическим ореолом: он был сплошь покрыт испанским бородатым мхом, который в конце концов убивает своего хозяина. Любовь, которая входит в самое сердце и затем губит.

Сначала я думала войти в дом вместе с Джулианом и сразу рассказать Полу обо всем, но в конце концов у меня не хватило решимости.

– Ты не обидишься, если я оставлю тебя здесь на веранде, а сама поговорю с Полом? – обратилась я к Джулиану.

Он кивнул. Странно, я ожидала, что он станет спорить, но он покорно уселся в стоявшее здесь плетеное кресло-качалку. Оно было памятно мне тем, что, когда в тот воскресный полдень нас высадил здесь автобус, в нем дремал Пол. Тогда ему было сорок. Сейчас – сорок три.

Испытывая странную дрожь, я прошла дальше одна и открыла дверь собственным ключом. Можно было позвонить или послать телеграмму, но мне нужно было видеть его лицо, выражение его глаз, попытаться прочитать его мысли. Мне нужно было знать, действительно ли это для него серьезный удар, или я только задела его самолюбие.

Казалось никто не слышал, как я вошла, как прозвучали мои шаги в холле. Пол дремал, растянувшись в своем любимом кресле перед камином и цветным телевизором, положив скрещенные ноги в ботинках на оттоманку. Возле его кресла на полу по-турецки сидела Кэрри: ей всегда нужно было находиться рядом с кем-то, кто ее любит. Она полностью ушла в игру с маленькими фарфоровыми куколками. На ней был белый свитер с алыми манжетами и воротничком, а сверху – красная вельветовая курточка. Она была похожа на очаровательную миниатюрную статуэтку.

Я снова взглянула на Пола: даже во сне его лицо хранило выражение напряженного ожидания, он то и дело менял положение ног, а пальцы рук то сжимались в кулаки, то вновь разжимались. Голова его откинулась на спинку кресла, но и она моталась из стороны в сторону, ему что-то снилось – может быть, я. Вдруг его лицо повернулось ко мне: неужели он даже во сне почувствовал мое присутствие?

Он медленно открыл глаза, зевнул, прикрыв рукой рот, потом взгляд его упал на меня. Он смотрел так, словно я была видением.

– Кэтрин, – прошептал он, – это ты?

Вопрос услышала Кэрри, она вскочила и подбежала ко мне, выкрикивая мое имя, а я подхватила ее и подбросила к потолку. Я обрушила на ее лицо целую лавину поцелуев и так крепко сжала в своих объятиях, что она закричала:

– Мне больно, отпусти!

Она была такая хорошенькая; она явно посвежела и поправилась.

– Кэти, почему тебя так долго не было? Мы каждый день ждем, что ты придешь, а тебя все нет и нет. Мы представляли себе, как вы поженитесь, но, когда ты долго не писала, доктор Пол сказал, что не следует спешить. А почему ты посылала нам только открытки? Разве у тебя не было времени, чтобы писать настоящие, длинные письма? А Крис сказал, что ты, наверно, страшно занята. – Она высвободилась из моих объятий и снова опустилась на пол рядом с креслом Пола, поглядывая на меня с укоризной. – Кэти, ты нас совсем забыла, да? Ты думаешь только о своем балете, и, когда ты танцуешь, тебе не нужна семья.

– Нет, Кэрри, мне очень нужна семья, – машинально ответила я, поглощенная созерцанием Пола.

Мне так хотелось прочитать его мысли!

Пол поднялся с кресла и пошел ко мне, глядя мне прямо в глаза. Мы обнялись, а Кэрри наблюдала за нами, словно постигала науку, как должны обниматься мужчина и женщина, которые любят друг друга. Его губы лишь слегка коснулись моих, но я вся так и вспыхнула от их прикосновения, Джулиан никогда не оказывал на меня такого воздействия.

– А ты изменилась, – произнес он в своей спокойной, мягкой манере. – Похудела. И выглядишь усталой. Почему ты не позвонила, что едешь? Я бы встретил тебя в аэропорту.

– Ты тоже похудел, – сказала я хриплым шепотом.

Худоба шла ему гораздо больше, чем мне; его усы казались темнее и гуще. Я осторожно прикоснулась к ним, и меня охватила тоска: теперь они не мои, хотя он нарочно их отрастил, чтобы сделать мне приятное.

– Мне было плохо, когда ты перестала писать каждый день. Ты была очень занята?

– Да, вроде того. Трудно каждый день выступать и еще стараться осмотреть все достопримечательности. Оставалось так мало времени.

– Я подписался на «Вэрайети».

– О! – только и смогла простонать я, моля Бога, чтобы там не успели сообщить о моей свадьбе.

– Теперь я твой штатный агент по сбору вырезок, хотя у Криса есть свой альбом. Каждый раз, когда мы коротаем время вместе, мы сравниваем вырезки, и если у кого-то из нас какой-то недостает, то делаем ксерокопию. – Он помолчал, явно озадаченный моим выражением лица, поведением или чем-то еще. – Там только восторженные отзывы. Кэтрин, почему ты такая… такая безучастная?

– Я устала. Ты же сам сказал. – Я опустила голову, не зная, как посмотреть ему в глаза. – А как ты?

– Кэтрин, что случилось? Ты очень странно себя ведешь.

Кэрри смотрела на меня во все глаза, словно Пол высказал и ее мысли. Я обвела взглядом комнату, уставленную вещами, которые Пол собирал всю жизнь. Какая красота! Солнечный свет, проникая сквозь тонкие шторы, играл на изящных вещицах, расставленных на высокой этажерке со стеклянными полками, отражался в потускневшем зеркале на стене. Как легко уйти от ответа, оглядываясь по сторонам и притворяясь, что все хорошо, когда на самом деле все из рук вон плохо.

– Кэтрин, отвечай! – крикнул Пол. – Что стряслось?

Я села на стул, колени дрожали, в горле пересохло. Почему у меня все всегда получается не так? И как он мог мне лгать, обманывать меня, зная, что вся моя жизнь состояла из обмана и лжи? А сам выглядит таким верным, надежным. Как это только ему удается?

– Когда вернется Крис?

– В пятницу. Приедет на пасхальные каникулы.

Он задумчиво взглянул на меня: мой вопрос показался ему странным, потому что обычно мы с Крисом поддерживали тесную связь.

Тут появилась Хенни, и снова восклицания радости, объятия, поцелуи: больше было невозможно откладывать, но я все же нашла способ.

– Пол, я пригласила Джулиана. Он сейчас на веранде. Можно его позвать?

Он очень странно на меня посмотрел и кивнул:

– Конечно. Зови его в дом. – И добавил, обращаясь к Хенни: – Поставь два дополнительных прибора.

Вошел Джулиан. Как я его и просила, он и словом не обмолвился, что мы женаты. Еще в такси мы сняли обручальные кольца и положили в карман.

Это был самый странный ужин из всех, на каких я когда-либо присутствовала. Когда же мы с Джулианом стали раздавать подарки, напряженность, кажется, даже усилилась. Кэрри лишь осторожно взглянула на свой браслет, усыпанный рубинами и аметистами, и только Хенни просияла, получив толстый золотой браслет.

– Чудесная вещица. Спасибо, Кэти. – Пол поставил подаренную мною статуэтку на ближний столик. – Джулиан, надеюсь, ты нас извинишь, если мы с Кэти уединимся: мне надо с ней поговорить.

Он сказал это так, как сказал бы врач, желающий поговорить с главой семейства, где кто-то серьезно заболел. Джулиан кивнул и улыбнулся Кэрри, она просияла в ответ.

– Я пошла спать, – заявила она. – Спокойной ночи, мистер Марке. Не знаю, помогали ли вы Кэти выбирать этот браслет, но все равно спасибо.

Джулиан остался в гостиной смотреть телевизор, а мы с Полом отправились прогуляться в его роскошный сад. Вовсю цвели плодовые деревья; красные, розовые и белые цветы вьющихся роз божественно смотрелись на красивой садовой решетке.

– Что все-таки произошло, Кэтрин? – спросил Пол. – Ты приезжаешь домой ко мне и привозишь с собой какого-то мужчину. Впрочем, можешь не объяснять, я и сам догадался.

Быстрым движением я схватила его за руку.

– Молчи, не говори ничего! – воскликнула я и принялась медленно и нерешительно рассказывать о визите его сестры.

Я поведала о том, как узнала, что Джулия жива. Я, конечно, поняла, что им двигало, когда он скрывал это от меня, но все же он должен был сказать мне правду!

– Зачем ты заставил меня поверить, что она мертва? Или ты думал, что я настолько мала, что не смогу вынести правды? Скажи ты мне правду, я бы все поняла! Я любила тебя, неужели ты мог в этом сомневаться? И я дарила тебе свою любовь не потому, что считала себя обязанной тебе, а потому, что я так хотела, потому, что отчаянно нуждалась в тебе! Брак не был для меня самоцелью, меня вполне устраивали наши отношения. Я бы вечно оставалась твоей любовницей, но ты должен был сказать про Джулию! Ты же знаешь, насколько я импульсивна, я всегда действую необдуманно, когда меня что-нибудь обидит, а в тот вечер, когда меня посетила Аманда, боль от обиды была просто нестерпимой! Ложь! – продолжала я. – О, как же я ненавижу лжецов! И ты лгал мне! Ты, кому я доверяла больше всех на свете!

Я остановилась, он остановился вместе со мной. Стоявшие в аллее обнаженные мраморные статуи, казалось, смеялись над нами. И над несложившейся любовью. Потому что теперь мы были очень похожи на них, такие же холодные, ледяные.

– Аманда… – Имя перекатывалось у него на языке, словно какая-то отрава, которую надо поскорее выплюнуть. – Аманда всегда любила полуправду. Почему же ты не поговорила со мной перед отъездом в Лондон, почему не дала мне возможности оправдаться?

– Но как можно оправдаться, когда ты лжешь? – Я наносила рассчитанный удар, мне хотелось, чтобы ему сейчас было больно так же, как мне в тот день, когда Аманда явилась в театр.

Мы еще немного прошли и остановились, опершись о ствол самого старого дуба. Пол достал пачку сигарет.

– Пол, извини. И все же мне интересно услышать, что ты можешь сказать в свое оправдание.

Он медленно затянулся, выдохнул дым. Этот дым окутал мне голову, шею, все тело, заглушив запах роз.

– Помнишь, когда ты приехала, – начал он, помолчав, – ты очень переживала из-за Кори, я уж не говорю о твоей матери. Как я мог причинить тебе боль своей печальной исповедью, если ты и так пережила столько горя? К тому же тогда я не знал, что мы станем любовниками, ты казалась мне просто милым ребенком, которого преследуют несчастья, хотя я всегда испытывал к тебе нежность, всегда. Я испытываю ее и сейчас, хотя ты смотришь на меня обвиняющим взглядом. Впрочем, ты права. Я должен был тебе об этом рассказать. – Он тяжело вздохнул. – Рассказал же я, как в день, когда Скотти исполнилось три года, Джулия взяла его на реку и держала под водой, пока он не задохнулся. Но я скрыл, что она все еще жива. Целая бригада докторов пыталась вывести ее из комы, но им это так и не удалось.

– Кома, – прошептала я. – Она жива, но находится в коме?

Пол печально улыбнулся и посмотрел на луну, которая тоже улыбалась, но саркастически, – по крайней мере, мне так показалось. Потом он повернул голову, и наши глаза встретились.

– Да, Джулия осталась жива, и, пока вы не поселились у меня, я каждый день ездил ее навещать в частную клинику. Я сидел возле нее, держа ее руку в своей и заставляя себя смотреть на ее изможденное лицо и костлявое тело. Мне это казалось лучшим способом самобичевания, я думал, что так можно искупить вину, которую я чувствовал перед ней. С каждым днем у нее оставалось все меньше волос, они были везде: на подушке, на покрывале. Она угасала прямо на глазах! Всюду были какие-то трубочки, проводочки, через которые она дышала, в вене торчала иголка, через которую вводили питательный раствор. Мозг уже не давал импульсов, но сердце продолжало биться. По всем человеческим законам она была мертва, но жива физически. Если бы она даже вышла из комы, то не смогла бы ни говорить, ни двигаться, ни думать. Но уже в двадцать лет она была живым трупом – столько лет ей было, когда она повела топить моего сына. Я не мог поверить, что женщина, так любившая своего ребенка, сможет так безжалостно поступить с ним, чувствуя, как он пытается бороться за жизнь. И все же она сделала это, только для того, чтобы отомстить мне. – Он помолчал, стряхнул пепел с сигареты и взглянул на меня своими затуманенными глазами. – Джулия напоминает мне твою мать. Обе они могли пойти на все, если считали, что так надо.

Я вздохнула, вздохнул и он, вместе с нами вздохнули ветер и цветы. Наверно, даже мраморные статуи не остались равнодушными, хотя они вряд ли понимают человеческую жизнь.

– Пол, а когда ты видел Джулию в последний раз? Неужели нет никакой надежды на полное выздоровление?

Я заплакала. Он обнял меня и поцеловал в голову.

– Не плачь о ней, моя прекрасная Кэтрин! Для нее теперь все кончено, и она наконец обрела покой. Она умерла в тот же год, как мы с тобой стали любовниками, наверно, через месяц, как мы впервые сошлись. Она ушла тихо. Помню, в тот день ты как будто почувствовала, что что-то не так. Не думай, что я в тот момент меньше любил тебя, просто я должен был остановиться и заглянуть в себя. Я испытывал странное чувство боли, грусти и вины, что кто-то такой милый и нежный, как Джулия, возлюбленная моих юных лет, должен уйти из жизни, не испытав всех радостей, которые она способна подарить. – Он взял в руки мое лицо и нежно поцеловал в щеки, слизнув слезы. – А теперь улыбнись и скажи слова, которые я читаю в твоих глазах, скажи, что любишь меня. Когда ты привела Джулиана, я решил, что между нами все кончено, но теперь понимаю, что был неправ. Ты отдала мне все лучшее, что имела, и я знаю, что, как бы далеко ты ни была, даже танцуя с молодым и более красивым партнером, ты останешься мне верна, и я буду верен тебе. Так и будет, потому что два человека, которые искренне любят друг друга, смогут преодолеть любые преграды.

Господи, как же я теперь ему скажу?

– Джулия умерла? – Я была так потрясена, что вся дрожала. В этот момент я ненавидела Аманду и себя. – Значит, Аманда мне врала. Она знала, что Джулии нет в живых, и нарочно прилетела в Нью-Йорк, чтобы растоптать меня! Пол, ну что же она за человек!

Он так крепко обнял меня, что мне стало больно, но я не отстранилась, а еще плотнее прижалась к нему, потому что знала: это наше последнее объятие. Я принялась страстно его целовать, ведь мне никогда больше не придется почувствовать его поцелуи у себя на губах. Он счастливо засмеялся, поняв, как сильно и страстно я его люблю, и радостно произнес:

– Да, моя сестра знала, что Джулия умерла, она сама была на ее похоронах. Впрочем, она и там со мной не разговаривала. Ну перестань плакать. Дай, я вытру слезы.

Он достал носовой платок, промокнул мне щеки и утолки глаз, а потом высморкал мне нос.

Я поступила как ребенок, капризный, нетерпеливый ребенок, а ведь Крис учил меня никогда так не поступать. И вот в результате я предала Пола, который мне так доверял.

– И все же я не понимаю, зачем Аманде это нужно, – сказала я сквозь слезы, стараясь оттянуть момент признания: я боялась, что не вынесу этого.

Пол обнял меня и стал гладить по спине, по волосам, а я обхватила его руками и не отрываясь смотрела ему в лицо.

– Кэтрин, дорогая, почему ты так странно себя ведешь? – Его голос опять приобрел привычные интонации. – Разве то, что сказала моя сестра, может помешать нам наслаждаться жизнью? Она просто хочет выжить меня из Клермонта и занять дом, чтобы завещать его сыну, поэтому она не гнушается ничем, чтобы испортить мою репутацию. Она вращается в обществе и уже все уши людям прожужжала, какой я плохой. Но после того как Джулия утопила моего сына, я очень переменился: если раньше у меня было много женщин, то после гибели Скотти ты первая. А Аманда распустила слухи, будто ты забеременела от меня и твой курс лечения на самом деле был абортом! Да, коварная и злобная женщина готова на все.

Он сказал мне это слишком поздно!

– Аманда, – тупо произнесла я, почти теряя контроль над собой. – Она сказала, что этот курс лечения на самом деле был абортом. И еще она сказала, что ты сохранил зародыш и будто у него две головы. Я сама видела его у тебя в приемной, заспиртованный в стеклянной банке. Пол, зачем ты его оставил? Почему не похоронил? Ребенок-урод! Но ведь это нечестно, нечестно, почему все так?

Он застонал и провел по глазам тыльной стороной ладони, приготовившись все отрицать.

– Я убью ее! Это все ложь, Кэтрин, чистой воды ложь!

– Ты говоришь, ложь? Но так ли это? Он вполне мог быть моим ребенком. А Крис тоже ничего не знал или он тоже лгал мне?

Пол принялся страстно все отрицать и снова попытался меня обнять, но я отскочила назад и выставила руки перед собой.

– Но у тебя в приемной стоит склянка с таким зародышем, я сама видела! Пол, как ты мог? Ты так не похож на других людей – и почему-то сохранил подобную вещь!

– Неправда! – взорвался он. – Мне ее подарили еще в институте, понимаешь, это шутка, студенты-медики обожают такие шутки, которые другим кажутся черным юмором, и я говорю правду: у тебя не было аборта.

Он внезапно остановился.

Голова у меня шла кругом: выходит, я сама во всем виновата. Я снова заплакала. Крис, Крис, ребенок все-таки был, ребенок-урод, как мы и боялись!

– Нет, – повторял Пол снова и снова, – это не твой ребенок, но даже если бы он был твоим, для меня это ничего не меняет. Я знаю, что у вас с Крисом были специфические отношения. Я всегда это знал и относился с пониманием.

– Подобное случилось лишь однажды, – сказала я сквозь рыдания, – но это была жуткая ночь.

– Мне жаль, что все так случилось.

Я подняла глаза и в упор посмотрела на него, поражаясь, что, даже зная всю правду, он не разочаровался во мне, а по-прежнему питает ко мне уважение и любовь.

– Пол, – начала я робко, – ведь это смертный грех?

– Нет, скорее, вполне объяснимый акт любви.

Он обнял меня, поцеловал и, нежно гладя по спине, принялся рассказывать о своих планах, как сыграть свадьбу.

– Крис, конечно, участвовать не станет, а Кэрри будет подружкой невесты. Крис старался уйти от ответа, когда я начал обсуждать это с ним, и сказал, что ты еще недостаточно зрелая, чтобы вступить в брак, который, по его мнению, будет складываться весьма непросто. Я понимаю, что нам обоим будет нелегко: ты будешь разъезжать по всему свету, танцевать с молодыми, красивыми партнерами, но я надеюсь, ты разрешишь мне иногда тебя сопровождать. Это вдохновляющее, возбуждающее чувство – ощущать себя мужем прима-балерины. К тому же я могу стать штатным врачом труппы. Ведь балеринам тоже иногда нужен врач?

У меня внутри все оборвалось.

– Пол, – произнесла я с тоской в голосе, – я не могу выйти за тебя замуж. – И вдруг вне всякой связи с предыдущим сказала: – Понимаешь, со стороны мамы было очень странно спрятать наши свидетельства о рождении за подкладкой наших же чемоданчиков. Наверно, она не очень хорошо зашила, вот подкладка и распоролась, и я нашла свое. Без него мне бы не выдали паспорт, а еще я бы не смогла доказать, что достигла возраста, когда разрешается вступать в брак. Видишь ли, за несколько дней до отъезда в Лондон мы с Джулианом сделали анализ крови, и свадьба у нас была очень скромная. Мы пригласили только мадам Золту и членов труппы. А когда я произносила слова клятвы, то есть клялась в верности Джулиану, я думала о тебе, о Крисе, я ненавидела себя, я понимала, что совершаю большую ошибку.

Пол ничего не сказал, он бросился прочь от меня, но вдруг упал на мраморную скамью. Несколько мгновений он сидел ровно, но потом уронил голову на руки, закрыв от меня лицо.

Я продолжала стоять, он сидел. Его мысли были где-то далеко, и я поначалу боялась, что он повернется и станет осыпать меня проклятиями. Но когда он заговорил, его голос звучал мягко и тихо.

– Иди, сядь со мной. Возьми меня за руку. Мне нужно время, чтобы осознать, что между нами все кончено.

Я исполнила его просьбу, подошла и села рядом, и мы смотрели на небо, усыпанное алмазами и покрытое темными облаками.

– Я буду слушать твою любимую музыку и думать о тебе.

– Пол, я так страдаю! Господи, почему я не послушалась внутреннего голоса, который подсказывал мне, что Аманда лжет! Но я была там, а ты здесь. Джулиан молил меня о любви, говорил, что не может без меня жить, и я поверила ему, убедила себя, что ты меня не любишь. Я не могу пережить, если рядом нет кого-то, кто любит меня.

– Я рад, что он тебя любит, – сказал Пол, затем поднялся и так быстро пошел к дому, что я не смогла бы за ним угнаться даже бегом. – Не говори ничего, Кэтрин. И не надо идти за мной. Ты правильно поступила, можешь не сомневаться. Я был просто старым дураком, доверившимся юной девице, так что можешь мне об этом не говорить, я и сам знаю.

Слишком много потерь

Оглохшая и окаменевшая, словно мраморная статуя, я села на веранде и уставилась в темное ночное небо. Там собиралась гроза, постепенно наползали свинцовые тучи. Вскоре вышел Джулиан, сел рядом со мной, и в его объятиях я принялась тихо плакать.

– Что случилось? – спросил он. – Ведь ты меня немножечко любишь, правда? По-моему, твой доктор отнесся ко всему спокойно, он был со мной очень обходителен и сам посоветовал пойти утешить тебя.

Тут на пороге появилась Хенни. Своими быстрыми, как молния, жестами она показала, что ее «сыночек-доктор» собирается куда-то уехать и предлагает нам остановиться здесь.

– Что она говорит? – поинтересовался Джулиан с тревогой в голосе. – Черт возьми, такое же дурацкое чувство испытываешь, когда кто-то говорит при тебе на иностранном языке. Чувствуешь себя не в своей тарелке.

– Подожди меня здесь, – велела я, а сама бросилась в дом, взлетела на второй этаж и вбежала в комнату Пола.

Он укладывал вещи в чемодан.

– Что случилось? – воскликнула я. – Почему ты уезжаешь? Ведь это твой дом. Лучше я уеду. Возьму с собой Кэрри и навсегда лишу тебя своего присутствия!

Он обернулся и посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась боль. Затем продолжил собирать чемодан.

– Кэти, ты уже лишила меня жены, которую я рассчитывал получить, так не лишай меня хотя бы дочери. Кэрри как будто плоть от плоти моей, я с ней сроднился, к тому же твой образ жизни не пойдет ей на пользу. Пусть она остается с Хенни и со мной, и у меня будет хоть что-то в жизни, что я могу считать своим. Я вернусь до твоего отъезда. Да, а ты знаешь, что отец Джулиана очень серьезно болен?

– Жорж болен?

– Да. Ты ведь не знала, что вот уже много лет он страдает болезнью почек, а последние несколько месяцев живет исключительно на искусственной почке. Боюсь, он долго не протянет. У него другой лечащий врач, не я, но я использую любую возможность, чтобы его навестить, в основном чтобы узнавать новости про вас с Джулианом. А теперь лучше уйди, не вынуждай меня говорить то, о чем мне потом придется жалеть.

Я убежала к себе и рыдала, зарывшись в подушку, пока в комнату не вошла Хенни.

Сильные, по-матерински ласковые черные руки погладили меня по спине. Выразительные черные глаза с поволокой говорили без слов. Она что-то показала мне жестами, а потом достала из кармана фартука заметку о моей свадьбе с Джулианом, вырезанную из местной газеты.

– Хенни, – простонала я, – что же мне теперь делать? Ведь я замужем за Джулианом, не могу же я развестись! Он так привязан ко мне, так во мне нуждается!

Хенни пожала своими богатырскими плечами, показывая, что человеческая природа для нее так же непонятна, как и для меня. Потом показала знаками:

– Большая сестрица всегда приносила массу проблем. Одного мужчину ты уже обидела, так зачем обижать двоих? Доктор – хороший человек, сильный человек, он переживет это несчастье, а вот твой танцор может и не пережить. Вытри слезы, не плачь, а лучше улыбнись пошире и спускайся вниз обнять молодого мужа. Все, что ни делается, все к лучшему. Вот увидишь.

Я последовала ее совету и спустилась в гостиную. Мне пришлось сказать Джулиану, что его отец при смерти. Его и без того бледное лицо стало белее мела, он принялся нервно кусать губу.

– Неужели все настолько серьезно? – едва выговорил он.

Мне всегда казалось, что Джулиан достаточно равнодушен к отцу, поэтому его реакция меня даже удивила. Тут в комнату вошел Пол, он держал в руках чемодан.

– Давайте я отвезу вас в больницу, – предложил он. – И помните: в моем доме достаточно комнат, так что даже и не думайте останавливаться в гостинице. Живите у меня, а я вернусь через пару дней.

Он вывел автомобиль из гаража, мы с Джулианом сели на переднее сиденье, и машина тронулась. За всю поездку мы не проронили ни слова. Наконец Пол остановился возле главного входа больницы, высадил нас, и я еще долго смотрела вслед удаляющейся машине, увозившей его в ночь.

* * *

Жорж лежал в отдельной палате, при нем постоянно находилась мадам Мариша. Увидев его, я просто не поверила своим глазам! Господи, как он исхудал! Краше в гроб кладут. Лицо его приобрело какой-то серый оттенок на фоне смертельной бледности, кости выпирали из-под кожи, так что по нему можно было изучать анатомию. Мадам Мариша сидела, склонившись над ним, и вглядывалась в его изможденное лицо; глаза ее, казалось, молили: держись, не сдавайся, не умирай!

– Милый, милый, – повторяла она, словно разговаривала с ребенком, – не уходи, не оставляй меня одну! Ведь у нас еще все впереди! Ты должен увидеть, как твой сын станет звездой. Милый, держись, не покидай меня!

После этих слов мадам Мариша взглянула на нас и, как всегда, строго произнесла:

– Ну, Джулиан, наконец-то ты явился! И это после стольких телеграмм! Может быть, ты их просто рвал одну за другой и танцевал на обрывках, словно ничего не происходит?

Я с удивлением взглянула на Джулиана, потом на его мать.

– Милая мама, – холодно проговорил он, – мы были на гастролях, и ты прекрасно об этом знаешь. У нас есть договоры, контракты, поэтому мы с женой вынуждены соблюдать свои обязательства.

– Ты бесчувственная скотина! – прорычала она и сделала Джулиану знак подойти ближе. – А теперь скажи что-нибудь ласковое этому человеку, – она перешла на свистящий шепот, – или ты пожалеешь, что родился на свет!

Джулиану стоило больших усилий набраться мужества и подойти к постели умирающего, так что мне даже пришлось его подтолкнуть, а его мамаша в это время рыдала, уткнувшись носом в розовый носовой платок.

– Здравствуй, отец, – только и смог выдавить Джулиан. – Мне очень жаль, что ты так болен.

Произнеся эти слова, он тут же отошел и крепко обнял меня. Я почувствовала, что он весь дрожит.

– Любовь моя, милый мой, дорогой, – снова запричитала мадам Мариша, принимаясь гладить слипшиеся темные волосы мужа. – Открой глазки и посмотри, кто пришел. Наш мальчик пролетел тысячи километров, чтобы быть в эту минуту рядом с тобой. Видишь, это Джулиан и его жена. Едва узнав, что ты болен, они все бросили и прямо из Лондона помчались сюда. Открой глазки, сердце мое, посмотри на него, на его жену, какая это красивая пара! Ну пожалуйста, открой глазки!

Бледный призрак на постели разомкнул тяжелые веки, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на нас с Джулианом. Мы стояли в изножье кровати, но он, казалось, нас не видел. Мадам встала и подтолкнула нас поближе, перерезав Джулиану пути к отступлению. Жорж открыл глаза пошире и едва заметно улыбнулся.

– А, Джулиан, – выдохнул он. – Спасибо, что пришел. Я должен многое тебе сказать, мне уже давно следовало это сделать. – Он запнулся и остановился. – Я должен был…

Внезапно он откинулся на подушку. Я думала, что он продолжит, но он молчал. Мадам страшно закричала, вбежали доктор и сестра, они выставили нас за дверь, чтобы попытаться оживить бездыханное тело.

Мы представляли собой жалкое зрелище, сгрудившись кучкой в холле больницы. Наконец появился седовласый врач и сказал, что сделал все, что в его силах. Все было кончено.

– Может, так оно и лучше, – добавил он. – Лучше смерть, чем та нестерпимая боль, которую он испытывал. Просто удивляюсь, как долго он боролся со смертью.

Я пристально посмотрела на Джулиана, ведь мы могли приехать намного раньше. Но Джулиан смотрел остановившимся взором и молчал.

– Это же твой отец! – завизжала мадам, по ее щекам текли слезы. – Целые две недели он провел в невыносимых страданиях, ожидая, что ты приедешь, и он сможет спокойно умереть!

Джулиан весь покраснел от гнева и заорал:

– Мадам матушка, а что дал мне мой отец? Я был для него лишь продолжением его собственного «я»! Он только и знал, что учить меня танцам. «Работай», «танцуй», как будто он не знал других слов. Его абсолютно не волновала моя личная жизнь, мои интересы помимо балета, он не интересовался моими желаниями, стремлениями, потребностями, наконец! Я хотел, чтобы он любил меня просто за то, что я его сын, а не за то, что я талантливый танцовщик. А ведь я его любил, я так хотел, чтобы он видел мою любовь, любил меня в ответ. Все тщетно. И даже когда я танцевал так, что не к чему было придраться, он ни разу меня не похвалил: я, видишь ли, не дотягивал до того уровня, какой он сам имел в мои годы! Да, я был для него лишь продолжателем рода. Но, черт побери, у меня есть собственное имя – Джулиан Марке, а не Жорж Розенков, так что его имя не сохранится в веках, я не собираюсь делиться с ним славой, которой обязан исключительно самому себе!

В ту ночь я по-особому страстно обнимала Джулиана, я узнала его с новой для себя стороны. Когда, не выдержав напряжения дня, он разрыдался, я плакала вместе с ним, мы оплакивали его отца, которого на словах он презирал, но на самом деле глубоко любил. Я подумала о Жорже, о том, как это печально, что наконец он попытался высказать то, что столько лет носил в себе.

Вот так закончился наш медовый месяц, во время которого нам удалось достичь новых вершин славы и популярности, месяц, наполненный тяжелым трудом, и теперь оказалось, что мы прибыли на похороны человека, который так и не узнал о выдающихся достижениях собственного сына. Чудесные лондонские деньки сменились трауром похорон.

Когда похоронная церемония закончилась, мадам Мариша протянула ко мне руки и заключила меня в объятия. Она обхватила меня своими тоненькими ручками, как когда-то, должно быть, держала Джулиана, и мы, словно погрузившись в какой-то гипнотический транс, долго стояли так; по нашим щекам текли слезы.

– Будь хорошей женой моему сыну, – всхлипывала она. – И постарайся быть терпеливой, если он станет поступать необдуманно. У него была непростая жизнь, и его слова – это чистая правда. Он вечно соревновался с отцом и чувствовал, что тот имеет над ним превосходство. Вот что я тебе скажу: Джулиан любит тебя почти благоговейно и считает, что ты самое большое счастье его жизни, что ты напрочь лишена недостатков. Так что постарайся не показывать ему свои недостатки, он не сможет с ними примириться. Видишь ли, он раз сто влюблялся, но ни одно его увлечение не могло продлиться больше месяца. Ты многие годы отказывала ему, так что теперь, когда вы поженились, подари ему любовь, которой он прежде был лишен. Ведь я из тех, кто чаще скрывает свои чувства. Сколько раз мне хотелось обнять, приласкать его, но я не могла заставить себя первой прикоснуться к нему, так что почаще ласкай его, Кэтрин. Бери его за руку, когда он уходит в себя и грустит в одиночестве. И пытайся понять, что произошло, люби его в этот момент в десять раз сильнее. Только так можно заставить проявиться его лучшим качествам, а уж их у него хоть отбавляй. Да иначе и быть не может, недаром он сын Жоржа.

Она поцеловала меня и взяла с меня слово, что мы с Джулианом будем почаще приезжать.

– Помните обо мне, – грустно попросила она; ее печальное лицо удлинилось, глаза померкли.

Я взглянула на Джулиана, он смотрел на нас тяжелым взглядом.

* * *

На Пасху приехал Крис, он намеревался провести в городе пасхальные каникулы. Встреча с Джулианом явно не вызвала у него радости. Я заметила, что Джулиан смотрит на него подозрительно.

Едва мы с Крисом остались наедине, как он спросил резко и грубо:

– Вы что, поженились? Нельзя было подождать? Ведь ты была такой чувствительной, когда мы сидели взаперти. Что же произошло? Твои чувства атрофировались, когда мы выбрались наружу? Я не хотел, чтобы ты выходила за Пола, только потому, что он намного старше. Теперь я понимаю, что был неправ. Я ревновал, я не хотел, чтобы ты вообще выходила замуж. Мечтал, что когда-нибудь мы с тобой… Короче, ты сама знаешь. Но уж если выбирать между Полом и Джулианом, то, конечно же, лучше Пол! Он подобрал нас, кормил, одевал, он вообще столько для нас сделал! А Джулиана я не люблю. Он принесет тебе несчастье.

Крис отвернулся, чтобы я не видела его лица. Ему уже исполнился двадцать один год, и он очень возмужал, превратился в настоящего мужчину. В нем было много от нашего отца, как, впрочем, и от матери. Чтобы ему отомстить, я решила сказать, что материнских черт в нем гораздо больше, чем отцовских, но стоило мне произнести первое слово, как я почувствовала, что не смогу выдавить из себя ничего подобного: он был абсолютно не похож на нашу мать!

Крис был сильным, а она слабой. Он был благороден, а она и понятия не имела о том, что такое честь.

– Крис, не заставляй меня страдать еще больше, мне и так нелегко. Давай останемся друзьями. Да, Джулиан вспыльчив, высокомерен, в нем масса черт, которые неприятно поражают на первый взгляд, но в глубине души он, в сущности, ребенок.

– Но ведь ты же его не любишь! – Крис старался не смотреть мне в глаза.

В тот же день мы с Джулианом должны были уезжать. Я спросила Кэрри, не хочет ли она поехать со мной в Нью-Йорк и поселиться там, но, видно, я потеряла ее доверие, слишком часто я обманывала ее.

– Сама возвращайся в свой Нью-Йорк, – заявила она. – Я знаю, там всегда идет снег, в парке выступают актеры, а в подземке поджидают убийцы. Нет уж, я останусь здесь. Я всегда хотела жить вместе с тобой, а вот теперь не хочу! Ты вышла за своего Джулиана с черными глазами, а ведь могла стать женой доктора Пола, заменить мне мать! А знаешь, я сама выйду за доктора! Ты думаешь, он не женится на мне, потому что я слишком мала? Нетушки, все так и будет. Он поймет, что мне больше никого не найти, пожалеет меня и женится на мне, и у нас будет шестеро детей, так и знай!

– Кэрри…

– Слушать тебя не хочу! Не люблю тебя больше! Уходи! Живи там! Только и знаешь, что танцевать! Ну и танцуй себе на здоровье, а нам с Крисом ты больше не нужна! Никому ты здесь больше не нужна!

Как больно мне было слышать эти жестокие слова! Моя Кэрри кричала мне, чтобы я убиралась, а ведь я была ей почти как мать! Я посмотрела в сторону Криса: он стоял ссутулившись возле роскошного куста нежно-розовых роз, а в его глазах, в этих голубых-голубых глазах… Я никогда не забуду его взгляд. Мне не уйти от его любви, и я не смогу любить безоглядно, пока его любовь преследует меня.

* * *

За час до нашего отъезда приехал Пол. Он улыбнулся мне своей обычной улыбкой, как будто между нами ничего не произошло, и рассказал Джулиану заранее заготовленную байку о каком-то медицинском конгрессе, на котором пришлось задержаться. Выразив ему свои соболезнования, он пожал руку Крису и похлопал его по спине – так мужчины часто демонстрируют симпатию друг к другу. Поздоровавшись с Хенни, он поцеловал Кэрри, выдал ей коробочку леденцов и только после этого обратился ко мне:

– Привет, Кэти. – Эти слова многое мне сказали: я больше не была Кэтрин, женщиной, с которой он был на равных, а вновь превратилась в девочку, которую он любил как дочь. – Не нужно брать Кэрри в Нью-Йорк. Здесь ее дом, мы с Хенни о ней заботимся, время от времени она может видеться с братом, к тому же я не хотел бы, чтобы она слишком часто меняла школу.

– Я ни за что не уеду от тебя! – решительно заявила Кэрри.

Джулиан пошел наверх уложить последние вещи, а я отважилась последовать за Полом в сад, несмотря на предостерегающий взгляд Криса. Пол стоял на коленях и выпалывал какие-то сорняки. На нем все еще был выходной костюм. Услышав мои шаги, он быстро поднялся на ноги и отряхнул землю с колен, после чего стал смотреть вдаль, словно ему было неприятно видеть мое лицо.

– Пол, сегодня должна была состояться наша свадьба.

– Да? А я, честно говоря, запамятовал.

– Ничего ты не запамятовал! – воскликнула я, подходя ближе. – «Первый день весны, начало новой жизни!» – ты сам так сказал. А я все испортила, и нет мне прощения! Как я могла поверить Аманде?! И как могла я выскочить за Джулиана, не поговорив прежде с тобой?!

– Давай не будем больше об этом. – Пол тяжело вздохнул. – Что сделано, то сделано, назад не вернешь.

Вдруг он подошел ко мне совсем близко, и я упала в его объятия.

– Кэти, мне нужно было побыть одному, поразмыслить. Когда ты разочаровалась во мне, ты инстинктивно и вполне искренне обратилась к человеку, который многие годы любил тебя. Это же очевидно. И если бы ты была до конца честной с самой собой, то поняла бы, что любила Джулиана так же, как он любил тебя. Я знаю, тебе пришлось загнать свою любовь вглубь, потому что ты считала, что обязана мне.

– Не смей так говорить! Я люблю тебя, а не его! И всегда любила только тебя!

– Ты все перепутала, Кэти. Ты хочешь меня, хочешь его, хочешь спокойствия, хочешь приключений. Ты думаешь, что можно иметь все это одновременно, хотя на самом деле такое мало кому удается. Я всегда говорил, что апрель не может ужиться с сентябрем. Мы старались убедить себя, что разница в возрасте между нами не имеет значения, но, к сожалению, это не так. И дело не только в возрасте, нас разделяли бы сотни километров. Ты бы танцевала где-то в больших городах, а я жил бы здесь, и лишь на пару недель в году мне удавалось бы сняться с места. Ведь я прежде всего врач, а уж потом муж. Рано или поздно ты все равно бы это поняла и так или иначе сошлась бы с Джулианом. – Он улыбнулся и нежным поцелуем убрал слезы с моего лица.

– Все, что ни делается, все к лучшему, – сказал он и добавил: – Но мы будем видеться. Ведь это не значит, что мы расстаемся навсегда. И в душе я сохраню память о том прекрасном чувстве, которое было между нами.

– Ты не любишь меня! – воскликнула я. – И никогда не любил, иначе ты не смог бы так легко примириться с этим!

Он мягко улыбнулся и вновь прижал меня к себе, как это сделал бы любящий отец.

– Кэтрин, милая, страстная, взбалмошная моя танцовщица, да разве есть на свете мужчина, который не любил бы тебя? И как только тебе удалось постичь искусство любви в твоей сырой и холодной комнатушке?

– Из книг, – ответила я, хотя многие уроки давала мне сама жизнь.

Его руки гладили мои волосы, губы приблизились к моим губам.

– Я никогда не забуду твой подарок на день рождения – это был самый лучший подарок в моей жизни. – Я чувствовала на щеке его дыхание. – Но отныне все будет так: вы с Джулианом поедете в Нью-Йорк, ты станешь ему образцовой женой. Вы с ним будете из кожи вон лезть, чтобы потрясти мир своим искусством, а ты больше не станешь оглядываться назад и забудешь обо мне.

– А ты? Что будет с тобой?

Он потрогал усы.

– Ты даже представить себе не можешь, насколько усы делают мужчину привлекательным. Я теперь всегда буду их носить.

Мы рассмеялись, и это был искренний смех. Я сняла с пальца бриллиантовое кольцо, которое он когда-то мне подарил, и попыталась вернуть ему, но он запретил.

– Нет, пусть это кольцо останется у тебя. Храни его на черный день, если тебе вдруг понадобится немного наличных.

* * *

Мы с Джулианом улетели в Нью-Йорк. Несколько месяцев ушло у нас на то, чтобы снять подходящую квартиру. Конечно, нам хотелось что-нибудь более элегантное, но, честно говоря, мы еще не заработали на пентхаус, хотя и считали, что вполне заслужили жить в таком доме.

– Рано или поздно ты получишь его, где-нибудь неподалеку от Центрального парка, и твою комнату будут украшать живые цветы.

– У нас нет времени заботиться о цветах. – Я вспомнила, сколько времени отнимает настоящий уход за растениями. – К тому же, навещая Кэрри, мы сможем наслаждаться садом, который вырастил Пол.

– Не нравится мне этот твой доктор.

– Вовсе он не мой! – При этих словах я вся затрепетала и почему-то испугалась, хотя для этого не было никаких причин. – А почему тебе не нравится Пол? Все его очень любят.

– Я знаю, – коротко бросил он, и его вилка застыла на полпути от тарелки ко рту. Он тяжело на меня посмотрел и добавил: – В том-то и беда, что ты, кажется, даже слишком его любишь. Честно говоря, и к братцу твоему у меня душа не лежит. А сестрица твоя ничего. Ты можешь ее к нам приглашать, но только не забывай, что теперь в твоей жизни на первом месте я, а уж все остальное на втором. И твой Крис, и Кэрри, и этот твой доктор, с которым ты была обручена. Я ведь не слепой и не полный идиот, Кэти, я видел, как он смотрит на тебя. И что бы между вами ни было, советую тебе навсегда об этом забыть.

У меня сильно забилось сердце: ведь брат и сестра – это продолжение меня! Они – неотъемлемая часть моей жизни, а не кто-то посторонний! Что же я наделала? Господи, ведь теперь он станет моим тюремщиком, посадит меня в четырех стенах, где я буду чувствовать себя так же, как чувствовала, когда жила взаперти в Фоксворт-холле! Только теперь моя свобода будет ограничена брачными узами.

– Я безумно тебя люблю, – сказал он, подбирая остатки еды с тарелки. – Ты – подарок судьбы! И я хочу, чтобы ты всегда была рядом со мной, в поле моего зрения. Ты должна поддерживать меня в жизни. Иногда я могу напиться и тогда становлюсь ужасно подлым, низким, а ты должна сохранять во мне того человека, каковым я являюсь на сцене, ведь я не хочу причинить тебе боль.

Он прикоснулся ко мне рукой, и я знала, ему очень тяжело, потому что он разочаровался в отце, как я когда-то разочаровалась в матери. Я действительно нужна ему. Может быть, Пол был прав и это сама судьба привела Аманду ко мне в гримерную, чтобы мы с Джулианом оказались на коне. Юность должна притягивать юность, а Джулиан был юный, красивый, талантливый танцовщик, в нем было море обаяния, если он этого хотел. Конечно, в его душе были и темные стороны, я это знала, испытала на себе, но мне удастся его приручить. Я не позволю ему руководить моими поступками, не позволю себя судить. Я сделаю так, что мы всегда будем на равных и я не буду его служанкой. Мы будем партнерами, и когда-нибудь ясным солнечным утром я проснусь, увижу его покрытое темной щетиной лицо и пойму, что люблю его. Люблю сильнее, чем любила кого бы то ни было до него.

Часть третья

Мечты сбываются

Пока мы с Джулианом трудились как подневольные, продвигаясь к вершинам балетного мира, Крис стремительно преодолел колледж и на четвертом году обучения приступил к ускоренной программе для студентов-медиков, одновременно заканчивая последний курс колледжа и осваивая первый курс медицинского факультета.

Он прилетел в Нью-Йорк и все это мне объяснил, пока мы бродили, взявшись за руки, по Центральному парку. Стояла весна, и птицы щебетали, весело собирая всякий мусор для постройки гнезд.

– Крис, Джулиан не знает, что ты здесь, и мне бы не хотелось, чтобы он узнал. Он страшно ревнует к тебе и к Полу. Ты бы очень обиделся, если бы я не пригласила тебя пообедать?

– Да, – упрямо сказал он. – Я приехал повидать свою сестру, что и намерен сделать. Причем не тайком. Можешь сказать ему, что я приехал к Иоланде. К тому же я собираюсь остаться только на выходные.

Джулиан питал ко мне всепоглощающе собственническую привязанность. Он был словно единственный ребенок в семье, которому нужно, чтобы его непрерывно тешили, и я ничего не имела против, если только он не старался удержать меня вдали от родных.

– Ладно. Он сейчас репетирует и думает, что я дома вожусь по хозяйству и присоединюсь к нему во второй половине дня. Но держись подальше от Иоланды, Крис. От нее одни неприятности. Чем бы и с кем бы она ни занималась, на следующий день это становится известно всем и вся.

Он холодно посмотрел на меня:

– Кэти, я плевать хотел на Иоланду. Она – просто предлог, чтобы увидеться с тобой: я знаю, как твой муж меня ненавидит.

– Я бы не назвала это ненавистью, тут не совсем ненависть.

– Ну хорошо, назови это ревностью, но что бы то ни было, ему меня с тобой не разлучить. – Его голос и взгляд стали серьезными. – Кэти, вы с Джулианом все время будто вот-вот должны добиться чего-то большого, но тут всегда что-нибудь происходит, и вы так и не превращаетесь в звезд, какими заслужили быть. В чем дело?

Я пожала плечами. Я не знала, в чем дело. По-моему, мы с Джулианом были не меньше других преданы танцу, и все же Крис был прав: выступали мы эффектно, получали восторженные отзывы, а потом отступали в тень. Может быть, мадам Золта не хотела, чтобы мы стали суперзвездами и ушли из ее труппы в другую.

– Как там Пол? – спросила я, когда мы уселись на скамейку, пеструю от пятен света и тени.

– Пол – это Пол, он не меняется. Кэрри его обожает, он обожает ее. Со мной он обращается как с младшим братом, которым очень гордится. И в самом деле, Кэти, я думаю, вряд ли у меня все так здорово вышло бы, если бы не его уроки.

– Он пока никого себе не нашел? – спросила я натянуто.

Я не до конца верила письмам Пола, где он говорил, что ни одна женщина его не интересует.

– Кэти, – сказал Крис, ласково взяв меня за подбородок и приподнимая мое лицо, – ну где Полу найти такую, как ты?

От выражения его глаз я едва не расплакалась. Освобожусь ли я когда-нибудь от своего прошлого?

* * *

Стоило Джулиану увидеть Криса, как они сцепились.

– Я не желаю, чтобы ты ночевал под моей крышей! – бушевал Джулиан. – Я тебя никогда не любил, не люблю и любить не буду, так что убирайся вон к чертям и забудь, что у тебя есть сестра!

Крис ушел в гостиницу, и мы раз или два украдкой виделись, прежде чем он вернулся в институт. Я понуро отправилась с Джулианом в класс, а затем на послеобеденную репетицию и на вечерний спектакль. Иногда у нас были ведущие партии, иногда только второстепенные, а иногда, в наказание за какое-нибудь саркастическое замечание Джулиана в адрес мадам Золты, нам обоим приходилось танцевать в кордебалете. Крис после этого не приезжал в Нью-Йорк три года.

* * *

Когда Кэрри исполнилось пятнадцать, она в первый раз приехала к нам в Нью-Йорк на лето. С видом растерянным и перепуганным после долгого перелета, который ей пришлось совершить в полном одиночестве, она медленно семенила сквозь суматошную, шумную толпу в зале прибытия аэропорта. Джулиан первым углядел ее, окликнул и бросился вперед, чтобы сгрести ее в охапку.

– Приветик, изумительная свояченица! – поздоровался он, сердечно чмокнув ее в щеку. – Вот это да, как ты стала похожа на Кэти, мне прямо, знаешь, и не разобрать, кто где, так что смотри! Ты положительно убеждена, что балет не для тебя?

Удовольствие, с которым он ее встречал, обрадовало и успокоило Кэрри; в ответ она тут же повисла у него на шее. За три года, прошедших с нашей свадьбы, она научилась любить Джулиана таким, каким он ей виделся.

– Не вздумай назвать меня Дюймовочкой! – сказала она со смехом.

Это была наша расхожая шутка: Джулиан считал, что Кэрри с ее ростом как раз подходит на роль маленькой феи, и все твердил, что ей еще не поздно стать балериной. Предложи такое кто-то другой, и она была бы глубоко уязвлена, но ради Джулиана, которым Кэрри искренне восхищалась, она готова была изображать фею, порхая вокруг и взмахивая руками, точно крылышками. Она знала, что в его устах «Дюймовочка» звучит как комплимент, а не шпилька по поводу ее малого роста.

Затем пришел и мой черед обнять Кэрри. Меня охватила такая любовь, будто я держала в объятиях свое собственное, рожденное от моей плоти дитя. Хотя всякий раз, глядя на Кэрри, я не могла не тосковать по Кори, который должен был стоять рядом с ней. И я размышляла, были бы и в нем те же четыре фута шесть дюймов, останься он в живых?

Мы с Кэрри смеялись и плакали, обмениваясь новостями, а потом она шепнула так, чтобы Джулиан не расслышал:

– Я больше не ношу нулевой размер. У меня настоящий лифчик.

– Знаю, – прошептала я в ответ. – Твои груди я заметила в первую очередь.

– Правда? – Она была в восторге. – Ты их разглядела? А я и не думала, что они так выдаются.

– Само собой, еще как выдаются, – заявил Джулиан, которому не следовало бы подкрадываться так близко, чтобы подслушивать сестринские секреты. – После восхитительного личика это первое, на что я смотрю. Кэрри, ты знаешь, что у тебя восхитительное личико? Я бы мог послать свою жену подальше и жениться на тебе.

Последнее замечание было мне не по нутру. Многие наши ссоры происходили из-за его повышенного внимания к молоденьким девочкам. Однако я не собиралась позволить хоть чему-то испортить нью-йоркские каникулы Кэрри, когда она впервые приехала сама. Поэтому мы с Джулианом составили расписание, чтобы все ей показать. По крайней мере кто-то из моих родных был по душе Джулиану.

* * *

Быстро пролетели месяцы, и наступила такая долгожданная для нас весна.

Мы с Джулианом были в Барселоне, наслаждаясь первым настоящим отпуском за нашу супружескую жизнь. Мы были женаты пять лет и три месяца, и все же временами Джулиан казался чужим. Мадам Золта предложила нам отпуск, находя полезным, чтобы мы посетили Испанию, где могли бы изучить стиль фламенко. Во взятой напрокат машине мы ехали от города к городу, любуясь живописной местностью. Нам нравилось поздно ужинать, во время полуденной сиесты лежать на скалах Лазурного Берега, но больше всего мы любили испанскую музыку и танцы.

Мадам Золта наметила на карте маршрут нашего путешествия по Испании, записав названия всех вилл, где брали самую ничтожную плату. Она была прижимиста и научила своим штучкам всех танцоров труппы. Если же проживающие в маленьких коттеджах при гостиницах еще и сами себе готовили, это стоило даже меньше. Как раз в таком месте и пребывали мы с Джулианом в день, когда от Криса пришло приглашение на церемонию вручения дипломов. Оно путешествовало за нами по всей Испании, чтобы настичь нас именно здесь.

Мое сердце подпрыгнуло, когда я заметила толстый кремовый конверт, поняв, что в нем извещение об успешном окончании Крисом медицинского факультета и присвоении ему степени, наконец-то! Я чувствовала себя так, будто сама окончила колледж, а потом медицинский факультет всего за семь лет.

Очень осторожно я вскрыла конверт, чтобы поместить этот сувенир в свой альбом мечтаний, некоторые из коих понемногу сбывались. Внутри было не только официальное извещение, но и записка от Криса, в которой скромно сообщалось:

Мне неловко об этом говорить, но я лучший из двухсот выпускников.

Не вздумай найти предлог, чтобы уклониться. Тебе придется быть здесь и купаться в лучах моего ликования так же, как я купаюсь в сиянии твоей радости от успеха на сцене. Я вряд ли смогу принять свой диплом, если ты этого не будешь видеть.

Так и скажи Джулиану, когда он попытается помешать тебе приехать.

Загвоздкой в этом деле был Джулиан, а я некоторое время назад подписала контракт на запись «Жизели» на телевидении. Съемки назначили на июнь, но сейчас, в мае, были нужны мы оба. Мы были уверены, что выступление по телевидению сделает нас звездами, к чему мы так давно стремились.

Казалось, это наиболее подходящий момент, чтобы преподнести новость Джулиану. Мы вернулись к себе в коттедж после осмотра старинных замков. Кончив ужинать, мы тут же устроились на террасе, потягивая из стаканов красное вино, из-за которого Джулиан сходил с ума, а я мучилась головной болью. И вот я робко заговорила о том, чтобы съездить в Штаты к майской выпускной церемонии Криса:

– В самом деле, у нас есть время слетать туда и загодя вернуться, чтобы начать репетировать «Жизель».

– Да брось ты, Кэти! – нетерпеливо сказал он. – У тебя трудная партия, ты устанешь, и тебе надо будет отдохнуть.

Я возразила: двух недель более чем достаточно, телевизионные съемки не потребуют много времени.

– Пожалуйста, милый, поедем. Скверно было бы не увидеть, как мой брат получает докторскую степень; ты бы чувствовал точно то же, если бы твой брат достиг цели, к которой шел год за годом.

– Черт побери, нет уж! – вспыхнул он, сощурившись и сверкая на меня своими темными глазами. – Мне уже тошно слышать: Крис то, Крис это, а если ты почему-либо не трубишь мне в уши его имя, так тогда есть Пол, который то и это! Ты не едешь!

Я уговаривала его быть благоразумным:

– Он мой единственный брат, и день, когда ему вручат диплом, так же важен для меня, как и для него. Ты не понимаешь, как много это значит для нас с ним. Ты думаешь, по сравнению с тобой мы с ним в роскоши купались, но не сомневайся, жизнь у нас была не сахар!

– О своем прошлом ты вообще со мной не заговаривай, – отрезал он. – Ну прямо будто ты заново на свет родилась, повстречав своего драгоценного доктора Пола! Кэти, ты теперь моя жена, и твое место со мной. А у твоего Пола есть Кэрри, и они там будут, так что у твоего братца не будет недостатка в аплодисментах, когда ему вручат этот чертов диплом!

– Ты не можешь указывать мне, что я могу делать, а что не могу! Я твоя жена, а не рабыня!

– Не желаю больше об этом говорить, – сказал он, вставая и хватая меня за руку. – Пошли на боковую, я устал.

Не сказав ни слова, я позволила ему увлечь меня в спальню и начала раздеваться. Но он принялся мне помогать, давая понять, что это будет ночь любви или, скорее, секса. Я оттолкнула его руки. Он нахмурился, опять взял меня за плечи и наклонился, слегка покусывая мне шею, затем стал ласкать мои груди и попытался расстегнуть на мне бюстгальтер. С криком «Нет!» я снова отпихнула его руки, но он все-таки снял с меня лифчик. Легко, как маску, отбросил гнев и принял свой мечтательно-романтический вид.

Было время, когда Джулиан представлялся мне воплощением всего изысканного, светского и элегантного. Однако теперь, после смерти отца, он выглядел неотесанным мужланом. Иногда я попросту питала к нему отвращение, и сейчас был именно такой момент.

– Я еду, Джулиан. Ты можешь поехать со мной или встретить меня в Нью-Йорке, когда я прилечу с церемонии. Или оставайся тут и дуйся себе. Как бы то ни было, я еду. Мне хочется, чтобы ты поехал со мной и поучаствовал в семейном торжестве, ты ведь никогда ни в чем не участвуешь, ты только меня держишь на привязи, так что и я тоже ни в чем не участвую, но на этот раз тебе меня не остановить! Это слишком важно!

Он спокойно все выслушал и улыбнулся так, что у меня по спине побежали мурашки. До чего же злым он мог казаться!

– Послушай-ка, любезная женушка: с тех пор как ты за меня вышла, я тобой распоряжаюсь. Ты при мне и останешься, пока я не дам тебе пинка. А сделать это я пока не готов. Ты не оставишь меня одного в Испании, я не говорю по-испански. Может, у тебя получается учить язык с помощью магнитофона, но у меня – нет.

– Не угрожай мне, Джулиан, – сказала я холодно, но без прежнего напора, ощущая ужасный приступ паники. – Без меня у тебя не будет никого, кому ты был бы небезразличен, только твоя мать; но поскольку тебе она безразлична, с кем же ты останешься?

Он легко подался вперед, хлестнул меня по одной и другой щеке. Я закрыла глаза, готовая смириться со всем, что бы он ни делал, лишь бы мне можно было поехать к Крису. Я позволила ему себя раздеть и творить все, что ему заблагорассудится, хотя он до боли тискал мои ягодицы. При необходимости я отрешалась от происходящего, глядя на все это как бы со стороны, и каким бы ужасным ни было то, что он делал со мной, это на самом деле не имело значения, ведь, по сути, я отсутствовала, разве что боль становилась слишком сильной, а так иногда случалось.

– Не пытайся улизнуть, – предупредил он невнятно, покрывая все мое тело поцелуями и играя со мной, точно не очень голодный кот с мышью. – Дай слово чести, что ты останешься и пропустишь вручение диплома твоему дражайшему братцу, останешься с мужем, которому ты нужна, который тебя обожает и жить без тебя не может.

Он глумился надо мной, хотя я действительно была ему необходима, как ребенку необходима мать. Именно матерью я для него и стала во всем, кроме секса. Мне приходилось выбирать ему костюмы, рубашки, носки, одежду для репетиций и спектаклей, хотя он упорно отказывался передать мне в ведение счета.

– Не буду я обещать, так нечестно. Крис приезжал посмотреть твои выступления, и ты упивался, красуясь перед ним. Теперь его очередь. Он это заработал тяжким трудом.

Я вырвалась от него и пошла подобрать черную кружевную ночную сорочку. Ему нравилось, когда я ее надевала. Я ненавидела черное белье и ночные сорочки: они напоминали мне о шлюхах и девочках по вызову, а также о моей собственной матери с ее пристрастием к черным аксессуарам.

– Восстань с колен, Джулиан. Ты выглядишь нелепо. Если я решу ехать, ты ничего не сможешь со мной сделать. Кровоподтеки бросаются в глаза, а к тому же ты настолько привык к моему весу и пропорциям, что другую балерину тебе и не поднять-то толком.

Разозлившись, он подошел ко мне.

– Ты сходишь с ума оттого, что у нас не вышло, как хотелось, правда? Ты винишь меня за то, что наш ангажемент отменили. А теперь мадам Золта предоставила нам отпуск, чтобы я мог прийти в себя и набраться сил, развлекаясь с женой. Кэти, я не знаю, чем себя занять, если не танцую, я не интересуюсь, как ты, книгами и музеями, к тому же есть способы ранить и унизить тебя, не оставляя кровоподтеков: пострадает не тело, а твое «я», в чем ты отныне убедишься.

По своей глупости я улыбнулась, в то время как следовало бы поостеречься заводить его, когда он был далеко в себе не уверен.

– В чем дело, Джул? Разве твой постельный разгул не удовлетворил твою страсть к извращениям? Почему бы тебе тогда не пойти и не подцепить какую-нибудь школьницу, я ведь тебе компанию не составлю.

Никогда прежде я не заявляла ему прямо в лицо, что мне известно о его шашнях с совсем молоденькими девочками. Когда я только узнала об этом, мне было больно, но потом я поняла, что он пользовался ими, будто бумажными салфетками, которые небрежно выбрасывают, стоит им запачкаться. Затем он снова возвращался ко мне сказать, что любит меня, что я ему нужна, что я для него единственная.

Он медленно приблизился своей пантерьей поступью, отчего мне стало ясно, что он будет беспощаден. Но я стояла с высоко поднятой головой, зная, что смогу спастись с помощью полной отрешенности и что он побоится ударить меня. Он замер в футе от меня. Я слышала тиканье часов на тумбочке.

– Кэти, ты сделаешь, как я скажу, если желаешь себе добра.

В ту ночь он был жесток и злобно-развратен, принуждая меня к тому, что может лишь дариться в любви. Он подбивал меня кусаться. И на этот раз я вряд ли отделалась бы одним подбитым глазом, а скорее двумя, а то и чем похуже.

– А я всем буду говорить, что ты больна. Тебя-де так скрутили месячные, что ты не в состоянии танцевать. И от меня ты не удерешь и даже позвонить никому не сможешь: я привяжу тебя к кровати и спрячу твой паспорт. – Он осклабился и слегка хлопнул меня по щеке: – Ну-с, чего будем делать, ежели так?

* * *

Улыбающийся и вновь похожий на себя Джулиан не спеша проследовал в голом виде к столу, уселся, вытянул длинные, прекрасной формы ноги и небрежно спросил:

– Что на завтрак?

Он протянул ко мне руки, чтобы я подошла с ним поцеловаться, что я и проделала. Я улыбнулась, отбросила свисавшую на лоб кудрявую прядь, налила ему кофе и сказала:

– Доброе утро, дорогой. Тебе – все тот же старый добрый завтрак. Яичница и жареная ветчина. А я буду омлет с сыром.

– Прости меня, Кэти, – пробормотал он. – Отчего ты всегда выискиваешь во мне плохое? Я этих девчонок имел только, чтобы тебя не обременять.

– Если они не против, то и я не против, но никогда больше не принуждай меня к тому, что мне пришлось делать этой ночью. У меня здорово получается ненавидеть, Джулиан. Почти так же здорово, как у тебя – принуждать. А уж по части вынашивания планов мести я прямо-таки спец!

Я положила ему на тарелку яичницу из двух яиц и два ломтика ветчины. Ни тостов, ни масла. Оба мы ели молча. Тщательно выбритый, чистый, пахнущий мылом и лосьоном после бритья, он сидел напротив меня за столом, застеленным скатертью в белую и красную шашечку. Темный и экзотически изящный, он был самым красивым мужчиной из всех, кого мне довелось видеть.

– Кэти… ты сегодня еще не говорила мне, что меня любишь.

– Я люблю тебя, Джулиан.

Через час после завтрака я лихорадочно обшаривала все комнаты в поисках своего паспорта, пока Джулиан спал на кровати, куда я перетащила его из кухни, когда он заснул, одурманенный снотворным, которое я подмешала ему в кофе.

Прятать он умел гораздо хуже, чем я искать. Под кроватью, под голубым ковром я обнаружила свой паспорт. Торопливо побросала в чемодан одежду. Собравшись, одевшись, полностью готовая к выходу, я наклонилась над Джулианом и поцеловала его на прощание. Он дышал глубоко и мерно, слегка улыбаясь: наверное, от снотворного ему снилось что-то приятное. Дело было уже сделано, но я заколебалась, правильно ли я поступила. Затем, отбросив нерешительность, я направилась в гараж. Да, я действовала так, как была вынуждена действовать. Не усыпи я его, он целый день тянулся бы за мной хвостом с моим паспортом в кармане. Я оставила ему записку, сообщив, куда еду.

* * *

В Северной Каролине в аэропорту меня встречали Пол и Кэрри. Я не виделась с Полом три года. Пока я спускалась к ним, мы не отрывали взгляда друг от друга. Он закинул голову, чтобы видеть меня, и солнце било ему в глаза, так что ему пришлось сощуриться.

– Я так рад, что ты смогла приехать, – сказал он, – но жаль, что Джулиан не выбрался.

– Ему тоже жаль, – ответила я, посмотрев ему в лицо. Мужчинам его типа возраст идет только на пользу. Усы, которые я уговорила его отпустить, были на месте, и, когда он улыбался, на щеках проступали ямочки.

– Седые волосы высматриваешь? – поддел он меня: я разглядывала его слишком долго и, возможно, слишком восхищенно. – Если высмотрела, скажи, и я попрошу своего парикмахера их подкрасить. Я пока не готов поседеть. Мне нравится твоя новая прическа, ты с ней еще красивее. Но больно уж ты худенькая. Что тебе нужно, так это побольше стряпни Хенни. Знаешь, она ведь здесь, на маленькой кухне в мотеле печет домашние булочки, до которых твой брат такой охотник. Это ему от нее подарок за то, что теперь он тоже доктор.

– Крис получил мою телеграмму? Он знает, что я еду?

– Ну конечно! Он все беспокоился, боялся, что Джулиан откажется тебя отпустить, понимая, что сам он точно не приедет. Серьезно, Кэти, не появись ты, думаю, Крис вряд ли согласился бы получить степень.

Сидя между Кэрри и Полом, рядом с которым устроилась Хенни, и глядя, как мой Кристофер спускается по проходу и опять поднимается по ступенькам, чтобы получить свой диплом, а затем стоит на кафедре, произнося прощальное слово, я почувствовала слезы на глазах и ощутила переполняющее сердце счастье. У Пола, Хенни и Кэрри тоже выступили слезы. Даже мой собственный успех на сцене не принес мне той гордости, какую я теперь испытывала. И Джулиану тоже следовало быть здесь, как члену моей семьи, а не упираться по своему обыкновению.

Еще я думала о нашей матери, которой тоже следовало бы это видеть. Я знала, что она в Лондоне, поскольку до сих пор следила за ее странствиями по свету. Следила в постоянном ожидании, ожидании новой встречи. Как бы я тогда поступила? Снова дала бы слабину и позволила ей уехать? Одно я знала: ей было известно, что ее старший сын отныне имеет степень, так же, как я держала ее в курсе всех наших с Джулианом дел.

Разумеется, теперь я знала, отчего матери не сиделось на месте: она боялась, так боялась, что я ее перехвачу! Когда мы с Джулианом приехали в Испанию, она как раз была там. О нашем прибытии написали некоторые газеты, и не успела я взять в руки одну из них, как увидела прелестное лицо миссис Бартоломью Уинслоу, со всей возможной поспешностью отправляющейся в Лондон.

Отбросив мысли о ней, я обвела взглядом тысячи родственников выпускников, собравшихся в громадной аудитории. Когда я вновь посмотрела на сцену, то увидела там Криса, готового взойти на кафедру. Не знаю, как он смог отыскать меня глазами, но ему это удалось. Наши взгляды встретились, и мы молча говорили друг с другом через головы всех тех, кто сидел между нами, разделяя захватившее нас обоих ликование. Мы добились своего! Оба! Мы достигли каждый своей цели, стали тем, кем решили стать еще в детстве. И для нас совсем ничего не значили бы потерянные месяцы и годы, не значили, если бы Кори остался жив, если бы наша мать не предала нас, если бы Кэрри выросла, как ей было положено, и если бы мама нашла другое решение. Может быть, я еще не была прима-балериной, но в один прекрасный день я ею буду, а Крис станет лучшим доктором на свете.

Глядя на Криса, я была уверена, что он думает о том же. Я представляла его десятилетним, с битой в руке, когда он посылал мяч в ворота и летел со всех ног, чтобы пересечь все линии как можно быстрее, хотя мог бы не спешить и спокойно финишировать. Но не в его характере было идти самым простым путем. Я представляла, как он несется на велосипеде в нескольких ярдах впереди меня и потом нарочно тормозит, чтобы я с ним поравнялась и мы приехали бы домой одновременно. Я представляла его в запертой комнате, ободряюще улыбающимся со своей кровати, которая стояла в трех футах от моей. И вновь он виделся мне среди чердачных теней, почти незаметный в огромном пространстве, такой потерянный и смущенный, когда он отвернулся от любимой матери ради меня. Переживая друг за друга, сколькими выдумками мы с ним делились, лежа на старых грязных матрасах на чердаке, а дождь барабанил себе, отделяя нас от всего человечества. Не потому ли так получилось? Не потому ли он не хотел смотреть ни на одну девушку, кроме меня? Как это печально. И для него, и для меня.

* * *

В день выпускной церемонии университет давал обед на множество персон. Сидя за столиком, Кэрри непрерывно болтала, но мы с Крисом лишь смотрели друг на друга, пытаясь подобрать нужные слова.

– Доктор Пол переехал в новый офис, Кэти, – без передышки тараторила Кэрри. – Я бы ужасно огорчилась, что он теперь так далеко, но я ведь буду у него секретаршей! У меня будет новехонькая электрическая машинка красного цвета! Доктор Пол боялся, что алая пишущая машинка, покрашенная на заказ, будет выглядеть безвкусно, но я считаю, что не будет, поэтому я согласилась на второсортную. И ни у кого никогда не будет лучшего секретаря, чем я! Я буду отвечать на телефонные звонки, договариваться о встречах, подшивать документы, вести бухгалтерию, и мы каждый день будем вместе обедать!

Она одарила Пола ослепительной улыбкой. Казалось, он дал ей ощущение надежности, вернувшее Кэрри бьющую через край самоуверенность, которую она было потеряла. Но позже мне с грустью пришлось убедиться, что это всего лишь обманчивая маска, предназначенная для меня, Пола и Криса, и что наедине с собой Кэрри была совсем другой.

Тут Крис нахмурился и спросил, почему не приехал Джулиан.

– Он хотел приехать, Крис, он правда хотел, – солгала я. – Но у него есть договоренности, из-за которых он так занят, что не смог выбрать время. Он просил меня поздравить тебя. У нас действительно очень плотный график. На самом деле и я могу остаться только на два дня. В будущем месяце мы записываем на телевидении «Жизель».

Потом мы еще раз отметили событие в хорошем гостиничном ресторане. Это был подходящий момент вручить Крису подарки, которые мы все для него приготовили. По детской привычке у нас было принято встряхивать подарок, прежде чем его разворачивать, но большая коробка, которую Пол передал Крису, была слишком тяжела, чтобы ее трясти.

– Книги! – догадался Крис.

Шесть огромных, толстых томов медицинских справочников, входящих в серию, по-видимому, стоили Полу баснословных денег.

– Больше шести я не смог унести, – объяснил он. – Остальные тома ждут тебя дома.

Я посмотрела на него, поняв вдруг, что его дом был единственным нашим домом.

Мой подарок Крис специально приберег напоследок, чувствуя, что он будет самым лучшим. Таким образом, по нашему обыкновению, мы могли растянуть удовольствие. Подарок был очень велик и явно слишком тяжел, чтобы его встряхивать, к тому же я предупредила, что его легко разбить, но Крис рассмеялся, поскольку мы всегда старались друг друга разыграть.

– Нет, тут тоже книги: что еще может быть таким тяжелым?

Он улыбнулся мне странной мечтательной улыбкой, сделавшей его похожим на мальчишку.

– Даю тебе одну попытку угадать, детка моя Кристофер, и одну подсказку. В этой коробке то, что, по твоим словам, ты хотел бы иметь больше всего и что наш отец обещал тебе подарить в тот день, когда у тебя появится черный докторский чемоданчик.

Отчего я проговорила это таким мягким голосом, что Пол отвел взгляд и прищурился, а я увидела, как щеки моего брата заливает румянец? Неужели нам не суждено забыть и измениться? Неужели нам так и суждено чувствовать всегда с избытком? Крис повозился с ленточками, стараясь не порвать пеструю бумагу. Когда он снял ее, в его глазах стояли слезы воспоминаний. Руки у него дрожали, когда он осторожно вынимал из коробки с подушечкой на дне футляр красного дерева с замком, ключом и ручкой из блестящей меди. Хотя губы его кривились от волнения, он испытующе смотрел на меня, не в силах поверить, что после стольких лет я все еще помню.

– Ох, черт возьми, Кэти, – сказал он, задохнувшись от сильного чувства. – Я никогда и не надеялся иметь такое. Ты не должна была столько тратить, он ведь стоит целое состояние, ты не должна была!

– Но мне хотелось, и это не оригинал, Крис, а только копия микроскопа Джона Каффа. Но продавец сказал мне, что копия точная и все равно это коллекционный экземпляр. Он работает.

Крис качал головой, перебирая массивные вспомогательные инструменты из меди и слоновой кости, линзы, пинцеты и переплетенную в кожу книгу «Старинные микроскопы, 1675–1840».

Я негромко произнесла:

– Если ты как-нибудь захочешь порезвиться в свободное время, то сможешь сам заняться исследованием микробов и вирусов.

– Ничего себе игрушки ты даришь, – сказал он, и слезы, скопившиеся в уголках его глаз, побежали по щекам. – Значит, ты помнишь тот день, когда папа сказал, что купит мне это, если я стану доктором.

– Как же я могла забыть? Этот маленький каталог был единственной вещью, кроме одежды, которую ты взял с собой при переезде в Фоксворт-холл. И знаешь, Пол, стоило ему прихлопнуть муху или придавить паука, он тут же начинал мечтать о микроскопе Джона Каффа. А как-то он заявил, что хочет быть Чердачным Мышом-Малышом, чтобы самому выяснить, отчего мыши умирают так рано.

– А они умирают рано? – серьезно спросил Пол. – Откуда вы взяли? Вы что же, отлавливали их во младенчестве и как-то помечали?

Мы с Крисом встретились глазами. Да, мы находились сейчас в другом мире, в котором снова были маленькими и сидели под замком, так что имели возможность следить за мышами, являвшимися уворовать или погрызть что-нибудь из нашей еды, особенно за одним мышонком по имени Микки.

Теперь мне пора было возвращаться в Нью-Йорк и испытать на себе гнев Джулиана. Но перед этим у меня оставалось чуть-чуть времени, чтобы побыть наедине со своим братом. Пол повел Хенни и Кэрри в кино, а мы с Крисом бродили по кампусу.

– Вон, видишь окно на третьем этаже, пятое от того конца – это моя бывшая комната, в которой я жил с Хенком. В нашей группе было восемь ребят, и все года в колледже и потом в университете мы провели вместе: занимались вместе и на свидания ходили вместе.

– Ох, – вздохнула я, – и много ты ходил на свидания?

– Только по выходным. Слишком плотное расписание, чтобы общаться в будни. Легких предметов у нас не было, Кэти. Очень уж много надо знать: физика, биология, химия, анатомия, и так без конца.

– Ты не говоришь мне того, что я хочу услышать. С кем ты встречался? Была ли у тебя и есть ли сейчас девушка?

Он схватил меня за руку и привлек ближе к себе.

– Ну что, я должен перечислить их всех одну за другой и поименно? Это заняло бы несколько часов. Если бы у меня была девушка, мне нужно было бы назвать только одно имя, а этого-то я сделать и не могу. Мне все они нравились, но ни одна из них настолько, чтобы ее полюбить, если ты именно это хочешь знать.

Да, именно это я и хотела выяснить.

– Уверена, ты не блюдешь полного воздержания, пусть и не можешь влюбиться.

– Не твое дело, – беззаботно сказал он.

– Нет, мое. Мне было бы спокойно, знай я, что у тебя есть любимая девушка.

– Так у меня есть любимая девушка, – ответил он. – Я знаком с ней всю жизнь. Когда я ложусь вечером спать, она снится мне танцующей до упаду, зовущей меня по имени, целующей меня в щеку, вскрикивающей от кошмаров, и я просыпаюсь, чтобы вычесать из ее волос смолу. Иногда я просыпаюсь, и на мне нет живого места, так же как и на ней, и мне снится, что я целую полосы от розги. Еще мне снится некая ночь, когда мы с ней выбрались на холодную шиферную крышу и смотрели в небо, а она сказала, что луна – это око Бога, глядящее вниз и прощающее нас за то, какие мы есть. Такая вот, Кэти, та девушка, которая является мне, повелевает мной, наполняет мое сердце безысходностью и омрачает мне каждый час, проведенный с другими девушками. Они просто не могут соответствовать заданному ею образцу. И бога ради, я надеюсь, такой ответ тебя удовлетворяет.

Будто во сне, я повернулась, чтобы идти дальше. Потом, все так же во сне, я обняла его и посмотрела ему в лицо, прекрасное лицо, тоже являвшееся мне.

– Не надо любить меня, Крис. Забудь меня. Сделай, как сделала я, впусти первую из тех, кто постучится в твою дверь.

Он иронически улыбнулся и быстро высвободился.

– Я сделал точно то же, что и ты, Кэтрин-детка, я впустил первую из тех, что постучала в мою дверь, и теперь не могу ее выпроводить. Но это мои проблемы, а не твои.

– Я не стою того, чтобы там быть. Я не ангел, не святая. Ты бы должен это знать.

– Ангел, святой, дьяволово семя, добрый или злой – ты бы и меня, как себя, пришпилила булавками к стенке и приклеила ярлык на всю жизнь до самой смерти. А если тебе придется умереть первой, то я не замедлю отправиться вслед за тобой.

Сгущающиеся тени

И Крис, и Пол, не говоря уже о Кэрри, уговаривали меня съездить в Клермонт и несколько дней провести с родными. Когда я оказалась там, в неге и уюте, очарование дома и садов вновь возымело надо мной власть. Я сказала себе, что вот так все и было бы, выйди я замуж за Пола. Никаких проблем. Приятная, легкая жизнь. Потом я позволила признаться себе самой, насколько зарвался Джулиан. Я вспоминала все низкие и злобные штучки, которыми он меня допекал, вспоминала, как он вскрывал почту от Пола и Криса, будто надеясь найти какие-то изобличающие меня улики. Наверняка, вернувшись из Испании, он нарочно в пику мне дал погибнуть всем моим домашним цветам.

Наверное, во мне есть что-то роковое, думала я, стоя на балконе и обводя взглядом чудесный сад Пола. Вряд ли в глазах мужчин я была настолько хороша собой, настолько незабываема, настолько незаменима. Так я стояла и позволила Крису приблизиться сзади и обнять меня за плечи. Я откинулась назад и вздохнула, глядя на луну. Ту самую луну, которая была в свое время свидетелем нашего позора и по-прежнему видела все. Я ничего не сделала, клянусь, ничего, просто разрешила ему себя обнимать. Может быть, только чуть двинулась, оперевшись на него, и тут он крепко стиснул меня.

– Кэти, Кэти, – простонал он, прижимаясь губами к моим волосам, – иногда жизнь без тебя не имеет никакого смысла. Если бы ты поехала со мной, я выкинул бы свой диплом и отправился бы куда-нибудь на юг Тихого океана.

– И оставил бы Кэрри?

– Мы могли бы взять ее с собой.

Я подумала, что он играет в загадывание желаний, как когда-то мы играли в детстве.

– Я купил бы парусную шлюпку и возил бы туристов, обладая при этом нужной квалификацией, чтобы их перевязывать, если они поранятся.

Он поцеловал меня со всей страстью мужчины, доведенного отказом до неистовства. Я не хотела отвечать ему, но все-таки ответила, и он весь задохнулся и попытался увлечь меня к себе в комнату.

– Стой! – закричала я. – Ты нужен мне только как брат! Оставь меня в покое! Иди найди кого-нибудь другого!

Потрясенный и задетый, он отпрянул.

– Что ты, в конце концов, за женщина, Кэти? Ты отвечала на мои поцелуи, отвечала со всем пылом, и вот теперь ты отступаешь и разыгрываешь добродетель!

– Тогда можешь меня возненавидеть!

– Кэти, я никогда бы не смог тебя ненавидеть, – горько улыбнулся он мне. – Иногда я хотел бы этого, потому что порой мне кажется, что ты – точь-в-точь наша мать, но если я полюбил, то остановиться уже не могу!

Он ушел к себе в комнату и с шумом захлопнул дверь, оставив меня безмолвно стоять и смотреть ему вслед.

Нет! Я не была такой, как мама, нет! Я ответила Крису лишь потому, что все еще стремилась обрести свою утраченную личность. Джулиан заимствовал мои мысли и делал их своими. Джулиан хотел украсть у меня волю и выдать ее за свою, хотел, чтобы все решения принимала я, чтобы не оказаться виноватым в случае ошибки. Я до сих пор старалась доказать, что чего-то стою, дабы в конечном итоге опровергнуть приговор бабушки. Смотри, бабушка, я не злая и не плохая. Иначе разве бы меня все так любили? Я была все той же эгоистичной, голодной и настырной чердачной мышкой, которой неизменно приходилось доказывать, что и она имеет право видеть солнце.

Как-то я размышляла обо всем этом на задней веранде, а Кэрри высаживала анютины глазки, которые вырастила рассадой. Еще рядом с ней стояли маленькие горшочки с крохотными побегами петуний. Крис вышел из дома и бросил мне вечернюю газету.

– Там статья, которая могла бы тебя заинтересовать, – сказал он вызывающе. – Я не хотел тебе ее показывать, но потом решил, что надо это сделать.

«Наша известная пара танцовщиков – муж и жена Джулиан Марке и Кэтрин Дал, судя по всему, покинули свою труппу. В телевизионной постановке балета „Жизель“ Джулиан Марке впервые будет танцевать не со своей женой, а с другой балериной. Ходят слухи, что мисс Дал нездорова и пара скоро распадется».

Там было еще кое-что, в частности сообщалось, что заменит меня Иоланда Лэнг! Это был для нас хороший шанс, еще один, чтобы стать звездами, а он заменил меня на Иоланду! Будь он неладен! И когда он повзрослеет? Как только нам предоставлялась возможность, он ее упускал. Ему и без болей в спине было бы нелегко поднять Иоланду.

Крис странно взглянул на меня и спросил:

– Что ты собираешься предпринять?

– Ничего! – рявкнула я в ответ.

Секунду или две он молчал.

– Кэти, он не хотел, чтобы ты приехала на выпускную церемонию, правда? Потому-то он и взял вместо тебя Иоланду. Я предупреждал тебя, чтобы ты не делала его своим менеджером. Мадам Золта обращалась бы с тобой более справедливо.

Я встала и начала прохаживаться на крыльце. Наш изначальный контракт с мадам Золтой истек два года назад, и теперь мы были должны ей лишь двенадцать выступлений в год. Все остальное время мы с Джулианом работали без контракта с любой труппой по нашему выбору.

Пусть себе Джулиан танцует с Иоландой. Пусть выставит себя в глупом виде: я молила Бога, чтобы он ее уронил! Пусть забавляется постельными играми со своими соплюшками. Мне безразлично. И тут я ринулась к себе в спальню, упала ничком на кровать и заревела.

Все обстояло тем более печально, что днем раньше я нанесла тайный визит гинекологу. Для женщины с таким нерегулярным циклом, как у меня, две пропущенные менструации по-настоящему еще ничего не значили. Я вряд ли была беременная, это должна была быть очередная ложная тревога. А если нет, я уповала на то, что у меня достанет сил решиться на аборт! Мне не нужен был ребенок. Я знала, что, роди я его, он или она стали бы центром моего существования, и чувство погубит еще одну балерину, которая могла бы быть лучшей.

В ушах у меня звучала балетная музыка, когда я ехала на машине Криса навестить мадам Маришу. Стоял жаркий весенний день, делавший весь мир сонным и ленивым, за исключением идиотических детишек, которых муштровала визгливая маленькая летучая мышь, облаченная, как водится, в черное. Я присела в тени у дальней стены огромной аудитории и наблюдала, как танцует большой класс мальчиков и девочек. Было жутковато сознавать, насколько быстро подрастут эти девочки, чтобы прийти на смену нынешним звездам. И тогда я сама превращусь в еще одну мадам Маришу, и годы полетят, точно секунды, пока я не стану мадам Золтой, и моя красота сохранится лишь на старых расплывчатых фотографиях.

– Кэтрин! – радостно позвала мадам Мариша, заметив меня. Она пошла ко мне быстрой, грациозной походкой. – Что это ты сидишь в тени? Как приятно снова увидеть твое милое личико. И не воображай, что я не догадываюсь, отчего ты такая грустная! Надо быть круглой дурочкой, чтобы оставлять Джулиана одного! Он ведь большой ребенок: ты знаешь, что его нельзя бросать, или он начнет сам себя изводить, а если он начинает изводить себя, то заодно изводит и тебя! Почему ты позволила ему вести дела? Почему разрешала просаживать твои деньги, когда они еще в карман к тебе попасть не успели? Говорю тебе, на твоем месте я бы нипочем, нипочем не допустила, чтобы он взял кого-то другого на мою роль в «Жизели»!

Боже, ну и тараторка она была!

– Не беспокойтесь обо мне, мадам, – произнесла я холодно. – Если я больше не нужна моему мужу как партнерша, найдутся другие желающие.

Она насупилась и приблизилась ко мне. Положив свои костлявые руки мне на плечи, она встряхнула меня, будто хотела разбудить. Стоя вплотную к ней, я заметила, как ужасно она постарела после смерти Жоржа. Ее волосы, черные, как эбеновое дерево, теперь почти совсем побелели, остались лишь отдельные угольного цвета прядки. В тот момент она сердито ощерилась, обнажив гораздо более белые и здоровые, чем раньше, зубы.

– Ты собираешься позволить моему сыночку оставить тебя в дураках? Я думала, в тебе больше пороха! Давай, дуй хвост трубой в Нью-Йорк и шугани эту Иоланду подальше от него! Брак свят, и клятвы супружеской верности делаются, чтобы их блюсти!

Потом она смягчилась и со словами «Ну идем, Кэтрин!» повела меня в свой маленький кабинетик, где все было вверх дном.

– Сейчас ты мне расскажешь, какой такой дурью вы там мучаетесь с твоим мужем!

– Вообще-то, это вас не касается!

Она развернула еще один стул с прямой спинкой и уселась на него, широко расставив ноги. Уперев руки в колени, она вперила в меня свой пронзительный взгляд.

– Все и вся, касающееся моего сына, меня касается! – отрезала она. – Изволь, посиди здесь и помолчи, а я расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь о своем супруге.

Ее голос зазвучал чуть добрее.

– Хоть я и была старше Жоржа, когда мы поженились, я решила не заводить ребенка, пока не убедилась, что мой звездный час остался позади. Тут я забеременела. Жорж никогда не хотел детей, чтобы ничего не связывало и не обременяло его, потому Джулиан с самого начала стал ему поперек горла. Я убеждаю себя, что мы не навязывали карьеру танцора нашему сыну, но он все время был с нами, поэтому балет стал частью его жизни, самой важной частью.

Она тяжко вздохнула и вытерла высохшей рукой нахмуренный лоб.

– Признаю, мы были суровы с ним. Делали все возможное, чтобы он стал по нашим понятиям совершенством, но чем больше мы старались, тем упорнее он стремился превратиться в нечто прямо противоположное нашим желаниям. Мы пытались привить ему надлежащий выговор, а он пришел к тому, что начал издеваться над нами с помощью вульгарных уличных словечек, подзаборного трепа, как называл это Жорж. Знаешь, – продолжала она задумчиво, – лишь потеряв и похоронив мужа, я осознала, что он совсем не разговаривал с нашим сыном, не считая запретов что-нибудь делать или указаний по усовершенствованию балетной техники. Я никогда не понимала, как Жорж мог ревновать к собственному сыну, видя, что тот лучше танцует и обещает стать более знаменитым, чем он сам. Сколько ночей мы лежали, прижавшись друг к другу, мечтая об аплодисментах и поклонении. Эту жажду нам не дано было утолить, пока мы не услышали аплодисментов нашему сыну.

Она опять помолчала и птичьим движением вытянула шею, чтобы взглянуть на меня и проверить, внимательно ли я ее слушаю. О да, я слушала внимательно. Она рассказывала так много из того, что мне необходимо было знать.

– Джулиан старался обидеть Жоржа, а Жорж обижался, потому что Джулиан пренебрежительно относился к его репутации. Как-то раз он назвал своего отца второразрядным артистом. И Жорж не разговаривал с ним целый месяц! После этого они уже никогда не ладили. Становились друг другу все более чужими… пока в одно прекрасное Рождество в нашу жизнь не вошло еще одно чудо. Ты! Джулиан прилетел повидать нас только потому, что я упрашивала его попробовать помириться с отцом. И тут Джулиан увидел тебя. Передавать свой опыт молодежи – наш долг, и все же, принимая тебя, я испытывала какое-то дурное предчувствие, прежде всего боясь, что ты сделаешь больно моему сыну. Не знаю, с чего я это взяла, но с самого начала казалось очевидным, что ты любила того доктора. Потом мне пришло в голову, что у тебя есть нечто необычное, редкая страсть к танцу. По-своему ты была ровней Джулиану, а в паре вы были настолько блестящи, что я глазам своим не верила. Мой сын тоже ощущал эту гармонию. Ты воззрилась на него своими огромными, ласковыми, восхищенными голубыми глазами, и чуть позже он пришел ко мне и сказал, что ты – этакая чувственная кошечка, которая легко попадет под его очарование и окажется у него в объятиях. У нас с ним всегда были тесные отношения, и он открывал мне то, что другие мальчишки держали бы в секрете.

Она прервалась, вскинула на меня свои безжалостные глаза и опять заговорила без остановки:

– Ты явилась, ты стала им восторгаться, ты любила его, когда вы вместе танцевали, в другое время оставаясь безразличной. Чем труднее было тебя завоевать, тем сильнее он желал тебя добиться. Я-то думала, ты соображала, что к чему, и по-женски искусно с ним играла, а на деле ты была ребенком! А теперь ты, ты уезжаешь и бросаешь его одного в чужой стране, языка которой он не знает, тогда как должна бы уже изучить его многочисленные слабости и понять, что он не выносит оставаться один!

Она подскочила, точно тощая черная уличная кошка, и встала надо мной.

– Где бы ты была без Джулиана, который вдохновил тебя и оттенил твой талант своим? Была бы ты сейчас в Нью-Йорке, танцевала бы с труппой, которая выдвигается в разряд ведущих? Нет! Ты сидела бы здесь, воспитывая этому доктору детишек. Одному богу известно, почему ты сказала Джулиану «да» и как умудрилась до сей поры его не полюбить. Потому что мне он говорит, что ты его не любишь и не любила! Стало быть, ты его усыпила. И бросила его. Поехала смотреть, как твой брат становится доктором, хотя, черт тебя возьми, прекрасно знаешь, что твое дело – сидеть подле мужа, делать его счастливым и предупреждать его желания! Да, да! – заходилась она. – Он позвонил мне оттуда и все рассказал! Теперь он думает, что тебя ненавидит! Хочет порвать с тобой. А когда он это сделает, у него не будет сил оставаться в живых! Потому что он отдал тебе свое сердце много лет назад!

Я медленно поднялась, чувствуя слабость и дрожь в ногах. Провела рукой по лбу, который ломило, и сдержала слезы усталости. Внезапно я со всей силой ощутила, что люблю-таки Джулиана! Я увидела вдруг, насколько мы с ним похожи: он, с его ненавистью к отцу, который отверг его как сына, и я, с моей ненавистью к матери, заставлявшей меня вытворять всякие безумства, например, посылать ей пышущие неприятием письма и рождественские открытки, чтобы расстраивать ее и постоянно лишать покоя. Джулиан, все соревнующийся с отцом, не ведая, что победил, что стал лучше его, и я, состязающаяся с матерью, но пока не доказавшая своего превосходства.

– Мадам, мне хотелось бы сообщить вам нечто, о чем Джулиан мог не знать и чего до сегодняшнего дня не знала я сама. Я люблю вашего сына. Может быть, я любила его всегда, просто не была готова это признать.

Она затрясла головой и начала выстреливать слова со скоростью пулемета:

– Если ты его любишь, почему оставила его одного? Ответь мне! Дура! Всех мужчин тянет на молоденьких, и тем не менее они преспокойно себе любят своих жен! Да ты сумасшедшая, если позволишь его аппетиту на молодое мясо оттолкнуть тебя от него! Исхлещи его по щекам, врежь по заднице, вели распрощаться с этими девчонками, или ты с ним разведешься. Скажи так, и он будет таким, каким ты хочешь. Но если ты ничего не говоришь и ведешь себя так, будто тебе все равно, то этим ясно даешь ему понять, что не любишь его, не хочешь его и в нем не нуждаешься!

– Я ему не мать, не духовник и не Господь Бог, – произнесла я утомленно, измочаленная ее напором.

Попятившись к двери, я попыталась уйти.

– Не знаю, смогу ли я удержать Джулиана вдали от юных девочек, но хочу поехать и попробовать. Обещаю вам исправиться. Буду более чуткой и скажу ему, что слишком его люблю и не в состоянии примириться с мыслью о том, чтобы он занимался любовью с кем-то, кроме меня.

Она подошла обнять меня и успокоить:

– Бедная крошка, если я и была с тобой резка, то ради твоего же блага. Ты обязана удержать моего сына от саморазрушения. Если ты спасешь его, то спасешь и себя, ведь я покривила душой, сказав, что без Джулиана ты была бы ничем. Это он был бы ничем без тебя! В нем засело стремление к смерти, я всегда это знала. Он думает, что недостоин жить, потому что его отец так и не сумел убедить его в обратном, и в этом вина не только Жоржа, но и моя. Из года в год Джулиан ждал, что отец увидит в нем сына, который просто сам по себе заслуживает любви. И так же долго ждал он, что Жорж признает: да, ты будешь танцевать даже лучше, чем я, я горжусь этим и горжусь тем, кем ты стал. Но Жорж молчал. Ты вернешься и скажешь Джулиану, что Жорж его любил. Мне он говорил об этом много раз. Еще скажи, что отец гордился им. Скажи, Кэтрин. Возвращайся и объясни ему, как ты его любишь и насколько он тебе нужен. Скажи, как ты жалеешь, что оставила его одного. Поезжай скорее, пока он не сотворил с собой ничего ужасного!

* * *

Пора было снова прощаться с Кэрри, Полом и Хенни. И только Крису на этот раз не надо было говорить «до свидания». Нашла коса на камень.

– Нет уж! Я еду с тобой! Я не допущу, чтобы ты одна возвращалась к этому ненормальному. Когда ты с ним помиришься и я буду знать, что все в порядке, тогда я и уеду.

Кэрри, как всегда, плакала, а позади нее стоял Пол, и лишь глаза его говорили: да, мне по-прежнему есть место в его сердце.

Когда самолет начал набирать высоту, я посмотрела вниз и увидела Пола, держащего за маленькую руку Кэрри, которая запрокинула голову, глядя на нас, и махала, махала, пока мы не потеряли ее из виду. Я удобно свернулась в кресле, положила голову Крису на плечо и попросила его разбудить меня, когда мы прилетим в Нью-Йорк.

– Хороший из тебя попутчик, – пробурчал он, но вскоре припал щекой к моим волосам и тоже задремал.

– Крис, – сонно проговорила я, – помнишь ту книжку о Раймонде и Лили, как они искали волшебный край, где растет лиловая трава, исполняющая желания? Вот было бы здорово взглянуть вниз и увидеть такую траву!

– Ага, – пробормотал он так же сонно, – я тоже все этого жду.

Самолет приземлился в аэропорту Ла Гуардиа около трех. День был знойный и душный. Солнце с притворной скромностью то скрывалось за собравшимися грозовыми тучами, то опять выглядывало. Мы оба устали.

– В это время Джулиан репетирует в театре. Репетиции используют для телерекламы. Их должно быть много: в этом театре мы еще никогда не танцевали, и важно прочувствовать пространство, в котором ты двигаешься.

Крис тащил два моих тяжелых чемодана, а я несла его сумку, гораздо более легкую. Я смеялась и улыбалась ему, довольная, что он со мной, хоть Джулиан и придет в бешенство.

– Ты держись в сторонке. Пусть он даже не увидит тебя, если все пройдет хорошо. Правда, Крис, я уверена, что он будет рад меня видеть. Он не опасен.

– А как же, – хмуро отозвался Крис.

Мы прошли в темное здание театра. Сцена впереди была ярко освещена. Расставленные телекамеры были готовы запечатлеть разминку. В первом ряду сидели директор, продюсер и еще несколько человек.

Дневной зной сменился прохладой просторного помещения. Когда мы уселись по центру у прохода в середине партера, Крис открыл одну из моих сумок и набросил мне на плечи свитер. Я автоматически вытянула ноги и положила их на спинку переднего кресла. Хотя я поеживалась, кордебалет на сцене обливался потом в жарких лучах юпитеров. Я высматривала Джулиана, но не находила его.

Впрочем, стоило мне о нем подумать, как он появился из-за кулис с серией стремительных jetés. В обтягивающем белом трико и ярко-зеленых гетрах он смотрелся сногсшибательно.

– Ух ты! – прошептал мне на ухо Крис. – Временами я забываю, до чего он великолепен на сцене. Не случайно все критики предрекают, что он будет звездой десятилетия, когда хоть немного приучится к дисциплине. Хорошо бы это случилось поскорее. Я имею в виду и тебя, Кэти.

Я улыбнулась, поскольку дисциплина и мне не помешала бы.

– Да, – сказала я, – само собой, и меня тоже.

Не успел Джулиан закончить свою сольную часть, как из-за кулис выпорхнула Иоланда Лэнг, одетая в красное. Она была еще красивее, чем обычно! И танцевала изумительно хорошо для такой высокой девушки, вернее, она танцевала хорошо, пока к ней не присоединился Джулиан, и тут все пошло наперекосяк. Он хотел взять ее за талию, а схватился за ягодицы, и ему пришлось быстро перехватывать руками, так что Иоланда поскользнулась, едва не упав, и ему пришлось опять ее поддержать. Танцору, допустившему падение партнерши, очень скоро станет не с кем выступать. Они попробовали повторить ту же связку, и снова все вышло почти так же неловко. Иоланда казалась неповоротливой, а Джулиан неумелым.

Даже сидя в середине зала я услышала, как она громко его выругала.

– Черт бы тебя побрал! – взвизгнула она. – Это из-за тебя я выгляжу такой неуклюжей! Если ты меня уронишь, я позабочусь о том, чтобы тебе никогда больше не пришлось танцевать!

– Стоп! – выкрикнул режиссер, вставая и нетерпеливо переводя взгляд с одного на другую.

Артисты кордебалета топтались вокруг, брюзжа и бросая сердитые взгляды на пару в центре сцены, терявшую понапрасну так много времени. По их взмокшему, разгоряченному виду было ясно, что все это происходит уже в течение некоторого времени, причем не лучшим образом.

– Марке! – обратился к Джулиану режиссер, известный своей нетерпимостью к тем, кому требовалось два дубля или даже больше. – Что такое у вас, к дьяволу, с координацией? По-моему, вы говорили, что вам знаком этот балет. Мне не приходит на память ничего, что вы бы сделали правильно за последние три дня.

– Я? – огрызнулся Джулиан. – Это не я… это она, она торопится прыгнуть!

– Ладно, – саркастически отозвался режиссер. – Виновата всегда она, и никогда вы.

Он попытался совладать со своим нетерпением, зная, что, если Джулиана много критиковать, тот уйдет со сцены.

– Когда ваша жена поправится настолько, что сможет танцевать?

– Эй, минутку! – завопила Иоланда. – Я еду сюда аж из Лос-Анджелеса, а вы теперь вроде бы хотите заменить меня на Кэтрин! Я этого не потерплю! Я уже значусь в контракте! Я подам в суд!

– Мисс Лэнг, – сказал режиссер ровным голосом, – вы всего лишь дублер, но уж коли это так, давайте попробуем еще. Марке, следите за вступлением. Лэнг, приготовьтесь и молите Бога, чтобы на этот раз вас можно было показать аудитории, которая вправе ожидать большего от профессионалов.

Я улыбнулась, узнав, что Иоланда всего лишь дублирует меня. Я уже было подумала, что меня совсем нет в контракте.

Испытывая извращенное удовольствие, я наблюдала, как Джулиан выставляет в глупом свете себя, а заодно и партнершу. Однако, когда они разочарованно охали на сцене, я непроизвольно вторила им, ощущая их изнеможение, и вопреки самой себе начала проникаться жалостью к Джулиану, изо всех сил старавшемуся удержать Иоланду в равновесии.

Сидевшая в первом ряду мадам Золта внезапно повернула свою морщинистую жирафью шею, обратившись в мою сторону, и своими острыми маленькими глазами-бусинками увидала, как я напружинившись, жадно смотрю на сцену.

– Смотри-ка, Кэтрин! – воскликнула она радостно. «Иди сюда, – показала она жестами, – сядь рядом со мной».

– Я на минутку, Крис, – шепнула я. – Мне надо идти спасать Джулиана, прежде чем он сломает свою и мою карьеру. Все будет хорошо. Что он сможет сделать на публике, правда?

Стоило мне сесть рядом с мадам Золтой, как она зашипела мне:

– Та-а-ак, не оч-чень-то ты и больна! И на том спасибо. Тут твой муженек губит мою репутацию вместе с твоей и своей собственной. Мне следовало бы догадаться не ставить его все время в пару с тобой, чтобы он мог танцевать хоть с кем-нибудь еще.

– Мадам, – спросила я, – кто это устроил, чтобы меня дублировала Иоланда?

– Твой муж, душечка, – безжалостно прошептала она. – Ты разрешила ему распоряжаться и поступила глупо. Он невозможен! Сущий дьявол, стихийное бедствие, совершенный безумец! Если он тебя как можно скорее не увидит, то совсем свихнется, или мы здесь все свихнемся. Беги переоденься и спаси меня от гибели!

Переодевание заняло какие-то секунды. Торопливо перехватив и надежно заколов волосы, я надела пуанты и быстро разогрелась у станка в костюмерной. Несколько упражнений разогнали кровь во всех сосудах. Довольно скоро я была в порядке. Не проходило и дня, чтобы я не занималась по нескольку часов.

В темноте кулис я заколебалась. Казалось я была готова ко всему, что мог при виде меня выкинуть Джулиан: что же он сделает? Я смотрела, как он танцует, когда меня вдруг грубо отпихнули сзади!

– Тебя заменили, – прошипела Иоланда. – Давай проваливай, и чтоб духу твоего здесь не было! У тебя был шанс, и ты его проворонила, теперь Джулиан мой! Слышала, мой! Я спала в твоей постели, пользовалась твоей косметикой, носила твои драгоценности – я заменила тебя везде и всюду.

Я решила не обращать на нее внимания и не верить ни одному ее слову. Когда на сцене должна была появиться Жизель, Иоланда попыталась меня удержать, но я резко повернулась к ней и оттолкнула так сильно, что она упала, побледнев от боли. Я встала на пуанты и выплыла на сцену, двигаясь, словно нанизывала жемчужное ожерелье. Каждый крохотный шажок был точно отмерен и выверен. Я была застенчивой, юной, беззаветно влюбленной деревенской девушкой. При виде меня все, кто находился на сцене, пораскрывали рты. В темных глазах Джулиана мелькнуло облегчение, но лишь на миг.

– Привет, – холодно сказал он, когда я приблизилась к нему. – Что это ты объявилась? Твои доктора послали тебя подальше? Надоела?

– Ты гнусная толстокожая скотина, Джулиан, если заменил меня Иоландой! Знаешь ведь, как я ее презираю!

Он был спиной к зрителям и злорадно осклабился, одновременно выдерживая паузу:

– Как же, я знаю, что ты ее не терпишь, оттого-то она мне и понадобилась.

Он уродливо скривил свои красивые яркие губы:

– Послушай, пляшущая куколка. Никому, особенно моей жене, не удастся сбежать от меня, а потом вернуться, думая, что такое сойдет с рук. Любовь моя, сердечко мое драгоценное, ты мне больше не нужна, катись и ложись под кого пожелаешь! Сгинь, к дьяволу, с моих глаз долой!

– Да ты этого вовсе не хочешь, – сказала я.

При этом мы оба прекрасно танцевали, и никто нас не прерывал. И с чего бы, ведь мы все делали абсолютно правильно.

– Ты не любишь меня, – горько проговорил он, – никогда не любила. Неважно, что я говорил, что я делал, но теперь я плевал на все это! Я отдал тебе лучшее, что у меня было, но и этого оказалось недостаточно. А потому, дорогая Кэтрин, на, получи!

С этими словами он неожиданно прервал танец, высоко подпрыгнул и со всей силой прицельно приземлился мне на ноги.

Я сдавленно вскрикнула от боли, а Джулиан снова подался ко мне и ласково потрепал меня по подбородку.

– Ну что, детка, кто же будет танцевать со мной «Жизель»? Уж наверное, не ты, правда?

– Дубль десять! – взревел режиссер, но слишком поздно, чтобы меня спасти.

Джулиан сгреб меня за плечи и встряхнул, точно тряпичную куклу. Я ошеломленно смотрела на него, ожидая чего угодно. И тут он стремительно ринулся прочь, оставив меня посредине сцены одну, с поврежденными ногами, которые болели так, что мне хотелось кричать. Вместо этого я осела на пол, глядя, как прямо на глазах у меня разносит ступни.

Из темного зала ко мне на помощь бежал Крис.

– Чтоб ему сгореть за это! – воскликнул он, падая на колени, чтобы снять с меня пуанты и осмотреть мои ноги.

Очень осторожно он попытался пошевелить пальцы, но я вскрикнула от ужасной боли. Тогда он легко поднял меня и крепко к себе прижал.

– Ты будешь в порядке, Кэти. Я позабочусь, чтобы твои пальцы зажили. Боюсь, на обеих ногах есть сломанные. Тебе нужно к ортопеду.

– Отвезите Кэтрин к нашему ортопеду, – распорядилась мадам Золта, наклонившись и разглядывая мои темнеющие, опухающие ноги.

Затем она в упор воззрилась на Криса, которого впервые увидела несколько минут назад.

– Вы брат Кэтрин и из-за вас все это и стряслось? – спросила она. – Скорее везите ее к врачу. У нас есть страховка. Но этот дурак-муж! Я бы его пристрелила!

Танцор в тринадцатом поколении

Мне сделали рентген обеих ног, обнаружив при этом три сломанных пальца на левой ноге и сломанный мизинец на правой. Благодарение богу, оба больших пальца остались целы. В противном случае я могла навсегда расстаться с балетом! Час спустя Крис вынес меня из кабинета врача с засыхающей гипсовой повязкой до колена на левой ноге. Мизинец правой был просто забинтован и должен был зажить без гипса. Каждый палец надежно помещался в отдельную выстеленную бинтом лунку, так что ни одним из них я не могла двинуть, и на всеобщее обозрение были выставлены живописные черные, сизые и багровые кровоподтеки. Обдумывая последние слова доктора, я не находила способа подсластить пилюлю и истолковать их более радужно.

– Может быть, вы будете танцевать, а может быть, и нет. Зависит от обстоятельств.

От каких, он не уточнил.

Я поинтересовалась у Криса.

– Что ты, – ответил он убежденно, – разумеется, ты будешь танцевать. Иногда врач нарочно дает излишне пессимистичный прогноз, чтобы потом, когда все пройдет, пациент видел, какой он молодец, раз владеет какими-то особыми методами.

Неуклюже пытаясь меня поддержать, он открыл дверь нашей с Джулианом квартиры. Потом опять осторожно меня поднял, внес внутрь и пинком захлопнул за собой дверь. Он постарался устроить меня как можно удобнее на одной из мягких кушеток. Стараясь заглушить боль, одолевавшую меня при каждом движении, я держала глаза крепко закрытыми.

Крис аккуратно приподнял обе моих ноги, чтобы подложить под них подушки: на весу они бы меньше опухали. Еще одну мягкую подушку он осторожно подсунул мне под спину и голову, и все это не говоря ни слова, ни единого слова.

Из-за того что он так упорно молчал, я открыла глаза и посмотрела в склонившееся надо мной лицо. Он пытался выглядеть профессионально безучастным, но у него это не получалось. Всякий раз, как ему приходилось перевести на что-нибудь взгляд, на его лице отражалось глубокое потрясение. Я испуганно осмотрелась, и у меня глаза полезли на лоб, а челюсть отвисла. Что с комнатой! Разгром! Боже, это был кошмар!

Квартира была разорена. Все картины, которые мы с Джулианом так тщательно выбирали, кто-то сорвал со стен и швырнул на пол. Все, даже две акварели, написанные Крисом специально для меня, даже мои фотографии в костюмах для выступлений. Дорогие антикварные вещицы валялись поломанные на каминной полке. Лампы тоже сброшены на пол, абажуры располосованы в лохмотья, каркасы покорежены. Игольные подушечки, которые я шила во время бесконечных скучных перелетов с места на место, изодраны в клочья! Комнатные растения вырваны с корнем из горшков. Погибли и две вазы, украшенные французской эмалью, – свадебный подарок Пола. Такие красивые, дорогостоящие, милые сердцу вещи, которые мы собирались беречь всю жизнь и передать детям – все непоправимо покалечены.

– Вандалы, – негромко проговорил Крис. – Сущие вандалы.

Увидев слезы и у меня на глазах, он улыбнулся, поцеловал меня в лоб и сжал мою руку.

– Не переживай, – сказал он и пошел обследовать остальные три комнаты, а я откинулась на подушки, подавляя рыдания.

О, как же он должен меня ненавидеть, чтобы сделать такое! Вскоре Крис вернулся с тем выражением полного спокойствия, которое я несколько раз видела у него во время больших передряг.

– Кэти, – начал он, осторожно устраиваясь на краешке софы и беря меня за руку. – Я не знаю, что и думать. Испорчены вся твоя одежда и обувь. Твои украшения рассыпаны по всей спальне, цепочки порваны, кольца растоптаны, браслеты погнуты. Похоже, кто-то задался целью уничтожить все твои вещи, оставив имущество Джулиана в образцовом порядке.

Он посмотрел на меня недоуменным, встревоженным взглядом, и слезы, которые я старалась сдержать, будто нашли себе другой выход, задрожав у него на ресницах. С заблестевшими глазами он раскрыл ладонь, показав мне предмет, некогда бывший изящным бриллиантовым кольцом, подаренным мне Полом на помолвку. Платиновая оправа превратилась в неровный овал. Прекрасный, чистой воды камень в два карата выскочил из зажимов.

Еще у врача мне ввели в вену успокоительное, чтобы снять боль от переломов. Мои чувства были смутны, неопределенны, мне стало как-то безразлично. И только где-то внутри меня раздавался крик, опять подступала ненависть и свистел ветер, а если я закрывала глаза, то видела повсюду вокруг горы в голубом тумане, закрывающие солнце, как там, наверху, на чердаке.

– Джулиан, – пробормотала я слабым голосом. – Это, должно быть, он. Наверное, пришел домой и сорвал ярость на моих вещах. Посмотри, что осталось нетронутым, – это все его.

– Разрази его гром! – выкрикнул Крис. – А сколько раз он вымещал злобу на тебе? Сколько у тебя было синяков? Я видел один, а сколько всего их было?

– Пожалуйста, не надо, – сонно промямлила я. – Не было ни разу, чтобы он ударил меня, а сам потом не плакал и не просил прощения: «Да, прости меня, моя родная, моя единственная любовь. Я не знаю, что заставляет меня такое вытворять, ведь я так тебя люблю!»

– Кэти, – начал Крис осторожно, – с тобой все в порядке? Похоже ты сейчас потеряешь сознание. Я пойду застелю кровать, чтобы ты могла передохнуть. Скоро ты уснешь и обо всем этом забудешь, а когда проснешься, я тебя увезу. Не плачь из-за платьев и его подарков, от меня ты их получишь еще больше, и они будут лучше. А это кольцо, которое тебе подарил Пол, – я обшарю спальню и найду бриллиант.

Он стал искать камень, но не нашел, а когда я уснула, видимо, перенес меня в постель, заправленную чистым бельем. Проснувшись, я увидела, что лежу под тонким одеялом и простыней, а Крис сидит на краю кровати, глядя мне в лицо. Я посмотрела в окно и увидела, что становится темно. В любой момент Джулиан мог явиться домой, застать у меня Криса, и тогда не сносить мне головы.

– Крис, ты что, меня раздел, а потом одел вот в это? – вяло спросила я, заметив рукав своей любимой голубой ночной рубашки.

– Да. Я решил, тебе будет в ней удобнее, чем в трико с распоротой по шву штаниной. И ты ведь помнишь, что я врач? Я привык все это видеть и к тому же старался не смотреть.

В комнате потемнело, сгущались сумерки, делая тени неясными и красноватыми. Я смутно видела Криса, совсем такого же, как раньше, когда на чердаке все становилось красноватым, расплывчатым, пугающим, а мы были одни перед лицом какого-то неизвестного ужаса. Он неизменно давал мне покой, когда никто другой не мог меня утешить. Он всегда был подле меня, когда я ждала от него верного поступка или слова.

– Помнишь тот день, когда мама получила от бабушки письмо, в котором говорилось, что мы можем жить у нее? Тогда нам виделось впереди чудесное будущее. Потом нам казалось, что все радости остались в прошлом. Но никогда, никогда не в настоящем.

– Да, – мягко ответил Крис. – Я помню. Мы верили, что станем богаты, как царь Мидас, и все, к чему мы будем прикасаться, превратится в золото. Разве что мы собирались лучше собой владеть и оставить во плоти и крови тех, к кому были привязаны. Мы были совсем юные, глупые и такие доверчивые.

– Глупые? Не думаю, что мы были глупыми, скорее нормальными. Ты добился своего и стал врачом. А я до сих пор не прима-балерина, – горько сказала я.

– Кэти, не принижай себя, – пылко отозвался Крис. – Ты бы давно уже ею была, если бы Джулиан мог сдерживаться и не показывать норов, из-за которого менеджер любой труппы опасается подписывать с вами контракт. Ты не хочешь с ним расстаться, потому и застряла в посредственной труппе.

Я вздохнула, думая, что лучше бы он этого не говорил. Бурные вспышки Джулиана действительно не дали нам воспользоваться многими возможностями, открывавшими нам путь в более престижные труппы.

– Тебе надо уходить, Крис. Я не хочу, чтобы он пришел и застал тебя тут. Он не выносит, когда ты со мной. А я не могу его бросить. По-своему он любит меня и нуждается во мне. Не держи я его в рамках, он был бы еще в десять раз отчаяннее, и как бы то ни было, я его люблю. Если иногда он и принимался размахивать кулаками, то только потому, что старался мне это показать. А теперь я и сама вижу.

– Видишь? – закричал он. – Да ничего ты не видишь! Ты позволяешь жалости к нему лишить тебя здравого смысла! Оглянись, Кэти! Такое мог учинить только умалишенный. Я не оставлю тебя наедине с психом! Я буду здесь, чтобы тебя защитить. Скажи на милость, что ты сможешь поделать, если он снова решит спросить с тебя за отъезд из Испании? Встанешь и убежишь? Нет уж! Я не оставлю тебя беззащитной, ведь он может явиться и пьяным, и уколовшимся.

– Он не употребляет наркотики! – заступилась я за то хорошее, что было в Джулиане, желая при этом по некоторым причинам забыть и о том, что было в нем плохого.

– Он отбил тебе пальцы, на которых ты танцуешь, поэтому не убеждай меня в том, что ты будешь иметь дело с вполне вменяемым человеком. Когда ты переодевалась, я случайно услышал, как кто-то сказал, что, начав повсюду мелькать с Иоландой, Джулиан совершенно переменился. Я к тому, что, по общему мнению, он колется. – Тут Крис помолчал. – А про Иоланду мне точно известно: уж она-то потребляет все, что ей удается достать.

Мне было больно, хотелось спать, и я волновалась за Джулиана, которому уже следовало бы быть дома. Кроме того, во мне зарождалась новая жизнь, и я должна была решить судьбу ребенка.

– Ну тогда оставайся, Крис. Но когда он придет, дай мне с ним поговорить самой, держись на заднем плане, обещаешь?

Он кивнул, а я опять начала погружаться в дремоту, реально ощущая лишь кровать под собой и блаженство сна, в котором я так нуждалась. Лениво и бездумно я попробовала повернуться на бок. Мои ноги соскользнули с подушек, и я вскрикнула от боли.

– Кэти, не двигайся, – сказал Крис, быстро водружая мои ноги обратно. – Разреши мне лечь рядом с тобой и обнять тебя, пока его нет. Обещаю тебе не спать, и, как только он войдет, я соскочу с кровати и исчезну.

Он улыбнулся, чтобы меня подбодрить, я кивнула в ответ, с благодарностью оказавшись в объятиях ласковых, сильных рук, и тут же снова вернулась в сладкое убежище сновидений.

Сквозь сон я почувствовала мягкие поцелуи у себя на щеке, волосах, веках и, наконец, на губах.

– Я так тебя люблю, о боже, как же я люблю тебя, – услыхала я его слова и, не успев полностью очнуться, на какой-то миг решила, что это Джулиан пришел сказать мне, как он раскаивается.

Ведь на него было так похоже причинить мне боль, а потом просить прощения и заниматься любовью с самозабвением страсти. Я чуть повернулась, отвечая на его поцелуи, обняла его и погрузила руки в его густые темные волосы. И тут я все поняла. Волосы под моими пальцами были не жесткие и кудрявые, а мягкие и шелковистые, как у меня самой.

– Крис! – закричала я. – Остановись!

Но он уже не владел собой и осыпал мое лицо, шею, обнажившуюся грудь жаркими поцелуями.

– Не кричи, – пробормотал он, лаская и гладя меня. – Вся моя жизнь – сплошное разочарование. Я пытался любить других, но в мыслях у меня всегда была только ты – та, которая никогда не будет моей! Кэти, брось Джулиана! Давай вместе уедем! Мы найдем какое-нибудь отдаленное местечко, где нас никто не знает, и сможем жить как муж и жена. Детей у нас не будет. Об этом я позабочусь. Но мы сможем взять ребенка. Ты ведь знаешь, из нас получатся хорошие родители, мы любим друг друга и всегда будем любить! И неизменно будет так! Ты можешь скрываться от меня и выходить замуж хоть двенадцать раз, но твое сердце как на ладони, когда ты на меня смотришь, ведь ты хочешь меня так же, как я хочу тебя!

Увлеченный своей пылкой речью, он не слушал моих слабых возражений.

– Кэти, только обнять тебя, только снова тобой обладать! Теперь я знаю, как доставить тебе наслаждение, которого я не мог дать тебе раньше. Умоляю тебя, если ты хоть когда-нибудь меня любила, расстанься с Джулианом прежде, чем он уничтожит нас обоих!

Я затрясла головой, пытаясь сосредоточиться на том, что он говорил и делал. Его светлые волосы касались моего подбородка и льнули к моей груди, Крис не видел моего жеста, но зато мог слышать мой голос.

– Кристофер, я ношу ребенка Джулиана. В Клермонте я ходила к гинекологу, потому-то я и оставалась там дольше, чем собиралась. У нас с Джулианом будет ребенок.

Он отпрянул, будто я дала ему пощечину, вмиг утратив сладостно-восторженное состояние, с которым он целовал меня в запретные места. Сев на край постели, он обхватил руками голову. Затем раздались рыдания:

– Тебе всегда удается победить меня, Кэти! Сначала Пол, потом Джулиан, а сейчас ребенок. – Тут он внезапно повернулся ко мне. – Поедем со мной, разреши мне быть отцом этому ребенку! Джулиан для этого не годится! Если ты так и не захочешь, чтобы я к тебе прикасался, позволь мне жить где-нибудь поблизости, видеть тебя каждый день, слышать твой голос. Временами мне хочется вернуть прошлое, только ты да я и наши близнецы.

Такая знакомая нам обоим тишина опустилась на нас и овладела нами, замкнув в нашем тайном мире, где обитал порок и гнездились нечистые мысли. И мы были готовы поплатиться за это, если бы хоть когда-нибудь… но нет, никаких «если бы когда-нибудь».

– Крис, я рожу ребенка от Джулиана, – проговорила я с удивительной для самой себя решимостью. – Я хочу этого ребенка, потому что люблю его, Крис, я ведь не оправдала его надежд. Не оправдала оттого, что ты и Пол застили мне глаза и я не ценила то, что могла бы в нем обрести. Мне следовало бы быть лучшей женой, тогда ему не были бы нужны все эти девочки. Я всегда буду любить тебя, но эта любовь ведет в никуда, и потому я ставлю на ней крест. Поставь и ты! Распрощайся с куколкой Кэтрин, которой больше нет.

– Ты простишь ему свои сломанные пальцы? – потрясенно спросил он.

– Джулиан все просил сказать ему, что я его люблю, а я так и не сказала. Возвела вокруг себя обманную стену, чтобы лелеять за ней свои черные сомнения, отказываясь видеть в нем прекрасное и благородное, кроме его мастерства танцора. Не понимала, что его любовь ко мне даже вопреки моему неприятию уже сама по себе прекрасна и благородна. Поэтому отпусти меня, Крис, пусть мне не придется больше танцевать, но я рожу его ребенка, а он пойдет один навстречу славе.

Хлопнув дверью, Крис оставил меня одну, и вскоре я уснула. Мне приснился Барт Уинслоу, второй муж моей матери. Мы вальсировали в громадном бальном зале Фоксворт-холла, а наверху, у балюстрады балкона, двое детишек сидели, запертые в массивный сундук с проволочной задней стенкой. В углу стремилась к небесам новогодняя елка, а вместе с нами танцевали сотни людей, но они были не из плоти, крови и жил, слагавшихся в нашу с Бартом красоту, а из прозрачного целлофана. Вдруг Барт остановился, подхватил меня на руки и понес вверх по широкой лестнице, а потом опустил на роскошную лебяжью перину. Мой красивый наряд из зеленого вельвета и тонкого зеленого шифона растаял под его горячими ладонями, а потом его могучий член, вошедший в меня и причинивший мне боль, начал испускать вопли, и каждый пронзительный крик в точности напоминал телефонный звонок.

Внезапно я проснулась. Отчего звонок телефона в глухой ночи всегда звучит угрожающе? Я сонно нащупала трубку.

– Алло?

– Миссис Джулиан Марке?

Я чуть-чуть опомнилась и потерла глаза.

– Да, это я.

Говорившая со мной женщина назвала больницу на другом конце города.

– Миссис Марке, не могли бы вы приехать как можно быстрее? Если можете, то пусть за рулем будет кто-то еще. Ваш муж попал в автомобильную аварию и до сих пор находится в операционной. Захватите с собой его страховой полис, удостоверение личности и все истории болезни, какие у вас есть. Миссис Марке, вы слушаете?

Нет. Я не слушала. Я вновь оказалась в Гладстоне, штат Пенсильвания, и мне было двенадцать лет. По подъездной аллее от белой припаркованной машины шли двое полицейских. Они стремительно приближались, чтобы прервать праздник в честь дня рождения сообщением о гибели папы. Погибшего в автокатастрофе на Гринфилдском шоссе.

– Крис! Крис! – заголосила я, боясь, что он ушел.

– Я здесь. Бегу. Я знал, что тебе понадоблюсь.

* * *

В тусклый и одинокий предрассветный час мы с Крисом приехали в больницу. Нас усадили в одной из этих стерильных приемных, где мы стали ждать известий о том, выжил ли Джулиан после аварии и операции. Наконец около полудня, после долгих часов в реанимации, Джулиана перевезли вниз.

Его положили на функциональную кровать, этакое пыточное сооружение, подвесив при этом правую ногу, закованную в гипс от пальцев до бедра. Левая рука тоже была сломана, загипсована и странным образом вытянута. Бледное лицо все в рваных ранах и кровоподтеках. Губы, всегда такие полные и алые, были так же бледны, как и кожа. Но все это не шло ни в какое сравнение с его головой! Я не могла смотреть на это, не холодея. Джулиана обрили и просверлили в черепе маленькие дырочки, чтобы зацепить за них металлические скобы и оттянуть его голову назад и вверх. Кожаный воротник, подшитый ворсистой тканью, был закреплен у него на шее. Сломанной шее! Плюс перелом ноги, сложный перелом предплечья, не говоря уже о внутренних повреждениях, из-за которых он три часа провел на операционном столе!

– Он будет жить? – воскликнула я.

– Он в списке тяжелых больных, миссис Марке, – ответили мне очень спокойно. – Если у него есть другие близкие родственники, мы бы советовали вам с ними связаться.

Мадам Марише позвонил Крис, потому что я смертельно боялась, что Джулиан в любой момент может испустить последний вздох и я упущу единственную возможность сказать ему о своей любви. А если бы такое произошло, я была бы проклята и его дух смущал бы меня всю оставшуюся жизнь.

* * *

Шли дни. Джулиан то приходил в себя, то снова впадал в беспамятство. Он смотрел на меня тусклыми, невидящими глазами. Иногда говорил, но хриплым, грубым голосом и настолько невнятно, что я не понимала его. Я простила ему все мелкие прегрешения, да и крупные тоже, как это надлежит делать, если смерть стоит у порога. Я заняла соседнюю палату, где могла урывками передохнуть, но ни разу не спала всю ночь. Мне надо было быть рядом с Джулианом, когда он приходил в сознание, чтобы побуждать его бороться за свою жизнь, но более всего мне надо было сказать ему то, о чем я раньше упрямо молчала.

– Джулиан, – шептала я голосом, севшим оттого, что я так часто повторяла одно и то же, – пожалуйста не умирай!

Наши друзья, танцоры и музыканты толпами появлялись в больнице, стараясь утешить меня, как только возможно. Палата Джулиана была заставлена цветами от сотен его почитателей. Из Северной Каролины прилетела мадам Мариша и проследовала в палату, облаченная в чудовищное черное платье. Без тени скорби она воззрилась на своего единственного сына, лежавшего в беспамятстве.

– Лучше уж ему сейчас умереть, – произнесла она без всякого выражения, – чем очнуться и увидеть, что он калека на всю жизнь.

– Как вы смеете? – взвилась я, готовая ее ударить. – Он жив и вовсе не безнадежен! Его спинной мозг не пострадал! Он еще будет ходить и будет танцевать!

Жалость и чувство обреченности внезапно овладели ею, заставив заблестеть ее черные-черные глаза, и в тот же миг она разрыдалась. Женщина, похвалявшаяся тем, что ни разу в жизни не заплакала и не выказала горя, всхлипывала у меня в объятиях.

– Скажи еще раз, что он будет опять танцевать, о, только не лги, он должен опять танцевать!

Миновало пять кошмарных дней, прежде чем взгляд Джулиана стал настолько ясным, что он смог по-настоящему видеть. Не имея возможности повернуть голову, он повел глазами в мою сторону.

– Привет.

– Привет, соня. Я уж было думала, ты никогда не проснешься.

Слабая ироническая улыбка появилась у него на лице:

– Не бог весть какая радость, Кэти, милочка. – Он покосился на свою вытянутую ногу в гипсе. – Лучше быть мертвым, чем вот таким.

Я встала и подошла к его кровати, состоявшей из двух широких полос грубого полотна, натянутых на стальные прутья, с подстеленным внизу матрасом, который можно было опускать вниз, чтобы подкладывать судно. Это была жесткая, совсем не пружинящая постель, но я очень осторожно пристроилась рядом с ним и погрузила пальцы в нерасчесанный колтун, оставшийся у него на голове. Другой рукой я погладила его грудь.

– Джул, но ты не парализован. Твой спинной мозг не разорван и не расплющен, даже кровоизлияния нет. Он, условно выражаясь, просто в шоке.

Джулиан мог бы дотянуться и обнять меня уцелевшей рукой, но она осталась неподвижной.

– Лжешь, – горько произнес он. – Я ни черта не чувствую ниже пояса. Как и твою руку на груди. И убирайся отсюда куда подальше! Ты меня не любишь! Дождалась, когда я вот-вот должен окочуриться, и явилась разливаться соловьем! Мне твоя жалость не нужна, убирайся к дьяволу и не приходи!

Я встала и взяла свою сумочку. Я плакала, и он плакал, уставившись в потолок.

– Чтоб тебе провалиться за то, что разнес квартиру! – взорвалась я, снова обретая дар речи. – Всю одежду мою разодрал!

Я рвала и метала, придя в ярость и мечтая исхлестать и без того опухшие, разукрашенные синяками щеки.

– Черт бы тебя побрал! Поломал все самое красивое! Помнил ведь, как заботливо мы выбирали эти лампы, все эти вещицы, стоившие бог знает сколько. Сам знаешь, мы хотели оставить их в наследство детям. А теперь нам нечего им завещать!

Он удовлетворенно усмехнулся:

– Ага, нечего и некому. – Он зевнул, как бы отпуская меня восвояси, но я не хотела уходить. – Слава богу, хоть детей нет. И никогда не будет. Можешь получить развод. Выходи замуж за какого-нибудь сукина сына и устрой ему такую же скверную жизнь.

– Джулиан, – проговорила я с невыразимой печалью в голосе, – я действительно устроила тебе скверную жизнь?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей, не желая отвечать, но я спрашивала его снова и снова, пока не вытащила из него:

– Пожалуй, не совсем скверную. Раз-другой что-то было.

– Только раз-другой?

– Ну, может быть, чуть чаще. Но тебе не придется остаться при мне и заботиться об инвалиде. Уходи, пока не поздно. Сама знаешь, каков я. Изменял тебе направо и налево.

– Изменишь еще раз, и я душу из тебя выну!

– Уходи, Кэти. Я устал. – Под действием всех этих успокоительных, которые ему давали глотать и кололи, он говорил совсем сонно. – Заводить детей – дело не для таких, как мы.

– Не для таких, как мы?

– Да, как мы.

– А чем мы отличаемся от других?

Он рассмеялся издевательски и горько одновременно.

– Мы не настоящие. Не принадлежим к человеческой расе.

– И кто же мы тогда?

– Пляшущие куклы, вот и все. Пляшущие дурачки, боящиеся стать настоящими людьми и жить в реальном мире. И оттого предпочитающие фантазии. Ты разве не знала?

– Нет, не знала. Я всегда считала, что мы настоящие.

– Это не я расправился с твоими вещами, это Иоланда. Я, правда, смотрел, как она этим занимается.

Он выкладывал все как есть, и я ощутила омерзение и испуг. Была ли я и вправду всего лишь танцующей куклой? Смогла бы я найти свой путь в реальном мире за стенами театра? В конце концов, намного ли лучше я справлялась с жизненными трудностями, чем мама?

– Джулиан. Я люблю тебя, честное слово люблю. Я действительно считала, что люблю другого, потому что менять старую любовь на новую казалось мне противоестественным. Маленькой девочкой я верила, что любовь приходит лишь однажды и что такая любовь – самая возвышенная. Я думала, что если кого-то любишь, то никогда уже не будешь любить никого другого. Я заблуждалась.

– Убирайся и оставь меня в покое. Я не хочу слышать, что ты там хочешь мне сказать, теперь не хочу. Теперь мне плевать.

Слезы текли по моему лицу и капали на Джулиана. Он закрыл глаза, отказываясь видеть и слышать. Я наклонилась его поцеловать, но его крепко сжатые и неподвижные губы не ответили мне.

– Брось! Меня тошнит от тебя! – отрезал он.

– Я люблю тебя, Джулиан, – рыдала я. – Прости меня, если я поздно поняла и призналась в этом, но не делай так, чтобы было слишком поздно. Я жду от тебя ребенка, четырнадцатого в старом роду танцоров, и ради него одного уже стоит жить, даже если меня ты больше не любишь. Не закрывай глаза и не притворяйся, что не слышишь, потому что ты будешь отцом, хочешь ты этого или нет.

Он перевел на меня взгляд черных блестящих глаз, и я поняла, что они блестят из-за стоящих в них слез. Слез разочарования или жалости к себе, не знаю. Но заговорил он мягче, и в голосе его прозвучало нечто похожее на любовь.

– Советую тебе избавиться от него, Кэти. Число четырнадцать не счастливее тринадцати.

* * *

Всю ночь Крис держал меня в объятиях в соседней палате.

Я проснулась рано утром. Иоланду в момент аварии выбросило из машины, и в тот день ее должны были хоронить. Я осторожно высвободилась от Криса, поудобнее устроила его свесившуюся голову и улизнула, чтобы заглянуть к Джулиану. В его палате дежурила ночная сиделка, которая мирно спала, сидя у его кровати. Я стояла в дверях и разглядывала его в неверном, зеленоватом свете накрытой полотенцем лампы. Джулиан спал, крепко спал. Трубка капельницы тянулась к его руке, скрываясь под простыней. Почему-то капельница привлекла мое внимание. В ней была какая-то бледно-желтая жидкость, больше напоминавшая воду, настолько быстро она вытекала. Я бросилась назад и затрясла Криса.

– Крис, – сказала я, пока он приходил в себя спросонья, – разве внутривенное не должно только потихоньку капать? Оно очень быстро убывает, по-моему, даже слишком быстро.

Не успела я это произнести, как Крис вскочил и помчался в палату Джулиана. Вбежав туда, он зажег верхний свет и разбудил спавшую сиделку.

– Вы почему спите, черт возьми? Вы здесь находитесь, чтобы за ним смотреть!

Он поднял простыню, и мы увидели загипсованную руку Джулиана с отверстием для иглы. Игла, закрепленная пластырем, оставалась по-прежнему в вене, но трубка была перерезана!

– О боже, – выдохнул Крис. – Наверное, в сердце попал пузырек воздуха.

Я не могла оторвать взгляда от сияющих ножничек, свободно лежащих в разжавшейся руке Джулиана.

– Он сам перерезал трубку, – прошептала я. – Сам перерезал, и теперь он мертв, мертв, мертв.

– Где он взял ножницы? – спросил Крис так резко, что сиделку начала бить дрожь.

Это были ее рабочие ножницы, которыми она обрезала нитку, вышивая тамбуром.

– Клянусь, я не помню, чтобы я их теряла, разве что он сам их вытащил, когда я над ним наклонилась.

– Ладно, – сказала я безжизненным голосом. – Так ли, иначе ли, он нашел бы способ это совершить. Мне следовало додуматься предупредить вас. Без балета для него не было бы жизни. Не было бы жизни.

* * *

Джулиана похоронили рядом с его отцом. Удостоверившись в согласии мадам Мариши, я велела выбить на надгробии: «Джулиан Марке Розенков, возлюбленный супруг Кэтрин, тринадцатый танцовщик в семье звезд русского балета». Может быть, это звучало излишне напыщенно и выдавало мою неспособность любить его при жизни, но я предпочла сделать так, как ему хотелось бы, по крайней мере в соответствии с моими представления о том, чего бы ему хотелось.

Мы с Крисом, Полом и Кэрри постояли и около могилы Жоржа. Отдавая дань уважения отцу Джулиана, я склонила голову. И это я тоже должна была сделать гораздо раньше. Кладбища с их мраморными святыми и ангелами, так сладко улыбающимися, такими благостными, – до чего я их ненавидела! Они свысока относятся к нам, живущим – хрупким существам из плоти и крови, горюющим и плачущим, тогда как они веками стоят, даря всех и вся постной улыбкой. А я опять оказалась там, откуда начинала.

* * *

– Кэтрин, – сказал Пол, когда мы расселись в длинном черном лимузине, – твоя комната стоит, как была, она в твоем полном распоряжении. Приезжай домой, поживи со мной и Кэрри, пока не родишь. Крис тоже там будет: у него интернатура в клермонтской больнице.

Я воззрилась на Криса, примостившегося на откидном сиденье. Насколько я знала, он получил гораздо лучшее место в очень известной больнице, а теперь вдруг очутился в маленькой и ничем не примечательной.

– Дьюк так далеко, Кэти, – сказал он, отводя глаза. – Я достаточно наездился, пока учился в колледже и университете. Так что, если ты не против, я обоснуюсь где-нибудь поблизости, чтобы быть тут, когда на свет появится мой племянник или племянница.

Мадам Мариша так и подскочила, едва не ударившись головой о потолок машины.

– Ты носишь ребенка Джулиана? – воскликнула она. – Почему ты мне раньше не сказала? Как чудесно! – Она прямо-таки засветилась, и окутывавшая ее скорбь спала, точно мрачное одеяние. – Значит, Джулиан, можно сказать, жив: он ведь станет отцом малыша, который будет весь в него!

– Это может быть и девочка, мадам, – мягко произнес Пол, беря меня за руку. – Я понимаю, вы мечтаете о мальчике, похожем на вашего сына, а я – о девочке, похожей на Кэти и Кэрри. Но я не стал бы возражать и против мальчика.

– Возражать? – возопила мадам. – Господь в его неизреченной мудрости и милости ниспошлет Кэтрин точную копию Джулиана! И он будет танцовщиком и добьется славы, до которой сыну моего Жоржа оставалось всего несколько шагов.

* * *

Полночь застала меня на задней веранде, в одиночестве качающейся в любимом кресле Пола. В голове у меня теснились мысли о будущем. С ними сталкивались почти затопившие меня размышления о прошлом. Слегка поскрипывали половицы: старые-старые, они не раз были свидетелями горя, подобного моему, и сочувствовали мне. Не было видно ни звезд, ни луны, лишь несколько светлячков прилетели поплясать во мраке сада.

Позади меня тихо открылась и закрылась дверь. Мне не нужно было оборачиваться, я и без того знала, кто это. У меня было хорошее чутье на людей даже в темноте. Вошедший сел в соседнее кресло и принялся раскачиваться в такт со мной.

– Кэти, – ласково сказал он, – я не могу смотреть, как ты тут сидишь, такая потерянная и измученная. Не думай, что все хорошее в твоей жизни кончилось и тебе ничего не осталось. Ты еще очень молода, очень красива, а после того, как родится ребенок, ты сможешь быстро восстановить форму и опять танцевать, пока не почувствуешь, что пора оставить сцену и преподавать.

Я не повернула головы. Опять танцевать? Как я могу танцевать, если Джулиана больше нет? Ребенок – единственное, что у меня есть. Он станет смыслом моего существования. Я буду учить его танцевать, и он или она достигнет славы, так и не осенившей нас с Джулианом. Все, что мама не смогла нам дать, получит мой ребенок. Им никогда не будут пренебрегать. Он потянется ко мне, и его ручки тут же найдут меня. Когда он будет плачем звать маму, ему не придется искать утешения только у старшей сестры. Нет. Я буду такой же, какой была мама, пока у нее был папа. Вот что ранило меня больше всего: из любящей и доброй она смогла превратиться в то, чем стала теперь, – в чудовище. Ни за что на свете я не стану обращаться с моим ребенком так, как она обращалась с нами!

– Спокойной ночи, Пол, – сказала я, поднимаясь, чтобы уйти. – Не засиживайся. Тебе рано вставать, а за обедом ты выглядел утомленным.

– Кэтрин?

– Не сейчас. Позже. Мне нужно время.

Я медленно поднималась по задней лестнице, размышляя о ребенке, который жил во мне, о том, что теперь мне не следует есть все подряд, но надо пить побольше молока, принимать витамины, думать о счастье, а не о мести. Отныне я каждый день буду заводить балетную музыку. Ребенок тоже будет слушать ее, и еще до своего появления на свет крохотное существо получит представление об искусстве танца. Я улыбнулась, представляя очаровательные пачки, которые буду покупать своей дочке. И заулыбалась еще радостнее, вообразив себе мальчишечку, похожего на отца, с буйной копной темных кудрей. Я назвала бы его Джулиан Янус Марке. Янус, потому что он будет обращен и к будущему, и к прошлому.

Я прошла мимо Криса, собравшегося спуститься вниз по лестнице. Он прикоснулся ко мне, и я поежилась, понимая, чего он хочет. Ему даже не нужно было ничего говорить. Я знала каждое его слово наперед, назубок, вдоль и поперек, досконально. Знала так, как знала его самого.

При всем моем добросовестном стремлении сосредоточиться исключительно на невинном создании, которое я носила, мысли мои все же как бы исподволь возвращались к матери, наполняя меня ненавистью, против воли навевая планы мести. Потому что косвенно она была виновата и в гибели Джулиана. Если бы нам не пришлось сначала сидеть под замком, а потом совершить побег и скрыться, то я бы никогда не влюбилась бы ни в Криса, ни в Пола, и мы с Джулианом неизбежно встретились бы в Нью-Йорке. И тогда я могла бы любить его той любовью, какая была ему нужна и желанна. Я пришла бы к нему чистой и незапятнанной.

А изменило бы это хоть что-нибудь? Вновь и вновь задавалась я этим вопросом. И уверяла себя, что да, да! Это все изменило бы.

Интерлюдия для троих

По мере того как во мне рос младенец, я постепенно обретала свое утраченное «я», ведь балет не давал моей личности, всецело подчиненной желанию танцевать и преуспеть в театре, развиться дальше состояния зародыша. Теперь я спустилась на грешную землю, подавив фантазии о шикарной жизни. Не то чтобы я больше совсем не мечтала о сцене и аплодисментах. О, у меня бывали приступы тоски, но теперь был и проверенный способ справиться с ними. Я начинала думать о своей матери, о том, что она нам сделала. Еще одна смерть на твоей совести, мама!

Дорогая миссис Уинслоу!

Что, все еще от меня бегаете? Разве вы еще не поняли, что убегаете недостаточно быстро и недостаточно далеко? Когда-нибудь я настигну Вас, и мы снова повстречаемся. Возможно, тогда Вы изведаете такое же страдание, какое причинили мне, а хорошо бы втрое сильнее.

Совсем недавно в автокатастрофе погиб мой муж, так же, как много лет назад погиб Ваш. Я жду его ребенка, но ни за что не совершу гнусности, подобной Вашей. Я найду способ прокормить его, или ее, или даже их, будь у меня хоть тройняшки, а то и все четверо!

Я отправила это письмо на ее домашний адрес в Грингленн, но потом газеты сообщили, что она была в Японии. В Японии! Ну и концы же она делала!

Тем временем я превращалась в какую-то самой себе незнакомую женщину. Если верить зеркалам, я больше не была стройной и гибкой. Груди мои становились все более округлыми и налитыми, а живот выпятился. Я ужасно переживала из-за утратившей грацию походки, но мои руки так и тянуло любовно погладить то место, где из меня начинала выпирать маленькая попка младенца.

В один прекрасный день я осознала, что мне повезло больше, чем многим другим вдовам: я была нужна сразу двум мужчинам. Мужчинам, исподволь давшим мне понять, что они не прочь занять место Джулиана. А еще у меня была Кэрри. Для нее я являла собой образец, по которому она старалась строить собственную жизнь. Милая, дорогая крошка Кэрри, уже шестнадцатилетняя, но ни разу не ходившая ни на свидание, ни на танцы, не имевшая своего мальчика. Не то чтобы все это было ей недоступно, нет, просто она не могла забыть о своем росте. Крис уговаривал друзей поухаживать за сестренкой, чахнущей без любви. И она жаловалась мне:

– Искать кавалеров для тебя Крису не приходится! Взять хоть того студента колледжа, я ведь ему не нужна. Он приходит-то только, чтобы при случае подкрасться поближе к тебе.

Я рассмеялась, настолько нелепо это звучало. Кому я могла понадобиться в моем положении: беременная вдова, да и старовата для студента.

Кэрри выслушала мой ответ, но по-прежнему дулась, глядя в окно.

– С того времени, как ты приехала, доктор Пол не водит меня больше в кино и в ресторан, не то что раньше. Я все прикидывалась, что он мне вовсе не опекун, а любимый: мне было так хорошо, потому что все женщины на него смотрят. Он красивый, хоть и старый.

Я вздохнула, потому что в моих глазах Пол не мог состариться. Для своих сорока восьми он выглядел удивительно моложавым. Я обняла Кэрри и принялась угощать ее, уверяя, что любовь буквально поджидает ее за углом.

– Он будет молодым, Кэрри, почти как ты. И стоит ему тебя увидеть и понять, какая ты, как он тут же без всяких понуканий тебя полюбит.

Она тихонько поднялась и ушла к себе. Мои слова ни в чем ее не убедили.

Частенько появлялась мадам Мариша, чтобы справиться о моем состоянии, и пичкала меня категоричными советами.

– Ты давай не забрасывай своих занятий. Заводи музыку к балетам, прививай ребенку Джулиана любовь к прекрасному еще до того, как он родится: внутри тебя он уже будет знать, что ему предназначено танцевать. – Она посмотрела на мои ноги, наконец зажившие: – Как твои пальцы?

– Прекрасно, – уныло ответила я, хотя на самом деле в дождливую погоду они ныли.

Когда рядом не было Кэрри, с меня не спускала глаз Хенни. Она поразительно быстро старела. Я беспокоилась за нее. Она изо всех сил пыталась придерживаться строгой диеты, на которой настаивали оба ее «сыночка-доктора», но на деле ела все, чего душа просила, не особенно считая калории и процент содержания холестерина.

* * *

Ребенок Джулиана, его частичка, оставшаяся со мной, помогал скоротать длинные горькие дни. Скоро подошло Рождество, и я так раздалась, что сочла за благо не появляться на людях. Но Крис, а с ним и Пол утверждали, что поход по магазинам будет хорошим поводом развеяться.

Я купила старинный золотой медальон, чтобы послать его мадам Золте, а внутрь вложила две наших с Джулианом фотографии в костюмах Ромео и Джульетты.

Вскоре после Рождества от нее пришел ответ с благодарностью.

Дорогая Кэтрин, радость моя!

Твой подарок – самый лучший. Я горюю о твоем муже, прекрасном танцовщике. Горюю и о тебе, тем более если ты решила больше не танцевать только потому, что стала матерью! Ты бы давным-давно стала прима-балериной, выказывай твой муж меньше заносчивости и больше уважения по отношению к начальству. Поддерживай форму, занимайся, забирай ребенка с собой, и мы будем все вместе жить у меня, пока не найдется новый danseur для нежных чуйств. Жизнь предоставляет нам много возможностей, а не одну-единственную. Возвращайся.

Ее письмо вызвало у меня тоскливую улыбку. Она так и написала – «чуйств».

– Что это ты так улыбаешься? – поинтересовался Пол, откладывая медицинский журнал, который, стало быть, поглощал его внимание лишь отчасти.

Смутившись, я наклонилась, чтобы передать ему письмо. Он прочел его и протянул ко мне руки, приглашая пристроиться у него на коленях. Я всей душой откликнулась на это приглашение: я так изголодалась по нежности. Без мужчины жизнь казалась мне пустой.

– Ты могла бы продолжить свою карьеру, – ласково проговорил он. – Хотя я и молю Бога, чтобы ты не уехала обратно в Нью-Йорк и не бросила меня опять одного.

– Жила-была, – начала я в ответ, – прекрасная белокурая пара родителей, давшая жизнь четырем детям, которым лучше бы вообще не рождаться на свет. Детей своих они обожали сверх всякой меры. А потом отец погиб, и мать переменилась, напрочь позабыв про любовь, ласку и внимание, в которых так отчаянно нуждались эти дети. Теперь погиб еще один прекрасный муж, и я не допущу, чтобы мой ребенок чувствовал себя брошенным, сиротой, нелюбимым, ненужным. Когда он заплачет, я буду с ним. Всегда буду с ним, чтобы у него было ощущение надежности, чтобы он знал, как сильно его любят. Я буду читать ему, петь ему, и он никогда не почувствует себя отвергнутым и преданным, как когда-то Крис понял, что его предала та, которую он любил больше всех.

– Он? Ты будто заранее знаешь, что это он. – Переменчивые глаза Пола погрустнели. – Не собираешься ли ты быть этому ребенку матерью и отцом одновременно? Не собираешься ли ты закрыть двери перед всяким мужчиной, который захотел бы связать с тобой свою судьбу? Кэтрин, я надеюсь, ты не хочешь превратиться в одну из женщин, озлобленных тем, что жизнь не всегда исполняет их желания?

Я слегка откинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза:

– Ты меня больше не любишь, правда?

– Не люблю?

– Это не ответ.

– А я и не думал, что требуется отвечать. Я был уверен, что ты сама догадаешься. По тому, как ты на меня смотришь, мне казалось, что ты готова ко мне вернуться. Я люблю тебя, Кэтрин. Люблю с того самого дня, когда ты впервые поднялась по ступенькам веранды. Люблю, как ты говоришь, как улыбаешься, как ходишь, вернее, ходила до беременности, когда еще не откидывалась назад и не держалась за спину. Что, так сильно ноет?

– Ох, – сказала я с отвращением, – и зачем ты стал спрашивать о моей спине, вместо того чтобы и дальше говорить мне такие чудесные вещи? Да, спина меня, конечно, беспокоит. Я не привыкла таскать лишние девятнадцать фунтов. А теперь, будь добр, вернись к тому, о чем ты вел речь, прежде чем вспомнил, что ты врач.

Он медленно наклонился ко мне и легонько коснулся губами моих губ, но тут страсть нахлынула на него, и вот он уже пылко целовал меня. Я обвила руками его шею и с жаром ответила на его поцелуй.

Открылась и с шумом захлопнулась наружная дверь. Я отшатнулась от Пола и попыталась поспешно встать, пока Крис не вошел в комнату. Но было поздно. Он появился на пороге в белом халате под пальто, с пакетом, в котором лежала кварта фисташкового мороженого. Я просила купить его к обеду.

– А мне казалось, что сегодня вечером ты дежуришь, – пробормотала я слишком торопливо, чтобы не выдать своего смятения и изумления.

Он сунул мне в руки мороженое и холодно взглянул на меня.

– Я и дежурю. Просто вечер выдался скучный, и я решил, что могу отлучиться на несколько минут и привезти тебе десерт, который тебе якобы так хотелось. – Он бросил быстрый взгляд на Пола. – Прошу прощения, что явился некстати. Продолжайте же.

Крис повернулся на каблуках и покинул комнату, снова с силой хлопнув дверью.

– Кэти, – произнес Пол, вставая и забирая у меня мороженое, – с Крисом надо как-то разобраться. Тому, о чем он мечтает, не бывать. Я пробовал с ним об этом говорить, но он не слушает. Затыкает уши и уходит. Ты должна заставить его осознать, что, закрывая свое сердце для всякой другой девушки, он губит свою жизнь.

Пол сходил на кухню и возвратился через пару минут, неся два десертных блюдца с зеленым мороженым, которого мне уже не хотелось.

Он был прав. С Крисом надо было как-то разобраться, но как? Я не могла сделать больно ни ему, ни Полу и чувствовала себя этаким полем боя, желающим остаться за обоими сторонами одновременно.

– Кэтрин, – сказал Пол мягко, будто проверяя мою реакцию, – мне ничего от тебя не нужно, если ты не любишь меня. Но откажи Крису, дай ему понять, что ему придется найти себе кого-то другого. Кого угодно, кроме тебя.

– Мне будет так трудно объяснить ему это, – тихо проговорила я, стыдясь признаться, что вовсе не хотела для Криса никого другого.

Мне ничего не было от него нужно, просто его присутствие, просто ощущение, что он рядом, просто чувство надежности, которое он в меня вселял. Я старалась распределить свое время между Крисом и Полом, чтобы каждому доставалось поровну, но не слишком много. И наблюдала, как оба они все сильнее ревнуют, но считала, что это не моя вина, а опять-таки мамина! Все несложившееся в моей жизни было ее виной.

* * *

Схватки начались холодной февральской ночью. Я задохнулась от острой боли. Мне было известно, что это болезненно, но не до такой же степени! Я посмотрела на часы: два часа ночи в День святого Валентина. Как замечательно, мой ребенок родится в шестую годовщину нашей с Джулианом свадьбы!

– Джулиан! – крикнула я, будто он мог меня услышать. – Ты вот-вот станешь отцом!

Я встала, как можно быстрее оделась, затем прошла через холл и постучала в дверь Пола. Он что-то вопросительно промычал.

– Пол, – позвала я, – похоже, у меня случилась первая схватка.

– Слава богу! – отозвался он изнутри, вмиг совершенно проснувшись. – У тебя все собрано?

– Конечно. Вот уже месяц как все уложено.

– Я позвоню твоему врачу и просигналю Крису, а ты сядь и не волнуйся. Ничего, если я войду?

Он распахнул дверь. На нем были только брюки.

– Ты самая невозмутимая будущая мамаша из всех, которых мне доводилось видеть, – заметил он, усаживая меня.

Затем торопливо провел по лицу электробритвой и засуетился, надевая рубашку и галстук.

– Еще схватки были?

Я уже было сказала «нет», когда меня скрутила следующая. Я согнулась пополам.

– Предыдущая – пятнадцать минут назад, – выдохнула я.

Побледнев, он бросил куртку и подошел помочь мне встать.

– Ладно, я сперва посажу тебя в машину, а потом схожу за твоим чемоданом. Будь спокойна, не волнуйся, твоего ребенка будут принимать трое врачей, и каждый из них приложит все силы.

– Путаясь у коллег под ногами, – закончила я.

– Оказывая тебе самую квалифицированную помощь, – поправил он и прокричал в сторону кухни: – Хенни, я везу Кэтрин в больницу! Скажи Кэрри, когда она проснется. И позвони мадам Марише, поставь для нее пленку, которую мы записали.

Мы предусмотрели все. Когда Пол, подогнав машину, открыл парадную дверь, я услышала, как у меня за спиной с пленки доносится мой собственный голос.

– Мадам, – записала я еще несколько недель назад. – Ваш внук на подходе.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем впереди замаячило здание больницы. Под навесом у входа в приемный покой тревожно шагала туда-сюда одинокая фигура Криса. Со словами «Слава богу, добрались! Я уже воображал себе всевозможные несчастья» он помог мне выбраться из машины, а тем временем кто-то другой примчался с креслом на колесиках, и без всяких предварительных процедур, которым подвергают пациентов, я в мгновение ока оказалась на койке, тяжело дыша из-за очередной схватки.

Спустя три часа родился мой сын. При сем присутствовали и Крис, и Пол, оба со слезами на глазах, но именно Крис приподнял моего сынишку, еще с необрезанной пуповиной, грязного и в крови. Он положил его мне на живот и держал его там, пока другой доктор проделывал все необходимое.

– Кэти, ты его видишь?

– Он прекрасен, – благоговейно пролепетала я, разглядев темные кудрявые волосики и чудное маленькое красное тельце.

В яростном негодовании, совсем как его отец, он размахивал крохотными кулачками и дрыгал тощими ножками, вереща от всех издевательств, которые над ним учиняли, и от света, так внезапно ударившего ему в глазки, как бывает, когда стоишь в центре сцены.

– Его имя Джулиан Янус Марке, но я стану звать его Джори.

Мой едва уловимый шепот все-таки расслышали и Крис, и Пол. Я была такая измученная и сонная.

– Почему ты хочешь звать его Джори? – спросил Пол, но сил ответить у меня не было.

О причине догадался Крис.

– Будь он блондином, она назвала бы его Кори, но он темненький, и с «Дж» начинается имя Джулиана, а остальное – от Кори.

Мы встретились глазами, и я улыбнулась. Как замечательно, когда тебя понимают и объяснения не нужны.

Часть четвертая

Мой милый маленький принц

Если какому-нибудь ребенку пришлось, явившись на свет, как бы войти принцем во дворец, полный восторженных обожателей, то это моему Джори, с его иссиня-черными кудрями, светло-кремовой кожей и темно-темно-синими глазами. Он был вылитый Джулиан, и я могла в избытке дарить ему любовь, которую не дала его отцу.

С самого начала Джори будто бы понимал, что я его мать. Казалось, он узнавал мой голос, мои прикосновения, даже звук моих шагов. При этом он почти так же сильно был привязан к Кэрри, которая каждый вечер бежала домой из приемной Пола, подхватывала малыша на руки и часами с ним играла.

– Нам надо поселиться отдельно, – сказал Крис, стремившийся окончательно утвердить себя в роли отца Джори.

В доме Пола это было невозможно.

Я не знала, что ответить на это. Я любила просторный дом Пола, любила быть рядом с ним и Хенни. Мне хотелось, чтобы Джори тоже радовался этим дорожкам в саду, где я катала бы его в коляске и он был бы окружен красотой. Мы с Крисом не смогли бы дать ему ничего подобного. Крис ведать не ведал о моих астрономических долгах.

Наверху в доме Пол устроил детскую, где были и колыбель, и манеж, и несколько десятков мягких плюшевых зверюшек, с которыми малыш мог играть, не рискуя пораниться или ушибиться. Время от времени Пол и Крис радостно прибегали домой с одинаковыми игрушками, таращились друг на друга и выдавливали улыбку, стараясь скрыть замешательство. Я была вынуждена спасать ситуацию, восклицая:

– Надо же, одна мысль пришла сразу двоим!

И один подарок приходилось возвращать, но ни разу, ни разу я даже не намекнула, чей же именно.

В июне того года, когда Кэрри исполнилось семнадцать, она окончила среднюю школу. В колледж идти она не собиралась: ее вполне устраивало место личного секретаря Пола. Ее пальчики порхали по клавиатуре пишущей машинки, она поразительно быстро и точно печатала со слуха, но при этом по-прежнему мечтала, что кто-то ее полюбит, невзирая на малый рост.

Видя ее несчастной, я опять кипела яростью при мысли о матери. Я начала прикидывать, что бы такое мне предпринять, когда представится шанс. Не было в живых мужа, который мог бы меня удержать, и я была свободна в своих действиях, чтобы заставить мать за все расплатиться, как платила сейчас за ее грехи Кэрри.

День за днем она наблюдала, как Пол и Крис соперничают между собой за мое расположение и, пытаясь меня завоевать, начинают смотреть друг на друга враждебно. Я должна была разрешить эту проблему, которую следовало бы уладить гораздо раньше. Не попадись на моем пути Джулиан, я была бы теперь женой Пола, Джори был бы его сыном, и все же, все же… Джори я любила, каким он был, а по зрелому размышлению решила, что и совместная жизнь с Джулианом была к лучшему. Я уже не та милая, простодушная девочка: двое мужчин многому меня научили. Отныне я сумею добиться своего, когда придет время увести от матери ее нынешнего мужа. Я буду с ним такой же, какой она была с папой. Я буду бросать на него застенчивые взгляды, такие многозначительные, долгие взгляды. Я протяну руку и поглажу его по щеке. А самое большое мое преимущество состояло в том, что я была копией матери, но значительно моложе! Разве он сможет устоять? И я прибавлю в весе несколько фунтов, чтобы придать бо́льшую округлость своим формам и дополнительно подчеркнуть наше сходство.

Наступило Рождество, и Джори, которому еще не исполнилось и года, сидел среди подарков с растерянно вытаращенными глазенками, не зная, что ему делать и какую игрушку взять первой. Клик, клик, клик – щелкали три фотоаппарата. Но в отличие от меня, Кэрри и Криса у Пола была кинокамера.

– Баю-бай, спокойной ночи, – тихонько пропела Кэрри моему сыну, укачивая его на сон грядущий в рождественскую ночь. – Пусть небесное волшебство осенит тебя на Рождество.

Я не смогла удержаться от слез, глядя на нее: сама еще почти ребенок, она так мечтала о собственных детях. Крис подошел ко мне сзади и обнял меня за талию, а я откинулась назад, прильнув к нему.

– Сбегать бы за фотоаппаратом, – шепнул он. – Они так трогательно выглядят вдвоем, но я боюсь разрушить очарование. Кэрри так похожа на тебя, Кэти, только вот рост…

Коротенькое словечко «только». Словечко, никогда не позволявшее Кэрри почувствовать себя счастливой.

На лестнице послышались шаги. Я вырвалась от Криса и подошла к кроватке, чтобы уложить сынишку. Спиной я ощутила присутствие Пола за дверью, Криса уже не было, он ушел к себе.

– Кэти, – окликнула меня Кэрри шепотом, боясь разбудить Джори. – Как ты думаешь, у меня когда-нибудь будет малыш?

– Конечно будет.

– Я-то сама так не думаю, – проговорила она и засеменила прочь, а я осталась стоять и смотреть ей вслед.

В детскую вошел Пол, поцеловал на ночь Джори и повернулся ко мне, пытаясь меня обнять.

– Нет, – приглушенно сказала я, – не надо, пока Крис здесь.

Он натянуто кивнул и попрощался, а я до рассвета пролежала, не сомкнув глаз, ломая голову, как мне разрешить эту дилемму.

Джори, похоже, был вполне счастлив и в такой ситуации. Он не был избалован, не ныл и не плакал, не требовал неизвестно чего, а принимал все как есть. Он мог долго и спокойно сидеть, переводя взгляд с одного из нас на другого, будто изучая и определяя, кто кем ему приходится. У него было терпение Криса, спокойная приветливость Кори, и лишь иногда проявлялась порывистость, доставшаяся ему от отца, как, впрочем, и от матери. Но совсем ничего не напоминало мне в нем о Кэрри, настолько чаще ее он улыбался. Хотя Кэрри возилась с ним, как никто другой. Гуляя с Джори на руках в саду Пола, она показывала ему, чем отличаются друг от друга деревья. Без конца что-то объясняла. Она побудила его повторять слова намного раньше, чем он стал бы это делать сам.

– Посмотри, это дубовый листок, – сказала Кэрри как-то раз, когда Джори уже умел ходить, а в воздухе веял весенний ветер. – У всех деревьев листочки отличаются и формой, и запахом, и на ощупь они разные. Все цветочки раскрываются так, чтобы в них легко могла проникнуть пчела, все, кроме розы. Но маргаритки пахнут не так хорошо, как розы, вот пчелки и пролетают мимо, направляясь прямо к розам, которые так скупы на нектар и так высоко держат головки на стройных стеблях.

Она показала на розу, а потом посмотрела на меня. Затем подвела Джори к маргариткам и анютиным глазкам.

– И знаешь, если бы я была пчелкой, то обязательно наведывалась бы к фиалкам и анютиным глазкам, пусть они и не такие высокие.

Она подняла глаза, встретилась со мной взглядом и произнесла странным, напряженным голосом:

– Ты как роза, Кэти. К тебе слетаются все пчелы, а меня они и не видят даже, так я низко. Пожалуйста, не выходи снова замуж, пока мне не представится возможность. Пожалуйста, если кто-нибудь станет на меня поглядывать, не попадайся ему на глаза. И не улыбайся ему, пожалуйста.

* * *

До чего же стремительно бегут годы, если каждая минута жизни заполнена присутствием ребенка. Все мы фотографировали как сумасшедшие: первая улыбка Джори, его первый зуб, а вот он первый раз пробует проползти от меня к Крису, а потом к Полу и Кэрри.

Пол ухаживал за мной все эти два года, и в течение тех же двух лет Крис проходил интернатуру в клермонтской больнице. При взаимной любви и уважении они не могли причинить друг другу боль. Даже заговорить о разделявшей их преграде они были не в состоянии, разве что через меня.

– Все из-за этого городишка, – заявлял мне Крис. – Я думаю, Кэрри чувствовала бы себя намного лучше где-нибудь в другом месте. Все мы были бы вместе.

В саду сгущались сумерки, наш излюбленный час. Пола не было дома, он совершал обходы в трех больницах, а Кэрри развлекала Джори перед сном. На кухне Хенни громыхала кастрюлями и сковородками, сообщая нам таким образом, что она еще на кухне, вся в хлопотах.

Для Криса истекли два года интернатуры, и теперь еще три года он должен был работать по месту жительства. Когда он сообщил мне, что подумывает продолжить подготовку в другой, гораздо более известной больнице, я была глубоко потрясена. Он оставляет меня!

– Прости, Кэти, но меня берут в клинику Майо, а это большая честь. Я пробуду там только девять месяцев, а потом вернусь, чтобы проходить практику здесь. Почему бы вам с Джори не поехать со мной? – Его глаза так и сияли. – Кэрри может остаться с Полом.

– Крис! Ты же знаешь, я не могу!

– Я уеду, а ты останешься тут? – горько спросил он.

– Если бы мне заплатила страховая компания Джулиана, я могла бы позволить себе жить в собственном доме и открыть свою балетную школу. Но они настаивают, что он совершил самоубийство. В полисе есть оговорка, что в случае самоубийства страховка выплачивается только тогда, если перед тем деньги вносились в течение как минимум двух лет. Мы делали это с самого дня свадьбы, так что сейчас оговорка утратила силу. И все-таки они отказываются платить.

– Что тебе нужно, так это хороший адвокат.

У меня подпрыгнуло сердце.

– Да. Действительно. Отправляйся в клинику Майо без меня, Крис. Я как-нибудь продержусь и клянусь, не выйду замуж, пока ты не возвратишься и не одобришь мой выбор. Думай лучше о том, чтобы самому кого-нибудь найти. В конце концов, я не единственная женщина, похожая на нашу мать.

Он вспыхнул.

– Какого черта ты выворачиваешь все наизнанку? Дело в тебе, а не в ней! Как раз то в тебе, что никоим образом о ней не напоминает, и заставляет меня так к тебе стремиться и так тебя желать!

– Крис, мне нужен мужчина, с которым я буду спать, который обнимет меня, если мне будет страшно, поцелует меня и даст мне почувствовать, что я не дрянная и стою любви.

Подступили слезы, и голос пресекся.

– Я старалась показать маме, на что я способна, стать прима-балериной, но теперь, когда Джулиана больше нет, все, чего мне хочется, – это плакать под балетную музыку. Крис, мне его так не хватает.

Я припала к его груди и разрыдалась.

– Я должна была лучше к нему относиться, тогда он не размахивал бы кулаками. Я была ему необходима и предала его. А тебе я не нужна. Ты сильнее, чем он. Да и Полу я тоже, в общем-то, не нужна, иначе он добился бы, чтобы мы сразу же поженились.

– Мы можем поселиться вместе и… и… – Тут он запнулся и покраснел.

Я не дала ему договорить.

– Нет! Неужели ты не видишь, что ничего не получится?

– Мне кажется, ты просто хочешь, чтобы не получилось, – жестко отрезал он. – Но я дурак и всегда им был, потому что мечтал о несбыточном. Я и сейчас настолько глуп, что хочу опять сидеть вместе с тобой под замком и быть единственным доступным тебе мужчиной!

– Что ты несешь!

Он стиснул меня в объятиях.

– Что несу? Да простит меня Бог, но я говорю, что думаю! Тогда ты принадлежала мне, и по-своему та наша жизнь вдвоем сделала меня лучше, чем я мог бы быть. И ты сама заставила меня вожделеть тебя. Ты могла бы посеять во мне ненависть к тебе, а посеяла любовь.

Я отрицательно покачала головой: ведь я лишь естественным образом переняла манеру поведения моей матери с мужчинами. Я глядела на него, дрожа, пока он меня не отпустил. Повернувшись, чтобы убежать в дом, я точно споткнулась. Передо мной маячила фигура Пола! Я что-то виновато забормотала от испуга, вытаращившись на него, но он отвернулся и зашагал прочь. Ох! Он все видел и слышал! Я потопталась на месте и кинулась обратно, туда, где, прислонившись к стволу самого старого дуба, стоял Крис.

– Смотри, что ты наделал! – закричала я. – Забудь меня, Крис! Я не единственная женщина на свете!

Он перевел на меня будто незрячие глаза и произнес:

– Для меня ты единственная на свете.

* * *

Подошел октябрь, а вместе с ним отъезд Криса. Смотреть, как он упаковывает вещи, знать, что он уезжает, говорить «до свидания» с таким видом, точно тебе безразлично, когда он вернется, – все это терзало мне сердце, а лицо тем временем безмятежно улыбалось.

Я плакала в розовой беседке. Теперь должно было стать легче. Мне не придется без конца держать Пола на расстоянии, чтобы не обидеть Криса. Мне не надо будет больше взвешивать каждую улыбку и немедленно компенсировать одному то, что прежде досталось другому. Мне открылась прямая, без всяких препятствий, дорога навстречу Полу… но вдруг мне кое-что попалось на глаза. Фотография матери, выходящей из самолета с мужем, который следовал за ней, поотстав на шаг. Она возвращалась в Грингленн! Я вырезала из газеты снимок вместе с подписью и вложила себе в альбом. Будь она по-прежнему далеко, я, наверное, рано или поздно вышла бы замуж за Пола. В этой ситуации, однако, я предприняла нечто, раньше совершенно в мои планы не входившее.

* * *

Мадам Мариша, что называется, стала сдавать, и ей понадобился помощник. Поэтому я отправилась к ней, намереваясь убедить ее, что я, а не кто-то другой должна буду заведовать школой, если… понимаете ли, ведь никогда нельзя знать заранее.

– Я не собираюсь умирать, – бросила она. Затем кивнула с недовольным видом, и в ее черных глазах мелькнуло подозрение. – Однако я понимаю, что ты вполне можешь считать меня старой, хоть самой мне так не кажется. Но не вздумай пытаться поставить на своем и руководить мной. Я здесь главная, главной и останусь, пока не сойду в могилу!

К ноябрю я осознала, что работать с мадам Маришей решительно невозможно. Ее суждения обо всем и вся были непоколебимы, тогда как у меня были свои представления о некоторых вещах. Но мне нужны были деньги и свой дом. Я пока не созрела выйти замуж за Пола, а останься я с ним, это неизбежно произошло бы. Много лет я провела, строя планы и мысленно расставляя западни. Пришло время сделать ход. И первой пешкой в игре должен был быть господин адвокат. Если бы я и дальше жила у Пола, ничего бы не вышло, и хотя он возражал, говоря, что это только приведет к лишним расходам, я объяснила ему свое желание стать самой собой, и, обосновавшись в собственном жилище, понять наконец, чего же я хочу. Он поглядел на меня сначала озадаченно, а потом испытующе.

– Хорошо, Кэтрин, поступай как знаешь. Ты ведь все равно сделаешь по-своему.

– Я так решила только из-за того, что Крис просит меня не выходить замуж, пока такая возможность не появится у Кэрри, и не хочет, чтобы я жила у тебя… пока он в отъезде.

Закончила я весьма неубедительно, да еще так солгала!

– Понимаю, – сказал Пол с кривой улыбкой. – Совершенно очевидно, что со дня смерти Джулиана я соперничал с ним за твою благосклонность. Я пробовал говорить об этом с ним, но он отказывался слушать. Теперь я пытаюсь поговорить с тобой, и уже ты сама не хочешь. Поэтому отправляйся жить отдельно, будь сама себе хозяйкой, а когда почувствуешь себя достаточно взрослой, чтобы вести себя соответственно, возвращайся ко мне.

Разыгрывается гамбит

Сняв маленький коттедж на полпути из Клермонта в Грингленн, я сразу набросала письмо матери, намереваясь ее шантажировать. Я погрязла в долгах, у меня на руках был ребенок, да и о Кэрри надо было позаботиться. До сих пор оставались неоплаченными огромные долги Джулиана в нью-йоркских магазинах, так же как и счета за пребывание в больнице и похороны плюс мой собственный больничный счет за роды. Кредитные карточки всех проблем не решали. Ни на секунду я не могла допустить мысли о том, чтобы занять у Пола. Он и без того достаточно сделал. Мне необходимо было доказать, что я лучше мамы, умнее и находчивее ее. И что иное могла я предпринять, если не написать ей письмо, подобно тому, как сама она написала бабушке после гибели папы? Отчего бы не попросить у нее какой-то жалкий миллион? Почему бы и нет? Она сильно нам задолжала! Эти деньги принадлежали и нам тоже! Получив их, я смогла бы расплатиться со всеми долгами, вернуть полученное от Пола и сделать что-нибудь для того, чтобы Кэрри стала счастливее. Если у меня и были какие-то угрызения совести, поскольку я некоторым образом собиралась поступить так же, как некогда она, то я отмела их, подумав, что она сама виновата! Сама напросилась! Джори не будет жить в нужде, в то время как она имеет так много!

Наконец после нескольких неудачных попыток я создала, по моим представлениям, совершенное во всех отношениях послание вымогательницы:

Дорогая миссис Уинслоу!

В давние пенсильванские времена жили-были муж с женой, у них было четверо детей, которых вы звали дрезденскими куколками. Ныне одна из этих куколок лежит в сырой земле, а другая не вышла ростом, потому что была лишена солнечного света, свежего воздуха и любви, в которой ей отказала мать, когда она более всего в этом нуждалась. Теперь у куколки-балерины есть крошка-сын и нет денег. Зная, что Вы, миссис Уинслоу, не слишком благоволите к детям, из-за которых на ласкающее Вас солнышко может набежать тучка, я, с Вашего разрешения, перейду прямо к делу. Кукла-балерина требует себе один миллион долларов, если Вы желаете сохранить остальные Ваши миллионы или миллиарды. Можете выслать мне чек на мой абонентский ящик и будьте уверены, миссис Уинслоу, если Вы этого не сделаете, достопочтенный адвокат, господин Бартоломью Уинслоу, наслушается разных страшных историй, чего, я уверена, Вам вовсе не хочется. Искренне Ваша куколка-балерина, Кэтрин Доллангенджер Марке.

Каждый день я ждала, что получу с почтой чек. И каждый новый день приносил мне разочарование. Я написала еще одно письмо, затем еще и еще. Семь дней подряд я отправляла ей письма, а в сердце у меня закипала бешеная злоба. Что значил для нее какой-то паршивый миллион, при ее-то богатстве? Я ведь не просила многого. Так или иначе, часть этих денег причиталась нам.

После нескольких месяцев бесплодного ожидания, когда миновали Рождество и Новый год, я решила, что прождала достаточно долго. Она думала просто проигнорировать меня. Я заглянула в телефонный справочник и тут же условилась о встрече с адвокатом Бартоломью Уинслоу.

Шел февраль. Джори исполнилось три года. Он должен был провести вторую половину дня с Хенни и Кэрри, а я, одевшись как можно лучше и тщательно уложив волосы, вошла в шикарно обставленную контору, чтобы полюбоваться на мужа своей матери. Наконец-то я могла поглядеть на него вблизи, и глаза его на этот раз были открыты. Он медленно поднялся с растерянным выражением на лице, будто он помнил, что встречал меня раньше, но никак не мог припомнить, где же именно. В памяти у меня выплыла та ночь, когда я тайком пробралась в огромные апартаменты матери в Фоксворт-холле и обнаружила Барта Уинслоу спящим в кресле. Тогда у него были длинные темные усы, и я осмелилась поцеловать его, считая, что он крепко спит, а это оказалось не так! Он видел меня и решил, что я ему привиделась во сне. Последствия одного поцелуя украдкой, о котором позже довелось услышать Крису, привели нас с братом на путь, каким мы никогда бы не пошли по доброй воле. А теперь мы держали ответ за это, и по ее вине мы с Крисом жили в разлуке, силясь пресечь зло, которое она породила. Я не могла пойти на то, чтобы Пол стал моим мужем, пока не заставлю ее за все заплатить, причем не только деньгами.

Тем временем он улыбался мне, красивый муж моей матери, и я впервые убедилась в неотразимости его обаяния. Вдруг глаза его загорелись светом узнавания.

– Не сойти мне с этого места, если передо мной не мисс Кэтрин Дал, изумительная балерина, при взгляде на которую у меня перехватывает дыхание, стоит ей появиться на сцене. Я необыкновенно счастлив, что вам понадобился адвокат и вы выбрали меня, хоть и теряюсь в догадках по поводу причины, приведшей вас сюда.

– Вы видели мои выступления? – спросила я ошеломленно.

Если это так, значит мама должна была быть с ним! А я и ведать не ведала! Я оживилась, затем притихла, погрустнела и смешалась. Где-то глубоко в душе еще теплилась не задушенная до конца ненавистью искра той любви, которую я питала к матери, будучи юной и доверчивой.

– Моя жена – любительница балета, – продолжал он. – Честно говоря, меня он не слишком привлекал до того, как она стала вытаскивать меня на каждое ваше выступление. Но скоро я научился получать удовольствие, в особенности когда вы и ваш муж танцевали ведущие партии. Вообще-то, жена, кажется, интересуется балетом только в вашем исполнении. Я было начал опасаться, не влюбилась ли она в вашего мужа: он немного на меня похож.

Уинслоу взял мою руку и поднес ее к губам, вскинув глаза и улыбнувшись с подкупающей непосредственностью человека, знающего себе цену, дамского угодника, привыкшего вести счет победам.

– Вне сцены вы даже красивее, чем на сцене. Что вы делаете в этих краях?

– Я здесь живу.

Он пододвинул мне стул и усадил поближе к себе, чтобы видеть мои скрещенные ноги. Он облокотился на край стола и наклонился ко мне, предлагая мне сигарету, от которой я отказалась. Он зажег свою и спросил:

– Вы в отпуске? Приехали навестить мать своего мужа?

Я поняла, что он ничего не знает о Джулиане.

– Мистер Уинслоу, мой муж скончался от травм, полученных в автокатастрофе, больше трех лет назад. Вы не слышали об этом?

Казалось, он был потрясен и немного растерялся.

– Нет, не слышал. Мне очень жаль. Примите мои запоздалые соболезнования. – Он вздохнул и затушил сигарету. – Вы были великолепны в танце. Ужасно жаль. Вы производили такое впечатление на мою жену, что она плакала.

А как же! Еще бы ей не впечатлиться. Я предупредила последующие вопросы, перейдя прямо к цели своего визита, и вручила ему страховой полис Джулиана.

– Он застраховался вскоре после нашей свадьбы, а теперь они не желают платить, считая, что он перерезал трубку капельницы. Но, как видите, после выплаты взноса в течение двух лет оговорка о самоубийстве потеряла силу.

Он сел, чтобы внимательнее прочесть документ, потом опять посмотрел на меня.

– Посмотрим, что я смогу сделать. Деньги нужны вам немедленно?

– Кому же они не нужны, мистер Уинслоу? Разве что миллионерам. – Я улыбнулась и чуть вскинула голову, подражая матери. – У меня есть сотни счетов и маленький сын, которого надо растить.

Он спросил, сколько лет моему сыну. Я ему сказала. Он выглядел явно смущенным и сбитым с толку, когда я воззрилась на него полузакрытыми глазами с поволокой, слегка запрокинув голову и немного склонив ее набок, совсем как делала мать, жеманничая с мужчинами. Когда я его поцеловала, мне было всего пятнадцать. Теперь он стал гораздо красивее. Его зрелое лицо было худым и удлиненным, с чересчур выступающими скулами, но при этом обладало необыкновенной мужественной привлекательностью. Что-то в его облике выдавало повышенную чувственность. Я удивилась, что мать так и не послала мне чек. Быть может, мои письма до сих пор следовали за ней с места на место.

Барт Уинслоу задал еще около дюжины вопросов и пообещал взвесить, что он сможет предпринять.

– Если уж моя жена разрешает мне оставаться дома и заниматься практикой, стало быть, я неплохой адвокат.

– Ваша супруга весьма богата, не так ли?

Это замечание ему явно не понравилось.

– Пожалуй, – сдержанно ответил он, давая понять, что не склонен обсуждать эту тему.

Я встала, собираясь уходить.

– Готова поспорить, ваша богатая жена водит вас на расшитом каменьями поводке, точно пуделя, мистер Уинслоу. Богатые женщины, они всегда так. Понятия не имеют о том, что значит зарабатывать на жизнь, и я, по правде говоря, сомневаюсь, ведомо ли это вам.

– Клянусь Богом, – выпалил он, вскакивая из-за стола, и встал, широко расставив ноги, – если вы действительно так полагаете, зачем тогда пришли сюда? Обратитесь к другому адвокату, мисс Дал. Я не заинтересован в клиенте, который меня оскорбляет и без уважения относится к моим возможностям.

– Нет, мистер Уинслоу, мне нужны вы. Я хочу, чтобы вы подтвердили, что знаете свое дело, как заявляете. Возможно, и для вас это будет случай кое-что доказать самому себе; например, что вы все-таки не купленная богачкой игрушка.

– У вас лицо ангела и язык блудницы, мисс Дал! Я позабочусь о том, чтобы страховка вашего мужа была выплачена. Я вызову их в суд и пригрожу предъявить иск. Ставлю десять к одному, они все выполнят за десять дней.

– Замечательно, – сказала я. – Дайте тогда мне знать, потому что, как только я получу деньги, я перееду.

– Куда? – спросил он, шагнув вперед и удерживая меня за руку.

Я рассмеялась, глядя ему прямо в лицо и употребляя обычные ужимки женщины, стремящейся заинтересовать мужчину.

– Если вы хотите поддерживать контакт, я, так и быть, сообщу вам, куда еду.

* * *

Через десять дней Бартоломью Уинслоу, верный своему слову, приехал ко мне в балетную школу с чеком на сто тысяч долларов.

– Ваш гонорар? – спросила я, знаком отсылая сбежавшихся девчонок и мальчишек.

На мне был облегающий тренировочный костюм, и он прямо-таки ел меня глазами.

– Ужин в восемь часов во вторник на той неделе. Оденьтесь в голубое под цвет ваших глаз, и мы обсудим размеры моего гонорара, – ответил он и направился к выходу, даже не дожидаясь моей реакции.

Когда он ушел, я обвела взглядом ребятишек, занятых упражнениями, точно взирая на происходящее с высоты, и ощутила горькое презрение к собственной жалкой персоне, которой так восторгается эта невинная мелюзга. Мне стало грустно и за себя, и за них.

– Кто это привозил тебе чек? – поинтересовалась мадам Мариша после того, как занятия закончились.

– Адвокат, которого я наняла, чтобы заставить раскошелиться страховую компанию Джулиана. Он этого добился.

– А, – протянула она, тяжело опускаясь на свой старый вращающийся табурет. – Теперь у тебя завелись деньги, ты можешь заплатить по счетам, и, я думаю, ты уйдешь из школы и куда-нибудь уедешь, да?

– Я пока не совсем представляю, что делать дальше. Но вы должны согласиться, мадам, что мы с вами не очень-то ладили, правда?

– Слишком уж у тебя много идей, которые мне не по душе. Ты воображаешь, что знаешь больше моего! Возомнила, что проработала здесь несколько месяцев и можешь отправляться открывать новую школу! – Она злорадно улыбнулась, увидев, как я вздрогнула от неожиданности, подтвердив верность ее догадок. – Так. По-твоему, я тоже круглая дура? Да тебе по гроб жизни не найти другую такую, как я. Я тебя насквозь вижу, Кэтрин. Ты меня не любишь, не любила и любить не будешь. И все-таки ты явилась сюда, чтобы понять, как браться за дело, я опять права? Ну и что, мне плевать. Балетные школы появляются и исчезают, но школа балета Розенковых будет всегда! Когда-то я собиралась передать ее Джулиану, но он погиб, и тогда я решила, что после моей смерти я завещаю ее тебе. Но я не сделаю этого, если ты увезешь сына и не дашь мне его учить!

– Воля ваша, мадам, но я заберу Джори с собой.

– Зачем? Ты думаешь, что сможешь учить его так же хорошо, как я?

– Не скажу наверняка, но надеюсь, что смогу. Мой сын может и не захотеть становиться танцовщиком, – продолжала я, не обращая внимания на ее неподвижный тяжелый взгляд. – Если в один прекрасный день он предпочтет именно это, думаю, что буду хорошим учителем, не хуже прочих.

– Если он предпочтет именно это! – Она точно стреляла словами. – Разве есть у сына Джулиана какой-то другой выбор, кроме балета? Он у него в крови, а еще более – в сердце! Он либо будет танцевать, либо сгинет!

Я встала, собираясь уходить. Я намеревалась быть с ней доброй, думала позволить ей участвовать в воспитании Джори. Но злоба в ее холодных глазах побудила меня переменить решение. Она превратит моего сына в то же, во что превратила Джулиана: в человека, имеющего один-единственный выбор, а потому обреченного никогда не получить удовлетворения от жизни.

– Я не предполагала говорить вам это сегодня, мадам, но вы вынуждаете меня так поступить. Вы заставили Джулиана поверить, что, если он не сможет танцевать, жизнь утратит всякий смысл. И он оправился бы от перелома шеи и внутренних повреждений, но не от ваших слов, что больше ему не танцевать. А ведь он вас услышал. Он не спал. И предпочел умереть! Само по себе то, что он был в состоянии двигать свободной рукой и даже оказался способен стащить ножницы из кармана той сиделки, уже свидетельствует о начавшемся выздоровлении, но впереди он не видел ничего, кроме унылой пустыни, где не существует балета! Так вот, мадам, с моим сыном вы такого не сделаете! Мой сын получит возможность сам выбрать, какой жизни ему хочется, и я молю Бога, чтобы это был не балет!

– Ты дура! – выпалила она, вскакивая, и принялась ходить туда-сюда перед своим старым, видавшим виды столом. – Нет ничего прекраснее преклонения поклонников, грома аплодисментов, ощущения в ладони колючих стеблей розового букета! И очень скоро ты сама в этом убедишься! Надеешься увезти подальше внука моего мужа и уберечь от балета? Джори будет танцевать, и я не умру, пока не увижу его на сцене, где он будет заниматься тем, что ему на роду написано, или умрет! Может, ты ради того рослого красавца-врача хочешь поиграть в мамочку и женушку? – осклабилась она, презрительно выпятив губу. – Ну что же… черт с тобой, Кэтрин, если тебе ничего больше не надо от жизни.

Она запнулась, и откуда-то глубоко изнутри ее гортани поднялись рыдания, сделав ее голос, до этой минуты высокий и пронзительный, снова хриплым и грубым.

– Да, давай иди замуж за этого верзилу-доктора, по которому ты сохла еще с тех времен, когда явилась ко мне со своими сияющими, точно у ребенка, глазками и свежим личиком. Иди, сломай и его жизнь тоже!

– Сломать и его жизнь тоже? – глупо переспросила я.

Она все металась туда и обратно.

– Тебя что-то гложет, Кэтрин! Что-то точит тебя изнутри! Кипит ненавистью в твоих глазах и заставляет тебя стискивать зубы! Я знаю таких, как ты. Ты губишь всякого, кого с тобой сводит судьба, и да поможет Бог тому мужчине, который полюбит тебя так же сильно, как любил тебя мой сын!

Неожиданно меня будто окутал какой-то таинственный, невидимый покров, наделивший меня холодной, отрешенной уравновешенностью матери. Никогда раньше я не чувствовала себя настолько неуязвимой.

– Спасибо за то, что вразумили меня, мадам. Прощайте, и всего вам доброго. Вы больше не увидите ни меня, ни Джори.

Я повернулась и ушла. Навсегда.

* * *

Во вторник вечером Барт Уинслоу возник у дверей моего коттеджа. Он оделся с особым старанием, а я была в голубом. Он улыбнулся, польщенный, что я послушалась, и повез меня в китайский ресторан, где мы ели палочками, а весь интерьер был черно-красным.

– Вы самая красивая женщина из всех, с кем я знаком, за исключением моей жены, – сказал он, пока я читала выпавшую мне с заказом записку-сюрприз «Остерегайтесь необдуманных действий».

– Большинство мужчин не упоминают своих жен во время встречи с другой женщиной.

Он перебил меня:

– Я не большинство. Я лишь сообщаю вам, что вы не самая красивая из моих знакомых женщин.

Я мило улыбнулась, пристально глядя ему в глаза. Мне было ясно, что я раздражала, притягивала и более всего интриговала его. А когда мы танцевали, я поняла, что еще и возбуждаю в нем волнение.

– Что значит красота при полной безмозглости? – спросила я, приподнявшись на цыпочки и задевая его ухо. – Куда годится красавица, когда она стареет, толстеет и в ней нет больше никакой изюминки?

– Вы – самая дрянная бабенка из всех, кого я встречал! – Он сверкнул темными глазами. – Да как вы смеете намекать, что моя жена глупа, стара и толста? Она выглядит очень молодо для своих лет!

– Как и вы, – заметила я с коротким издевательским смешком. Он побагровел. – Но не волнуйтесь, господин адвокат, я не попытаюсь с ней состязаться, мне не нужен домашний пуделек.

– Леди, – холодно произнес он, – вам это и не грозит. Скоро я уезжаю открывать отделение моей конторы в Виргинии. Мать моей жены неважно себя чувствует, и при ней должен кто-то находиться. Как только вы со мной рассчитаетесь, можете попрощаться с человеком, к которому вы совершенно очевидно поворачиваетесь наиболее неприглядной стороной своей натуры.

– Вы так и не назвали размер гонорара.

– Я еще не решил.

* * *

Отныне я знала, куда мне направиться: обратно в Виргинию, чтобы обосноваться где-то поблизости от Фоксворт-холла.

Теперь я могла начинать мстить по-настоящему.

– Но, Кэти, – слезно взывала ко мне Кэрри, страшно опечаленная, что мы покидаем Пола и Хенни. – Я никуда не хочу! Я люблю доктора Пола и Хенни! Поезжай сама, куда твоей душе угодно, но оставь меня тут! Неужели ты не видишь, ведь доктор Пол не хочет, чтобы мы уезжали? Неужто тебе безразлично, что ты его обижаешь? Ты всегда его обижаешь! А я не хочу!

– Доктор Пол для меня очень много значит, Кэрри, и я не хочу его огорчать. И все-таки есть некоторые вещи, которые мне приходится делать. А твое место со мной и Джори, Кэрри. Пола надо избавить от стольких нахлебников, чтобы он мог найти себе жену. Ты разве не замечаешь, что мы для него обуза?

Она попятилась и уставилась на меня:

– Кэти, но он хочет, чтобы его женой была ты!

– Он не говорил мне этого уже очень, очень давно.

– Не говорил, потому что тебя заклинило на отъезде. Мне он сказал, что желает тебе достичь того, к чему ты стремишься. Он слишком тебя любит. Будь я на его месте, я заставила бы тебя остаться и не посмотрела на то, что тебе там взбрело на ум! – Тут она разрыдалась и выбежала из моей комнаты, с грохотом захлопнув дверь своей спальни.

Я пошла к Полу и объяснила ему, куда и зачем еду. Счастливое выражение у него на лице сменилось грустью, и глаза затуманились.

– Да, я все время подозревал, что ты ощутишь необходимость вернуться туда и встретиться с матерью лицом к лицу. Я наблюдал, как ты вынашиваешь свои планы, и надеялся, что ты попросишь меня отправиться вместе с тобой.

– Это я должна сделать сама, – сказала я, взяв обе его руки в свои. – Пойми, пожалуйста, пойми, что я по-прежнему люблю тебя и всегда буду любить.

– Я понимаю, – просто ответил он. – Желаю удачи, моя Кэтрин. Желаю счастья. Пусть тебя ждут впереди только ясные, солнечные дни, и пусть ты добьешься того, чего хочешь, независимо от того, вхожу я в твои планы или нет. Когда я тебе понадоблюсь, если я вообще тебе понадоблюсь, то буду ждать здесь случая снова сделать все, что смогу. И каждую минуту буду любить тебя и скучать по тебе. Просто помни: стоит тебе захотеть, и я окажусь тут как тут.

Я не заслуживала его. Он был чересчур хорош для такой, как я.

Мне не хотелось, чтобы Крис или Кэрри знали, куда именно я направляюсь в Виргинии. Крис писал мне раз или два в неделю, и я отвечала на каждое письмо, но ни словом не обмолвилась о переезде. Он сам поймет, когда увидит новый адрес.

* * *

Стоял май месяц, когда на следующий день после двадцатилетия Кэрри, которое мы отметили без Криса, мы с Кэрри и Джори отбывали в путь, медленно выезжая на шоссе с аллеи перед домом Пола, куда мы заехали попрощаться. Пол махал нам, и, взглянув в зеркало заднего вида, я увидела, как он полез в нагрудный карман за носовым платком. Продолжая махать, он промокнул слезы в уголках глаз.

Хенни неотрывно смотрела нам вслед. Мне показалось, я поняла, что было написано в ее выразительных черных глазах:

«Идиотка, идиотка, идиотка, если уезжаешь и покидаешь такого хорошего человека».

Что ж, лучшим доказательством моего идиотизма было то, что в этот солнечный день я отправлялась в сторону гор Виргинии со своей крошкой-сестрой и сынишкой, устроившимся на соседнем сиденье. Я была вынуждена так поступить: натура побуждала меня искать отмщения в месте нашего давнего заключения.

Гибельный зов гор

В последний момент я решила не рисковать и не встречаться с Бартом Уинслоу, пусть даже только для того, чтобы заплатить ему причитающийся гонорар, поэтому просто опустила в почтовый ящик чек на двести долларов, полагая это достаточным, независимо от того, так ли это на самом деле.

Вместе с Кэрри, сидевшей рядом со мной с Джори на коленях, я мчалась прямо к горам Блю Ридж. Кэрри уже была в восторге от поездки и, широко раскрывая свои большие голубые глаза, комментировала все, что нам попадалось в дороге.

– Ох, я обожаю путешествовать! – со счастливым видом говорила она.

Когда Джори сморило, она заботливо соорудила ему постельку на заднем сиденье и примостилась рядом, следя, чтобы он не скатился на пол.

– Он такой красавчик, Кэти. У меня будет не меньше шести детей, а то и больше. Я хочу, чтобы половина из них походила на Джори, другая половина – на тебя и Криса, а еще двое-трое – на Пола.

– Я люблю тебя, Кэрри, и потому жалею: ты замахнулась на целую дюжину, а не на шестерых.

– Не беспокойся, – отозвалась она, устраиваясь поудобнее, чтобы вздремнуть самой. – Никому я не понадоблюсь, и у меня не будет своих детей, так что я буду любить твоих.

– Неправда. У меня предчувствие: как только мы поселимся в нашем новом доме, у мисс Кэрри Доллангенджер Шеффилд появится любовь. Спорим на пять долларов?

Она улыбнулась, но спорить не стала.

По мере того как я вела машину все дальше на северо-запад и вокруг сгущалась ночь, Кэрри все больше задумывалась. Она глядела на звезды, потом на меня, и в ее огромных глазах все заметнее читался испуг.

– Кэти, мы что, возвращается туда?

– Не совсем. – Это все, что я ответила и молчала до самой гостиницы, где мы остановились на ночь.

На следующее утро агент по недвижимости, рослая, мужеподобная, до мозга костей деловая женщина, первым делом повезла нас осматривать «собственность, предназначенную к продаже».

– Вам ведь нужно что-нибудь небольшое, практичное, и не слишком дорогое. Почти все дома в округе весьма недешевы. Но есть и несколько домиков, в которых богатые семьи размещали своих гостей или селили прислугу. Один из них очень милый, с чудесным цветником.

Этот пятикомнатный коттедж она показала нам в первую очередь, он сразу меня покорил и, думаю, Кэрри тоже, но я предупредила, чтобы она ничем не выдавала своего одобрения. Я немного попридиралась, чтобы слегка поубавить энтузиазма у агента.

– Камин похоже не работает.

– Прекрасный камин с хорошей тягой.

– А плита газовая или масляная?

– Пять лет назад провели газ и модернизировали ванную с кухней. Здесь жила супружеская пара, они работали у Фоксвортов там на холме, но потом переехали во Флориду, продав дом. Они любили этот дом.

Еще бы. Только очень любимый обитателями дом мог изобиловать этими мелкими деталями, делавшими его неповторимым. Я купила его и подписала все бумаги без адвоката, хотя предварительно внимательно все изучила и настояла, чтобы документы прошли проверку.

– У нас будет духовка со стеклянной дверцей, – сказала я Кэрри, которая любила готовить; и слава богу, потому что у меня на это не было времени. – А еще мы сами перекрасим весь дом изнутри и сэкономим деньги.

Мне уже становилось ясно, что после того, как я оплачу все счета и выложу наличные за коттедж, от моих ста тысяч останется не так уж много. Но я не просто так, очертя голову, кинулась в это предприятие. Пока Кэрри оставалась с Джори в мотеле, я посетила даму, преподававшую балет, а теперь желавшую продать свою школу и уйти на покой. Она оказалась миниатюрной блондинкой под семьдесят. Похоже, ей было приятно меня видеть. Мы пожали друг другу руки и договорились о цене.

– Я видела вас на сцене с вашим мужем, и право слово, мисс Дал, хоть я и в восхищении, что именно вы купили мою школу, какая же все-таки досада, что вы так рано кончили танцевать. Я бы ни за что не прекратила выступать в двадцать семь лет, ни за что!

Но она – не я. У нее позади не было моего прошлого, моего детства. Убедившись, что я твердо намерена заключить сделку, она дала мне список учеников.

– Большинство этих детишек из живущих поблизости состоятельных семейств, и вряд ли кто-то из них серьезно собирается в профессиональные танцовщики. Они ходили ко мне в угоду родителям, которым нравится на концертах любоваться, какие они хорошенькие в маленьких пачках. Мне не удалось найти среди них никого, достаточно одаренного для сцены.

Все три спальни в нашем коттедже были очень малы, но гостиная вполне устраивала меня своими размерами. Она имела форму буквы «L», и в ней был камин с двумя книжными шкафами по бокам. Мы с Кэрри вооружились малярными кистями и за неделю покрасили все комнаты в нежно-зеленый цвет. В сочетании со светлым деревом интерьера получилось изумительно. Стало будто просторнее, комнаты как бы увеличились. Хотя Кэрри, конечно, предпочла бы для своей комнаты алое и фиолетовое.

За три недели мы обе приспособились к новому укладу жизни. Я вела балетный класс в помещении, расположенном над местной аптекой, а Кэрри занималась хозяйством и готовкой, присматривая при этом за Джори. По возможности я брала Джори с собой в класс, не только чтобы освободить Кэрри, но и чтобы он больше времени проводил со мной. Я помнила рассуждения мадам Мариши о том, что ему надо давать смотреть и слушать, прививая чувство танца.

Как-то субботним утром я сидела, глядя в окно на подернутые голубой дымкой, никогда не меняющиеся горы. Особняк Фоксвортов тоже был все тот же. Я могла бы перенестись в 1957 год и этим вечером, взяв за руки Джори и Кэрри, пройти с ними по извилистой тропке от станции. И все было бы в точности так же, как тогда, когда мама вела четверых своих детей в узилище отчаяния и надежды, собираясь оставить их там, чтобы их мучили, секли и морили голодом. Я вновь и вновь прокручивала в памяти прошлое: деревянный ключ, который мы смастерили, чтобы бежать из нашей тюрьмы; деньги, украденные нами из громадной спальни матери; ту ночь, когда мы наткнулись в ящике тумбочки на толстую книгу об интимных развлечениях. Возможно, если бы мы не нашли той книги, все повернулось бы по-иному.

– О чем задумалась? – спросила меня Кэрри. – Не о том ли, что пора проведать доктора Пола и Хенни? Надеюсь, об этом ты как раз и размышляешь.

– В самом деле, Кэрри, ты же понимаешь, что это невозможно. Сейчас время концертов, мои мальчишки и девчонки репетируют каждый день. Собственно, родители и платят-то прежде всего за то, чтобы ходить на концерты. Иначе им нечем будет хвастать перед друзьями. Но пожалуй, можно пригласить Пола и Хенни к нам погостить.

Кэрри было насупилась, но моментально опять просветлела.

– Знаешь, Кэти, тут к нам приходил ставить новую духовку такой симпатичный молодой человек, и когда он увидел меня с Джори, то спросил, не мой ли это сын. Я прямо прыснула в ответ, и он тоже улыбнулся. Его имя Теодор Александр Рокингхэм, но он попросил, чтобы я звала его просто Алекс. – Здесь она примолкла и испуганно уставилась на меня, вся трепеща от надежды. – Кэти, он попросил меня о свидании.

– И ты согласилась?

– Нет.

– Почему?

– Я недостаточно хорошо с ним знакома. Он говорит, что собирается в колледж и подрабатывает, чтобы заплатить за учебу. Говорит, что хочет стать инженером-электриком или пастором. Он еще не решил кем. – Она слегка улыбнулась, одновременно гордо и изумленно. – Кэти, он вроде бы и не заметил, какая я маленькая.

То, как она это произнесла, вызвало у меня ответную улыбку.

– Кэрри, да ты покраснела! Только что ты мне объявляешь, что недостаточно хорошо с ним знакома, и сразу же выкладываешь всякие подробности. Давай пригласим его к обеду. Тут я и разберусь, достоин ли он моей сестры.

– Но, но… – забормотала она, спотыкаясь и заливаясь краской, – Алекс зовет меня на выходные к себе домой, в Мэриленд. Он рассказал обо мне своим родителям. Но, Кэти, я как-то еще не готова встретиться с его родителями!

Ее голубые глаза были полны паники. Лишь теперь я сообразила, что Кэрри виделась с этим парнем уже много раз, пока я была на занятиях.

– Слушай, солнышко, давай пригласим Алекса к обеду, а домой он пусть пока летит один.

Она долго созерцала меня с необыкновенно странным выражением, потом опустила глаза.

– А ты тоже будешь дома, когда он придет обедать?

– А как же, обязательно.

Только тут меня осенило. О боже! Я привлекла ее к себе.

– Знаешь, мой хороший, я позову на эти выходные Пола, и как только Алекс увидит, что я предпочитаю человека в возрасте, он в мою сторону даже и не взглянет. К тому же ты первая с ним познакомилась, а он познакомился сначала с тобой. Зачем ему женщина старше его, да еще с ребенком.

В полном ликовании она обхватила мою шею худенькими руками.

– Кэти, я так люблю тебя! А Алекс умеет чинить тостеры, утюги. Он все-все умеет чинить!

* * *

Неделю спустя Алекс и Пол сидели за нашим обеденным столом. Алекс оказался приятным молодым человеком двадцати трех лет. Он похвалил мою стряпню. Я поспешила заметить, что большую часть блюд приготовила Кэрри.

– Да нет, – заскромничала она. – Наоборот, это в основном дело рук Кэти. Я только нафаршировала цыпленка, сварила подливку, сделала картофельное пюре, испекла горячие булочки и лимонный пирог с меренгами. А все остальное приготовила Кэти.

Я вдруг поняла, что, по сути дела, только накрыла стол. Пол подмигнул мне, давая понять, что все понял.

Когда Алекс увел Кэрри в кино, а Джори был уже в кроватке со своими любимыми мягкими игрушками, мы с Полом уселись у камина, будто какая-нибудь пожилая супружеская пара.

– Ты еще не виделась с матерью? – спросил он.

– Они оба здесь: и она, и ее муж, – спокойно ответила я. – Живут в Фоксворт-холле. Местные газеты постоянно повествуют об их светской жизни. Похоже, моя дорогая каменноокая бабуля перенесла небольшой удар, поэтому мистер и миссис Бартоломью Уинслоу поселились вместе с ней: надо полагать, до тех пор, пока она не умрет.

Долгое время Пол молчал. Мы сидели перед камином и наблюдали, как раскаленные докрасна угли превращаются в серый пепел.

– Мне нравится, как ты отделала дом, – проговорил он наконец. – Очень уютно.

Он встал, перешел ко мне на софу, устроившись совсем рядом, и нежно меня обнял. Так мы и сидели, глядя друг другу в глаза.

– Где тут местечко для меня? – прошептал он. – И есть ли мне здесь место вообще?

Я обняла его крепче. Я всегда любила его, даже когда была женой Джулиана. Казалось, никто, кроме него, не способен был отдать мне всего себя.

– Мне хочется лечь с тобой, Кэтрин, пока не пришла Кэрри.

Мы быстро избавились от одежды. За годы, прошедшие с той первой близости, наша страсть не остыла. Иначе и быть не могло. Точно в подтверждение этому, он простонал:

– О, Кэтрин, если и есть на свете что-то, о чем я мечтаю, так это всю жизнь тобой обладать и чтобы после смерти все осталось неизменным: ты в моих объятиях, я – в твоих, и ты смотришь на меня таким же взглядом, как сейчас.

– До чего прекрасно и поэтично, – отозвалась я. – Но тебе в сентябре всего-то пятьдесят два. И я уверена, что ты доживешь до восьмидесяти или девяноста. Но и тогда я буду молить Бога, чтобы желание по-прежнему владело нами.

Он покачал головой:

– Я соглашусь жить до восьмидесяти, только если ты и впредь будешь подле меня и не перестанешь меня любить. А когда перестанешь, пусть мой земной век тут же закончится.

Я не знала, что на это сказать. За меня говорили мои руки, я теснее привлекла его к себе, чтобы снова и снова его целовать. И тут зазвонил телефон. Я лениво взяла трубку и вдруг разом села в постели.

– Привет, леди Кэтрин! – Это был Крис. – Я позвонил Полу, а у Хенни гостила приятельница, она и дала мне твой номер. Кэти, что ты, к дьяволу, делаешь в Виргинии? Я знаю, что там у тебя Пол, и надеюсь, с Божьей помощью он отговорит тебя приводить твои планы в исполнение, что бы ты ни задумала!

– Пол относится ко мне с гораздо большим пониманием. Уж кто-кто, а ты мог бы догадаться, для чего я здесь!

Он издал какое-то негодующее ворчание.

– Я и догадался, в том-то и дело. Но я чувствую, тебе будет плохо. И маме. Я не хочу, чтобы ты заставила ее страдать еще сильнее, чем сейчас. Ты же знаешь, она страдает. Но больше всего я боюсь, что будешь мучиться ты, а так непременно случится. Ты все бегаешь от меня, Кэти, но тебе никогда от меня не убежать, я всюду буду следовать за тобой по пятам со своей любовью. Если со мной происходит что-то хорошее, я ощущаю рядом твое присутствие, твою руку в моей руке, твою любовь. Ведь ты любишь меня не меньше, чем я тебя, но отказываешься в этом признаться, считая это грехом. Если это грех, то ад вместе с тобой будет раем.

Меня охватила страшная паника, я поспешно попрощалась, повесила трубку и тесно прильнула к Полу, надеясь, что он не понимает, отчего меня бьет дрожь.

* * *

Глухой ночью, когда Пол крепко спал в крошечной третьей спальне, я внезапно проснулась. Мне померещилось, что я слышу зов гор: «Дьяволово семя!» Ветер свистел и стонал в холмах, вторя этому зову, называя меня нечестивой, порочной, злой и так далее, совсем как некогда бабушка.

Я встала и подошла к окну поглядеть на неясные темные пики вдали. На эти самые вершины я, бывало, так часто смотрела из чердачных окошек. И мне, как и Кори, чудился волчий вой в шуме ветра, который искал меня, чтобы унести прочь, как когда-то унес Кори, превратив его в сухую пыль.

Я кинулась в комнату Кэрри и скрючилась возле ее кровати, желая защитить сестренку. Потому что в этом кошмарном состоянии мне казалось, что, прежде чем добраться до меня, ветер унесет ее.

Мед и горечь романа Кэрри

Кэрри было двадцать, мне двадцать семь, а в ноябре Крису должно было исполниться тридцать. Совершенно невероятный для него возраст. Но, поглядев на Джори, я вдруг со всей ясностью осознала, как быстро летит время, отсчитывая годы.

Время, когда-то такое медлительное, стремительно понеслось: наша Кэрри была влюблена в Алекса! Любовь заставляла ее голубые глаза сиять, а ее крохотные ножки весело приплясывать, когда она стирала пыль, пылесосила, мыла посуду, прикидывала меню на следующий день.

– А он красивый, правда, Кэти? – спрашивала она, и я соглашалась.

Но по совести говоря, он был самым обыкновенным, приятным пареньком пяти футов и восьми или девяти дюймов ростом, с мягкими темными волосами, которые легко взлохмачивались, придавая ему вид потешной дворняжки, и от этого он скорее выигрывал, потому что во всем остальном был безукоризненно опрятен. Глаза у него были точно бирюза, а выглядел он так, словно ему никогда не приходило в голову ни одной недостойной, недоброй мысли.

Слыша телефонный звонок, Кэрри вся так и трепетала. Ее переполняло ликование: ведь звонили, как правило, ей. Она писала Алексу длинные, страстные любовные стихи, давала мне их читать и прятала, так и не отправив тому, кому они посвящались.

Я была счастлива за нее, да и она за себя тоже, потому что дела со школой шли весьма успешно, и со дня на день мы ожидали возвращения Криса!

– Кэрри, ты можешь этому поверить? Крис уже почти закончил свой дополнительный курс, он вот-вот приедет!

Она рассмеялась, кинулась ко мне и, совсем как в детстве, радостно бросилась в мои раскрытые объятия.

– Знаю! – воскликнула она. – Скоро мы снова соберемся всей семьей! Совсем как раньше! Кэти, угадай, как я назову своего сынишку, если он будет светленький и голубоглазый?

Мне не надо было угадывать, я и без того знала ответ: ее голубоглазого блондинчика-первенца будут звать Кори.

Смотреть на влюбленную Кэрри было сплошным умилением. Она перестала говорить о своем росте и даже перестала ощущать свою неполноценность. Впервые в жизни она начала краситься. Волосы у нее были от природы волнистые, но она укоротила их до плеч, и концы завились крутыми кольцами.

– Погляди, Кэти! – закричала она, явившись домой из косметического салона с новой модной прической. – Теперь моя голова не кажется такой большой, да? А ты заметила, как я подросла?

Я засмеялась. У нее на ногах были туфли на трехдюймовых каблуках и двухдюймовой платформе! Но она была права. Более короткая стрижка зрительно уменьшила ее голову.

Ее юность, очарование, радость так меня трогали, что сердце ныло от опасения, как бы что-нибудь не стряслось и не разрушило это счастье.

– Ох, Кэти, – сказала Кэрри, – мне и жить бы не хотелось, если бы Алекс меня не любил! Я буду ему самой лучшей женой. Наведу в доме такую чистоту, что даже пылинки не будет плясать в солнечном свете. И каждый вечер он будет есть изысканные блюда, которые я стану готовить, а не этот мороженый мусор, который по телевизору рекламируют. Я буду шить ему, себе и нашим детям. И разными способами сэкономлю ему кучу денег. Он мало разговаривает, а просто сидит себе и так по-особенному, ласково на меня смотрит. Поэтому я сужу о нем скорее по этим взглядам, а не по словам: он же почти ничего не говорит.

Я улыбнулась и обняла ее еще крепче. О, как я желала ей счастья.

– Мужчинам труднее рассуждать о любви, чем женщинам, Кэрри. Некоторым нравится тебя дразнить, и это явный знак, что ты небезразлична, а может быть, и не просто небезразлична. А понять, насколько ты для них привлекательна, можно, если посмотреть в глаза. Глаза еще не научились лгать.

Было совершенно очевидно, что Алекс надышаться не мог на Кэрри. Он все еще подрабатывал в местном магазине электротоваров, одновременно занимаясь на летних курсах при университете, но каждую свободную минуту проводил с Кэрри. Я подозревала, что он уже сделал или вот-вот собирается сделать ей предложение.

Неделю спустя я внезапно проснулась среди ночи и обнаружила, что Кэрри сидит у окна моей спальни и смотрит на туманные горы. И это Кэрри, у которой в отличие от меня никогда не было бессонницы. Кэрри, которой ничего не стоило проспать бурю с громом и смерчем, пронзительные звонки телефона в футе от ее уха и пожар в доме через улицу. Понятно, я встревожилась, увидев ее у себя. Я встала и подошла к ней.

– Солнышко, с тобой все в порядке? Ты почему не спишь?

– Мне хотелось побыть возле тебя, – прошептала она, по-прежнему не отрывая взгляда от гор, таких темных и таинственных в ночи.

Как и раньше, они стояли стеной, замыкая вокруг нас кольцо.

– Сегодня Алекс попросил меня выйти за него замуж.

Она сообщила это ровным, скучным голосом, а я воскликнула:

– Как чудесно! Я так счастлива и за тебя, и за него!

– Он мне еще кое-что сказал, Кэти. Он все-таки решил стать пастором!

В ее голосе звучали боль и горечь, которым я не видела никаких причин.

– А ты не хочешь быть женой пастора? – спросила я, в душе сильно испугавшись: она казалась такой отстраненной.

– Пасторам свойственно искать в людях совершенства, – произнесла она жутким безжизненным тоном, – особенно в собственных женах. Я помню все, что о нас говорила бабушка. Что мы – дьяволово отродье, дрянные и порочные. Я обычно не понимала смысла ее слов, но запомнила слова. А она всегда называла нас отвратительными нечестивцами, которым лучше бы вообще на свет не родиться. И правда, разве стоило нам рождаться, Кэти?

Я поперхнулась, охваченная страхом, и проглотила вставший в горле комок.

– Кэрри, прежде всего, если бы Богу не было угодно наше появление на свет, он бы просто не даровал нам жизнь.

– Но, Кэти, Алексу нужна безупречная женщина, а я не безупречна.

– Так ведь никто не безупречен. Никто. Только покойные.

– Алекс безупречен. Он не совершил ни единого дурного поступка.

– Откуда ты знаешь? Разве он признался бы тебе, если бы такое случилось?

Ее милое юное личико было мрачно. Запинаясь, она стала объяснять:

– Знаешь, можно было подумать, что мы с Алексом знакомы уже целую вечность, хотя до недавнего времени он не очень-то о себе распространялся. Я-то болтала без умолку, но никогда не рассказывала о нашем прошлом. Упомянула только, что мы стали подопечными доктора Пола после того, как наши родители погибли в автокатастрофе. А ведь это ложь, Кэти. Мы не сироты. У нас есть мать.

– Ложь – не смертный грех, Кэрри. Все время от времени понемногу лгут.

– Алекс не лжет. Его всегда влекло к Богу и религии. Когда он был помоложе, то хотел обратиться в католичество и стать священником. Потом повзрослел и узнал, что священники живут в безбрачии, и переменил решение. Он хочет иметь семью и детей. Он сказал мне, что ни разу ни с кем не спал, потому что всю сознательную жизнь искал подходящую девушку, чтобы на ней жениться, безупречную, как я. Благочестивую, как он. Но Кэти-и-и, – жалостно заголосила она, – я не безупречна! Я плохая! Как твердила бабушка, я отвратительная нечестивица! У меня такие гнусные мысли! Я ненавидела этих злобных маленьких девчонок, которые посадили меня на крышу и говорили, что я точно сова! Я желала всем им смерти! И Сисси Тауэрс, ее я ненавидела больше других! А ты знаешь, что Сисси Тауэрс утонула, когда ей было двенадцать? Я никогда тебе об этом не писала, но чувствовала свою вину за то, что так ее ненавидела! Я ненавидела Джулиана за то, что он увез тебя от Пола, и он тоже умер! Видишь, как же я расскажу Алексу обо всем этом, и еще о том, что наша мать вышла замуж за своего дядю? Он возненавидит меня, Кэти. Он откажется от меня, я знаю, что откажется. Он подумает, что я нарожаю ему таких же недоделанных, как я сама, а я ведь так его люблю!

Я опустилась на колени рядом с ее стулом и по-матерински прижала ее к себе. Я не знала, что сказать и как сказать. Мне так не хватало поддержки Криса и присутствия Пола, который всегда умел найти нужные слова. Вспомнив об этом, я решила позаимствовать его слова, некогда сказанные мне, и повторила их Кэрри, хоть и кипела гневом из-за бабушки, вбившей в голову пятилетнего ребенка весь этот бред.

– Хороший мой, я не знаю, как сказать точнее, но попытаюсь. Я хочу, чтобы ты поняла: то, что кажется добрым одному человеку, другому представляется злом. И нет в этом мире ничего совершенного, нет ни совершенно белого, ни совершенно черного. Люди и все, что с ними связано, сероватого оттенка, Кэрри. Никто из нас не безупречен, никто не лишен недостатков. У меня бывали такие же сомнения на свой счет, как и у тебя.

Услышав это, она вытаращила полные слез глаза, будто считала меня самой что ни на есть совершенной.

– Вразумил меня наш доктор Пол, Кэрри. Уже давно он сказал мне, что если наши родители поженились и зачали детей во грехе, то это был их грех, а не наш. Он говорил, что Бог не желал, чтобы мы расплачивались за содеянное нашими родителями. А ведь они были не такими уж близкими родственниками, Кэрри. Ты знаешь, ведь в Древнем Египте дети фараонов могли вступать в брак только с родными братьями и сестрами. Так что сама видишь, законы устанавливает общество, и не забывай: у наших родителей было четверо детей, и среди нас нет уродов.

Она неотрывно смотрела мне в лицо огромными голубыми глазами, отчаянно пытаясь поверить. И ни за что, ни за что я не должна была употреблять слово «урод».

– Кэти, наверное, меня Бог все-таки покарал. Я ведь не расту – это и есть кара.

Я расхохоталась и еще ближе привлекла ее к себе.

– Ты оглянись вокруг, Кэрри. Вокруг полным-полно людей, которые еще ниже тебя. Ты не карлица, не лилипутка, сама понимаешь. Да и если бы было так, то ты смогла бы принять это как данность и жить не тужить, как многие люди, которые сами себе кажутся слишком высокими, слишком толстыми, слишком тощими или слишком еще какими-нибудь. У тебя прелестное личико, великолепные волосы, чудный цвет кожи, восхитительная фигурка: все где надо и сколько надо. У тебя прекрасный голос, острый ум; ты только вспомни, как быстро ты печатаешь, как замечательно стенографируешь, как ведешь у Пола документацию, а уж готовишь вовсе вдвое вкуснее моего. И дом ты ведешь лучше, чем я, и погляди на платья, которые ты шьешь. Да то, что продается в магазинах, ни в какое сравнение с ними не идет! Сложи все это вместе, Кэрри, и скажи, неужели ты не годишься в жены Алексу или кому бы то ни было другому?

– Но, Кэти, – протянула она, упрямо не поддаваясь на мои увещевания, – ты не знаешь его так, как знаю я. Мы проходили мимо кинотеатра, где шли фильмы «до шестнадцати», и он сказал, что те, кто делает такие вещи, порочны и развращены! А вы с доктором Полом говорили мне, что секс и зачатие – естественная, исполненная любви часть существования человека. И я – дрянь, Кэти. Однажды я сделала что-то ужасно мерзкое.

Я воззрилась на нее, остолбенев от изумления. С кем? Можно было подумать, что она прочла мои мысли, потому что отрицательно затрясла головой. По щекам ее текли слезы.

– Нет. У меня никогда не было, не было ни с кем близости. Но я делала другие гадкие вещи, Алекс посчитал бы их гадкими, да и мне следовало бы самой это знать.

– Так что же такое ужасное ты совершила?

Она судорожно вздохнула и потупилась от стыда.

– Это из-за Джулиана. Как-то раз, когда я у вас гостила и тебя не было дома, он захотел… захотел кое-чем со мной заняться. Он сказал, что это будет здорово и что это не настоящий секс, от которого бывают дети. Поэтому я сделала, как он просил, а он меня поцеловал и сказал, что после тебя больше всех любит меня. Я не знала, что так поступать мерзко.

Я проглотила громадный, болезненный комок в горле, откинула ее шелковистые волосы с горящего лба и вытерла ей слезы.

– Не плачь и не стыдись, солнышко. Есть разные способы любить и выразить любовь. Твоя любовь к доктору Полу, Джори и Крису – три разных чувства, твоя любовь ко мне – опять-таки уже нечто другое, а если Джулиан убедил тебя сделать что-то, что теперь представляется дурным, то это его грех, а не твой. Его и мой, потому что я должна была предупредить тебя, чего он может захотеть. Он обещал мне не прикасаться к тебе, не позволять себе с тобой ничего предосудительного, и я ему верила. Но если ты это делала, не мучайся больше, а Алексу это знать необязательно. Никто ему не расскажет.

Кэрри очень медленно подняла голову, и в ее глазах, полных самообвинения, отразился свет луны, вдруг выглянувшей из-за черных туч.

– Но я-то буду знать.

Она разразилась бурными рыданиями.

– Это еще не самое худшее, Кэти, – закричала она. – Мне нравилось этим заниматься! Мне было приятно, что он хочет от меня этого, я старалась, чтобы по моему лицу не было видно, как мне хорошо, ведь Бог все увидел бы. Видишь теперь, почему Алекс не поймет? Он возненавидит меня, возненавидит, я знаю! И даже если он никогда не узнает, я все равно буду сама себя ненавидеть за то, что делала это и любила это делать.

– Пожалуйста, не плачь. Право же, твой поступок не так уж ужасен. Забудь нашу бабушку, которая твердила о нашей порочной породе. Она одержимая, узколобая лицемерка, не способная отличить хорошее от дурного. Она творила страшные вещи во имя праведности, но ничего – во имя любви. Ты вовсе не плохая, Кэрри. Ты хотела, чтобы Джулиан любил тебя, и если то, что ты делала, доставляло радость и ему и тебе, то это вполне нормально. Люди созданы для чувственных удовольствий, для полового удовлетворения. Джулиан поступил дурно, он не должен был тебя просить, но это его грех, а не твой.

– Я много чего помню, ты и не подозреваешь, как много, – прошептала она. – Помню странный язык, который изобрели мы с Кори, чтобы вы с Крисом нас не понимали. Мы знали, что мы – дьяволово племя. Мы слышали, что говорила бабушка. И сами говорили об этом. Мы знали: нас заперли, потому что мы были недостойны жить вместе с людьми, которые лучше нас.

– Хватит, – закричала я. – Не надо это помнить! Забудь! Мы ведь выбрались оттуда, правда? Мы – четверо детей, не отвечающих за поступки своих родителей. Эта отвратительная старуха пыталась лишить нас уверенности в себе и чувства собственного достоинства, не позволяй ей добиться своего! Посмотри на Криса, неужели ты им не гордишься? А мной ты разве не гордилась, когда я танцевала? В один прекрасный день после вашей свадьбы Алекс переменит мнение о том, что есть разврат, а что нет, как случилось со мной. Он повзрослеет и перестанет быть чрезмерным праведником. Он еще не ведает, какие наслаждения может дарить любовь.

Кэрри вырвалась от меня и, подойдя к окну, стала глядеть на черные далекие горы и молодую луну, плывшую, словно задравший нос корабль викингов, по темным небесным бурунам.

– Алекс не изменится, – подавленно проговорила она. – Он станет министром. Религиозным людям всегда все не так, как бабушке. Когда он сказал мне, что отказался от мысли стать инженером-электриком, я поняла, что между нами все кончено.

– Неправда, все меняются! Ты оглянись вокруг, Кэрри! Журналы, фильмы, которые с удовольствием смотрят вполне приличные люди, театральные пьесы, где все сплошь голые. А книги какие издаются! Не знаю, к лучшему ли это, но уверена, что люди не стоят на месте. Все мы меняемся день ото дня. Может быть, через двадцать лет наши дети будут шокированы, оглядываясь на нас, а может быть, улыбнутся нашей невинности. Никто не знает, как будет меняться мир, так что если уж весь белый свет меняется, то человек по имени Алекс и подавно.

– Алекс не изменится. Он осуждает нынешнее падение нравов, терпеть не может книги, которые теперь печатают, все эти грязные фильмы и журналы с фотографиями парочек, неизвестно что вытворяющих. Я даже сомневаюсь, одобрил бы он то, как ты танцевала с Джулианом.

Я чуть не рявкнула: «К черту Алекса с его фальшивой скромностью!» Но не могла же я так обругать любимого Кэрри.

– Кэрри, золото мое, иди спать. Ложись себе, а утром вспомни, что на свете полно мужчин, которые были бы счастливы полюбить такую хорошенькую, милую, хозяйственную девушку, как ты. Подумай о том, что нам все время говорит Крис: «Все, что ни делается, – к лучшему». И если это окажется неверно по отношению к вам с Алексом, то уж точно оправдается по отношению к тебе и кому-то еще.

Она бросила на меня взгляд, полный глубокого отчаяния.

– Как же все к лучшему, если Бог допустил, чтобы Кори умер?

Господи боже, ну как ответить на такой вопрос?

– Разве к лучшему, что папу убили тогда на шоссе?

– Ты не можешь помнить тот день.

– Нет, я помню. У меня хорошая память.

– Кэрри, никто не безупречен, ни я, ни ты, ни Крис, ни Алекс, никто.

– Знаю, – сказала она, забираясь в постель, будто послушная маленькая девочка. – Люди совершают дурные поступки, Бог все замечает и их наказывает. Иногда розгой, которой бабушка секла вас с Крисом. Я ведь не дурочка, Кэти. Вижу, что вы двое глядите друг на друга так же, как мы с Алексом. Я думаю, что и с доктором Полом вы тоже любовники; возможно, поэтому тебе в наказание умер Джулиан. Но ты из тех женщин, которые нравятся мужчинам, а я нет. Я не умею танцевать, не знаю, как сделать так, чтобы все меня любили. Меня любят только родные и Алекс. А когда я все ему расскажу, он перестанет меня любить, я не буду больше ему нужна.

– Ничего ты ему не скажешь! – жестко отрубила я.

Она лежала, уставившись в потолок, пока ее не сморил сон, а для меня настал черед лежать, не смыкая глаз, мучиться и снова поражаться тому, как одной старухе удалось отравить жизнь сразу стольким людям. Я ненавидела маму за то, что она привезла нас в Фоксворт-холл. Ей было хорошо известно, что представляет собой ее мать, и все-таки она привезла нас туда. Она лучше, чем кто бы то ни было, знала своих родителей, но все-таки вышла замуж во второй раз и обрекла нас на страдания. Мы продолжали страдать и по сей день, а она по-прежнему жила припеваючи!

Впрочем, ее сладкая жизнь подходила к концу, потому что я была здесь, Барт был здесь, и рано или поздно мы должны были встретиться. Но лишь позднее я выяснила, как ему удавалось так долго меня избегать.

Я утешала себя мыслью о том, что вскоре мама будет страдать не меньше нашего. Мука за муку; отныне она поймет, каково нам приходилось: теперь она останется брошенной и нелюбимой. Она не сможет оправиться, на этот раз не сможет. Этот удар сломит ее. Почему-то я предчувствовала, что будет именно так. Может быть, оттого, что мы с ней были так похожи.

* * *

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спросила я Кэрри несколько дней спустя. – Ты что-то ничего не ешь. Куда делся твой аппетит?

– Все нормально. Просто не тянет на еду. Знаешь, не забирай сегодня Джори с собой на занятия. Я побуду с ним целый день, а то я скучаю, когда он едет с тобой, – спокойно произнесла она с непроницаемым лицом.

Мне было тревожно оставлять ее на весь день одну с Джори, с которым хлопот иной раз не оберешься, да и выглядела она неважно.

– Кэрри, пожалуйста, скажи мне все как есть. Если ты не в своей тарелке, давай я отвезу тебя к врачу.

– Нет, просто мое число подходит, – ответила она, глядя в пол. – У меня всегда живот побаливает дня за три, за четыре.

Значит, всего лишь ежемесячная хандра, а в ее возрасте живот ноет куда чаще, чем в моем. Я поцеловала на прощание сынишку, и он немедленно устроил жуткий концерт, требуя, чтобы я взяла его с собой посмотреть на танцоров.

– Хочу слушать музыку! – вопил Джори, который обычно очень хорошо знал, чего хочет, а чего нет. – Хочу смотреть, как танцуют!

– Мы с тобой пойдем в парк, будем качаться на качелях и играть в песочек, – торопливо заговорила Кэрри, поднимая его на руки и прижимая к себе. – Останься со мной, Джори. Я тебя так люблю, наглядеться не могу. Разве ты не любишь тетю Кэрри?

Он просиял и обхватил ее шею руками; в самом деле, Джори любил всех и вся.

* * *

День тянулся нестерпимо долго. Я несколько раз звонила домой, проверяя, все ли в порядке с Кэрри.

– Все хорошо, Кэти. Мы с Джори так чудно погуляли в парке. Сейчас я собираюсь вздремнуть, так что ты не звони больше, а то разбудишь.

Было четыре часа, шел последний урок, и мои шести– и семилетки выстроились посреди класса. Я считала под музыку:

– Un, deux, pliés, un deux, pliés, а теперь un, deux, tendu, исходное положение, un, deux, tendu, исходное положение.

Повторяя это, я вдруг почувствовала, что по спине у меня колко пробежали мурашки, как бывало, если кто-то внимательно на меня смотрел.

Я резко обернулась и увидела в глубине класса мужчину – Барта Уинслоу, мужа моей матери!

Увидев, что я его узнала, он зашагал в мою сторону.

– Вы сногсшибательно смотритесь в красном трико, мисс Дал. Не уделите ли мне минутку вашего времени?

– Я занята! – отрезала я, раздосадованная тем, что он задает мне вопрос в тот момент, когда я не могу оторвать взгляд от двенадцати маленьких танцоров. – Я заканчиваю в пять. Если угодно, присядьте вон там и подождите.

– Мисс Дал, я потерял уйму времени, разыскивая вас, а вы, оказывается, все время были у меня под носом.

– Мистер Уинслоу, – холодно сказала я, – если я послала вам несоответствующий гонорар, вы могли бы отправить мне письмо и известить меня.

Он насупил свои темные, густые брови:

– Я пришел не по поводу гонорара, хотя вы и не заплатили мне той суммы, на которую я рассчитывал.

Улыбающийся и уверенный в себе, он сунул руку в нагрудный карман и извлек оттуда письмо. Я так и поперхнулась, узнав свой собственный почерк, увидев все эти марки и пометки «адресат выбыл» на конверте, путешествовавшем за моей матерью по всей Европе!

– Насколько я могу судить, письмо вам знакомо, – проговорил он, следя за мной проницательными карими глазами, от которых не укрылось мое замешательство.

– Послушайте, мистер Уинслоу, – начала я довольно суетливо, – моя сестра себя плохо сегодня чувствует и сидит с моим сыном, почти совсем малышом. И сами видите, здесь у меня тоже работы невпроворот. Мы можем побеседовать об этом как-нибудь в другой раз?

– Когда вам будет удобно, мисс Дал, в любое время. – Он поклонился и вручил маленькую визитную карточку. – Постарайтесь, однако, поскорее. У меня к вам множество вопросов, даже и не пытайтесь увильнуть. Не думаете же вы, что того ужина было достаточно?

Я так расстроилась из-за письма, что, как только он ушел, распустила учеников и прошла к себе в кабинет. Там я уселась поразмыслить над гроссбухом в зеленой обложке, сложила столбец цифр и удостоверилась, что я все еще в убытке. Меня уверяли, что учеников в школе – сорок человек, но не предупредили, что большинство из них на лето уезжает и раньше осени не возвращается. Так что зимой я имела полный набор испорченных отпрысков богатых семейств, а летом – детишек из среднего класса, которые могли ходить только раз или два в неделю. Как ни старалась я тратить по возможности меньше, заработка не хватало на то, чтобы заново отделать длинный брус станка и установить за ним зеркала.

Потом я взглянула на часы, обнаружила, что уже почти шесть, переоделась в обычную одежду и побежала через два квартала в свой маленький домик. Кэрри должна была готовить обед на кухне, пока Джори играл в огороженном дворике. Но его там не было, да и Кэрри в кухне я тоже не нашла!

– Кэрри! – позвала я. – Я пришла! Где вы тут прячетесь с Джори?

– Здесь, – слабым шепотом отозвалась она.

Я побежала к ней в комнату и нашла ее по-прежнему в постели. Еле слышно она объяснила мне, что Джори у соседки.

– Кэти, мне и правда нехорошо. Меня вырвало то ли четыре, то ли пять раз, не помню сколько. И живот так болит. Мне неможется, очень неможется.

Я потрогала ее лоб и обнаружила, что он странно холоден, хотя день был довольно жарким.

– Я вызову врача.

Не успела я это произнести, как тут же горько посмеялась над собой: в нашем городишке никто из врачей не выезжал по вызовам. Кинувшись обратно к Кэрри, я сунула ей в рот градусник, и у меня перехватило дыхание, когда я увидела, сколько он показывает.

– Кэрри, я заберу Джори и немедленно отвезу тебя в ближайшую больницу. У тебя температура тридцать девять и семь!

Она безучастно кивнула и заснула. Я ринулась к соседям и увидела своего сына, с удовольствием игравшего с девочкой на месяц постарше.

– Послушайте, миссис Марке, – сказала миссис Таунсенд, симпатичная, по-матерински мягкая женщина лет сорока с небольшим, присматривавшая за внучкой, – если Кэрри заболела, пусть Джори побудет у меня до вашего возвращения. Я очень надеюсь, что с Кэрри ничего серьезного. Она такая лапочка. Но я обратила внимание, что вот уже пару дней она такая бледненькая и заморенная.

Я тоже это заметила, но приписала все ее переживаниям из-за Алекса.

Как я ошибалась!

Уже на следующий день я позвонила Полу.

– Кэтрин, что стряслось? – спросил он, услышав панику в моем голосе.

Я вывалила на него все разом; рассказала, что Кэрри больна и лежит в больнице, где провели несколько обследований, но причина болезни не выяснена.

– Пол, она выглядит кошмарно! И быстро теряет в весе, невероятно быстро! У нее рвота, в желудке просто ничего не удерживается, а еще понос. Она все время просит, чтобы вызвали тебя и Криса.

– Я попрошу, чтобы меня заменил другой врач, и сразу же вылечу, – сказал он, не задумываясь. – Подожди связываться с Крисом. Симптомы, которые ты перечислила, весьма типичны для целого ряда неопасных недомоганий.

Я поверила ему на слово и не стала пытаться отыскать Криса, отправившегося перед возвращением к практике по месту жительства в двухнедельное путешествие по Западному побережью. Через три часа Пол уже стоял рядом со мной в палате, глядя на Кэрри. При виде его она слабо улыбнулась и протянула к нему тонкие руки.

– Привет, – едва шепнула она. – Могу поспорить, ты не ожидал увидеть меня на больничной койке, правда?

Он обнял ее и принялся расспрашивать. Когда она стала замечать первые признаки болезни?

– С неделю назад я стала чувствовать ужасную усталость. Кэти я ничего не сказала, а то она так за меня волнуется. Потом появились головные боли, мне постоянно хотелось спать, и ни с того ни с сего у меня выступили здоровенные синяки, не знаю, откуда они взялись. Потом стали выпадать волосы, когда я расчесывалась, все больше и больше. А потом меня стало рвать и… началось еще кое-что, доктора меня уже спрашивали, я им все рассказала.

Ее тоненький шепоток делался все тише и тише.

– Повидать бы Криса, – пробормотала она, и тут же глаза ее закрылись, и она задремала.

Пол уже смотрел карточку Кэрри и говорил с ее врачами. Теперь он повернулся ко мне с таким непроницаемым выражением, что я похолодела. За непроницаемостью крылся вполне определенный смысл.

– Пожалуй, тебе стоит послать за Крисом.

– Пол! Ты считаешь…

– Нет, не считаю. Но если она хочет, чтобы он был здесь, то лучше, если он к ней приедет.

Пока врачи делали какие-то еще обследования, я была в холле. Меня выставили из палаты. Расхаживая туда-сюда перед закрытой дверью и еще не видя его, я ощутила его появление. Резко обернувшись, я так и задохнулась при виде Криса, который во всей своей ослепительности шагал по длинному коридору мимо медсестер, спешивших кто с судном, кто с лекарствами в лотке, и просто разевавших на него рот.

Время как бы обратилось вспять, я будто смотрела на папу, каким я его лучше всего помнила, – одетым в белый теннисный костюм. Я не смогла вымолвить ни слова, когда Крис обнял меня и зарылся загорелым лицом в мои волосы. Мне было слышно, как сильно и ровно стучит его сердце. Я всхлипнула, готовая разразиться потоком слез:

– Быстро же ты добрался!

Он не поднял головы, и его голос прозвучал хрипло.

– Кэти, – произнес он и только теперь поглядел мне прямо в глаза, – что с Кэрри?

Его вопрос поразил меня: разве он сам уже не понял?

– Неужели ты не догадываешься? Это опять треклятый мышьяк, я наверняка знаю! Чему тут еще быть? Неделю назад все было хорошо, и вдруг она свалилась. – Здесь я не выдержала и разрыдалась. – Она хочет тебя видеть.

Но перед тем как проводить его в маленькую палату Кэрри, я вложила ему в руку листок, найденный мной в дневнике, который она завела в тот день, когда встретила Алекса.

– Крис, она давно чувствовала неладное, но держала все при себе. Прочти это и скажи, что ты думаешь.

Он читал, а я неотрывно смотрела ему в лицо.

Дорогие Кэти и Крис!

Иногда мне кажется, что вы и есть мои родители, но потом я вспоминаю настоящих маму, папу, и мама видится мне как во сне, который никогда не был явью, а папу я даже не могу себе представить без фотографии, хотя Кори помню как живого.

Я кое-что от вас скрывала. И если бы я не написала этого письма, вы стали бы винить себя. У меня давно такое ощущение, что я скоро умру, и сейчас я уже не боюсь, как раньше. Мне не бывать женой пастора. Я и до сегодняшнего дня не дожила бы, если бы вы оба, Джори, доктор Пол и Хенни не любили меня так сильно. Я давным-давно отправилась бы вслед за Кори, если бы вы не удерживали меня здесь. Ведь у всех, кроме меня, есть кто-то, кого можно любить. У всех, кроме меня, есть свое дело в жизни. Я всегда понимала, что никогда не выйду замуж. Всегда знала, что обманываю себя сказками о будущих детях: бедра у меня слишком узкие, чтобы рожать, да и маловата я для нормальной жены. Мне не стать никем особенным, не то что ты, Кэти, – ты можешь танцевать и рожать детей. И доктором, как Крис, мне не стать. Была бы я ни то ни се, только путалась бы под ногами и всех огорчала тем, что несчастлива.

Поэтому прямо сейчас, еще до того, как вы начнете читать дальше, пообещайте не требовать от врачей, чтобы они как-нибудь попытались меня спасти. Просто дайте мне умереть и не плачьте. После того как Кори ушел и оставил меня, все в моей жизни было не так или, по крайней мере, у меня было чувство, что все не так. Не горюйте и не тоскуйте по мне. Единственное, о чем я жалею, – мне не придется увидеть Джори танцующим на сцене, как Джулиана. Теперь я могу сознаться, что любила Джулиана так же, как Алекса. Джулиан не считал меня слишком маленькой, и он один дал мне на короткое время ощутить себя полноценной женщиной. Хотя это было грешно, я знаю, Кэти, было, что бы ты ни говорила.

С прошлой недели я все думаю о бабушке, вспоминаю, как она постоянно звала нас дьяволовым отродьем. Чем больше я думала, тем больше понимала, что она права: мне не следовало появляться на свет! Я порочна! Мне тоже надо было умереть, когда Кори умер от мышьяка на отравленных пончиках, которые нам давала бабушка! Вы и не предполагали, что я все знаю, да? Вам казалось, что, пока я сидела на полу в уголке, я ничего не слушала и не замечала, а я и слышала, и замечала, просто тогда мне не верилось. А сейчас я верю.

Спасибо тебе, Кэти, за то, что ты была мне матерью и самой лучшей сестрой на свете. Спасибо, Крис, за то, что ты заменил мне отца и был моим самым лучшим братом после Кори, и спасибо Вам, доктор Пол, за то, что любили меня, хоть я и не росла. Спасибо вам всем за то, что вы не стыдились появляться со мной на людях, и скажите Хенни, что я ее люблю. Боюсь только, что и Господь меня не примет, раз я не вышла ростом, но Алекс считает, что Бог любит всех, даже невысоких.

Она подписалась огромными каракулями, как бы компенсируя свой малый рост.

– Боже милосердный! – воскликнул Крис. – Кэти, что это значит?

Только теперь я открыла ридикюль и вытащила оттуда то, что обнаружила спрятанным в дальнем темном углу стенного шкафа в комнате Кэрри. Стоило ему прочесть название крысиного яда на пузырьке и увидеть пакет из-под пончиков, как его голубые глаза расширились и он побелел. В пакете оставался всего один пончик. Лишь один. Слегка надкушенный. По щекам Криса покатились слезы, и он неудержимо зарыдал у меня на плече.

– О господи. Значит, она посыпала пончики мышьяком, чтобы умереть той же смертью, что и Кори?

Я вырвалась от него и немного отступила назад, чувствуя себя совершенно обескровленной.

– Крис! Прочти письмо еще раз! Ты заметил, она написала, что сначала ей не верилось. А потом это – «сейчас я верю». Почему же тогда она не верила, но поверила сейчас? Что-то произошло! Что-то произошло и заставило ее поверить, что наша мать была способна нас отравить!

Он недоуменно покачал головой. Слезы все текли у него из глаз.

– Но если все это время она знала, что еще могло случиться, чтобы убедить ее? Ведь раньше она не верила, даже слыша наши разговоры, даже увидев, как погиб Микки!

– Что я могу тебе ответить? – закричала я в отчаянии. – Пончики были обильно посыпаны мышьяком! Пол отдал оставшийся на анализ. Кэрри их съела, зная, что это ее убьет. Неужели ты не понимаешь, что наша мать совершила очередное убийство?

– Кэрри еще жива! – громыхнул вдруг Крис. – Мы спасем ее! Мы не дадим ей умереть. Мы поговорим с ней, убедим, что надо держаться!

Я бросилась ему на шею, страшась, что уже слишком поздно, и всеми силами души надеясь на обратное. Мы стояли в обнимку, общим страданием вновь превращенные в родителей, когда из палаты Кэрри вышел Пол. Суровое выражение его застывшего лица сказало мне все без слов.

– Крис, – спокойно произнес Пол, – как замечательно, что ты приехал. Жаль, обстоятельства столь прискорбны.

– Но ведь есть еще какая-то надежда? – воскликнул Крис.

– Надежда есть всегда. Мы делаем все, что в наших силах. Ты такой загорелый, прямо пышешь здоровьем. Иди скорее к сестренке и поделись с ней жизненной силой. Мы с Кэтрин чего только ей не говорили, чтобы заставить ее бороться и снова обрести волю к жизни. Но она сдалась. Алекс стоит на коленях у ее кровати и молится, чтобы она выжила, но Кэрри отвернулась и смотрит в окно. Думаю, она вряд ли осознает, что ей говорят и что с ней делают. Она уже так далеко, что не слышит нас.

Мы с Полом пошли вслед за Крисом, который вбежал в палату. Худая, как спичка, Кэрри лежала под несколькими тяжелыми одеялами, а ведь стояло лето. Казалось невозможным, что она так мгновенно постарела! Исчезла свежая, упругая, молодая округлость некогда румяных щек, а маленькое личико выглядело изможденным и осунувшимся. Ее глаза глубоко запали, из-за чего резко обозначились скулы. Она даже вроде бы стала еще меньше. Увидев ее состояние, Крис подавил крик. Он наклонился к ней, обнял и несколько раз позвал, гладя по волосам. К его ужасу, сотни золотых прядей остались у него в руках.

– Боже милостивый, что же с ней сталось?

Когда он распутал волосы, обвившие его пальцы, я торопливо забрала их у него и аккуратно сложила в пластиковую коробочку. Статическое электричество притянуло их к пластмассовому дну и стенкам. Идиотская мысль, но я бы не смогла смотреть, как ее чудесные волосы сметают в кучу и выбрасывают. Эти волосы блестели на подушках, покрывале, на белых кружевах ее пижамной куртки. Будто в оцепенении бесконечного кошмара, я собирала их и тщательно укладывала в коробочку, а Алекс все молился и молился. Даже когда его знакомили с Крисом, он прервался лишь, чтобы коротко кивнуть.

– Пол! Что делается для спасения Кэрри?

– Все мыслимое и немыслимое, – ответил Пол тихим мягким голосом, каким разговаривают, когда смерть стоит у порога. – Бригада квалифицированных врачей работает двадцать четыре часа в сутки, чтобы ей помочь. Но ее красные кровяные тельца разрушаются быстрее, чем мы успеваем восстанавливать их количество переливанием.

Три дня и три ночи мы не отходили от постели Кэрри. Джори был у соседки. Все, кто любил ее, молились, чтобы она осталась в живых. Я позвонила Хенни и велела ей со всеми домашними и прихожанами ее церкви тоже молиться за нее. В ответ она отстучала на телефонной трубке свой сигнал: «Да! Да!»

Каждый день приносили цветы, заполнившие всю палату. Я не смотрела, от кого они. Сидя рядом с Крисом или Полом или между ними, я держала их за руки и беззвучно молилась. На Алекса я смотрела с неприязнью, полагая его во многом виноватым в том, что приключилось с Кэрри. Наконец я почувствовала, что не могу не задать ему главный вопрос. Улучив момент, я отвела его в уголок.

– Алекс, почему Кэрри решила умереть в самые счастливые дни своей жизни? Что она тебе сказала и что ты ей сказал?

Убитый горем, он повернул ко мне растерянное, небритое лицо.

– Что я сказал? – переспросил он, моргая покрасневшими от недосыпания глазами.

Я повторила свой вопрос более жестко. С обиженным и сонным видом он помотал головой, словно желая утрясти роившиеся мысли, и попытался пятерней пригладить копну нечесаных темных кудрей.

– Кэти, видит бог, я сделал все, чтобы уверить ее в своей любви! Но она не слушает меня. Она отворачивается и молчит. Я предложил ей выйти за меня замуж, и она согласилась. Повисла у меня на шее и несколько раз повторила: «Да, да, да!» А потом вдруг сказала: «Ох, Алекс, я недостаточно хороша для тебя». Я рассмеялся, сказал, что она – совершенство, что ее-то мне и надо. Что я сделал не так, Кэти? Что такого я натворил, ведь теперь она отворачивается и даже не глядит в мою сторону!

У Алекса была смазливая, благообразная физиономия, весьма подходящая для мраморного святого. Но он стоял передо мной такой уничтоженный, такой истерзанный, совершенно сраженный несчастьем, которым обернулась его любовь, что я растрогалась и постаралась его утешить, ведь он тоже любил Кэрри. Любил по-своему.

– Прости меня за резкость, Алекс. Но скажи, Кэрри тебе ни в чем не призналась?

Его взгляд снова затуманился.

– Неделю назад я позвонил и попросил ее о встрече, но у нее был такой странный голос, будто стряслось что-то ужасное, о чем она не может рассказать. Я летел к ней, как сумасшедший, но она так и не впустила меня. Кэти, я люблю ее! Она все твердила мне, что мала ростом, что у нее большая голова, но по мне, так она прекрасно сложена. Для меня она просто куколка, которая не понимает, до чего красива. Если Бог допустит, чтобы она умерла, мне больше никогда не обрести прежней веры! – Тут он закрыл лицо руками и расплакался.

Шла четвертая ночь после приезда Криса. Я прикорнула возле Кэрри. Остальные тоже решили прилечь, чтобы не упасть от измождения, и даже Алекс дремал на раскладушке в холле. Все спали, и тогда-то я услышала, как Кэрри меня окликнула. Я бросилась к ее кровати и встала рядом на колени, нащупав под одеялом маленькую руку. Теперь от этой руки осталась лишь кость, обтянутая такой прозрачной кожей, что сквозь нее отчетливо проступали сосуды.

– Дорогая моя, я так ждала, когда ты очнешься, – хрипло прошептала я. – Алекс в холле, а Крис и Пол спят в ординаторской, позвать их?

– Нет, – шепнула она. – Я хочу поговорить только с тобой. Я умираю, Кэти.

Она произнесла это так спокойно, словно ей было все равно, словно она с этим смирилась и была даже рада.

– Нет! – с силой возразила я. – Ты не умрешь! Я не дам тебе умереть! Я люблю тебя, как собственного ребенка. Так много людей тебя любят и нуждаются в тебе, Кэрри! Алекс так тебя любит, он хочет жениться на тебе, и не пойдет он в пасторы, Кэрри, я сказала ему, что тебя это не устраивает. Ему вообще наплевать на карьеру, лишь бы ты была жива-здорова и его любила. Ему наплевать на твой рост, на то, сможешь ли ты иметь детей. Давай я позову его, и он сам обо всем тебе скажет.

– Не-е-е-ет, – едва выдохнула она. – Я просто хочу кое-что тебе рассказать.

Ее голос был так слаб, будто долетал из необозримой дали, из-за скопища мягких, округлых, невысоких холмов.

– Я встретила на улице одну даму. – Теперь она говорила так тихо, что я наклонилась к ней, с трудом разбирая слова. – Она была так похожа на маму, что я догнала ее и взяла за руку. А она отдернула руку и так холодно на меня посмотрела. Она сказала: «Я вас не знаю». Кэти, это была наша мать! Она выглядела совсем как всегда, только чуть старше. На ней даже было все то же жемчужное ожерелье с фермуаром в виде бриллиантовой бабочки. Я помню это ожерелье. Кэти, если ты не нужна своей матери, то никому другому и подавно не нужна. Она взглянула на меня и явно узнала, я видела это по ее глазам, но все равно отвернулась от меня, потому что знала, что я порочная. Оттого она и сказала, что у нее нет детей. И вы с Крисом тоже ей не нужны, Кэти, а ведь все матери любят своих детей, если только они не развратные нечестивцы, как мы.

– Ох, Кэрри! Не позволяй ей себя сломать! Она отказалась от тебя из любви к деньгам, а не оттого, что ты скверная, порочная, или нечестивая, или какая-то там еще. Ты не совершила ничего дурного! Просто для нее имеют значение деньги, а не мы. Но и нам она не нужна. Ведь у тебя есть Алекс, есть Крис, Пол, я, и Джори, и Хенни. Не разбивай наших сердец, Кэрри, продержись подольше, чтобы врачи смогли тебе помочь. Не сдавайся. Джори так ждет свою тетушку, каждый день спрашивает, где ты. Что же я ему скажу, если ты вовсе не стремишься жить?

– Джори я не так уж и нужна, – сказала она таким тоном, каким, бывало, разговаривала в детстве. – Вокруг него и без меня много тех, кто его любит и о нем заботится… А вот Кори, он меня ждет, Кэти. Я и сейчас его вижу. Оглянись через плечо: вон он стоит вместе с папой, и со мной они хотят встретиться больше, чем с кем-нибудь еще.

– Кэрри, перестань!

– Там хорошо, Кэти. Там, куда я иду. Везде цветы и красивые птицы, и я прямо чувствую, как расту. Смотри, я уже почти с маму, совсем такая, какой всегда хотела быть. И когда я окажусь там, никто больше не скажет, что у меня огромные, испуганные глаза, как у совы. Никто не назовет меня карлицей и не предложит меня слегка растянуть, потому что я уже совсем такая, какой хотела стать.

Ее слабый, дрожащий голосок замер. Глаза закатились и перестали мигать. Губы все еще были полуоткрыты, будто она хотела что-то еще мне сказать. Боже правый, она умерла!

А ведь все произошло из-за мамы. Из-за мамы, всегда выходившей сухой из воды! Всегда остававшейся при своем! И богатой, богатой, богатой! Ей разве что приходилось слегка всплакнуть от жалости к себе. Подумав об этом, я заголосила! Я помню, как я вопила. Я выла, пытаясь рвать на себе волосы, стараясь содрать с лица кожу, потому что так походила на женщину, которая должна была платить, платить, платить, платить за содеянное!

* * *

Жарким августовским днем мы похоронили Кэрри на фамильном кладбище Шеффилдов в нескольких милях от Клермонта. На этот раз дождя не было. Как, впрочем, и снега. Отныне смерть отметила своей печатью все времена года, кроме зимы, оставив мне для радости лишь холод да метель. Мы убрали Кэрри фиолетовыми и алыми цветами, которые она так любила. Над нами сияло ослепительно-шафрановое, почти оранжевое солнце, становившееся все более пунцовым по мере того, как оно клонилось к закату, окрашивая небеса розовым.

Я все сидела и сидела у могилы, хотя мраморная скамья подо мной была жесткой и неудобной. Мои мысли метались, точно сухие листья, подхваченные свирепым ветром ненависти. Наконец я собрала эти листья вместе, чтобы, точно ведьминым помелом, взбаламутить и вновь заставить кипеть поутихший было ядовитый напиток мести!

Из четырех дрезденских куколок осталось лишь две. И одна из них, вернее, один ничего не станет предпринимать. Он поклялся делать все возможное, чтобы никого не губить, а, напротив, бороться за жизнь, даже за жизнь тех, кто заслуживает смерти.

Для меня было невыносимо покинуть Кэрри одну ночью, первой ночью, которую ей предстояло провести в земле. Мне было необходимо побыть эту ночь с ней и каким-то неведомым образом ее успокоить. Я бросила взгляд туда, где подле родителей Пола и его старшего брата, умершего еще до рождения Аманды, покоились Джулия и Скотти. Интересно, подумала я, что мы, Фоксворты, делаем на фамильном кладбище Шеффилдов? Что значило это для каждого из нас?

Было бы лучше для Кэрри, если бы Алекс не вошел в ее жизнь и не полюбил ее именно тогда, когда это случилось? А если бы она не высмотрела на улице маму и не побежала за ней, почитая за счастье всего лишь подержать ее за руку? Разве все сложилось бы по-другому? Да! Все сложилось бы совсем по-другому! Обязательно! Сразу после этой встречи она отправилась покупать крысиный яд, решив, что не имеет права на жизнь, если собственная мать отказалась от нее. И на пончиках оказались не какие-нибудь случайные крупинки: они были от души посыпаны чистым мышьяком!

Кто-то ласково звал меня. Кто-то мягко взял меня за локти и поставил на ноги. Обняв меня за талию и осторожно поддерживая, кто-то уводил меня с кладбища, где я намеревалась пробыть до восхода солнца.

– Нет, Кэти, – сказал Крис, – Кэрри ты больше не нужна. Зато нужна другим. Забудь о прошлом, забудь свои планы мести. Я вижу твое лицо, читаю твои мысли. Я готов поделиться с тобой своим секретом, как найти успокоение. Я и раньше пытался открыть его тебе, но ты не желала слушать. Но пришло время выслушать и поверить! Делай, как делаю я, заставляй себя забыть обо всем, что причиняет боль, помни лишь о том, что приносит радость. В этом весь секрет счастливого существования, Кэти. Забыть и простить.

Я обратила на него горький взгляд, полный холодного презрения:

– Прощать у тебя и в самом деле хорошо выходит, Кристофер, но вот забывать что-то не очень получается.

Он стал пунцовым, как заходящее солнце.

– Кэти, пожалуйста! Разве прощение не благородней забвения? Я просто стараюсь помнить лучшее.

– Нет! Нет! – Но я все-таки цеплялась за него, как грешник в шаге от преисподней хватается за соломинку спасения.

Не скажу наверняка, но мне показалось, что, когда мы подходили к машине, припаркованной на шоссе, какая-то одетая в траур женщина с лицом, скрытым черной вуалью, скользнула за ближайшее к ней дерево. Спряталась, чтобы мы ее не увидели. Но мне хватило мимолетного взгляда: я заметила у нее на шее сверкающую жемчужную нить. И тонкая белая рука поднялась, по старой привычке завязав ожерелье в узел и тут же распустив его.

Так делала только одна из знакомых мне женщин, ей самое время было облачиться в траур и затаиться. Затаиться навсегда!

Пусть будут черны ее дни! Все до одного!

Я позабочусь, чтобы каждый миг, отпущенный ей в этой жизни, был беспросветно черен. Чернее дегтя, которым мне помазали голову. Чернее предметов в запертой комнате, чернее самых темных теней на чердаке, куда нас посадили, когда мы были малы и запуганы, когда так нуждались в любви. Чернее глубочайшей бездны ада.

Я довольно ждала своего часа. Да, довольно ждала. И если Крис попробует меня остановить, то даже ему будет не по силам предотвратить мою месть!

Часть пятая

Время мстить

После безвременной кончины Кэрри в жизни всех нас, любивших ее, образовалась пустота. Теперь настал мой черед лелеять ее фарфоровых кукол. Крис решил поселиться при клинике Виргинского университета и уехал. Он хотел жить поближе ко мне.

– Оставайся, Кэтрин, – взмолился Пол, когда я объявила, что намерена вернуться к себе в горы и стать учительницей танцев. – Не уезжай, не оставляй меня снова одного! Джори нужен отец, мне нужна жена, ему нужен мужчина, которому он мог бы подражать. Мне до смерти надоело любить тебя от случая к случаю.

– Не сейчас, – сказала я с твердой решимостью, высвобождаясь из его объятий. – В один прекрасный день я вернусь к тебе, и мы поженимся, а пока что у меня есть кое-какие незаконченные дела.

И вскоре я опять взялась за свое дело, неподалеку от того места, где Фоксворты жили в своем доме. Я разработала целый план. Без Кэрри у меня прибавилось хлопот с Джори. Он уставал в школе танцев, к тому же ему хотелось играть со сверстниками. Я записала его в специальную подготовительную школу и наняла горничную, чтобы та помогала мне по хозяйству и сидела с Джори в мое отсутствие. Вечерами я выходила на охоту, естественно, в поисках одного-единственного человека. Пока что он ускользал от меня, но рано или поздно судьба устроит нашу встречу, и тогда: да поможет тебе Господь, мамочка!

Местная газета поместила большой панегирик в честь Бартоломью Уинслоу, когда он открыл вторую адвокатскую контору в Хиллендейле, в то время как его младший компаньон остался управлять первой конторой в Грингленне. Два офиса, подумала я. Чего только не купишь за деньги! В мои планы не входила такая наглость, чтобы связаться с ним напрямую. Наша встреча должна была произойти «случайно». Оставив Джори на попечение Эммы Линдстром играющим с двумя другими детишками в нашем обнесенном оградой дворе, я села за руль и отправилась в лес неподалеку от Фоксворт-холла.

Барт Уинслоу был в своем роде знаменитостью, и все подробности его частной жизни были прекрасно известны, так что из сообщения в газете я знала, что он имеет привычку по утрам пробегать по несколько миль до завтрака. Очень кстати, здоровое сердце ему как раз пригодится в самом ближайшем будущем.

Я целыми днями изнуряла себя бегом по грязным дорожкам, которые то разветвлялись, то петляли, заваленные мертвыми, сухими и хрустящими листьями. Стоял сентябрь, со дня смерти Кэрри прошел уже месяц. Я с грустью думала о ней, вдыхая едкие запахи костров и вслушиваясь в звуки топора. Запахи и звуки, которые оценила бы Кэрри, – о, Кэрри, они нам заплатят за все! Я их заставлю заплатить. Как-то само собой получилось, что я забыла о том, что Барт Уинслоу не имел к этому никакого отношения. Он – нет, а вот она… Как быстро текло время, а я еще ничего не сумела сделать. Где он скрывается? Прочесывать холостяцкие бары я не могла, это было бы слишком банально и слишком нарочито. Когда мы с ним встретимся, а это произойдет рано или поздно, он скажет какую-нибудь избитость, а может быть, я, и это станет началом – или концом этой истории, который уже давно рисовался мне с того самого момента, как я увидела его танцующим с моей матерью в рождественскую ночь.

Как это чаще всего случается, встретиться с ним мне довелось отнюдь не на беговой дорожке. Однажды в субботу в середине дня я сидела в грязноватом кафе, как вдруг в дверях возник Барт Уинслоу! Он огляделся, заметил меня за столиком у окна и подошел. На нем был типично адвокатский костюм-тройка, который, наверное, стоил целое состояние. У него был очень важный вид в этом костюме, да еще и с атташе-кейсом в руке. Он широко улыбался, при этом его худощавое загорелое лицо имело несколько зловещий вид, а может быть, это я сама на себя нагоняла страх.

– Та-ак, – протянул он, – разрази меня гром, если это не Кэтрин Дал, та самая женщина, с которой я уже несколько месяцев жду встречи.

Он поставил свой атташе-кейс, не дожидаясь приглашения с моей стороны, уселся напротив и, облокотившись на стол, с напряженным интересом уставился мне прямо в глаза.

– Где вы, черт возьми, прячетесь? – спросил он, одновременно ногой пододвигая свой кейс к себе поближе, чтобы удобнее было приглядывать за ним.

– Нигде я не прячусь, – ответила я, стараясь скрыть охватившую меня нервозность.

Он рассмеялся, и глаза его скользнули по моему обтягивающему свитеру и юбке и дальше по той части моей нервно подрагивающей ноги, которую он мог видеть. Затем лицо его стало серьезным.

– Я читал в газетах о смерти вашей сестры. Мне очень жаль. Всегда очень жаль узнавать о смерти столь юной особы. Если это не слишком личное, могу я полюбопытствовать, что было причиной смерти? Заболевание? Несчастный случай?

Глаза у меня округлились. Что было причиной смерти? О, об этом я могла бы написать целую книгу!

– Почему бы вам не спросить у своей жены, что послужило причиной смерти моей сестры? – сказала я жестко.

Он, казалось, опешил, а затем выпалил:

– Откуда ей знать, если она не знакома ни с вами, ни с вашей сестрой? Правда, я видел у нее вырезанный из газеты некролог, и, когда я попытался забрать его у нее, она расплакалась. Я потребовал от нее объяснений, но она вскочила и убежала наверх. Она и сейчас отказывается отвечать на мои вопросы. Кто вы такие, черт побери?

Я с новым энтузиазмом впилась в свой сэндвич с ветчиной, помидорами и салатом, разжевывая его нарочито медленно и наблюдая, как в моем собеседнике нарастает раздражение.

– Почему бы не спросить об этом у нее? – снова сказала я.

– Ненавижу тех, кто отвечает вопросом на вопрос, – резко сказал Барт.

Затем он подозвал рыжеволосую официантку и заказал то же, что и я.

– Послушайте, – сказал он, придвигая стул. – Некоторое время назад я посетил вашу балетную студию и предъявил вам те письма, в которых вы и сейчас шантажируете мою жену.

Он полез в карман и достал три письма из тех, что были написаны много лет назад. Они были истрепаны и испещрены почтовыми марками и штемпелями, из чего можно было заключить, что они исколесили за нею весь свет, прежде чем оказаться вновь у меня в руках. Он повысил голос:

– Кто вы такая, черт возьми?

Я улыбнулась очаровательной улыбкой. Улыбкой своей матери. Как делает она, я наклонила набок голову и, подняв руку, стала перебирать свой искусственный жемчуг.

– Вам в самом деле нужно задавать эти вопросы? Неужели так трудно догадаться?

– Не стройте из себя невинность. Кто вы в самом деле? В каких вы отношениях с моей женой? Я знаю, что вы на нее похожи: те же глаза, волосы, даже некоторые манеры. Вы, должно быть, в некотором роде родственницы?..

– Да, можно и так сказать.

– Тогда почему я вас прежде никогда не видел? Вы племянница? Кузина?

Он обладал сильным животным магнетизмом, и это почти испугало меня настолько, что я чуть было не отказалась от задуманной мною игры. Это был не юноша, которого могла поразить бывшая балерина. Его темный зов был слишком силен, он почти что подавил мою волю. О, каким диким любовником он мог бы стать! Я утонула бы в его глазах и, раз став его любовницей, была бы навеки потеряна для всех других мужчин. Он был слишком уверен в своей мужской силе, слишком. Он продолжал улыбаться и вел себя непринужденно, в то время как я суетилась и думала лишь о том, как удрать, прежде чем он сам поведет меня по тому пути, которого я так искала, по крайней мере до этого момента.

– Ну-ну, – сказал он, протягивая ко мне руку, чтобы силой удержать меня, когда я поднялась, чтобы идти, – не надо пугаться, давайте лучше сыграем в ту игру, которая у вас давно на уме.

Он собрал письма и поднес их к моему лицу. Я отвернулась, недовольная сама собой.

– Не отворачивайтесь. Пять или шесть ваших писем пришли в то время, когда мы с женой были в Европе, и, как только она увидела их, она вся побледнела. Всякий раз, когда приходит такое письмо, она нервно сглатывает, как вы сейчас. Она поднимает руку и играет ожерельем, в точности как вы сейчас играете своими бусами. Дважды я видел, как она писала на конверте: «Адресат неизвестен». Однажды я забирал почту и обнаружил в ней вот эти три письма. Я открыл их и прочел.

Он замолчал и наклонился вперед, так что между его и моими губами оставалось не больше нескольких дюймов. Затем он заговорил снова, твердым и холодным голосом, никак не выдававшим той ярости, которую он должен был чувствовать:

– Какое вы имеете право шантажировать мою жену?

Не сомневаюсь, что в эту минуту кровь отхлынула от моего лица. Мне стало нехорошо, я почувствовала слабость, и у меня было только одно желание – побыстрее удрать из этого места и от него. Мне почудилось, будто я слышу голос Криса: «Оставь прошлое в покое. Оставь его, Кэти. Бог сам назначит месть, которой ты жаждешь. Он снимет эту ответственность с твоих плеч и сделает это по своему усмотрению».

Вот это был мой шанс: выплеснуть на него все до конца, все до конца! Объяснить ему, на ком он женат! Почему мои губы отказывались говорить всю правду?

– Почему вы не спросите свою жену, кто я такая? Зачем вы явились ко мне, тогда как у нее есть ответы на все вопросы?

Он откинулся назад на спинку безвкусного ярко-оранжевого пластикового кресла и достал серебряный портсигар со своей монограммой из бриллиантов. Вероятнее всего, подарок от моей матери – это так на нее похоже. Он протянул портсигар мне. Я покачала головой. Он легким движением вытряхнул табачные крошки с одного конца сигареты и с помощью серебряной зажигалки раскурил другой. Все это время его темные глаза продолжали, прищурившись, держать меня под прицелом, и, подобно мухе, попавшейся в паутину, которую я сплела собственными руками, я приготовилась к нападению.

– В каждом своем письме вы пишете, что вам отчаянно нужен миллион долларов, – сказал он ровным, ничего не выражающим голосом, а затем выдохнул дым прямо мне в лицо.

Я закашлялась и помахала рукой перед собой, чтобы отогнать дым. Повсюду на стенах висели таблички «Не курить».

– Зачем вам миллион?

Я следила за дымом; он описал круг и вернулся опять ко мне, оплетая мою голову и шею.

– Послушайте, – сказала я, делая отчаянные усилия, чтобы вернуть себе самообладание, – вы знаете, что мой муж умер. Я в это время ждала от него ребенка и была завалена неоплаченными счетами, которые я не могла оплатить. И даже теперь, когда я получила страховку и некоторую помощь от вас, я на мели. Моя балетная школа вся в долгах. Мне нужно содержать ребенка, покупать ему вещи, копить на его образование, а у вашей жены столько миллионов. Я подумала, она может пожертвовать хотя бы одним из них.

Он улыбнулся слабой и циничной улыбкой. Он пускал табачные кольца, а я опять увертывалась и кашляла.

– С чего бы такой умной женщине, как вы, взбрело в голову, что моя жена расщедрится настолько, чтобы одарить пусть даже одним даймом родственницу, которую она знать не желает?

– Спросите об этом у нее!

– Я уже спрашивал. Я сунул ей в лицо ваши письма и потребовал объяснений. Я десять раз спрашивал ее, кто вы такая и что вас с ней связывает. И каждый раз она говорит, что знает вас только как балерину, которую она видела на сцене. На сей раз я хочу получить ответ от вас. – Чтобы не дать мне отвернуться или отвести глаза, он вытянул руку и крепко взял меня за подбородок, так что я не могла двинуть головой. – Кто вы такая, черт вас возьми? Что вас связывает с моей женой? С чего вы взяли, что она поддастся на ваш шантаж и раскошелится? И почему от ваших писем она убегает вверх по лестнице и достает фотоальбом, который всегда лежит у нее под замком в ящике стола или сейфе? Тот самый альбом, который она быстренько прячет и запирает на ключ при всяком моем приближении.

– Она брала альбом – голубой альбом с золотым орлом на кожаной обложке? – прошептала я, пораженная.

– Куда бы мы ни ехали, голубой альбом всегда с нами, в одном из ее чемоданов, который она запирает на ключ. – Его темные глаза угрожающе сузились. – Вы описали этот голубой с золотом альбом абсолютно точно, хотя он уже старый и весьма потрепанный. В то время, как моя жена рассматривает этот альбом с фотографиями, моя теща зачитывает до дыр свою Библию. Иногда я застаю свою жену в слезах над фотографиями из этого альбома; подозреваю, что это фотографии ее первого мужа.

Я тяжело вздохнула и закрыла глаза. Я не хотела знать, что она плачет!

– Скажите мне, Кэти. Кто вы такая?

Я чувствовала, что, если я не заговорю сейчас, неважно, о чем именно, он будет держать меня так за подбородок до скончания века, и поэтому, повинуясь какой-то глупой причине, я солгала:

– У вашей жены была сводная сестра – Генриетта Бич. Так вот, у Малькольма Фоксворта была с ней внебрачная связь, в результате которой родились трое детей. Я одна из них. Ваша жена мне наполовину тетка.

– А-а, – вздохнул он, освобождая мой подбородок и откидываясь назад в кресле, как будто удовлетворенный моим ответом. – Значит, у Малькольма была интрижка с Генриеттой Бич, которая родила ему трех внебрачных детей. Какая интересная новость!

Он смеялся надо мной.

– Вот уж не думал, что старина был так силен, особенно после сердечной болезни, сразившей его вскоре после первой свадьбы моей жены. Такая новость может вдохновить любого мужчину. – Затем он посерьезнел и внимательно посмотрел на меня. – Где же теперь ваша мать? Мне бы хотелось повидаться с ней и переговорить кое о чем.

– Она умерла, – сказала я, пряча руки под стол и держа пальцы скрещенными, как глупая суеверная девчонка. – Давным-давно умерла.

– Ясно. Мне все ясно. Трое юных незаконнорожденных детей Фоксворта мечтают получить свою долю наследства, шантажируя мою жену, так?

– Нет, не так! Это делала я одна. Ни брат, ни сестра в этом не участвовали. Когда я писала эти письма, я была действительно в отчаянном положении, да и сейчас не намного лучше. Те сто тысяч, что я получила по страховке, разлетелись в один момент. Мой муж сумел наделать массу долгов, и у нас были огромные задолженности за жилье и машину. К тому же мне пришлось оплатить его больничные счета, расходы на похороны и все, что связано с появлением на свет ребенка. Я могла бы всю ночь рассказывать вам о проблемах своей балетной школы и как я обманулась, поверив, что это будет прибыльное дело.

– А на самом деле нет?

– Нет, когда оно зависит от стольких богатеньких девочек, которые по три раза в год уезжают отдыхать и которым на самом деле нет дела до танцев. Все, что им нужно, – это красиво выглядеть и чувствовать себя грацией. Будь у меня хотя бы один действительно хороший ученик, оно бы того стоило. Но его нет, ни одного.

В глубокой задумчивости он барабанил пальцами по скатерти. Затем он закурил еще сигарету, не оттого, что ему так хотелось курить, а просто чтобы занять чем-нибудь свои беспокойные пальцы. Он глубоко вдохнул в себя дым и посмотрел мне прямо в глаза.

– Буду с вами предельно откровенным, Кэтрин Дал. Во-первых, я не знаю, говорите ли вы правду или лжете, но вы действительно похожи на род Фоксвортов. Во-вторых, мне не нравятся ваши попытки шантажировать мою жену. В-третьих, мне не нравится видеть ее несчастной до такой степени, что она рыдает. В-четвертых, я очень сильно ее люблю, хотя бывают минуты, не стану отрицать, когда мне хочется задушить это прошлое, которое в ней сидит. Она никогда не говорит о нем, она полна тайн, которые никогда не откроет мне. И одна из этих великих тайн, о которых я прежде ничего не слыхал, – это то, что Малькольм Нил Фоксворт, добропорядочный, набожный, святой человек, был в любовной связи после сердечного приступа. Я знаю, что до болезни у него был роман, но только один, не более того.

О! Он, оказывается, осведомлен лучше меня! Я запустила стрелу в небо, не подозревая, что она попадет прямо в яблочко!

Барт Уинслоу окинул взглядом кафе. Стали появляться семьи – из тех, кто обедает рано. Наверное, он боялся, что его могут узнать и доложить его жене, моей матери.

– Ну что ж, Кэти, пойдемте отсюда, – предложил он, поднимаясь из-за столика и предлагая мне руку. – Вы можете пригласить меня выпить к себе домой, и тогда мы сможем посидеть и обсудить все более подробно.

Спустились сумерки, словно тень, быстро брошенная на горы, и вот уже это был не день, а вечер, и мы уже целую вечность сидели в этом кафе. На улице он протянул мне мою вязаную кофту, чтобы я надела ее, хотя воздух был настолько свеж, что я бы, пожалуй, предпочла пальто или куртку.

– Ваш дом, где это?

Я объяснила, и он слегка смутился.

– Может, нам не стоит туда идти? Меня там могут многие увидеть. – (Конечно, тогда он еще не знал, что я выбрала этот коттедж главным образом из-за того, что задней стороной он выходил на лес и любой человек мог тайком прийти и уйти, не опасаясь, что его увидят.) – Мое лицо часто мелькает в газетах, – продолжал он, – ваши соседи наверняка заметят меня. Может быть, лучше вам позвонить своей няньке и попросить ее посидеть с малышом еще какое-то время?

Я так и сделала, поговорив сначала с Эммой Линдстром, а затем и с самим Джори, попросив его быть послушным мальчиком и вести себя хорошо, пока мама не придет.

У Барта была холеная черная машина – «мерседес». Она скользила вперед наподобие одной из шикарных машин Джулиана, причем была такой тяжелой, что не рычала и не громыхала, а уверенно и бесшумно шла по извилистой горной дороге.

– Куда вы меня везете, мистер Уинслоу?

– В то место, где мы сможем поговорить без чужих ушей и глаз. – Он взглянул на меня и ухмыльнулся. – Вы, кажется, изучали мой профиль. Ну и как?

Кровь жарко хлынула мне в лицо. От сознания этого я покраснела еще сильней, и меня обдало жаром. В моей жизни было полно красивых мужчин, но этот мужчина сильно отличался от всех, с кем мне доводилось общаться прежде. Эдакий распущенный бандит, чье присутствие наполняло меня сигналами тревоги: «Потише с этим типом!» Пока я изучала его лицо, моя интуиция предостерегала меня. Все в нем, начиная с его дорогого, красиво сшитого костюма, кричало о том, что если он чего захочет, то добьется своего со всей решимостью.

– Ну-у, – протянула я, пытаясь обратить все в шутку, – ваша внешность велит мне дать деру и побыстрее запереть за собой дверь!

Он снова нехорошо ухмыльнулся, явно довольный собой.

– Значит, вы находите меня волнующим и несколько опасным. Прекрасно. Быть красивым, но скучным куда хуже, чем очаровательным уродом, не так ли?

– Вот уж не знаю. Если мужчина приятен и достаточно умен, я подчас забываю, как он в действительности выглядит, и для меня он красив независимо ни от чего.

– Следовательно, вам нетрудно угодить.

Я отвела глаза и села прямо.

– На самом деле, мистер Уинслоу…

– Барт.

– На самом деле, Барт, мне очень трудно угодить. Я склонна заранее водружать мужчин на пьедестал и воображать их идеальными. Как только я обнаруживаю, что ноги у них слеплены из глины, я перестаю их любить и становлюсь совершенно безразличной.

– Не многие женщины могут похвастать, что знают так хорошо сами себя, – задумчиво сказал он. – Большинство так никогда и не узнают, что же скрывается за их собственным фасадом. Ну что ж, по крайней мере, я знаю теперь, на что могу рассчитывать – на роль сексуального символа, далекого от пьедестала.

Ну уж! Его-то я уж никогда не поместила бы на пьедестал. Я знала, что это за тип: бабник, дон-жуан, ветер и огонь, способный запросто свести с ума ревнивую жену! Нет сомнения, что моей матери не пришлось покупать учебник по сексу, чтобы научить его когда, и как, и где! Уж он-то знал все сам.

Он резко остановил машину и обернулся ко мне. Даже в темноте белки его темных глаз сверкали. Глаза, слишком полные жизни и желания для мужчины, в котором должны были бы уже прослеживаться признаки старения. Он на восемь лет моложе моей матери. Значит, ему сорок – самый привлекательный возраст для мужчины, самый уязвимый возраст, время задуматься над тем, что молодость проходит. Ему сейчас надлежит одерживать новые победы, прежде чем сладкая и мимолетная птица юности улетит, унося с собой всех молоденьких и хорошеньких девушек, которые могли бы принадлежать ему. И он должен уже чувствовать усталость от жены, которую он так хорошо знает, хотя он и признался, что любит ее. Почему тогда его глаза горят, бросая мне вызов? О, мама, где бы ты ни была, тебе надо встать на колени и молиться, ибо я не намерена щадить тебя, как и ты не пощадила нас!

Сидя в машине и пытаясь разобраться, что он за человек, я пришла к выводу, что это не тот тихий, готовый к самопожертвованию тип мужчины, образцом которого был Пол. Этого мужчину не придется соблазнять. Он сделает это сам, причем в стремительном темпе. Он будет преследовать свою жертву, как черная пантера, пока не добьется своего, а потом удалится, оставив меня одну, и все будет кончено. Он не собирается упускать свой шанс стать наследником многомиллионного состояния и наслаждаться всеми удовольствиями, которые можно купить за эти миллионы, случайно попавшие в его поле зрения вместе с женой. В голове у меня вспыхивали и гасли красные огни: осторожней, веди себя как следует, ибо в противном случае тебе грозит опасность.

Пока я оценивала его, он точно так же оценивал меня. Не слишком ли сильно я напоминала ему его жену? Тогда для него не будет никакой разницы. Или мое сходство с ней – это преимущество? В конце концов, ведь мужчины склонны без конца влюбляться в женщин одного и того же типа.

– Прекрасный вечер, – сказал Барт. – Мое любимое время года. Осень так чувственна, даже больше весны. Пройдемся, Кэти? Это место навевает на меня странную меланхолию, как если бы мне следовало торопиться поймать что-то самое прекрасное в моей жизни, которое до сих пор лишь ускользало от меня.

– Вы говорите так поэтично, – сказала я, когда мы вышли из машины и он взял меня за руку.

Мы пошли вперед, он проворно вел меня за собой, вы не поверите, вдоль железнодорожной колеи где-то за городом! Все казалось таким знакомым. Но ведь этого не может быть, правда? Это была уже не та железная дорога, по которой мы приехали в Фоксворт детьми: мне тогда было двенадцать.

– Барт, не знаю, как у вас, но у меня такое странное чувство, будто я уже когда-то гуляла здесь с вами, и тоже вечером.

– Да, – сказал он, – у меня такое же ощущение. Как будто когда-то давно мы с вами были страстно влюблены и гуляли здесь в лесу. Мы сидели вон на той зеленой скамейке возле вон тех путей. Я был просто обречен привезти вас сегодня сюда, даже если бы я не ведал, куда мы едем.

При этих словах я посмотрела пристально ему в лицо, силясь понять, не шутит ли он. По его смущенному и слегка неловкому выражению я поняла, что он сам себе удивлен.

– Я люблю как следует взвесить любое предложение, которое звучит невероятно или неправдоподобно, – сказала я. – Мне всегда хочется, чтобы все самое невероятное стало возможным, а самое неправдоподобное оказалось вполне реальным. А когда все становится ясным и понятным, мне хочется новых тайн и загадок, чтобы мне опять было о чем поразмыслить.

– Вы романтик.

– А вы – нет?

– Не знаю. Был им, когда был мальчишкой.

– Что же заставило вас перемениться? Вряд ли вы можете оставаться романтически настроенным мальчишкой, когда вы изучаете право и изо дня в день сталкиваетесь с суровой реальностью – убийства, изнасилования, ограбления, коррупция. Ваши профессора вдалбливают вам в голову свои теории, не оставляя там места для романтических мечтаний. Вы начинаете изучать право свежим юнцом, а выходите с дипломом уже жестким, закоренелым мужем, и вы знаете, что каждый шаг на вашем пути, который вам предстоит, вы будете преодолевать с большими усилиями, если хотите чего-нибудь добиться. Очень скоро вы узнаете, что вы далеко не лучший, и конкуренция, в которую вы втянуты, вас просто ошеломляет.

Он повернулся и улыбнулся довольно-таки обаятельной улыбкой.

– Все же я думаю, у нас с вами много общего, Кэтрин Дал. Во мне тоже была эта жажда таинственного, жажда быть поставленным в тупик и жажда иметь предмет для обожания. И вот я влюбился в миллионершу, но эти миллионы, которые она должна была унаследовать, стали на моем пути. Они выбили меня из колеи, испугали. Я знал, что все будут думать, будто я женюсь на ней только из-за денег. Думаю, она и сама так считала, пока я не переубедил ее. Я полюбил ее еще до того, как узнал, кто она. На самом деле я думал, она что-то вроде вас.

– Как вы могли так думать? – спросила я, внутренне сжимаясь от его откровений.

– Да она и была как вы, Кэти, какое-то время. Но вот она получила эти миллионы в наследство и пустилась во все тяжкие, покупая все, что только могла пожелать. И очень скоро не осталось ничего такого, что можно было бы еще хотеть, за исключением ребенка. А ребенка-то как раз она и не могла иметь. Вы представить себе не можете, сколько времени мы с ней проводили у витрин детских магазинов, где продаются маленькие детские вещички, игрушки, мебель. Когда я женился на ней, я знал, что детей мы не сможем иметь, но мне казалось, меня это не волнует. Скоро меня это стало волновать, да еще как. Эти детские магазины притягивали меня, как магнит.

Мы шли по заросшей тропе, которая привела прямо к зеленой скамейке, стоявшей между двумя из четырех шатких старых столбов зеленого цвета, поддерживавших ржавую крышу. Мы сели на скамейку и сидели так, вдыхая холодный горный воздух, а наверху светила луна и то зажигались, то гасли звезды; гудели жуки, точь-в-точь как кровь у меня в жилах.

– Когда-то это была почтовая станция, где загружали и выгружали почту, Кэти. – Он снова закурил. – Теперь поезда здесь не ходят. Богатые люди, которые живут в этих местах, наконец-то получили положительный ответ на свою петицию протеста против железнодорожной компании и покончили с поездами, которые так неучтиво гудели по ночам, нарушая их покой. Мне очень нравились эти паровозные гудки в ночи. Но мне тогда было только двадцать семь, я был молодожен из Фоксворт-холла. Ночами я лежал в постели с женой, над головой у нас был лебедь, можете себе это представить? Она любила спать, положив голову мне на плечо, и всю ночь мы держались за руки. Она принимала снотворное и поэтому спала крепко. Слишком крепко: она даже не слышала прекрасной музыки, которая играла наверху. Меня это озадачивало, а когда я сказал ей, она ответила, что это плод моего воображения. А потом эта музыка прекратилась, и я подумал, что, наверное, она была права, это было только мое воображение. Когда музыка прекратилась, мне стало ее недоставать. Мне очень хотелось услышать ее снова. Эта музыка придавала старому скучному дому некое очарование. Я засыпал и видел во сне прекрасную юную девушку, танцующую под эту музыку наверху. Я думал, мне снится моя жена, когда она была молодой. Она рассказывала мне, что часто родители отправляли ее на чердак в порядке наказания и держали там целый день, даже летом, когда температура наверху доходила до тридцати пяти градусов. Они и зимой ее туда посылали: она рассказывала, что там стоял ледяной холод и у нее пальцы синели. Она говорила, что лежала там скрюченная на полу возле окна и плакала, потому что ее наказывали за какие-то шалости, которые ее родители считали грехом.

– Вы когда-нибудь поднимались взглянуть на этот чердак?

– Нет. Мне хотелось, но двойные двери наверху лестницы всегда были на замке. К тому же все чердаки похожи один на другой: достаточно увидеть один, и вы можете судить о всех остальных. – Он улыбнулся несколько плутовской улыбкой. – А сейчас, когда я столько вам поведал о себе, расскажите и вы о себе. Где вы родились? Где учились? Что вас побудило заняться балетом? И почему вы ни разу не были на балах, которые дают Фоксворты в рождественскую ночь?

Меня прошиб пот, хотя я и озябла.

– С какой стати мне вам что-то рассказывать? Только лишь потому, что вы немного рассказали о себе? Но ничего путного вы как раз и не сказали. Где вы родились? Почему вы пошли в адвокаты? Как вы познакомились со своей женой? Это было летом? Или зимой? В каком году? Знали ли вы, что она до этого была замужем, или она рассказала вам об этом только после свадьбы?

– Вы любопытная малышка, не так ли? Какая разница, где я родился? Моя жизнь не была такой захватывающей, как ваша. Я родился в забытом богом маленьком городишке Грингленн в Южной Каролине. Гражданская война положила конец благополучию моих предков, и мы медленно, но верно катились по наклонной плоскости, как и все друзья нашей семьи. Впрочем, это старая история, рассказанная уже сотню раз. Потом я женился на госпоже Фоксворт, и на юг опять вернулось благоденствие. Моя жена взялась за мой фамильный дом, фактически перестроила его и привела в порядок, истратив больше, чем если бы она купила новый. А чем занимался я все это время? Один из лучших выпускников Гарварда, гоняющий по свету со своей женой. Я мало чего достиг с моим-то образованием, я стал светским мотыльком. Я вел несколько дел в суде, и я помог вам решить ваши проблемы. И кстати говоря, вы так и не расплатились со мной – в том виде, как я ожидал.

– Я послала вам чек на двести долларов! – с жаром возразила я. – Если этого недостаточно, пожалуйста, не говорите мне об этом сейчас, у меня нет больше двухсот долларов.

– Разве я говорил о деньгах? У меня так много денег, что они для меня ничего не значат. В вашем случае я имел в виду совсем другую плату.

– Ну не надо, не надо, Барт Уинслоу! Вы притащили меня за город. Вы что же, захотите теперь заниматься любовью на траве? Или это мечта всей вашей жизни – заниматься любовью с бывшей балериной? Я не раздаю такие призы и не плачу таким образом. Да и что в вас, собственно, такого привлекательного: просто карманная собачка на коленях у избалованной, испорченной богатой женщины, которая может купить все, что пожелает, в том числе молодого мужа! Просто удивительно, как это она до сих пор не вдела вам в нос кольцо, чтобы вы всегда были подле нее, сидели у ее ног с просящим видом!

И тут он с силой и резко схватил меня и прижался губами к моим губам с такой яростью, что мне стало больно. Я отбивалась кулаками, колотя его по рукам, пытаясь высвободить голову от него, но куда бы ни двигала я головой, вправо или влево, вверх или вниз, я не могла уйти от его поцелуя, настойчиво раздвигавшего мои губы языком. Тогда, осознав, что мне не вырваться из его стальных объятий, я, помимо своей воли, обвила его шею руками. Мои предательские пальцы погрузились в его густую темную шевелюру, и этот поцелуй, казалось, длился целую вечность, пока мы оба не задохнулись от охватившего нас жара, и тогда он отшвырнул меня от себя с такой злостью, что я едва не упала со скамейки.

– Ну что, маленькая мисс Маффет, теперь вы по-прежнему назовете меня карманной собачкой? Или вы теперь Красная Шапочка, повстречавшая Серого Волка?

– Отвезите меня домой!

– Я отвезу вас, но только после того, как получу нечто большее, чем вы только что мне дали.

Он сделал рывок вперед в попытке опять схватить меня, но я успела вскочить и уже бежала к его машине, чтобы забрать свою сумочку, где у меня лежали маникюрные ножницы, которыми я приготовилась его встретить.

Он ухмыльнулся и вырвал их у меня.

– От них будет противная царапина, – издевался он. – А я не люблю царапин, разве что на спине. Когда я выпущу вас, вы получите назад свои крошечные ножнички.

Перед моим домом он протянул мне ножницы.

– Теперь можете делать самое худшее. Выколите мне глаза. Проткните мне сердце, вы и на это способны. Ваш поцелуй – это начало, но я все еще требую полной платы.

За хвост тигра…

Спустя несколько дней ранним воскресным утром я разогревалась у балетного станка в своей спальне. Мой маленький сынишка с серьезным видом пытался повторять за мной. Было трогательно наблюдать за ним в зеркало, которое я передвинула от шкафа к станку.

– Я танцую? – спросил Джори.

– Да, Джори. Ты танцуешь!

– Я хорошо танцую?

– Да, Джори. Ты великолепен!

Он засмеялся, обхватил меня за ноги и снизу заглянул мне в лицо с выражением полного восторга, какое бывает только на детских мордашках: в его глазах было удивление жизнью, радость познания нового, которое происходит каждый день.

– Я люблю тебя, мамочка! – Мы говорили это друг другу по десять и больше раз на дню. – У Мэри есть папа. Почему у меня нет папы?

Это было действительно больно.

– И у тебя был папа, Джори, но теперь он на небесах. Но может быть, когда-нибудь мамочка найдет тебе нового папу.

Он улыбнулся, потому что ему было приятно это слышать. Папы занимали немалое место в его мире, ибо у всех детей были папы, у всех, кроме Джори.

И тут я услышала звонок в дверь. Знакомый голос позвал меня по имени. Крис! Он уже вошел в дом, а я спешила ему навстречу в своих синих трико и балетных тапочках. Наши глаза встретились. Не говоря ни слова, он протянул руки, и я не раздумывая бросилась к нему, но, хотя он хотел поцеловать меня в губы, я подставила ему только щеку. Джори дергал его за серые фланелевые брюки, горя желанием взлететь вверх в сильных мужских руках.

– Как мой Джори? – спросил Крис, расцеловав его в обе пухлые розовые щечки.

Мой сынишка смотрел на него широко распахнутыми глазами.

– Дядя Крис, ты мой папа?

– Нет, – ответил он угрюмо, ставя Джори на ноги, – но мне бы хотелось иметь такого сынка.

При этих словах я неловко повернулась, так чтобы он не мог видеть моих глаз, и спросила, что он здесь делает, в то время как ему следовало бы быть со своими больными.

– У меня свободные выходные, и я подумал, почему бы не провести их с вами, если ты позволишь, конечно.

Я слабо кивнула, думая совсем о другом, кто тоже мог бы нагрянуть на эти выходные.

– Я вел себя очень хорошо, как только может врач, живущий при клинике, и вот мне предоставлен свободный выходной, без всяких дежурств.

Крис одарил меня одной из своих самых обезоруживающих улыбок.

– Что-нибудь слышно от Пола? – спросила я. – Он появляется намного реже, чем раньше, да и пишет мало.

– Он в отъезде, на очередной медицинской конференции. Я думал, он поддерживает связь с тобой. – Он сделал легкое ударение на «с тобой».

– Крис, я беспокоюсь за Пола. Не в его правилах не отвечать мне на письма.

Он рассмеялся и опустился в кресло, а затем взял Джори на колени.

– Возможно, милая сестрица, ты наконец встретила мужчину, который может устоять перед тобой.

Я не знала, что сказать на это и куда девать свои руки и ноги. Я села и уставилась на пол, чувствуя на себе долгий, испытующий взгляд Криса. Не успела я об этом подумать, как он спросил:

– Кэти, а что ты делаешь здесь, в горах? Что ты задумала? Уж не хочешь ли ты отбить Барта Уинслоу у нашей матушки?

Я резко подняла голову и встретилась с его прищуренными голубыми глазами. По моему телу разлилась горячая волна.

– Не смей допрашивать меня, как десятилетнюю безмозглую девчонку. Я делаю то, что должна делать, как и ты.

– Конечно. Я знаю это, я мог и не спрашивать. Тебя насквозь видно. Я знаю, чем ты живешь и каков ход твоих мыслей, но оставь Барта Уинслоу в покое! Он никогда не бросит ее ради тебя! У нее миллионы, а у тебя – только твоя молодость. Он волен выбирать из тысяч молодых женщин, почему он должен выбрать именно тебя?

Я ничего не сказала, только ответила на его сердитый взгляд уверенной улыбкой, заставившей его вспыхнуть, а затем отвернуться. Я чувствовала себя подлой и жестокой, мне было стыдно.

– Крис, не будем ссориться. Давай останемся друзьями и союзниками. Ты и я – вот все, что осталось от нас четверых.

Его глаза, изучающие меня, потеплели.

– Я только сделал попытку, как всегда. – Он огляделся по сторонам, затем снова посмотрел на меня. – В клинике я живу в комнате вдвоем с еще одним врачом. Было бы здорово, если б я мог жить здесь с тобой и Джори. Как когда-то – только мы.

При этих словах я вся напряглась.

– Но тогда тебе пришлось бы каждый день ездить так далеко. И ты не мог бы работать по вызовам.

Он вздохнул.

– Знаю. Тогда как насчет выходных? У меня через раз выпадает свободный уик-энд. Это не слишком будет тебе мешать?

– Да, это будет мне мешать. У меня есть своя жизнь, Кристофер.

Он закусил нижнюю губу, прежде чем выдавить из себя улыбку.

– Ну хорошо, будь по-твоему. Делай, что ты должна делать, и я надеюсь на Бога, что тебе не придется потом сожалеть.

– Может быть, переменим тему? – Я подошла к нему и крепко обняла. – Будь умницей, принимай меня такой, какая я есть, – упрямой, как Кэрри. Что бы ты хотел на ланч?

– Я еще не завтракал.

– Тогда пусть это будет первый и второй завтрак вместе.

После этого день прошел быстро.

В воскресенье утром он явился к завтраку, настроившись на свой любимый омлет с сыром. Слава богу, Джори был всеяден. Помимо своей воли, я подумала о Крисе, что из него вышел бы хороший отец для Джори. Казалось так естественно, что он сидит с нами за столом, как когда-то… и мы с ним играем в родителей. Изо всех сил. А ведь мы сами только дети.

После завтрака мы неторопливо прогуливались по лесу, по всем тем тропинкам, где я каждое утро бегала трусцой. Джори ехал верхом на плечах у Криса. Мы смотрели на мир, простиравшийся сразу за стенами Фоксворт-холла, смотрели на все те места, которые были недоступны нашим взорам, когда мы сидели на крыше или в своем чердачном плену. Теперь мы стояли вместе, дивясь на огромный дом.

– А мама там? – сдавленно спросил Крис.

– Нет. Говорят, она в Техасе на курорте для очень богатых дам, пытающихся сбросить лишние пятнадцать фунтов веса.

Насторожившись, он повернулся ко мне:

– Кто тебе это сказал?

– А ты как думаешь?

Он энергично покачал головой, затем спустил Джори на землю.

– Черт бы тебя побрал, Кэти, зачем ты играешь с ним! Я видел его. Он опасен, оставь его в покое. Вернись к Полу и выйди за него замуж, если тебе нужен мужчина. Позволь нашей матери доживать свою жизнь спокойно. Ты и сама не веришь, что она не страдает, ведь правда? Неужели ты думаешь, что она может быть счастлива после всего, что она сделала? Никакие деньги в мире не могут вернуть ей того, что она потеряла – нас! Пусть это и будет твоя месть.

– Нет, этого мало. Я хочу перед Бартом заставить ее посмотреть правде в глаза. А ты можешь торчать здесь хоть сто лет и даже умолять меня на коленях, пока у тебя язык не отсохнет, – я все равно пойду дальше и сделаю то, что должна!

Когда Крис оставался у нас, он спал в комнате, где раньше жила Кэрри. Мы очень мало говорили, хотя глазами он следил за каждым моим движением. Он выглядел опустошенным, потерянным и более всего – обиженным. Мне хотелось сказать ему, что, когда я закончу свое дело, я вернусь к Полу, стану жить с ним спокойной и надежной жизнью, вот тогда у Джори будет отец, который ему так нужен; но я не говорила ничего.

В горах ночи холодные, даже в сентябре, когда днем еще тепло. На том чердаке мы почти плавились от духоты и зноя, и, наверное, мы оба думали об этом, сидя у камина накануне его отъезда. Мой сын уже несколько часов как спал, когда я поднялась, зевнула, широко потянулась, а затем взглянула на каминные часы, показывавшие одиннадцать.

– Пора спать, Крис. Особенно тебе, ведь утром тебе рано вставать.

Он молча проследовал за мной в комнату Джори, и мы вместе посмотрели, как Джори спит на боку с взмокшими черными кудряшками и раскрасневшимися щеками. Он крепко прижимал к себе плюшевого пони, точь-в-точь как живого, какого он мечтал получить в подарок в четыре года.

– Когда он спит, он больше похож на тебя, чем на Джулиана, – прошептал Крис.

То же самое говорил мне и Пол.

– Спокойной ночи, Кристофер Долл, – сказала я, когда мы задержались на минуту у двери в комнату Кэрри. – Спи крепко, и пусть тебя не кусают клопы.

Мои слова исказили его лицо болью. Он отвернулся от меня, отворил дверь в комнату, затем резко оглянулся.

– Мы так прощались перед сном, когда спали в одной комнате, – сказал он, повернулся и закрыл за собой дверь.

Когда в семь часов я поднялась, Криса уже не было. Я немного поплакала. Джори уставился на меня широко раскрытыми, изумленными глазами.

– Мамочка?.. – спрашивал он испуганно.

– Все хорошо. Просто мамочка скучает по дяде Крису. И сегодня мама не пойдет на работу.

В самом деле, зачем мне идти? На сегодня у меня только трое студентов, а с ними я прекрасно смогу отзаниматься и завтра, когда у меня будет полный класс.

Слишком уж медленно продвигаются мои дела. Чтобы как-то ускорить их, я попросила Эмму приехать посидеть с Джори, пока я побегаю в лесу.

– Не больше часа, – сказала я. – Пусть поиграет во дворе до ланча, а там и я вернусь.

Одевшись в ярко-синий спортивный костюм с белой отделкой, я пустилась по грязным дорожкам. На сей раз на развилке я свернула вправо, чего прежде не делала, и оказалась в густом сосновом бору. Дорожка была едва различима и извивалась зигзагом, мне приходилось смотреть во все глаза, чтобы не зацепиться за корень. Среди сосен попадались лиственные деревья, которые сейчас красовались всеми красками осенней листвы, как языки пламени на темной зелени сосен, елей и других хвойных. Когда-то давно я придумала про себя, что это год переживает последнюю вспышку любви, прежде чем умереть под морозными укусами зимы.

Кто-то бежал за мной. Я не оборачивалась. Мне доставляло удовольствие похрустывание мертвых листьев под ногой, и я все ускоряла и ускоряла бег, позволив ветру нести мои длинные волосы, подобно тому, как красота этого дня унесла мое горе, раскаяние, стыд и чувство вины, превратив их в прозрачные тени, не видимые под лучами солнца.

– Кэти, сбавь скорость! – раздался сзади сильный мужской голос. – Ты слишком быстро бежишь!

Конечно, это был Барт Уинслоу. Рано или поздно это должно было случиться. Судьба не могла без конца обыгрывать меня, и мать моя не могла все время оставаться в победителях. Через плечо я бросила взгляд назад и улыбнулась, увидев его запыхавшееся лицо. Он бежал в стильном костюме для бега цвета кленового сахара, отделанном полосками оранжевого и желтого трикотажа по манжетам, вороту и талии. По бокам свободных брюк тоже спускались сверху донизу желтые и оранжевые полоски. Именно так и должен был выглядеть местный бегун, вышедший на охоту за своей жертвой.

– Здравствуйте, мистер Уинслоу, – прокричала я назад, прибавив скорость. – Если мужчина не может догнать женщину, он не мужчина вообще!

Он принял вызов, и его длинные ноги заработали быстрее, так что мне пришлось подналечь, чтобы сохранить преимущество. Я просто летела, а позади развивались мои длинные волосы. Белки, выклянчивающие орешки прямо на дорожке, только отскакивали от меня в сторону. От ощущения своей силы я смеялась, затем выбросила вперед руки и сделала пируэт, чувствуя себя как на сцене во время исполнения лучшей роли своей жизни. И вдруг носок моей грязной кроссовки зацепился за узловатый корень, и я упала плашмя, лицом в грязь. К счастью, удар был смягчен ковром из листьев.

Повинуясь порыву, я снова вскочила и понеслась вперед, но мое падение дало Барту возможность сократить дистанцию. Задыхаясь и сопя, из чего отчетливо было видно, что у него и близко нет моей выносливости, несмотря на его более длинные ноги, он опять крикнул:

– Остановись, Кэти! Пощади! Ты убьешь меня! Я докажу тебе, что я мужчина, но другим способом!

– Никакой пощады! Если можешь – догони меня, иначе тебе меня не видать.

Я прокричала эти слова и продолжила бег, радуясь силе своих балетных ног, моих гибких длинных мышц и всему, что дали мне занятия танцами, превратившие меня теперь в голубую молнию.

Не успели эти самодовольные мысли промелькнуть у меня в голове, как глупое колено вдруг дрогнуло и я опять оказалась на земле, лицом вниз. На сей раз мне было больно, действительно больно. Перелом? Растяжение? Разрыв связок?

Через несколько мгновений Барт подбежал ко мне. Он опустился на колени, перевернул меня и, глядя мне в лицо, с участием спросил:

– Ты ушиблась? Ты так побледнела. Где болит?

Мне хотелось сказать, что все в порядке, что танцоры умеют падать, кроме тех случаев, когда они не знают, что упадут, но почему у меня так болит колено? Я уставилась на предательскую ногу, которая уже не раз подводила меня.

– Это все мое колено. Стоит мне задеть локтем за дверь ванной, как у меня начинает болеть и правое колено. Когда у меня болит голова, то за компанию болит и колено. Однажды мне пломбировали зуб, и врач неосторожно поранил мне буром десну. Тут же мое правое колено выстрелило, и я лягнула его ногой в живот.

– Ты смеешься.

– Серьезно, а что, у тебя нет никаких физических особенностей?

– Во всяком случае, ничего такого, что мне хотелось бы обсуждать. – Он улыбнулся, и в его темных глазах мелькнул какой-то чертик, затем он помог мне подняться и ощупал колено со знанием дела. – С виду вполне здоровая, нормальная коленка.

– Ты-то откуда знаешь?

– У меня лично с коленями все в порядке, поэтому я могу на ощупь различить здоровую коленку. Конечно, если бы я мог посмотреть, я бы лучше разобрался, что к чему.

– Отправляйся домой и разбирайся со здоровыми коленками своей жены.

– Почему ты такая злая со мной? – Он сузил глаза. – Вот он я, я рад тебя снова видеть, а ты настроена так враждебно.

– Боль всегда делает меня злой, а тебя разве нет?

– Когда я страдаю, я мягкий и покорный, правда это случается нечасто. Так добиваешься большего участия от окружающих, к тому же не забудь, что ты сама бросила вызов, а не я.

– Не было нужды принимать его. Мог бы продолжать свою веселую прогулку и не гнаться за мной.

– Ну вот мы и спорим, – сказал он разочарованно. – Где я хочу сохранить мир, ты хочешь борьбы. Будь со мной поласковей. Скажи, что ты рада меня видеть. Скажи мне, что я выгляжу намного лучше, чем когда мы виделись в последний раз, и что ты находишь меня очень привлекательным. Пусть даже я не мчался как ветер, но у меня есть свои приятные стороны.

– Не сомневаюсь.

– Моя жена все еще на этом женском курорте, и я вот уже много месяцев совсем одинок, замученный до смерти компанией старой леди, которая не может ни двигаться, ни говорить, но умудряется хмуриться всякий раз, как я появляюсь. Однажды вечером я просто сидел у камина, мечтая о том, чтобы кто-нибудь в округе совершил убийство и тогда у меня было бы интересное дело для разнообразия. Ужасно досадно быть адвокатом и жить в окружении счастливых, нормальных людей, лишенных потаенных страстей, которые могут взыграть в любой момент.

– Поздравляю, Барт! Перед тобой стоит особа, полная обид, озлобленности и низменной злости, жаждущая мести, и все это скоро выйдет наружу, уж можешь не сомневаться!

Он подумал, что я шучу, играю в кошки-мышки, в извечную игру мужчины и женщины, и охотно принял правила этой игры, не подозревая ни на минуту о моих истинных намерениях. Он изучающе посмотрел на меня, глазами снимая сапфирово-синий тренировочный костюм, голодным взглядом мужчины, жаждущего того, что я могла бы ему дать.

– Почему ты приехала и поселилась здесь, рядом со мной?

Я рассмеялась.

– А ты самонадеянный. Я приехала, чтобы открыть здесь балетную школу.

– Ну разумеется. Существует Нью-Йорк и твой родной город, где бы он ни был, а ты приезжаешь сюда, чтобы заниматься еще и зимними видами спорта?

Какой зимний вид спорта он имел в виду, я могла без труда прочесть в его глазах.

– Да, я люблю все виды спорта и на закрытых стадионах, и на свежем воздухе, – ответила я невинным голосом.

Он самоуверенно хмыкнул, как и все самовлюбленные мужчины, полагая, что он уже выиграл очко в единственной интимной игре, в которую мужчины действительно охотно играют с женщинами.

– А эта пожилая леди, которая не разговаривает, она что, совсем не двигается? – спросила я.

– Самую малость. Это мать моей жены. Она говорит, но нечленораздельно, и никто, кроме моей жены, ее не понимает.

– И ты оставляешь ее совсем одну – это не опасно?

– Она не одна. С ней все время дежурит сиделка, к тому же в доме целый штат слуг.

Он нахмурился, как если бы мои вопросы ему не нравились, но я настойчиво продолжала:

– Тогда зачем вообще там оставаться? Почему не предаться всем удовольствиям на стороне, пока кошки нет в доме?

– Ты все-таки и впрямь какая-то злая. Хотя я никогда особенно не был привязан к своей теще, но сейчас, когда она в таком положении, мне ее искренне жаль. А поскольку я немного знаю человеческую натуру, то я не могу в полной мере быть уверенным, что в отсутствие хотя бы одного члена семьи слуги будут ухаживать за ней должным образом. Она совершенно беспомощна и не может даже подняться с кресла без посторонней помощи или встать с постели, если ее не поднять. Поэтому, пока моя жена в отъезде, я должен следить за тем, чтобы мою тещу не обижали и не обкрадывали.

Меня охватило любопытство. Мне захотелось услышать ее имя, ибо я никогда не слыхала его прежде.

– Ты называешь ее «миссис Фоксворт»?

Он не понял этого моего интереса к старухе и попытался перевести разговор на другую тему, но я проявила настойчивость.

– Я называю ее Оливией! – отрезал он. – В начале нашего супружества я пробовал вообще с ней не разговаривать, забыть о ее существовании. Теперь я называю ее по имени. Думаю, ей это приятно, хотя не уверен. У нее лицо высечено из камня, всегда с одним застывшим выражением, как у ледяной статуи.

Я представила ее недвижную, если не считать ее серых глаз, сделанных из кремня. Он рассказал мне достаточно. Теперь я могла строить кое-какие планы, оставалось только выяснить одну маленькую деталь.

– А твоя жена, когда ты ждешь ее домой?

– А тебе зачем?

– Я тоже одинока, Барт. Когда уходит Эмма, нянька моего маленького сына, я остаюсь с ним наедине. И вот я подумала, что, может быть, у тебя вдруг появится желание пообедать с нами.

– Я приду сегодня, – ответил он не раздумывая, при этом его темные глаза сверкнули.

– Наш режим привязан к моему сыну. Летом мы едим в пять тридцать, но сейчас, когда день короткий, мы обедаем в пять.

– Отлично. Покорми его в пять и уложи спать. Я приду в половине восьмого. После обеда мы сможем получше узнать друг друга.

Он уверенно встретил мой задумчивый взгляд, как и подобает адвокату. А потом, поскольку мы слишком долго смотрели друг на друга, мы оба расхохотались.

– И кстати, мистер Уинслоу, если вы пройдете через лес, который начинается позади вашего дома, то вы сможете прийти к нам никем не замеченным, если вы, конечно, не будете слишком выпендриваться.

Он поднял ладонь и кивнул, как если бы мы были заговорщиками.

– Пароль – «Благоразумие», мисс Дал.

Паук и муха

Ровно в половине восьмого раздался нетерпеливый звонок в дверь, заставивший меня поспешить, пока он не разбудил Джори, который неохотно лег спать в такую рань. Если уж я приложила все усилия, чтобы выглядеть на уровне, то Барт и подавно. Он решительно направился в дом, как если бы уже владел и им и мной. За ним тянулся шлейф из лосьона для бритья с ароматом соснового леса, и каждый волосок на его голове лежал на своем месте, оставляя меня в неведении, есть ли у него залысина или нет, что, впрочем, я рано или поздно выясню сама. Я взяла у него пальто и повесила в шкафу в прихожей, а затем направилась плавной походкой к бару, где занялась напитками, усадив гостя перед разожженным камином (я все предусмотрела, даже мягкую тихую музыку). К тому времени я уже достаточно знала о мужчинах и о том, как их ублажить. Нет такого мужчины, кто не был бы очарован видом хлопочущей вокруг него хорошенькой женщины, которая ждет его, балует, поит и кормит.

– Что ты любишь, Барт?

– Скотч.

– Со льдом?

– Чистый.

Он следил за каждым моим движением, а я все делала подчеркнуто грациозно и проворно. Повернувшись к нему спиной, я смешала себе фруктовый коктейль, слегка сбрызнув его водкой. Затем я поставила два маленьких бокала на длинных ножках на серебряный поднос и обольстительной неторопливой походкой двинулась в его сторону, наклонясь вперед, чтобы дать ему возможность лицезреть мою соблазнительно открывающуюся грудь без лифчика. Я уселась напротив него и закинула ногу на ногу, с тем чтобы длинный разрез моего розового платья распахнулся и обнажил одну ногу от серебряной босоножки до бедра. Он не мог отвести от нее глаз.

– Прошу извинить меня за такие бокалы, – сказала я вкрадчиво, довольная выражением его лица. – В этой хижине у меня нет места, чтобы как следует распаковать все свои вещи. Почти весь мой хрусталь еще упакован, и под рукой только бокалы для вина и стаканы для воды.

– Скотч есть скотч, как бы его ни подавали. А что это такое ты пьешь?

Он перевел взгляд на низкий вырез моего платья.

– Берешь свежевыжатый апельсиновый сок, капельку лимонного сока, сбрызгиваешь это все водкой, каплей кокосового масла и кидаешь вишенку, чтобы было потом чем заесть. Я называю это «Девичий восторг».

Поговорив несколько минут, мы перебрались за обеденный стол неподалеку от камина и принялись за еду при свете свечей. То и дело он ронял вилку или ложку, и тогда я или мы оба вместе нагибались за ней и хохотали над своим стремлением опередить один другого. Всякий раз первой была я. Он никак не мог сразу найти упавшую вилку: ему слишком мешал вид услужливо распахивающегося на груди выреза моего платья.

– Очень вкусная курица, – объявил он, уничтожив в десять минут плод пятичасового изнурительного труда. – Я, вообще-то, курицу не очень люблю; где это ты выучилась так готовить?

Я ответила ему правду:

– Меня научила русская балерина, которая была здесь на гастролях. Мы подружились. Они с мужем гостили у нас с Джулианом, и, когда мы не выступали и не переезжали с места на место или не занимались покупками, мы вместе готовили. Чтобы накормить нас четверых, надо было приготовить четыре цыпленка. Теперь ты знаешь всю правду о балеринах: когда дело касается еды, мы вовсе не такие утонченные. Конечно, после представления. До выступления мы едим очень мало.

Он улыбнулся и облокотился на столик. В его глазах отражался огонь свечи, озаряя их демоническим светом.

– Скажи честно, Кэти, зачем ты приехала в это захолустье и зачем я понадобился тебе на роль любовника?

– Ты себе льстишь, – сказала я как можно более равнодушным тоном, отмечая про себя, что мне удается соблюсти внешнюю холодность, тогда как внутри у меня клокочут и борются самые противоречивые чувства.

Это было похоже на мандраж перед выходом на сцену, когда стоишь за кулисами вся в напряжении. И это было самым важным представлением в моей жизни.

И вдруг, словно по какому-то волшебству, я почувствовала, что я уже на сцене. Мне не пришлось долго размышлять о том, что делать и говорить, чтобы очаровать его и навеки приковать к себе. Сценарий был написан давным-давно, еще когда мне было пятнадцать лет и я сидела взаперти наверху. Да, мамочка, первый акт начинается. И сценарий написан умелой рукой человека, который отлично знает предмет. Я просто не могла провалиться.

После обеда я предложила Барту партию в шахматы, и он согласился. Как только стол был убран и грязные тарелки свалены в мойку, я поспешила за доской. Мы принялись расставлять две армии средневековых воинов.

– Это как раз то, зачем я сюда пришел, – сказал он, бросая на меня тяжелый взгляд, – поиграть в шахматы! Я принял душ, побрился, надел свой лучший костюм, чтобы сыграть в шахматы!

Он улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

– Если я выиграю, каков будет приз?

– Еще одна партия.

– А когда я выиграю и ее?

– Если ты выиграешь две партии, будет решающая игра. И пожалуйста, не надо ухмыляться так самодовольно. Меня учил играть большой мастер.

Конечно, это был Крис.

– А когда я выиграю и решающую партию – тогда что я получу в награду?

– Тогда ты сможешь отправиться домой и уснуть, очень довольный собой.

Барт неторопливо поднял шахматную доску с выстроенными на ней фигурами из слоновой кости и поставил ее на холодильник. Взяв меня за руку, он потянул меня в гостиную.

– Заведи музыку, балерина, – сказал он тихо, – и давай потанцуем. Ничего затейливого, просто что-нибудь легкое и романтичное.

Эстраду я могла слушать только по автомобильному радио, да и то чтобы скрасить долгую и скучную дорогу, когда же доходило до расходов на пластинки, я покупала классическую или балетную музыку. Однако сегодня я специально купила «Ночь создана для любви». И вот пока мы танцевали под нее у меня в гостиной, освещенной только пламенем камина, я вспомнила о сухом и пыльном чердаке и о Крисе.

– Почему ты плачешь, Кэти? – тихо спросил Барт и повернул мою голову, так что его щека намокла от моих слез.

– Не знаю, – всхлипнула я.

И это была правда.

– Да нет, ты знаешь, – сказал он, прижимаясь своей гладкой щекой к моей и продолжая танцевать. – Ты прямо-таки интригуешь меня своей противоречивостью: наполовину дитя, наполовину обольстительница, наполовину ангел.

Я коротко и горько рассмеялась.

– Так думают о женщинах все мужчины. Как о маленьких девочках, о которых им нужно заботиться. А я вот знаю, что мужчины сами куда в большей степени дети, и это факт.

– Тогда поздоровайся с первым взрослым мужчиной в твоей жизни.

– Ты далеко не первый самонадеянный, самоуверенный мужчина в моей жизни!

– Но я буду последним. И самым важным – таким, кого ты никогда не забудешь.

О, ну зачем он это сказал? Крис был прав. Этот мужик просто сводил меня с ума.

– Кэти, ты и в самом деле думала, что можешь добиться чего-нибудь от моей жены с помощью шантажа?

– Нет, я просто попробовала. Я дура. Я слишком многого жду, а потом злюсь, когда ничего не получается по-моему. Когда я была молода, полна надежд и амбиций, я не подозревала, что так часто буду терпеть боль и разочарование. Я думала, что очерствею, перестану чувствовать боль, но всякий раз мой хрупкий панцирь крошился и опять с некоей символической настойчивостью я проливала слезы, а вместе с ними и кровь. Я снова собиралась в кулак, продолжала свое дело, убеждая себя, что на все есть причина, и в один прекрасный момент она станет мне понятна. Когда же я получу все, что хочу, я молю Господа, чтобы он продлил это состояние настолько, чтобы я успела его осознать, с тем чтобы, когда оно кончится, я не испытывала снова боль, ибо была бы готова к тому, что это не может продолжаться до бесконечности. Я, как пончик, вечно с дырой посередине, и я все время ищу недостающую часть, это все продолжается и продолжается и, наверное, не закончится никогда.

– Ты несправедлива к самой себе, – тихо сказал Барт. – Ты лучше других знаешь, где эта недостающая часть, иначе меня бы здесь не было.

Его голос звучал так тихо и нежно, что я просто положила голову ему на плечо, и мы продолжили танцевать.

– Ты ошибаешься, Барт, я не знаю, почему ты здесь. Я не знаю, чем заполнить свои дни. Когда я веду урок или когда занимаюсь с сыном – я живу, но, когда он спит и я одна, я не знаю, куда себя деть. Я знаю, Джори нужен отец, и, когда я думаю о его настоящем отце, я понимаю, что все делала не так. Я достаточно читала газетных рецензий о себе, которые вопят всегда о моем высоком потенциале, но в личной жизни я всегда допускала одни ошибки, так что мои профессиональные достижения не имеют в данном случае никакого значения.

Я перестала переставлять ноги и засопела, пытаясь спрятать лицо, но он поднял его, вытер мне слезы и протянул свой платок, чтобы я высморкалась.

Затем наступило молчание. Долгое, долгое молчание. Наши глаза встретились и остались так, а сердце у меня забилось чаще.

– Твои проблемы очень просты, Кэти, – начал Барт. – Тебе нужен кто-то вроде меня, кому нужна такая, как ты. Если Джори нужен отец, то мне нужен сын. Видишь, как легко разрешаются все самые сложные проблемы?

Слишком легко, подумалось мне, особенно если учесть, что у него есть жена, а я достаточно проницательна, чтобы видеть, что ему до меня не особенно есть дело.

– У тебя жена, которую ты любишь, – сказала я с горечью.

Я оттолкнула его. Я не хотела завоевать его так легко – только после долгой и трудной борьбы с моей матерью, но сейчас ее нет, и она ничего не знает.

– Мужчины тоже лжецы, – сказал он равнодушно, и жар в его глазах погас. – У меня есть жена, и время от времени мы спим вместе, но того огня уже нет. Я ее совсем не знаю. Ее, наверное, никто не знает. Она просто тугой клубок тайн, и внутрь она меня не пускает. Это продолжается так долго, что меня уже и не тянет больше внутрь. Пусть она продолжает хранить свои тайны и прятать свои слезы, молча переносить свои беды и переживания, что бы ни заставляло ее просыпаться среди ночи и идти перелистывать свой голубой альбом! Сейчас она сбрасывает вес и написала мне, что перенесла пластическую операцию, так что, когда она вернется, я не узнаю ее. Как будто когда-то я ее знал!

Меня охватила паника: мне нужно было, чтобы он был к ней небезразличен! Как я могу разрушить семью, которая и так почти что развалилась? Мне нужно было сознание того, что я совершила это вопреки непреодолимым препятствиям!

– Отправляйся домой, – сказала я, отталкивая его. – Убирайся из моего дома! Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы выслушивать еще и твои исповеди; к тому же я не верю тебе. Я не доверяю тебе!

Он просто посмеялся над моими жалкими потугами вытолкать его. Его либидо уже воспламенилось. Оно горело в его зрачках, когда он сгреб меня и с силой прижал к себе.

– Теперь уж ты прекрати валять дурака! Посмотри, как ты одета! Ты пригласила меня к себе с одной лишь целью. И вот я здесь, готовый поддаться на твои обольщения. Ты уже соблазнила меня – в самую первую нашу встречу, и будь я трижды проклят, если у меня нет такого чувства, что я знаю тебя очень давно! Никому не позволено играть со мной и объявлять ничью. Или ты, или я выигрываем, но если мы сейчас пойдем спать вместе, то может статься, утром мы проснемся и поймем, что в выигрыше оказались мы оба.

В голове у меня вспыхивали красные сигналы: «Стоп! Сопротивляйся! Борись!» Но я не последовала ни одному из этих сигналов. Я колотила его в грудь жалкими маленькими кулачками, а он только со смехом поднял меня и закинул себе на плечо. Одной рукой он держал обе мои ступни, чтобы я не брыкалась, а другой выключил свет. В темноте я продолжала бить его по спине, а он отнес меня в спальню и швырнул поверх покрывала. Я сделала попытку подняться, но он сразу повалил меня. Не было никакой возможности привести в действие и мое колено, которое я уже держала наготове. Он почувствовал, что я со своими балетными ухватками смогу победить его, сделал резкий выпад и перехватил меня в талии, так что мы оба скатились на пол! Я раскрыла рот, чтобы закричать. Он зажал мне губы рукой, железной хваткой схватил руки и сел верхом мне на ноги, которыми я пыталась высвободиться.

– Кэти, дорогая обольстительница, зачем так хлопотать. Ты уже давно соблазнила меня, балерина. Неделя до Рождества – вот срок, до которого ты моя, а там вернется моя жена, и ты мне будешь больше не нужна.

Он убрал руку с моих губ, и я подумала, что сейчас закричу, но вместо этого язвительно проговорила:

– По крайней мере, мне не пришлось покупать тебя миллионами своего папаши!

Это сработало. Не успела я понять, что происходит, как он грубо и сильно прижал свои губы к моим. Но я хотела совсем не этого! Я хотела подвергнуть его искушению, довести его до белого каления, заставить его охотиться за мной и сдаться только после долгого, тяжелого преследования, которое наблюдала бы моя мать и которое заставило бы ее страдать, оттого что она ничего не может сделать, иначе я заговорю. А вместо этого он грубо и жестоко взял меня, грубее даже, чем Джулиан в его самые тяжелые минуты! Он с яростью набросился на меня. Он извивался и корчился, пытаясь теснее прижаться ко мне, в то время как его руки рвали с меня облегающее розовое платье. На мне оставались одни трусики, и он стащил их с меня вместе с серебряными босоножками, которые так и застряли в них.

Не отнимая своих грубых губ от моих, он поднес мою сопротивляющуюся руку к молнии своих брюк с такой силой, что у меня щелкнули костяшки.

– Или открой молнию, или я сломаю тебе пальцы!

Для меня остается тайной, как он умудрился выскользнуть из одежды, продолжая прижимать меня крепко к себе. Он остался в одних носках, а я все еще продолжала извиваться, корчиться, изгибаться и пыталась укусить или оцарапать его, в то время как он целовал, ласкал и изучал мое тело. Несколько раз я могла закричать, но я тоже тяжело и часто дышала, дергалась, пытаясь сбросить его. Но он как будто принимал это за род игры. Он проник в меня, быстро кончил и тут же поднялся, а я не успела даже глазом моргнуть.

– Убирайся отсюда! – закричала я. – Я вызываю полицию! Я засажу тебя в тюрьму по обвинению в нападении и изнасиловании!

Барт презрительно засмеялся, игриво потрепал меня по подбородку и встал, чтобы натянуть на себя одежду.

– О, – произнес он насмешливо, передразнивая мой голос, – как я испугался. – Затем он стал совершенно серьезным. – Ты не рада, да? Все вышло не так, как ты планировала, но не волнуйся, завтра вечером я приду опять, и, может быть, тогда ты сумеешь доставить мне удовольствие, а я в свою очередь не пожалею времени, чтобы порадовать тебя.

– У меня есть пистолет! – (У меня его не было.) – И если ты осмелишься еще раз ступить на порог этого дома, считай, что ты покойник! Ты скотина, а не мужик!

– Моя жена частенько говорит то же самое, – сказал он как ни в чем ни бывало, беззастенчиво застегивая штаны, даже не отвернувшись. – Но ей все равно нравится, как и тебе. Говядина «Веллингтон» – вот что тебе надлежит приготовить завтра на ужин, плюс салат, а на десерт – шоколадный мусс. Если ты перекормишь меня, мы сможем сбросить лишние калории самым приятным образом, и я не имею в виду бег трусцой.

Он ухмыльнулся, отдал мне честь, по-военному четко повернулся кругом и чуть задержался у двери, а я сидела, прижимая к груди то, что осталось от моего розового платья.

– Так, значит, завтра в это же время, и я останусь ночевать, если ты обойдешься со мной как следует.

Он удалился, хлопнув дверью. «Пошел к черту!» Я расплакалась, но не от жалости к самой себе. Я чувствовала такое разочарование, что, наверное, разорвала бы его на части! «Говядина „Веллингтон”»! Я посыплю ее мышьяком!

Из-за дверей раздался тихий робкий голос:

– Мамочка. Мне страшно. Ты плачешь, мама?

Я спешно натянула халат, позвала Джори и крепко обняла его.

– Маленький, маленький, с мамой все в порядке. Тебе просто приснился плохой сон. Мама не плачет, видишь? – Я вытерла слезы, потому что я уже и впрямь успокоилась.

Когда мы с Джори завтракали, от цветочника принесли три дюжины красных роз на длинных-длинных стеблях. К ним была приложена короткая записка:

Посылаю тебе большой букет роз.

По одной в честь каждой ночи, когда мое сердце будет принадлежать тебе.

Записка была без подписи.

А что прикажете мне делать с тремя дюжинами роз в доме величиной со спичечную коробку? Послать их в детский приют я не могла; больница тоже находилась за тридевять земель. Решение принял Джори.

– Ой, мамочка, как красиво! Розы от дяди Пола!

Ради Джори я не выкинула розы, а оставила их, разместив по всему дому во множестве ваз. Джори был в восторге, и, когда я привела его с собой в свою балетную школу, он рассказывал моим ученикам, что во всем доме у нас стоят розы, даже в ванной.

После ланча я отвезла Джори в его любимый детский сад. Это был сад, работавший по системе Монтессори, где у детей пробуждают тягу к знаниям, воздействуя на их чувства. Он уже мог написать печатными буквами свое имя, а ведь ему еще не было и четырех! Я говорила себе, что он как Крис: умный, красивый, талантливый; да, у моего Джори было все, кроме отца. Его яркие синие глаза излучали сообразительность человечка, который до конца дней сохранит интерес ко всему на свете.

– Джори, я тебя люблю.

– Я знаю, мамочка.

Когда я отруливала, он помахал мне рукой.

После занятий я встретила его. Он разрумянился и выглядел озабоченным.

– Мамочка, – сказал он, как только уселся рядом со мной на сиденье, – Джонни Стоунмен сказал, что его мама отшлепала его, когда он потрогал ее вот здесь. – Он смущенно указал мне на грудь. – А ты меня не шлепаешь, когда я тебя трогаю.

– Но ты ведь не трогаешь меня в этом месте, разве что когда ты был совсем малыш и мама кормила тебя.

– А тогда ты меня шлепала? – Он был очень встревожен.

– Нет, конечно. Малышам положено сосать молочко у мамы, и даже если бы ты потрогал меня здесь, я бы все равно тебя не отшлепала, поэтому, если тебе интересно, можешь потрогать.

Он вытянул ручонку и прикоснулся к моей груди, следя за моим лицом. Да, быстро же дети узнают все запреты! Убедившись, что это прикосновение не накликало грома небесного на его головку, он улыбнулся с большим облегчением.

– Да это просто мягкое место, – сделал он свое приятное открытие. Обвив меня за шею руками, он заявил: – Я тебя люблю, мамочка. Потому что ты любишь меня даже тогда, когда я плохой.

– Я всегда буду тебя любить, Джори. А если ты и сделаешь что-то плохое, то я всегда буду стараться понять тебя.

Да уж, я не намерена быть как моя бабушка и как моя мать. Я буду образцовой матерью, а в один прекрасный день у него появится и отец. Почему такие маленькие дети, совсем маленькие, уже рассуждают о чем-то греховном и получают шлепки за то, что просто дотронулись до чего-то? Может быть, оттого, что здесь в горах мы как бы ближе к Господу? И поэтому все здесь живут под его чарами, в вечном страхе кары Господней, совершая одни лишь добродетельные поступки и одновременно каждый смертный грех, который упомянут в Библии. «Почитай отца и мать своих. Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой. Око за око».

Да, око за око – за этим я и приехала сюда.

По дороге домой я остановилась купить марок, оставив Джори дремать на переднем сиденье. На почте, величиной не больше моей гостиной, я увидела Барта, он тоже покупал марки. Он обворожительно мне улыбнулся, как если бы накануне вечером между нами не произошло никакой неловкости. У него еще хватило наглости проводить меня до машины и поинтересоваться, как мне нравятся розы.

– Только не твои розы, – оборвала я, чопорно села в машину и хлопнула дверью перед его носом.

Он остался стоять и глядеть мне вслед без тени улыбки на лице; признаться, он был довольно жалок.

В половине шестого посыльный доставил нам маленький сверток. Доставка была заказная, и мне пришлось расписаться в получении. Внутри коробки находилась коробочка поменьше, а в ней – бархатная шкатулка для драгоценностей, которую я поспешила открыть под изумленным взором Джори. На черном бархате покоилась одна-единственная роза, но сделанная из множества бриллиантов. К ней была приложена записка: «Возможно, эта роза больше придется тебе по вкусу». Я отложила подарок в сторону, как какую-нибудь безделушку, купленную на ее деньги и поэтому не являющуюся настоящим подарком от него, как и живые розы сегодня утром.

В тот день у него хватило духу явиться, как он и обещал, ровно в половине восьмого. Несмотря ни на что, я с готовностью впустила его и молча провела в гостиную, где, в отличие от предыдущего вечера, не было приготовленных коктейлей и других приятных штучек. Сервировка, впрочем, была более изысканная, чем накануне. Я вытащила кое-какие свои коробки и распаковала некоторые вещи, поэтому на столе красовались мои лучшие кружевные салфетки и посеребренные блюда. Мы оба не проронили ни слова. Все его покаянные розы я собрала в одну охапку и поместила их в коробку рядом с его тарелкой. На пустой тарелке лежала бархатная шкатулка с брошью в виде бриллиантовой розы. Я села и молча смотрела, как он небрежно убирает шкатулку с тарелки и так же небрежно отодвигает в сторону коробку с цветами. Затем из нагрудного кармана он достал сложенный листок и протянул его мне. Там было написано четким почерком:

Я люблю тебя по каким-то извечным причинам. Я любил тебя еще до того, как мы встретились, и моя любовь не имеет ни мотивов, ни какого-либо умысла. Скажи мне уйти, и я уйду. Но прежде знай, что, если ты выставишь меня, я всю жизнь буду помнить о той любви, которую мы могли бы испытать, а когда я буду лежать холодным трупом, я буду любить тебя еще сильней.

Я подняла глаза и впервые за сегодняшний вечер встретила его взгляд.

– В твоей поэтичности есть какое-то знакомое звучание и в то же время какая-то странность.

– Я сочинил это всего несколько минут назад, что тут может быть тебе знакомо?

Он потянулся за выпуклой крышкой, очевидно скрывающей говяжье филе «Веллингтон».

– Я предупреждал тебя, я адвокат, а не поэт, – этим и объясняется странность. Поэзия не была моим любимым предметом в школе.

– Это заметно. – Я с интересом наблюдала за ним. – Элизабет Баррет Браунинг пишет очень мило, но не в твоем стиле.

– Я старался из всех сил, – ответил он с порочной улыбкой, взглядом бросая мне вызов.

Затем он перевел глаза на блюдо и уставился на большую сосиску и маленькую горку холодных консервированных бобов. Недоумение, шок и обида, которые я прочла в его глазах, так пришлись мне по вкусу, что я почти готова была любить его.

– В эту минуту ты рассматриваешь любимое меню Джори, – сказала я злорадно. – Именно это мы с ним ели сегодня на обед, и, поскольку мы были вполне довольны, я оставила немного и на твою долю. Раз уж я сыта, то ты можешь смело съесть это все. Угощайся.

Нахмурясь, он бросил на меня горячий и тяжелый взгляд, а затем яростно впился зубами в сосиску, которая, я уверена, к тому времени успела остынуть, как и бобы. Но он проглотил все до конца и выпил свой стакан молока, а на десерт я предложила ему пачку печенья в форме разных зверушек. Сначала он молча уставился на нее в полном изумлении, затем разорвал обертку, взял львенка и решительно откусил ему голову.

Только съев все до единого печенья и подобрав все крошки, он удосужился взглянуть на меня с таким неодобрением, что я почувствовала желание превратиться в муравья.

– Я так понимаю, ты причисляешь себя к тем жалким свободным женщинам, которые не желают пальцем о палец ударить, чтобы доставить мужчине удовольствие!

– Нет. Я свободная женщина только с некоторыми из мужчин. Других я могу обожать, боготворить и служить им, как рабыня.

– Ты сама вынудила меня вчера это сделать! – возразил он с нажимом. – Ты что, думаешь, я именно этого хотел? Я хотел, чтобы наши отношения развивались на основе равенства. Зачем ты была в этом платье?

– Все шовинисты-мужчины любят такие платья.

– Но я не шовинист, и я ненавижу такие платья!

– Тебе больше нравится, во что я одета сейчас?

Я выпрямилась, чтобы он мог получше рассмотреть мой старый пушистый свитер. На мне были выцветшие голубые джинсы и грязные кроссовки, а волосы были гладко зачесаны и схвачены сзади в бабушкин пучок. Я намеренно оставила неубранными длинные пряди по вискам, так что они небрежно свисали вдоль лица, делая меня более привлекательной. Никакой косметики на лице. Он же был одет так, чтобы все падали, сраженные его элегантностью.

– Что ж, по крайней мере, ты выглядишь сама собой и так, будто ты готова уступить моим притязаниям. Если что-то и вызывает у меня презрение, так это женщины, которые строят из себя не поймешь что, как ты вчера. Я ожидал от тебя лучшего, нежели это облипающее платье, в котором ты была как голая, так что поневоле возбудишься. – Он нахмурил брови и пробормотал: – То платье, как у шлюхи, то голубые джинсы. За один день она превращается в девочку-подростка.

– Платье было розовое, а не красное! И к тому же, Барт, сильные мужики вроде тебя обожают слабых, страстных и глупых женщин, потому что вы сами, как правило, слишком мягкие и боитесь агрессивных женщин!

– Я не слабый и не мягкий и вообще никакой, я просто мужчина, который хочет чувствовать себя мужиком, а не тем, кого используют в каких-то своих целях! Что касается страстных женщин, то я презираю их не меньше, чем агрессивных. Мне просто не нравится чувствовать себя жертвой охотницы, заманивающей меня в ловушку. Что, черт возьми, ты от меня хочешь? Почему ты меня так ненавидишь? Я посылаю тебе розы, бриллианты, поэтические опыты, а ты даже не удосуживаешься причесаться и напудрить нос.

– Ты видишь меня такой, как я есть. Что, посмотрел? Тогда можешь отваливать. – Я встала и направилась к входной двери. Распахнув ее настежь, я сказала: – Мы не подходим друг другу. Возвращайся к своей жене. Она может забрать тебя назад, потому что мне ты не нужен.

Он быстро встал, как бы повинуясь, но вдруг сжал меня в объятиях и ногой закрыл дверь.

– Я люблю тебя, одному Богу известно почему, но у меня такое чувство, будто я любил тебя всегда.

Я смотрела ему прямо в лицо, не веря ни одному его слову, даже когда он вынул шпильки из моей прически и распустил волосы по спине. По своей давней привычке я тряхнула головой, и волосы, взметнувшись, сами улеглись как надо, а он с легкой улыбкой поднял мое лицо к своему.

– Можно поцеловать тебя в твои настоящие губы? Это очень красивые губы.

Не дожидаясь разрешения, он нежно прижался ко мне губами. О, это трепетное чувство от столь нежного поцелуя! Почему не все мужчины знают, что это самый верный способ начать? Кому из женщин хочется, чтобы ее сразу съели живьем, задушили беспардонным языком? Во всяком случае, не мне: я хочу, чтобы на мне играли, как на скрипке, от легкого пианиссимо в медленном темпе, переходящем через легато в крещендо. Я хотела, чтобы меня деликатно вели к высотам экстаза, которые могли покориться мне только при условии, что нужные слова звучат в нужный момент, а еще до того, как пошли в ход руки, прозвучат самые нежные поцелуи. Если накануне он лишь слегка попробовал меня, то сегодня он употребил все свое искусство. На этот раз он поднял меня до самых звезд, на высоту, где мы оба взорвались, обреченные на повторение опыта, а потом еще и еще.

Он был весь волосатый. Джулиан был, напротив, абсолютно гладок, за исключением одного кустика, который узкой полоской тянулся до пупка. И Джулиан никогда не целовал мои ноги, пахнущие розой после долгой ароматической ванны, которую я приняла перед тем, как натянуть на себя старую рабочую одежду. Барт поцеловал каждый мой пальчик, прежде чем передвинуться выше. Мне казалось, я чувствую на себе тяжелый, серый взгляд бабушкиных глаз, ее страстное желание отправить нас обоих в преисподнюю. Я выключила сознание, отгородилась от этого видения, отдалась своим чувствам и этому мужчине, который вел себя сейчас как настоящий возлюбленный.

Но я знала, что он меня не любит. Он просто использует меня, как замену своей жены, а когда она вернется, то я больше не увижу его. Я знала, знала это, и все же я продолжала брать и давать, пока мы не уснули друг у друга в объятиях.

Мне приснился сон. В серебряной музыкальной шкатулке, которую подарил мне отец, когда мне было шесть лет, сидел Джулиан. Он все вращался и вращался, всякий раз обращая свое лицо ко мне, а затем у него выросли усы, и это уже был не Джулиан, а Пол, который глядел очень грустно. Я быстро-быстро побежала, чтобы спасти его от смерти в этой музыкальной шкатулке, которая вдруг превратилась в гроб, а внутри его лежал Крис с сомкнутыми веками и скрещенными на груди руками. Он был мертв, мертв… Крис!

Я проснулась и увидела, что Барт уже ушел, а моя подушка вся мокрая от слез. Мама, ну зачем ты все это начала, зачем?

Крепко держа своего маленького сынишку за руку, я вывела его на улицу, в холодный утренний воздух, и пошла на работу. Где-то вдалеке я как будто слышала зовущий меня голос, а вместе с ним долетел и аромат старомодных роз. Пол, ну почему ты не едешь, чтобы спасти меня от меня самой, почему только мысленно зовешь меня?

Первая часть была сыграна. Часть вторая начнется тогда, когда моя мать узнает, что я ношу ребенка Барта, а еще есть бабушка, с нее тоже причитается, и немало. Подняв глаза, я увидела, что горы самодовольно ухмыляются, устремляясь вверх. Я наконец ответила на их призыв. На их мучительный вопль о мести.

Новая встреча с бабушкой

Фоксворт-холл располагался в конце тупика. Это был самый большой и красивый дом в округе и единственный стоящий высоко на холме, откуда он взирал на своих соседей, словно замок. Несколько раз я ходила посмотреть на него, составляя свой план.

Нам с Бартом не приходилось особенно стараться, чтобы скрыть нашу связь. Никто не видел, как он приходил ко мне через заднюю дверь, выходящую в огороженный двор, за которым проходила сельская дорожка, поросшая кустарником.

Иногда мы встречались в соседнем городе, и наши любовные свидания в мотеле были бурными, сладкими, нежными и удовлетворяли обоих. И все же я замерла, когда Барт сказал мне за ланчем:

– Кэти, сегодня утром позвонила моя жена. Она приедет еще до Рождества.

– Вот и славно, – сказала я, продолжая поглощать салат в предвкушении говядины «Веллингтон», которая вот-вот должна была поспеть.

Барт нахмурился, не донеся до рта вилку с салатом:

– Это значит, что мы не сможем видеться так часто. Разве тебе не жаль?

– Мы найдем способ.

– Ты не женщина, а дьяволица!

– Не преувеличивай. Все женщины – чудовища по отношению к мужчинам и, возможно, к самим себе. Мы – свои худшие враги. Ты не должен разводиться с ней и упускать свой шанс унаследовать ее состояние. Хотя, возможно, она тебя переживет и тогда купит себе другого молодого мужа.

– Иногда ты бываешь такой же стервой, как она! Никто меня не покупал! Я полюбил ее! А она полюбила меня! Я с ума по ней сходил, так же как сейчас схожу с ума по тебе. Но она изменилась. Когда мы познакомились, она была нежной и очаровательной, в ней было все, что я хотел иметь в женщине и жене, но она изменилась. – Он наконец отправил салат в рот и начал яростно жевать. – Она всегда была полна тайн, как и ты.

– Барт, любимый, – сказала я, – очень скоро все тайны рассыплются в прах.

Он продолжал, словно не слыша меня:

– Ее отец тоже был сплошной загадкой: смотришь на него – и видишь учтивого старого джентльмена, но под этой оболочкой было стальное сердце. Я думал, что являюсь его единственным поверенным, но оказалось, что у него их было шестеро, причем каждый выполнял свою задачу. Мне было поручено его завещание. Он изменял его чуть ли не каждую неделю: одного члена семьи вписывал, другого вычеркивал и как безумный то и дело добавлял дополнительные распоряжения, хотя до самого конца пребывал в здравом уме. Последнее дополнение было самым худшим.

Ну конечно, никаких детей, вот бедняга!

– Значит, ты и в самом деле был практикующим адвокатом?

Барт горько улыбнулся:

– Разумеется. Я и сейчас практикующий адвокат. Человеку нужно заниматься чем-то серьезным. Сколько раз можно объехать Европу, прежде чем тебя одолеет скука? Ты видишь все те же лица, делаешь все те же вещи, смеешься над теми же шутками. Высший свет, ха-ха! Слишком много денег, на которые можно купить все, кроме здоровья, вот они и покупают, покупают, покупают…

– Почему же ты не разведешься и не займешься чем-то серьезным?

– Она меня любит.

Вот так он это сказал. Коротко и нежно. Он остается с ней, потому что она его любит. Я не выдержала:

– Когда мы с тобой впервые встретились, ты сказал, что любишь ее, а сейчас говоришь, что не любишь. Это как?

Барт помедлил, прежде чем ответить:

– Честно говоря, балерина, я в полном раздрае. Я люблю ее – и ненавижу. Я думаю, она была такой, какой ты кажешься сейчас. Ты воздвигаешь между нами стену, потому что тебе известно что-то, чего я не знаю. Мне легко в тебя влюбиться, но я не хочу любить тебя.

Внезапно он стал похож на маленького мальчика, который грустит, потому что его предала любимая собачка и ему кажется, что жизнь уже никогда не будет хорошей. Это тронуло меня, и я сказала:

– Барт, я клянусь, что наступит такой день, когда ты узнаешь все мои тайны и все ее – тоже. Ну а пока это время не пришло, говори мне, что любишь меня, даже если это не так, потому что я не могу наслаждаться твоим обществом, если не чувствую, что ты немножко любишь меня.

– Немножко? Мне кажется, я любил тебя всю жизнь. Когда я впервые поцеловал тебя, у меня было странное ощущение, будто я и раньше уже целовал тебя, – почему бы это?

У него был такой озадаченный вид, что я улыбнулась:

– Наверное, это судьба.

* * *

До приезда моей матери я должна была кое-что сделать. В один из тех дней, когда у меня не было занятий, а Джори находился в своей специальной школе, я тайком пробралась в Фоксворт-холл. Воспользовавшись деревянным ключом, который много лет назад сделал Крис, я открыла дверь черного входа. Был четверг. Все слуги уехали в город. От Барта я узнала распорядок дня моей бабушки. В это время дня она отдыхала, а ее сиделка пользовалась возможностью вздремнуть.

Бабушка жила в той самой маленькой комнате за библиотекой, где наш дед проводил свои последние дни, пока мы, четверо детей, ждали наверху, когда же его смерть освободит нас.

Я прошла сквозь череду роскошных комнат, жадно разглядывая прекрасное убранство, и опять увидела двойную лестницу в огромном помещении, служащем бальным залом. Там, где две витые лестницы встречались на втором этаже, находился балкон, откуда еще одна лестница вела прямо на чердак. Я увидела массивную тумбу, в которой мы с Крисом прятались, чтобы наблюдать за рождественским приемом, проходившим внизу. Это было так давно, и все же мои внутренние часы стремительно пошли назад. Мне снова было двенадцать лет, и я боялась, что этот гигантский дом проглотит меня, если я пошевелюсь или скажу хоть словечко в полный голос. Я снова благоговейно любовалась тремя хрустальными люстрами, подвешенными к потолку на высоте сорока футов. И поскольку этот узорный паркет служил для танцев, я не могла не сделать несколько танцевальных па, просто чтобы попробовать, каково это.

Я шла неспешным шагом, восхищаясь картинами, мраморными бюстами, высокими канделябрами, изумительными драпировками, – все это было куплено богачами, проявлявшими невероятную скупость и прижимистость в каких-то малых вещах. Подумать только, ведь моя бабушка покупала серую тафту для своих платьев рулонами, чтобы сэкономить несколько долларов, и при этом они тратили миллионы на обстановку дома!

Найти библиотеку оказалось легко. Уроки, усвоенные в юном возрасте и при печальных обстоятельствах, не забываются. О, что это была за библиотека! В целом Клермонте не было такой богатой библиотеки. На массивном столе, принадлежавшем некогда моему деду, стояла фотография Барта. Многие детали указывали на то, что Барт часто использовал эту комнату для работы и чтобы составить компанию своей теще. Его коричневые домашние тапочки стояли под удобным креслом вблизи огромного камина. Французские двери открывались на террасу, выходящую в сад в регулярном стиле, с фонтаном, разбрызгивающим воду в чашу, откуда она по каменной горке стекала тонкими струйками в пруд. Уютное солнечное место, где инвалид может сидеть, защищенный от ветра.

Наконец я увидела достаточно, чтобы удовлетворить свое любопытство, лелеемое долгие годы, и тогда отыскала в дальнем конце библиотеки тяжелую дверь. За этой закрытой дверью была моя бабушка-ведьма. Воспоминания о ней вспыхнули в моем мозгу. Я снова увидела ее такой, как в ту первую ночь, когда мы приехали: крупная сильная женщина с жесткими непроницаемыми глазами, в которых не было ни симпатии, ни сострадания к осиротевшим детям. Она даже не улыбнулась нам в знак приветствия и не потрепала близнецов по пухлым щечкам, а ведь они были такими хорошенькими в свои пять лет.

Мне вспомнилась другая ночь, когда бабушка велела нашей маме показать нам свою спину, исполосованную кровоточащими рубцами. Но до того как мы увидели этот ужас, она подняла Кэрри за волосы, потому что та кричала, а когда Кори бросился на защиту обожаемой сестры-близняшки, она отшвырнула малыша мощным ударом. Меня она тоже наказала как-то раз самым безжалостным, бессердечным образом, попытавшись отнять у меня то, чем я особенно гордилась, – мои волосы. Крис тогда провел целый день, убирая смолу из моих волос и спасая их от ножниц. А потом – целых две недели без еды и молока!

Да! Она заслужила снова увидеть меня! В тот день, когда она высекла меня, я поклялась, что когда-нибудь, когда она станет старой и беспомощной, я поработаю над ней прутом и уберу еду подальше от ее губ!

Ах, какая сладкая ирония: когда-то она злорадствовала, видя, как умирает ее муж, а теперь и сама лежала в постели, беспомощная и одинокая! Я сняла куртку, скинула сапоги и надела белые атласные пуанты. Мое трико было белым и таким тонким, что через него просвечивала розовая кожа. Я распустила волосы, и они упали мне на спину пышным золотистым каскадом струящихся волн. Пусть увидит, что никакая смола не смогла погубить эти волосы.

Готовься, бабуля! Я пришла!

Я тихо прокралась к двери и осторожно открыла ее. Бабушка лежала на высокой больничной кровати, полузакрыв глаза. Солнечные лучи падали на ее розовый блестящий череп, почти совершенно лишенный волос. Какой же старой она выглядела! И такой тощей и маленькой. Где та великанша, которую я помнила? Почему на ней нет платья из серой тафты, излучающего угрозу? Почему она такая жалкая?

Я укрепила свое сердце и прогнала сострадание, в котором эта женщина отказывала нам. По-видимому, она уже готова была заснуть, но, когда дверь медленно распахнулась, ее глаза так же медленно открылись и расширились. Она узнала меня. Ее тонкие сморщенные губы задрожали. Она испугалась! Аллилуйя! Мое время пришло! И все же я помедлила в дверях, охваченная смятением. Я пришла мстить, но время ограбило меня! Почему я не вижу перед собой ту ведьму, которую помнила? Мне нужна была она прежняя, а не эта старая больная женщина с жалкими остатками волос, собранных на макушке и перевязанных розовой атласной лентой с бантиком. Этот бантик придавал ей отвратительно девчоночий вид, а сам хвостик волос был не толще моего мизинца.

Когда-то она была шести футов ростом и весила больше двухсот фунтов, а ее огромные груди напоминали горы из бетона. Теперь они свисали, как два старых носка, на жирный живот. Руки ее стали похожи на тонкие высохшие прутики, пальцы скрючились. Но пока мы смотрели друг на друга в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем маленьких часов, ее прежняя презренная личность вдруг прорезалась, выказывая мне ее негодование. Бабушка попыталась заговорить, хотела приказать мне уйти. «Дьявольское отродье, прочь из моего дома!» – закричала бы она, если бы смогла. Но она не могла.

И тогда я произнесла самым любезным тоном:

– Добрый день, дорогая бабушка. Как приятно снова тебя увидеть. Ты помнишь меня? Я Кэти, одна из твоих внуков, которых ты помогла спрятать и которым каждый день приносила еду в корзинке для пикника. Каждое утро в половине седьмого ты приносила молоко и термос с едва теплым супом, к тому же супом из консервной банки. Почему ты ни разу не принесла нам горячий суп? Ты специально разогревала его так слабо?

Я шагнула в комнату и закрыла за собой дверь. И только тогда бабушка заметила ивовый прут, который я прятала за спиной.

Как бы между прочим я похлопала прутом по ладони.

– Бабушка, – тихо сказала я, – помнишь тот день, когда ты высекла нашу маму? Ты заставила ее раздеться перед ее отцом, а потом высекла ее, хотя она была уже взрослая – бесстыдное, нечистое, дьявольское отродье, ты не согласна?

Ее полные ужаса серые глаза не отрывались от прута в моей руке. В ее мозгу происходила страшная борьба, и я была рада, очень рада, когда Барт поведал мне, что она не страдает старческим слабоумием. Выцветшие, водянистые серые глаза с красными веками, окруженные сетью морщин, были похожи на глубокие раны, которые не кровоточат. Тонкие сморщенные губы сжались в ниточку, словно выгравированную под длинным крючковатым носом. И хотите верьте, хотите нет, но высокий строгий ворот ее желтой кофты был сколот бриллиантовой брошью! Я никогда не видела ее без этой броши, застегнутой на платье из серой тафты с белым кружевным воротничком.

– Бабушка, – произнесла я монотонно, – ты помнишь близнецов? Им было пять лет, когда ты заманила их в этот дом, и за все то время, пока они были здесь, ты ни разу не назвала их по имени, как, впрочем, и нас. Кори умер, и ты это знаешь, но говорила ли тебе моя мама о Кэрри? Кэрри тоже умерла. Она так и не сумела вырасти, потому что была лишена солнечного света и свежего воздуха в те годы, когда очень в этом нуждалась. Любви и благополучия она тоже была лишена, а вместо счастья получила душевную травму. Мы с Крисом выходили на крышу и получали свою порцию солнца, но близнецы боялись находиться на крыше. Знаешь ли ты, что мы умирали здесь, и это длилось долго, очень долго… но ты об этом не знаешь, не так ли?

Она слегка пошевелилась, словно пытаясь вжаться в матрас. Я торжествовала, видя, как она напугана, и радуясь, что она еще может немного двигаться. В ее расширенных глазах читался страх, но она не могла позвать на помощь! Она была полностью в моей власти.

– Ты помнишь другой вечер, дорогая, любимая бабушка? Ты подняла Кэрри за волосы, хотя и знала, как это больно. А потом ты ударила Кори, да так, что он отлетел в угол, и это тоже было больно, а ведь он всего лишь хотел защитить сестру. Бедная Кэрри, как она горевала по Кори! Она никогда не смирилась с его смертью, ей всегда не хватало его. Потом она познакомилась с милым парнем, Алексом. Они полюбили друг друга и хотели пожениться, но вдруг она узнала, что он собирается стать пастором. Это повергло Кэрри в глубокую депрессию, ведь ты внушила нам страх к религиозным людям. Кэрри очень хорошо выучила этот урок: никто не может быть настолько совершенным, чтобы угодить Богу. Она совсем упала духом. А теперь послушай, что она сделала, – и это все из-за тебя! Именно ты заставила ее думать, что она – порождение зла и что она останется нечистой, как бы ни старалась быть хорошей! И она поверила тебе! Она знала, что Кори умер от мышьяка, которым ты посыпала пончики… И вот, когда Кэрри почувствовала, что больше не может быть такой несовершенной среди совершенных людей, она купила крысиный яд! Еще она купила двенадцать пончиков и посыпала их крысиным ядом, в котором содержится мышьяк. Она съела их все, кроме одного. И теперь… как ни старайся, ты никуда не убежишь от своей вины! Вы с моей матерью убили ее, так же как убили Кори! Я презираю тебя, старуха!

Я не сказала ей, что маму я ненавижу еще больше. Бабушка никогда не любила нас, и не стоило ждать от нее чего-то другого. Но наша мама, которая родила нас, заботилась о нас, любила нас, пока папа был жив… О, это была совсем другая история, невероятно жуткая история! Но ее время еще придет.

– Да, бабушка, Кэрри тоже умерла. Она хотела умереть так же, как Кори, и встретиться с ним на небесах.

Ее глаза готовы были вылезти из орбит. Со злорадным видом я достала из-за спины коробочку с длинными прядями волос Кэрри, которые я тщательно расчесала и сплела в жгут, а концы перевязала красной и фиолетовой лентой.

– Посмотри, старуха, это волосы Кэрри. Я сберегла их не только для себя и Криса, но и чтобы показать их тебе и нашей матери, двум убийцам!

О, я почти обезумела от ненависти. Чувство мщения туманило мне глаза и заставляло руки дрожать. Перед моим мысленным взором предстала умирающая Кэрри, постаревшая, высохшая, истощенная до такой степени, что превратилась в скелетик, обтянутый бледной кожей.

Я шагнула ближе к кровати и помахала золотистым жгутом, перевязанным яркими лентами, перед застывшими от страха глазами бабушки.

– Разве эти волосы не прекрасны, старуха? А твои волосы – они были такими же прекрасными и густыми? Нет, не были, я это знаю! В тебе никогда не было ничего красивого, ничего! Даже когда ты была юной! Вот почему ты так ревновала к молодой мачехе твоего мужа.

Она вздрогнула, и я засмеялась:

– Да, дорогая бабушка. Теперь я знаю о тебе гораздо больше. Твой зять выдал мне все семейные секреты, которые поведала ему моя мать. Твой муж Малькольм влюбился в молодую жену своего отца, в десять раз более прекрасную и милую, чем ты! Поэтому, когда Алисия родила сына, ты заподозрила, что это ребенок твоего мужа, и поэтому ты возненавидела моего отца, и поэтому послала за ним, обещая, что он найдет здесь добрый дом. Вы дали ему образование и ни в чем не отказывали ему, так что он привык к жизни в достатке и был жестоко разочарован и обижен, когда вы выгнали его и вычеркнули из своих завещаний. Однако мой отец одурачил вас, верно? Он похитил вашу единственную дочь, которую ты тоже ненавидела, потому что ее отец любил ее больше, чем тебя. И вот наполовину дядя женился на наполовину племяннице. Но как жестоко ты ошибалась насчет Малькольма и Алисии! Мать моего отца презирала Малькольма, и ее сын вовсе не сын Малькольма. Хотя, зная Малькольма, можно было подумать что угодно.

Бабушка тупо смотрела на меня, как будто прошлое не имело для нее никакого значения. Существовало только настоящее и золотистый жгут в моей руке.

– Сейчас я тебе кое-что скажу, старуха, тебе нужно это знать. Еще не рождалось лучшего человека, чем мой отец, и более достойной женщины, чем его мать. Но не думай, что я унаследовала от них благочестие и праведность. Нет, я такая же, как ты! Бессердечная! Я ничего не забываю и ничего не прощаю! Я ненавижу тебя за то, что ты убила Кори и Кэрри! Я ненавижу тебя за то, что ты сделала меня такой, какая я есть!

Вне себя от ярости, я прокричала эти слова, забыв о сиделке, дремлющей в соседней комнате. Мне хотелось как следует накормить ее мышьяком и потом сидеть возле нее и наблюдать, как она будет чахнуть и умирать, – как умирал Кори. Чтобы выплеснуть свое разочарование, я сделала пируэт по комнате, вскидывая ноги и демонстрируя мое молодое красивое тело, а потом резко остановилась и бросила ей в лицо:

– Все те годы, что ты держала нас взаперти, ты ни разу не произнесла наших имен, ни разу не взглянула на Криса, потому что он был как две капли воды похож на своего отца – и на твоего мужа тоже, – когда тот был молодым. Ты считала все человеческие существа вместилищем зла и игнорировала правду. Деньги – вот тот бог, что правит в этом доме! Из-за денег здесь происходили самые ужасные вещи! Твой муж женился на тебе из-за денег, и ты знала это. Именно алчность привела нас сюда, алчность посадила нас под замок, и украла из нашей жизни три года и четыре месяца, и предала нас на твою милость, которой у тебя не нашлось даже для твоих четырех внуков, единственных внуков, какие у тебя когда-либо были. Мы никогда не вызывали у тебя сочувствия, не так ли? Хотя вначале мы пытались тебе понравиться, помнишь?

Я прыгнула на постель и хлестнула ее длинным жгутом золотистых волос Кэрри.

Этот мягкий хлыст не мог ей повредить, но она вся съежилась от его прикосновения. Тогда я бросила драгоценные волосы Кэрри на прикроватный столик и взмахнула перед глазами бабушки ивовым прутом. Я выплясывала и вертелась на ее постели, над ее неподвижным телом, показывая свою ловкость.

– Помнишь, как ты наказала нашу мать – еще до того, как мы тоже стали ненавидеть ее? За это я в долгу перед тобой, – сказала я, оседлав ее покрытое одеялом тело. – Я в долгу перед тобой от твоей шеи до пяток, и еще я должна тебе за те побои, что ты нанесла мне и Крису. И за многое другое, что отложилось у меня в памяти и мучает меня. Разве я не говорила тебе, что наступит такой день, когда у меня в руках будет прут, а в кухне будет полно еды, которую тебе уже никогда не съесть? Что ж… этот день наступил, бабушка.

Запавшие серые глаза на исхудалом лице сверкнули ненавистью, злобой и упрямством. Осмелюсь ли я ударить ее?

– С чего же начать? – спросила я, словно разговаривая сама с собой. – С хлыста или с горячей смолы тебе в волосы? Где ты раздобыла смолу, старуха? Мне всегда хотелось это знать. Неужели ты планировала это с самого начала и только дожидалась повода? Хочу тебе кое в чем признаться. Крис не стал срезать все мои волосы, он только выстриг их спереди, чтобы ты подумала, что я совсем лысая. Он спас почти все мои длинные волосы, и я прятала их под полотенцем. Да, старая ведьма, любовь спасла мои волосы. Крис так любил меня, что посвятил долгие часы тому, чтобы очистить их от смолы. Больше любви, чем ты когда-либо знала, причем от родного брата.

Из глубин ее горла исторгся сдавленный звук. О, как бы я хотела, чтобы она могла говорить!

– Дорогая бабушка, – насмешливо сказала я, уперев руки в бедра и наклонившись к ней, – может, скажешь мне, где взять смолы? Мне не удалось ее найти. Я подумала, чем ее можно заменить, и решила, что воск вполне подойдет. Ты ведь могла бы использовать растопленный воск, результат был бы тот же. Ты не догадалась расплавить пару своих свечей? – Я усмехнулась, надеюсь, что зловеще. – Ну и повеселимся же мы, бабуля! И никто не узнает, потому что ты не можешь ни говорить, ни писать. Все, что тебе остается, – это лежать здесь и страдать.

Мне не нравилось ни то, что я говорила, ни то, что я чувствовала. Мое сознание парило где-то под потолком, глядя со стыдом на разъяренную фурию, которой я была в тот миг. Я почти пожалела эту старую женщину, которая пережила два удара… но на кровати лежало некое подобие меня. Глядя на нее, я видела порочного, злобного, мстительного Фоксворта с холодными голубыми глазами. И тогда я внезапно сорвала с нее простыню и одеяло. Ее кофта напоминала больничную рубашку, завязывающуюся сзади на тесемки, поэтому перед был цельным. И у горла сверкала неизменная бриллиантовая брошь со всеми ее сорока двумя бриллиантами.

Она должна быть исполосована, так же как мама, как Крис и как я. Она должна страдать от унижения. Я безжалостно ухватилась за низ ее дешевой хлопчатобумажной кофты и без всякого раскаяния задрала ее до подмышек. В мятых, неотглаженных складках одежды почти потерялось лицо бабушки, и я старательно расправила ткань, чтобы от меня не укрылось ни малейшее выражение ее лица. Затем я перевела взгляд на ее тело, показывая то же презрение и отвращение, какое выражала она своими холодными глазами и плотно сжатыми губами, когда мне было четырнадцать и она поймала меня за разглядыванием собственного тела в зеркале.

Тела во всей красе юности, с гладкой, чистой кожей, с мягкими изгибами, с упругой плотью…

Те две горы из бетона превратились в два пустых дряблых вымени, свисающих до талии, с большими коричневыми сосками, пятнистыми и бугристыми. Голубые вены на грудях набухли, как веревки. Былая белизна ее кожи потускнела, покрылась морщинами и растяжками, а длинный шрам от пупка до почти безволосого холмика Венеры показывал, что ей делали кесарево сечение или удаляли матку. Это был старый шрам, давно побледневший. Тощие, длинные ноги бабушки были искривлены, как старое дерево. Я судорожно вздохнула: неужели и я когда-нибудь стану такой?

Без всякой жалости я перекатила бабушку на живот и обнажила ее спину. И все это время я вспоминала, как Крис и я шутили насчет того, что она приклеивает к себе нижнее белье или прибивает его гвоздями и никогда его не снимает, ну разве что в полной темноте. Оказалось, что ее спина подверглась воздействию времени меньше, чем перед, хотя ягодицы стали плоскими, дряблыми и совсем бледными.

– Я собираюсь высечь тебя, бабушка, – сказала я без всякого выражения. – Когда-то я обещала сделать это при первой возможности, и я это сделаю.

Закрыв глаза и попросив у Бога прощения за то, что я хочу сделать, я высоко подняла руку и со всей силой опустила прут на ее голые ягодицы!

Она вздрогнула и издала слабый звук. А потом, кажется, потеряла сознание. Она так расслабилась, что ее мочевой пузырь опустошился. Я заплакала. Сотрясаемая рыданиями, я побежала в ванную за полотенцем и мылом и поспешила обратно с туалетной бумагой, чтобы обтереть бабушку. Потом я омыла ее и наложила мазь на ужасный рубец, вспухший от моего удара.

Я перевернула ее на спину, расправила одежду, чтобы старая женщина была аккуратно и скромно прикрыта, и только тогда решилась проверить, жива ли она еще или умерла. Ее серые глаза открылись и бесстрастно взглянули на мое лицо, залитое слезами. И пока я всхлипывала, ее глаза медленно наполнились невысказанным триумфом!

Она без слов назвала меня трусихой! Она будто сказала: «Я знала, что ты просто слабая дурочка. Ни стержня, ни воли! Убей меня. Ну же, убей меня! Я тебе разрешаю, так сделай же это!»

Я спрыгнула с кровати, побежала в библиотеку, а оттуда в гостиную. В приступе гнева я схватила первый попавшийся канделябр и помчалась обратно… но у меня не было спичек! Я снова бросилась в библиотеку, перерыла все на столе Барта и наконец нашла коробок.

Свечи были цвета слоновой кости, изысканные, как и сам этот дом. В глазах бабушки вновь появился ужас. Она дорожила этим жалким пучком волос с розовой ленточкой. Я зажгла свечу, полюбовалась на пламя и наклонила свечу над головой бабушки, так что расплавленный воск стал капать на ее волосы и кожу черепа. Я позволила упасть шести или семи каплям и отвела свечу в сторону.

Бабушка оказалась права. Я была трусихой. Я не смогла сделать с ней то, что она сделала со мной. Я была дважды Фоксворт, но Бог что-то изменил в шаблоне, и я перестала соответствовать.

Я задула свечу, поставила ее в канделябр и вышла из комнаты.

Только в бальном зале я вспомнила, что оставила в комнате бабушки коробку с драгоценными волосами Кэрри, и побежала обратно. Бабушка лежала так, как я ее оставила, но голова ее была повернута набок, и в глазах, устремленных на прекрасные волосы Кэрри, блестели две огромные слезы. Ах! Я все-таки получила с нее то, что мне причиталось.

* * *

Барт проводил в моем маленьком домике больше времени, чем в своем огромном. Он засыпал меня подарками, как это делал мой сын. Он сидел с нами за завтраком, обедом и ужином в те дни, которые не проводил в своем офисе (я продолжала считать, что его контора всего лишь прикрытие бездельника). Моя балетная школа страдала от его чрезмерного внимания, но это не имело значения. Теперь я была содержанкой. Плата за то, чтобы быть его любовницей.

Джори очень понравились подаренные Бартом кожаные ковбойские сапожки.

– Ты мой папа? – спросил мой сын, которому в феврале должно было исполниться четыре года.

– Нет, но я хотел бы им быть.

Как только Джори побежал во двор, чтобы испытать новые сапожки, Барт повернулся ко мне и устало опустился в кресло.

– Ты не поверишь, что произошло у нас в доме. Какой-то садист накапал воска в волосы моей теще. А на ее ягодицах появился длинный рубец, который никак не заживает. Сиделка не в состоянии объяснить это. Я спрашивал Оливию, уж не сделал ли это кто-нибудь из слуг, и она мигнула дважды, что означает «нет». Один раз означает «да». Просто ума не приложу, в чем тут дело! Это наверняка кто-то из слуг, но я не понимаю, почему этот человек был так безжалостен к беспомощной старой женщине, которая не может защитить себя. Она отказывается назвать имя. Я обещал Коррине, что буду хорошо заботиться о ее матери, а теперь у нее на заду такая рана, что ее приходится каждые два часа переворачивать на живот.

– О, – выдохнула я, чувствуя легкий укол совести. – Какой ужас! Но почему рана не заживает?

– У нее плохое кровообращение. И с чего бы ему быть хорошим, если она не может нормально двигаться?

Тут он улыбнулся – словно луч солнца прорезался из-за туч.

– Не переживай, дорогая. Это моя проблема, а не твоя. И конечно, ее.

Он распахнул руки, и я побежала к нему и уютно свернулась калачиком у него на коленях. Он начал жарко целовать меня, а потом отнес в спальню, положил на кровать и начал раздевать.

– Я бы свернул шею тому злодею, который сделал это с ней!

* * *

Мы лежали обнявшись после акта любви и прислушивались к порывам ветра и звонкому смеху Джори, бегавшего с игрушечным пуделем, которого ему подарил Барт. Начали падать снежные хлопья. Я знала, что надо вставать, пока Джори не прибежал рассказать про снег и не застукал нас. Вздохнув для начала, я поцеловала Барта и решительно высвободилась из его объятий. Я повернулась к нему спиной, чтобы надеть трусики, а он наблюдал за мной, опершись на локоть.

– У тебя прелестная спина, – сказал он.

– Спасибо. А как насчет фасада?

Он сказал, что фасад тоже неплох, и я запустила в него туфлей.

– Кэти, почему ты не говоришь, что любишь меня?

Я в изумлении обернулась:

– А ты когда-нибудь говорил мне это всерьез?

– С чего ты взяла, что я не всерьез? – раздраженно спросил он.

– Позволь мне кое-что сказать. Когда любят, то хотят, чтобы любимый всегда был рядом. Поскольку ты избегаешь говорить о разводе, уже одно это показывает, как ты ко мне относишься и какое место я занимаю в твоей жизни.

– Кэти, ты что, сердишься? Я не хотел обижать тебя. Ты ведешь со мной какую-то игру. Я всегда знал это. Так какое это имеет значение, если это только секс, а не любовь? Вот скажи мне, где кончается одно и начинается другое?

Его шутливые слова были мне как нож в сердце, потому что каким-то образом, непонятно как и когда, я безумно, по-идиотски влюбилась в него.

Согласно восторженному отчету Барта, его долго отсутствовавшая жена вернулась из своей оздоровительной поездки восхитительно юной и прекрасной.

– Она сбросила двадцать фунтов. Клянусь, подтяжка лица творит чудеса! Она выглядит потрясающе и, черт побери, стала невероятно похожей на тебя!

Нетрудно было видеть, как он впечатлен своей новой, помолодевшей женой, и даже если он просто хотел лишить меня уверенности, я не собиралась это показывать. Тогда он сказал, что я необходима ему так же, как и прежде, но его тон говорил об обратном.

– Кэти, она очень переменилась. Она снова стала той милой, любящей женщиной, на которой я женился.

Мужчины! Как они легковерны! Разумеется, моя мать стала с ним милее и нежнее, с тех пор как узнала, что у него есть любовница, причем эта любовница – ее собственная дочь. Она не могла не знать этого, потому что по округе ходили слухи.

– Тогда почему ты здесь, если твоя жена вернулась и так похожа на меня? Почему бы тебе не одеться, не сказать мне «прощай» и не уйти отсюда навсегда? Да, это было приятное время, но оно закончилось, и я хочу поблагодарить тебя и поцеловать напоследок.

– Ну-ну, – протянул Барт, прижимая меня к своему обнаженному телу. – Я не говорил, что она выглядит так уж сногсшибательно. И потом, есть в тебе что-то особенное. Не могу сказать что. Я этого не понимаю. Но теперь мне трудно представить жизнь без тебя.

Он был совершенно серьезен, и в его темных глазах я прочитала правду.

Я победила! Победила!

* * *

Однажды, чисто случайно, мы с моей матерью встретились на почте. Увидев меня, она вздрогнула, вздернула свою красивую голову и слегка отвернулась, притворяясь, что не знает меня. Она не могла отвергнуть меня, как отвергла Кэрри, и не только потому, что было очевидно, что мы не чужие. Просто я не была Кэрри. Я отнеслась к ней с тем же видимым равнодушием, словно она не была для меня кем-то особенным.

Но пока я терпеливо ждала, когда мне отпустят рулончик марок, я заметила, что мамины глаза беспокойно следуют за моим сыном, которому нужно было увидеть все и всех. Он был прелестным, вежливым, воспитанным мальчиком, его все любили и не упускали возможности погладить по голове. Джори был в том счастливом периоде жизни, когда весь мир принадлежит тебе. Он встретился взглядом с моей мамой и улыбнулся:

– Привет. Вы такая же красивая, как моя мама.

О эти детские слова! Как они невинны, но какой глубокий смысл несут в себе! Джори шагнул ближе и потрогал меховую шубку моей матери:

– У мамы тоже есть меховая шубка. Моя мама танцовщица. Вы умеете танцевать?

Она вздохнула, а я затаила дыхание. Посмотри, мама, это внук, которого никогда не держали твои руки. Ты никогда не услышишь, как он называет тебя бабушкой… никогда!

– Нет, – прошептала она. – Я не танцовщица.

У нее на глаза навернулись слезы.

– Мама может вас научить.

– Я слишком стара, чтобы учиться, – прошептала она, отворачиваясь.

– И вовсе вы не старая, – возразил Джори, протягивая к ней руку, словно хотел показать ей путь.

Но она отпрянула назад и посмотрела на меня, краснея, потом полезла в сумочку за носовым платком.

– У вас есть маленький мальчик, с которым я могу поиграть? – спросил мой сын, расстроенный тем, что она плачет, словно наличие сына является обязательным при отсутствии таланта к танцам.

– Нет, – прошептала она дрожащим голосом. – У меня нет детей.

И тут я произнесла холодно и жестко:

– Некоторые женщины не заслуживают иметь детей.

Я заплатила за марки и сунула их в сумочку.

– Некоторые женщины вроде вас, миссис Уинслоу, предпочитают иметь деньги, а не заботиться о детях. Время рано или поздно покажет вам, миссис Уинслоу, правильное ли решение вы приняли.

Моя мать отвернулась и снова вздрогнула, словно меховая шубка плохо согревала ее. Она вышла из здания почты и направилась к черному лимузину с шофером. Как королева, с высоко поднятой головой, она уехала прочь, а Джори спросил меня:

– Мамочка, почему тебе не понравилась эта красивая леди? Мне она очень понравилась. Она как ты, только не такая красивая.

Я ничего не ответила, хотя на кончике языка у меня вертелся ответ, такой ужасный, что Джори никогда бы не забыл его.

* * *

В тот вечер я сидела в сумерках у окна, смотрела в сторону Фоксворт-холла и гадала, чем занимаются Барт и моя мама. Мои руки лежали на животе, пока еще плоском, но вскоре он начнет расти вместе с ребенком внутри. Одни пропущенные месячные не давали полной уверенности, если не считать того, что я хотела ребенка от Барта и все признаки указывали на то, что так оно и будет. Мною овладело уныние. Барт не расстанется с ней и ее деньгами ради того, чтобы жениться на мне, и теперь у меня будет еще один ребенок без отца. Как глупо было начинать все это! Впрочем, я всегда была глупой.

А потом я увидела среди деревьев мужчину, который спешил ко мне, и засмеялась, вновь обретая уверенность. Он любит меня! Он любит… и как только я буду знать наверняка, я скажу ему, что он будет отцом.

Вместе с Бартом в комнату ворвался ветер и сбросил со стола вазу с розами. Я застыла, глядя на осколки хрусталя и розовые лепестки, усеявшие пол. Почему ветер вечно пытается сказать мне что-то? Что-то, чего я совсем не хочу слышать?

Перетасовка карт

– Кэти, ведь ты говорила мне, что предосторожности не нужны!

– Они и не были нужны. Я хочу от тебя ребенка.

– Ты хочешь от меня ребенка? Что ты, черт возьми, себе думаешь, что я женюсь на тебе?

– Нет. У меня свой расчет. Я предполагала, что ты позабавишься со мной, а затем вернешься к своей жене и найдешь себе другую забаву. А у меня останется то, что я сама себе распланировала, – твое дитя. Теперь я могу отваливать. Так что поцелуй меня, Барт, как еще одну из твоих маленьких интрижек.

Он разозлился. Мы сидели в моей гостиной, а за окном бушевала метель. Снег громоздился огромными сугробами высотой до самого окна, а я сидела у камина и вязала детскую кофточку, чтобы затем перейти к пинеткам. Я собиралась провязать две петли вместе, но тут Барт схватил мое вязанье и отшвырнул его в сторону.

– Петли убегут! – закричала я в отчаянии.

– Какого черта ты собираешься со мной сделать, Кэти? Ты знаешь, что я не могу на тебе жениться! И я никогда не врал тебе и не обещал ничего. Ты играешь в какую-то игру. – Он задохнулся и зарылся лицом в ладони, потом опустил руки и взмолился: – Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты всегда была со мной, и я тоже хочу ребенка от тебя. Какую же игру ты теперь затеяла?

– Обычную женскую игру. Единственную игру, играя в которую женщина может быть уверена в победе.

– Послушай, – сказал он, стараясь вновь обрести контроль над ситуацией, – объясни, что ты имеешь в виду, говори прямо. Из-за того, что вернулась моя жена, ничто не должно меняться между нами. У тебя всегда будет место в моей жизни.

– В твоей жизни? Не лучше ли сказать, на обочине твоей жизни?

Первый раз в его голосе зазвучала покорность.

– Кэти, будь благоразумной. Я люблю тебя, но и жену свою я тоже люблю. Иногда я не могу отделить тебя от нее. Она вернулась совсем другая из своей поездки, и теперь она такая же, как тогда, когда мы с ней познакомились. Возможно, помолодевшие фигура, лицо придали ей уверенности, которую она подрастеряла, поэтому сейчас она опять нежна и добра со мной. Какова бы ни была причина, я рад этой перемене. Даже когда она мне не нравилась, я продолжал ее любить. Когда она становилась мне вовсе ненавистна, я в отместку уходил к другим женщинам, но любил я все же ее. Один момент вызывает у нас неизменное противоборство – это ее нежелание иметь ребенка, пусть даже приемного. Конечно, что говорить, сейчас она уже слишком стара, чтобы рожать детей. Пожалуйста, Кэти, останься! Не уходи! Не увози моего ребенка, ведь тогда я никогда не узнаю, что будет с ним или с ней… или с тобой.

Я решила выложить все начистоту.

– Хорошо, я останусь, но при одном условии. Ты получишь ребенка, о котором всегда мечтал, только в том случае, если разведешься с ней и женишься на мне. Иначе я уезжаю далеко-далеко, а значит, забираю с собой и твое дитя. Возможно, я напишу тебе, кто родился – сын или дочь, а может быть, и нет. В любом случае, если я уеду, ты будешь навсегда вычеркнут из моей жизни.

Я подумала: «Вы только посмотрите на него, он ведет себя так, как если бы в завещании не было приписки, запрещающей его жене иметь детей. Защищает ее! В точности как Крис, а ведь он все знает. Он ведь сам составлял это завещание. Он не может этого не знать».

Барт стоял у камина, положив руку на каминную доску, потом оперся лбом на эту руку и уставил неподвижный взор в огонь. Другая рука была у него за спиной, стиснутая в кулак. Его смятенные мысли были так глубоки и сильны, что, казалось, они достигают внешнего мира; по крайней мере, во мне поднялась волна сочувствия. Затем он обернулся ко мне и посмотрел мне прямо в глаза.

– Господи, – сказал он, пораженный сделанным открытием, – так ты все это распланировала заранее? И ты явилась сюда, чтобы исполнить давно задуманное? Но почему? Почему ты выбрала для своих замыслов именно меня? Что я тебе сделал, Кэти, ведь я только любил тебя! Это правда, что все началось с секса, и я бы хотел, чтобы этим оно и ограничивалось, но оно переросло в нечто гораздо большее. Мне нравится быть с тобой, просто сидеть и разговаривать или гулять в лесу. С тобой я чувствую себя очень уютно. Мне нравится, как ты меня ждешь, как дотрагиваешься до щеки, когда проходишь мимо, как ерошишь мне волосы и целуешь меня в шею, мне нравится, как нежно, робко ты просыпаешься и улыбаешься мне. Мне нравятся твои умные игры, в которых ты всегда оставляешь мне одни догадки, но мне от них хорошо. У меня такое чувство, что в одной женщине я имею целых десять, и я совершенно не могу без тебя. Но я не могу оставить свою жену и жениться на тебе. Я ей нужен!

– Тебе бы стоило пойти на сцену, Барт. Твои слова тронули меня до слез.

– Черт тебя побери, почему ты так легко об этом говоришь? Ты просто вздернула меня на дыбу, а теперь подкручиваешь болты! Не заставляй меня ненавидеть тебя и разрушать лучшее, что было в моей жизни!

С этими словами он рванулся из дома, и я осталась одна, с горечью сознавая, что я всегда слишком много говорю, ведь на самом деле я готова была оставаться в этом городе столько, сколько я буду ему нужна.

* * *

Мы с Эммой и Джори задумали съездить в Ричмонд и сделать кое-какие рождественские покупки.

Джори еще ни разу не видел близко Санта-Клауса и теперь в универмаге с опаской подошел к одетому в красное белобородому человеку, который вытянул руки ему навстречу. Он испытующе забрался к Санта-Клаусу на колени и недоверчиво уставился ему прямо в синие глаза, а я со всех сторон щелкала фотоаппаратом, чуть ли не ползая на коленях в стремлении поймать лучший ракурс.

Затем мы зашли в ателье, о котором мне рассказывали, и я протянула им набросок, сделанный по памяти. Я выбрала точно такой темно-зеленый бархат и чуть светлее шифон на юбку.

– Бархатный лиф должен затягиваться на шнуры, отделанные горным хрусталем, и не забудьте, что свободные концы должны свисать до подола.

Пока Джори и Эмма смотрели диснеевский мультик, я пошла подстричься. На сей раз я не просто подровняла кончики, как обычно, а действительно подстриглась короче, чем всегда. Мне была к лицу эта прическа, как того и нужно было, ведь она была к лицу и моей матери, когда она носила ее пятнадцать лет назад.

– Ой, мамочка! – закричал Джори разочарованно. – Где твои волосы? – Он принялся плакать. – Приделай их назад, а то ты больше не похожа на мою маму!

Именно этого я и добивалась. В это Рождество я должна была выглядеть не как я: я должна была быть копией моей матери в тот вечер, когда я впервые увидела ее танцующей с Бартом. Наконец-то настал мой шанс: в точно таком же платье, как у нее тогда, с такой же прической, с ее молодым лицом я сражусь со своей матерью в ее собственном доме, но на моих условиях. Женщина против женщины – и пусть победит лучшая! В свои сорок восемь, после пластической операции, она все-таки была очень красива. Но она не могла бы составить конкуренцию своей дочери, которая моложе на двадцать один год! Посмотрев на себя в зеркало в новом зеленом платье, я рассмеялась. Да, мне удалось сделать из себя ее копию – неотразимую женщину. У меня была ее власть, ее красота и в десять раз больше мозгов в голове – как она может выиграть?

За три дня до Рождества я позвонила Крису и спросила, не хочет ли он прокатиться со мной в Ричмонд. Я забыла кое-какие необходимые мелочи, которых не было в местных магазинах.

– Кэти, – сказал он сурово, а голос его прозвучал холодно и враждебно, – ты увидишь меня тогда, когда порвешь с Бартом Уинслоу, до тех пор мне до тебя дела нет!

– Отлично! – вспыхнула я. – Оставайся там, где ты есть! Ты можешь упустить свой час мести, но я этого не сделаю! Прощай, Кристофер Долл, желаю тебе, чтобы все клопы были твои! – Я повесила трубку.

Теперь я реже давала уроки танцев, но на концертах присутствовала неизменно. Мои маленькие танцовщицы были в восторге от костюмов и выступления перед своими домашними и друзьями. В костюмах для «Щелкунчика» они выглядели обворожительно. Даже у Джори были две маленькие роли – Снежинка и Леденец.

На мой взгляд, нет более чарующего способа провести хотя бы один рождественский вечер, чем посетить всей семьей представление «Щелкунчика». И это представление в тысячу раз чудеснее, когда один из исполнителей – ваш собственный четырехлетний ребенок. Милая детская непосредственность его, такого увлеченного танцем, то и дело вознаграждалась аплодисментами, и зрители стоя приветствовали его сольный танец, который я поставила специально для него.

Но лучше всего было то, что я заставила Барта обещать мне привезти на этот концерт мою мать; и они были здесь: из-за кулис я высмотрела в середине первого ряда мистера и миссис Бартоломью Уинслоу. Он был счастлив, она – угрюма. Так, значит, кое-какая власть над Бартом у меня все же есть. Она выразилась и в огромном букете роз для постановщицы балета, а также в огромной коробке для исполнителя танца снежинки.

– Что это может быть? – спрашивал Джори, и личико его все горело от счастья. – Можно мне сейчас открыть?

– Конечно, как только мы приедем домой, ты откроешь эту коробку, а завтра утром Санта-Клаус принесет тебе тысячу подарков.

– Почему?

– Потому что он любит тебя.

– Почему? – спросил опять Джори.

– Потому что он не мог тебя не полюбить, вот почему.

– Ага.

Еще не было пяти часов утра, а Джори уже поднялся и играл в электрическую железную дорогу, которую подарил ему Барт. По всей гостиной были разбросаны великолепные обертки от бесчисленных подарков – от Пола, Хенни, Криса, Барта и Санта-Клауса. Эмма преподнесла ему коробку домашнего печенья, с которым он расправился между делом, вскрывая другие подарки.

– Смотри-ка, мамочка, – воскликнул он, – я-то думал, мне будет скучно без моих дядей, но мне совсем не скучно. Мне очень весело.

Ему не было скучно, а вот мне было. Я хотела, чтобы Барт был со мной, а не с ней. Я ждала, что он воспользуется каким-либо предлогом, типа заехать в аптеку, и ускользнет ко мне и Джори. Но все, что я видела от Барта в то рождественское утро, был широкий – в два дюйма – браслет с бриллиантами, который он вложил в коробку с двумя дюжинами красных роз. На карточке было написано: «Я люблю тебя, балерина».

* * *

Если и была в мире женщина, одевавшаяся более тщательно, чем я в тот вечер, это должна была быть сама Мария Антуанетта. Эмма сетовала, что я потратила на одевание целую вечность. Я наносила грим так тщательно, как если бы я собиралась сниматься крупным планом на обложку журнала. Эмма зачесала мне волосы, как были у моей матери пятнадцать лет назад.

– Зачеши их назад, Эмма, а затем собери их вверху в пучок локонов и убедись, что несколько прядей свободно свисают мне до самых плеч.

Когда она закончила, я с изумлением увидела в зеркале точную копию моей матери, когда мне было двенадцать лет. Эта прическа подчеркивала мои высокие скулы, в точности как тогда у нее. Будто во сне, который я и не чаяла что когда-нибудь сбудется, я натянула зеленое платье с бархатным лифом и шифоновой юбкой. Это был фасон, который никогда не выходит из моды. Я несколько раз прошлась перед зеркалом, входя в роль своей матери с ее властью над мужчинами, а Эмма рассыпалась в комплиментах, отойдя чуть назад.

Даже духи я взяла те же самые. Мускусный запах с легким ароматом восточного сада. На ногах у меня были босоножки из серебристых ремешков, с каблуками в четыре дюйма. К ним я взяла серебряную вечернюю сумочку. Теперь мне оставалось лишь добыть украшения из бриллиантов и изумрудов, которые были тогда на ней. Судьба не должна допустить, чтобы она сегодня тоже была в зеленом. Когда-нибудь судьба должна быть на моей стороне. По моим расчетам, сегодня был для этого самый подходящий момент.

Сегодня я буду раздавать сюрпризы и пощечины. Она наконец почувствует горечь утраты! Как жаль, что не приедет Крис, чтобы насладиться финалом этой длинной-длинной пьесы, которая началась в тот день, когда на шоссе погиб наш отец.

Я бросила на себя в зеркало последний восторженный взгляд, взяла меховое боа, подаренное Бартом, собрала всю свою волю и храбрость и заглянула напоследок к Джори, который спал как ангелок, свернувшись калачиком. Я наклонилась поцеловать его.

– Я люблю тебя, Джори, – прошептала я.

Он встрепенулся от своего смутного сна и уставился на меня, как будто видел меня во сне.

– Ой, мамочка, какая ты красивая! – Его синие глаза сверкнули детским удивлением, и он совершенно серьезно спросил: – Ты идешь на праздник, чтобы найти мне нового папу?

Я улыбнулась и еще раз поцеловала его.

– Да, в каком-то смысле ты прав. Спасибо, маленький, что считаешь меня красивой. А теперь давай спи, и пусть тебе приснится что-нибудь хорошее, а завтра мы пойдем лепить снеговика.

– Приведи с собой папу, он нам поможет.

На столике у входной двери лежала записка от Пола: «Хенни очень больна. Жаль, что ты не можешь бросить свои дела, чтобы навестить ее, пока еще не поздно. Желаю тебе удачи, Кэтрин». Со вздохом я отложила это письмо в сторону и взяла записку от Хенни, которая была вложена в письмо Пола. Она была написана на красной поздравительной бумаге, а буквы все плясали из-за артрита, изуродовавшего ее пальцы.

Милая маленькая фея!

Твоя Хенни состарилась, Хенни устала, Хенни счастлива, что ее сыночек рядом с ней, но несчастна оттого, что другие дети далеко.

Теперь, пока я еще не отправилась в лучший мир, я открою тебе простой секрет счастья. Надо только сказать «прощай» своим прежним возлюбленным и «привет» – новым. Оглядись вокруг и присмотрись, кому ты более всего нужна, и ты не ошибешься. Забудь о тех, кому ты была нужна вчера.

Ты пишешь, что опять ждешь ребенка, на сей раз от мужа твоей матери. Радуйся этому ребенку, даже если муж твоей матери останется с ней. Прости свою мать, даже если когда-то она совершила зло. Нет целиком плохих людей, и многое из того хорошего, что есть в ее детях, они взяли от нее. Когда ты сумеешь простить и забыть прошлое, к тебе вернутся мир и любовь – на сей раз навсегда.

Если же ты никогда больше не увидишь Хенни, помни, что Хенни тебя все равно любила, как свою родную дочь, как я любила и твою сестренку, с которой вскоре надеюсь вновь увидеться.

Готовящаяся на небеса, Хенни.

Я отложила записку с тяжелым и грустным чувством в груди, затем пожала плечами. Что должно быть сделано – надо сделать. Давным-давно я вступила на эту дорогу, и я пройду ее до конца, что бы ни случилось.

Как странно, что, когда я вышла из дома и повернулась помахать Эмме на прощание, ветра совсем не было. Я направилась к машине. Было очень тихо, как будто сама природа затаилась в тревожном ожидании, глядя на меня.

Пошел снег, мягкий, как гагачий пух. Я подняла глаза к серому, свинцовому небу, так похожему на глаза моей бабки. С новым приливом решимости я повернула ключ зажигания и двинулась в сторону Фоксворт-холла, хотя я не была в числе приглашенных. Я уже имела по этому поводу разговор с Бартом.

– Почему ты не настоял на том, чтобы она пригласила меня?

– Подумай сама, Кэти, не слишком ли это? Я что же, должен оскорблять свою жену приглашением в гости своей любовницы? Может быть, я и дурак, Кэти, но я не настолько жесток.

В ту первую рождественскую ночь нашего заточения, когда мне было двенадцать лет, я устроилась, положив голову на мальчишечью грудь Криса, отчаянно желая поскорее вырасти, стать такой же красивой и статной, как моя мать, и носить такую же великолепную одежду, как она. А больше всего я желала стать хозяйкой своей судьбы.

Что ж, некоторые рождественские желания сбываются.

Тайны раскрыты

В самом начале одиннадцатого, воспользовавшись деревянным ключом, когда-то вырезанным Крисом, я незамеченной проскользнула в заднюю дверь Фоксворт-холла. Там уже находилось изрядное количество гостей, и все новые и новые приглашенные прибывали. Оркестр играл рождественский гимн, и его звуки доносились до меня. Эта музыка звучала столь сладостно, что я как будто перенеслась назад в свое детство. Только на сей раз я оказалась одна на вражеской территории, без чьей-либо поддержки. Я тихонько прокралась по задней лестнице, стараясь держаться в тени, готовая в любой момент быстро спрятаться. В одиночестве я прошла к большому центральному залу, остановилась возле тумбы, где мы с Крисом когда-то спрятались и смотрели на другой рождественский праздник. Я посмотрела вниз и увидела, что Барт Уинслоу стоит рядом со своей женой, одетой в ярко-красную парчу. До меня доносились его сердечные приветствия, адресованные прибывающим гостям, с которыми он обменивался рукопожатиями и поцелуями, отлично исполняя роль радушного хозяина. Моя мать рядом с ним выглядела чем-то вторичным, казалось, она вовсе не нужна в этом огромном доме, который вскоре должен был стать ее собственностью.

Горестно улыбаясь про себя, я прокралась на ту сторону, где располагались великолепные покои моей матери. Я как будто путешествовала на машине времени! Вот это да! Этим детским возгласом я выразила свое восхищение, удивление, разочарование и досаду, хотя в моем лексиконе теперь были и более точные выражения. Сегодня я не чувствовала безысходности, только острое чувство справедливости. Что бы ни случилось, она сама себя на это обрекла. Вы только посмотрите, думала я, все та же роскошная кровать с лебедем и та же маленькая кроватка в ногах. Я огляделась и убедилась, что ничего не изменилось, кроме парчовых обоев: они были новые. Теперь это был не клубнично-розовый, а мягкий сливовый цвет. Тут был еще бронзовый манекен, чтобы хозяйский костюм всегда был наготове и не измялся. Это было новшество.

Я поспешила в гардеробную матери. Встав на колени, я открыла специальный ящичек внизу и нащупала крошечную кнопку, с помощью которой открывался кодовый замок. И – вы не поверите! – она по-прежнему использовала в качестве кода цифры своего дня рождения! Господи! Наивная душа!

В одно мгновение передо мной на полу оказался огромный бархатный поднос с драгоценностями, и я смогла позаимствовать изумруды и бриллианты, которые были на ней в тот рождественский вечер, когда мы с Крисом лицезрели Бартоломью Уинслоу. Как мы тогда любили ее и как неприязненно восприняли его! Мы все еще переживали смерть своего отца и не хотели, чтобы мама вторично выходила замуж, никогда.

Как во сне, я надела изумрудные и бриллиантовые украшения, которые так гармонировали с моим зеленым платьем. Я посмотрелась в зеркало, чтобы убедиться, что я выгляжу в точности как она тогда. Я была чуть помоложе, но выглядела действительно как она. Не совсем, конечно, но почти, по крайней мере достаточно убедительно: ведь и два листа с одного дерева не могут быть абсолютно одинаковыми. Я убрала обратно поднос с драгоценностями, вставила на место ящик и вернула все на свои места. За исключением того, что несколько сотен тысяч долларов теперь красовались на мне. Время. Десять тридцать. Слишком рано. Я планировала свой грандиозный выход на двенадцать, как Золушка, только наоборот.

С величайшей осторожностью я прокралась вдоль длинных широких коридоров в северное крыло и обнаружила, что последняя дверь заперта на ключ. Мой деревянный ключ опять подошел. Но сердцу моему, казалось, стало тесно в груди. Оно билось чересчур быстро, чересчур сильно, чересчур громко, а пульс мой прыгал слишком взволнованно. Мне надо было сохранять спокойствие и самообладание, чтобы сделать все по плану и не дать запугать себя этому жуткому дому, который и так сделал все, что мог, чтобы погубить нас.

И вот я ступила в эту комнату с двумя двуспальными кроватями, ступила в свое детство. Золотистые стеганые шелковые покрывала были по-прежнему на кроватях, расправленные без единой морщинки. В углу, как и прежде, стоял десятидюймовый телевизор. Кукольный домик с его фарфоровыми обитателями и старинной мебелью, выполненной в масштабе, казалось, ждал, что руки Кэрри вновь наполнят его жизнью. По-прежнему здесь стояло и кресло-качалка, притащенное Крисом с чердака. Как будто само время остановилось и мы по-прежнему обитали здесь!

Даже ад, как и прежде, красовался на стенах в мрачных репродукциях известных мастеров. О господи! Я и не подозревала, что вид этой комнаты повергнет меня в такое смятение. Плакать я не могла. Тогда потечет тушь с ресниц. Но мне хотелось заплакать. Вокруг меня носились видения Кори и Кэрри пяти лет: смеющихся, плачущих, рвущихся на улицу, к солнцу, в то время как все, что им было доступно, – это катать игрушечные грузовики в игрушечный Сан-Франциско или Лос-Анджелес. Были еще игрушечные поезда, которые носились по всей комнате, забираясь даже под кровати. Куда они ехали, эти поезда, эти паровозы, эти локомотивы? Я достала из сумочки салфетку и поднесла к уголку одного глаза, затем другого. Я нагнулась и заглянула в кукольный дом. Фарфоровые кухарки по-прежнему стояли за плитой на кухне, дворецкий, как и раньше находился в дверях и приветствовал гостей, подъезжавших в карете, запряженной двойкой, и – о господи! – в детской была колыбель! Пропавшая колыбелька! Мы несколько недель кряду искали ее, боясь, что бабушка обнаружит пропажу и накажет Кэрри; но вот же она, там, где ей и подобает быть! Только в ней не было ребенка, да и родителей в гостиной тоже не было. Мистер и миссис Паркинс, их малютка Клара были теперь моей собственностью, и они никогда не будут больше жить в этом кукольном доме.

А может, бабка сама утащила потихоньку эту колыбельку, чтобы потом обнаружить пропажу и спросить о ней у Кэрри, а когда бедняжке нечего будет ответить, то с полным основанием наказать ее? А заодно и Кори, ведь он бы машинально, не думая о себе, бросился на защиту сестренки. Во всяком случае, это было в ее духе – подстроить какую-нибудь подлость вроде этой. Но если так, тогда почему она не довела дело до конца? Я горестно рассмеялась. Она доиграла до конца, выбрав не просто порку, а нечто похуже. Яд. Мышьяк на четырех посыпанных пудрой пончиках.

И вдруг я подскочила на месте. Мне почудился детский смех. Конечно, это был плод моего воображения. А затем я направилась в стенной шкаф и дальше к высокой узкой двери, к крутым и узким ступеням. Я миллион раз поднималась по этой лестнице. Миллион раз – во мраке, без свечи или фонарика. Выше и выше, на темный, жуткий гигантский чердак, и, только очутившись там, я пошарила в поисках свечей и спичек, которые мы с Крисом там прятали.

Они все еще были там. Действительно, время здесь остановилось. У нас было несколько оловянных подсвечников с маленькими ручками, чтобы было удобно держать. Эти ручки мы отыскали в старом ящике, где лежали во множестве коробки с короткими, коренастыми и некрасивыми свечками. Мы всегда думали, что это самодельные свечки, уж больно они воняли старьем, когда горели.

Дыхание у меня перехватило! О! Здесь все как было! Как тогда, свисали вниз гирлянды бумажных цветов, колышущиеся на сквозняке, а на стенах по-прежнему красовались огромные цветы. Только краски поблекли и стали какими-то серыми, как призраки. Блестящие сердцевинки, которые мы наклеивали, кое-где отстали, и теперь только у нескольких маргариток были пестики из блесток или сверкающих искусственных камней. Фиолетовый червяк, сделанный Кэрри, тоже был здесь, только он тоже стал никакого цвета. Улитка Кори уже не была похожа на яркий кривобокий надувной мяч, а скорее на помятый полусгнивший апельсин. На стенах по-прежнему краснели надписи «Осторожно!», которые понаписали мы с Крисом, и с чердачных стропил все так же свисали качели. Рядом с проигрывателем находился балетный станок, который смастерил и приколотил к стене Крис, чтобы я могла отрабатывать свои балетные позиции. И даже мои костюмы, из которых я давным-давно выросла, продолжали висеть на гвоздиках: десятки костюмов с трико в тон и выношенными балетными тапочками, все смятые и пропыленные, пропахшие запахом времени.

Как в кошмарном сне, к которому я была приговорена, при неверном свете свечи я бесцельно побрела к комнате, где мы занимались. Призраки не давали мне покоя, воспоминания и видения следовали за мной по пятам, и сами вещи, казалось, начинали просыпаться и, позевывая, перешептывались. Нет-нет, сказала я себе, это всего лишь шелестят разлетающиеся крылья моей шифоновой юбки, только и всего. Игрушечная лошадка в яблоках вдруг приняла угрожающие размеры, и я так испугалась, что поднесла руку ко рту, чтобы не дать вырваться пронзительному крику. Ржавая красная тележка как будто сдвинулась, повинуясь чьей-то невидимой руке, и глаза мои в ужасе метнулись к классной доске, на которой я своей рукой оставила прощальное послание тем, кто придет сюда после нас. Откуда мне было знать, что это буду я сама?

«Мы жили на чердаке:

Кристофер, Кори, Кэрри и я.

Теперь нас только трое».

Я уселась позади маленькой грифельной доски, которая принадлежала Кори, и поудобнее подогнула ноги. Мне хотелось погрузиться в глубину грез, чтобы дух Кори пришел ко мне и рассказал, где лежит его тело.

Так я сидела в ожидании, а за окном поднялся ветер, он все набирал силу, завывая и поднимая с земли снежные вихри. И вот уже опять разыгралась метель, да еще какая! Вместе с ветром появились и сквозняки, задувшие мою свечу. Пронзительно закричала темнота вокруг меня, и я стремглав бросилась отсюда. Бежать, бежать скорее… бежать, бежать, пока я не стала одной из них!

Следующий час в моем сценарии был расписан по минутам. В тот момент, когда большие дедушкины часы стали отбивать полночь, я появилась в середине галереи третьего этажа. Я не делала ничего особенного, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание, а просто стояла, озаренная сиянием драгоценностей, которые были на мне. В своем алом парчовом платье, закрывающем ее до самой шеи, обхваченной роскошным бриллиантовым колье, моя мать слегка обернулась. Я увидела, что сзади ее строгое платье открыто до самых ягодиц. Волосы ее были подстрижены короче, чем когда-либо, и ей была к лицу эта прическа, пышным облаком окружавшая лицо. С такого расстояния она казалась очень молодой и привлекательной, уж никак не ее возраста. Ах… прозвучал последний удар часов.

Должно быть, сработало какое-то шестое чувство, ибо она медленно повернулась и посмотрела на меня. Я начала спускаться по лестнице. Глаза ее расширились и потемнели, а рука, державшая высокий стакан с коктейлем, так задрожала, что несколько капель выплеснулись и упали на пол. Заметив ее взгляд, оглянулся и Барт. Он так вытаращил глаза, как если бы перед ним стояло привидение. Поскольку и хозяин и хозяйка стояли как загипнотизированные, все гости посмотрели туда же, ожидая увидеть Санта-Клауса, но это была лишь я. Всего лишь я, но в точности такая, какой была моя мать много лет назад, в том же платье и перед теми же, в большинстве своем, гостями, что и в тот рождественский вечер, когда мне было всего двенадцать. Некоторых я даже узнала, хотя они постарели. Какая радость, что они здесь!

Это была минута моего торжества! Двигаясь так, как умеют только балерины, я стала спускаться. Я хотела вложить в эту роль все свои драматические способности. Все гости смотрели вверх, находясь как бы в плену у повернувшего вспять времени, а я со злорадством увидела, как побледнела моя мать. Затем я с интересом стала наблюдать, как Барт широко открытыми глазами смотрит то на меня, то на нее, то вновь на меня. Медленно, в мертвой тишине, ибо оркестр перестал играть, я спустилась по левой вьющейся лестнице, воображая себя злой феей Карабос, которая наложила на принцессу Аврору смертное заклятие. Затем я сделалась феей Сирени, чтобы украсть у Авроры принца, пока та спала своим сном длиной в сто лет. (У меня хватило ума не думать о себе как о дочери своей матери и о том, что я сейчас погублю ее. Было довольно остроумно сделать из всего этого театральную постановку, хотя я имела дело с реальностью, а не с вымыслом и должна была пролиться настоящая кровь.) Я грациозно вела рукой, сверкающей кольцами, по перилам розового дерева, чувствуя, как с каждым шагом, приближающим меня к тому месту, где стоят рядом моя мать и Барт, мои шифоновые крылья поднимаются и опускаются. Она дрожала с головы до ног, но сохраняла хорошую мину. Мне показалось, что в глубине ее небесно-голубых глаз промелькнула паника. Я великодушно послала ей свою самую милостивую улыбку, стоя на второй ступеньке лестницы. Это позволило мне оставаться немного выше всех. Всем приходилось смотреть на меня снизу вверх, тем более что на ногах у меня были босоножки с каблуком в четыре дюйма, как у Кэрри: я надела их, чтобы быть на одном уровне с матерью, когда мы окажемся с глазу на глаз. Чтобы лучше видеть ее смятение. Ее неловкость. Ее полный крах!

– Счастливого Рождества! – прокричала я звонко, обращаясь ко всем и каждому.

Голос прозвучал подобно горну, и на его звук из дальних комнат все гости потянулись сюда. Казалось, их больше привлекла установившаяся вдруг тишина, нежели мой возглас.

– Мистер Уинслоу, – позвала его я, – потанцуйте со мной, как вы танцевали с моей матерью пятнадцать лет назад, когда мне было всего двенадцать и я пряталась там, наверху, а на ней было точно такое зеленое платье, как сейчас на мне.

Было видно, что Барт ошеломлен. От потрясения глаза его потемнели, но он не собирался отходить от моей матери!

Он просто вынудил меня сделать то, что я сделала дальше. Все стояли, затаив дыхание, ждали новых сенсационных разоблачений, и они получили от меня то, что хотели.

– Позвольте представиться. – Голос у меня был высокий и разносился далеко. – Я Кэтрин Ли Фоксворт, первая дочь миссис Бартоломью Уинслоу, которая, как многие из вас помнят, была замужем за моим отцом Кристофером Фоксвортом. Напомню, что он был к тому же еще и наполовину дядей моей матери, а именно младшим братом Малькольма Нейла Фоксворта, который лишил наследства свою единственную дочь по той причине, что она имела безрассудство выйти замуж за его сводного брата! Более того, у меня еще есть и старший брат, тоже Кристофер, сейчас он врач. У меня были младшие брат и сестра, двойняшки, на семь лет моложе меня, но теперь Кори и Кэрри умерли, потому что… – Я замолчала и после паузы продолжила: – В тот рождественский вечер пятнадцать лет назад мы с Крисом спрятались в тумбе на галерее, а близнецы спали в дальней комнате северного крыла. Нашей площадкой для игр был чердак, мы никогда не спускались вниз. Мы были чердачные мышки, нежеланные и нелюбимые, поскольку на сцену вышли деньги.

Я приготовилась прокричать все до конца, но Барт вдруг направился ко мне.

– Браво, Кэти! – воскликнул он. – Ты исполнила свою роль превосходно. Поздравляю!

Он обнял меня за плечи, обворожительно улыбнулся, а затем повернулся к гостям, которые смотрели в полном недоумении, не зная, кому верить и как реагировать на происходящее.

– Дамы и господа, – обратился он к собравшимся, – позвольте представить вам Кэтрин Дал, которую многие из вас, вероятно, видели на сцене, когда она выступала со своим мужем Джулианом Марке. И как вы только что убедились, она настоящая актриса. Кэти – дальняя родственница моей жены, чем и объясняется их внешнее сходство. На самом деле миссис Джулиан Марке живет здесь по соседству, вы, наверное, это знаете. Поскольку внешне она так похожа на мою жену, мы с ней и придумали этот маленький розыгрыш, чтобы внести некоторое разнообразие в наш традиционный рождественский праздник.

Он больно ущипнул меня за предплечье, взял за руку, другой рукой обвил за талию и пригласил на танец.

– Пойдем танцевать, Кэти. Теперь, после столь блистательного представления, тебе, небось, хочется продемонстрировать свое танцевальное мастерство.

Заиграла музыка, и он силой увел меня танцевать! Я оглянулась и увидела, как мать повисла на подруге, такая бледная, что макияж выделялся на лице лиловыми пятнами. И все же она не могла глаз оторвать от меня, танцующей с ее мужем.

– Ты бесстыжая маленькая сучка! – зашипел на меня Барт. – Как ты смеешь являться сюда и устраивать такие фокусы? Я-то думал, я люблю тебя. Презираю женщин с когтями, как у кошки! Я не позволю тебе губить свою жену! Ты идиотка, какого черта ты столько нагородила?

– Это ты идиот, Барт, – ответила я невозмутимо, хотя внутри я ощущала панический холодок: что, если он откажется верить? – Посмотри на меня. Откуда бы я знала, во что она была одета, если бы не видела ее в этом платье своими глазами? Откуда бы я знала, что вы вдвоем поднимались взглянуть на ее спальню и кровать с лебедем, если бы мой брат Крис не спрятался и не подслушал все, что вы двое делали там наверху?

Он посмотрел мне в глаза, и вид у него был такой странный, такой далекий и отчужденный.

– Да, Барт, дорогой мой, я действительно дочь твоей жены, и я знаю, что если твоя адвокатская контора выяснит, что у твоей жены было четверо детей от первого брака, то вы с ней лишаетесь всего. Всех денег. Всех ваших капиталов. Все, что вы приобрели, будет у вас отобрано. Ох, от одного сознания этого мне хочется плакать.

Мы продолжали танцевать щека к щеке. К его губам прилипла улыбка.

– Это платье… откуда ты узнала, как именно она была одета в тот вечер, когда я впервые пришел к ней в дом?

Я притворно рассмеялась.

– Милый Барт, какой же ты глупый. Тебе непонятно, откуда я это знаю? Да я видела ее в этом платье. Она явилась к нам в комнату похвалиться, как она хороша, а мне было завидно, что она такая красивая, что у нее такая фигура и что Крис так восхищенно пожирает ее глазами. И прическа у нее была, как сейчас у меня. И эти бриллианты я позаимствовала из ее сейфа, что в ящике стола в гардеробной.

– Ты врешь, – сказал он, но в его голосе уже звучало сомнение.

– Я знаю шифр, – продолжала я. – Она использует цифры своего года и дня рождения. Она сказала мне об этом тогда, когда мне было двенадцать. Она действительно моя мать. И она действительно держала нас под замком в той комнате, ожидая, когда умрет ее отец, чтобы получить наследство. Ты прекрасно понимаешь, почему ей приходилось держать нас ото всех в тайне. Ты ведь сам составлял завещание, не так ли? Вспомни ту ночь, когда ты спал в ее огромных апартаментах и тебе приснилась, так ты подумал, юная девушка в коротенькой голубой ночной рубашке, она прокралась в спальню и поцеловала тебя. Тебе это не снилось, Барт, это я тебя поцеловала. Мне тогда было пятнадцать, и я пробралась к тебе в комнату, чтобы стащить немного денег, – ты помнишь, как у тебя то и дело пропадали деньги? Вы с ней еще думали, что это слуги подворовывают, но это был Крис, а один раз и я. Но я ничего не добыла, поскольку ты оказался в комнате и я испугалась.

– Не-е-ет, – сказал он со вздохом. – Нет! Она не могла так поступить со своими родными детьми!

– Не могла? Но она это сделала. Задняя стенка у той огромной тумбы, что стоит возле балюстрады, сплетена из проволоки. Нам с Крисом все было отлично видно. Мы видели, как заканчивались последние приготовления, видели официантов в красном и черном, фонтан, бьющий шампанским, и две огромные чаши с пуншем. До нас с Крисом доносились аппетитные запахи, и мы истекали слюной, так нам хотелось отведать всех этих вкусностей. Наша собственная еда была такой однообразной, всегда холодной или едва теплой. Двойняшки почти не могли есть. Ты был здесь на обеде в День благодарения, когда она без конца поднималась наверх? Хочешь знать почему? Она готовила поднос с едой, чтобы отнести его нам, и ловила каждый момент, когда дворецкий Джон отлучался из буфетной.

Он покачал головой, глаза его выражали изумление.

– Да, Барт, женщина, на которой ты женился, была матерью четверых детей, которых она прятала от чужих глаз на протяжении трех лет и почти пяти месяцев. В свои детские игры мы играли на чердаке. Ты когда-нибудь играл на чердаке в летнюю жару? А в зимний мороз? Думаешь, это было приятно? Можешь себе представить, что мы чувствовали, вынужденные дожидаться, когда помрет старик, чтобы начать жить? Знаешь ли ты, какую душевную травму мы пережили, понимая, что деньги значат для нее больше, чем собственные дети? А двойняшки – они ведь совсем не росли. Они оставались все такими же маленькими, только глаза у них становились все больше и приобретали все более затравленный вид, а она… она приходила и даже не удостаивала их взгляда. Она делала вид, что не замечает, как они чахнут!

– Кэти, пожалуйста! Если ты лжешь, остановись! Не заставляй меня ее ненавидеть!

– Почему бы тебе и не возненавидеть ее? Она это заслужила.

И я продолжила свой рассказ, а моя мать оперлась о стену и выглядела так, будто ее сейчас стошнит.

– Однажды я лежала на вашей роскошной кровати. В твоей тумбочке есть книга о сексе в суперобложке, она называется как-то вроде «Как придумать и сплести свое собственное кружево».

– «Как придумывать собственные кружевные узоры», – поправил он. Он был сейчас так же бледен, как моя мать, хотя продолжал отвратительно улыбаться. – Ты все это придумала, – сказал он каким-то странным тоном, довольно фальшивым. – Ты просто ненавидишь ее, потому что хочешь заполучить меня, и ты пошла на этот обман, чтобы погубить ее.

Я улыбнулась и легонько коснулась его щеки губами.

– Позволь мне представить тебе еще доказательства. Наша бабушка всегда надевала платья из серой тафты с кружевными воротничками ручной вязки, и всегда под горлом у нее красовалась бриллиантовая брошь с семнадцатью камнями. Рано утром в шесть тридцать изо дня в день она приносила нам еду и молоко в корзине для пикников. Поначалу она неплохо нас кормила, но постепенно, по мере нарастания ее ненависти к нам, еда становилась все хуже и хуже, и в конце концов мы стали получать практически одни бутерброды с ореховым маслом и джемом и только изредка – жареную курицу с картофельным салатом. Она составила для нас длинный список правил, по которым мы должны были жить, включая запрет открывать шторы, чтобы впустить свет. Если бы ты только знал, как безрадостна жизнь взаперти без луча света и когда ты чувствуешь себя отверженным, нежеланным, нелюбимым. Было еще одно правило, которое надо было очень строго соблюдать. Нам было запрещено даже смотреть друг на друга, особенно на противоположный пол.

– О господи! – воскликнул он, а затем тяжко вздохнул. – Это похоже на нее. Так ты говоришь, вы жили так больше трех лет?

– Три года и почти пять месяцев, и если это тебе кажется большим сроком, то можешь себе представить, каково это было для нас, четверых детей: двоих малышей пяти лет от роду, меня – двенадцати и одного четырнадцатилетнего? Тогда пять минут тянулись для нас, как пять часов, дни были как месяцы, а месяцы как годы.

Было видно, как в нем борются сомнение и сознание юриста, которому были ясны все последствия в случае, если моя история окажется правдой.

– Кэти, скажи правду, чистую правду. Значит, у тебя было два брата и сестра и все время, включая также то, что я был здесь, вы жили под замком?

– Вначале мы ей верили, верили каждому ее слову, ведь мы ее любили, доверяли ей: она была нашей единственной надеждой, нашим спасением. И мы хотели, чтобы она унаследовала от своего отца все его деньги. Мы согласились пожить наверху, пока не умрет дедушка; правда, когда наша мама объяснила нам, как мы будем жить в Фоксворт-холле, она забыла уточнить, что мы будем скрыты от посторонних глаз. Сначала мы подумали, что речь идет о паре дней, но время шло и шло. Мы убивали время в играх, мы много молились, много спали. Мы худели, слабели, страдали от недоедания, а однажды не ели две недели подряд, пока вы с ней совершали свадебное путешествие по Европе. Потом вы поехали в Вермонт к твоей сестре, где наша мать купила двухфунтовую коробку леденцов. Но мы к тому времени уже питались пончиками с мышьяком, подмешанным в сахарную пудру.

Он взглянул на меня с ужасной злостью.

– Да, она и правда купила двухфунтовую коробку леденцов в Вермонте. Но, Кэти! Что бы ты сейчас ни говорила, я ни за что не поверю, что моя жена намеренно подсыпала яд своим детям! – Он с негодованием оглядел меня с головы до ног, затем вернулся к моему лицу. – Да, ты и впрямь похожа на нее! Возможно, ты и правда ее дочь, я не исключаю этого. Но говорить, что Коррина собиралась убить своих собственных детей! В это я никогда не поверю!

Я с силой оттолкнула его и затем повернулась ко всему залу.

– Слушайте все! Я действительно дочь Коррины Фоксворт-Уинслоу! И она действительно запирала своих четырех детей в дальней комнате северного крыла. Наша бабка тоже участвовала в заговоре и позволяла нам играть на чердаке. Мы украсили его бумажными цветами, чтобы там было уютнее нашим маленьким близнецам, и все для того, чтобы наша мать получила наследство! Наша мать сказала нам, что мы вынуждены скрываться, иначе дед никогда не впишет ее в свое завещание. Вам известно, как он ненавидел ее за то, что она вышла замуж за его сводного брата. Наша мать уговорила нас приехать сюда и жить наверху, но чтобы мы сидели тихо, как чердачные мышки. И мы поехали, ведь мы доверяли ей, мы верили, что она сдержит слово и выпустит нас на волю в тот же день, как умрет дед. Но она не сделала этого! Она этого не сделала! Она оставила нас там мучиться еще на девять месяцев после того, как деда схоронили!

У меня было еще что сказать. Но моя мать вдруг пронзительно закричала:

– Прекрати! – Она неверным шагом пошла ко мне, вытянув перед собой руки, как слепая. – Ты лжешь! – взвизгнула она. – Я тебя впервые в жизни вижу! Убирайся из моего дома! Убирайся, пока я не позвала полицию и тебя не вышвырнули отсюда! Убирайся немедленно, и чтобы тебя здесь больше не было!

Теперь все взоры были устремлены на нее. Она, такая утонченная и изысканная, совершенно вышла из себя, она вся дрожала, лицо ее посинело, и она, казалось, была готова выцарапать мне глаза. Не думаю, что в тот момент среди присутствующих был кто-нибудь, кто ей поверил, особенно теперь, когда мы были близко и все видели, что я ее копия, и к тому же слишком уж многое было мне известно.

Барт отошел от меня и направился к жене. Он что-то прошептал ей на ухо. Он обнял ее, утешая, и поцеловал в щеку. Она бессильно уцепилась за него бледными дрожащими руками, а глаза ее – небесно-голубые глаза, полные слез отчаяния, молили о помощи. Такие же глаза были у меня, и у Криса, и у наших близнецов.

– Еще раз спасибо, Кэти, за прекрасный спектакль. Давай пройдем в библиотеку, и я расплачусь с тобой. – Он обвел глазами обступивших нас гостей и спокойно сказал: – Мне очень жаль, но моя жена в последние дни неважно себя чувствовала, и, пожалуй, я выбрал неподходящий момент для подобных шуток. Мне следовало бы лучше спланировать такое шоу. Поэтому извините нас, и прошу вас продолжать веселиться. Угощайтесь, пейте, ни в чем себе не отказывайте. И пожалуйста, не торопитесь расходиться, возможно, у мисс Кэтрин Дал есть для вас еще сюрпризы.

Как я ненавидела его в эту минуту!

Гости толклись вокруг, перешептывались и смотрели то на него, то на меня, а он поднял мою мать на руки и понес ее в библиотеку. Она теперь была потяжелее, чем когда-то, но в его руках она выглядела пушинкой. Через плечо Барт оглянулся на меня и сделал мне знак идти за ними, что я и сделала.

Мне очень недоставало Криса, ему все же следовало быть сейчас со мной. Плохо, что всю правду выложить ей в лицо выпало мне одной. Я чувствовала странное одиночество, я как бы ушла в оборону, как будто боялась, что в конечном счете Барт поверит ей, а не мне, что бы я ни сказала, какие бы доказательства ни представила ему. А доказательств у меня было предостаточно. Я могла описать ему цветы на чердаке, игрушечную улитку, червяка, мое послание на грифельной доске, а главное, я могла показать ему деревянный ключ.

Барт вошел в библиотеку и бережно опустил мою мать в кожаное кресло. Он резко скомандовал мне:

– Кэти, закрой, пожалуйста, за собой дверь.

Только сейчас я увидела, что в библиотеке был еще один человек. В кресле-каталке, которым когда-то пользовался мой дед, сидела бабка! Это было то самое кресло: оно делалось на заказ и сильно отличалось от стандартных кресел такого типа. Поверх больничной блузы на ней был серо-голубой халат, а ноги были закрыты пледом. Кресло стояло возле камина, так что ее согревало гудящее пламя очага. Когда она повернулась ко мне, ее лысый череп блеснул. Серые металлические глаза злобно сверкнули.

С ней в комнате была сиделка. Я не успела разглядеть ее лица.

– Миссис Мэллори, – сказал Барт, – пожалуйста, выйдите из комнаты, а миссис Фоксворт пусть пока останется здесь. – Это была не просьба, а приказ.

– Да, сэр, – сказала сиделка, быстро поднялась и поспешно вышла. – Вы просто позвоните мне, сэр, когда миссис Фоксворт захочет лечь в постель, – сказала она уже в дверях и исчезла.

Барт вышагивал по комнате, и было видно, что он на грани взрыва, причем теперь его гнев был направлен не только на меня, но и на его жену.

– Ну ладно, – сказал он, едва сиделка вышла, – давайте покончим с этим – раз и навсегда. Коррина, я всегда подозревал, что у тебя есть какая-то тайна, очень большая тайна. Мне много раз начинало казаться, что ты на самом деле не любишь меня, но мне и в голову никогда не приходило, что ты прячешь на чердаке четверых детей. Почему? Почему ты не пришла ко мне и не рассказала мне правду? – Последние слова он уже прорычал, от его самообладания не осталось и следа. – Как ты могла быть столь бессердечной эгоисткой, что с такой жестокостью посадила под замок четверых своих детей, а затем еще и пыталась отравить их мышьяком?

Моя мать безвольно поникла в своем кожаном кресле и закрыла глаза. Она казалась совершенно безжизненной, когда раздался ее вялый голос:

– Значит, ты собираешься поверить ей, а не мне. Ты ведь знаешь, я никогда не могла бы никого отравить, какие бы блага мне за это ни сулили. И ты знаешь, что у меня нет никаких детей!

Я была ошеломлена тем, что Барт все-таки поверил мне, а не ей; потом я подумала, что он на самом деле не поверил и мне, просто прибегнул к своим адвокатским приемчикам, чтобы выбить ее из колеи, а затем, возможно, докопаться и до правды. Но это не пройдет, во всяком случае с ней. Она слишком много лет тренировалась во лжи, чтобы ее можно было так легко сбить с толку.

Я сделала шаг вперед, чтобы взглянуть на нее в упор. Потом я заговорила как можно более жестко:

– Почему ты ничего не рассказываешь Барту о Кори, мамуля? Давай, расскажи, как вы вдвоем с твоей матерью заявились среди ночи, завернули его в зеленое одеяло и сказали нам, что везете его в больницу. Расскажи ему, как ты вернулась на следующий день и сообщила нам, что Кори умер от пневмонии. Ложь! Все ложь! Крис прошмыгнул вниз и услыхал, как дворецкий, Джон Эймос Джексон, рассказывал горничной, что бабка носит на чердак мышьяк, чтобы извести мышат. Мышата – это были мы, это мы ели пончики, обсыпанные сахарной пудрой! И мы установили, что эти пончики действительно отравлены. Помнишь, у Кори была мышка, которую ты как будто и не замечала? Этому мышонку дали маленький кусочек пончика, и он издох! А теперь можешь сидеть, плакать и отрекаться от меня, и от Криса, и от Кори с Кэрри!

– Я вижу вас впервые в жизни, – сказала она с нажимом, выпрямляясь и глядя мне прямо в глаза, – за исключением того случая, когда я была на балетном спектакле в Нью-Йорке.

Барт прищурился, обдумывая то, что сказала она, а следом – я. Потом он опять посмотрел на жену, и на этот раз его глаза стали еще проницательнее.

– Кэти, – сказал он, продолжая глядеть на нее, – ты делаешь очень серьезные обвинения в адрес моей жены. Ты обвиняешь ее в убийстве, преднамеренном убийстве. Если твоя правота будет доказана, ее ждет суд присяжных, ты этого добиваешься?

– Я хочу справедливости, только и всего. Нет, я не хочу, чтобы ее посадили в тюрьму или на электрический стул, если он, конечно, еще существует в этом штате.

– Она лжет, – прошептала моя мать, – лжет, лжет, лжет.

К обвинениям такого рода я была готова и потому спокойно достала из своей сумочки копии четырех свидетельств о рождении. Я протянула их Барту, он поднес их к лампе и стал внимательно изучать. Я улыбнулась матери – жестокой, но полной удовлетворения улыбкой.

– Дорогая мама, ты была так глупа, что зашила эти метрики в подкладку нашего старого чемодана. Без них у меня не было бы никаких доказательств, чтобы предъявить твоему мужу, и он, несомненно, поверил бы тебе: ведь я актриса и привыкла ставить шикарные шоу. Как жаль, что он не знает, какая актриса пропала в тебе! Ты можешь ежиться, мамуля, но у меня есть доказательства!

Я дико расхохоталась, но тут же у меня подступили слезы, ибо в ее глазах я заметила влажный блеск. Да, когда-то я так любила ее, да и сейчас, при всей ненависти и враждебности, я переживала за нее: слабенький огонек врожденной привязанности продолжал теплиться, мне было больно, так больно заставлять ее плакать. И все же она заслужила это, заслужила, заслужила!

– Еще знаешь, мамуля, Кэрри ведь мне рассказала, как она столкнулась с тобой на улице, а ты сделала вид, что не знаешь ее. Вскоре после этого она заболела и умерла – значит, это ты погубила ее! И если бы не эти метрики, ты могла бы избежать всякого возмездия, ибо тот суд в Гладстоне, Пенсильвания, сгорел десять лет назад! Видишь, как позаботилась о тебе судьба, мама? Но ты никогда не могла ничего довести до конца. Почему ты не уничтожила эти бумаги? Зачем ты их сохранила?.. Это была твоя большая ошибка, дорогая любящая мамочка, – оставить такие доказательства, но ты ведь всегда была беспечна, всегда бездумна, всегда и во всем слишком экстравагантна. Ты думала, что после того, как изведешь своих четверых детей, ты сможешь родить еще, так ведь?

– Кэти, сядь и дай мне разобраться с этим! – приказал Барт. – Моя жена только что перенесла операцию, и я не позволю подрывать ее здоровье. Сядь сейчас же, а не то я тебя усажу!

Я села.

Он взглянул на мою мать, затем на ее мать.

– Коррина, если я когда-либо для тебя что-то значил, если ты любила меня хоть самую малость – скажи, есть ли в словах этой женщины хотя бы доля правды? Правда ли, что она твоя дочь?

Очень тихо моя мать сказала:

– Да.

Я вздохнула. Мне показалось, что весь дом вздохнул, и вместе с ним Барт. Я подняла глаза и увидела, что бабушка смотрит на меня как-то очень странно.

– Да, – продолжила мать безжизненным голосом, неотрывно глядя на Барта. – Я не могла сказать тебе раньше, Барт. Я хотела сказать тебе, но боялась, что ты не захочешь меня с четырьмя детьми и без денег, а я так любила тебя и хотела, чтобы ты был со мной. Я голову сломала, придумывая какой-нибудь выход, так чтобы и ты был со мной, и мои дети, и деньги. – Она совершенно выпрямилась и высоко подняла голову. – И я нашла решение! Нашла! Мне потребовались на это долгие недели и месяцы, но в конце концов я нашла выход!

– Коррина, – возразил Барт, возвышаясь над ней, и в его голосе был лед, – убийство никогда не может быть выходом ни из какой ситуации! Тебе надо было просто сказать мне, я бы нашел способ сохранить тебе и детей, и наследство.

– Как ты не видишь, – воскликнула она в волнении, – я все продумала сама! Я хотела тебя, я хотела моих детей и мои деньги тоже. Я считала, что мой отец просто должен мне эти деньги! – Она истерически рассмеялась, снова потеряв контроль над собой, она говорила уже так, как если бы стояла у порога ада и ей надо было поскорее сказать все до конца, прежде чем погрузиться в адово пламя. – Все считали меня глупой, такой блондиночкой с лицом и фигурой, но без мозгов. А я ведь надула вас, мама! – бросила она в лицо старухе в кресле. Затем она крикнула, обращаясь к портрету на стене: – И тебя я надула, Малькольм Фоксворт! – После этого глаза ее сверкнули в мою сторону: – И тебя тоже, Кэтрин. Вы все думали, как вам тяжело взаперти без школы и сверстников, но вы и понятия не имели, как было мне после того, что сделал со мной мой отец, тогда бы вам там показалось по-настоящему хорошо! Ты, с твоими вечными обвинениями, подумай, когда я могла вас выпустить? Когда мой отец внизу приказывал мне делать то, что я делала? Делай, иначе ты не получишь ни одного пенни и я расскажу о твоих детях твоему любовнику!

Я задохнулась. Потом вскочила на ноги.

– Он знал о нашем существовании? Дед знал?

Она опять рассмеялась своим жестким, хрупким, как бриллианты, смехом.

– Да, он все знал, но это не я ему сказала! В тот день, когда мы с Крисом убежали из этого зловещего дома, он нанял детективов следить за нами. А потом, когда погиб мой муж, мой адвокат уговорил меня обратиться к родителям за помощью. Как ликовал мой отец! Разве ты не понимаешь, Кэти? – Она говорила так быстро, что слова налезали одно на другое. – Ему нужна была в его доме я с моими детьми, чтобы держать меня в кулаке! Он давно все распланировал на пару с моей матерью: как они проведут меня, чтобы я думала, что он не знает о детях на чердаке. Но он всегда о вас знал! Это была его идея – посадить вас под замок на всю оставшуюся жизнь!

У меня снова перехватило дыхание, и я уставилась на нее. Я не очень верила ей, да и как я могла ей верить после всего, что она сделала?

– И бабушка принимала участие в разработке его плана? – спросила я, чувствуя, как от самых кончиков ног по мне поднимается оцепенение.

– Она? – переспросила мама, бросая на бабку тяжелый презрительный взгляд. – Да она бы сделала для него что угодно, ведь она ненавидела меня. Она слишком сильно любила меня в детстве и терпеть не могла его сыновей, которым он отдавал предпочтение. А когда мы оказались здесь, в его ловушке, он ликовал, видя детей его сводного брата запертыми в клетке, будто звери, запертые до конца дней. И пока вы играли в свои игры и украшали цветами чердак, он ни на один день не отставал от меня. «Им не следовало родиться, ведь правда?» – говорил он лукаво и всякий раз высказывал хитроумные предположения, не лучше ли вам было всем умереть, чем состариться или заболеть и умереть взаперти. Поначалу я не думала, что он говорит серьезно. Я думала, что это просто очередной способ помучить меня. Изо дня в день он повторял, что вы злые, порочные, греховные дети, которых надо извести. Я плакала, умоляла, ползала на коленях и просила, но он только смеялся. Однажды вечером он набросился на меня. «Ты дура, – сказал он. – Неужели у тебя не хватает мозгов понять, что я никогда не прощу тебе того, что ты жила со своим дядькой? Это же грех перед лицом Господним! И ты еще рожала ему детей!» Он бушевал опять и опять, временами срываясь на крик. Потом он бил меня своей тростью как попало, куда мог достать. А моя мать сидела рядом и светилась от удовольствия. Да, в течение первых нескольких недель он не признавался, что знает о вашем присутствии наверху, а после я уже сама была в ловушке.

Она молила меня о пощаде, просила поверить ей.

– Неужели ты не понимаешь, как оно все происходило на самом деле? Я разрывалась между двух огней! У меня не было денег, и я все надеялась, что его ужасные вспышки гнева сведут его в могилу, я специально провоцировала его на эти припадки, чтобы он поскорей умер, но он продолжал жить, поносить меня и моих детей. И каждый раз, когда я появлялась у вас, вы просили меня выпустить вас. Особенно ты, Кэти, больше всех – ты.

– А что еще он делал, чтобы ты держала нас пленниками? – спросила я с сарказмом. – Помимо того, что кричал, ругался и колотил тебя тростью? Навряд ли это было очень больно, ведь он был слабый, да и на тебе мы никогда не видели следов побоев, если не считать той первой порки. Ты могла приходить и уходить, когда и куда вздумается. Ты могла бы что-нибудь придумать, чтобы вызволить нас тайком от него. Но ты жаждала его денег, и тебе было плевать, что мы сидим, как в тюрьме! Эти деньги нужны были тебе больше, чем четверо твоих детей!

У меня на глазах ее нежное и привлекательное, восстановленное в своей юности лицо вдруг приобрело старческое выражение, как у ее матери. Казалось, она заранее съежилась под гнетом тех долгих лет, что ей предстоит еще жить со своим раскаянием. Ее взгляд дико заметался, как будто в поисках какого-нибудь надежного укрытия не только от меня, но и от того гнева, который она видела в глазах своего мужа.

– Кэти, – взмолилась моя мать, – я знаю, ты ненавидишь меня, но…

– Да, мама, я тебя ненавижу.

– Если бы ты могла понять…

Я горько рассмеялась.

– Дорогая мамуля, нет такой вещи, которая заставила бы меня понять это.

– Коррина, – сказал Барт, и голос его звучал абсолютно ровно, как если бы у него вынули сердце, – твоя дочь права. Ты можешь сколько угодно сидеть здесь, плакать и рассказывать, как твой отец принуждал тебя травить ядом твоих детей; но почему я должен в это верить, если я не припомню, чтобы он когда-либо плохо посмотрел на тебя? Он всегда смотрел на тебя с любовью и гордостью. Ты и правда могла приходить и уходить когда вздумается. Твой отец засыпал тебя деньгами, ты могла покупать сколько угодно новых тряпок и всего остального. А теперь ты рассказываешь смехотворные истории о том, как он тебя терзал и заставлял умерщвлять собственных детей. Господи, меня от тебя тошнит!

Ее глаза остекленели, ее бледные красивые руки дрожали, судорожно перебирали алую парчу и особенно бриллиантовое колье, на котором, по-видимому, и держалось вверху все платье.

– Барт, прошу тебя, я говорю правду. Я признаю, что раньше я обманывала тебя, не говорила тебе о моих детях, но сейчас я не лгу. Почему ты не хочешь мне верить?

Барт стоял, широко расставив ноги, как моряк в шторм. Руки он держал за спиной стиснутыми в кулаки.

– Что ты обо мне думаешь? А? – спросил он горько. – Ты могла мне все рассказать, и я бы понял. Ведь я любил тебя, Коррина. Я бы сделал все возможное, чтобы противостоять твоему отцу законным образом, чтобы ты получила свое наследство, но чтобы дети твои остались живы и могли жить, как все дети. Я не чудовище, Коррина, и я женился на тебе не из-за денег. Я женился бы на тебе, даже если бы у тебя не было ни гроша!

– Ты не мог бы перехитрить моего отца! – вскричала она, вскочив на ноги, и зашагала из угла в угол.

В своем алом блестящем платье моя мать выглядела как яркий язык пламени, этот цвет придавал темно-фиолетовый оттенок ее глазам, которые метались от одного из нас к другому. Затем, когда я уже устала следить за ней, мятущейся, одичалой, растерявшей все свое королевское величие, глаза ее вдруг остановились на ее матери – старой женщине, обмякшей в своем инвалидном кресле, как будто она была без костей. Ее шишковатые пальцы вяло теребили шерстяной платок, но изуверские серые глаза горели сильным и подлым огнем. Я видела, как встретились взгляды матери и дочери. Эти серые глаза, они никогда не менялись, не смягчились с возрастом или от страха преисподней, которая ее ожидала.

И к моему удивлению, моя мать вышла из этого противостояния с гордо выпрямленной спиной, победив в этом поединке двух характеров. Она снова заговорила, но уже бесстрастно, как будто речь шла о ком-то другом. Это было все равно что слушать женщину, которая говорит и знает, что каждое ее слово лишь приближает ее конец, но ее это больше не тревожит: в самом деле, я уже одержала над ней победу, и она обращалась теперь ко мне, как к самому строгому своему судье.

– Хорошо, Кэти. Я знала, что рано или поздно мне придется смотреть тебе в лицо. Я знала, что именно ты вырвешь у меня всю правду. Ты всегда видела меня насквозь и догадывалась, что я не совсем та, кого строю из себя перед вами. Кристофер любил меня и верил мне. Но ты – никогда. И все же поначалу, когда погиб ваш отец, я старалась делать для вас все, что было в моих силах. И когда я попросила вас приехать сюда и пожить здесь какое-то время тайно, пока я не завоюю вновь благосклонность своего отца, я верила, что так оно и будет. Я в самом деле не думала, что это затянется больше чем на день-другой.

Я сидела как каменная и не отрываясь смотрела на нее. Ее глаза безмолвно умоляли меня: «Пощади, Кэти, поверь мне! Я говорю правду».

Затем она повернулась к Барту и с болью заговорила об их первой встрече в доме у кого-то из друзей:

– Я не хотела влюбляться в тебя, Барт, не хотела, чтобы ты оказался втянутым в эту неразбериху. Я хотела рассказать тебе о детях и о том, что им грозит со стороны их деда, но в тот момент, когда я собралась это сделать, ему как будто стало хуже и он вот-вот мог умереть, поэтому я отложила этот разговор и успокоилась. Я надеялась, что, когда в конце концов я расскажу тебе все, ты поймешь меня. Это была большая глупость с моей стороны, ведь если слишком долго хранить какую-то тайну, то раскрыть ее становится все труднее. Ты хотел на мне жениться. Мой отец упорно возражал. Мои дети изо дня в день просили выпустить их. И хотя я знала, что у них есть все основания жаловаться на свою жизнь, я возненавидела их за то, что они все время доставали меня, заставляли меня чувствовать себя виноватой и стыдиться себя самой, тогда как я старалась сделать для них все, что в моих силах. И именно Кэти, всегда только Кэти больше всех стояла на своем, как бы я ни задаривала ее.

Она бросила на меня еще один долгий страдальческий взгляд, как если бы это я причиняла ей невыносимые мучения.

– Кэти, – прошептала она, и ее увлажненные глаза немного озарились, когда она вновь обернулась ко мне, – я правда делала все, что могла! Я говорила своим родителям, что у всех вас есть скрытые недуги, особенно у Кори. Но им угодно было думать, что это Господь наказывает моих детей, поэтому они отнеслись к этому как к должному. А у Кори одна простуда сменялась другой, да еще эта аллергия. Как ты не видишь, чего я добивалась: просто сделать вас немного больными, чтобы вызволить вас оттуда и поместить в клинику, а затем сообщить матери, что вы все умерли. Я брала самую каплю мышьяка, я не хотела вас убивать! Я только хотела, чтобы вы почувствовали недомогание, чтобы я могла увезти вас!

Глупость и нелепость такого рискованного плана привели меня в ужас. Потом я подумала, что она врет, придумывает себе отговорки, чтобы оправдаться в глазах Барта, который смотрел на нее очень уж странно. Я улыбнулась ей, хотя внутри мне было так больно, что хотелось плакать.

– Мамуля, – сказала я ласково, перебивая ее, – ты что, забыла, что отравленные пончики появились уже после того, как дед умер? Тебе не было нужды обманывать покойника.

Ее глаза затравленно метнулись к бабке, которая с отвращением смотрела на дочь.

– Да! – вскричала мама. – Я знала это! Если бы не это приложение к завещанию, мне никогда не пришлось бы прибегать к мышьяку! Но отец оставил вместо себя нашего дворецкого Джона, и ему надлежало следить, чтобы я не нарушила запрета и не освободила вас из вашего плена, по крайней мере не раньше, чем вы все умерли бы! А если бы он ослушался, то моей матери надлежало проследить, чтобы ему не досталось ни гроша из тех пятидесяти тысяч долларов, что отец обещал ему. Была еще и моя мать, которая хотела, чтобы Джон получил все!

Воцарилась зловещая тишина. Я пыталась переварить все это. Значит, дед все время был в курсе и хотел оставить нас пленниками до конца дней? Но и этого ему показалось мало, он решил заставить ее умертвить нас? Тогда он еще большее чудовище, чем я думала! Не человек! Затем я посмотрела на нее, как она выжидает, как ее руки перебирают невидимую нить жемчуга, и я поняла, что она лжет. Я посмотрела на бабку и увидела, как та нахмурилась, силясь возразить. В ее глазах стояло негодование огромной силы, казалось, она готова опровергнуть все, что только что поведала нам моя мать. Но ведь она ее ненавидит. В ее интересах заставить меня поверить в самое худшее о своей матери. Господи, помоги мне узнать всю правду!

Я взглянула на Барта, стоявшего перед камином: он смотрел на жену такими глазами, будто видел ее впервые и то, что ему открылось, вызывало у него ужас.

– Мама, – начала я опять ровным голосом, – что ты сделала с телом Кори? Мы облазили все окрестные кладбища и проверили их архивы, но нигде не нашли мальчика восьми лет, скончавшегося в последнюю неделю октября тысяча девятьсот шестидесятого года.

Она сглотнула, затем заломила руки, и все ее бриллианты засверкали.

– Я не знала, как поступить с ним, – прошептала она. – Он умер еще по дороге в клинику. Он вдруг перестал дышать, я обернулась и увидела, что он мертв. – От воспоминаний она всхлипнула. – Я ненавидела себя в тот момент. Я знала, что меня могут обвинить в убийстве, но я не хотела его смерти! Я только хотела, чтобы он заболел! Тогда я бросила его тело в глубокий овраг и засыпала его старыми листьями, палками, камнями. – Ее огромные глаза, полные отчаяния, умоляли меня поверить.

При мысли о том, что Кори мог остаться лежать и разлагаться на дне глубокого мрачного оврага, я тоже судорожно сглотнула.

– Нет, мамуля, ты этого не сделала. – Мой тихий голос прорезал ледяную атмосферу огромной библиотеки. – Прежде чем появиться здесь, я побывала в дальней комнате северного крыла. – Для пущего эффекта я сделала паузу, потом произнесла как можно более драматичным тоном: – Прежде чем спуститься к вам по главной лестнице, я воспользовалась лестницей, ведущей прямо на чердак, а затем потайной маленькой лесенкой в стенном шкафу. Мы с Крисом всегда подозревали, что на чердак есть другой ход, и мы справедливо рассчитали, что за массивными шкафами, которые нам было не под силу сдвинуть с места, есть потайная дверь. Мамуля, я обнаружила комнатку, которой мы раньше не видели. Она наполнена специфическим запахом – запахом смерти и разложения.

На какой-то миг она замерла. Всякое выражение сползло с ее лица. Она смотрела на меня невидящими глазами, потом ее рот и руки задвигались, но она не могла издать ни звука. Она пыталась говорить, но не могла. Барт начал что-то говорить, но она заткнула уши руками, как будто не хотела ничего слышать.

Неожиданно дверь библиотеки распахнулась. Я сердито обернулась.

Как в ночном кошмаре, следуя за моим взглядом, обернулась и мать. Резко остановившись посреди комнаты, перед ней стоял Крис. Она вскочила, как громом пораженная, затем выставила вперед обе руки, словно отгораживаясь от него. Может, она видела призрак нашего отца?

– Крис?.. – спросила она. – Крис, я не хотела этого делать, правда! Не смотри на меня так, Крис! Я любила их! Я не хотела травить их мышьяком, но отец заставлял меня! Он твердил, что им вообще не следовало появляться на свет! Он всеми силами убеждал меня, что они порождение зла, поэтому им лучше умереть, и это единственный для меня способ искупить свой грех, который я совершила, выйдя за тебя замуж!

По щекам ее полились слезы, и она продолжила, несмотря на то что Крис мотал головой:

– Я любила моих детей! Наших детей! Но что я могла сделать? Я только хотела, чтобы они немного заболели, и тогда я могла бы спасти их, вот и все. Крис, не смотри на меня так! Ты знаешь, я никогда не стала бы убивать своих детей!

Его глаза, устремленные на нее, стали ледяными.

– Так, значит, ты намеренно травила нас мышьяком? – спросил он. – Я никак не мог в это поверить, даже когда мы вышли на волю из этого дома и у нас появилось время все обдумать. Но ты это сделала!

И тут она закричала. Никогда за всю мою жизнь я не слыхала более истеричного крика, который то поднимался, то утихал. Крика, который был похож на вой сумасшедшего! Она повернулась на каблуках и, не прекращая кричать, рванулась к двери, о существовании которой я и не подозревала, и исчезла за ней.

– Кэти, – сказал Крис, отступив от двери и обводя взглядом библиотеку, где по-прежнему находились Барт и старуха, – я приехал за тобой. Плохие новости. Нам нужно немедленно ехать в Клермонт.

Не успела я ответить, как раздался голос Барта:

– Вы старший брат Кэти? Крис?

– Разумеется. Я приехал забрать Кэти. Ее присутствие необходимо в другом месте.

Он протянул руку мне навстречу. Я уже двинулась к нему.

– Подождите минутку, – сказал Барт. – Мне нужно задать вам несколько вопросов. Я должен знать правду. Эта женщина в красном платье, которая была здесь, – ваша мать?

Крис посмотрел на меня. Я кивнула ему, что можно говорить. Тогда он перевел глаза на Барта с выражением некоторой враждебности.

– Да, это моя мать и мать Кэти, а также еще двух близнецов, которых звали Кори и Кэрри.

– И она более трех лет держала вас четверых взаперти? – спросил Барт, как будто еще не веря.

– Да, три года, четыре месяца и шестнадцать дней. А когда однажды ночью она забрала Кори, то вернулась потом и сообщила, что он умер от пневмонии. Если вам нужны еще подробности, вам придется обождать, потому что сейчас нам необходимо подумать о других. Пошли, Кэти, – он взял меня за руку. – Нам надо поторопиться!

Затем он посмотрел на бабку и криво ухмыльнулся:

– С Рождеством, бабуля. Я надеялся, что больше никогда тебя не увижу, но теперь, когда это все же случилось, я вижу, что время уже отыгралось на тебе. – Он снова обернулся ко мне. – Поторопись, Кэти. Где твое пальто? В машине ждут Джори и миссис Линдстром.

– Зачем? – спросила я. Меня вдруг охватила паника. – Что случилось?

– Нет! – воскликнул Барт. – Кэти не может уехать! Она ждет от меня ребенка, и я хочу, чтобы она осталась здесь!

Барт подошел и обнял меня, с нежностью глядя мне в лицо.

– Ты раскрыла мне глаза, Кэти. Ты была права. Я, конечно, заслуживаю лучшего. Возможно, я еще сумею начать жизнь заново и займусь чем-нибудь полезным для разнообразия.

Я наградила старуху торжествующим взглядом, избегая смотреть на Криса, затем мы с Бартом вместе вышли из библиотеки и прошли через все комнаты, пока не оказались в большом зале.

Здесь творилось что-то невообразимое! Все кричали, бежали, искали друг друга. Дым! Пахло дымом.

– Боже мой, дом горит! – закричал Барт. Он толкнул меня к Крису. – Выведите ее наружу в безопасное место! Мне нужно найти жену! – Он стал дико озираться по сторонам и звать: – Коррина, Коррина! Где ты?

Вся толпа ринулась к единственному выходу. С верхней части лестницы струился черный дым. Женщины падали, мужчины наступали на них. Беззаботные гости праздника сейчас были одержимы одним – как выбраться отсюда, и горе тому, у кого не было сил протолкнуться к двери. Я, как безумная, следила глазами за Бартом. Вот он снял телефонную трубку – ну конечно, звонит в пожарную охрану; а вот он уже мчится по правой лестнице и в самое пламя!

– Нет! – закричала я. – Барт, не ходи туда! Ты погибнешь! Барт, не ходи! Вернись!

Думаю, он услышал меня, потому что на какое-то мгновение он как будто засомневался, оглянулся и улыбнулся мне, а я отчаянно замахала ему. Одними губами он произнес: «Я тебя люблю», а потом указал на восток. Я не поняла, что он хотел этим сказать. Но Крис понял так, что он указывает нам на другой выход.

Кашляя и задыхаясь, мы с Крисом промчались через другой холл, и я наконец увидела огромную столовую, но она тоже была полна дыма!

– Смотри, – прокричал мне Крис, подталкивая вперед, – здесь стеклянные двери! Идиоты, таких дверей, наверное, десяток на всем первом этаже, а все лезут в парадную дверь!

Мы выбрались наружу и подбежали к машине, в которой я узнала автомобиль Криса. В машине сидела Эмма, держа на коленях Джори и неотрывно глядя на огромный пылающий дом. Крис дотянулся до накидки и набросил ее мне на плечи. Он обнял меня, а я плакала по Барту – где он? Почему он не вышел из дома?

Я слышала вой пожарных машин, мчащихся по горной дороге, которые оглашали своими сиренами эту и без того уже дикую от ветра и снегопада ночь. Снежинки, опускаясь на горящий дом, превращались в красные точки и шипели, попадая в огонь. Джори протянул ко мне руки, и я крепко обняла его, а Крис, зацепив его ручки вокруг меня, обнял нас обоих.

– Не волнуйся, Кэти, – пытался он утешить меня. – Барт знает все ходы и выходы.

Потом я увидела нашу мать в ее огненно-красном платье, ее держали двое мужчин. Она продолжала кричать, все время призывая своего мужа, а затем и свою мать:

– Моя мать! Она осталась там! Она не может двигаться!

Барт находился на крыльце. Услышав ее призыв, он резко развернулся и устремился назад в дом. О господи! Он возвращался, чтобы спасти старуху, которая не заслужила того, чтобы жить! Рискуя жизнью, он делал то, что должен был делать, хотя бы для того, чтобы доказать, что он не просто карманный песик.

Это был пожар из моих детских кошмаров! Это было то, чего я всю жизнь боялась больше всего! Именно по этой причине я настояла на том, чтобы мы сделали веревочную лестницу из разорванных простыней, чтобы, в случае чего, мы могли спуститься на землю прямо через окно.

Было более чем страшно наблюдать этот исполинский дом, объятый огнем, хотя в иные времена мне хотелось, чтобы он исчез с лица земли. Ветер бушевал безжалостно, вздымая языки пламени выше и выше, пока они не озарили ночь и не зажгли, казалось, само небо. С какой легкостью воспламенялось старое дерево вместе с антикварной обстановкой, безумно дорогими фамильными ценностями, которые восстановить было уже невозможно. Если бы в этом огне уцелело хоть что-нибудь, – хотя пожарные метались как сумасшедшие, торопясь соединить между собой шланги, по которым пойдет пена, – это было бы просто чудом! Кто-то крикнул:

– Люди в доме заперты огнем! Вытащите их!

По-моему, это крикнула я. Пожарные работали с нечеловеческой скоростью и ловкостью, чтобы помочь, а я продолжала кричать как ненормальная:

– Барт! Я не хотела твоей смерти! Я только хотела, чтобы ты меня любил, только и всего. Барт, не умирай, пожалуйста, не умирай!

Моя мать услыхала мой крик и подбежала к нам с Крисом.

– Ты! – выкрикнула она с безумным видом. – Ты думаешь, Барт любил тебя? Думаешь, он женился бы на тебе? Ты дура! Ты предала меня! Как и раньше всегда меня предавала. А теперь вот из-за тебя Барт умрет!

– Нет, мама, – сказал Крис ледяным тоном, крепче сжимая меня в объятиях, – не Кэти крикнула ему, чтобы он пошел за твоей мамашей. Это сделала ты. Ты отлично видела, что возвращаться в дом ему опасно. Но может быть, ты предпочла видеть своего мужа мертвым, чем женатым на твоей дочери?

Она уставилась на него. Ее руки нервно двигались. Ее небесно-голубые глаза потемнели из-за кругов потекшей туши. Но вдруг и я, и Крис заметили, как что-то в ее глазах сломалось; какая-то малость, которая придавала взгляду ум и ясность, вдруг растаяла, и она как будто вся стала меньше.

– Кристофер, сын мой, мой любимый мальчик, я ведь твоя мать. Ты больше не любишь меня, Кристофер? Но почему? Разве я не приношу тебе все, о чем ты ни попросишь? Новые энциклопедии, игры, одежду? Чего тебе не хватает? Скажи мне, я пойду и куплю это для тебя, пожалуйста, скажи, что ты хочешь. Я все сделаю, принесу тебе все, чтобы только компенсировать то, чего ты лишен. Ты будешь вознагражден тысячекратно, когда умрет мой отец, а он может умереть со дня на день, в любой час, в любую минуту, я знаю это! Клянусь тебе, вы не останетесь здесь ни на минуту! Ни на минуту! Ни на минуту!

Она говорила и говорила, а мне уже хотелось кричать. Но вместо этого я заткнула уши и прижалась лицом к широкой груди Криса.

Он сделал знак одной из машин «скорой помощи», и медики медленно приблизились к моей матери, которая, заметив их, взвизгнула и попыталась убежать. Я видела, как она споткнулась и упала, зацепившись каблуком за длинный подол алого переливающегося платья, рухнула лицом в снег, крича и потрясая кулаками.

Ее унесли в смирительной рубашке, а она все продолжала кричать, как я ее предала, а мы с Крисом глядели во все глаза, прижавшись друг к другу. Мы снова чувствовали себя детьми, абсолютно беспомощными перед лицом обрушившегося на нас горя и стыда. Потом Крис стал помогать обожженным людям, а я неотступно ходила за ним. Я только мешала ему, но мне необходимо было все время видеть его.

Тело Барта Уинслоу было обнаружено на полу в библиотеке, высохшая старуха все еще цеплялась за его руку: они оба задохнулись в дыму, а не сгорели. Я задержалась, чтобы приподнять зеленое одеяло, которым он уже был накрыт, и убедиться самой, что смерть снова вошла в мою жизнь. Она все приходит и приходит! Я поцеловала его, поплакала на его бездыханной груди. Я подняла голову: он смотрел прямо на меня, сквозь меня, и он уже был там, где я не могла его достать, чтобы признаться ему, что я любила его с самого первого дня, как увидела, все пятнадцать лет.

– Кэти, пожалуйста, – сказал Крис, пытаясь оттащить меня. Я зарыдала, когда рука Барта выскользнула из моей ладони. – Нам надо ехать! Нам здесь нет смысла оставаться, теперь уже все кончено.

Все кончено, все кончено, все было кончено.

Глазами я проводила «скорую», в которой увозили тело Барта и мою бабку. О ней я не скорбела, она получила от жизни то, что дала.

Я повернулась к Крису и снова зарыдала в его объятиях: найдется ли такой человек, кто будет жить столько, сколько будет длиться моя любовь к нему? Кто он?

Прошло много часов, прежде чем Крис сумел уговорить меня ехать, оставить это место, которое принесло нам столько горя и несчастий. Как я могла забыть об этом? Я все наклонялась и подбирала клочки цветной бумаги – когда-то они были оранжевые и фиолетовые, – а также другие детали декора нашего чердака, раздутые ветром: рваные лепестки, обтрепанные листья, оторвавшиеся от стеблей.

Лишь на рассвете пожар удалось потушить. К тому времени от исполинского величия, какое являл собой когда-то Фоксворт-холл, остались лишь дымящиеся развалины. На крепком кирпичном фундаменте торчали восемь труб, и, как ни странно, уцелели никуда теперь не ведущие две витые лестницы.

Крис торопился ехать, но я чувствовала потребность досидеть до самого конца, пока не иссякнет последняя струйка дыма и не превратится в часть ветра, название которому – «никогда». Это был мой прощальный салют Бартоломью Уинслоу, которого я впервые увидела, когда мне было двенадцать. С первого взгляда я отдала ему свое сердце. Это чувство было во мне настолько сильно, что я заставила Пола отрастить усы, чтобы он хоть немного стал похож на Барта. А за Джулиана я вышла замуж только лишь потому, что у него были темные глаза – как у Барта. О господи, как я смогу жить теперь, с сознанием того, что я убила человека, которого любила больше всего на свете?

– Пожалуйста, ну пожалуйста, Кэти. Бабушка умерла, но мне ее не жаль, а вот Барта – очень. Наверное, дом подожгла мама. Полиция говорит, что пожар начался на чердаке.

Его голос долетал до меня как будто издалека, потому что я закрылась в свою скорлупу. Я покачала головой и попыталась собраться с мыслями. Кто я такая? Кто этот мужчина рядом со мной и этот мальчик на заднем сиденье, который уснул на руках у пожилой женщины?

– Что с тобой, Кэти? – с нетерпением сказал Крис. – Послушай, сегодня вечером у Хенни был сильный удар. Пол пытался оказать ей помощь, и с ним случился сердечный приступ. Мы нужны ему! Ты что, собираешься просидеть здесь весь день и прогоревать над человеком, которого тебе давно следовало бы оставить в покое, в то время как другой человек, который больше всех сделал для нас, умирает?

Бабушка во многом была права. Я – порождение зла. Это я во всем виновата! Во всем виновата! Зачем я только заявилась сюда, зачем я явилась, зачем?.. Я все твердила и твердила себе это, а по лицу моему катились безутешные слезы.

Пожинаем плоды

Снова была осень, и снова наступил октябрь. В этот год деревья стояли сверкающие от ранних морозов. Я сидела на задней веранде большого дома Пола, чистила горох и следила, как маленький сынишка Барта гоняется за своим старшим сводным братом Джори. Мы назвали сына Барта в честь отца, полагая такое решение единственно правильным, но фамилию ему мы дали Шеффилд, а не Уинслоу. Я теперь была женой Пола.

Пройдет несколько месяцев, Джори исполнится семь лет, и хотя вначале он немного ревновал, но теперь был в восторге оттого, что у него есть младший братишка, с которым он может играть, которым можно покомандовать, которому можно оказывать покровительство. Однако, несмотря на свой юный возраст, Барт был не из тех, кто позволяет собой распоряжаться. Он сам себе был голова, с первого дня.

– Кэтрин, – окликнул меня Пол слабым голосом.

Я быстро отложила миску с горохом и поспешила в спальню на втором этаже. Сейчас Пол уже был в состоянии сидеть в кресле по нескольку часов подряд, хотя в день нашей свадьбы он лежал в постели. В нашу брачную ночь он спал в моих объятиях, вот и все.

Пол сильно похудел, он выглядел истощенным. Его как-то разом оставила вся его молодая сила и энергия, за которую, правда, он продолжал героически цепляться. И все же его улыбка, протянутые ко мне руки тронули меня, как ничто другое.

– Я позвал тебя, просто чтобы проверить, где ты. Ведь я велел тебе выйти на воздух для разнообразия.

– Ты слишком много разговариваешь, – предупредила я. – Ты ведь знаешь, тебе нельзя много болтать.

Это было его самое больное место – только слушать и не иметь возможности участвовать в разговоре самому, но он старался смириться с этим. Его следующие слова ошарашили меня. Я уставилась на него, разинув рот.

– Пол, ты ведь так не думаешь!

Он грустно кивнул, продолжая смотреть на меня своими красивыми сияющими глазами.

– Кэтрин, любимая, вот уже почти три года как ты моя рабыня и изо всех сил стараешься скрасить мои последние дни. Но я никогда не поправлюсь. Я, конечно, мог бы жить так еще долгие годы, как твой дед, а ты бы все старела и старела, теряя лучшие годы своей жизни.

– Я ничего не теряю, – ответила я, подавив рыдание.

Он нежно улыбнулся мне и протянул руки, и я с радостью свернулась калачиком у него на коленях, хотя его объятия уже не были крепки, как когда-то. Он поцеловал меня, а я затаила дыхание. О, снова быть любимой! Но я ни за что не позволю ему, ни за что!

– Подумай сама, дорогая. Твоим детям нужен отец, такой отец, каким я уже не могу быть.

– Это я виновата! – воскликнула я. – Если бы я вышла за тебя, а не за Джулиана, я бы сберегла тебя, я бы заставила тебя не работать на износ денно и нощно. Пол, ведь если бы мы трое не вошли в твою жизнь, тебе не пришлось бы вкалывать столько из-за денег, чтобы послать Криса в колледж, а меня в балетную школу.

Он закрыл мне рот рукой и сказал, что, если бы не мы, он бы давно уже умер от чрезмерной работы.

– Три года, Кэтрин, – повторил он. – И если ты задумаешься об этом, ты поймешь, что ты ведь как в тюрьме, ничуть не лучше, чем ты жила в Фоксворт-холле, ожидая, пока умрет твой дед. Я не хочу, чтобы вы с Крисом возненавидели меня. Так что обдумай все и поговори с Крисом, а тогда решайте.

– Пол, но ведь Крис врач! Он ни за что не согласится!

– Время бежит так быстро, Кэтрин, и не только для меня, а и для вас с Крисом. Джори скоро будет семь, и он начнет понимать все гораздо лучше. Он будет уже соображать, что Крис – его дядя. Если же ты оставишь меня сейчас и забудешь обо мне, он будет считать Криса своим отчимом, а не дядькой.

Я всхлипнула:

– Нет! Крис никогда на это не пойдет.

– Кэтрин, послушай меня. В этом не будет ничего плохого. Ты больше не можешь иметь детей. Хоть я и очень переживал, когда ты с таким трудом рожала последнего, теперь я думаю, что нет худа без добра. Я импотент, я не могу быть тебе полноценным мужем, и скоро ты опять овдовеешь. А Крис так долго ждал! Можешь ты подумать о нем и забыть о грехе?

* * *

Вот так мы с Крисом написали собственный сценарий, как когда-то наша мать. И пожалуй, наш был не лучше ее, хотя мы не планировали никого убивать, как я не планировала сводить ее с ума, чтобы до конца своих дней она была обречена находиться в «здравнице».

А самой большой иронией во всем этом было то, что, когда она лишилась всего, что ей досталось по наследству от отца, все это перешло к ее матери. Тогда в соответствии с завещанием нашей бабки все ее состояние вместе с тем, что осталось от Фоксворт-холла, опять перешло к женщине, которая могла теперь лишь сидеть в четырех стенах в сумасшедшем доме. Ох, мамочка, если бы только ты могла заглянуть в свое будущее, когда задумала привезти в Фоксворт-холл своих четверых детей! Проклятые миллионы, ни цента из которых ты не могла истратить! И ни копейки – нам. А когда наша мать умрет, ее состояние пойдет на разные благотворительные цели.

Пришла весна. Мы сидели у реки, куда Джулия привела Скотта, чтобы утопить его в мелкой зеленоватой воде, и где пускали свои игрушечные кораблики мои сыновья, шлепая по воде, едва достававшей им до щиколоток.

– Крис, – начала я дрожащим голосом, одновременно и смущенная и счастливая, – сегодня ночью Пол впервые занимался со мной любовью. Мы были оба так счастливы, мы даже плакали. Это ведь не опасно для него, правда?

Он наклонил голову, чтобы скрыть выражение своего лица, и солнце заиграло в его золотых волосах.

– Я рад за вас обоих. Да, теперь секс для него не представляет опасности, если ты не будешь доводить его до слишком сильного возбуждения.

– Мы делали это очень спокойно. – После четырех инфарктов нам ничего не оставалось, кроме спокойного секса.

– Хорошо.

Джори вскрикнул и вытащил рыбку.

– Она очень маленькая? Ее надо выпустить?

– Да, – прокричал ему Крис. – Это малек. Мы не едим мальков, только больших рыб.

– Ребята, – позвала я, – давайте двигаться в сторону дома и обеда.

Они с хохотом подбежали, двое моих сыновей, так похожие друг на друга, что их вполне можно было принять за родных братьев. Собственно, мы с ними об этом не говорили. Джори и не допытывался, а Барт был еще слишком мал, чтобы задавать вопросы. Но когда они спросят, мы расскажем им всю правду, какой бы трудной она ни была.

– У нас два папы! – крикнул Джори, бросаясь к Крису, а я взяла на руки Барта. – Ни у кого больше в школе нет двух пап, и, когда я говорю об этом, никто меня не понимает. Наверное, я плохо объясняю.

– Конечно, ты плохо объясняешь, – сказал Крис с улыбкой.

В новой голубой машине Криса мы приехали домой, в большой белый дом, которому мы были стольким обязаны. Как в первый день нашего приезда сюда, на веранде мы увидели мужчину, упершегося белыми туфлями в перила. Крис повел в дом детей, а я подошла к Полу и улыбнулась, увидев, что он дремлет с довольной улыбкой на лице. Газета, которую он читал, выпала из его рук и разлетелась по полу веранды.

– Я пойду помою детей, – шепнул мне Крис, – а ты собери газетные листы, пока ветер не унес их на газон к нашим соседям.

Как бы тихо вы ни пытались собрать и аккуратно сложить газетные листы, они все равно будут шуршать и хрустеть, поэтому очень скоро Пол приоткрыл глаза и улыбнулся мне.

– Привет, – сказал он сонным голосом. – Хорошо погуляли? Что-нибудь поймали?

– Две маленькие рыбки клюнули на удочку Джори, но пришлось их выпустить. Что тебе сейчас снилось? – спросила я, нагнувшись к нему, чтобы поцеловать. – С виду ты был такой счастливый – это был эротический сон?

Он снова улыбнулся, немного мечтательно.

– Мне снилась Джулия, – сказал он. – С ней был Скотти, и они оба мне улыбались. Знаешь, она так редко улыбалась мне после того, как мы поженились.

– Бедняжка Джулия, – сказала я, снова целуя его. – Она столько потеряла. Обещаю, что буду улыбаться тебе постоянно, чтобы компенсировать все ее промахи.

– Ты уже компенсировала. – Он дотронулся до моей щеки и потеребил мне волосы. – Это был мой самый счастливый день, когда ты взошла на мою веранду в то воскресенье.

– В то проклятое воскресенье, – поправила я.

Он улыбнулся:

– Дай мне десять минут, прежде чем звать меня обедать. Я отыщу того водителя автобуса и скажу ему, что все воскресенья, когда ты едешь в его машине, объявляются счастливыми.

Я вошла в дом, чтобы помочь Крису управиться с детьми, и, пока он застегивал Джори пижамку, я помогла одеться Барту Скотту Уинслоу Шеффилду. Мы привыкли есть рано, поэтому могли обедать вместе с детьми.

Десять минут прошли быстро, и вот я уже снова была на веранде, чтобы разбудить Пола. Я трижды тихонько окликнула его, затем подула ему в ухо. Но он продолжал спать. Я начала опять называть его по имени, теперь уже погромче, но он только издал легкий звук, похожий на мое имя. Я посмотрела на него, внутренне уже трепеща от ужаса. То, как странно он произнес это, наполнило меня безотчетным страхом.

– Крис, – позвала я слабым голосом, – иди скорей взгляни на Пола.

Он, видимо, уже был в передней – должно быть, Эмма послала его поторопить нас, – ибо он сразу вышел из дверей и подбежал к Полу. Он схватил его руку и пощупал пульс, а через секунду запрокинул ему голову и начал вдыхать ему в рот. Когда это не сработало, он несколько раз сильно нажал ему на грудную клетку. Я побежала в дом и вызвала «скорую».

Конечно, все было напрасно. Наш благодетель, наш спаситель, мой муж – был мертв. Крис обнял меня и прижал к себе.

– Его больше нет, Кэти. Хотел бы и я так умереть – во сне, чувствуя себя счастливым и здоровым. Это хорошая смерть для хорошего человека, без боли и страданий, поэтому не смотри так, ты ни в чем не виновата!

Я никогда ни в чем не бываю виновата. За мной тянулась уже целая вереница покойников. Но я не несла ответственности ни за одну из этих смертей. Конечно же нет. Удивительно, как у Криса еще хватило мужества сесть за руль и поехать со мной на запад. Сзади мы везли трейлер со всем нашим добром. На запад, как пионеры, в поисках счастливой и новой жизни. Пол оставил все, что у него было, мне, включая свой фамильный дом. Правда, в завещании он указал, что если я надумаю его продавать, то Аманда должна иметь преимущество.

Итак, наконец сестра Пола стала хозяйкой дома своих предков, чего она всегда добивалась, но я уж позаботилась, чтобы цена была очень высокой.

Мы с Крисом сняли в Калифорнии дом, а позже переехали в дом в стиле ранчо, достроенный с учетом наших пожеланий. Нам были нужны четыре спальни и две с половиной ванны, а также отдельная ванная и спальня для нашей прислуги – Эммы Линдстром. Мои дети зовут Криса папой. Они знают, что у каждого из них родной папа другой и у каждого он умер еще до рождения сына. Поэтому они не понимают, что Крис им всего лишь дядя. Джори давно позабыл об этом. Может быть, дети осознанно забывают то, о чем не хотят помнить, и не задают вопросов, которые могут привести старших в смущение?

По крайней мере раз в году мы отправляемся на восток навестить друзей, включая мадам Маришу и мадам Золту. Обе они поднимают большой шум вокруг балетных способностей Джори и с не меньшим жаром рвутся сделать танцора и из Барта. Но пока что его единственная склонность – медицина. Мы навещаем все могилы наших близких и кладем на них цветы. Для Кэрри всегда красные и темно-лиловые, а для Пола и Хенни – розы, все равно какого цвета. Мы даже разыскали могилу нашего отца в Гладстоне и отдали ему долг памяти, возложив цветы. И Джулиана мы не забываем, и Жоржа.

В последнюю очередь мы навещаем маму.

Она живет в большом доме, которому безуспешно стараются придать домашний уют. Когда она меня видит, она обычно визжит. Затем она вскакивает и пытается вцепиться мне в волосы. Когда ее изолируют, она обращает свой гнев на себя, пытается изуродовать себе лицо, чтобы навсегда избавиться от любого напоминания обо мне. Наверное, если она будет видеть в зеркале другое лицо, то сможет думать, что мы больше не похожи друг на друга. Угрызения совести превратили ее в жалкое зрелище. А когда-то она была такая красивая. Только Крису доктора разрешают побыть с ней, но не больше часа, а я жду на улице со своими двумя сыновьями. Если она поправится, ей не будет предъявлено обвинение в убийстве, потому что мы с Крисом отказались подтвердить, что когда-то был и четвертый ребенок по имени Кори. Крису она тоже не до конца доверяет, чувствуя, что он находится под моим тлетворным влиянием, и понимая, что стоит ей сбросить свою видимость помешательства, как она получит смертный приговор. И вот год за годом она цепляется за свой обман, рассчитав, что для нее это еще и способ избежать одинокой старости, без единого близкого человека. А может быть, она просто пытается лишний раз помучить меня с помощью Криса, который по-прежнему переживает за нее. Она – тот крохотный камень преткновения, который мешает нашим взаимоотношениям быть идеальными.

Итак, все мечты о совершенстве, о славе и богатстве, о бессмертии и вечной любви я переросла и отбросила в сторону, словно все наши вчерашние игрушки и игры, все юношеские фантазии и грезы.

Я часто смотрю на Криса и задаю себе вопрос, что он такого нашел во мне. Что заставляет его быть столь постоянным в его привязанности ко мне? Я спрашиваю себя, что дает ему уверенность в завтрашнем дне, ведь мне лучше удается беречь кошек и собак, чем мужей. Но каждый день он приходит домой со счастливой улыбкой и радостно обнимает меня, а я – его, в ответ на его обычное приветствие:

– Ну-ка, иди поцелуй меня, если любишь.

У него большая врачебная практика, но не настолько большая, чтобы у него не оставалось времени поработать в нашем саду площадью в четыре акра, в котором мы установили мраморные статуи, привезенные из сада Пола. Мы, как могли, повторили здесь то, что было там, за исключением испанского мха, который облепляет и облепляет все, а потом убивает.

Наша кухарка, экономка и друг Эмма Линдстром живет с нами, подобно тому, как Хенни жила с Полом. Она никогда ни о чем не спрашивает. У нее никого нет, кроме нас, она верна нам и считает, что наши дела – это наши дела.

Беспечный прагматик и неисправимый оптимист, Крис распевает песни, когда работает в саду. А когда утром он бреется, то напевает себе под нос какой-нибудь балетный мотив, и видно, что он не испытывает никакого беспокойства, никаких терзаний, как если бы он был тем самым человеком, который много-много лет назад танцевал в полумраке чердака, ни разу не показав мне своего лица. Может быть, он всегда знал, что в конце концов я буду принадлежать ему, как тогда, в нашем детстве, он всегда одерживал надо мной верх?

Почему этого никогда не знала я?

Кто закрыл мне глаза?

Кажется, это мама как-то сказала мне: «Выходи замуж за мужчину с темными-темными глазами, Кэти. Темные глаза способны на такие глубокие переживания!»

Какая ерунда! Как будто голубым глазам не хватает необходимой глубины! Ей следовало бы знать это лучше.

Мне тоже надо знать это лучше. Меня это тревожит, потому что вчера я поднялась на наш чердак. В маленькой нише сбоку я обнаружила две односпальные кровати, достаточно длинные, чтобы мальчики, которые будут спать на них, сумели вырасти во взрослых юношей.

О господи! Я подумала: кто это мог сделать? Я никогда, никогда не запру своих сыновей, даже если Джори вдруг вспомнит, что Крис ему не отчим, а дядя. Я не сделаю этого, даже если он расскажет Барту, нашему младшему. Я все могу побороть – и страх, и неловкость, и огласку, которая нанесет Крису непоправимый вред в профессиональном отношении. И все же, все же сегодня я купила корзину для пикника – такую же, с двумя распахивающимися крышками, точь-в-точь как та, в которой нам на чердак носила еду наша бабушка.

И вот я в смятении ложусь в постель и долго лежу без сна, страшась всего самого дурного в себе самой и преодолевая себя, чтобы хорошее одержало верх. А когда я поворачиваюсь на бок и прижимаюсь теснее к мужчине, которого люблю, мне кажется, я слышу холодный вой ветра, дующего с далеких гор, окутанных голубым туманом.

И я не могу забыть прошлого, оно целыми днями неотвязно ходит за мной, как тень, и трусливо прячется по углам только тогда, когда Крис дома. Я очень стараюсь быть такой, как он, не терять оптимизма, но я не принадлежу к тем людям, кто может забыть о том, что на обратной стороне сверкающей монеты есть тусклое пятно.

Но все же, все же я – это не она! Я могу быть похожа на нее внешне, но внутри я благороднее! Я сильнее и решительнее. И в конечном счете во мне победит добро. Я это знаю. Иногда оно должно побеждать, правда же?

Content

В. К. Эндрюс
Лепестки на ветру

Часть первая

Наконец-то свободны!

Новый дом

Вторая удача

Часть вторая

Мечты сбываются

Просмотр

Снова школа

Я – обольстительница?.

Мое первое свидание

Нежней всех роз

Сова на крыше

Тень мамы

Подарок ко дню рождения

Фоксворт-холл, вид снаружи

К вершине

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Шанс победить

Зимние мечты

Апрельский дурак

Лабиринт лжи

Слишком много потерь

Часть третья

Мечты сбываются

Сгущающиеся тени

Танцор в тринадцатом поколении

Интерлюдия для троих

Часть четвертая

Мой милый маленький принц

Разыгрывается гамбит

Гибельный зов гор

Мед и горечь романа Кэрри

Часть пятая

Время мстить

За хвост тигра…

Паук и муха

Новая встреча с бабушкой

Перетасовка карт

Тайны раскрыты

Пожинаем плоды