Синтия Суонсон

Книжная лавка

Cynthia Swanson

LIFE AT THIS MOMENT

© Cynthia Swanson, 2015

Школа перевода В. Баканова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Поверь в свое счастье и радуйся каждому мгновению. Что бы ни происходило сейчас, что бы ни случилось в прошлом – это твоя жизнь.

Из писем Кэтрин Энн Портер

Глава 1

Это не моя спальня.

Где я? Вздрагиваю и натягиваю одеяло до подбородка, пытаясь собраться с мыслями. Но никаких объяснений в голову не приходит.

Последнее, что помню: было воскресенье, и я перекрашивала стены спальни в ярко-желтый цвет. Фрида, предложившая помощь, придирчиво оценивала выбор краски.

– Слишком солнечно для спальни, – безапелляционным тоном заявила она. – А что будешь делать в пасмурную погоду? В такой комнате подольше не поспишь!

Я обмакнула кисть в краску, аккуратно сняла лишнее и взобралась на стремянку.

– Вот и славно.

Наклонившись, я провела кистью вдоль длинной узкой оконной рамы.

Теперь я лежу и тщетно пытаюсь вспомнить, что было дальше. Я не помню, как мы перекрашивали спальню, любовались законченной работой и прибирались. Я не помню, как благодарила Фриду за помощь и прощалась с ней. Я не помню, как ложилась спать в солнечной комнате, резко пахнувшей свежей краской. Но все это наверняка было, иначе как бы я оказалась в кровати? Впрочем, это явно не моя кровать – значит, я еще сплю.

Однако происходящее не очень-то похоже на мои обычные сны. По ночам мне чаще снятся фантастические миры, где не действуют привычные законы времени и пространства. Я, видите ли, слишком много читаю. Слышали о романе «Надвигается беда»? Он только-только появился на полках книжных магазинов, а ему уже прочат судьбу самой продаваемой книги 1962 года. Рэй Брэдбери замечательно пишет, я настоятельно рекомендую купить его книгу каждому покупателю, пришедшему в нашу с Фридой книжную лавку за «чем-нибудь захватывающим».

«Этот роман вам будет сниться», – убеждаю я покупателей. И надо же, позапрошлой ночью он действительно мне приснился. Я бежала следом за Вилли Хеллоуэем и Джимом Найтшедом, двумя юными героями Брэдбери. Они спешили на таинственный карнавал, начавшийся в Гринтауне поздней ночью, а я пыталась их образумить, но любопытные тринадцатилетние мальчишки просто не обращали на меня внимания. Я за ними не поспевала, ноги почему-то не слушались. Уилл и Джим убежали вперед, превратились в темные точки, потом и вовсе растворились в темноте, а я стояла и плакала от бессилия.

Словом, вы поняли: я не из тех женщин, которым может присниться простой и скучный сон о пробуждении в чужом доме.

Эта спальня гораздо просторней моей и куда лучше обставлена. Стены выкрашены в серо-зеленый, а не в насыщенно-желтый цвет, мебель стильная и современная. Покрывало аккуратно свернуто в ногах, мягкие простыни так и льнут к коже. Уютное, до мелочей продуманное гнездышко.

Я забираюсь под одеяло и закрываю глаза. Если зажмурюсь покрепче, то скоро окажусь где-нибудь в Тихом океане и буду хлестать виски с веселой толпой оборванцев на палубе собственного китобойного корабля. Или закружу высоко в небе над Лас-Вегасом, раскинув огромные руки-крылья, и ветер будет трепать мои волосы.

Но ничего подобного не происходит. Я слышу мужской голос:

– Катарина, родная, проснись.

С трудом разлепляю веки – под ними словно песком посыпано – и вижу перед собой невероятно синие глаза.

Опять зажмуриваюсь.

На мое плечо – совсем голое, если не считать тонкой бретельки ночной сорочки, – ложится мужская рука. Давненько ко мне так не прикасались. Но некоторые ощущения ни с чем не перепутаешь, как бы редко ты их ни испытывала.

Наверное, я должна не на шутку перепугаться. Это ведь естественно: прикосновение незнакомца к обнаженному телу должно вызывать страх, даже если все происходит во сне.

А мне, как ни странно, приятно. Воображаемый незнакомец осторожно, но уверенно сжимает мое плечо, поглаживая большим пальцем кожу. Я наслаждаюсь, не открывая глаз.

– Катарина, родная, просыпайся. Я не хотел тебя будить, но у Мисси горячий лобик. Она хочет к тебе. Вставай, пожалуйста.

Я с закрытыми глазами обдумываю его слова. Размышляю о том, кто такая Мисси и с какой стати я должна беспокоиться о ее здоровье.

Во сне мысли путаются, и в голове почему-то всплывает песня, которую часто крутили по радио несколько лет назад. Я помню мелодию, но почти не помню слов – ее пела Розмари Клуни. В общем, что-то про любовь, от которой люди сходят с ума. Мне становится смешно: я-то, похоже, точно сошла с ума.

Открываю глаза и сажусь. Синеглазый незнакомец убирает теплую ладонь с моего плеча. Эх, жалко…

– Кто вы? – спрашиваю его. – И где я?

– Катарина, что с тобой? – озадаченно спрашивает он.

Для справки: меня зовут не Катарина, а Китти.

Ну, хорошо, полное имя – Катарина. Но мне оно никогда не нравилось, слишком официальное. И длинное – «Ка-та-ри-на», «Китти» выговорить куда проще. Не удовлетворившись привычной «Кэтрин», родители наградили меня необычным именем. Как же надоело повторять его всякий раз, когда меня переспрашивают!

– Все в порядке, – говорю я синеглазому. – Но я понятия не имею, кто вы и где я. Извините.

Он улыбается, и глаза озорно поблескивают. Собственно, кроме глаз, в нем нет ничего примечательного. Среднего роста, среднего телосложения, с наметившимся брюшком. Редеющие каштановые волосы с легкой проседью. На вид ему около сорока, всего на пару лет больше, чем мне. От него пахнет мылом и древесной смолой, будто он только что побрился и принял душ. Запах кружит голову, сердце на секунду замирает. Господи, ну что за нелепый сон?

– Ты, наверное, еще не проснулась. Ты прекрасно знаешь, кто я. Твой муж. Ты дома, в нашей спальне.

Он обводит рукой комнату – словно в доказательство своих слов.

– У нашей дочки, которую зовут Мисси, если ты и это забыла, похоже, поднялась температура. И ей нужна мама.

Он протягивает руку. Я машинально ее беру.

– Брось, а? – уговаривает он меня. – Очнись, Катарина!

Я хмурюсь:

– Простите, так вы?..

Он вздыхает:

– Я твой муж, Катарина. Твой муж Ларс.

Ларс? Какое необычное имя. В жизни не встречала ни одного Ларса. Посмеиваюсь над своим неуемным воображением. Надо же – не Гарри, не Эд и не Билл. Я выдумала себе мужа по имени Ларс!

– Хорошо. Приду через минутку.

Он стискивает мои пальцы, наклоняется и целует меня в щеку:

– Я пока пойду измерю Мисси температуру.

Он выходит из комнаты.

Я снова зажмуриваюсь. Уж теперь-то сон точно должен перемениться.

Открываю глаза. Ну вот, я по-прежнему здесь. В зеленой спальне.

Выбора нет, поэтому я встаю и осматриваюсь. Над кроватью – мансардные окна, раздвижные стеклянные двери ведут во внутренний дворик прямо из комнаты. К спальне примыкает большая ванная. Будь оно все настоящим, я бы решила, что это вполне современные апартаменты: куда более современные – и, судя по всему, более просторные, – чем старая двухкомнатная квартирка, которую я снимаю в Платт-парке в Денвере.

Заглядываю в ванную. Там все выдержано в светло-зеленых тонах, поблескивают новые хромированные краны. На длинной тумбе установлены две раковины, столешница белая в золотистую крапинку, а сверху – шкафчики из светлого дерева. На полу нежная мозаика из мятно-зеленых, розовых и белых плиток. Даже если я все еще в Денвере, это точно не старый Платт-парк, где после войны не построили ни одного дома.

Смотрю в зеркало над туалетным столиком, ожидая увидеть там совершенно незнакомое лицо: кто знает, как выглядит эта Катарина? Но я осталась сама собой. Невысокая, пухленькая, с непослушными рыжеватыми волосами: один локон упрямо падает на лоб, а остальные кудряшки торчат в разные стороны, как бы над ними ни трудились парикмахеры. Приглаживаю волосы и замечаю на безымянном пальце золотое кольцо со сверкающим бриллиантом. Ну, разумеется, думаю я. Мой оптимистично настроенный мозг придумал мужа, который может позволить себе такой увесистый камешек.

Покопавшись в шкафу, достаю темно-синий стеганый халат моего размера. Выхожу в коридор в поисках мужа со странным именем Ларс и простуженной дочки Мисси.

Прямо передо мной на стене – большая цветная фотография, кто-то старательно повесил ее так, чтобы было видно из спальни. Это горный пейзаж: солнце опускается за горизонт, вершины подсвечены розовым и желтым. Слева высятся огромные сосны. Я прожила в Колорадо всю жизнь, но пейзаж мне не знаком. Впрочем, снимок мог быть сделан и не в Скалистых горах.

Пока я размышляю над этой загадкой, кто-то с разбегу влетает в меня справа. Едва не упав, я оборачиваюсь к виновнику и строго его отчитываю:

– Никогда так больше не делай. Выпрямись и стой нормально. Ты уже слишком большой! А если бы я не удержалась и упала?!

Ого! Разве я так разговариваю? Да никогда в жизни, у меня даже думать такими словами не получается.

Снизу вверх на меня смотрит маленький мальчик. У него пронзительно-синие глаза Ларса; волосы коротко острижены, но прямо надо лбом лежит непокорный золотисто-рыжий чуб. Щеки тщательно отмыты и сияют нежным румянцем. Он весь – будто из рекламы молока или мороженого, невозможно милый. При виде этой ангельской мордашки у меня теплеет в груди.

Ребенок отпускает меня и извиняется:

– Мамочка, я соскучился. Я тебя со вчера не видел!

На секунду теряю дар речи, но потом напоминаю себе, что это сон, и улыбаюсь мальчику. Наклоняюсь и глажу его по плечу. Что ж, почему бы и не пойти на поводу у своего воображения? Пока что здесь очень славно.

– Отведи-ка меня к папе и Мисси, – говорю я и беру ребенка за пухленькую ладошку.

Мы проходим через коридор и поднимаемся по лестнице. Там наверху – детская с ярко-розовыми стенами, маленькой деревянной кроваткой, выкрашенной в белый цвет, и небольшим шкафчиком, на полках которого теснятся книжки с картинками и плюшевые игрушки. На кровати сидит ангелоподобная девочка, как две капли воды похожая на брата. У нее несчастный вид, щеки лихорадочно алеют. Они с братом примерно одного роста. Я не умею определять на глаз, сколько ребенку лет, но, кажется, им примерно по пять или шесть. Двойняшки?

– Мама пришла! – сообщает маленький ангел, забираясь в кровать к сестре. – Мисси, мама пришла, все хорошо.

Мисси хнычет. Я сажусь рядом и трогаю ее лоб: он в самом деле горячий.

– Что у тебя болит? – ласково спрашиваю я.

Она тянется ко мне:

– Все болит, мамочка. Особенно голова.

– Папа уже измерил тебе температуру?

Поверить не могу! Как легко эти слова срываются с языка… Да и вообще – веду себя как мама со стажем.

– Да, папа моет тер-мо-нетр.

– Термометр, – поправляет брат-ангелочек. – Градусник называется тер-мо-МЕТР, а не тер-мо-НЕТР.

– Без сопливых солнце светит! – Мисси закатывает глазки.

На пороге появляется Ларс и докладывает:

– Тридцать семь и семь.

Я не совсем понимаю, что это значит. Ну, то есть ясно, что у девочки температура тридцать семь и семь. А какие лекарства ей нужно давать? Оставить ее на целый день в постели или все равно вести на занятия? Понятия не имею.

Потому что у меня нет детей. Я не мать.

Не то чтобы я никогда не хотела детей. Нет, тут все как раз наоборот. В детстве я любила нянчиться с игрушечными пупсами, кормила их из бутылочки, катала в маленькой коляске и меняла им пеленки. Я была единственным ребенком в семье и постоянно упрашивала родителей завести для меня братика или сестричку. Мне не хотелось быть старшей сестрой, мне хотелось быть маленькой мамой.

Долгое время я пребывала в полной уверенности, что выйду замуж за Кевина, с которым встречалась в колледже. Вместе с другими парнями он в 1943 году ушел на тихоокеанский фронт. Я его ждала – в те годы девушки, знаете ли, ждали своих парней и хранили им верность. Мы постоянно переписывались, я отправляла посылки с печеньем, носками, мылом для бритья. Вместе с другими студентками мы булавками отмечали перемещения наших солдат на карте Тихого океана. Утирали слезы платочками, когда приходили вести о тех, кто уже не вернется. И молча благодарили небо за то, что наши ребята остались целы.

К моему огромному облегчению, Кевин вернулся с войны невредимым. Казалось, что все будет по-прежнему: он мечтал стать врачом, снова пошел в медицинский. Мы продолжали встречаться, но предложения он не делал. Нас приглашали на чужие свадьбы, и все спрашивали, когда же мы позовем гостей на свой праздник. «Когда-нибудь обязательно позовем», – отвечала я преувеличенно бодро и беззаботно. Кевин просто менял тему разговора.

Проходил год за годом, Кевин окончил университет и приступил к интернатуре, а я работала учителем пятых классов. Никаких перемен в наших отношениях не происходило. В конце концов мне пришлось поставить ультиматум. Я сказала Кевину, что если он не хочет прожить со мной всю оставшуюся жизнь, то нам лучше расстаться.

Он тяжело вздохнул:

– Наверное, так будет лучше.

Кевин коротко и равнодушно поцеловал меня на прощание. Не прошло и года, как он женился на медсестре, которая работала в той же больнице.

Судя по всему, в мире моих снов ничего такого не было. Потерянные годы, черствость Кевина – все это осталось в другой жизни. А в этой я вытянула счастливый билет. Так и слышу радостные крики своих студенческих подруг: «Молодчина, Китти, молодчина!»

Последняя мысль кажется до того абсурдной, что у меня вырывается смешок. Я тут же в ужасе прикрываю рот ладонью. Это, конечно, сон, но у ребенка температура. Я должна вести себя соответственно, должна беспокоиться, как настоящая мать.

Переглядываюсь с Ларсом. Он смотрит на меня с нежностью и… желанием? Ничего себе. Разве женатые люди так друг на друга смотрят? Даже когда у них болеет ребенок?

– Что будем делать? – спрашивает Ларс. – Ты всегда знаешь, как поступать в таких случаях, Катарина.

Всегда знаю? Какой интересный сон. Смотрю в окно на зимнее утро. Стекло затянуто инеем, падает снег.

Тут до меня доходит, что я действительно все знаю, хотя сама не могу этого объяснить. Я встаю и иду через коридор в ванную. Точно помню, на какой полке стоит маленькая пластиковая бутылочка с детским аспирином. Вытаскиваю из упаковки одноразовый стакан и наливаю немного теплой воды. Нахожу в бельевом шкафчике маленькое полотенце, смачиваю его холодной водой и отжимаю.

Прихватив полотенце, бутылочку с лекарством и стакан, решительно направляюсь в комнату Мисси. Бережно накладываю ей на лоб холодное полотенце и даю две таблетки аспирина. Она послушно глотает, запивая водой. Потом улыбается мне и ложится на подушку.

– Теперь тебе надо отдохнуть.

Я укрываю Мисси одеялом и приношу ей несколько книжек с картинками – из тех, что стоят на полке. Она принимается за книгу «Мадлен и собака». Это замечательная история из детской серии Людвига Бемельманса про Мадлен, ученицу парижской частной школы для девочек, и ее одиннадцать одноклассниц.

Мисси водит пальцем по строчкам и шепотом читает.

Ларс берет меня за руку. Мы улыбаемся дочке и тихонько выходим из комнаты вместе с нашим чудесным сыном.

И тут сон заканчивается.

На прикроватной тумбочке оглушительно трезвонит будильник. Я машинально нащупываю кнопку и только потом открываю глаза – стены в комнате желтые. Я дома.

Глава 2

– Господи, и приснится же такое! – говорю я сама себе, с трудом отрываясь от подушки. Аслан, полосатый рыжий кот, жмурится и тихонько мурлычет, свернувшись клубком у меня под боком. Я назвала его в честь льва из книжки Клайва Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф» – потрясающая история, особенно для любителей детского фэнтези. Я с нетерпением ждала выхода каждого нового романа из цикла «Хроники Нарнии», а потом несколько раз перечитывала всю серию целиком.

Я осматриваю спальню. На окнах нет ни занавесок, ни жалюзи, а вдоль деревянных рам все еще наклеена малярная лента. На прежнем месте остались только кровать и тумбочка: вчера, прежде чем перекрашивать стены, мы с Фридой перетащили бюро и сундук в гостиную, чтобы не забрызгать мебель и освободить место. В комнате пахнет краской, но стены получились радостными и яркими, по-настоящему солнечными. Ровно то, чего мне хотелось. С довольной улыбкой я встаю и, осторожно ступая по газетам на полу, набрасываю домашний халат.

По дороге на кухню я останавливаюсь, чтобы включить радиоприемник, который ютится среди кипы книг и журналов на одной из обшарпанных полок, доставшихся мне на гаражной распродаже. Я прибавляю громкость и настраиваю приемник на нужную волну. Там как раз звучит песня «Sherry» группы «The Four Seasons» – в последние дни я постоянно слышу ее по радио и готова поспорить, что на этой неделе она займет первое место в хит-параде.

Подставив кофеварку под кран, набираю воды, потом вытаскиваю из кухонного шкафчика жестяную банку с молотым кофе и отмеряю его ложкой.

– А теперь послушаем старую добрую классику, – говорит ведущий. – Кто-нибудь еще помнит эту песню?

Звучит новая композиция, и я застываю на месте, не донеся ложку до кофеварки. Мою крошечную квартиру оглашает голос Розмари Клуни.

– Ну и совпадение, – говорю я Аслану, который зашел на кухню проверить, не налила ли я ему утреннюю порцию молока. Высыпаю в кофеварку остатки кофе и включаю ее.

Песня – я наконец вспомнила название, «Hey There», – появилась в эфире семь или восемь лет назад. Не помню, в каком году она была популярна, но я тогда часто ее напевала, а потом забыла. И вспомнила только прошлой ночью.

Ах, эти дивные глаза незнакомца из сна, пронзительные и синие, как море на открытке из какой-нибудь экзотической страны. Я должна была испугаться, но страха не было.

Я ничего не могла с собой поделать. Он так заглядывал в мои глаза, так смотрел на меня, будто я для него – самый важный на свете человек. Будто я для него – целый мир.

Я не привыкла к подобным взглядам. Никто и никогда так на меня не смотрел, даже Кевин.

А как Ларс со мной говорил! «Катарина, родная, вставай. Ты, наверно, еще не проснулась. Ты всегда знаешь, что нужно делать в таких случаях, Катарина».

В реальном мире со мной никто так не разговаривает. И никто не называет меня Катариной.

Пару лет назад я решила поэкспериментировать и воспользоваться своим полным именем. Это было как раз тогда, когда мы с Фридой открыли книжную лавку. Новая работа, новая жизненная веха (за несколько месяцев до этого мне исполнилось тридцать) – я чувствовала, что пришла пора больших перемен. Да, мне никогда не нравилось длинное и громоздкое «Катарина», но я не придумала другого способа показать всем, как сильно я изменилась. Ко всему можно привыкнуть, рассудила я и рьяно взялась за дело.

На всех моих конвертах и на бумаге для писем было отпечатано имя «Катарина Миллер». Я попросила Фриду и остальных друзей звать меня Катариной. Я представлялась так покупателям и владельцам других магазинов на Перл-стрит, с которыми мы еще только начинали знакомиться. Я даже родителей попросила называть меня полным именем, и они выполнили эту просьбу – правда, без особого энтузиазма. Что тут скажешь, они всегда потакали моим прихотям.

Фриду убедить оказалось труднее.

– Тебе так идет имя Китти! Зачем его менять?

Я пожала плечами и заявила, что пора взрослеть.

Катариной я представлялась даже потенциальным кавалерам. Мне хотелось начать все заново и стать кем-то другим. Кем-то более утонченным, более опытным.

Ни с одним из тех кавалеров у меня не сложилось. Новое имя не сделало меня другим человеком, как бы я этого ни хотела.

Несколько месяцев спустя я выкинула конверты с надписью «Катарина Миллер» и снова стала Китти. Никто ничего не сказал.

Отношу чашку кофе к письменному столу, стоящему у окна в гостиной. Раздвигаю занавески. С этого места отлично видна Вашингтон-стрит. Начинается солнечный теплый сентябрьский день. По улице идет почтальон, и я машу ему, пока он кладет письма в мой ящик и ящик семьи Хансен. Хансены – хозяева этого дома и живут во второй его половине. Проводив глазами почтальона, я выхожу и забираю свои письма и утреннюю газету.

Ларс, Ларс… Это имя по-прежнему не выходит у меня из головы. Кто он такой?

И где я слышала это имя?

Возвращаюсь в дом, на ходу просматривая газетные заголовки. Вчера президент Кеннеди произнес речь в университете Райса и пообещал, что в конце этого десятилетия на Луну ступит первый человек. Ну уж нет, поверю, когда увижу своими глазами. Я бросаю газету на обеденный стол: почитаю за завтраком.

Писем у меня немного. Пара счетов, рекламная листовка с купоном на бесплатную мойку автомобиля – точно не пригодится, у меня даже машины нет – и открытка от мамы.

Доброе утро, солнышко!

Надеюсь, погода у вас хорошая. Здесь 30 градусов и влажно, но совершенно чудесно. На всей земле не найдется места лучше, поверь мне!

На всякий случай напомню, когда мы возвращаемся. Вылетаем ночью 31 октября, пересаживаемся в Лос-Анджелесе и будем в Денвере в четверг 1 ноября.

Нам тут очень хорошо, но мы уже соскучились по дому и по разноцветным осенним листьям. И по тебе, конечно.

Люблю,

мама.

P.S. А еще я мечтаю вернуться в больницу; ужасно скучаю по малышам. Интересно, сколько их родилось после нашего отъезда???

Я невольно расплываюсь в улыбке. Последние три недели мои родители провели в Гонолулу и останутся там еще недель на пять. Серьезное путешествие, до этого они никогда не уезжали так далеко от Денвера. В июне была сороковая годовщина их свадьбы, и они решили отметить круглую дату этой поездкой. Мой дядя Стэнли служит на военно-морской базе в Перл-Харборе, и родители сейчас живут вместе с ним и тетей Мэй в Гонолулу.

Для них это настоящее приключение, которое запомнится на всю жизнь, но я понимаю, почему они, особенно мама, не хотят отлучаться из дома дольше чем на два месяца. Мама работает в центральной больнице Денвера в отделении для новорожденных. Сколько себя помню, она всегда была там волонтером («Самая старая волонтерка на планете», – шутливо говорит она о себе). Отец долгие годы собирал электросчетчики в компании «Колорадо паблик сервис». А в прошлом году, когда ему исполнилось шестьдесят, он чуть раньше срока ушел на пенсию. Теперь папа целыми днями слоняется по дому, читает книги и два раза в неделю играет в гольф с друзьями, даже зимой, пока не выпадет снег.

Опять возвращаюсь к ночным грезам: когда я была в спальне девочки, за окном тоже шел снег. Как ее звали? Мисси? Да, за окном в спальне Мисси шел снег. Поразительно, какие мелочи я замечаю во сне: мое воображение рисует целые снежные пейзажи.

Вспоминая о семейной идиллии, царившей в том доме, я улыбаюсь. Двое славных ребятишек и синеглазый муж.

Допиваю кофе, складываю мамино послание в папку с другими ее открытками (она шлет их по три-четыре штуки в неделю). Эта папка лежит на моем письменном столе рядом с фотографией родителей.

Потом встаю и иду набирать ванну. Сон был хорошим, но пора заняться настоящими делами.

До нашего книжного на Перл-стрит я хожу пешком, это всего в паре кварталов от дома. Фрида тоже ходит пешком, и иногда мы встречаемся на полпути. Но сегодня я сворачиваю на Перл-стрит в одиночестве – и замираю, глядя на тихую безлюдную улицу. Вокруг ни души, на дороге нет ни одной машины. Аптека открыта, я вижу подсвеченную вывеску в левом окне. Бистро тоже открыто. Утром туда заглянет пара-тройка прохожих, чтобы захватить с собой кофе и ржаной сэндвич с салями. Но только пара-тройка, не больше.

Так было не всегда.

Мы с Фридой открыли книжную лавку «У сестер» осенью 1954 года, и тогда мы считали, что это отличное место для магазина. В то время на нашу улицу сворачивала Бродвейская трамвайная линия. До кинотеатра «Вог» было рукой подать, и мы работали каждый день до позднего вечера, когда там шли фильмы. Зрители, коротавшие время перед сеансом или возвращавшиеся домой, часто к нам заходили. По вечерам у нас бывало много посетителей: они бродили по книжной лавке, надеясь среди стеллажей с книгами встретить таинственную красавицу или обворожительного незнакомца.

Теперь все изменилось. Бродвейскую линию закрыли – все трамвайные линии отменили, на смену им пришли автобусы. Новые автобусные маршруты огибают Перл-стрит, и на улице стало тихо. В «Вог» по-прежнему показывают фильмы, но они не привлекают такого количества зрителей, как несколько лет назад. Маленькие торговые кварталы вроде нашего теперь почти опустели, все изменилось. Сейчас горожане на собственных машинах ездят в новые торговые центры, построенные на окраине города.

Мы с Фридой часто это обсуждаем. Что нам делать? Закрыть лавку и окончательно уйти из книготорговли? А может, открыть магазин в одном из торговых центров, как предлагала Фрида несколько лет назад? Я тогда отказалась от этой идеи. Или нужно просто переждать трудные времена – рано или поздно все наладится? Ни я, ни Фрида не знаем ответа. Но мы говорим об этом каждый день.

За прошедшие годы мы обе усвоили одно: ничто не постоянно.

До того как мы открыли нашу лавку, я работала учителем пятых классов и уверяла себя, что не мыслю жизни без этого дела. «Обожаю свою работу, обожаю свою работу, обожаю свою работу», – твердила я про себя, крутя педали. Тогда я еще жила с родителями и ездила в школу на велосипеде.

И как ее можно не любить? В конце концов, я люблю детей, люблю книги и люблю узнавать новое. Разве мне не полагается быть без ума от преподавания?

Однако же, стоя у доски перед толпой десятилетних школьников, я чувствовала себя неумехой-музыкантом, который перехитрил всех и пробился на выступление в переполненном концертном зале. Усевшись за огромный рояль на освещенной софитами сцене, несчастный жулик понимает, что его обман раскроется сразу, как только он ударит по клавишам. Но уже слишком поздно.

Вот как я чувствовала себя в классе. Ладони становились липкими, и я начинала быстро-быстро тараторить. Ученики часто просили меня повторить объяснения. «Мисс Миллер, я не расслышал», – говорил кто-нибудь из них, а остальные подхватывали: «И я ничего не понял. И мне не слышно. Что вы сказали, мисс Миллер?»

Я понимала, что они надо мной смеются. Не по-доброму, а с издевкой.

Конечно, мне попадались и одаренные ребята – слава богу, бывают на свете исключения! – дети, которые могли учиться в любых условиях, умные, шустрые и сообразительные, схватывавшие все на лету. Но их было мало, и встречались они редко.

А еще были родители. Ох уж эти родители!

Помню один отвратительный разговор, случившийся под конец моей преподавательской карьеры. Шейла, дочка миссис Винсент, получила двойку по истории за четверть, и на следующее утро ее мама влетела в мой класс, гневно размахивая табелем и волоча за собой Шейлу.

– Это что же такое? Что это за оценка, мисс Миллер? Шейла говорит, они у вас вообще историю не проходят!

– Конечно, проходят, – ответила я как можно спокойнее и сердито прикусила губу. Ну, с кем я спорю – и зачем? – Мы всю четверть проходили Гражданскую войну.

– Гражданскую войну? Гражданскую? Какой прок маленькой девочке от Гражданской войны – это же было тысячу лет назад!

Вопрос был настолько нелеп, что я не нашлась с ответом. Шейла стояла рядом с матерью и самодовольно смотрела мне в глаза. У меня прямо руки зачесались дать ей затрещину. Конечно, я никогда бы себе такого не позволила, но желание было сильным, почти непреодолимым.

– Эта тема входит в школьную программу, – сказала я. – Мы должны ее проходить, мэм.

Прозвенел звонок, и я пошла к двери встречать остальных учеников.

– Я обязана придерживаться школьной программы!

– Да уж, творческий у вас подход, – усмехнулась она и, не дожидаясь моего ответа, вышла из класса.

Я ужасно расстроилась и не могла успокоиться несколько недель. Со временем я начала винить себя. Да, я просто делала свою работу. Но если мои ученики не могли или не хотели учиться – значит, я делала ее плохо. Мне-то самой учеба всегда давалась легко, поэтому я думала, что и учитель из меня выйдет хороший. А когда мои ожидания не оправдались, я оказалась в тупике.

Тем временем Фрида, с которой я подружилась в старших классах, работала в рекламном агентстве. Работа была трудной, но престижной, и Фрида сумела добиться успеха. Ее фирма сотрудничала с местными клиентами, среди которых были довольно крупные компании: корпорация «Гейтс», кондитерская фабрика «Рассел Стоувер кэндис», универмаг «Джослин». Фриду часто приглашали на разные вечеринки и торжественные мероприятия. Перед выходом в свет она демонстрировала мне свои шикарные вечерние платья, спрашивая совета. Я всегда отвечала, что они великолепны.

Со стороны могло показаться, что у Фриды все прекрасно. Но на выходных, когда мы сидели дома в свитерах, комбинезонах и без каблуков, она часто жаловалась, что ей надоело это притворство. «Как будто разыгрываешь представление, – рассказывала она. – Иногда бывает приятно выйти на сцену, но когда торчишь там изо дня в день, начинаешь порядком уставать».

Мы часто говорили о своих неурядицах. Она жаловалась на то, что ее работа – это сплошное притворство. А я боялась, что учитель из меня выходит никудышный.

– Что, если бы наша жизнь сложилась по-другому? – спросила меня Фрида одним воскресным днем в конце марта 1954 года, пока мы гуляли вокруг моего нового дома. За месяц до этого я переехала сюда от родителей. Мне вот-вот должно было исполниться тридцать; я решила, что пора жить отдельно, и сняла квартиру в Платт-парке. И до школы недалеко, и до Фриды идти всего десять минут: два года назад она купила маленький домик неподалеку. Стояла типичная для Денвера весна: в марте выпало куда больше снега, чем за зимние месяцы. Но вот на смену метелям пришли теплые солнечные деньки, свежий снег таял, сквозь грязь и слякоть пробивалась молодая трава. Накануне как раз случился сильный снегопад, но в воскресенье, когда мы с Фридой вышли на прогулку, светило яркое солнце и температура поднялась до десяти градусов.

Фрида смотрела, как капли талой воды срываются с карнизов. Она повернулась ко мне и спросила:

– Что, если бы работа приносила радость?

– Что, если бы я не плакала в подушку каждый вечер? – тут же подхватила я, дав волю мечтам.

Фрида медленно кивнула:

– Вот-вот, сестренка. Вот-вот.

В конце концов мы решили: хватит мечтать, надо что-то делать. Мы собрали все свои сбережения, заняли денег у родителей и получили кредит на открытие бизнеса. Поскольку мы обе были незамужними женщинами, банку понадобился поручитель. К счастью, отец Фриды согласился нам помочь. Так появилась на свет книжная лавка «У сестер».

Я помню, как мы ликовали, когда открылся наш магазин. Наконец-то мы занимались любимым и интересным делом. Нас ждали процветание и успех, мы сами определяли свою судьбу. Теперь никто – ни наши родители, ни начальство, ни орда десятилетних оболтусов и их мамаш – не мог помешать мне и Фриде добиться желаемого. Все решения принимали только мы сами.

Все наши одноклассницы и однокурсницы к тридцати годам обзавелись семьей и детьми, однако мы с Фридой не тяготились своим одиночеством. Раньше я хотела выйти замуж за Кевина, но теперь это казалось сущим пустяком. Мечтой молодой женщины, совсем еще девочки. Девочки, которой я уже не была.

С течением времени я начала понимать, что статус незамужней придает мне – и Фриде – какую-то изюминку, добавляет чуточку непредсказуемости, которой не хватает другим женщинам нашего возраста. Как в ювелирном магазине: необычное дизайнерское колье своими яркими камнями и неожиданными сочетаниями привлекает больше внимания, чем заурядная и скучная нитка жемчуга.

«Зачем нам мужчины? – спрашиваем мы с Фридой друг друга. – Зачем нам дети?» Мы усмехаемся, глядя на тех, кто бежит в семейной упряжке, и радуемся, что сами не попали в западню.

Мы мечтаем о совсем другой жизни.

День у нас с Фридой выдался нелегкий. Утром зашли всего два посетителя, каждый из которых купил по экземпляру нового романа Брэдбери, восходящей звезды наших книжных полок. Днем заглянули еще несколько человек – просто посмотреть. Пару раз нас спрашивали, не появилась ли книга Рэйчел Карсон «Безмолвная весна». Статьи Карсон об опасности использования пестицидов публиковались в «Нью-Йоркере», а в конце этого месяца выходит антология. Местные любители литературы с нетерпением ее ждут, но в магазине она появится не раньше последней недели сентября.

Весь день Фрида вела себя резко. Я заразилась ее настроением и заметила, что у меня дрожат руки, хотя сегодня я выпила всего две чашки кофе. Возможно, виной тому странный сон, мысли о котором не выходили у меня из головы с самого утра.

– Не могу больше здесь торчать, – заявляет Фрида где-то в половине пятого. – Хватит с меня на сегодня. Закроешь магазин?

Я киваю и провожаю ее взглядом. Выйдя на улицу, она со злостью прикуривает и сердито уходит.

– Прости, сестренка, – шепчу я ей вслед, – мне очень жаль, что все так неудачно складывается.

Я закрываю жалюзи на окнах, вытаскиваю из кассы скудную выручку, чтобы сложить ее в сейф, и вдруг вспоминаю.

Вспоминаю, где раньше слышала это имя. Ларс.

Примерно восемь лет назад. Незадолго до того, как мы с Фридой открыли магазин и я как раз начала называть себя Катариной. Тогда я с огромным интересом читала раздел личных объявлений в «Денвер пост». И в итоге решила отправить туда свое собственное – еще один смелый поступок наравне с новой работой, новым именем и желанием измениться.

Ларс был одним из мужчин, откликнувшихся на мое объявление. На самом деле – теперь-то я вспомнила! – Ларс был самым подходящим из них.

Отозвалось тогда человек двадцать, восемь или десять прошли предварительный отбор, и я дала им свой телефонный номер. С двумя-тремя потом сходила на свидания (всего по одному разу, но меня это не сильно огорчило). Так вот, из всех этих мужчин он был единственным, с которым у нас могли бы сложиться отношения.

Как и все остальные, Ларс написал письмо, чтобы немного рассказать о себе. Но в отличие от других записок, небрежно нацарапанных на клочке бумаги и без особых раздумий засунутых в конверт, его письмо содержало больше двух строчек. Сразу было понятно, что он уделил ему много сил и времени.

Я ничего не выкидываю. Дома у меня есть целая картотека, в которой хранится каждый памятный клочок бумаги. Письма, рецепты, планы поездок, журнальные статьи – все это есть в моей картотеке.

И поэтому я совсем не удивилась, когда, придя с работы, обнаружила в своем архиве папку с короткой пометкой «Ответившие на объявление». В эту папку сложены письма и клочки бумаги с именами и телефонными номерами. Там лежит и пожелтевшая от времени газетная вырезка с моим объявлением:

Одинокая женщина 30 лет, из Денвера. Оптимистка, верящая в себя, семью, друзей и собственные силы. Честная, прямолинейная, верная. Хочет познакомиться с веселым, неглупым джентльменом, имеющим широкие интересы (прогулки, музыка, книги). Он должен стремиться создать семью и надежный дом, но при этом любить приключения, путешествия и развлечения. Если это про вас, пишите.

Читая объявление, я невольно поражаюсь тому, что рассказала о себе миру. Надо же, как сильно я изменилась за прошедшие годы! Тогда я еще не выкинула из головы мысли о замужестве. С Кевином мы расстались несколько лет назад, но в 1954-м мне по-прежнему хотелось найти свою половинку, человека, с которым можно создать семью.

Сейчас у меня собственная книжная лавка, я наслаждаюсь независимой жизнью одинокой деловой женщины – но… Я с радостью начала совместное дело с Фридой. После полного провала на преподавательском поприще мне хотелось с головой уйти в книги и делать только то, что кажется важным мне самой.

Но я не ожидала, что все сложится именно так.

Перебрав остальные бумаги в папке, нахожу письмо Ларса.

Дорогая мисс!

Вы меня, конечно, не знаете. Многие наверняка скажут, что знакомства по объявлению – глупая затея и что проку от них не бывает. Я и сам склонен считать так же, потому что не знаю никого, кому бы повезло в этом деле. Но, прочитав ваше объявление (раз десять уже точно), я подумал, что мы во многом похожи, если судить по вашим словам.

Вы писали, что ищете веселого и неглупого человека. Расскажу о своих занятиях и интересах. Я люблю навещать племянника и племянницу и играть с ними на улице в футбол. Не волнуйтесь, мы играем мягким мячом и еще не разбили ни одного автомобильного стекла, а ребятам уже двенадцать и восемь лет, и они знают, как не попасть под машину. Еще я люблю мастерить разные штуки своими руками и дарить их кому-нибудь. Когда мои племянники были маленькими, я соорудил качели на заднем дворе дома сестры. Потом построил конуру для собаки моего друга, чтобы она не мерзла по ночам. Может, это не слишком веселые занятия, но так я могу порадовать других – и, глядя на них, радуюсь сам.

Вы упоминали путешествия. Я бы очень хотел повидать мир, но пока это только мечты. Еще подростком я переехал в США из Швеции вместе со своей семьей. Мне пришлось хорошо потрудиться, чтобы выбиться в люди в новой стране. Теперь жизнь стала немного проще, и я надеюсь, что в будущем смогу попутешествовать и по нашей стране, и за границей. Вы когда-нибудь были в Европе? Я ни разу не возвращался туда после переезда, но очень хотел бы съездить в компании человека, который сможет оценить всю красоту и богатство истории Старого Света.

Еще я люблю – об этом вы не писали в своем объявлении – американские виды спорта, особенно бейсбол. Может, вам он не очень нравится. Я надеюсь, что, когда мы познакомимся и узнаем друг друга получше, вы простите мне эту маленькую слабость. Говорят, бейсбол – это любимый досуг у американцев. Теперь я и сам американец и должен с этим согласиться.

Мне понравилось, что вы искренне написали о своем желании создать семью. Многие дамы боятся говорить об этом, чтобы не отпугнуть потенциальных кавалеров. Наверное, у них есть свои причины, потому что очень многие мужчины (особенно после определенного возраста) совсем не думают о детях или резко возражают против этой затеи. Я не такой. Я всегда хотел семью и надеюсь, что еще не слишком поздно! (Мне всего 34, так что время пока есть.)

Теперь вы понимаете, почему я заинтересовался вашим объявлением. Надеюсь получить от вас ответ. Было бы здорово познакомиться.

Искренне ваш,

Ларс.

Перечитываю письмо еще раз и долго смотрю на номер телефона, указанный в постскриптуме. Затем перечитываю снова. И снова. Да уж, не Шекспир. Но я понимаю, почему мне захотелось ему ответить. У нас с Ларсом явно было что-то общее, даже судя по этим нескольким строчкам.

Позже, нарезая овощи к ужину, я позвонила Фриде. Она, наверное, все еще была не в духе, но мне не терпелось с ней поговорить. «Может, она немного проветрилась во время прогулки», – думаю я, набирая номер.

Фрида отвечает после третьего гудка, ее голос звучит дружелюбно:

– Уже соскучилась? Мы не виделись целых два часа!

Я смеюсь:

– Конечно, соскучилась! Но звоню не поэтому. – Я без лишних церемоний задаю волнующий меня вопрос: – Помнишь парня по имени Ларс? Из личных объявлений?

Она молчит, и я переспрашиваю.

– Погоди, думаю. Твой или мой? – уточняет Фрида.

Опубликовав в газете объявление и получив несколько ответов, я поняла, что далеко не всех откликнувшихся можно рассматривать в качестве кавалеров. «Я просто душка. Пазвани мне», – гласило одно весьма красноречивое письмо. К сожалению, такие письма были не редкость.

Некоторые из претендентов умели связно выражаться, но не вызывали особого интереса. По разным причинам: слишком высокий, слишком болтливый, слишком самоуверенный.

Однажды вечером Фрида заглянула ко мне в гости, и мы вместе перебрали все письма. Мы разделили их на три стопки: «Китти», «Фрида» и «На выброс». В стопку «Китти» пошли заинтриговавшие меня письма. «В конце концов, это мое объявление, так что первой выбираю я», – заявила я Фриде. В стопке Фриды оказались те письма, которые показались мне скучными. Из них Фрида выбрала несколько кандидатов для встречи.

– Почему бы и нет? Иначе они все отправятся вон туда. – Она махнула рукой в сторону стопки «На выброс».

Как ни забавно, с этими письмами Фриде повезло куда больше, чем мне. Она не раз ходила на свидания и даже несколько месяцев подряд встречалась с мужчиной, откликнувшимся на мое объявление. Я думала, что у них все получится, но судьба решила иначе. Сообщая мне о расставании, Фрида легкомысленно пожала плечами:

– Я слишком хороша для него. Он меня не ценил. Зато ты ценишь, Китти.

Наверное, можно подумать, что женщина с таким именем – Фрида – будет рыжей, кудрявой и самовлюбленной, как Фрида из комиксов «Мелочь пузатая». У Фриды, конечно, бывают минутки самолюбования, как и у всех нас, но она совершенно не похожа на героиню детских историй. Она почти полная моя противоположность: высокая брюнетка с длинными прямыми волосами, сильная и ловкая. В старших классах она играла в софтбол и занималась плаванием, да и сейчас Фрида несколько раз в неделю ходит в бассейн Денверского университета. Она легко заводит разговор с кем угодно, начиная с молоденьких кассирш в кинотеатре «Вог» и заканчивая прохожими, которые случайно забредают в нашу лавку, чтобы спросить дорогу в противоположный конец города. Владельцы окрестных магазинов называют Фриду «обаяшкой», а меня – «книжным червем».

– Ларса выбрала я. Знаю, моих ты не очень хорошо помнишь.

Она смеется:

– Да я с трудом помню, что случилось на прошлой неделе. А ты хочешь, чтобы я вспомнила парня, с которым ты ходила на свидание восемь лет назад?

Я вытаскиваю из холодильника морковку и принимаюсь ее чистить:

– Ну, я просто подумала…

– С чего это вдруг? Ты где-то на него наткнулась?

– Вроде того. – Но я ничего не рассказываю, слишком нелепо звучит эта история.

– Снова подала объявление в газету?

– Да нет, что ты! – Нарезаю морковку мелкими кружочками. – Слушай, мне ужин надо готовить. Давай, пока, до завтра!

Я кладу трубку и опять перечитываю письмо Ларса и свое объявление. Снова и снова, по кругу.

А потом вспоминаю еще кое-что. Мы с ним разговаривали. Мы говорили по телефону.

Всего один раз. Я позвонила ему, потому что это был разумный шаг в такой ситуации, – во всяком случае, по словам Фриды.

– Хлопот меньше будет. Если попадется какой-нибудь псих, он не узнает твой номер и не сможет перезвонить, – рассуждала Фрида.

В тот же вечер, перечитав письмо Ларса несколько раз, я взяла трубку, поглубже вдохнула и набрала указанный в письме номер. Ларс ответил сразу.

– Это… Катарина, – представилась я, примеряя новое имя, свежее и звонкое, как мятный леденец. – Вы ответили на мое объявление в газете.

– Катарина. – В его устах имя прозвучало как волшебная диковинка. – Я сразу понял, что это вы.

Такое заявление меня слегка насторожило. Я переспросила:

– Как вы догадались?

– Просто почувствовал. – Он рассмеялся. У него был приятный смех.

Я убавила радио, чтобы лучше его слышать. Теперь я вспомнила: как раз тогда песня Розмари Клуни занимала первые места в хит-парадах.

Она играла по радио в тот вечер. Когда мы разговаривали.

Вот уж точно, «сама не своя от любви».

Ларс спросил, как прошел мой день и чем я занималась на работе.

– У меня сейчас переходный период. – Я рассказала ему о нашей книжной лавке, которая должна была открыться через пару недель.

– Это же просто замечательно, Катарина! Внушает уважение.

«Внушает уважение». За всю мою жизнь никто мне такого не говорил. Умная – да. Милая, приветливая – да. Но чтобы я внушала кому-то уважение? Нет, это не про меня, я на такое даже не претендую.

– Я тоже хочу открыть свое дело, – сказал Ларс. – Но оно не такое интересное, как у вас. Просто архитектурное бюро.

Я рассмеялась:

– Очень даже интересное. А почему вы решили этим заняться?

– Я много лет увлекаюсь архитектурой. Всегда любил строить и мастерить. Когда мы жили в Швеции, отец работал плотником, и я ему часто помогал. В маленьком городке ты все делаешь от начала и до конца – сам себе и строитель, и архитектор. Здесь, после смерти родителей, я перебивался разными подработками. Накопил денег, поступил в Денверский университет. Я уже тогда знал, что хочу стать архитектором. Закончил учебу поздно – в сорок четвертом. Мне было двадцать четыре, почти старик. Получил должность в маленьком городском бюро, а дальше все сложилось само по себе.

– В сорок четвертом. – Я задумалась на мгновенье. – Вы не воевали?

Все, кого я знала – и Кевин, и мои однокурсники, и одноклассники, и соседи, – в сорок четвертом году все они были на фронте.

Он ничего не ответил. Я осторожно спросила:

– Ларс? Вы еще тут?

– Меня не взяли в армию. Сказали, что не годен.

– Почему?

Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– У меня больное сердце, аритмия, – сказал Ларс и тут же торопливо добавил: – Ничего серьезного, просто… просто сердце бьется неровно. – Слабое сердце, вот и все.

Я не отвечала. Думала об отце – самом яром патриоте из всех, кого я знала. Во время войны, когда рабочие с завода устроили забастовку, он не согласился стоять в пикете и вернулся в цех вместе со штрейкбрехерами. На заводе тогда прекратили выпускать бытовые счетчики и собирали военные электроприборы. Отец говорил, что помогать нашим солдатам – куда важнее, чем получить пару лишних центов. Что он подумает, если я начну встречаться с человеком, который всю войну просидел в тылу? Даже представить страшно.

– Катарина?

– Да?

– Вас смутило, что я не воевал?

Я немного помолчала, потом ответила:

– Ну, вряд ли вы могли с этим что-то поделать. – Я рассмеялась. – Лучше расскажите о своей работе.

– Я беру коммерческие заказы. Офисные здания и тому подобное. Не так престижно, как строительство частных домов, зато большой спрос. Сейчас многие дома строят по одной и той же схеме, будто под копирку. Я хочу когда-нибудь спроектировать свой дом, единственный и неповторимый. – Он мечтательно вздохнул, а потом начал рассказывать о планах на собственное архитектурное бюро: – Я знаю не меньше, чем мои начальники. Единственная разница между нами – табличка с должностью на двери кабинета и жалованье.

– Удачи вам, – искренне сказала я. Меня восхищало такое стремление открыть свое дело. Мы с Фридой успели на собственном опыте понять, как это нелегко – отправиться в одиночное плавание.

Мы проговорили больше часа. В конце концов я сказала, что уже поздно.

– Приятно было пообщаться, – сказал Ларс. – Надеюсь, мы еще с вами поговорим, Катарина.

Поколебавшись мгновение, я предложила:

– А может, просто встретимся? Зачем напрасно болтать по телефону? Лучше увидеться и проверить, что из этого выйдет.

– Думаете? – удивился он моему предложению.

– Конечно.

– Тогда давайте назначим свидание!

Мы договорились встретиться за чашкой кофе пару дней спустя.

– Хорошо, – сказал Ларс, когда мы выбрали время и место, – наверное, пора прощаться.

– Наверное.

– Катарина…

Я ответила не сразу:

– Да?

– Ничего… Я просто… Я просто очень хочу с вами встретиться.

– Я тоже.

Он помолчал. Я слышала его дыхание – прерывистое, слегка учащенное.

– Вы хотели что-то спросить?

– Нет… Нет, ничего, – медленно ответил он. – Доброй ночи.

– Доброй ночи.

Мы повесили трубки.

Я держу в руках письма, бумаги и папку. Сижу у стола и смотрю на улицу, поджав губы. В груди у меня все закипает.

Потому что на этом все закончилось.

Он так и не пришел на свидание.

Глава 3

Разумеется, все это глупости, такое случается постоянно. Знакомство по объявлению в газете – не самый надежный способ найти свою половину. Вокруг полным-полно мужчин со странностями, я узнала это на собственном опыте: прочитаешь письмо, поговоришь по телефону – и вроде бы все в порядке. А как только окажешься с ним в одной комнате, сразу понимаешь: что-то не так. Может, во всем виновато дурное воспитание. Или у него уже кто-то есть. Или он не хочет отношений, а просто доказывает своей маме, сестре и всему свету, что стремится создать семью. На самом деле в глубине души этот мужчина мечтает, чтобы его оставили в покое, а о постоянной спутнице – или, упаси боже, жене – ему и подумать страшно.

Поэтому я расстроилась, но совсем не удивилась, когда восемь лет назад Ларс так и не появился на пороге кафе. Я сидела в гордом одиночестве, пила кофе и ждала. Пятнадцать минут, двадцать минут, тридцать пять. Наблюдала за прохожими сквозь витрину. Мимо прогуливались влюбленные парочки, пожилые старушки с маленькими собачками на украшенных стразами поводках, мамаши, катившие коляски с пухлыми младенцами. Я стала придумывать разные объяснения. Может, Ларс сидел в машине на другой стороне улицы и, притаившись, наблюдал за мной. Наверное, он судил исключительно по внешности – но тут все не так уж и плохо, с досадой думала я (перед нашей встречей я побывала у парикмахера и дольше обычного крутилась у зеркала с помадой). Мог бы потратить на меня хоть часок!

Наконец, выпив еще две чашки, я решительно встала из-за стола. Взяла плащ и вышла на улицу с гордо поднятой головой, широко улыбаясь всем встречным. Если бы Ларс на самом деле наблюдал за мной в ту минуту, он бы сразу понял, что его поступок нисколько меня не задел.

После ужина я провожу целый час в спальне, отдирая малярную ленту с оконных рам и плинтусов. Собираю с пола газеты, вешаю занавески и жалюзи, раздумываю, не перетащить ли самой всю мебель, но в итоге решаю, что не стоит. Вместо этого я забираюсь в кровать и мгновенно проваливаюсь в крепкий и поначалу ничем не примечательный сон.

И вдруг я снова оказываюсь там. В спальне с зелеными обоями. Из-за штор пробивается серый утренний свет, сквозь стеклянные двери видно, как в воздухе кружатся снежинки. Интересно, здесь всегда идет снег?

Ларс лежит совсем рядом. Его рука уверенно покоится у меня на талии, теплое дыхание касается моей шеи.

Осторожно поворачиваюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. «Кто ты? – спрашиваю его мысленно, боясь разбудить. – Что я здесь делаю?»

Будто услышав мой вопрос, Ларс открывает удивительные синие глаза.

– Доброе утро, милая!

Он разворачивает меня к себе и целует. Я мгновенно узнаю это теплое прикосновение, будто каждое утро начинается с поцелуя уже много лет подряд.

– Доброе утро, – бормочу в ответ. Мне хорошо, и я не хочу, чтобы сон заканчивался.

Прижимаюсь к нему и чувствую, как в бедро упирается твердая выпуклость. Я замираю, но тут же напоминаю себе: это сон, а во сне можно говорить и делать что угодно.

– Который час? У нас есть время… мы успеем?.. – Я заикаюсь и путаюсь в словах даже здесь, в вымышленном мире.

– Успеем, но только быстро. – Он улыбается. – Люблю субботы.

Мы начинаем страстно и торопливо заниматься любовью, стараясь не шуметь, – как все супружеские пары, которым удается выкроить несколько свободных минут ранним утром. Приходится спешить, пока не проснулись дети.

Он бережно прикасается ко мне умелыми, чуткими руками. Расстегивает две верхние пуговицы ночной сорочки, прижимается губами к соскам. Я выгибаюсь ему навстречу, тихонько постанывая. Оказывается, я успела забыть, каким ярким бывает удовольствие.

Он полностью входит в меня, и я начинаю двигать бедрами, сначала медленно, а потом все быстрее, постепенно привыкая к ощущению внутри. Оргазм наступает резко и накрывает с головой – самый сильный из всех, что я испытывала за всю жизнь. Он оглушает меня, прокатываясь волной по всему телу. Я вскрикиваю и тут же прикусываю губу, испугавшись, что крик прозвучал слишком громко.

Ларс продолжает двигаться, дыхание ускоряется, и лихорадочный стук его сердца эхом отдается в моей груди. А потом он резко сбавляет темп и почти совсем останавливается.

– Что случилось? – встревоженно спрашиваю я. – Все хорошо?

Он слегка ускоряется, но даже теперь толчки не такие быстрые, как в самом начале.

– Все нормально, – отвечает он, – мне просто нужно было… успокоиться…

Я молчу и двигаюсь вместе с ним, пытаясь поймать новый ритм.

Кончив, он отодвигается, натягивает пижамные штаны и ложится рядом. Я спускаю подол сорочки на бедра и сворачиваюсь под боком у Ларса, положив руку ему на грудь.

Его сердце судорожно бьется у меня под ладонью.

– Ты как? – снова спрашиваю я.

– Нормально. – Он улыбается и смотрит мне в лицо. – Ты же знаешь, мне иногда нужно немного успокоиться… так легче…

– Легче? В каком смысле?

Ларс похлопывает себя по груди, задевая теплыми пальцами мою руку.

– Сердцу легче.

Притягивает меня поближе и шепчет:

– Ты же знаешь, родная.

Несколько мгновений мы оба молчим. Я внимательно наблюдаю за Ларсом, пока его дыхание успокаивается.

– Мне было хорошо, – говорю я, – так… приятно.

Тут же морщусь от своих слов. Ларс, наверное, подумает, что я не в своем уме.

– Ты так бурно отвечала, будто мы сто лет этим не занимались. Хотя прошло всего несколько дней…

Он задумчиво смотрит на меня. «Ох, если бы ты знал», – думаю я. А сама говорю:

– Ну, иногда мне очень не хватает близости.

Кто-то неуверенно стучит в приоткрытую дверь. Раздается тихий голосок:

– Я постучал. Как вы говорили. Я вспомнил и постучал.

Ларс улыбается:

– Заходи, приятель.

Дверь открывается полностью, и в комнату проскальзывает взъерошенный Митч, подходит к кровати и останавливается рядом со мной.

– Уже семь утра, – сообщает он.

– Ну да.

Ларс бросает взгляд на будильник, стоящий на тумбочке.

– Я подождал, как вы меня просили.

– Молодец, – говорю я.

Не знаю, можно ли – я здесь чужая и не знаю правил, принятых в этом доме, – но мне нестерпимо хочется прижать малыша к себе. Отбрасываю одеяло и похлопываю рукой по кровати. Митч радостно забирается к нам, закутывает ноги покрывалом и обвивает руками мою шею.

– Ты уже сходил на горшок? – спрашиваю и сама себе поражаюсь: как такой вопрос вообще мог прийти мне в голову?

Митч кивает.

– Ты один проснулся? – уточняет Ларс, и Митч кивает снова. Ларс поднимается с постели. – Принеси книжку, малыш, мама тебе почитает. Да?

– Конечно, почитаю.

Я приподнимаюсь и поправляю подушки. Ларс целует меня:

– Тогда я приготовлю завтрак.

За окнами уютной спальни медленно падает снег, а я сижу на кровати с самым очаровательным малышом на всем белом свете и читаю ему книжку про разные виды транспорта.

Кажется, Митч просто без ума от машин. Любых. Самолеты, поезда, антикварные автомобили, океанские лайнеры.

– Когда я вырасту, я стану капитаном большого корабля, – гордо заявляет он. – Я буду плавать по всему миру, а вы будете путешествовать вместе со мной. В каютах первого класса.

Я улыбаюсь и обнимаю его еще крепче.

Мы изучаем историю железнодорожного транспорта. Вы знали, что первый паровой двигатель был построен в 1804 году англичанином Ричардом Тревитиком? Я вот не знала. Потом нас прерывают: дверь открывается снова, и в комнату входит Мисси.

– Папочка сказал, что завтрак почти готов, – сообщает она. Мисси кружится на месте, демонстрируя нам нарядную ночную сорочку. На груди у нее красуется аппликация – принцесса в желтом платье.

Девочка тянется ко мне за поцелуем. Послушно чмокаю подставленную щеку и спрашиваю:

– Как тебе спалось в новой сорочке?

Господи, откуда я это знаю?!

Мисси широко улыбается:

– Сладко-сладко! Она такая уютная! Я проснулась ночью, а принцесса была со мной, прямо на животике, и я тут же опять заснула. – Мисси порывисто обнимает меня: – Спасибо, мамочка. Ты самая лучшая швейка на свете!

– Швея, – поправляю я.

Вот только швея из меня никудышная. Последний раз я шила в школе на уроках труда, а это было больше двадцати лет назад. С тех пор мне приходилось иметь дело только с оторванными пуговицами. Но в этой жизни я, кажется, сама сшила детскую ночную сорочку (или по крайней мере закрепила на ней аппликацию). Интересно, где я этому научилась?

– Давайте-ка, бегите к папе, – говорю я детям. – Скажите, я скоро приду.

Прежде чем выйти из спальни, я внимательно осматриваюсь.

Мне в глаза сразу бросается большой свадебный портрет, висящий на стене. За окном снегопад, в комнате темно, и фотографию видно плохо. Снимок черно-белый: не раскрашенный вручную, как некоторые старые фотографии, и не снятый на цветную пленку, которая так популярна в наши дни, а простой черно-белый кадр с нечетким фокусом, будто фотограф хотел смягчить все очертания. Мне на этой фотографии лет тридцать, Ларс выглядит моложе, чем сейчас, – чуть гуще волосы на макушке, чуть меньше заметен живот. На мне простое приталенное платье с короткими кружевными рукавами и юбкой средней длины. Ларс стоит немного позади и бережно обнимает меня за талию. В руках я держу букет из светлых роз – наверное, желтых или розовых – и мелких цветов гипсофилы. Невозможно понять, где мы находимся. Скорее всего, мы позировали на каком-то безликом фоне, который позволяет сделать акцент на фигурах жениха и невесты, но ничего не говорит о месте съемки.

Рядом со свадебным портретом висит еще одна черно-белая фотография – парижской улицы. Я никогда не была в этом городе – всегда хотела, но ни разу не уезжала так далеко от дома. Если вы не житель какой-нибудь сибирской глуши, вы сразу узнаете Париж по фотографии. Здесь, как и на многих других парижских снимках, на заднем плане видны кафе, станция метро и узкие улочки. К кованой решетке прислонен велосипед, на котором стоит большая плетеная корзина с цветами. По улице прогуливаются нарядно одетые мужчины и женщины, и вид у них такой, будто впереди их ждет что-то удивительное и прекрасное.

Интересно, мы провели там медовый месяц?

Я поворачиваюсь к длинному узкому комоду. Украдкой выдвигаю один ящик за другим. Они все забиты одеждой, но это не мои вещи. С возрастом мой вкус становился все более эклектичным и – какое бы слово тут подобрать?.. «Беспорядочным», – радостно подсказывает мне внутренний голос с интонациями Фриды. Я люблю яркие блузы, шарфы и украшения. С удовольствием ношу юбки и брюки, хотя порой покупатели, не говоря уже о родителях, смотрят на меня с неодобрением. «На дворе 1962 год, – заявляю я родне (конечно, я никогда не скажу такого покупателям). – Женщины меняются. Мир меняется».

Но в этом 1962-м (если, конечно, во сне тоже 1962 год) вкусы у меня остались консервативными. В ящиках лежат тонкие кашемировые свитера серого и винного цвета. Я приподнимаю ряды тщательно свернутых чулок, проверяя, что спрятано внизу. Ничего броского и необычного в комоде нет, но, кажется, я трачу на подбор одежды много времени, не говоря уже о деньгах. Все вещи хорошего качества, бережно разложены по местам. Открыв дверцы гардероба, я обнаруживаю там такой же педантичный порядок. Ряды платьев, блузок и юбок, развешанных по цвету и степени официальности.

Я вспоминаю маленький платяной шкаф в моей квартире на Вашингтон-стрит, в котором платья, юбки и брюки распиханы как попало. Каждое утро я провожу раскопки в поисках нужного наряда, отбрасывая в сторону все лишнее и оставляя на кровати разноцветную гору вещей. Вечером, вернувшись домой после работы, я часто нахожу в гнезде из помятой одежды громко мурлычущего Аслана.

Однако во сне мой гардероб выглядит так, будто в нем все всегда висит на своих местах. В этом просторном шкафу с аккуратными рядами одежды можно легко и быстро подобрать удачное сочетание на любой случай.

Я надеваю синий халат – мягкий и уютный (помню его еще по первому сну), хоть и слишком блеклый, на мой вкус. Завязав пояс, осторожно приоткрываю дверь спальни.

Насколько я могу судить, в доме всего два этажа. Здание современное, явно построено после войны или даже в последние десять лет. Наша с Ларсом спальня (как же странно это звучит!) на первом этаже, и в ванную можно попасть только через саму комнату. В современных домах часто встречается такая планировка – хозяйская спальня со смежной ванной. En suite, как говорят французы. Раздвижные стеклянные двери, расположенные за кроватью, ведут на террасу и задний двор. Я выглядываю из комнаты: слева от меня коридор, в конце которого видна приоткрытая дверь; похоже, за ней находится рабочий кабинет. Справа – гостиная и парадный вход. Стены бледно-золотистого цвета, а входная дверь выкрашена в ярко-голубой. Ну, наконец-то хоть что-то яркое! По крайней мере, мой вкус проявился при выборе цветов для интерьера.

Откуда-то – явно из кухни – раздаются голоса Ларса и детей. Я помню, что детские спальни расположены на втором этаже и к ним ведет лестница от входной двери. Еще один лестничный пролет ведет вниз, к прачечной, или игровой комнате, или к обеим сразу.

Вместо того чтобы направиться на кухню, откуда доносятся голоса моих родных, я проскальзываю налево по коридору. На стенах висят фотографии. Почти все – портреты, кроме первого снимка, который виден через дверной проем спальни. Тот горный пейзаж по-прежнему вызывает у меня недоумение. Я останавливаюсь и разглядываю его несколько секунд, но мне так и не удается определить, что это за место.

Тут я понимаю, что расположение фотографий тщательно продумано. На других снимках дети, родня, семейные праздники, а для этого пейзажа место выбрано специально. Его прекрасно видно из спальни; даже не так – не из спальни, а прямо с кровати. Дети, бабушки и дедушки остаются вне поля зрения.

«Отличный ход», – поздравляю я себя. Правда, неизвестно, я ли его придумала.

Рассматриваю портреты. К своему удивлению, не нахожу среди них Митча и Мисси. Там только старые снимки. Наверное, прадеды и прабабки Ларса.

А потом я останавливаюсь и резко втягиваю воздух.

Посреди коридора висит хорошо знакомая мне фотография. Я не помню тот день, когда она была сделана (еще бы, мне на снимке около шести месяцев), хотя нахожусь в самом центре кадра. Светлые волосы обрамляют мое круглое лицо мягкими волнами; мама всегда говорила, что в детстве у меня были совершенно удивительные локоны. Неуправляемыми кудряшками они стали, только когда я пошла в школу.

Я сижу на покрывале для пикника, по обеим сторонам от меня устроились родители. Мама придерживает меня, и на ее лице светится очаровательная улыбка. Отец примостился на покрывале рядом с мамой, вытянув вперед длинные ноги. Эта фотография сделана во время пикника в Вашингтон-парке, недалеко от дома на Йорк-стрит в районе Миртл-Хилл, где прошло мое детство. Сейчас Миртл-Хилл называется Восточный Вашингтон-парк, но в то время у него было свое название.

На фотографии мама беременна; я знаю, потому что она сама сказала мне об этом несколько лет назад. Она ждала малыша – первого из трех детей, которые появились у родителей после меня. Три мальчика, и все трое мертворожденные. «Врачи никак не могли понять, в чем причина. – Когда мама рассказывала эту печальную историю, ее голос звучал очень тихо. – После третьего несчастья нам с папой сказали, что мы должны принять меры… чтобы у нас больше не было детей». Она пожала плечами, опустив глаза, и больше не произнесла ни слова.

Я не помню, как она ждала первых двух малышей, зато хорошо помню последнего. Мне было шесть или семь. Мамин выпирающий живот мешал забираться к ней на колени, чтобы вместе делать уроки по чтению. Я помню, как папа увез маму в больницу, а тетя Мэй – тогда еще юная и незамужняя, не встретившая дядю Стэна, – осталась присматривать за мной. Много часов спустя отец вернулся. Тяжело ступая, вошел в комнату, сел на диван, обнял меня и прижался колючей щекой к моей щеке. Тихо объяснил, что мой братик отправился на небо. «Он не приедет к нам жить? Он ушел насовсем?» – спросила я, прижимаясь к его небритому лицу.

– Да, – хрипло ответил папа, и я почувствовала на своей щеке его теплые слезы. – Насовсем, милая.

Я страшно рассердилась на маминого врача. Он должен был спасти братика. Ведь у врачей такая работа – всех спасать.

Теперь я смотрю на эту фотографию – молодые родители и совсем крошечная я, – и мое сердце сжимается, к горлу подступают слезы. Неожиданно меня накрывает волной печали.

– Мама, папочка, – шепчу я, оглядываясь по сторонам. – Что ваша фотография делает в этом доме? Что здесь делаю я?

Я быстро просматриваю остальные снимки. Да, здесь много чужих людей, старых и молодых, чьих-то детей, чьих-то бабушек и дедушек. Но встречаются и знакомые лица. На некоторых фотографиях – мои родственники. Вот тетя Беатрис обнимает маму, обе еще совсем девочки. Вот мои кузины, Грейс и Кэрол-Луиза, а между ними зажата я: худенькие и долговязые кузины едва не выпадают из купальных костюмов, а на мне купальник сидит плотно и туго натягивается вокруг растущей груди. На всех троих резиновые шапочки, мы щуримся от солнца, а позади искрится озеро и песчаный пляж. Я помню то лето: наши семьи поехали на каникулы в Небраску к озеру Макконахи.

Вот свадебная фотография моих бабушки и дедушки. Оба строгие и серьезные, бабушка выглядит совсем взрослой женщиной, хотя тогда ей было всего девятнадцать, – она кажется куда более зрелой, чем нынешние девятнадцатилетние девушки. Эту фотографию я тоже хорошо помню. Мама часто показывала ее мне и рассказывала про чудом состоявшуюся свадьбу: священник ехал из Канзас-Сити, и поезд задержался из-за метели. «Пока они его ждали, твой дедушка передумал жениться – от волнения и от холода, – говорила мама, поглаживая фотографию в кожаной рамке. – Но его брат… ты же помнишь дядю Арти, он умер, когда тебе было десять… Так вот, дядя Арти побеседовал с твоим дедушкой по душам. Сказал ему, что по нынешним временам – был 1899 год – найти хорошую женщину непросто, особенно в сельской глуши Восточного Колорадо. Сказал, что если он не женится на бабушке, то дядя Арти сам на ней женится. – Мама улыбнулась. – Речь получилась убедительная. Дедушка знал, что дядя Арти сдержит слово. Священник приехал, и свадьба состоялась. – Мама с нежностью смотрела на юное бабушкино лицо. – А потом сделали этот снимок».

Я разглядываю фотографии, и на глаза наворачиваются слезы. Со многими из этих людей, например с кузинами, мы почти не видимся. Некоторые – тетя Беатрис и бабушка с дедушкой – навсегда ушли из моей жизни. Неожиданно меня посещают тревожные мысли о старости. Все, кого ты любил, становятся просто фотографиями на стене, персонажами семейных историй, воспоминаниями в сердце.

– Как же я благодарна, что вы у меня есть, – шепчу фотографии родителей. – Что бы я без вас делала?

Заглядываю в комнату в конце коридора. Это действительно кабинет, просторный и светлый, с панорамным окном на восточную сторону. Прямо у окна стоит чертежный стол, справа к нему прикреплен металлический поднос, заваленный карандашами и чертежными инструментами. В углу – маленький барный столик, на котором аккуратными рядами расставлены бокалы, несколько рюмок и разнообразные бутылки из прозрачного и зеленого стекла, почти все уже вскрытые. Бутылки и стеклянная посуда искрятся в лучах солнца, заливающих комнату.

В центре комнаты стоит стол вишневого дерева, в одном углу стола – телефон, в противоположном – две рамки с фотографиями, а посередине – бухгалтерская книга. Рядом с телефоном подставка для визиток. Я беру верхнюю карточку. На ней написано: «Архитектурное и дизайнерское бюро Андерссона. Ларс Андерссон, президент. Промышленные, офисные и жилые здания». Я улыбаюсь, вспомнив, как несколько лет назад Ларс рассказывал мне, что ему хочется заниматься строительством частных домов, а не офисными проектами. Может быть, пометка про жилые здания на визитке – это только попытка выдать желаемое за действительное. На карточке указан адрес бюро и номер телефона. Я запоминаю номер и кладу визитку в карман халата с нелепой надеждой, что мне удастся пронести этот маленький клочок бумаги из сна в реальность и побольше узнать о том, кто такой Ларс.

Склоняюсь над столом, разглядывая фотографии. На первой изображена я. Если бы этот снимок был настоящим, а не просто декорацией из сна, то я бы сказала, что он сделан недавно. Вокруг рта и глаз уже обозначились морщинки, которые я каждое утро вижу в зеркале в реальном мире. Чуть напряженное выражение лица, будто я стараюсь улыбаться дружелюбно, но не слишком широко, иначе морщины будут казаться глубже. Волосы тщательно уложены и чуть подкручены внизу. На мне ярко-синее платье с воротником-лодочкой, жемчужные бусы и шляпа-таблетка в тон – вылитая Джеки Кеннеди. Ну надо же, во сне я стараюсь наряжаться как первая леди; у меня вырывается смешок. Мне очень нравится супружеская чета Кеннеди, я даже голосовала за Джека. Он хороший лидер, хотя в последнее время говорят, что он неправильно ведет себя с коммунистами и из-за его политики мы взлетим на воздух еще до конца года. Но в реальной жизни никто даже не подумает сравнивать меня с Жаклин Бувье Кеннеди независимо от моей симпатии к политическим взглядам ее мужа.

Я беру в руки другую рамку. В ней нет изображений, и это меня озадачивает. Только три пустых отделения. Здесь должны быть фотографии детей… Но почему Ларс их вытащил? И почему три отделения, а не два?

– Мам!

Я слышу, как Митч топает по коридору. Спустя несколько секунд малыш появляется в дверях кабинета.

– Мы уже заждались, – укоризненно говорит он. – Папа велел отнести тебе и не пролить по дороге.

Он протягивает мне кружку кофе – почти черный, как я люблю, всего капелька сливок. Я улыбаюсь и делаю глоток, наслаждаясь сладковатым вкусом. Судя по всему, Ларс знает, что я кладу в кофе всего один кусок сахара.

– Извини, мой хороший. Скажи папе, что я сейчас приду.

– Ладно! – Он выбегает в коридор.

Глава 4

Я снова просыпаюсь в своей желтой спальне. Рядом лежит Аслан. Я дома.

– Отличный сон, – говорю я Аслану. – Но тебя, приятель, там почему-то не было. – Чешу его за ухом и продолжаю рассуждать: – А может, и был. Дом-то большой. Наверняка спрятался где-нибудь в подвале.

Улыбаюсь и встаю с кровати – навстречу новому дню.

Утром в магазине, когда Фрида отлучается в уборную, я пытаюсь позвонить по номеру с визитки Ларса. Набираю его украдкой, чувствуя себя ребенком, который пытается по секрету от мамы стащить из буфета печенье. Что я скажу, если мне кто-нибудь ответит? Понятия не имею. И тут голос оператора сообщает: номер не обслуживается.

Потом я пытаюсь позвонить на домашний телефон Ларса, который он указывал в своем письме восемь лет назад. Конечно, шансы невелики, но попытаться стоит, хотя бы проверю, действует ли номер. Если действует, то вряд ли кто-нибудь возьмет трубку. В будний день Ларс наверняка на работе. Я набираю эти цифры второй раз в жизни, и ладони становятся влажными от волнения. Сразу кладу палец на рычаг, чтобы быстро повесить трубку, но вновь слышу голос оператора: этот номер тоже не обслуживается.

Торопливо вытаскиваю из-под прилавка телефонный справочник и просматриваю раздел с частными компаниями в поисках названия с фамилией Андерссон. Таких фирм нет – даже с более привычной фамилией Андерсен. И уж точно ни одного Андерссона.

Принимаюсь за раздел с домашними телефонами, но не нахожу ни Ларса Андерссона, ни Л. Андерссона. Вообразив себя миссис Андерссон и предположив, что номер зарегистрирован на мое имя, я даже пробую поискать Катарину Андерссон или К. Андерссон. Но мне опять не везет.

Больше в голову ничего не приходит. Пальцы сами тянутся к карману платья, где лежит очередная открытка от мамы. Не знаю почему, но сегодня я решила взять ее с собой на работу, а не убрать в папку, как обычно. Прекрасно помню, что на ней изображено, и смотреть не надо: улыбающаяся гавайская танцовщица, темные волосы перехвачены венком из гардений, травяная юбка прикрывает длинные ноги. Мамины слова на обратной стороне открытки я тоже помню хорошо.

Милая моя Китти!

Весь день думаю о тебе. Надеюсь, у тебя все в порядке. Ты знаешь, тетя Мэй постоянно спрашивает, как ты – счастлива ли, добилась ли в жизни всего, о чем мечтала. Я отвечаю, что ты, конечно, счастлива. Как же иначе. Если моя Китти захочет чего-то такого, чего у нее нет, говорю я, она обязательно это получит. Я в тебя верю, доченька. Ты можешь делать все, что захочешь. Ты можешь быть кем угодно.

Надеюсь, ты меня поняла.

С любовью,

мама.

– Мама, – шепчу я в тишине магазина, – что же ты пытаешься мне сказать?

Где еще нужно искать? Что я упустила из виду?

Я размышляю над своим объявлением, вспоминаю газеты, вышедшие осенью 1954 года. Может быть, удастся обнаружить там какую-нибудь подсказку?

– Мне нужно кое-что выяснить, – говорю я Фриде, когда мы устраиваем утренний перерыв на кофе в десять часов. Это ненастоящий перерыв, мы не закрываем магазин. Если кто-нибудь заглядывает, мы, конечно, подходим к покупателю. Но если посетителей нет, мы с Фридой устраиваемся на скамейке за прилавком, пьем кофе и болтаем. Иногда обсуждаем дела, иногда книги. Иногда лениво сплетничаем о новостях с Перл-стрит: кто и с кем ходил в кинотеатр «Вог» накануне вечером, что делают другие владельцы магазинов, чтобы привлечь клиентов на нашу маленькую улочку, и как несправедливо поступили городские власти, убрав трамвайные линии.

Фрида дует на свой кофе и уточняет:

– Что именно ты собралась выяснять?

Мои щеки мгновенно краснеют.

– Да так, про одного мужчину. – Звучит глупее некуда.

Глаза у Фриды вспыхивают.

– Ты мне ничего не рассказываешь! С кем-то познакомилась? Где? Когда?

Я мотаю головой:

– Нет, ни с кем я не знакомилась.

Мне очень хочется с ней поделиться. Мы дружим уже больше двадцати лет, и между нами почти никогда не бывало секретов. Но эта глупая история… она слишком личная. И никого больше не касается. Только меня.

– Просто узнала про одного человека, – торопливо вру я. – Автор. Пишет исторические книжки.

Я знаю, что после этого она сразу потеряет интерес. Фрида терпеть не может историю. В одиннадцатом классе она чуть не провалила курс «Америка: от Колумба до Первой мировой войны», несмотря на все мои попытки ее подтянуть. Фрида живет сегодняшним днем, прошлое ей неинтересно.

– В общем, я хотела уйти на обед пораньше и заглянуть в городскую библиотеку, если ты не возражаешь.

Допиваю кофе и встаю со скамьи. Она отмахивается:

– Конечно, иди. У меня нет планов.

Я иду на Бродвейскую улицу и сажусь в автобус до Центральной библиотеки, которая открылась несколько лет назад. В читальном зале я прошу микрофильмы с газетой «Денвер пост» от октября 1954 года. Библиотекарь долго ищет нужную коробку и настраивает аппарат для просмотра. Я жду, разглядывая стеллажи: библиотека – это враг книжного магазина и одновременно наш союзник. Зачем людям покупать книги, если здесь есть все, что пожелаешь? С другой стороны, именно библиотеки вдохновляют читателей на поиски литературных сокровищ.

В конце концов я получаю нужный микрофильм и начинаю медленно проворачивать ручку, пока не нахожу раздел частных объявлений в конце дневного выпуска.

Да, мое объявление на месте. Его публиковали в течение недели с воскресенья, десятого октября, до следующей субботы.

Я печально улыбаюсь, читая то, что написала несколько лет назад. Тогда я еще надеялась на какие-то перемены в личной жизни.

Интересно, что бы подумала та, молодая я о своей нынешней жизни? Удивилась бы, что спустя восемь лет все осталось по-прежнему? Что по утрам я так и хожу по дому, пританцовывая под веселую музыку? Что я копаюсь в шкафу, выбирая одежду, и оставляю в спальне бардак, как подросток? Стала бы тридцатилетняя я укоризненно цокать языком, узнав об этом? Удивилась бы, что объявление не помогло?

Не знаю. Но объявление не поможет узнать, что случилось с Ларсом Андерссоном.

Медленно просматриваю страницы. Поначалу меня разочаровывает отсутствие каких-либо зацепок, но потом я просто погружаюсь в мир прошлого. Пятнадцатого числа на Северную Каролину обрушился ураган Хейзел, пройдя по всему побережью и сровняв с землей множество домов. В Англии началась забастовка портовых рабочих. На первой странице субботнего выпуска напечатана фотография женщины с маленьким мальчиком на руках. По трагической случайности ребенок погиб, играя с оставленным без присмотра пистолетом. Судя по подписи, фотография была сделана за несколько месяцев до несчастного случая, и на ней мальчик изображен со своей мамой. Дальше: состязание боксеров, «величайший матч в истории Денвера», состоявшийся девятнадцатого числа на городской спортивной арене. Двадцатого октября на первой полосе красуется фотография королевы выпускников колледжа Тринидад Джуниор. И она, и другие студенты выглядят беспечными, веселыми и очень, очень молодыми.

В выпуске за двадцать первое октября я нахожу раздел с некрологами.

Андерссон, Ларс, 34 года, Линкольн-стрит, Энгелвуд. Причина смерти: сердечный приступ. Родственники в Денвере: сестра Линнея (Стивен) Гершаль, племянник и племянница. Ранее из жизни ушли его родители, Джон и Агнес Андерссон. Служба состоится в пятницу в десять часов в Шведской евангелическо-лютеранской церкви Бетани, Денвер. Погребение будет проведено сразу после службы на кладбище Фермонт.

Глава 5

Вот так. Теперь все ясно. Ларс не пришел на свидание вовсе не потому, что хотел меня унизить. Ларс Андерссон не пришел на свидание, потому что умер.

Выхожу из библиотеки и медленно бреду к автобусной остановке, пытаясь уложить в голове свое неожиданное открытие. Мне безумно жаль этого человека; мы так и не встретились наяву, а теперь он пришел ко мне во сне. Усмехаюсь причудам собственного разума: в глубине своего нелепого, беспокойного воображения я прожила с этим человеком целую жизнь.

Но по грустному стечению обстоятельств мы так и не увиделись лицом к лицу.

В тот вечер я ложусь спать рано – мне не терпится узнать, что будет дальше. Посмеиваюсь над собой и наливаю в бокал щедрую порцию виски, чтобы поскорее уснуть.

К моему удивлению, вместо знакомого двухэтажного дома мне снится приглушенно освещенный ресторан. На столах клетчатые скатерти, стены и линолеум темно-красного цвета. Посетителей много, у стойки администратора несколько пар ждут, пока появится свободный столик. В зале шум и суета: наверное, вечер выходного дня.

Справа от меня сидит Ларс в деловом костюме. Вид у него представительный и счастливый, левая рука по-хозяйски лежит на моем обнаженном плече. На мне темно-зеленое шелковое платье без рукавов, тонкая ткань холодит спину и бока. Мы сидим за столиком лицом к входу. Напротив – два пустых места.

– С возвращением, – говорит Ларс, глядя на меня ярко-синими глазами. – Ты на пару минут совсем выпала из реальности.

Я смущенно улыбаюсь:

– Извини, задумалась что-то.

– Мечтаешь о беззаботной жизни? – усмехается он.

Я перестаю улыбаться:

– С чего ты взял?

Он пожимает плечами:

– Ну, не знаю. Все иногда об этом думают. – Его усмешка становится печальной. – Не говоря уж о нас с тобой.

И что бы это значило?

Где-то у нас над головой играет музыка. Я узнаю глубокий и чувственный голос Пэтси Клайн, моей любимой певицы. Она почти всегда поет о разбитом сердце, но, несмотря на печальные темы – а может, именно благодаря им, – мне очень нравится ее музыкальный стиль и проникновенные интонации. Слушаешь Пэтси и сразу понимаешь: такой человек всегда утешит тебя в минуту грусти. С Пэтси Клайн можно поговорить по душам за стойкой в прокуренном ковбойском баре, и она непременно скажет, что все пройдет, жизнь наладится. Подаст носовой платок и потребует у бармена виски. Ей ведь тоже пришлось несладко, но она справилась и стала только сильнее.

Я коллекционирую пластинки Пэтси Клайн, но никогда не слышала эту пронзительную меланхоличную мелодию. Пэтси опять поет о несчастной любви: если избранник захочет уйти от нее, она предпочтет узнать об этом сразу и сжечь все мосты. «Если ты решил меня покинуть, скажи об этом сразу, не тяни…»

– Новая песня? – неожиданно спрашиваю я Ларса.

– Что ты сказала, радость моя?

– Эта песня… – Я хмурюсь. – Она с новой пластинки Пэтси Клайн?

Он улыбается:

– Ну да. По-моему, ты сама говорила мне об этом пару дней назад, когда мы слушали радио.

Вот как? Я мысленно улыбаюсь. Мой спящий мозг придумал целый хит-парад. Какой талант пропадает!

Ларс косится на двери, потом на часы:

– Они должны прийти с минуты на минуту. Билл обычно не опаздывает. – Он пожимает плечами. – А вот насчет жены не могу ничего сказать.

Я не знаю, как на это ответить, и просто киваю.

Ларс крутит в руках свой бокал, отпивает немного.

– А вот и они.

К нашему столику подходит пара, и Ларс встает. На вид эти двое наши ровесники, может быть, чуть моложе. Смоляные волосы женщины тщательно собраны под блестящий ободок, на плечи накинута меховая пелерина. Ее спутник гораздо выше Ларса: это особенно заметно, когда мой муж встает им навстречу. Судя по тяжелой квадратной челюсти, в старших классах этот парень наверняка играл в футбольной команде. Ребята вроде него вечно пытались приударить за Фридой, но она их отшивала. Она вообще много кого отшивала, даже самых симпатичных ухажеров. А если и шла на свидание, то как будто через силу. Да взять хоть историю с моим объявлением: она перезванивала только тем, кто не понравился мне. Мужчины никогда не были у Фриды на первом плане.

– Билл, знакомьтесь, это моя жена, Катарина.

Ларс поворачивается ко мне. Я протягиваю руку через стол – вставать как-то неловко, – и Билл крепко пожимает мою ладонь.

– А это моя жена, Джуди, – говорит он.

Мы с Джуди обмениваемся любезностями. Я так и не поняла, кто они такие. Возможно, партнеры по бизнесу. А может, клиенты? Жаль, что я не знаю подробностей. Ну да ладно, это всего лишь сон, мои слова и поступки не имеют никакого значения.

Билл и Джуди заказывают напитки, мы выбираем еду, и начинается разговор. Из беседы я узнаю, что Билл действительно клиент Ларса. Он хочет построить офисное здание в центре города, но проект довольно необычный: на верхних этажах будут располагаться офисы, а на нижнем – маленькие магазины. Рассуждения о магазинчиках тут же вызывают у меня интерес. Может, нам с Фридой стоит подумать о деловом районе? Такая идея ни разу не приходила мне в голову. Интересно, сколько стоит аренда такого места. Если Билл продолжит развивать свою мысль, то я, пожалуй, смогу это выяснить.

– Отличный план, – одобрительно замечает Ларс. – Рациональный и продуманный. Мы спроектируем стильное и современное здание, одинаково привлекательное и для бизнесменов, и для прохожих. Чтобы приглянулось каждому. У вас не будет отбоя от арендаторов, Билл. Не успеем достроить, как все помещения будут заняты, вот увидите!

Билл делает глоток скотча.

– Отличный подход, Ларс. – Он ставит бокал на стол. – Мне вечно попадаются архитекторы, которые увязли в старомодных стереотипах и не желают с ними расставаться. А вот вы – другое дело! Приятно поговорить с человеком, который умеет оценить новые перспективы.

Под столом Ларс радостно сжимает мне руку. Я тоже стискиваю его пальцы.

Джуди отрезает себе кусочек хлеба и грызет, даже не намазав маслом.

– Хватит говорить о работе, мальчики. Эту тему вы обсудите и без нас. – Она улыбается мне, и я автоматически улыбаюсь в ответ, хотя меня злит такое вмешательство. Теперь я вряд ли узнаю подробности об аренде.

– Да, Джуди, тут вы правы, – кивает ей Ларс. Он не вчера родился и прекрасно понимает, как нужно говорить с женой потенциального клиента. – Давайте сменим тему.

– Давайте, – радостно соглашается Джуди. – Расскажите мне о Катарине. Как вы познакомились?

Ларс смотрит мне в глаза.

– Это целая история.

– Да уж, точно, – соглашаюсь я. Не зная, что еще сказать, добавляю: – Расскажешь, милый?

Ларс берет меня за руку:

– Хотите – верьте, хотите – нет, но эта прекрасная женщина пыталась найти себе спутника по объявлению в газете.

Он рассказывает про мое объявление и про то, как несколько дней сочинял письмо, оттачивая каждое слово.

– Я никак не мог дождаться звонка. Боялся, что она уже познакомилась с кем-нибудь.

Он смотрит вниз, но глаза под опущенными ресницами блестят.

– А потом однажды вечером зазвонил телефон.

– Мы проговорили несколько часов, – подхватываю я, – и решили встретиться.

Добавить больше нечего. Пока что история нашего знакомства не отличается от реальной. Правда, во сне мы очутились в этом ресторане, а в настоящем мире все закончилось по-другому: Ларс умер, а я, ни о чем не подозревая, в одиночестве ждала его в кафе.

– Разговор затянулся, мы все никак не могли попрощаться. И тут я внезапно почувствовал резкую боль, – говорит Ларс. – Стало трудно дышать. Катарина, наверное, поняла это по моему голосу и спросила, что случилось. Я ответил, что у меня начались боли в груди. «Господи, где вы сейчас?» Я дал ей свой адрес, и это последнее, что я помню. Потом наступила темнота.

Я смотрю на него, не в силах справиться с изумлением. Все было не так.

В реальном мире мы распрощались и повесили трубки. А два дня спустя он не пришел на свидание.

Теперь все ясно. Ларс действительно умер от сердечного приступа, как и было написано в некрологе. Но я только сейчас осознала, что трагедия произошла в тот же вечер. Спустя всего несколько мгновений после нашего разговора.

Если бы такой поворот сюжета случился в кино или в телевизионной передаче, я бы расхохоталась и презрительно сморщилась. История становится совершенно нелепой, будь у меня шанс, я бы сбежала из кинотеатра или попросту выключила телевизор.

Но сейчас мне придется терпеть до конца. Выбора нет, я увязла, как муха в киселе.

Сон нелеп и абсурден, но его нельзя покинуть. Я не могу заставить себя проснуться.

Джуди наклоняется вперед:

– Вот это да! Катарина, расскажите, что было потом?

Неожиданно – как бывает только во сне – я понимаю, что знаю ответ.

– Мне было ясно, что произошло что-то серьезное и медлить нельзя. Я не стала вешать трубку на случай, если Ларс придет в себя. Записала адрес на клочке бумаги, побежала к соседке. Как только она мне открыла, я сразу кинулась к телефону, чтобы позвонить в полицию. Дежурный сказал, что они сейчас же вышлют патрульную машину и «Скорую помощь». Потом я объяснила соседке, в чем дело, и вернулась к себе. Взяла трубку, стала звать Ларса, но он не отвечал. В конце концов я услышала, как кто-то стучит в его дверь и выламывает замок. Дальше было много шума и голосов, врачи пытались что-то с ним сделать, но я не разобрала подробностей.

Джуди отпивает мартини из бокала, глаза у нее совсем круглые:

– Ну и перепугались же вы, наверное!

– До чертиков. – Я киваю. – Потом я долго пыталась докричаться до врачей. Наконец один из них взял трубку. Пришлось объяснять, что это я позвонила в полицию. Он рассказал, что у Ларса случился сердечный приступ и машина «Скорой помощи» уже повезла его в больницу «Портер». Я ни о чем не раздумывала. Просто схватила плащ, вызвала такси – тогда у меня не было своего автомобиля – и помчалась в больницу. В отделении реанимации я хотела выяснить, что с Ларсом, но никто не стал со мной разговаривать. Больше я ничего не придумала, так и осталась сидеть в пустом приемном покое. Спустя мучительно долгое время на пороге появились мужчина и женщина. Женщина сказала, что ее брата привезли в больницу с сердечным приступом, и ее сразу отвели внутрь. Мужчина собрался было пойти следом, но я ухватила его за рукав.

– Решительная дама, что тут скажешь, – говорит Ларс и смотрит на меня сияющими глазами.

– Да при чем тут решительность? – мило улыбаюсь я. – Просто хотелось узнать, что произошло. Я объяснила, кто я такая, рассказала, что «Скорая» приехала по моему звонку. Мужчина представился как Стивен, муж сестры Ларса. Попросил подождать, пока он сходит его проведать. Я снова осталась одна в приемном покое и уже была готова все бросить, когда Стивен наконец вернулся. «Он пришел в себя, состояние стабильное. Хочет увидеться с вами». Мне разрешили зайти в палату. Ларс лежал на кровати, опутанный датчиками, среди разных медицинских мониторов. Сестра сидела рядом и, когда я появилась на пороге, вскочила и схватила меня за руку. «Спасибо, – сказала она сквозь слезы, – вы спасли ему жизнь». И тут Ларс открыл глаза… – На этих словах я разворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глубокую синеву и не могу оторваться. С трудом заставляю себя снова посмотреть на Джуди и Билли. – Мы посмотрели друг на друга. Он протянул руку, повторяя: «Спасибо, Катарина, спасибо».

Я отпиваю вино из бокала и счастливо улыбаюсь своим слушателям.

– Вот, собственно, и вся история, – жизнерадостно продолжает мой рассказ Ларс. – Она каждый день навещала меня в больнице. После выписки за мной ухаживала сестра, но окончательно я выздоровел только благодаря Катарине. Я бросил курить – мы бросили вместе – и начал регулярно заниматься спортом. Я очень люблю походы, и до рождения детей мы часто ходили вместе. А потом стали играть в теннис и до сих пор участвуем в парных матчах. Мне приходится щадить себя, я играю у самой сетки, а Катарина защищает остальную часть корта. – Он смеется. – Поверьте мне на слово, у моей жены бронебойный удар слева.

Я с трудом скрываю удивление. Ракетку я не брала в руки со школьных лет. Мне трудно вообразить себя ловкой спортсменкой, тем более на теннисном корте.

Ларс кладет руку на мое плечо:

– Со дня нашей первой встречи мы с Катариной ни разу не расставались. Чуть меньше года спустя сыграли свадьбу и с тех пор живем беззаботно и счастливо.

– Какая прелесть! – вздыхает Джуди. – В жизни не слышала такой романтичной истории любви.

Ларс кивает:

– Иногда мы спрашиваем друг друга, что было бы, если бы мы не встретились. Если бы в тот день повесили трубки чуть раньше. Ответ до ужаса простой: я бы не выжил. И мы бы не сидели за этим столом.

У меня дрожат руки. От его слов внутри все обрывается.

Сон не заканчивается. Нам подают отличные спагетти и бутылку кьянти. Билл и Джуди тоже рассказывают историю своей встречи (ничем не примечательную: их познакомили друзья в колледже), потом мы неторопливо пьем кофе. Для Джуди и Билла приносят сигареты, но мы с Ларсом не курим. Он рассказывает, что после инфаркта бросил курить по настоянию врачей, опасавшихся за его сердце, и я бросила вместе с ним.

Тут я вспоминаю, что действительно бросила курить осенью пятьдесят четвертого. Фрида спрашивала меня почему, но я не могла ничего ответить. Тогда мне просто казалось, что так надо. Теперь Фрида заявляет, что я предвидела все нынешние исследования, согласно которым курение вызывает рак, болезни сердца и другие смертельные напасти. Сетует, что ей не хватило прозорливости бросить вместе со мной. Но Фрида вряд ли когда-нибудь откажется от вредной привычки: она курит по две пачки в день и ни разу не пыталась бросить.

Выйдя из ресторана и попрощавшись с Джуди и Биллом, мы направляемся к парковке. Мне интересно посмотреть на наш автомобиль. Оказывается, это «Кадиллак» последней модели, серебристо-голубой с белым салоном. Наверное, это машина Ларса: слишком уж чистая изнутри, дети обычно быстро наводят в салоне свой порядок. Получается, у меня тоже есть машина, на которой я вожу детей, катаюсь за продуктами и по делам? Или мы с малышами все время ходим пешком, хотя в этом я сильно сомневаюсь. Пытаюсь представить себе, как выглядит моя машина. Вот ведь забавно! Я умею водить: папа научил меня, когда я была старшеклассницей, – но я никогда не думала о покупке собственного автомобиля и уж точно не собиралась ездить на нем каждый день.

– Хороший был вечер, – говорит Ларс, выезжая с парковки. – Как считаешь?

– Мне кажется, им понравилось.

Он кивает:

– Надеюсь. Я бы очень хотел получить заказ от Билла.

Я порывисто беру его за руку:

– Получишь. Обязательно получишь.

Он стискивает мои пальцы, как под столом в ресторане:

– Спасибо, что веришь в меня. Для меня это очень важно. Ты ведь знаешь?

Поколебавшись, я киваю:

– Да, конечно.

«Кадиллак» плавно поворачивает на Университетский бульвар. Я внимательно слежу за дорогой. Мы едем по бульвару на юг, проходя через туннель под шоссе Вэлли. Потом оказываемся в более оживленном районе около университетского кампуса и проезжаем Эванс-авеню. К западу отсюда – в реальном мире – живу сейчас я. Но мы едем дальше, еще пару миль по Университетскому бульвару, а у южной окраины города поворачиваем налево на Дартмут-авеню.

Здесь вовсю идет строительство. По-моему, сюда даже автобусы не ходят. Уже темно, но я все равно замечаю, что тут очень мило, почти как за городом. Улицы названы в честь разных городов Среднего Запада: Милуоки, Детройт, Сент-Пол.

Мы сворачиваем вправо на Спрингфилд-стрит. Улица застроена не полностью, и дома стоят далеко друг от друга. На некоторых участках висят объявления о продаже. Многие здания еще только строятся: в темноте видны их смутные силуэты – длинные, хрупкие остовы на фоне безграничного простора.

Мы подъезжаем к полностью достроенному двухэтажному дому. Я разглядываю фасад, стараясь запомнить, как он выглядит снаружи. Ночью сложно различить детали, но стены, кажется, розовато-оранжевого цвета. Я обращаю внимание на номер – 3258, – желтые латунные цифры возле бирюзовой двери.

На пороге нас встречает смуглая женщина средних лет в форме горничной. У нас есть горничная? Я не заметила ее в предыдущем сне, но в этом нет ничего странного. Неудивительно и то, что горничная, судя по всему, родом из какой-то испаноязычной страны – возможно, из Мексики, как и многие другие жители Колорадо. В Денвере почти нет азиатов и негров. Я ничего не знаю о домашней прислуге, но готова поспорить, что белая женщина вряд ли возьмется за такую работу. Только от полного отчаяния.

И все-таки я разочарована. Дело тут даже не в том, что мое воображение изобрело горничную. Дом у нас большой и находится в престижном районе, так что понятное дело – без прислуги не обойтись. Просто мне хочется быть чуть более демократичным и порядочным человеком. Если бы я наняла горничную в реальном мире, я бы точно разрешила ей носить обычную одежду – тем более по вечерам, когда она остается присмотреть за детьми!

– Все прошло хорошо, Альма? – спрашивает Ларс.

– Sí, senor. Todo estaba bien. Спят, как los angels[1].

Альма достает из шкафа пальто, набрасывает его на плечи и поднимает с пола большую сумку. Из верхнего кармана сумки торчит женский журнал «Ванидадес».

– Уже поздно. – Ларс открывает портмоне. – Рико за тобой заедет?

– Sí, вы подъезжали к дому, я позвонила.

Она застегивает пальто и открывает дверь.

– Подожди его здесь, – предлагаю я. Не знаю, как мне нужно себя вести, но нельзя же выставлять бедную женщину на мороз.

Она качает головой:

– Eso está bien, senora. Все хорошо, Рико скоро приедет. А свежий воздух – это полезно.

– Доброй ночи, – говорит Ларс, протягивая Альме несколько купюр. – До понедельника.

– Buenas noches, senor, senora. Спокойной ночи, хороших выходных.

Вечер подошел к концу, но сон продолжается. Мы с Ларсом убираем свои пальто в шкаф и смотрим из окна гостиной, как Альма садится в подъехавшую машину. Ларс выключает свет, и я с трудом сдерживаю зевоту. Он ласково прикасается к моему плечу:

– Ложись спать. Я проверю, как там дети.

Отправляюсь в нашу зеленую спальню и прохожу прямо в ванную. В шкафчике справа над раковиной есть все, что нужно для вечернего туалета. Детское масло, чтобы стереть тушь, увлажняющее мыло для умывания. Специальный ночной крем под названием «Источник молодости», который Фрида обнаружила несколько лет назад в одном магазинчике. Я попробовала этот крем по ее рекомендации и с тех пор жить без него не могу. Кажется, будто косметику в этом шкафчике я выбирала собственноручно. Скорее всего, так оно и было.

Я аккуратно вешаю зеленое платье в шкаф и надеваю ночную сорочку, спрятанную в высоком комоде орехового дерева. Забираюсь под одеяло и жду Ларса.

– Все хорошо? – спрашиваю, когда он возвращается.

– Спят, как сурки.

Он улыбается и заходит в ванную, закрыв за собой дверь.

Я не знаю, что делать. Уже поздно, и от выпитого вина меня клонит в сон, но я решительно отказываюсь закрывать глаза здесь, в воображаемом мире. Если я их закрою, то проснусь у себя дома. И пропущу все, что могло бы произойти во сне.

Нетрудно догадаться, что у меня совсем небогатая личная жизнь: с осени 1954 года всех моих редких любовников можно пересчитать по пальцам одной руки. После того, что случилось (или, правильнее сказать, не случилось) между мной и Ларсом, я махнула рукой на романтические отношения. Я отозвала свое объявление из газеты. Отказывала друзьям, предлагавшим познакомить меня с каким-нибудь славным парнем. Если в наш магазин заглядывал симпатичный покупатель без золотого кольца на безымянном пальце, я встречала его вежливой улыбкой, помогала найти нужную книгу и без сожалений прощалась. Я говорила себе, что все это совершенно неважно. Больше никаких боевых действий на личном фронте.

Несколько раз – на вечеринке или в баре с друзьями – мне подворачивался шанс для быстрой и необременительной интрижки. И я позволяла себя соблазнить. Скажу честно: за прошедшие годы у меня была пара случайных связей. Физическое влечение и много алкоголя – ничего серьезного. Я никогда не пыталась встретиться с этими мужчинами снова. Я больше не хотела выйти замуж.

И теперь мне понятна причина.

Все эти годы я думала, что постепенно превращаюсь из мечтательной наивной молодой женщины в синий чулок. Но на самом деле эти метаморфозы были отнюдь не постепенными. Все произошло очень быстро.

Ларс не пришел на встречу, и я больше не пыталась завязать серьезные отношения. Я даже перестала об этом думать. Как будто в день нашей несостоявшейся встречи мысль о семье потеряла для меня всякий смысл.

И вот я здесь, в его постели, жду, когда он вернется.

Ларс выходит из ванной и выключает свет. На нем пижамные штаны, но нет футболки, и я вижу, что его грудь покрыта рыжевато-коричневыми волосками. Мне до зуда в пальцах хочется прикоснуться к нему.

Он забирается в кровать. Обнимает меня за плечи, жадно, глубоко целует.

– Целый день об этом мечтал, – хрипло сообщает Ларс, когда мы отрываемся друг от друга.

Звучит избито и слащаво, но, когда ненужная одежда летит в сторону, а тела сливаются воедино – легко и привычно, словно это происходит уже много лет подряд, – я неожиданно понимаю, почему меня больше не привлекали другие мужчины.

Потому что мое место – здесь.

Глава 6

И, конечно же, я просыпаюсь дома. Мне сложно бороться с подступившей грустью. В первый раз с тех пор, как начались эти сны, мне становится одиноко в собственной кровати, в родной квартире.

Отвратительное и нелепое чувство, что тут скажешь. Я отбрасываю одеяло и поднимаюсь с постели.

– Может, сегодня этот сон приснился мне в последний раз, – говорю я Аслану. Он идет за мной на кухню и трется об ноги, выпрашивая еду. Наливаю в блюдце молока, варю кофе и с глубоким вздохом заставляю себя заново погрузиться в реальный мир.

День вновь проходит тихо и незаметно, не принося большой выручки, и в пять часов мы с Фридой закрываем магазин. Пока мы возимся с замками, из двери, ведущей в квартиру на втором этаже, показывается Брэдли. Он останавливается на пороге, застегивает потрепанный бежевый кардиган с заплатками на рукавах. Его улыбка светится дружелюбием, но мы с Фридой настороженно переглядываемся.

Брэдли – владелец этого дома. Все здание принадлежит ему: сам он живет наверху, а вторую квартиру и помещения внизу сдает в аренду, нам и небольшой адвокатской конторке по соседству. Брэдли пожилой вдовец, и иногда к нему в гости приходят внуки. Ребята заглядывают в наш магазин, листают книжки в детском отделе, а мы с Фридой частенько разрешаем им взять что-нибудь просто так. Брэдли хороший хозяин и порядочный человек. Нам не хочется подводить его, но мы сейчас совсем на мели. Не знаю, наскребем ли мы денег на арендную плату в октябре – платить уже через десять дней.

– Хорошего вам вечера, красавицы! – говорит Брэдли. – Радуйтесь теплу, пока погода не испортилась. Зима наступит совсем скоро, оглянуться не успеете.

Он долго и пристально смотрит на нас, и я не могу понять, что кроется за этим взглядом. К горлу неожиданно подступает паника. Может, он все знает? Наверняка ведь знает, из его окна наш магазин видно как на ладони. Должно быть, он видит всех, кто к нам приходит. Вернее – не приходит.

Что бы ни значил его взгляд, мы с Фридой киваем.

– И вам хорошего вечера, Брэдли, – говорит Фрида. Мы разворачиваемся и уходим по Перл-стрит.

Идем молча. Я не хочу обсуждать наши неурядицы – магазин, плату за аренду, – и, кажется, Фрида тоже не хочет. Спустя пару минут она начинает насвистывать какую-то мелодию. Похоже на песню «Soldier Boy» группы «The Shirelles», но тут уж не угадаешь – Фрида сильно фальшивит.

На углу Джевелл-стрит мы останавливаемся, чтобы попрощаться.

– Хорошего вечера, – говорю я.

– Тебе тоже.

Она роется в сумке в поисках сигарет и зажигалки.

– Чем займешься?

Отвожу глаза и бормочу:

– Да так, ничем. А ты?

Она пожимает плечами и прикуривает:

– Все как обычно, почитаю на ночь книжку и лягу спать пораньше, как заправская старая дева.

Улыбаюсь и обнимаю ее. Она в ответ обхватывает меня одной рукой, отводя сигарету в сторону.

– Ну, тогда приятного тебе чтения. Завтра увидимся.

Я иду по Джевелл-стрит мимо своего дома. Оглядываюсь назад, чтобы убедиться, что Фрида уже ушла и не смотрит мне вслед. Прохожу еще несколько кварталов до Даунинг-стрит и сворачиваю направо к Эванс-авеню. Перехожу дорогу и сажусь в автобус.

На Университетском бульваре пересаживаюсь на другой автобус, идущий к южной окраине города. Не знаю, где у него конечная остановка, в реальном мире я никогда не бывала в этой части города. Только слышала краем уха об активной застройке здешних земель. Ничего интересного тут нет: огромные новые дома, огромные новые школы и церкви.

Автобус доезжает до Йель-авеню. «Конечная остановка!» – кричит водитель; кроме меня, в салоне никого не осталось. Выхожу и провожаю автобус взглядом: он разворачивается на пустой парковке и отправляется обратно, на север по Университетскому бульвару. Сначала я иду на юг, а через несколько кварталов сворачиваю на Дартмут-стрит. Судя по кованому железному указателю, я оказалась в районе Сазерн-Хиллз. Прохожу мимо начальной школы – приземистое одноэтажное здание на левой стороне улицы. Совершенно новое, как и все дома в этой округе.

Сворачиваю на Спрингфилд-стрит. Здесь все как во сне: на одних участках стоят новые невысокие особнячки, на других стройка еще в самом разгаре. Я не помню, какие участки во сне были застроены, а какие пустовали – не разглядела ничего в темноте. Но я определенно узнаю эту улицу.

Хотя никогда не бывала здесь раньше.

Я ищу дом под номером 3258, однако нахожу только 3248 и 3268.

Между ними ничего нет. Голый холмистый пустырь.

Смотрю в пустоту. Перед глазами встает розовато-оранжевый кирпичный дом. Я четко знаю, как он должен быть расположен: низенькая пристройка с гаражом, второй этаж с покатой высокой крышей. Я помню тонкие саженцы во дворе и кусты можжевельника у крыльца. Вот здесь должна быть подъездная аллея, где Ларс припарковывал «Кадиллак». Я даже помню деревянный фонарный столб, рядом с которым Альма ждала, пока за ней приедут.

Но дома нет, нет даже намека на будущую стройку – не за что зацепиться взглядом. Только пожухшая трава, пыль и сорняки.

Мимо проходит мужчина, за ним неторопливо вышагивает спаниель без поводка. Прохожий замечает меня и приветливо кивает, улыбаясь в пышные усы:

– Добрый вечер, мэм.

Я киваю:

– Добрый вечер.

– Вам нужна помощь?

Наверное, он заметил мою растерянность.

Я киваю и поворачиваюсь к пустому участку:

– Я просто… кажется, я перепутала адрес. Вы не знаете, где находится дом 3258 по Спрингфилд-стрит?

Он смотрит на пустырь.

– Хм, вы пришли на нужное место. Но дома здесь, как видите, нет, – отвечает он.

– Вижу.

Я отворачиваюсь и смотрю на горизонт, туда, где далеко на западе темнеют очертания гор.

– Вы живете поблизости?

Он кивает в сторону другого дома на этой же улице:

– Там, на углу.

– А давно вы здесь?

– Дом построили в пятьдесят шестом. Уже несколько лет.

– Вы не знаете, где-нибудь здесь живут Андерссоны? Ларс Андерссон?

Он качает головой.

– Я знаю не всех, но жена обычно знакомится с новыми соседями и помогает им освоиться. – Он пожимает плечами. – Такого имени я ни разу не слышал.

– А на этом участке, прямо тут, когда-нибудь был дом? Или, может, его собирались строить?

Он снова улыбается в усы.

– На нашей памяти – нет, мэм.

Я улыбаюсь в ответ.

– Спасибо большое. Наверное, я перепутала номер дома.

– Удачи с поиском Ларса Андерссона, мэм. Доброй ночи!

Прохожий уходит, собака трусит следом.

– Да, – говорю я вслед удаляющейся фигуре. – И вам доброй ночи.

Больше мне здесь делать нечего. Растерянная и опустошенная, я покидаю Сазерн-Хиллз и медленно бреду к Йель-авеню. Минут двадцать стою на остановке, но, видимо, по вечерам автобус не ходит. У всех жителей есть машины – мимо меня проезжают новые «Форды», «Шевроле» и «Доджи». Я сдаюсь и иду пешком до Эванс-авеню, сажусь там на нужный автобус. За сегодняшний день я прошла три или четыре мили и натерла страшные мозоли, потому что утром, разумеется, даже не подумала об удобной обуви. Опускаюсь на свободное место и осторожно сбрасываю туфли, чтобы чуть-чуть размять усталые ноги. Смотрю в окно. Когда автобус подъезжает к моей остановке, снова надеваю туфли, выбираюсь из автобуса и иду домой по Вашингтон-стрит.

По дороге я начинаю размахивать руками. Рассеянно завожу правую кисть за спину, будто поднимая теннисную ракетку. Ощущение приятное – движение кажется инстинктивным, естественным, словно у меня от природы талант к этому спорту. Ноги больше не болят, будто и не было никакой долгой прогулки. Смеюсь над собой, качая головой. Господи, какая чепуха. Мой разум играет со мной хитрые шутки, а тело ему подыгрывает.

Стоит ясный прохладный вечер, какие бывают ранней осенью, и многие соседи сидят на своих крылечках.

– Здравствуйте, мисс Китти! – кричит мистер Моррис из дома на углу. Он курит сигару и качается в ветхом деревянном кресле с плетеной спинкой. Ему уже почти сто лет. Мистер Моррис переехал сюда из Огайо вместе со своими родителями и сестрами в 1870-х, учился в одной из первых школ Денвера, окончил недавно основанный Денверский университет. Работал репортером в местной газете, завел семью и вырастил детей, а теперь живет здесь со своим овдовевшим сыном, который и сам уже далеко не мальчик. Мистер Моррис говорит, что помнит, как его отец вернулся с Гражданской войны, но после нехитрых арифметических подсчетов начинаешь сомневаться, действительно ли тот солдат был его отцом.

– Добрый вечер, мистер Моррис!

Я машу рукой, однако на крыльцо к нему не поднимаюсь. Сегодня я слишком занята собственными мыслями.

Другие соседи тоже улыбаются и здороваются, когда я прохожу мимо. Мы все хорошо знаем друг друга. Представляю, что они рассказывают обо мне посторонним: «Старая дева, со странностями, конечно, но милая. У нее замечательный книжный магазинчик на Перл-стрит! Обязательно туда загляните».

Я иду домой, отмечая про себя, как сильно разнятся Вашингтон-стрит и Сазерн-Хиллз. Там много простора, дома не жмутся друг к другу. И почти нет высоких деревьев, во дворах перед особняками только молодые саженцы. А вдоль моей улицы к небу тянутся стройные ели и тополя.

Район Платт-парк, где я выросла, был построен в самом начале века. Здесь поселились религиозные семьи, эмигрировавшие из Нидерландов в «Маленькую Голландию» – нашу округу по сей день так называют. У многих домов ступенчатые фронтоны на голландский манер, а реформатские церкви встречаются почти на каждом углу. Сейчас это рабочая окраина, на которой живут техники и уборщики из университета, работяги с фабрики на Южном Бродвее, клерки и мелкие торговцы. Раньше все ездили в центр города на трамвае.

Теперь вместо трамвая ходит автобус. Но автобус не проезжает мимо нашего магазина и не привозит покупателей.

Я знаю, что нам надо найти выход из этого нелегкого положения. Фрида сейчас точно не думает ни о чем другом.

И все же я не могу выкинуть из головы Спригфилд-стрит с невысокими аккуратными особняками. Там столько простора. Столько воздуха.

Подхожу к своему крыльцу и замечаю Грега Хансена. Грег – сын моих соседей, которым принадлежит весь дом. Мальчику восемь или девять лет, у него нет ни братьев, ни сестер. Грег бросает большой красный мяч о стену дома – на моей половине, думаю я с легким раздражением. Пусть только попробует разбить окно, уж я-то ему устрою!

Кошмар… Ворчу, как старая перечница.

– Привет, Грег!

Я взбегаю по ступенькам и подхватываю вечернюю газету «Денвер пост», оставленную почтальоном у порога. Жить не могу без газет, одного раза в день мне мало: утром я читаю «Рокки», а вечером – «Пост».

– Здрасьте, мисс Миллер!

Грег продолжает бросать мяч.

– Чем занимаешься? – спрашиваю его, копаясь в сумочке в поисках ключей.

Он пожимает плечами:

– Мама отправила погулять. Говорит, если я не делаю уроки, то не надо путаться у нее под ногами.

Нахожу ключи и закрываю сумку:

– А почему ты не делаешь уроки?

Он снова пожимает плечами:

– Не хочу.

Мяч отскакивает от стены – раз, другой, третий.

– Я вообще не люблю школу, мэм. – Он смотрит в небо. – Ух ты, какой закат! Ни разу не видел такого оранжевого.

У меня на крыльце стоит кресло-качалка, перетянутое желто-зеленой тканью; я кладу туда сумочку и подхожу к перилам. Грег прав, сегодня великолепный закат: небо на западе переливается всеми оттенками оранжевого и розового, солнце опускается за горы в алом ореоле. Наверное, размышляю я, Грег когда-нибудь станет художником, ведь маленькие дети редко проявляют такую чуткость.

Рассматриваю мальчишку. Нескладный, темноволосый, весь в веснушках. Белая футболка изрядно перепачкана, комбинезон великоват и болтается на худеньких бедрах. Давно не стриженные вихры лезут в глаза.

– Грег, – начинаю я; он косится на меня, на небо, потом отворачивается к стене. – А в школе есть предметы, которые тебе нравятся?

Грег обдумывает вопрос и подкидывает мяч:

– Математика – ничего так. Иногда у меня даже получается. – Мяч отлетает от стены снова и снова. – С остальными плохо.

– Почему? Что для тебя труднее всего?

– Чтение, – отвечает Грег. – Ну, просто… Не знаю, мэм, у меня не выходит. Я читаю очень медленно. И вообще. – Он краснеет и отворачивается.

– А ты… – Я не знаю, как сформулировать свой вопрос. – Ты ведь можешь попросить учителя помочь.

– Мэм, не подумайте плохого, но у моей учительницы толпа ребят в классе. Не знаю, сколько нас там, но много. Она иногда даже мое имя не может вспомнить.

Киваю, размышляя над его словами. Я помню это чувство, я ведь сама преподавала в школе. Детям столько всего нужно от учителя, но они никогда не признаются в этом сами. На тебя устремлено множество взглядов: некоторые бессмысленные, некоторые – заинтересованные. Кто-то внимательно слушает, когда начинаешь объяснять тему. Но далеко не все.

Учитель обязан помочь всем малышам независимо от их талантов и природных склонностей. Но как это сделать, если детей в классе много, а ты один? Как справиться с такой непосильной задачей?

А вдруг Грег никогда не научится читать? Как у него сложится жизнь, если он не освоит эту нехитрую науку?

– Грег, – решительно говорю я, – у меня есть замечательные детские книжки. Отличные книжки для мальчиков. Про братьев Харди – ты про них слышал? А еще веселые истории про Генри Хаггинса и его пса Рибзи. Хочешь сегодня зайти ко мне в гости? Мы вместе выберем для тебя что-нибудь. – Улыбаюсь ему. – Я хочу помочь, – говорю тихо и ласково, – мне кажется, нам обоим было бы интересно.

Он прикусывает губу и бросает мяч о стенку еще несколько раз.

– Хорошо, я подумаю.

Грег не смотрит на меня. Спустя пару минут я захожу в дом и закрываю за собой дверь.

После ужина я запрещаю себе думать о Спригфилд-стрит и о том мужчине из сна, а также о детях и горничной. Все мои мысли о юном Греге Хансене; я перебираю книжки на полках, вытаскивая истории для маленьких читателей. Не знаю, насколько серьезные трудности у Грега с чтением и сильно ли он отстает от школьной программы. Не совсем понимаю, как я могу помочь. Но если он захочет попробовать, я точно не откажусь.

В восемь часов раздается стук в дверь. Бегу к порогу, открываю: передо мной в тусклом свете фонаря стоит Грег, съежившийся и взволнованный.

– Я подумал… – Он смотрит себе под ноги. – Я подумал, что хочу посмотреть на ваши книжки.

– Конечно, заходи. – Улыбаюсь и приглашаю его в дом.

Глава 7

Я плаваю в зеленоватой воде. Глаза прикрыты, но сквозь ресницы я различаю, что в комнате царит полутьма. Осторожно шевелюсь, чувствуя, как теплая вода омывает тело.

Открываю глаза, ожидая увидеть просторную зеленую ванную в доме на Спрингфилд-стрит. Но эта ванная комната гораздо теснее. Стены в ней тоже зеленые, как и унитаз, раковина и маленькая ванна, в которой я растянулась. Вентиль на кране украшен витиеватой гравировкой из переплетенных букв «С» и «F». Рядом с раковиной на деревянной полке стоит толстая желтая свеча в прозрачном стеклянном блюдце, ее дрожащее пламя отбрасывает тени на стены комнаты. На опущенной крышке унитаза аккуратно сложено белое полотенце, чтобы можно было легко дотянуться, когда встанешь из ванны. На крючке, прибитом к двери, висит короткий пеньюар – кружевной, совсем крошечный, ярко-красный. Господи, да как такое можно носить?

Раздвижная оконная рама приоткрыта, и снаружи доносятся возгласы уличных торговцев и музыка. Аккордеон? Удивительно!

Я вытягиваю руки и шевелю пальцами. На левом безымянном по-прежнему красуются два кольца. Сегодня я разглядываю их куда внимательнее, чем в самом первом сне: широкое обручальное кольцо и изящное обручальное, с бриллиантом и гравировкой по золоту. Я плохо разбираюсь в бриллиантах, но это довольно крупный камень. Не настолько, чтобы казаться кричащим и безвкусным, но сразу видно, что не дешевка.

Да и руки у меня выглядят очень ухоженными – ни следа отросшей кутикулы, аккуратный маникюр, на ногтях бледно-розовый лак. Морщин гораздо меньше, чем в реальной жизни, я здесь определенно моложе.

Раздается стук в дверь, и в ванную неуверенно заглядывает Ларс:

– Просто хотел проверить, не уснула ли ты тут, родная.

Я улыбаюсь ему, и сердце сжимается от нежности:

– Заходи, составишь мне компанию.

Он смеется:

– Я вряд ли влезу в эту крохотную ванную.

Ларс все-таки переступает порог, закрывает дверь и осматривается по сторонам.

– Да уж, французы все делают маленьким и изящным. Только порции у них гигантские. – Он похлопывает себя по животу. – Отличный был ужин! Давно не пробовал ничего такого.

– Смотри не налегай на выпечку, – шутливо предупреждаю его. Понятия не имею, почему мне в голову пришла эта реплика. Просто с языка сорвалось.

Тут я замечаю, что Ларс тоже выглядит моложе и стройнее: волосы гораздо гуще, седины почти нет. На нем обычные брюки и белая рубашка без галстука, он спокоен и невозмутим. Когда Ларс улыбается, вокруг синих глаз собираются морщинки, но в предыдущих снах они были куда глубже.

– Ты сногсшибательно выглядишь, – сообщаю я. – Такой молодой и энергичный.

Он наклоняется за поцелуем.

– Ты у меня тоже красавица. – Ларс многозначительно оглядывает меня с ног до головы. – Вся целиком.

Неожиданно я вспоминаю фотографию на стене нашей спальни на Спрингфилд-стрит – и понимаю, где мы. У нас медовый месяц. Мы в Париже.

– Точно! – восклицаю я.

Он снова смеется:

– Ты что-то придумала? Не хочешь поделиться?

Я улыбаюсь:

– Нет, пожалуй. Но кое-что скажу: я хочу, чтобы в нашем доме была такая же зеленая ванная. И чтобы внутри все было цвета морской волны. Мне здесь очень нравится.

– Я – за.

Ларс вновь осматривает комнату, потом переводит взгляд на меня:

– Только, наверное, пусть она будет чуть побольше, как считаешь?

Я сладко потягиваюсь в воде:

– Самую малость.

– Если ты в ближайшее время не вылезешь из воды, то превратишься в черносливину.

– Да уж. Вылезу через минутку.

Украдкой бросаю взгляд на пеньюар, висящий на двери.

Ларс нежно улыбается.

– Я налью нам выпить. – Он выходит и осторожно прикрывает дверь.

В последнем сне мне было страшно закрывать глаза, когда мы оказались в кровати, – потому что если я усну здесь, то покину чудесный придуманный мир и проснусь дома. Сейчас в этой ванной, в теплом коконе счастья, мне вновь становится страшно. Я не хочу просыпаться.

Несмотря на все усилия, дремота все-таки одолевает меня, а просыпаюсь я уже в другой несуществующей ванной – в Денвере. В доме, который никогда не был построен, с людьми, которых нет на свете.

Опять смотрю на руки. Кольца на месте, хотя уже не такие новенькие и блестящие. С отвращением отмечаю, что все морщины вернулись. Осматриваю себя: по бокам и на животе видны растяжки. Кажется, я снова в 1962-м.

Стук в дверь, и голос Ларса:

– Катарина, ты как?

– Хорошо!

– Можно войти?

– Конечно.

Он входит – ему опять чуть больше сорока, это тот самый Ларс, к которому я уже успела привыкнуть. Но он все равно удивителен. Волосы поредели, появился живот, но ослепительно-синие глаза ни капли не изменились. И когда Ларс смотрит на меня, он тоже не замечает морщин и растяжек – я для него всегда буду прекрасна.

– Люблю тебя! – выпаливаю неожиданно. – Такого как есть, люблю до безумия.

Он улыбается:

– Все хорошо?

Снимает полотенце с сушилки и кладет на край раковины, чтобы мне не нужно было за ним тянуться.

– Ты уже давно здесь сидишь. Скоро превратишься в черносливину.

Я смеюсь:

– Опять ты со своим черносливом…

Он озадаченно смотрит на меня.

– Помнишь наш медовый месяц? Ту зеленую ванную в Париже?

– Конечно, помню. Ты сказала, что тебе хочется такую же. Только побольше.

– Да, так и было, – соглашаюсь. – И знаешь что, Ларс? Я помню, как я это сказала! Помню!

Наверно, в моем голосе звучит совсем уж детское ликование, но я не могу сдержаться. Ларс смеется.

– Ну вот, теперь ты больше похожа на саму себя, – говорит он, потом продолжает чуть тише: – Я так переживаю за тебя, Катарина. Мы все беспокоимся.

– Почему? Что случилось?

– Родная… – Он целует меня в макушку. – Просто забудь об этом и вылезай из ванны. Главное, чтобы ты сама ни о чем не переживала.

– Я не переживаю. Я по уши влюблена.

Он качает головой.

– Ты сегодня такая милая. – Ларс разворачивается к двери. – Выходи поскорее, я налью нам выпить.

Сон во сне. Сон о пустяковом, но очень трогательном событии, которое никогда со мной не происходило. Внутри другого сна о жизни, которой не было.

Просыпаюсь у себя дома в пустой кровати, и тут до меня доходит.

Какой кошмар. Я, похоже, влюбилась в призрака.

Глава 8

Пора перестать об этом думать. Надо выкинуть сны из головы и не вспоминать про них днем. Глупые, жалкие, бесполезные мечтания.

К счастью, мне есть чем заняться. Усилием воли заставляю себя забыть о Ларсе и испытываю при этом гордость, будто отказалась от второй порции сладкого в надежде сбросить лишний жирок с бедер. Старательно думаю только о прошлом вечере и маленьком Греге Хансене.

Мы начали с братьев Харди и книг Беверли Клири, но ему было тяжело продраться даже через первые страницы. «Смотри на картинки, они помогут понять, что там написано», – посоветовала я. Раз уж Грег заметил красивый закат, значит, его должны заинтересовать иллюстрации. Но тут я поняла, что от моего совета не будет толка. Картинки встречаются на каждой станице только в совсем детских книжках, вроде той истории про Мадлен, которую Мисси листала в моем первом сне. А вот в книжках из серии про братьев Харди и в повестях Клири иллюстраций мало, хотя приключения героев могли бы заинтересовать Грега.

Отложив трудные книжки в сторону, я достала с полки свои старые сборники рассказов про Дика и Джейн. При виде обложек Грег презрительно фыркнул.

– Это для малышей. Скукотища! – заявил он.

– Сможешь прочитать, что тут написано?

Грег пожал плечами. Я открыла одну из книжек и постучала пальцем по первой странице. Он прищурился и отбарабанил:

– У Спота есть мячик. Спот с ним играет. – Он поднял глаза. – Вот видите? Я прочитал.

– Грег. – Я захлопнула книгу. – Почему-то мне кажется, что ты уже видел эту книжку.

– Может, и видел. Но я все равно понял, что там написано! – возмутился он, краснея.

– Ладно.

Я положила книжку на журнальный столик и заглянула ему в глаза:

– Давай я поищу для тебя еще что-нибудь. Зайдешь ко мне еще разок, если я подберу книжку поинтереснее?

Он пожал плечами:

– Может, и зайду.

Думая о разговоре с Грегом, я торопливо собираюсь на работу. На выходе встречаю почтальона. Быстро забираю из ящика мамину открытку и начинаю читать ее прямо на ходу.

Китти, милая моя!

У нас сильно испортилась погода. Тропические штормы куда страшнее тех, что бушуют на континенте. Волны вздымаются, на пляж выносит обломки и сор – вчера, когда шторм закончился, я пошла на прогулку и нашла на песке женское украшение. Простая нитка прозрачных бусин, очень скромная. Я повесила ее на кусте у входа на пляж, но мне кажется, что за ней никто не придет. После таких находок начинаешь задумываться о том, какие тайны скрыты на морском дне.

Ну вот, пишу тебе из рая, а мысли мрачные! Пусть твой день будет солнечным, моя хорошая.

С любовью,

мама.

Бедная мама. Я встревожена: тон письма очень грустный, и это совсем на нее не похоже. Отпирая дверь магазина, обещаю себе, что после работы напишу ей длинное письмо.

У нас с Фридой не так много детских книжек: пара классических историй, несколько новых книг из издательских каталогов, которые, по нашему мнению, могут заинтересовать детей и должны пользоваться спросом. Однако я прочесываю детский отдел в полной уверенности, что мне попадется несложная и интересная книжка для Грега.

К своему огромному удивлению, я не нахожу ничего подходящего. То, что может его заинтересовать, написано слишком трудным языком. А те книжки, которые будут ему по силам, невыносимо скучные.

Во время обеда я отправляюсь в библиотеку «Декер», расположенную в нескольких кварталах от Перл-стрит, но и там ничего не нахожу. Множество простых книжек для детей, которые учатся читать, и все они для малышей пяти-шести лет. Перелистываю несколько книжек Доктора Сьюза. Тоже истории для маленьких, но начинать с чего-то нужно.

– Скукотища, как и в прошлый раз, – жалуется вечером Грег, прочитав несколько страниц из рассказа «Зеленые яйца и ветчина». – Простите, мисс Миллер. Вы очень стараетесь, но… – Он смущенно смотрит в пол.

– Грег. – Мне в голову неожиданно приходит идея. – А про что бы ты хотел почитать?

– Про бейсбол, – мгновенно отвечает он. – Я хочу прочитать книжку про бейсбол.

Я киваю:

– Попробую что-нибудь найти.

Разумеется, никто еще не написал книжку про бейсбол для девятилетних мальчишек, которые только учатся читать. Я просматриваю наши каталоги, снова захожу в библиотеку «Декер», даже заезжаю в центральную библиотеку – уже второй раз за несколько недель, хотя и по другому поводу. Но для Грега ничего интересного так и не нахожу.

Поэтому я решаю написать для него книжку сама. Начинаю расспрашивать Грега про игру:

– А как играют в бейсбол? Какие там правила?

Он закатывает глаза:

– Все знают правила, мисс Миллер.

– Ну, представь себе, что я не знаю. Представь, что ты объясняешь правила человеку, который никогда не слышал про бейсбол. Из другой страны, например, где в бейсбол не играют.

– А разве в бейсбол играют не везде?

У него потрясенный вид. Я улыбаюсь и качаю головой:

– Нет, не везде.

Стоит теплый вечер, и мы сидим на крыльце: он на перилах, я в своем кресле-качалке. На коленях у меня лежит блокнот. Грег рассказывает, а я делаю заметки.

– Главная лига делится на две, Американскую и Национальную. Сейчас лучшая команда в Национальной лиге – это «Сан-Франциско Джайентс». Они наверняка попадут в серию.

– В серию?

Он фыркает.

– В Мировую серию, мисс Миллер. – Грег задумчиво смотрит вверх. – Странно, что она называется Мировой серией, если в бейсбол играют не везде. Никогда раньше об этом не задумывался.

– Ага, – улыбаюсь я.

– В общем, – продолжает он, снова поворачиваясь ко мне, – мой любимый игрок – Уилли Мейс. Он чернокожий, и некоторые ребята в школе говорят, что среди черных не бывает хороших бейсболистов. Но я считаю, что они просто идиоты. Если человек умеет ловко бить по мячу, то разве важно, какого цвета у него кожа? Мне-то уж точно все равно. Видели бы вы, как Уилли Мейс отбивает! Так ударит, что мяч улетает сразу за ворота «Кэнделстик-парк»… Это стадион в Сан-Франциско, там играют «Джайентс».

Грег смотрит в вечернее небо.

– Я бы что угодно отдал – что угодно! – лишь бы разочек побывать на игре Главной лиги и посмотреть, как Мейс выбивает хоум-ран.

– Что угодно… – повторяю я, царапая заметки в блокноте. – Ну надо же.

Два дня спустя я стучу в дверь Хансенов. Открывает Грег.

– Картинки, конечно, незатейливые, – говорю я, вручая ему стопку исписанных листков, сцепленных обычной скрепкой. – Художник из меня никудышный. Но мне кажется, тебе должно понравиться. Книжка с плохими рисунками лучше, чем книжка совсем без них.

В первых повестях, которые мы с ним пытались читать, почти не было картинок – ни в книгах Беверли Клири, ни в историях про братьев Харди. Но в рассказе, который я написала для Грега, простенькие рисунки есть на каждой станице.

Грег листает мой подарок.

– Книжка про бейсбол!

Он восторженно разглядывает иллюстрации и, может быть, даже читает отдельные слова.

Я киваю.

– Тут написано про Уилли Мейса. – Он переворачивает страницу за страницей. – Я знаю, как пишется его имя, видел в газете. Вы написали историю про Мейса… и… и…

Он внимательно всматривается в текст.

– Здесь и мое имя есть! – Грег удивленно смотрит на меня. – А что я делаю в этой истории?

– Прочитай – и узнаешь, – отвечаю с улыбкой.

– Я ни разу не видел понятных книжек про бейсбол. – Грег сияет. – И уж точно никогда не видел рассказов про меня и Уилли Мейса!

Я достаю из кармана еще один подарок: десяток карточек, сложенных в стопку. Я проколола их и перевязала ниткой. На каждой карточке написано отдельное слово: база, питчер, страйк, кэтчер. Возле слова нарисована простенькая схематичная картинка, объясняющая его значение.

– Эти карточки помогут тебе прочитать книжку, – объясняю я Грегу. – Если не сможешь разобрать какое-нибудь слово, поищи его там. Потом ты станешь узнавать эти слова, и читать станет легче, потому что не придется каждый раз над ними думать.

Он берет карточки у меня из рук, закрывает книжку и засовывает ее под мышку.

– Спасибо, мисс Миллер. Скорее бы начать!

Его слова несказанно радуют меня.

Кажется, я нашла способ научить ребенка читать, это очень греет мне душу и приносит неожиданный побочный эффект: уже больше недели я не вижу снов. Каждую ночь сплю крепко, как младенец.

А днем я чувствую огромный прилив сил. Бегаю по магазину, перекладываю все, что попадется под руку, и украшаю витрину на осенний лад: вырезаю листья из красной, желтой и коричневой бумаги и в художественном беспорядке (так я это про себя называю) разбрасываю по подоконнику. Расставляю на виду самые популярные книги и добавляю сверху вывеску, которую придумала и сделала сама – «Скоро наступят холода! Самое время устроиться в кресле с хорошей книгой!».

Фрида морщится и говорит, что я ее раздражаю:

– Ты мне нравилась больше, когда была недовольной и ворчливой, как я.

– Хорошо, учту на будущее.

Грег одолевает книжку всего за один день.

– Я прочитал все от корки до корки, – гордо сообщает мне он. – Слова на карточках и вправду помогли. Теперь я их знаю – все до единого! Прочитал книжку два раза, а потом еще маме. Она сказала, что очень мной гордится.

Он застенчиво опускает глаза и заливается румянцем.

– Я тоже тобой горжусь, сильно-сильно. – Осторожно кладу руку ему на плечо. – Хочешь, напишу тебе еще одну? Могу сделать несколько карточек, и ты добавишь их в список слов, которые уже выучил.

– Очень хочу, – отвечает Грег. – Спасибо, мисс Миллер. Огромное вам спасибо!

Он награждает меня широкой улыбкой, вприпрыжку мчится по крыльцу, забегает в дом и радостно хлопает дверью.

Глава 9

А потом, спустя неделю спокойного сна, мои ночные видения возвращаются.

Мы с Ларсом снова проводим вечер у кого-то в гостях. В этом причудливом сне у нас насыщенная жизнь. Наяву я выбираюсь из дома от силы пару раз в месяц. Изредка хожу в кино с бывшими коллегами из школы, но с ними всегда нужно договариваться заранее: дома всех ждут мужья и дети, и выкроить свободный вечер сложно. Мы с Фридой иногда ужинаем в каком-нибудь ресторане, а еще периодически бываем на встречах с писателями в крупных книжных магазинах или торговых центрах. В городе всегда проводятся интересные мероприятия, но наша маленькая книжная лавка не привлекает известных авторов – да и неизвестных тоже.

Чаще всего по вечерам я остаюсь дома, удобно устроившись на диване с книжкой или перед телевизором – с Асланом под боком. Интересно, мое подсознание пытается намекнуть, что мне надо почаще наряжаться и выходить в люди?

В любом случае во сне я стою рядом с Ларсом на какой-то вечеринке. На нем костюм с галстуком, а на мне коралловое вечернее платье – этот цвет я люблю и в реальной жизни. У платья глубокое декольте и пышная юбка, талия перехвачена широкой лентой. Что-то похожее я недавно видела на Джеки Кеннеди в журнале «Лайф»; определенно, выбирая одежду, в этом мире я беру пример с первой леди. На ногах у меня туфли в тон платью.

Из динамиков новенького стереомагнитофона, стоящего в углу комнаты, льется музыка. Группа «The Kingston Trio» поет о том, что улыбка любимой кружит голову сильнее, чем виски.

Хм. Мне, видимо, одних улыбок мало. В руках я держу полупустой бокал мартини. Мартини – любимый напиток Фриды, сама я прикасаюсь к нему очень редко. Но раз уж я опять очутилась во сне, то надо попробовать. Мартини неожиданно сладкий. Наверное, в него добавили что-то помимо обычного джина и вермута. Делаю еще один глоток – да, в реальной жизни этот коктейль мне бы тоже понравился.

Мы с Ларсом стоим рядом с рыжеволосой женщиной; на ней черное платье-футляр, в руках она тоже держит бокал мартини. В комнате много пар: мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях. Я ищу в толпе Билла и Джуди, с которыми мы ужинали вместе пару снов назад. Улыбаюсь про себя: даже во сне приятно видеть знакомые лица. Но я их не нахожу.

Вечеринка проходит в чужом особняке. Обстановка современная и стильная. Гостиная занимает всю переднюю часть дома, панорамные окна выходят на улицу. Обернувшись, я замечаю столовую, совмещенную с кухней. Раздвижные стеклянные двери в противоположном конце кухни, судя по всему, ведут на террасу – не сомневаюсь, она окажется такой же большой и просторной, как и все в этом придуманном мире.

– Катарина, вам очень идет этот цвет, – говорит рыжеволосая, заставляя меня сосредоточиться на нашей беседе.

Я улыбаюсь и снова отпиваю сладкий коктейль:

– Спасибо…

Разумеется, я не знаю, как ее зовут. И меня это сильно раздражает. Мама в детстве часто говорила, что очень важно обращаться к людям по имени.

«Запоминай имена, и у тебя всегда будет много друзей», – наставляла она. Не знаю, правда ли это: я никогда не забываю чужие имена, но в реальной жизни почти ни с кем не общаюсь. Мысленно смеюсь над этим стечением обстоятельств и неожиданно понимаю, что слегка нетрезва. Интересно, сколько коктейлей я уже успела выпить?

Ларс нежно, но решительно берет меня под локоть.

– Джин, я всегда говорю, что Катарине очень идет розовый цвет. – Он вскидывает брови. – Разумеется, я сказал ей об этом, когда мы собирались на вечеринку. Но Катарина заявила, что это коралловый, а не розовый. Мы, мужчины, не разбираемся в таких тонкостях. – Он шутливо пожимает плечами, изображая незадачливого муженька. Я весело смеюсь.

– Джин, – повторяю ее имя, чтобы запомнить, – как вы думаете, это коралловый или персиковый? Продавщица сказала, что платье персикового цвета, но, по-моему, это коралловый. – Я касаюсь атласной юбки.

– Коралловый, – решительно подтверждает Джин. – Персиковый гораздо светлее, в это время года он совершенно неуместен. А ваше платье безупречно.

Она осматривает меня с ног до головы, потом поглядывает на темные окна.

– Только оденьтесь потеплее, когда пойдете домой. Какая там метель! Надеюсь, вы не пешком пришли?

– Разумеется, пешком. Здесь всего один квартал, – отвечает Ларс.

К нам подходит усатый мужчина и вручает Джин новый коктейль:

– Мне показалось, вам хочется пить.

Он забирает у нее из рук пустой бокал. Я замечаю, что их пальцы соприкасаются чуть дольше, чем нужно.

– Ах, Джордж. – Она кокетливо смотрит на него поверх бокала, огромные зеленые глаза сияют из-под накладных ресниц. – Вы такой внимательный хозяин!

Внезапно я узнаю этого мужчину. Тот самый прохожий с собакой, которого я встретила на улице, пытаясь найти нужный дом. Там, в реальном мире.

Докатились, теперь в моем сне появляются настоящие живые люди. С губ невольно срывается смешок. Все озадаченно смотрят на меня.

– Я вас чем-то насмешила? – спрашивает Джин.

– Нет-нет! Просто у меня сегодня отличное настроение, – быстро отвечаю я и поднимаю бокал. – Здесь так здорово!

Ларс все еще крепко держит меня за локоть:

– Катарина, ты не хочешь присесть?

Хм, нет, мне бы лучше найти туалет. Как такое возможно? Я же сплю. Снова смеюсь, представив, что в реальном мире мне потом придется отстирывать простыни.

– Нет, спасибо. Мне нужно в комнату для девочек.

Я выворачиваюсь из хватки Ларса и ухожу, справедливо рассудив, что ванная обязательно попадется мне где-нибудь по дороге, если я буду внимательно смотреть по сторонам.

На кухне суетятся слуги: они готовят еду и расставляют закуски по подносам. К своему удивлению, я замечаю среди них нашу Альму. Все служанки, как и Альма, из Мексики. Даже во сне и на нетрезвую голову я возмущена таким положением дел. Здесь смуглые прислуживают белым – и это разительно отличается от моей настоящей жизни. Там у меня почти нет знакомых другой расы, но я считаю, что все люди заслуживают одинакового отношения. Иногда в наш магазинчик заглядывают темнокожие покупатели, и я изо всех сил стараюсь обслужить их так же, как белых. Меня так воспитали. Это вопрос порядочности и человечности, говорила мне мама, и я с ней полностью согласна. У отца были сослуживцы из разных стран, а мама заботилась о малышах всех цветов радуги, когда работала волонтером в больнице. И пусть я окончила университет и вращалась в более образованном обществе, чем мои родители, зато выросла я в рабочем районе, и это определило мои взгляды на жизнь.

Во всяком случае, в реальном мире.

Несмотря ни на что, я рада увидеть знакомое лицо.

– Альма! – зову я, ловя ее взгляд.

Она подходит ко мне. Стою у обеденного стола, опираясь на него одной рукой, чтобы удержать равновесие.

– Вам хорошо, сеньора Андерссон? Веселая lo borlo[2]?

Я смеюсь.

– Все в порядке, я отлично провожу время.

– No bronca? Нет проблем, сеньора?

Я отмахиваюсь от ее вопросов и чуть не сбиваю со стола поднос с закусками. Альма ловко его подхватывает.

– Мне тут п-понадобилось… – Язык не слушается. – Не могу найти… не помню, хоть убей, где она. Уборная, в смысле. Туалет. Не подскажешь?

Альма улыбается. У нее доброе лицо, теплая улыбка и крупные белые зубы. Когда она улыбается, вокруг глаз собираются морщинки, совсем как у меня. Интересно, Альма тоже стесняется своих морщин?

– No hay pedo, senora. Знаю. Идите за мной.

Я иду следом за Альмой по коридору. Успеваю заметить на стенах несколько больших абстрактных картин в рамах с подсветкой. Пару раз мы проходим мимо закрытых дверей – никаких стеклянных панелей, только дорогое темное дерево. Наверное, кладовые и спальни. Альма останавливается у третьей двери с правой стороны и тихонько стучит. Не получив ответа, открывает ее передо мной.

– Lo baño. Ванная, – говорит она мне, будто ребенку. – С сеньорой все в порядке?

– Да, дорогая, все замечательно!

Я проскальзываю внутрь и запираю дверь.

Разобравшись со своими делами, мою руки и брызгаю холодной водой на лицо. Нахожу в сумочке – маленькой и изящной, с золотистыми блестками и стразами на застежке – пудреницу и губную помаду. Припудриваю нос, отмечая, как ярко горит румянец на щеках, и аккуратно подкрашиваю губы – помада тоже подобрана в тон платью. Сегодня у меня необычайно красивая прическа: непослушные кудри покорены, уложены в крупные волны и закреплены лаком – накануне вечеринки над ними явно потрудился парикмахер. Пусть я снова оказалась в этом безумном сне, сейчас мне есть за что поблагодарить Морфея: в кои-то веки мои волосы выглядят сногсшибательно.

Выбираюсь обратно в темный коридор и тут же на кого-то налетаю.

– Ларс?

– Не угадали! – отвечает радостный голос. – Радушный хозяин этого дома решил проверить, как у вас дела.

Он подходит ближе, и я узнаю Джорджа, того самого господина с усами и спаниелем.

– Спасибо, все нормально.

Пытаюсь пройти, но он преграждает мне дорогу, прежде чем я успеваю проскочить мимо.

– Катарина, – начинает он басом, – вы сегодня потрясающе выглядите.

Его рука легонько, но настойчиво ложится мне на талию.

От неожиданности я начинаю пятиться.

– Да, муж говорил.

Слово «муж» кажется странным и непривычным, будто из чужого языка. Но я чувствую скрытую в нем силу. Прямо как в старших классах: отвечая на вопросы сеньоры Торрес на уроках испанского, я испытывала удовлетворение и гордость от каждой правильно произнесенной фразы.

Джордж убирает руку.

– Да бросьте вы, я же просто сделал комплимент. Не воспринимайте все так серьезно.

– Джордж!

За его спиной раздается резкий возглас, и он отступает в сторону. По коридору быстро идет женщина в облегающем темном платье.

– Катарина, с вами все хорошо?

– Д-да, конечно.

Это хозяйка дома? Ох, ну и влипла же я.

– Джордж, иди в гостиную. Нужно принести еще льда из холодильника, – говорит она.

Он бросает на нее виноватый взгляд, разворачивается и уходит. Женщина берет меня под руку.

– Боже, какой стыд! – говорит она, качая головой. – Мой муж любит хорошеньких дам, с этим ничего не поделаешь. Но в собственном доме… и после того, что вы пережили…

Она пристально и встревоженно смотрит на меня.

– Скажите, милая, как вы?

Как я? Это она про алкоголь? Мне никогда в жизни не было так неловко.

– Я… все нормально. Правда. Мне просто нужно немного воды.

Ее взгляд смягчается.

– Конечно. Пойдемте на кухню, нальем вам воды со льдом.

Она ведет меня под руку в сторону кухни.

– Ах да, Катарина, – говорит она, наклоняясь, – огромное спасибо за Альму. Эта девочка нам так помогла!

Я не знаю возраста Альмы, но, судя по виду, она лет на пять-десять старше меня. А я примерно на столько же старше хозяйки этого дома, так что непонятно, как она может называть Альму «девочкой». Однако я улыбаюсь и говорю:

– Рада помочь, обращайтесь.

Вскоре после этого вечеринка заканчивается. Хозяйка – эх, так и не узнала ее имя! – помогает дамам и господам найти свою обувь. Служанки приносят из спальни пальто, и гости молча забирают свою одежду. Наши вещи приносит Альма.

– Спасибо, Альма! Muchas gracias! – говорю я. Видимо, слишком громко: на меня бросают удивленные взгляды. Ну и что, подумаешь!

Мы с Ларсом выходим на подъездную аллею, в воздухе кружит снег.

– Осторожнее, – говорит он, поддерживая меня под локоть. – Наверное, нам и вправду надо было приехать на машине.

Мы бредем по улице через сугробы. До нашего дома идти меньше квартала. Ехать сюда на машине – верх глупости.

Мы подходим к дверям, Ларс остается снаружи, а я захожу внутрь. С дивана встает девушка, еще школьница; наверное, она присматривала за детьми.

– Здравствуйте, миссис Андерссон! – Она выключает телевизор. Я успеваю заметить, что на экране в пылком объятии сплелись Пол Ньюман и Джоан Вудворд. Фильм называется «Долгое жаркое лето» – снятая несколько лет назад экранизация романа Фолкнера. Видимо, сейчас идет «Кино субботним вечером». Эта передача хорошо знакома мне в реальной жизни: почти все субботы я провожу дома и смотрю фильмы, которые показывают по Эн-би-си.

– Как прошел вечер? – спрашивает девочка.

– Отлично.

Я пытаюсь понять, почему Ларс не заходит в дом. Девочке нужно заплатить? И если нужно, то сколько? Не имею ни малейшего представления.

– Как вы тут без нас? – спрашиваю ее в ответ. Украдкой смотрю в окно: Ларс быстро и ловко расчищает от снега дорожку перед домом.

– Все нормально, никаких проблем. – Она улыбается и вежливо продолжает: – На самом деле, у вас очень милые детишки.

Комплимент не производит должного эффекта, а настораживает. Как будто остальные могут быть другого мнения о моих детях. Интересно, почему?

– Что ж… – Я стягиваю пальто. – Спасибо.

Сквозь стеклянную дверь видно, что Ларс уже убрал снег с дорожки и теперь неподвижно стоит на крыльце, глядя в метель. Плечи быстро поднимаются и опускаются в такт дыханию, и я вспоминаю о его больном сердце. Он по-прежнему не заходит в дом, и тут до меня доходит, что он собрался проводить нашу юную няню домой.

Девочка открывает шкаф в прихожей и вытаскивает коричневую шерстяную курточку. На спине красуется нашивка из желтых фетровых букв: «СПАРТАНЦЫ». Слева на груди приколоты несколько мелких значков со спортивной символикой – софтбол, хоккей на траве, группа поддержки. Справа золотистыми нитками вышито имя «Триша».

– Спасибо, Триша, – говорю я. – Попросишь мистера Андерссона, чтобы он тебе заплатил? У меня в кошельке почти ничего нет.

Мысленно хвалю себя за находчивость. Триша застегивает курточку и надевает ботинки.

– Договорились, миссис Андерссон. Доброй ночи!

– Тебе тоже! Смотри не замерзни!

Я открываю дверь, и она выходит на крыльцо, где Ларс стучит лопатой о бетонную ступеньку, стряхивая налипший снег.

– Вернусь через десять минут.

Он наклоняется и быстро меня целует. Я показываю на свою сумочку и отрицательно качаю головой, он понимающе кивает. Эта безмолвная беседа восхищает меня: можно подумать, мы вместе уже долгие годы и понимаем друг друга без слов. Ларс идет с Тришей по дорожке, я смотрю им вслед.

Повесив пальто в шкаф и сняв ботинки, я пробираюсь в спальню. Небольшая лампа, стоящая на туалетном столике, слабо освещает комнату. К моему удивлению, на кровати дремлет Аслан. При виде кота я испытываю невыразимое облегчение и радуюсь ему, будто доброму другу, которого не видела много лет подряд.

– Котик мой хороший!

Я подбегаю к кровати, сажусь рядом с Асланом и запускаю пальцы в мягкий светло-рыжий мех. Он смотрит на меня большими зелеными глазами и громко мурлычет.

Когда Ларс возвращается, я все еще сижу на кровати. Задумчиво глажу Аслана и слушаю шаги мужа: он поднимается вверх по лестнице, заглядывает в одну комнату, потом в другую. Снова спускается вниз. Открывает кран на кухне. Я вижу через коридор, как один за другим гаснут огни во всем доме, пока не остается только слабый свет настольной лампы в нашей спальне. Ларс заходит в этот освещенный уголок и смотрит на меня:

– Тебе лучше? – Он протягивает стакан воды. – Подумал, ты захочешь пить.

– Спасибо.

Беру стакан у него из рук. Неожиданно мне становится стыдно, будто я и вправду сильно перебрала сегодня.

– Извини, что так много выпила.

Он пожимает плечами:

– Это можно понять, Катарина.

Я молчу, не зная, что ответить. Наблюдаю, как он развязывает галстук, расстегивает пуговицу на воротнике, убирает пиджак в шкаф.

Когда он снова поворачивается в мою сторону, я разглядываю себя в зеркале над туалетным столиком.

– Ларс…

– Что?

Он садится рядом.

Я прикасаюсь к платью, не отводя глаз от отражения. В приглушенном свете лампы цвет кажется удивительно насыщенным, такой наряд могла бы надеть известная актриса или балерина в честь торжественной премьеры.

– Ты не знаешь, где я купила это платье?

Он озадаченно смотрит на меня:

– В магазине «Мэй Ди-энд-эф», ты почти всегда покупаешь там одежду.

Я медленно киваю.

– А волосы? – осторожно трогаю идеальные локоны. – Кто мой парикмахер? В какой салон красоты я хожу?

– Катарина. – Он растерянно улыбается. – Ты всегда ходишь в «Красотку на Бродвее». Там работает Линнея. Она делает тебе прически с тех самых пор, как мы познакомились.

– Линнея… – Я задумываюсь на секунду. – Твоя сестра, да?

– Катарина… – Он обнимает меня. – Ты и вправду очень много выпила.

Качаю головой и смеюсь:

– Да, многовато.

Крепко обхватываю руками его плечи, запрокидываю голову и подставляю губы для поцелуя.

Глава 10

Салон «Красотка на Бродвее» найти нетрудно. А вот попасть к мастеру Линнее Гершаль – задача не из легких.

– Извините, но у Линнеи все занято на неделю вперед, – говорит администратор, когда я звоню записаться на укладку (мысленно принося извинения Веронике из салона «Современный стиль», к которой я хожу уже десять лет).

– Можно, я оставлю свой номер? Позвоните, если у Линнеи появится свободная минутка. Удобно в любое время. – Я делаю паузу. – Мне ее очень рекомендовали.

– Подождите, сейчас уточню. – Пару минут в трубке стоит полная тишина, потом администратор возвращается. – Вы сможете прийти во вторник в час тридцать? Думаю, укладку она успеет сделать.

Улыбаюсь и победно вскидываю кулак.

– Отлично!

Я сообщаю администратору свое имя.

В ожидании встречи с Линнеей, которая должна состояться пару дней спустя, я еду в центр города, нахожу магазин «Мэй Ди-энд-эф» и отправляюсь прямиком в отдел вечерней одежды. Осматриваю все вешалки, но кораллового платья там нет.

– Вам нужно что-то конкретное? – спрашивает продавщица.

– Да, я ищу платье. Увидела его у подруги… – Я описываю наряд и отдельно отмечаю цвет: – Коралловый или скорее даже персиковый.

– Извините, у нас нет такой модели, – подумав, отвечает продавщица. – А ваша подруга точно купила его именно здесь?

– Так она мне сказала.

– А когда?

Хороший вопрос, раньше я над ним не задумывалась. Судя по непроглядной метели, в мире моих снов сейчас зима. Я впервые допускаю мысль о том, что события могут разворачиваться не в шестьдесят втором. Время года во сне отличается от реальной жизни: сейчас там явно не первая неделя октября. Иногда в Денвере бывает снег в октябре, но таких сильных снегопадов осенью нет – а во сне метели бушуют одна за другой. Самые лютые снежные бури начинаются в конце зимы, в феврале или в марте. Так что если сновидения совпадают по времени с реальностью, то дело происходит либо прошлой зимой, либо в начале следующего года.

С другой стороны, я могу ошибаться. Это ведь сон! Во сне можно очутиться в любой эпохе, а то и вовсе в безвременье.

– Хотя… – медленно начинаю я. – Она могла назвать и другой магазин. Может, я просто перепутала.

– В любом случае у нас есть великолепные новые наряды – как раз для праздничных вечеринок. Кое-что уже в продаже, скоро будут еще поступления. Если хотите, я могу показать…

– Нет. – Качаю головой. – Не сейчас, спасибо. Спасибо за разъяснения.

– Не за что. Приходите через пару недель. К тому времени все вечерние платья уже придут…

Я захожу в салон «Красотка на Бродвее», нервничая, как на первом свидании. Оглядываюсь по сторонам: просторный зал, светло-лиловый интерьер с темно-фиолетовыми акцентами, целых восемь парикмахерских стоек, почти все места заняты. У дальней стены стоит ряд прилежно гудящих фенов. Маникюрша тщательно красит ногти одной из женщин, сидящих под фенами, остальные клиентки листают модные журналы и газеты.

Администратор спрашивает мое имя, подводит меня к свободному креслу и молча удаляется. Я жду, разглядывая свое отражение. Лампы по обеим сторонам зеркала подчеркивают бледность лица. Приходится ущипнуть себя за щеки, чтобы вызвать хоть какое-то подобие румянца. Надо было поярче подвести губы.

Пока я изучаю свою внешность, в зеркале появляется темноволосая женщина средних лет – я вижу, как она подходит ко мне сзади. Упираюсь пятками и слегка разворачиваю кресло в ее сторону. Она протягивает руку:

– Меня зовут Линнея Гершаль. – Она произносит фразу нараспев, в голосе еще слышны отзвуки шведского акцента. – А вы Китти, правильно?

Киваю, но не нахожу слов. Вблизи видно, что они с Ларсом поразительно похожи. Такие же ярко-синие глаза, ироничная улыбка, круглый нос. Я смотрю ей в лицо, и к горлу подступают слезы. Мне трудно поверить, что у моего выдуманного мужа есть настоящая родственница – и она стоит передо мной.

Линнея видит, что я расстроена, и говорит чуть теплее:

– Дайте угадаю. В первый раз за много лет решили сменить парикмахера. – Она приподнимает брови. – Я права?

Улыбаюсь, несмотря на эмоции:

– Ну, да. Правы.

– Тогда расслабьтесь.

Она разворачивает меня лицом к зеркалу и легонько проводит пальцами по сумасшедшим кудряшкам.

– К прическе можно легко привыкнуть. А потом становится очень сложно что-то поменять в своем облике. Есть повод для волнений.

Линнея склоняет голову набок и задумчиво разглядывает мое отражение.

– Я бы посоветовала вам укротить непослушные волосы и сделать более элегантную прическу.

Я киваю.

– Читаете мои мысли.

Вздыхаю поглубже, пытаясь успокоиться и просто получать удовольствие от происходящего. Даже руки Линнеи напоминают о Ларсе: сильные, надежные – таким рукам можно доверить собственную жизнь, и они никогда не подведут. Линнея еще не вымыла мне голову, а я уже готова признаться ей в любви.

Когда я снова сажусь перед зеркалом, она задумчиво проводит по моим волосам расческой, потом поворачивается к тележке с инструментами в поисках бигуди. Критически осмотрев мою голову, пробует сначала один размер, потом другой и в итоге подбирает совсем маленькие бигуди для кончиков волос и крупные розовые для изящных волн на макушке. Линнея макает пальцы в большую ванночку с зеленым гелем для укладки, размазывает его по волосам, а потом ловко накручивает локоны.

Подождав, пока она полностью погрузится в работу, я наконец решаюсь заговорить:

– Линнея. Красивое имя, необычное.

Она поднимает взгляд и улыбается моему отражению в зеркале:

– Шведское. Мы переехали сюда из маленького городка недалеко от Буроса. Бурос и сам не такой уж большой, в Америке про него даже не слышали. Я тогда была еще совсем крохой.

Крепко стискиваю руки, чтобы унять дрожь.

– Это очень далеко отсюда. А ваша семья… родственники переехали вместе с вами?

Она кивает, накручивая прядку волос на мелкие синие бигуди.

– Родители и брат. – Она прикусывает губу. – Но все они уже умерли.

– Простите. – Меня начинает трясти. – Мне очень жаль. От болезни?

Линнея снова кивает.

– Моим родителям нелегко здесь пришлось. Мы приехали в Айову, там у нас жили дальние родственники. Это было во время Великой депрессии: работы не хватало, можно было найти только место чернорабочего. А у мамы сердце… Сердце не выдержало. – Она отводит взгляд, потом снова смотрит на мои волосы. – То же самое случилось и с отцом.

Мне трудно представить, каково это – потерять родителей. Наверное, это потому, что мои еще молоды – маме нет и шестидесяти. Я не могу вообразить себе жизнь без родителей. Даже эта двухмесячная разлука оказалась куда тяжелее, чем я думала, и мысль о том, что мама с папой сейчас за тысячи миль от дома, начинает меня угнетать. Вспоминаю об открытке, которую я получила от мамы утром.

Китти, солнышко!

Мы так далеко от дома. Вчера я спросила у Мэй, сколько миль от Гонолулу до Денвера, и она сказала, что больше 3000. Ты только подумай. Окружность земного шара – около 25 000 миль. От дома нас отделяет почти одна восьмая этого расстояния.

Иногда по утрам я встаю вместе с солнцем, смотрю на восток и думаю о тебе. К этому времени в Денвере уже почти середина дня, и ты, наверное, пьешь кофе с Фридой в своем славном магазинчике.

Ты ведь знаешь, что я тобой горжусь, Китти?

С любовью,

мама.

Прочитав мамино послание, я с трудом поборола желание схватить трубку и позвонить родителям – к черту часовые пояса и плату за международные разговоры. Мне просто хотелось услышать мамин голос. Я даже подошла к телефону и начала набирать номер, но потом вспомнила, что они еще спят, и заставила себя повесить трубку.

Возвращаюсь к нашему разговору с Линнеей. Мне страшно задавать следующий вопрос. Набрав побольше воздуха, спрашиваю:

– А ваш брат? Что с ним случилось?

Линнея качает головой:

– Тоже больное сердце. Трагичная смерть. Он был совсем молод, всего тридцать четыре.

– Какое горе, – шепчу я. – Линнея, господи, какое горе.

Она делает шаг назад и встряхивает головой, будто отгоняя нехорошие мысли.

– Нет, ну вы только послушайте меня! – Она улыбается. – Нарушаю два главных правила парикмахера. Правило первое: не рассказывай клиенту о себе, пока не изучил всю его биографию. И второе: если уж рассказываешь о себе, говори только о хорошем.

Я улыбаюсь в ответ:

– Извините, кажется, мы с вами неудачно начали. Расскажите о хорошем.

Линнея грозит пальцем моему отражению.

– Ну уж нет, Китти Миллер, – решительно заявляет она. – Сначала вы.

И я рассказываю. О своих родителях и их большом путешествии. Линнея говорит, что они, наверное, на седьмом небе от счастья: поехать в такое экзотическое местечко на Гавайях, остановиться у родных, а не в гостинице. Я вспоминаю мамины слова и с улыбкой киваю.

Линнея рассказывает, что всегда мечтала о путешествиях, но у нее двое детей, и сначала надо было купить дом, потом оплачивать счета… За все эти годы они с мужем только изредка отправлялись в небольшие поездки на автомобиле. Детям, Джо и Глории, сейчас двадцать и шестнадцать.

– Джо учится в университете в Боулдере. Там славно, хороший кампус. Надеюсь, у него хоть что-то останется в голове. А уж Глория… Школа, друзья, клубы, мальчики – у нее даже свободной минутки нет. Бегает кругами, как белка в клетке.

Озадаченно смотрю на ее отражение.

– Я неправильно выразилась? – Она снова пожимает плечами. – Знаете, я живу в этой стране и говорю по-английски уже почти тридцать лет, но до сих пор путаю поговорки.

Улыбаюсь и смеюсь, и она смеется со мной. У нее приятный смех. Почти как у Ларса, только нежный и женственный.

Рассказываю ей про книжную лавку, про Фриду, про то, как мы открыли свое дело, разочаровавшись в прежних работах.

– Ух ты, это же замечательно! – говорит Линнея. – Вы последовали зову сердца. А какие книжки у вас продаются?

– Самые разные. – Вытаскиваю из кармана визитку книжного магазина «У сестер». – Художественная литература, поэзия, книги о путешествиях, истории, искусстве.

– А классика? – спрашивает Линнея, забирая у меня визитку. – Я люблю классику.

– Да? А кто ваш любимый писатель?

– Ох… – Линнея машет свободной рукой. – Одного выбрать сложно. Наверное, Шекспир. Я люблю его сонеты и пьесы, но не все, слишком много грустных историй. Я большая поклонница Генри Джеймса, мне очень нравится «Женский портрет». Из современных авторов мне по душе Джон Стейнбек, недавно дочитала его роман «Зима тревоги нашей». Многим не понравилось. Читателей можно понять, история невеселая. Но мне кажется, Стейнбек показал, что жизнь в Америке не такая уж простая и безоблачная… – Она хмурится и задумчиво добавляет: – Наверное, американцам не хочется об этом читать.

Киваю. Книгу «Зима тревоги нашей» я прочитала в прошлом году, когда она только вышла, и у меня остались такие же впечатления. Многие критики писали, что такое неприкрытое морализаторство может испортить карьеру Стейнбека, но я, как и Линнея, задалась другим вопросом: а что, если нас раздражает вовсе не высокоморальность автора? Что, если он своим новым романом попал в цель и заставил читателя задуматься о неприятных темах?

– Я выучила английский, читая книжки, – говорит мне Линнея. – Самый лучший способ учить язык.

– Что ж, у нас много книг Стейнбека, Шекспира и Джеймса. Обязательно найдем что-нибудь на ваш вкус. А то, чего нет на полках, всегда можно заказать. Приходите, я буду рада. – Мой голос звучит умоляюще, но я надеюсь, что Линнея этого не заметила.

Она бережно кладет визитную карточку на столик у зеркала.

– Я к вам загляну. И приведу с собой Глорию, она тоже обожает читать.

Линнея отходит в сторону, осматривая мою покрытую бигуди голову, и одобрительно кивает:

– Отлично, Китти, можно сушить волосы.

Фрида сразу одобряет мою новую прическу.

– Потрясающе! – говорит она, разглядывая меня. – Честное слово, Китти, тебе очень идет!

Она ныряет под прилавок за сумочкой, достает оттуда пудру и обмахивает пуховкой нос.

– Смотрю на тебя, и тоже хочется почистить перышки, – объясняет она с виноватой улыбкой, потом захлопывает пудреницу, звонко щелкнув крышкой. – Сколько раз я говорила, что тебе давно пора сменить парикмахера?

– Частенько.

Я разглядываю себя в зеркале, висящем над прилавком. Не могу отвести глаз от собственного отражения. Точно так же я выглядела и во сне. Только сейчас вид у меня куда более трезвый, да и наряд не такой шикарный.

– Ой, чуть не забыла!

Фрида выходит из-за прилавка и наклоняется поправить завалившуюся книгу на полке с классикой – увесистый том «Кентерберийских рассказов» Генри Чосера, книги, которая никогда не потеряет популярность. Возможно, всему виной удалая Батская ткачиха.

Я думаю о Линнее: раз ей нравится Шекспир, может, и Чосер заинтересует? Надо будет посмотреть, что у нас есть, и выбрать для нее несколько книг: Чосера и, наверное, Эдмунда Спенсера, раз она любит классику. Из писателей начала века можно предложить Джозефа Конрада и Джорджа Бернарда Шоу, а из современного – авторов-женщин: Кэтрин Энн Портер и Фланнери О’Коннор. Для разнообразия.

– Заходил мальчишка Хансен, – говорит Фрида, – сын твоих соседей. Попросил передать спасибо и сказал, что читает книжку снова и снова. Ждет не дождется новых историй.

Фрида делает шаг назад, настороженно глядя на Чосера, но тот стоит ровно и не падает. Тогда она поворачивается ко мне:

– Про что это он?

Глава 11

– Мама!

Я открываю глаза и осматриваюсь по сторонам. Перед глазами все плывет.

– Мам, ты меня слышишь? С тобой все нормально?

Кто-то дергает меня за рукав. Я прихожу в себя, и из тумана выплывает лицо Мисси. Она смотрит на меня с беспокойством. Сейчас девочка напоминает мне актера, который играл психиатра в какой-то телепередаче: его пациентка споткнулась на тротуаре, ударилась головой о каменную стену, полностью потеряла память и не могла вспомнить даже собственное имя. Психиатр смотрел на пострадавшую с таким выражением лица, будто не просто хотел ее вылечить, но и глубоко переживал за ее судьбу.

Мисси смотрит на меня точно так же. Белокурые волосы собраны в хвостики с двух сторон, красные банты подобраны в тон клетчатому платью. Она хмурится и от этого кажется старше своего возраста – тут я с тревогой сознаю, что по-прежнему не знаю, сколько ей лет. Наверное, детям примерно по пять или шесть, но это только мои догадки. Я не знаю, когда у них день рождения. Они почти наверняка двойняшки – пока ничто не противоречит моей теории, – но хотелось бы знать наверняка. Ох, ну и нелепое же у меня воображение: как можно постоянно видеть сны о выдуманной семье и детях – и не знать, сколько им лет и в каком порядке они родились?

– Все хорошо, солнышко! – Я осматриваюсь. Окружающий мир обрел четкость, мы находимся в обувном отделе большого магазина. Я здесь ни разу не была. Обычно я езжу за покупками в «Манки уорд» на Бродвее или в «Мэй Ди-энд-эф» в центре города – я заходила туда в реальной жизни, пытаясь найти коралловое платье. Магазин из моего сна немного похож на «Мэй Ди-энд-эф», но в этом отделе я точно никогда не была. На ярко-желтых, красных и синих полках аккуратно расставлены детские кожаные ботинки, теннисные туфли и резиновые сапожки. Я хожу за покупками в «Мэй Ди-энд-эф» уже много лет, но ни разу не заглядывала в отдел детской обуви, хотя знаю, где он находится: на втором этаже, рядом с дорогими платьями и пальто. Поблизости нет ничего похожего. Наверное, мы в каком-то другом магазине.

К нам торопливо приближается продавец, несущий целую охапку разноцветных картонных коробок. На груди у него висит табличка с именем «Ричард», а над именем красуется знакомый логотип «Мэй Ди-энд-эф»: вместо дефиса нарисован силуэт треугольной крыши центрального магазина, хорошо знакомый всем покупателям. Значит, это действительно «Мэй Ди-энд-эф», но либо они недавно поменяли местами отделы, либо мы в другом магазине этой сети. Так и хочется спросить, что это за место.

– Я принес разные модели для обоих детей, – сообщает Ричард. Я поворачиваюсь налево и впервые замечаю, что рядом сидит Митч, болтая ногами в воздухе и глазея по сторонам.

– Сейчас самое время для покупки школьной обуви. Большинство осенних моделей уже на распродаже, а весеннюю обувь еще не привезли. Вы наверняка подберете несколько недорогих и качественных пар.

Я улыбаюсь:

– Невозможно угадать, когда дети вырастут из старой обуви.

Уже не первый раз собственные слова вызывают у меня оторопь. Откуда я знаю такие подробности?

– Сначала для юной леди…

Ричард открывает коробку и вытаскивает пару коричневых туфель с ремешком. Мисси грациозно приподнимает ножку, как Золушка, примеряющая хрустальный башмачок. Продавец надевает туфлю и застегивает ремешок. У Мисси изящные ступни, как у меня: я всегда гордилась своими ногами и считала их чуть ли не главным своим достоинством. Судя по тому, как сидят туфельки, моя воображаемая дочка пошла в меня.

Ричард нажимает на носок, нащупывая пальцы Мисси. Интересно, зачем? Мою ногу никто никогда не щупал. Ах да, наверное, проверяет, подходит ли обувь по размеру.

– Не жмут, солнышко? – спрашиваю я, пока продавец застегивает вторую туфельку.

– Нет, – отвечает Мисси, вставая на обе ноги. – Удобно!

– Пройдись немножко, – предлагает Ричард.

Мисси послушно проходит по отделу.

– Есть такая же пара черного цвета, – говорит мне Ричард.

Я качаю головой:

– Нет, коричневые лучше.

Мисси возвращается и садится рядом.

– Они мне нравятся. Можно, я и остальные примерю? Просто на всякий случай.

Улыбаюсь. Я веду себя точно так же, когда хожу по магазинам. Даже если мне понравилась первая вещь, я обязательно примерю все остальное, чтобы не упустить более удачную покупку.

Примерив еще две пары, Мисси останавливается на коричневых туфельках с ремешком. Одобрительно киваю: я бы поступила точно так же.

Теперь мы с Ричардом переключаемся на Митча. Он примеряет несколько пар ботинок на шнуровке, но заявляет, что они все неудобные. Под напряженным взглядом моего мальчика Ричард завязывает шнурки на очередной паре.

– Митч, не хочешь примерить мокасины? – предлагаю я, разглядывая витрину. – Их легко надевать и не нужно зашнуровывать.

Я улыбаюсь малышу, на лице которого читается явное облегчение.

– Хорошо, мам!

Пожалуй, быть мамой не так уж и сложно. Если что, я неплохо справлюсь с этой задачей. Немного интуиции и внимания к деталям – и дело в шляпе.

– Бетти пробьет вам чек на кассе, – говорит Ричард, когда мы выбрали все, что нужно. Он встает и собирает разбросанные коробки. – У вас славные дети, мэм. Вы можете ими гордиться.

– Я и горжусь! – с улыбкой отвечаю я.

Это правда. Меня охватывает совершенно иррациональная гордость за двух маленьких воображаемых людей.

Нахожу в сумочке чековую книжку; в верхнем левом углу каждой страницы напечатано «Ларс К. Андерссон» и «Миссис Катарина Андерссон». Выписывая чек за обувь, я неожиданно понимаю, что не знаю сегодняшней даты, поэтому просто нацарапываю несколько неразборчивых цифр.

Вырываю чек и протягиваю его Бетти, сидящей у кассы.

– Запишем покупку на ваш счет, миссис Андерссон? – уточняет она, забирая чек.

– Мой счет?

– Да, счет покупателя.

– Ах да… – Я прямо чувствую, как краснею. Разумеется, у меня есть счет в этом магазине. – Не сегодня.

Я вежливо улыбаюсь Бетти и забираю у нее чек. Прячу чековую книжку обратно в сумочку, и тут Митч тянет меня за рукав пальто.

– Мы хорошо себя вели?

– Что?

– Мы хорошо себя вели? Мы с Мисси?

– Да, очень хорошо.

Я улыбаюсь, вспоминая слова нянечки из прошлого сна: «На самом деле, у вас очень милые детишки». Конечно, они славные, по ним же видно. Что она тогда пыталась сказать?

Митч радостно подпрыгивает:

– Ура! Тогда мы пойдем, да?

Я не знаю, что он имеет в виду, и растерянно склоняю голову.

– В магазин «Игрушки Блубелл», – объясняет Мисси. – Разве ты не помнишь, мам? Ты пообещала, если мы будем хорошо себя вести в обувном, можно будет зайти в «Игрушки Блубелл». Ну, посмотреть, что там интересного.

Пообещала? Пообещала только посмотреть – или купить что-нибудь? Интересно, мы всегда покупаем игрушки, когда дети хорошо себя ведут на людях? Понятия не имею, что делать. Мне сильно не хватает Ларса, он бы помог разобраться.

– Да, обещала, – соглашаюсь я. – Бегите вперед, я за вами.

Мы спускаемся вниз на эскалаторе. Я осматриваю первый этаж в поисках книжного отдела. В «Мэй Ди-энд-эф» есть большой книжный магазин, где часто проводят встречи с писателями и презентации книг. Мы с Фридой тоже пытались устраивать такие встречи, но наша маленькая лавка не привлекает авторов – ни известных по всей стране, ни местных. В ответ на приглашения литературные агенты всегда присылают отказ, и от этого просто опускаются руки. Книжные магазины в крупных торговых центрах и газетные киоски, торгующие грошовыми изданиями, отбирают у нас куда больше покупателей, чем мелкие книжные лавки.

Сходим с эскалатора вместе с детьми и направляемся к большим дверям, ведущим в другую часть торгового центра, где находятся магазины поменьше. Я не привыкла ездить за покупками в такие места, в реальной жизни все совсем по-другому.

Около самой двери Мисси указывает на витрину с женской одеждой:

– Смотри, мам, твое платье! Ты его недавно надевала. – Она улыбается. – Ну, то есть не совсем твое. Твое сейчас дома в шкафу. Но это точно такое же, как у тебя.

Она права. На вешалке висит коралловое платье, которое я не смогла найти в «Мэй Ди-энд-эф», когда на днях ездила в город. Сейчас его переместили на распродажу.

– Ты не помнишь, когда я его купила? – спрашиваю Мисси.

– Помню! – отвечает она. – Сразу после Дня благодарения. Ты надевала его на рождественскую вечеринку у папы на работе. И когда вы ходили в гости к Нельсонам.

Я киваю, обдумывая ее слова. Платье наверняка из той коллекции праздничных нарядов, про которую мне рассказывала продавщица в реальной жизни. Если сейчас оно на распродаже, значит, мои подозрения подтвердились: в мире снов я переношусь в будущее.

Но насколько далеко в будущее? В 1963-й, на несколько месяцев вперед? Или еще дальше?

– Давайте поиграем, – предлагаю я, когда мы выходим на улицу. Воздух холодный, но солнце уже пригревает. – Вы знаете, кто сейчас президент Соединенных Штатов?

Митч и Мисси звонко хохочут.

– Конечно, знаем, мам, – отвечает Митч. – Мистер Кеннеди! У мистера и миссис Кеннеди есть маленькая дочка. И сын.

– Ты всегда говоришь, что хочешь быть светской дамой, как миссис Кеннеди! – Мисси прямо распирает от желания ответить правильно, и слова бьют из нее фонтаном.

Я качаю головой. Да уж, такие вопросы мне не помогут. Имя президента ничего не доказывает – на дворе может стоять шестьдесят третий, шестьдесят пятый или даже шестьдесят восьмой. Несмотря на напряженные отношения с Кубой и этими жуткими коммунистами, Джека Кеннеди наверняка переизберут, никто в этом не сомневается. Нельзя определить год по президенту.

Надо было просто спросить Митча и Мисси, какой сейчас год. Но вопрос кажется нелепым даже мне самой, а дети и подавно решат, что я свихнулась.

Мы идем по бетонному тротуару вдоль торгового центра. Где-то над нашими головами играет музыка: та песня про цветы, девушек и солдат, которую написал Пит Сигер. Ее пели разные исполнители. Мелодия легкая и лиричная, даже в такой прохладный день она навевает желание побродить и посмотреть по сторонам – и, возможно, купить что-нибудь. Наверняка именно этого и добиваются владельцы торгового центра. Может, нам с Фридой тоже надо включать фоном тихую музыку, чтобы покупатели сразу погружались в нужное настроение и покупали книгу-другую?

«А девушки где? Дай ответ. Где они остались? Девушки где? Дай ответ. Где они живут?»

Дети радостно ведут меня по широкому бульвару. Вдоль тротуара, на небольшом расстоянии друг от друга, стоят в каменных кадках большие кусты можжевельника. У сверкающих витрин оживленно болтают женщины. Дети со звонкими криками бегают по дорожке, а матери строго их одергивают и ловят за руки. Мужчин здесь немного. Это женский мир.

Теперь я понимаю, что Фрида имела в виду, когда заводила речь о переезде нашего магазинчика в торговый центр. Мы застряли в неудачном месте. Мир старомодных трамваев, в котором мы с ней выросли, отжил свое. Передо мной новый мир – яркий чистенький торговый центр с недавно открывшимися магазинами и блестящими полами. Возможно, Фрида права. Если мы хотим удержаться на плаву, надо переезжать.

– Вот он! – Митч и Мисси глазеют на ослепительно сияющую надпись из больших ярко-синих букв: «Игрушки Блубелл». Внизу под надписью, несмотря на легкий морозец, широко распахнуты двойные двери: сквозь них видны манящие разноцветные витрины с игрушками. Витрины расположены прямо на входе; так и вижу, как они вытягивают наружу длинные руки и ловко затаскивают детей внутрь.

– Ну, пойдем, мам! – Митч и Мисси нетерпеливо тянут меня за собой, и мы заходим в магазин.

«Игрушки Блубелл» – это рай для малышей. Настольные игры, куклы, игрушечные ружья, карнавальные костюмы – от принцесс до индейцев и ковбоев. Митч сразу же направляется к машинкам и начинает катать по полу большой металлический грузовик. Мисси с мечтательным выражением лица подходит к полкам, где сидят куклы Барби, и разглядывает одежки, сшитые специально для пластиковых модниц. От центрального входа мне видно обоих детей, поэтому я остаюсь на месте, изучая крошечный книжный отдел. И это все, что у них есть? Я не видела книжного магазина в «Мэй Ди-энд-эф», наверное, он находится на верхнем этаже. Интересно, есть ли в торговом центре еще какие-нибудь книжные с хорошим выбором книг для взрослых и детей?

Я уже собираюсь задать этот вопрос девушке за кассой, как позади меня раздается громкий возглас:

– Катарина! Вот так нежданная встреча!

Я сталкиваюсь лицом к лицу с хозяйкой снежной вечеринки из прошлого сна. Вместо атласного полосатого платья на ней скромное коричневое пальто и бордовый шелковый шарф. На шее висят очки на цепочке. В этом наряде она выглядит старше, но я еще на вечеринке заметила, что она лет на десять моложе меня. За руку ее держит маленький мальчик – уже не совсем кроха, но младше моих детей.

– О, здравствуйте!

Понятное дело, я по-прежнему не знаю, как ее зовут. Переглянувшись с Мисси, я жестом подзываю ее к нам. Может, она мне поможет.

Мисси послушно подбегает.

– Здравствуйте, миссис Нельсон! – И наклоняется к мальчику: – Привет, Кенни. Как дела?

Она протягивает руку и легонько треплет его по щеке, словно заботливая бабушка. Мисси изо всех сил строит из себя взрослую – и ей это вполне удается. Как она похожа на меня в детстве! Я с трудом справляюсь с нахлынувшими чувствами. Так и хочется обнять ее и не выпускать из рук. Схватить за талию и уткнуться лицом ей в волосы.

Пока я смотрю на нее, в голову приходит внезапная мысль: я готова отдать что угодно – все на свете, – только бы эта придуманная девочка оказалась настоящей. Настоящей и моей.

Однако от Мисси оказалось мало проку: она назвала женщину миссис Нельсон. Но мы-то взрослые люди, живем по соседству и неплохо знаем друг друга – не говоря уж о том, что совсем недавно ее муж пытался флиртовать со мной в полутемном коридоре. И мы наверняка обходимся без лишних церемоний. А Мисси еще ребенок, причем хорошо воспитанный ребенок, и потому обращается к ней по фамилии. Час от часу не легче.

– Вы пришли за покупками или просто посмотреть? – спрашивает миссис Нельсон. Мисси поднимает на меня полный надежды взгляд.

Я не слишком долго думаю над ответом. Почему-то меня больше не беспокоит мнение Ларса и порядки, принятые в нашей семье. Дети вели себя хорошо, их можно побаловать.

– За покупками, – решительно отвечаю я. – Мисси, можешь выбрать какое-нибудь платье для Барби. И скажи Митчу, что ему можно взять машинку или грузовик. Только не дороже трех долларов. – Не знаю, можно ли купить на три доллара игрушечный грузовик, но этих денег должно хватить на что-нибудь интересное.

– У вас какой-то праздник? – спрашивает миссис Нельсон, провожая Мисси взглядом. – До их дня рождения вроде бы еще далеко.

Ага. Они все-таки двойняшки, как я и подозревала.

Пожимаю плечами.

– Ничего особенного, – отвечаю я, – иногда детей можно немножко баловать… да ведь?

Последнюю часть фразы я произношу совсем тихо, и вся моя уверенность исчезает без следа – ее, как мусор в сточной канаве, уносит нахлынувшее осознание полной беспомощности и неопытности. Возможно, я только что допустила грубую ошибку.

Миссис Нельсон поднимает брови.

– Ну, в вашей ситуации это действительно необходимо. – Она кладет ладонь мне на локоть и продолжает уже чуть тише: – Знаете, Катарина, на следующий день после вечеринки я видела, как ваш муж водил детей на поле для гольфа. Они все были тепло укутаны и везли за собой санки. Чудесное зрелище. Вернулись только пару часов спустя. Я понимаю, Кенни еще совсем маленький…

Она с нежностью смотрит на него. Мальчик пытается вывернуться из ее хватки, но мать не пускает.

– …и все же мне трудно представить, что Джордж будет возиться с Кенни целый день, как Ларс. – Она пожимает плечами. – Такого в нашем доме просто не бывает.

Кенни начинает хныкать, и миссис Нельсон подхватывает его на руки.

– Ларс очень хороший человек, – говорит она. Можно подумать, я сама этого не знаю! – У вас отличный муж, Катарина. Не все…

Кенни плачет в голос, ему хочется побегать по магазину со старшими детьми. Миссис Нельсон вновь ставит его на пол.

– …не все мужья такие, как ваш. Вам очень повезло.

– Вы правы.

Да, наверное, так оно и есть – в мире моих грез.

– Ох! – Миссис Нельсон прикрывает рот ладонью и мгновенно краснеет. – Я имела в виду… Простите. Это было бестактно с моей стороны.

Бестактно? По-моему, она ведет себя очень мило.

– Я хотела сказать, что после случившегося…

Она беспомощно пожимает плечами, будто сама загнала себя в угол. Я не понимаю, что происходит.

– Я просто хотела сказать, что Ларс хороший человек, хороший отец. Каждый человек за что-то благодарен судьбе, а за что-то, напротив…

Маленький Кенни прерывает ее сбивчивую смущенную речь. Он начинает реветь так громко, что мы не можем продолжать разговор при всем желании.

– Поедем-ка мы домой. – Миссис Нельсон поднимает мальчика на руки. – Кенни пора ужинать и ложиться спать.

– Да, – киваю я. – Конечно.

– Вы-то точно меня понимаете. Я с трудом справляюсь с одним ребенком, а уж что творилось у вас дома, когда дети были маленькие, невозможно представить.

Миссис Нельсон легонько машет мне рукой:

– До свидания, Катарина. Хорошего вам вечера.

Она убегает прежде, чем я успеваю ответить.

Расплатившись у кассы за игрушки – вид у Мисси и Митча счастливый и ошарашенный, как у победителей лотереи, – мы идем по бетонному тротуару обратно к парковке. Я осматриваюсь по сторонам и неожиданно понимаю, где мы. Это торговый центр «Юниверсити-Хиллз» на бульваре Колорадо в восточной части города. Он работает уже около десяти лет, но «Мэй Ди-энд-эф» открылись здесь недавно. Я пару раз сюда приезжала, но мне гораздо проще добраться на автобусе до центра города, чем идти пешком до Бродвея. Сюда удобно ездить на машине.

А в этой жизни она у меня должна быть.

– Вы не помните, где мы припарковались? – спрашиваю я Митча и Мисси. Солнце уходит за облако, и я наклоняюсь, чтобы застегнуть на девочке пальто и поправить на Митче шапку, чтобы не продуло.

– Ну что же ты, мам!

Радостно размахивая пакетами из магазина, они берут меня за руки с двух сторон. Я стараюсь не уронить пакет с обувными коробками и иду за ними к темно-зеленому «Шевроле» – универсалу с деревянными панелями на дверях.

– Чур, я впереди! – кричит Митч. Он открывает переднюю дверь и шустро забирается на коричневое сиденье. Мисси хнычет, что так нечестно. Я бросаю на нее сердитый взгляд, и она, надувшись, открывает заднюю дверь, садится и достает из пакета вечернее платье, которое выбрала для своей Барби.

Отыскав в сумочке ключи, я устраиваюсь на месте водителя. Странное ощущение. Я не была за рулем уже много лет, с тех самых пор, как мы с Кевином расстались. Он иногда одалживал мне свою машину, если сам не собирался никуда ехать. Хоть бы вспомнить, как одновременно справляться с переключением передач и сцеплением! Поворачиваю ключ.

Все идет отлично, мы уже выезжаем с парковки, как вдруг меня накрывает волной паники. Я резко бью по тормозам, начисто забыв о сцеплении, и машина глохнет.

– Мам!

Детей бросает вперед, и я инстинктивно выставляю руку, чтобы Митч не ударился головой о приборную панель.

– Все целы? Извините, я не хотела так резко тормозить, просто, просто…

Не знаю, как закончить фразу. Они ждут, глядя на меня большими испуганными глазами.

– Просто… – слабо продолжаю я. – Я не могу вспомнить… Где Майкл? Почему он не с нами?

Майкл? Кто такой Майкл? Что я несу?

Мисси качает головой.

– Ох, мама, мама. – Она гладит меня по плечу. – Ты что, и вправду забыла? Папа сегодня пришел домой пораньше, чтобы ты поехала с нами покупать обувь.

Она убирает руку с моего плеча и снова откидывается на сиденье.

– Все в порядке, мам! – ласково повторяет она. – Майкл дома с папой.

Глава 12

– Чем дальше, тем тревожнее, – говорю я Аслану, проснувшись. – Как же хорошо дома, никаких загадок.

Аслан смотрит на меня не мигая, потом встает, крутится на месте и с громким мурлыканьем вновь устраивается на покрывале.

На улице идет мелкий затяжной дождь. Если в Денвере начинает моросить с утра, то такая погода, как правило, держится целый день. Гораздо чаще случаются грозы, которые резко налетают ближе к вечеру, особенно летом и ранней осенью. Неожиданные, сильные и короткие ливни потоками обрушиваются на крыши и иногда выводят из берегов реку Саус-Платт, затопляя низины в округе. Дождик, моросящий целый день, здесь большая редкость. Но мне даже нравится такая погода.

Встаю и набрасываю хлопковый халат – он изношен гораздо сильнее, чем тот синий стеганый из сна. А вот краски на нем ярче: лиловый, вишневый, фуксия – ткань покрыта цветочным узором. В ванной перед зеркалом снимаю платок, который повязывала на ночь, чтобы не испортить искусно сделанную Линнеей укладку. С моего визита в парикмахерскую прошло всего несколько дней, но я собираюсь позвонить и записаться к ней снова. Кажется, я стала постоянным клиентом. Линнея Андерссон-Гершаль обратила меня в свою веру.

Выхожу на улицу забрать почту; открытки от мамы сегодня нет, и это меня расстраивает. Поднимаю с коврика перед дверью слегка намокшую «Рокки маунтин ньюс» и прямо на пороге начинаю ее листать. У меня появилась привычка в первую очередь просматривать спортивные новости. Грег был прав: «Джайентс» стали победителями лиги, обыграв вчера «Лос-Анджелес Доджерс» с четырьмя хоум-ранами в девятом иннинге. Мировая серия начинается прямо сейчас, и «Джайентс» предстоит сразиться с «Нью-Йорк Янкиз». Странно. Разве игроки не должны сначала отдохнуть? Хотя какой из меня знаток спорта? За последнюю пару недель, разговаривая с Грегом, я узнала о бейсболе больше, чем за всю свою жизнь.

Отправляюсь на кухню готовить завтрак и размышляю над новыми историями для Грега про Мировую серию. Митч, Мисси и загадочный Майкл, кем бы он ни был, тут же вылетают у меня из головы.

На пороге магазина я встряхиваю зонтик. Снимаю дождевик, шапочку и вешаю их в чулане. В очередной раз любуюсь на свою прическу в зеркале над раковиной. Смахиваю капли дождя с подола ярко-синей юбки, которую я сегодня надела вместе с любимым свитером цвета шартрез и длинной ниткой желто-синих стеклянных бус – красочный наряд для пасмурного дня.

Фрида стоит за прилавком, пьет кофе и курит. Я машу рукой у нее перед носом:

– Не курила бы ты прямо в магазине.

Она затягивается и выпускает облачко дыма.

– И тебе доброе утро.

– Я серьезно.

Наливаю чашку кофе и специально отодвигаю свой табурет подальше от клубов сигаретного дыма.

– Это отпугивает покупателей, Фрида.

Она смеется:

– С каких пор?

– Всегда отпугивало.

Не знаю, почему мне хочется затеять ссору. Меня душит раздражение. И какое-то смутное беспокойство.

На прилавке перед Фридой разложена газета, открытая на разделе вакансий.

– Ищешь работу? – с облегчением хватаюсь я за новую тему.

Она качает головой.

– Ищу вдохновение. – Фрида осматривается по сторонам. – Надо что-то менять, Китти. В этом месяце мы с трудом наскребли на оплату аренды, а что делать в ноябре – непонятно. Если мы решим переезжать, надо сообщить об этом Брэдли не затягивая.

Она права. Мы кое-как заплатили за аренду в октябре. Фрида говорит, что нам придется отложить выплату по кредиту за этот месяц: может быть, до пятнадцатого числа получится накопить хоть какую-то сумму. Но я рада, что у нас, по крайней мере, не осталось долгов перед Брэдли. Меня всегда мучает совесть, когда мы ему должны.

И пусть плательщики мы не самые надежные, я знаю: Брэдли расстроится, если мы переедем. Найти новых арендаторов будет нелегко, на Перл-стрит сейчас совсем глухо.

– Может, уговорим его снизить арендную плату? – предлагаю я. – Брэдли невыгодно нас терять, верно?

Фрида пожимает плечами.

– Не знаю, – резко отвечает она. – Чем это нам поможет?

Она снова осматривается по сторонам:

– Сколько еще мы просидим в этом болоте, Китти? Здесь нет покупателей. Подумай сама.

Я вспоминаю про «Юниверсити-Хиллз», торговый центр из моего сна. Но ведь он настоящий. Он существует.

– Ты когда-нибудь бывала в «Юниверсити-Хиллз»? – спрашиваю я Фриду. – Торговый центр на южной окраине, на бульваре Колорадо?

– Один раз.

Она тушит сигарету и задумывается.

– Он далеко от центра. Но сейчас все строят далеко от центра.

Я киваю.

– Там открылся «Мэй Ди-энд-эф», наверняка у них и книжный отдел есть. А вот других книжных магазинов в центре, похоже, нет.

Фрида внимательно смотрит на меня.

– Ты всегда была против торговых центров и миллион раз отвергала эту идею. Мы же часто об этом говорили, Китти.

Она встает и смотрит на залитое дождем стекло.

– Почему ты передумала?

Пожимаю плечами.

– Все меняется, – тихо отвечаю я. – Мир меняется.

Я подхожу ближе к Фриде, чувствуя ее тепло, резкий запах сигаретного дыма и духов. Резкий, но родной.

– Нам тоже пора меняться. Или уйти с дороги – не мешать людям.

Мы закрываемся пораньше и едем на разведку в «Юниверсити-Хиллз». Дорога долгая, с пересадкой, и до места мы добираемся вымокшие до нитки. Выходим на остановке и осматриваем огромную парковку.

– Сколько машин… – Фрида удивленно качает головой. – Откуда они все?

Я показываю на западные и южные районы: новые дома теснятся там, как одуванчики на садовой лужайке.

– Оттуда. Ты бы глазам своим не поверила, если бы увидела.

Фрида бросает на меня вопросительный взгляд:

– А ты видела?

Я киваю, надеясь, что она не станет расспрашивать. Дождь постепенно стихает, и сквозь облака начинает проглядывать солнце. Мы разворачиваемся и идем по дорожке. Торговый центр выглядит точь-в-точь как во сне. Огромные вазоны, фоновая музыка. Мамы прогуливаются с детьми. Мне кажется, что я вот-вот встречу здесь себя вместе с Мисси и Митчем.

Рядом с первым вазоном висит схема торгового центра, и мы с Фридой останавливаемся, чтобы поискать в списке магазинов книжный. Такого нет.

– Давай посмотрим, есть ли у них свободные залы, – предлагает Фрида неуверенным шепотом.

По дороге к входу она внезапно хватает меня за руку:

– Китти, спасибо, что поехала со мной!

Я пожимаю плечами и стискиваю ее ладонь:

– Тебе же давно хотелось. Но пока что мы просто осматриваемся. Не жди слишком многого.

Фрида медленно кивает. В глазах искорки счастья.

– Просто осматриваемся, – мечтательно повторяет она. – Просто осматриваемся.

Глава 13

Я просыпаюсь в зеленой спальне – одна. Ларса нет рядом, но постель с его стороны смята. Дотрагиваюсь до простыни, которая все еще хранит тепло. Значит, встал недавно. Руку я убираю не сразу.

Полежав еще немного, я встаю, надеваю халат и прохожу через коридор в гостиную. Слева от меня столовая – не отдельная комната, а продолжение гостиной, как в доме Нельсонов и во многих других современных особняках. Стены бледно-золотистого цвета плавно переходят в потолок. С одобрением отмечаю, что пол застелен ярко-голубым ковролином в тон входной двери. В столовой стоит отполированный до блеска дубовый стол и шесть стульев, обтянутых голубой буклированной тканью. Рядом со столом, у самого окна, виден маленький деревянный стол, очень похожий на школьную парту. В воздухе чувствуется слабый кисловатый запах, но я не могу понять, откуда он.

В дальней стене столовой – две пары ставен из темного дерева. Одна пара на межкомнатном окне, а еще одна, как в ковбойском баре, перегораживает дверной проем. Окошко в стене закрыто, но через него можно передавать блюда из кухни в столовую. Я решаю, что это вполне удобно, особенно когда готовишь в одной комнате, а стол накрываешь в другой.

Из-за закрытых ставен доносится веселый свист – кто-то фальшиво, прямо как Фрида, насвистывает песенку. Я улыбаюсь и прохожу на кухню. Там стоит Ларс, жизнерадостный, синеглазый. Я прижимаюсь к нему и крепко обнимаю.

– Привет, красавица, – шепчет он. – Сегодня тебе лучше?

– Все замечательно.

Я запрокидываю голову для поцелуя. Долгого, глубокого поцелуя, который я не хочу прерывать. Ларс, видимо, испытывает те же чувства и отрывается от моих губ с явной неохотой.

– Ух ты! – Он жадно втягивает воздух. – Какое пылкое приветствие.

– Я соскучилась. Хотела к тебе прикоснуться. – Я снова сжимаю объятия. – Убедиться, что ты настоящий.

– Настоящий, а как же! – смеется он, затем берет со стола зеленую электрическую кофеварку. – Будешь кофе?

– Да, спасибо.

Пока он наливает кофе, я осматриваю кухню. Оранжевые столешницы, плита и холодильник бежевые. Из окна над раковиной льется утренний свет; на подоконнике стоит большая стеклянная банка, наполовину заполненная монетами. Занавеска подобрана под обои: яркий узор из фруктовых долек – бананов, яблок, апельсинов, лимонов – на серовато-бежевом фоне. На стенах висят незатейливые кухонные шкафчики без всяких украшений: темно-коричневое дерево и блестящие латунные ручки. Здесь, наверное, очень легко делать уборку. В своей квартире на Вашингтон-стрит мне вечно приходится отдраивать узорчатую отделку на кухонной мебели, но, сколько ни бейся, многолетнюю грязь из щелей ни за что не вымыть.

Я снова открываю створчатые двери, пересекаю столовую и оказываюсь в гостиной. Мой взгляд притягивает большое панорамное окно, выходящее на улицу, и я подхожу поближе. Стоит ясное зимнее утро. Почему здесь зима, а в реальном мире осень? Мне до сих пор непонятно. Чистый белый снег и темные силуэты голых деревьев, ослепительное синее небо, горы на горизонте и высокие изящные дома – я невольно делаю глубокий вдох, стараясь вобрать всю эту свежесть.

– Кофе готов.

Ларс подходит и вручает мне чашку. Я обхватываю ее ладонями.

– Увидела за окном что-то интересное?

Качаю головой, отпивая кофе:

– Нет, просто красиво.

Он обнимает меня за талию.

– Да, очень. Люблю этот вид.

– Вид на соседские дома? – смеюсь я.

– На открывающиеся перспективы, – отвечает Ларс. – На будущее.

Он сжимает мое плечо и уходит обратно на кухню.

Только я успеваю задуматься, почему Ларс готовит завтрак – разве это не женское дело? – как меня атакуют.

– Мама-мама-мама-мама-мама-мама!

Я умудряюсь удержать чашку в руках, но расплескиваю горячий кофе. Слава богу, на меня и на атакующего не попадает ни капли, но ковролин и окно залиты полностью.

Поворачиваюсь и вижу маленького мальчика в очках, с широченной улыбкой на лице. Но это какая-то странная улыбка, и я с испугом осознаю: лицо у него радостное, но взгляд направлен не на меня. Глаза за толстыми линзами очков смотрят куда-то вбок – на диван, на журнальный столик, на пол.

В пустоту.

– Ох, господи! – кричу я. – Ты что творишь?

Мальчик испускает нечеловеческий вопль. Это крик зверя, который страдает от боли, попал в западню или в клетку к хищнику – и притом полностью осознает свою участь. Пару раз в ресторанах и на улице я видела страшные детские истерики, но такого крика не слышала никогда. Отшатываюсь и потрясенно смотрю на него.

Ларс выбегает из кухни. Вместе с ним, почти кубарем скатившись по лестнице, в гостиной появляются Митч и Мисси.

Ларс решительно берет кричащего мальчика за плечи. Крепко держит его на расстоянии вытянутой руки, не притягивает к себе и не наклоняется ближе. Вместо этого он начинает тихо повторять одну и ту же фразу:

– Иди к реке, спустись к реке, иди к реке, спустись к реке…

Я отступаю в ошеломлении. Ко мне молча подходит Митч.

– Он всегда так? – шепотом спрашиваю я Митча.

Тот кивает, и мы оба продолжаем наблюдать. Наконец, спустя несколько мучительно долгих минут, крик переходит в плач. Потом наступает тишина.

Ларс медленно убирает руки с плеч мальчика.

– Митч, Мисси. – Он поворачивается к детям. – Отведите Майкла наверх. – Затем он смотрит на меня и, поджав губы, произносит: – Завтрак будет готов через пару минут.

Митч и Мисси, словно заботливые родители, подходят к Майклу с двух сторон, берут его за руки и ведут к лестнице. Волосы у детей одинакового цвета, все трое одного роста. Я смотрю, как они молча поднимаются по ступенькам.

Ларс смотрит на меня. Синие глаза прищурены; впервые я вижу в них отблеск гнева. Он не мигает, и до меня вдруг доходит, что его злость направлена вовсе не на ребенка.

Он зол на меня.

– Катарина, – наконец произносит Ларс, – что с тобой такое, черт возьми?!

Глава 14

И снова я не успеваю ответить: сон заканчивается. Я просыпаюсь у себя дома.

Вокруг темно и тихо. Бросаю взгляд на маленький будильник с зеленой подсветкой, стоящий около кровати. Четыре утра. Рядом со мной довольно мурлычет Аслан.

Я переворачиваюсь, поправляю одеяло и пытаюсь уснуть.

– Просто глупый сон, – шепчу я Аслану. – Это всего лишь сны, они ничего не значат.

Но они так похожи на реальность. Все ощущения, которые я испытываю в этом вымышленном мире, кажутся настоящими. Я помню, как уютно мне было в стеганом халате. Помню поцелуй Ларса, прикосновения теплых и мягких губ. Перед глазами по-прежнему стоит заснеженный газон. Кофе горчит на языке.

Я вижу трех малышей.

Два ангелочка. И другой, жуткий ребенок.

«Нельзя так говорить, – думаю я, – мало ли что с ним произошло». У мальчика явно что-то не так с головой. Это сразу бросилось мне в глаза – его всего словно бы перекосило, взгляд блуждал…

А этот вопль. Никогда такого не слышала.

Но мальчик – да и все остальные: Ларс, Митч и Мисси – всего лишь плод моего воображения. Прихотливая игра моего разума. И если раньше я еще сомневалась на этот счет, то теперь моя уверенность непоколебима.

Потому что ни одна мать не может забыть собственного ребенка. Допустим, у меня действительно есть дети и этот мир – настоящий: какая из меня мама, если я умудрилась забыть о существовании Майкла?

Майкл – мой родной сын, это я знаю наверняка. Как и Митч, и Мисси. Непонятно, почему я в этом так уверена, однако факт остается фактом: в мире грез у меня трое детей. У нас с Ларсом. Все одного возраста, тройняшки. Это точно.

Я глажу Аслана по теплой шерстке. Вот он, под моей ладонью, живой и настоящий. Я стараюсь сосредоточиться на этом простом ощущении.

Пора оставить выдуманный мир в покое. Мне надо хорошенько выспаться.

Закрываю глаза и постепенно проваливаюсь в глубокий темный сон без сновидений.

* * *

Позже во время ланча Фрида убегает по своим делам, а я сижу в магазине и листаю газету.

Рассеянно проглядываю очередную статью о кубинском перевороте – сенатский комитет пришел к выводу, что в Госдепе кто-то определенно знал о готовящейся акции, но не поставил в известность начальство, – и перехожу к спортивному разделу. Отличная новость: после четырехдневной задержки, вызванной проливными дождями, вчера в Сан-Франциско наконец-то состоялась шестая игра Мировой серии. «Джайентс» выиграли и сравняли счет: три – три. «Грег наверняка вне себя от радости», – думаю я, бегло просматривая подробности игры. Снова начинаю сочинять книжку: про этот матч и про то, как болельщики в Сан-Франциско – включая самого Грега, разумеется, – были с лихвой вознаграждены за долгое терпеливое ожидание.

Через некоторое время я откладываю газету в сторону. Поддавшись минутному порыву, поднимаю телефонную трубку и набираю номер тетушки Мэй. Гонолулу очень далеко отсюда. Фрида открутит мне голову за международный звонок с рабочего телефона, но меня это не беспокоит.

– Какая честь! Чем обязаны? – спрашивает мама, услышав мой голос.

Я смеюсь:

– Ничем. Я просто соскучилась, мам. Очень хочу тебя увидеть.

– Я тоже. Поездка удалась на славу, но, кажется, я домоседка. – Она умолкает на секунду. – Я скучаю по дому. И по тебе.

Раздается звон дверного колокольчика, в магазин заходит посетитель. Женщина в голубой шляпке и костюме, похожем на тот, в котором я красовалась на фотографии у Ларса в офисе. Ха, тоже хочет быть как Джеки Кеннеди, да?

Женщина ведет за руку маленькую девочку, может быть, чуть старше, чем мои выдуманные дети. У малышки белокурые косички, розовое платье и кофта с жемчужными пуговицами. Сначала она косится в сторону, потом смотрит в пол.

Я улыбаюсь и машу покупательнице, она кивает в ответ и начинает осматривать полки. Девочка идет за ней по пятам. Я снова поворачиваюсь к телефону.

– Ваше путешествие почти закончилось, – говорю маме. – И ты, видно, уже рвешься домой.

Она смеется. Я люблю мамин смех – самый радостный звук на свете. Быстрый и переливчатый, как дружный звон колоколов на всех церквях в округе.

– Да, очень хочу уехать, – отвечает она. – Правда, после здешней погоды в зиму мне возвращаться не хочется. И твоему папе тоже. Но пару бурь мы переживем. Хорошо будет вернуться в родной дом, к знакомым вещам. – Я слышу шорох, будто она перекладывает трубку к другому уху. – Ты поливаешь мои цветы?

Мама, конечно, не профессиональный садовод, но у нее есть несколько комнатных растений – хлорофитум, плющ и филодендрон, – и мне доверили их поливать, пока родители в отъезде.

– Два раза в неделю, – отвечаю я. – Не переживай, они цветут и пахнут.

– Молодец, Китти.

Вдруг из-за книжных стеллажей доносится какой-то грохот, и тут же – резкий протяжный плач.

– Мам, я пойду, у меня клиент. Я считаю дни до вашего приезда. Ужасно соскучилась.

Повесив трубку, иду к стеллажам. Малышка все еще плачет, и ее звонкие крики напоминают мне то, что я слышала во сне предыдущей ночью. Она сидит на полу, ноги широко расставлены. Девочка раскачивается взад-вперед, перед ней рассыпаны книжки. Они были составлены пирамидой на открытой полке в конце прохода: теперь я понимаю, что это была не очень удачная идея. Несколько экземпляров «Безмолвной весны», которые мы получили в конце сентября, и еще один перспективный триллер о ближайшем будущем, «Семь дней в мае». В нем рассказывается о военном перевороте, случившемся в правительстве после того, как вымышленный президент США подписал с Советским Союзом договор о разоружении. Обе книжки сейчас на слуху, и я хотела оформить полку так, чтобы посетителям было проще их найти – и купить. О возможных опасностях я не подумала.

Женщина стоит ко мне спиной, склонившись над девочкой, и уговаривает ее:

– Ничего страшного! Успокойся. Ну, хватит, перестань плакать…

Ребенок кричит еще громче.

Я замираю на месте, не решаясь вмешаться. Женщина переводит на меня виноватый взгляд.

– Извините, пожалуйста! – громко произносит она, стараясь перекрыть шум, и начинает собирать книги. Детские вопли усиливаются. Малышка виснет на руках матери, и книги снова падают на коврик.

– Не переживайте, – говорю я. – Вам помочь?

Женщина качает головой:

– Она… они… она их случайно задела и перепугалась от грохота.

Губы матери поджаты. Она обнимает ребенка, и спустя несколько мгновений девочка немного успокаивается. Закрывает глаза и кладет голову женщине на плечо.

– Не надо было нам сюда заходить, – почти шепотом говорит женщина. – Просто был такой замечательный день. У моей дочки все было хорошо. И я подумала… просто подумала… я хотела найти роман, какая-то новинка от Кэтрин Энн Портер, мне ее порекомендовали. И вот я решила на секунду заскочить… – Ее речь обрывается.

– Вы, наверное, имеете в виду «Корабль дураков», – подхватываю я. – Я читала этот роман, очень хороший, критики не соврали. Около прилавка лежит один экземпляр.

Указываю рукой в сторону кассы.

– Хотите, я его вам упакую? Только уточню цену…

Женщина качает головой.

– Нам лучше уйти, – говорит она. – Как-нибудь в другой раз.

Она с трудом поднимает слишком большого ребенка на руки; девочка обвисает, как тряпичная кукла, потом обхватывает маму ногами.

– Извините за рассыпанные книжки, – повторяет мать через плечо.

Я бегу вперед, чтобы открыть перед ними дверь. Девочка играет с маминой шляпой и все еще тихо хнычет.

– Она… это совершенно бестактный вопрос с моей стороны, но ваша дочка…

Я замолкаю, не зная, как закончить вопрос.

Женщина резко поднимает на меня глаза:

– У нее аутизм.

Она выходит за порог и больше не оглядывается.

Аутизм.

Я где-то слышала термин. Какое-то умственное расстройство. Но я не знаю, что это значит.

К счастью, мне есть где поискать.

Поскольку других посетителей в магазине нет, я отправляюсь к секции психологии. Она совсем небольшая: у нас есть книги разных жанров, но места мало, поэтому выбор научной литературы небогатый. Только то, что популярно и может понравиться рядовому читателю. Конечно, на любую книгу можно оформить заказ, и мы часто делаем это для постоянных клиентов. Однако на полках лежит лишь то, что может заинтересовать случайного посетителя, любительницу женской литературы, простого обывателя. Ничего узкоспециального.

Я просматриваю книги по психологии. В отличие от секции художественной литературы, где книги расставлены по авторам, научно-популярную литературу мы с Фридой разделили сначала по тематике – например, психология, – а потом по названиям. За годы работы мы поняли, что в секции научной литературы покупателям проще искать книгу по названию, потому что имена ученых мало у кого на слуху.

Выбираю книгу под названием «Введение в современную психологию». Открываю предметный указатель и нахожу несколько абзацев на нужную тему.

«Аутизм, также известный как «детская шизофрения», – это расстройство, выражающееся в нарушении социальных и коммуникативных навыков у младенцев и маленьких детей. В многочисленных зарегистрированных случаях заболевания были отмечены крайняя напряженность и склонность к монотонному повторению действий. Дети, страдающие аутизмом, как правило, не откликаются на свое имя до двух-трех лет. Они редко улыбаются, не смотрят в глаза собеседнику и не пытаются подражать другим детям и взрослым. В процессе взросления дети, страдающие аутизмом, не усваивают базовые социальные правила и нормы поведения. Зачастую им сложно делиться с другими или уступать очередь. Они не воспринимают игры, в которых нужно использовать воображение. Дети, больные аутизмом, часто бывают подвержены эмоциональным всплескам без каких-либо видимых причин».

Что ж, понятно. Майкл и эта девочка в магазине подходят под описание.

Следующая строчка заставляет меня забыть обо всем. Сердце сжимается от тревоги.

«Причины аутизма неизвестны. Однако принято считать, что его может вызвать недостаточное проявление эмоций со стороны родителей, особенно матери».

Глава 15

– Мама.

Я резко возвращаюсь к реальности.

– Мама!

Голос звучит все настойчивей.

Поворачиваю голову и вижу его. Странного малыша. Майкла. Пытаюсь заглянуть ему в лицо, но он отворачивается. Я только успеваю заметить, что глаза за толстыми линзами очков синие, как у Ларса, Митча и Мисси. Судя по всему, в этом мире никто не унаследовал мой карий цвет глаз. Взгляд мальчика кажется затуманенным, расфокусированным: может быть, из-за стекол очков, а может, глаза у него просто не такие яркие, как у всех остальных.

Он трясет меня за плечо. Длинные тонкие пальцы впиваются мне в руку, будто маленькие ножи. Я потираю пострадавшее место:

– Ай! Майкл, больно!

Он пропускает мои слова мимо ушей.

– Мам, я тебя звал, а ты не отвечала.

– Прости, – говорю я, хотя извиняться совсем не хочется.

Осматриваюсь. Мы сидим на скамейке около детской площадки, слева от нас виднеется маленькое озерцо. Кручу головой, пытаясь найти горы: они расположены на западе, и для Денвера это самый удобный ориентир. Потом определяю другие стороны света. Озеро находится к северу от нас. На востоке и западе видны жилые районы с рядами домов. На юге – пустое заснеженное поле, а за ним еще одно озеро, тоже совсем маленькое. Если присмотреться, можно разглядеть высокий забор из металлической сетки, огораживающий теннисные корты на противоположном берегу южного озера. Вдалеке над деревьями высится башня из красного кирпича с часами.

Кажется, мы в Вашингтон-парке. Башня с часами принадлежит зданию Южной средней школы, которую я окончила больше двадцати лет назад. Школа расположена через дорогу от южного края парка: когда я училась, мы часто бывали в парке во время уроков физкультуры, бегали по извилистым дорожкам и учились подавать мяч на теннисном корте.

Примерно пять или шесть миль отделяют нас от дома на Спрингфилд-стрит, где мы живем с Ларсом и детьми. Зато дом моих родителей на Йорк-стрит находится всего в нескольких кварталах отсюда. Фотография, которая висит в коридоре – родители вместе со мной на пикнике, – сделана в этом парке. Я уже давно сюда не приезжала, но в детстве бывала здесь постоянно, резвилась на детской площадке и плавала в озере. Оно называется озеро Смита, и окрестная детвора любила рассказывать страшные истории о подводных чудищах, живущих на дне. «Не заплывай слишком далеко, – пугали мы друг друга. – А то тебя сожрет одноглазый монстр».

С годами парк и детская площадка сильно изменились. Качели кажутся совсем новыми, пляж закрыт по решению городских властей несколько лет назад: озеро было слишком маленьким, в нем купалось много людей, вода стала мутной и грязной. Наверное, мы с друзьями были правы насчет чудищ, живущих в темных водах.

Кроме нас с Майклом, на площадке никого нет. Половина озера покрыта льдом, воздух холодный, небо затянуто тучами. Кажется, вот-вот пойдет снег. Я поднимаю голову и втягиваю холодный воздух, как собака, чующая незваного гостя.

Что мы здесь делаем? Где остальные дети?

– Майкл, – спрашиваю я, – где Митч и Мисси?

Он морщится – правда, при этом взгляд его направлен не на меня, а на качели, расположенные в нескольких метрах от нас.

– Ты прекрасно знаешь, мам. Там, где они всегда бывают днем.

– И где же это?

Теперь он улыбается. Наверное, думает, что я с ним играю.

– Ну же, ответь, – уговариваю я, – где они?

– Мам!

Он хохочет. Удивительно, но мне нравится его смех. Такой веселый и звонкий, что я совсем не к месту вспоминаю, как смеется моя мама.

– Мама, глупышка! Они же в школе!

– Ясно.

Я опираюсь руками в лайковых перчатках на зеленую скамейку.

– А ты почему не в школе?

Он снова смеется и неуклюже спрыгивает на землю.

– Ну все, хватит дурачиться, – отвечает он. – Ты же знаешь, что я не хожу в школу.

Вот как. Ох, господи!

Он вприпрыжку бежит к качелям. Забирается на них, но сидит без движения – явно не умеет раскачиваться.

– Мам, покатай!

Поднимаюсь со скамейки, подхожу к Майклу. Легонько толкаю его в спину. Не знаю, как он любит качаться – сильно или не очень, но каждый раз толкаю чуть-чуть сильнее. Он радостно хохочет. Приноровившись к темпу, который ему нравится, продолжаю в том же духе.

– У-у-ух! – весело вопит Майкл, рассекая воздух.

Я внимательно разглядываю его. На нем зеленые вельветовые штаны, клетчатая шерстяная курточка, пушистая темно-синяя вязаная кепка с ушами. Интересно, ее связала моя мама? Очки в роговой оправе с толстыми линзами плотно сидят на носу. Похоже, без них он слеп, как котенок.

Он худее, чем Митч и Мисси. Те двое пошли в меня и Ларса, плотные и коренастые. Майкл совсем как тростинка: штаны болтаются на тоненьких ногах, сквозь рукава куртки выпирают острые локти. Интересно, он такой хрупкий от рождения или просто привередлив в еде? По цвету волос и чертам лица он очень похож на Митча, вполне возможно, что они близнецы. Не знаю, каковы шансы забеременеть тройней и бывает ли так, что двое детей из трех оказываются близнецами. Честно говоря, в реальной жизни я никогда об этом не задумывалась.

Закрываю глаза и прикладываю руку к животу. Пытаюсь представить, каково носить внутри сразу трех малышей. Не получается. На ум приходят наши школьные спектакли и мисс Поттс из театрального кружка, вечно твердившая: «Почувствуйте переживания вашего героя. Станьте им». Фриде этот совет пришелся по душе, и она с энтузиазмом перевоплощалась в зловещую леди Макбет или смелую, дерзкую актрису Терри Рэндалл из пьесы «Дверь на сцену». Но у меня ничего не выходило. Кого бы я ни играла, мне никогда не удавалось забыть, что под продуманным костюмом и толстым слоем грима скрывается всем знакомая и ничем не примечательная Китти.

Точно так же я чувствую себя и сейчас, пытаясь представить, что беременна тройней. У меня бы никогда не получилось сыграть эту роль убедительно. Зрители сразу бы поняли, что у меня только подушка под юбкой. Убираю руку с живота и продолжаю раскачивать качели.

И тут мне приходит в голову блестящая мысль.

– Майкл!

– Что? – не оборачиваясь, спрашивает он.

– Когда мама вела себя как глупышка… – Я неуверенно замолкаю, зная, что ступаю по тонкому льду. Что я буду делать, если он закатит истерику? Никто не придет на помощь, мы здесь одни. Делаю глубокий вдох и продолжаю, собрав волю в кулак: – Когда мама задавала странные вопросы, тебе было интересно?

Он едва заметно пожимает плечами.

– Не знаю. – В голосе никаких эмоций.

– Можно, я… ты не возражаешь, если я задам тебе еще несколько странных вопросов?

Он снова пожимает плечами:

– Не знаю.

Наверное, сейчас мы оба рады, что не видим друг друга.

– Давай попробуем, – предлагаю я. – Ну, например: сколько тебе лет, Майкл?

Он молчит, и я, затаив дыхание, жду и надеюсь на лучшее.

– Майкл? Ты меня слышал?

– Я думаю! – кричит он. – Не видишь, я думаю?!

Качели подлетают ко мне, и я с отвращением отдергиваю руки, сбиваясь с ритма.

– Извини, – шепчу я.

Пара минут проходит в полной тишине. Успокоившись, я продолжаю раскачивать качели. Потом он звонко спрашивает:

– Мама, который час?

Смотрю на запястье: на мне изящные часики с черным бархатным ремешком, украшенные драгоценными камнями.

– Пол-одиннадцатого.

– Ровно?

– Ну… Без двадцати восьми минут одиннадцать, – смеюсь я.

– Тогда мне шесть лет, три месяца, четырнадцать дней, двенадцать часов и восемнадцать минут. Митчу шесть лет, три месяца, четырнадцать дней, двенадцать часов и пятнадцать минут. Мисси шесть лет, три месяца, четырнадцать дней, двенадцать часов и одиннадцать минут. Я самый старший! – гордо заканчивает он.

У меня нет слов.

Он слегка разворачивается ко мне и теперь смотрит на запад, а не вперед на юг.

– Мам? У тебя есть еще вопросы?

– Да. Какой сегодня день?

– Среда, двадцать седьмое февраля.

– Какой год?

Он хихикает.

– Шестьдесят третий, мам.

Шестьдесят третий. То есть во сне я перенеслась всего на несколько месяцев вперед.

Спрашиваю, чтобы сменить тему:

– А что еще мы будем делать сегодня утром? После того как погуляем в парке.

Его плечи напрягаются.

– Мам, сегодня среда.

Я жду.

– Среда! – повторяет он уже резче.

– Майкл, не забывай, это игра. Поэтому я спрашиваю еще раз: что мы делаем по средам?

– А, понял! – Он снова хихикает. – Мы ездим в магазин за продуктами, мам.

Так-так.

– А мама составляет список покупок? – спрашиваю я.

– Конечно. Все мамы записывают, что им надо купить.

Наверное, так действительно делают все мамы. А вот тридцативосьмилетние незамужние женщины не составляют списков. Когда холодильник пустеет, они просто забегают в супермаркет за продуктами и покупают первое, что им понравится и что можно по-быстрому приготовить.

– А кто у нас готовит? Альма или я?

– Иногда ты, иногда Альма, – отвечает Майкл.

– А Альма… она приходит каждый день?

Он фыркает, будто я задала совсем уж нелепый вопрос.

– Конечно, нет. Она приходит три раза в неделю. По понедельникам, средам и четвергам. Приезжает в девять утра и уезжает, когда приготовит ужин. Но иногда она приходит в пятницу, а не в четверг, и остается допоздна, если вы с папой куда-нибудь идете. Только вы никогда не уходите… пока я не лягу спать.

Хм, интересно. Я снова меняю тему:

– То есть Альма приходит после того, как папа ушел на работу, а Митч и Мисси – в школу… Завтрак готовит мама?

Трудно представить, что по утрам я готовлю сытный полезный завтрак на семью из пяти человек. В реальном мире я едва успеваю съесть яйцо с тостом и выпить сок, как тут же обнаруживаю, что опаздываю на работу. Должно быть, во сне я кормлю свою семью кукурузными хлопьями.

Но Майкл кивает:

– Да, ты. Но не на выходных. На выходных завтрак готовит папа. – Я не вижу его лица, но понимаю, что он улыбается: так иногда тепло солнечных лучей пробивается сквозь тонкую завесу облаков. – Шведские блинчики по субботам и вафли по воскресеньям.

– Ну надо же.

Я улыбаюсь, представляя себе эту картинку. Ларс в повязанном на талии фартуке выливает тесто на сковородку, а потом ловко переворачивает подрумяненный блин. Наверное, в прошлом сне тоже был выходной. Ларс хозяйничал на кухне, когда я впервые увидела Майкла.

Задаю очередной вопрос.

– Майкл, – тихо говорю я, – ты ведь очень любишь папу?

Майкл глубоко, радостно вздыхает.

– Да, очень.

А меня? Меня ты любишь, Майкл?

Но я не могу об этом спросить, потому что слишком боюсь ответа.

– Еще один глупый вопрос, Майкл. Мы часто сюда приходим?

Он подается вперед, навстречу холодному ветру.

– Раньше не ходили. А теперь ходим.

Закрываю глаза и продолжаю сосредоточенно раскачивать качели. Жду, когда сон закончится, потому что эти сны всегда заканчиваются в какой-нибудь напряженный момент. Но не в этот раз. Когда я открываю глаза, я все еще в парке, ледяной воздух пробирается под пальто, худенький Майкл раскачивается на деревянных качелях.

– Мам, уже одиннадцать? – спрашивает Майкл.

Смотрю на часы:

– Почти.

– Мы всегда едем в магазин к одиннадцати, – сообщает он.

– А, хорошо! Тогда спрыгивай, пойдем к машине.

Он мчится впереди меня к парковке, где стоит «Шевроле». Майкл забирается на переднее сиденье, я завожу двигатель.

Украдкой смотрю на него.

– Как насчет заехать к бабушке с дедушкой, раз уж оказались неподалеку?

Майкл на меня даже не смотрит, но я привыкла.

– Давай, если хочешь, – бормочет он себе под нос, глядя в пол.

Осторожно выезжаю из парка. В последний раз за рулем я сидела во сне – буквально пару минут в машине с Митчем и Мисси. Потом я ударила по тормозам, пытаясь вспомнить, где Майкл, и сон закончился. Но сегодняшний сон все длится и длится, я по-прежнему веду машину. К моему удивлению, руки и ноги сами вспоминают уроки вождения, которые давал мне отец. Это как с ездой на велосипеде. Думаю об этом и улыбаюсь, потому что в реальном мире я часто катаюсь на велосипеде, если лень идти пешком или не хочется ехать на автобусе. Интересно, а в этой выдуманной жизни у меня есть велосипед?

Я еду на восток, потом поворачиваю к югу на Йорк-стрит. Через пару кварталов мы подъезжаем к маленькому кирпичному дому, принадлежащему моим родителям.

В доме тихо. Жалюзи опущены. Кто-то расчистил тротуар, но бетонные ступеньки и дорожка, ведущая к крыльцу, остались нетронутыми. Их покрывает обледенелый снег, явно лежащий там не первый день. Каждый раз, когда я прихожу поливать цветы, в доме стоит тишина, и я успела привыкнуть – здесь стало тихо, после того как мои родители отправились в долгое путешествие. Но разве они уже не должны были вернуться?

Я хотела припарковать машину, зайти повидаться с родителями. При мысли о любимых голосах у меня на душе стало совсем легко. Я предвкушала, что вот-вот почувствую тот особый запах, который всегда царит в доме, – мне никогда не удавалось определить, на что он похож. Какая-то странная смесь печеной тыквы и сушеной лаванды, лучшего описания я так и не придумала. Хотелось увидеть, как заискрятся глаза отца, когда он заметит у крыльца нас с Майклом. Хотелось обнять маму, такую родную и теплую, уткнуться щекой в мягкую шерсть – она всегда набрасывает на плечи вязаную желтую шаль, потому что отец экономит и старается топить пореже.

Ладит ли Майкл с моими родителями? Знают ли они, как с ним разговаривать и что делать, чтобы он не расплакался? Трудно сказать наверняка, но мне кажется, что у них все прекрасно получается. Почему-то я уверена, что Майкл обожает бабушку с дедушкой, ему с ними спокойно и уютно, как с Ларсом.

Неожиданно перед глазами встает воспоминание, еще один кусочек воображаемой жизни.

Лето в самом разгаре, солнце нещадно палит, воздух горячий, а листва густая и плотная, как всегда бывает в такую погоду. Я поднимаюсь по ступенькам к дому, за мной бегут дети – все трое. Ларс выходит из машины с водительской стороны. Мы с Ларсом в белых теннисных костюмах, на плечах висят сумки с ракетками.

Входная дверь распахивается, на крыльцо выходит отец, и мы дружно расплываемся в радостных улыбках. Папа быстро спускается вниз и заключает в объятия сразу всех внуков. Они радостно липнут к нему с разных сторон.

Даже Майкл.

– Хорошие мои!

Папа отпускает их и выпрямляется, тяжело дыша.

– Когда мы с вами виделись в последний раз? Давненько это было!

Мисси хихикает:

– На прошлых выходных, дедуля!

– На прошлых выходных? – Он изображает глубокое потрясение: – Да не может этого быть, Мисси! В прошлом году, не иначе. А то и вовсе год назад.

Майкл смеется, и я замечаю, что он смотрит на моего отца, прямо в глаза.

– Дедушка, – серьезно говорит он, – ты такой шутник!

Мама тоже выходит на крыльцо, бросает взгляд на Ларса и на меня, потом на часы.

– Бегите-ка скорее, а то на игру опоздаете.

Она кладет руки на плечи Майклу и Митчу и ласково подталкивает их к дому. Папа берет за руку Мисси.

– За нас не беспокойтесь, – говорит мама, – все будет замечательно, как всегда…

– Знаю, – киваю я.

Мы с Ларсом расцеловываем всю веселую толпу, а потом идем к парку, взявшись за руки. Я удовлетворенно вздыхаю, наслаждаясь беспечными и беззаботными мгновениями.

– Что бы мы без них делали? – Я оборачиваюсь к дому. – Что бы мы делали без моих родителей?

Ларс кивает и крепче сжимает мою ладонь.

Вспоминаю об этом дне и не могу сдержать улыбку. Но почему-то мне больше не хочется заходить в родительский дом. Не сегодня. Понятия не имею, в чем дело, но сейчас я бы с радостью оказалась подальше отсюда.

– Знаешь, наверное, нам и вправду нужно поскорее в магазин, – говорю я Майклу, убирая ногу с тормоза и отъезжая от края тротуара. Майкл молчит.

Я сворачиваю налево на Луизиана-авеню и останавливаюсь перед светофором на Университетском бульваре.

– Раз уж ты так здорово отвечаешь на вопросы, Майкл, скажи-ка мне вот что: как лучше доехать до продуктового магазина?

Он показывает мне дорогу к супермаркету «Сейфвей» недалеко от дома на Спрингфилд-стрит и торгового центра «Юниверсити-Хиллз», где мы были с Митчем и Мисси. Заезжаю на парковку и ищу в сумочке список покупок. Он на самом деле там. С правой стороны листка записано меню на целую неделю. Дни недели подчеркнуты, а под ними перечислены все основные блюда, гарниры и салаты. С левой стороны я записала продукты, которые понадобятся для приготовления этих блюд, разделив их на категории: фрукты, овощи, молочное и мясо. Потом идут продукты, без которых нельзя обойтись во время завтрака или ланча: хлеб, арахисовое масло и яйца. Не переставая восхищаться собственными организаторскими способностями, веду Майкла в магазин.

Мы степенно проходимся по рядам. Все идет отлично, но вдруг меня окликают по имени:

– Катарина, это ты?

Я никогда раньше не встречала окликнувшую меня женщину – ни в реальной жизни, ни в предыдущих снах. У нее темные волосы, изящно собранные на затылке в тяжелый узел, синее пальто с черным меховым воротником, а губы и ногти броского ярко-красного цвета.

– Я тебя узнала! Какая приятная встреча. – Она улыбается Майклу. – А ты как поживаешь?

Он смотрит в пол и что-то бормочет.

Женщина вновь переводит взгляд на меня.

– Ах, прости! – говорит она громким театральным шепотом. – Я никогда не знаю, как с ним разговаривать…

– Я тебя слышу! – кричит Майкл во все горло. – Я тебя слышу, я тебя слышу! Я! Тебя! Слышу! – Он вопит, по-прежнему глядя себе под ноги. На нас начинают оборачиваться.

– Все в порядке, – говорю я, присаживаясь на корточки рядом с ним и лихорадочно вспоминаю слова Ларса. – Река… Река, река, Майкл…

– Неправильно! Ты не знаешь, как надо!

Он бросается по проходу и на повороте сшибает стенд с кукурузными хлопьями. Даже не оглянувшись, бежит к двери.

– Боже мой… – Не закончив фразы, я кидаюсь следом за ним. Черт с ней, с тележкой!

Майкл несется прямо по парковке, и с разных сторон раздается визг тормозов. Я думала, он побежит к нашей машине, но Майкл направляется в противоположную сторону. Этот ребенок поразительно быстро бегает, хотя по нему и не скажешь. С виду Майкл слабый и неуклюжий, но теперь мне кажется, что он вот-вот взлетит. Едва дыша от испуга, я запрыгиваю в машину и молюсь, чтобы его никто не сбил. Перегораживаю Майклу путь, так что он едва не налетает на бампер. Вылезаю наружу, хватаю мальчишку за руку и затаскиваю в машину. Он продолжает бессвязно вопить. Господи, скорее бы этот сон закончился! Я пристегиваю Майкла к сиденью, надеясь, что сам он с ремнем не справится. Запираю пассажирскую дверь, торопливо обегаю машину, прыгаю за руль и выезжаю с парковки.

Теперь я знаю, где мы находимся, и легко нахожу дорогу домой на Спрингфилд-стрит. Ехать совсем недалеко, но за всю свою жизнь – настоящую и воображаемую – я не испытывала такого ужаса. Крики с каждой минутой становятся все громче, и к концу поездки у меня раскалывается голова, я не слышу даже собственных мыслей. Господи, как я хочу проснуться.

Но не просыпаюсь. Заглушив двигатель, я молча жду, когда Майкл уймется. Он продолжает вопить. Бессвязно и бессловесно, только звонкий визг во всю мощь легких. Что мне делать? Попытаться затащить его в дом или оставить в машине, пока не успокоится?

Пока я размышляю над этим вопросом, из дома выходит Альма. Я высовываюсь из машины.

– Сеньора Андерссон! Estás bien?[3] – спрашивает Альма.

На глаза мне наворачиваются слезы.

– Все хорошо, – отвечаю я, – просто замечательно.

Бросаю взгляд на Майкла.

– Скажи, как мне его успокоить? – умоляю я Альму.

Она пожимает плечами.

– Не знаю, сеньора, – резко говорит она, – вы меня не пускаете к el niño[4].

Не пускаю? Почему?!

– Тогда…

Я выбираюсь из машины и подхожу к ней:

– Если бы он был твоим ребенком, что бы ты делала?

Она пожимает плечами:

– Я бы сделала как сеньор Андерссон.

– Песенка про речку? Я пробовала, ему не понравилось.

– А вы… – Она обхватывает себя руками. – Abrazarlo? Обнимали его?

– Да я боюсь его пальцем тронуть!

– Сеньор Андерссон… сеньора, я знаю, вам трудно, но сеньор Андерссон его обнимает.

Трудно? Еще бы!

Она качает головой:

– Сеньора, в доме включен утюг. Por favor, можно мне идти?

– Да, иди, – киваю я Альме.

– Хотите, я llamar por teléfono[5] сеньору Андерссону?

Я обдумываю это предложение. Попросить ее позвонить Ларсу? Готова ли я расписаться в собственной беспомощности – пусть и во сне?

– Нет, – медленно отвечаю я. – Нет, спасибо. Gracias, Альма.

Она заходит в дом.

Пошатываясь на каблуках, я обхожу вокруг машины и останавливаюсь с той стороны, где сидит Майкл. Отпираю замок, но прежде чем открыть дверь, стучу по окну:

– Майкл, милый, слышишь меня?

На стекло обрушивается град ударов, крошечные кулачки бьют с огромной силой. Я рассеянно думаю, что окошко может не выдержать. Он, конечно, худенький, но отнюдь не слабый, теперь я это понимаю. Открываю дверь и наклоняюсь вперед.

Он продолжает молотить руками, но теперь достается не окну, а мне. Я отшатываюсь, потирая плечо. Как его обнимать, если он на меня накидывается?

В конце концов я снова обхожу машину и открываю дверь с другой стороны. Быстро протягиваю руку и расстегиваю ремень, так что Майкл успевает ударить меня всего пару раз.

– Хочешь кричать – сиди здесь и кричи, сколько влезет, – говорю я ему. – Но если передумаешь, то можешь прийти к нам: ремень отстегнут, дверь открыта.

Крики за моей спиной начинают стихать, я захожу в дом, оставляя дверь нараспашку.

Альма гладит белье в гостиной, по телевизору идет сериал «Путеводный свет». Заслышав мои шаги, она поднимает голову. Мы обе не произносим ни слова.

Я направляюсь в кабинет Ларса. Подхожу к бару и наливаю себе большой бокал виски. Забираю его с собой на кухню, добавляю воды, льда и перемешиваю чистым ножом, лежащим в сушилке для посуды. Прохожу мимо Альмы и останавливаюсь перед панорамным окном, гадая, что теперь будет делать Майкл.

Ничего не происходит. Сквозь стекло слышны его приглушенные крики. Вполне возможно, его крики сейчас слышит вся округа. Но мне плевать.

– Как думаешь, сколько он может продолжать в том духе? – спрашиваю я Альму, потягивая виски.

Она пожимает плечами, опустив глаза:

– Бывало и дольше, сеньора. Sí?

Да уж, Альма. Наверняка бывало.

Поджимаю губы. От виски моя решительность начинает медленно таять. Глубоко вздыхаю:

– Я пыталась его обнять, а он меня ударил.

Альма молча кивает.

Я поворачиваюсь к ней:

– Он ведь не сбежит?

– Пока еще не сбежал. No?

– Нет. – Делаю последний глоток. – Что ж. Я не знаю, что еще предпринять. Пора звонить мужу.

Глава 16

Но позвонить Ларсу я не успеваю, потому что сон наконец-то заканчивается.

– М-да, в этот раз приснилось что-то новенькое, – сообщаю я Аслану. Тот зевает, демонстрируя сточенные желтые зубы. Встает, обстоятельно потягивается по всем кошачьим правилам и вновь устраивается на кровати. Мой рыжий, гибкий, сильный боевой кошак. Я часто называю так Аслана в шутку, потому что на деле он вовсе не гибкий и не сильный и уж точно не боевой. Мой пухлый старичок не сможет поймать даже муху.

Я дома, в тишине и покое, мирно разговариваю по душам с котом. Снова в реальном, невыдуманном мире.

Улыбаюсь про себя, решив, что жить здесь не так уж и плохо.

– У тебя сегодня хорошее настроение, – отмечает Фрида несколько часов спустя. Я напеваю себе под нос, стирая пыль с дальних полок. Она стоит у прилавка и занимается инвентаризацией.

– В последнее время я плохо сплю, а этой ночью мне удалось выспаться.

Хм, а ведь я действительно не высыпаюсь. Какой уж тут сон, когда перед глазами мелькает такое безумие. От этих мыслей меня разбирает смех. Фрида с улыбкой качает головой и возвращается к каталогу.

Я предложила поставить в зале патефон, купленный в лавке ростовщика на Южном Бродвее. Мы принесли пластинки из дома, и теперь в магазине постоянно играет тихая музыка. Сейчас Элла Фитцджеральд поет, как здорово было бы не думать ни о чем, кроме любви.

Продолжаю вытирать пыль и наклоняю голову, прислушиваясь к музыке. Тебе-то хорошо петь, Элла, но в реальной жизни мы всегда зависим от обстоятельств, правда?

Рядом с Фридой на прилавке стоит деревянная подставка с книгой «Корабль дураков», которую я хотела продать посетительнице, заглядывавшей к нам на днях. Той самой, с дочерью-аутисткой. На книжке красуется небольшой ярлычок, где я старательно вывела печатными буквами: «Рекомендуем! Бестселлер!»

Эту книгу написала Кэтрин Энн Портер, автор рассказов и журналист. Я прочитала ее в начале года. Мне кажется, повествование, как и сам корабль, иногда сбивается с курса, но, наверное, так и было задумано. Витиеватый сюжет ни капли не умаляет переживаний героев. Напротив, Портер удалось удивительно точно описать, как люди, сами того не желая, начинают узнавать друг друга слишком близко.

В книге есть сцена, где герой произносит примерно такую фразу: «Не рассказывайте о себе, я не буду слушать, не хочу ничего о вас знать и знакомиться с вами не стану». Это неточная цитата, но смысл ясен. Очень хорошо описывает мою историю с воображаемой семьей. Семьей, с которой мне приходится волей-неволей знакомиться во сне.

Я где-то слышала, что в 30-х годах Кэтрин Энн Портер плавала на лайнере, похожем на описываемый в романе корабль. Кажется, она мало общалась с другими пассажирами, но собрала множество подробных заметок. Она долго не вспоминала про эти заметки и лишь многие годы спустя написала «Корабль дураков». Мне всегда нравились книги Портер. Возможно, я чувствую в ней родственную душу, потому что она некоторое время жила в Денвере. Если не ошибаюсь, она едва не умерла здесь в 1918 году, когда свирепствовала эпидемия испанки.

Размышляю над этим стечением обстоятельств. Если бы Портер тогда умерла, никто не написал бы «Корабль дураков». Та женщина не зашла бы в наш магазин в поисках книги. Я бы не оказалась в неловкой ситуации и не спросила, чем болеет ее дочка. И я бы до сих пор не знала, чем страдает мой воображаемый сын.

Как странно: все решает случай, и одна мелочь способна многое изменить. Если бы в тот вечер мы с Ларсом проговорили чуть подольше, если бы я услышала, что ему плохо, если бы я спасла его, все сложилось бы иначе. Моя нынешняя жизнь растворилась бы как дым. И вместо нее реальной стала бы жизнь с Ларсом и детьми.

Качая головой, слезаю со стремянки и подхожу к прилавку. Нахожу в газете спортивный раздел: надо выяснить, как закончилась финальная игра Мировой серии.

– Черт подери! Они проиграли! – вырывается у меня.

Фрида косится в мою сторону:

– Кто проиграл?

– «Джайентс». Они проиграли седьмую игру Мировой серии! Что же мне теперь писать для Грега?

– О чем ты? – Подруга озадаченно качает головой.

– Не обращай внимания.

Я мрачно хмурюсь и иду к двери. Хочется подышать свежим воздухом.

Выхожу на крыльцо, чтобы подмести ступеньки. Стоит прекрасный осенний день, и я рада, что вернулась в реальный мир и могу любоваться этой красотой. Не знаю, почему события сна происходят в будущем. После того как Майкл покладисто сообщил мне дату, стало ясно, что сон опережает реальность всего на несколько месяцев. Никакой логики я в этом не вижу. Но, с другой стороны, какая логика может быть во сне?

– Хочешь, сходим куда-нибудь поужинать? – спрашиваю я Фриду, заходя обратно.

– По какому поводу?

Я пожимаю плечами:

– Просто так. Мы с тобой давно не ходили на «свидание», сестричка.

Мы с Фридой зовем друг друга сестрами уже много лет. Потому и магазин так называется: это был очевидный вариант, пришедший нам на ум одновременно, когда мы впервые обсуждали идею книжной лавки. Мы стали «сестрами» еще в старших классах школы. У Фриды было три младших брата, а я была единственным ребенком. Если бы мама не потеряла своих трех мальчиков, я бы росла в такой же семье, как и Фрида. Нам обеим в детстве очень не хватало сестры.

Я познакомилась с Фридой в сентябре 38-го года. Мы обе только-только поступили в Южную среднюю школу, был первый день занятий. Школу построили недавно: покрытые линолеумом полы все еще блестели, оконные рамы не успели потемнеть и потрескаться, а кирпичные стены горели сочным красным цветом, как и полагается, – непогода и время еще не сделали свое дело. Мы, «малышня», несмело вливались в толпу следом за старшеклассниками, которые вели себя так, будто это здание было их родным домом. Старшие ученики оживленно переговаривались. Друзья с веселыми возгласами обнимали друг друга, радуясь встрече после летних каникул. Кто-то уже обсуждал летние деньки: «А помнишь четвертое июля? Ну и весело же было!»

Мы завидовали старшеклассникам. И хотя некоторые из нас раньше тоже учились вместе, между нами еще не возникло того чувства общности, которое объединяло старших. Мы перекидывались неловкими скомканными фразами: «Надеюсь, ты хорошо провел лето», «Ты не знаешь, где 106-й кабинет?» Оказавшись среди снующих по коридорам учеников, мы тут же поняли, что наше место в этом сложном механизме еще не определено. И неизвестно, придутся ли нам по душе новые роли.

Вдруг, прямо посреди всех этих тревог и неопределенности, появилась Фрида: голова высоко поднята, длинные темные волосы убраны с высокого лба и перехвачены черепаховым ободком. На ней была темно-серая прямая юбка и кремовая блуза без рукавов, открывавшая загорелые веснушчатые плечи. В темных глазах искрились загадочные огоньки. Она шла по коридору, и на нее оглядывались не только мальчишки нашего возраста, но и старшеклассники. Я тоже проводила ее взглядом.

Так вышло, что мы оказались в одном классе. Зайдя в кабинет, я обнаружила, что – о чудо! – место рядом с Фридой свободно. Не знаю, откуда во мне взялось столько смелости, но я решительно подошла, села за парту и протянула руку:

– Я Китти Миллер. Приятно познакомиться!

Она кивнула. Ладонь была теплой и твердой.

– Фрида Грин. Взаимно.

Мы сравнили расписания, которые администрация школы разослала нам за неделю до начала занятий. Оказалось, почти на все уроки мы будем ходить вместе.

– Повезло, – прошептала Фрида, заговорщицки наклоняясь ко мне. – Я немного боялась, что в одиночку не справлюсь. А ты?

Разумеется, я тоже переживала. Но меня поразило то, как легко и искренне она призналась в своем страхе. Я улыбнулась в ответ:

– Вместе мы точно справимся.

– Вот и славно, Китти Миллер!

Со временем я узнала о Фриде практически все. Она была из богатой семьи; дедушка по материнской линии сколотил состояние на железных дорогах в 1880-х, а родня ее отца владела крупной строительной фирмой. Его семья переехала в Денвер, когда город только-только начал разрастаться: они обосновались здесь, открыли свое дело и преуспели.

До восьмого класса Фрида училась в частной школе, но потом ее отец решил, что девочке нужно получить разностороннее образование и познакомиться с людьми другого круга. Он был твердо убежден: общение со сверстниками из разных семей пойдет его детям только на пользу. Фрида ходила в обычную школу, но жила с родителями и братьями в трехэтажном кирпичном доме в районе Кантри-клаб, застроенном роскошными особняками и расположенном в нескольких милях к северу от скромного квартала Миртл-Хилл, где жила моя семья. Впервые оказавшись у Фриды в гостях, я с ходу назвала дом «поместьем», чем изрядно ее рассмешила.

– Китти Миллер, ты просто прелесть, – заявила Фрида, нежно стискивая мою руку.

Я до сих пор помню это прикосновение, цепкое и собственническое, – оно мне льстило. Несмотря на состоятельную семью и высокое положение, Фрида Грин по какой-то непостижимой причине захотела со мной дружить.

Прошло несколько месяцев, прежде чем я набралась храбрости и задала мучивший меня вопрос. При желании Фрида могла бы легко подружиться с любой девочкой-первогодкой или даже со старшеклассницей. Так почему же она выбрала в закадычные подруги меня? Что она во мне нашла?

Услышав это, Фрида рассмеялась.

– Ты – это ты, Китти, – просто ответила она. – Я с первого взгляда поняла, что ты будешь верным и надежным другом, который никогда не бросит в тяжелую минуту.

Я задала этот вопрос во время перемены, когда мы гуляли по школьной лужайке: стоял удивительно теплый ноябрьский день. Фрида театрально вскинула тонкие руки, будто желая обхватить разом всех учеников, которые грелись на солнышке рядом с нами.

– Ты очень искренняя, а это большая редкость. Во всяком случае, я пока таких людей здесь не встречала. Для меня это важно: не хочу разочаровываться в тех, к кому привязываюсь. – Фрида пожала плечами.

И как я могла не полюбить человека, который столь высоко обо мне отозвался? Никто еще не говорил мне таких слов – за исключением родителей.

А Фрида не могла не полюбить такого верного друга. Она была права. Я бы не предала ее ни за какие сокровища мира.

«Удивительно, – думаю я, подходя к Фриде, стоящей за прилавком нашего магазина, – как же удивительно, что мы до сих пор так близки. У меня никого нет ближе, если не считать родителей».

Мы сестры.

Внезапно меня посещает тревожная мысль: куда подевалась Фрида в моем воображаемом мире? Я гуляла с Майклом утром буднего дня. Выходит, я больше не работаю в книжном? Или в том мире у нас просто нет магазина?

От этой мысли меня пробирает дрожь. Не могу представить свою жизнь без Фриды, без возможности видеть ее постоянно, изо дня в день.

«Слава богу, она рядом», – думаю я, а Фрида тем временем начинает перебирать названия ресторанов:

– «Рокибилт»? Бургер хочешь? Или лучше «Си-джейз таверн»? Далековато, конечно, но мне так хочется мексиканской кухни! Что скажешь?

Слава богу, другой мир существует только в моей голове.

«Си-джейз таверн» – это вовсе не таверна, как подсказывает название, а небольшой уютный бар на Санта-фе-драйв с обеденным залом и мексиканской кухней. Это действительно далеко, ехать надо с пересадками, но Фрида права: оно того стоит. Нельзя вырасти в Денвере и не полюбить мексиканскую кухню, а в «Си-джейз» подают лучший фаршированный перец чили во всем городе.

Во время ужина мы с Фридой оживленно болтаем. Я рада просто побыть с ней, отодвинув на задний план все тревоги о семье из другого мира. Фрида кажется счастливой и беззаботной, хотя в последнее время ей тоже не до веселья. Мне так спокойно, когда я смотрю на ее жизнерадостное лицо.

Мы обсуждаем свободное помещение для аренды – то самое, в торговом центре «Юниверсити-Хиллз». Несколько дней назад Фрида созвонилась с менеджером и договорилась о встрече, чтобы как следует там осмотреться.

– Знаешь, арендная плата там не такая уж высокая, – говорит Фрида. – Да, сейчас мы тратим меньше. Гораздо меньше. Но если как следует посчитать… Я уже обдумала и расписала все расходы. Мы начнем получать прибыль уже через несколько месяцев.

– Но как нам протянуть эти несколько месяцев? Где взять деньги?

Она делает глоток вина.

– У родителей я просить не буду. Нужно взять еще один кредит, – продолжает Фрида, не дав мне и слова вымолвить. – Да, в прошлый раз отец подписывал соглашение вместе с нами. И без его поручительства банк может отказать нам в новом кредите. Тем более мы еще не выплатили первый. Знаю я все это. – Она ставит бокал на столик. – Но если мы сможем доказать, что двигаемся в правильном направлении, что переезд спасет магазин… Понимаешь, банку выгоднее дать нам небольшую отсрочку и не торопиться с арестом имущества.

Я жадно отпиваю из бокала. Жутковатая перспектива. Жутковатая и захватывающая. Новая авантюра куда опаснее той, в которую мы пустились восемь лет назад, когда открывали магазин.

Фрида мечтательно смотрит в пустоту.

– Мы ведь можем многого добиться, – говорит она, наклоняясь ближе. – Это только начало. Сейчас эти торговые центры вырастают, как грибы после дождя. А те магазины, которым удается по-настоящему заработать… у них есть свой секрет, Китти. Свой стиль, чтобы привлечь покупателей.

Фрида вновь пожимает плечами:

– Владельцы книжных до этого еще не додумались. Во всяком случае, не в Денвере. Но ведь все может измениться. Кто сказал, что сеть книжных – это плохая идея? Есть же сетевые бистро и сетевые хозяйственные магазины! Почему бы не продавать так и книги?

Действительно, почему бы и нет? Фрида права. Мне даже возразить нечего.

Но все-таки это ее цель, не моя. Она бы добилась своего и в одиночку. Фрида всегда была непоколебимо уверена в себе, и эта уверенность помогала ей добиться успеха в чем угодно.

– Ты уже давно все спланировала, да? – спрашиваю я.

Фрида пожимает плечами:

– Китти, эта идея крутится у меня в голове уже несколько лет.

Я не знаю, что ей ответить. Отправляю в рот кусочек фаршированного перца и молча ковыряю вилкой рис.

Фрида бросает взгляд мне за спину.

– Не оборачивайся, – шепчет она. – Ни за что не угадаешь, кто сейчас сидит у бара в полном одиночестве.

– Кто?

Она приподнимает брови:

– Кевин.

Кевин? Господи, я его уже лет десять не видела.

– Как он выглядит?

Фрида украдкой его разглядывает.

– Уставшим, – сообщает она через некоторое время. – И постаревшим. Он постарел, Китти. Тебя это должно порадовать.

Фрида улыбается.

– Я тоже сильно постарела, – смеюсь я.

Фрида допивает остатки вина и прикуривает ментоловую сигарету:

– А вот и нет. С новой прической ты выглядишь куда моложе.

Машинально прикасаюсь рукой к волосам. Укладка, сделанная Линнеей, отлично держится, но на следующей неделе я опять пойду к ней в парикмахерскую. Из зеркала на меня смотрит посвежевшая и куда более привлекательная Китти, раньше такое бывало редко. Но причина не только в новой прическе. Дело еще и в том, что я по уши влюблена в мужчину моей мечты – во всяком случае, по ночам.

– Кажется, Кевин меня заметил. И тебя. Поднимается с места, – сообщает Фрида шепотом. – Соберись, сестренка. Он идет сюда.

Она поворачивается к Кевину и улыбается, давая мне повод обернуться. Я старательно изображаю изумление, но его этим вряд ли обманешь.

– Привет! Я вас издалека увидел.

Кевин опирается на наш столик. Долговязый, худой, сутулый, совсем как в юности. Ни капли не изменился, фигура как у подростка. Кажется, я уже успела привыкнуть к широкоплечему коренастому Ларсу, который по телосложению очень похож на меня. Мы с Кевином были слишком разными внешне. Когда мы танцевали, я чуть ли не в пупок ему дышала и то и дело запрокидывала голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Чтобы хоть немного сгладить разницу в росте, он уговаривал меня носить туфли на самых высоких каблуках. Но от этого становилось только хуже: к концу вечера я уже не чувствовала ног. Кевин всегда считал меня слишком пухленькой – при том, что моя пышная грудь его вполне устраивала. Однако же он постоянно пытался убедить меня сесть на диету и похудеть.

В отличие от Ларса за все эти годы Кевин, похоже, не потерял ни единого волоса. Его густые темные кудри ничуть не поредели, но знакомые карие глаза кажутся стеклянными. Сегодня он явно перебрал.

Фрида кивает на пустой стул и гасит окурок:

– Присоединяйся, Кев.

Он садится. Я бросаю на Фриду вопросительный взгляд. Она смотрит вниз на свои ладони, приподнимает брови и едва заметно касается правым мизинцем левого безымянного пальца. Я кошусь на левую руку Кевина: кольца нет.

Ага. Неужели она заметила это с противоположного конца зала? Или просто догадалась? Счастливые семьянины не сидят в баре в такое время. Они спешат домой к женам, детям и большим мохнатым собакам.

– Давно не виделись, – говорит Кевин. Он быстро допивает то, что осталось в бокале, потом машет официантке. – Дамы, вас угостить?

Вот это сюрприз. Кевин всегда был редкостным скрягой. Нет, он, конечно, платил за меня на свиданиях, но мне всегда казалось, что он выбирает самые недорогие рестораны. Даже на дни рождения и Рождество он особо не тратился: то подарит крошечный флакон духов, то шарф или шляпку с распродажи. При этом он любил повторять, что откладывает на совместное будущее. И он действительно откладывал на будущее – только не на наше.

В ответ на его предложение Фрида кивает. Официантка приносит Кевину еще скотча, а нам подливает вина.

– Запишите на мой счет, – подчеркивает Кевин. Официантка натянуто улыбается нам с Фридой и уходит. – Как жизнь?

Кевин откидывается на спинку, едва не падая назад вместе со стулом. Сколько он успел выпить? Так нахлестаться в будний день, на глазах у всех – Кевин же теперь врач! Я прекрасно помню: врачи, как правило, не напиваются на людях.

– Все отлично, – откликается Фрида. – У нас свой книжный магазин на Перл-стрит.

Кевин кивает. Достает пачку «Пэлл-Мэлл» и прикуривает. Фрида тут же составляет ему компанию и вытаскивает свои ментоловые сигареты. Он протягивает ей горящую зажигалку, и она прикуривает. Я молча наблюдаю за происходящим, пытаясь сохранить непринужденное выражение лица.

– Слышал я про ваш книжный. – Кевин щелкает крышкой зажигалки. – Давно хотел зайти.

Ага, конечно. Я сверлю его взглядом, отпивая вино. Не могу понять, почему он так меня злит. Между нами, к счастью, давно все кончено. Вот в кого он превратился. Разве я хотела бы быть его женой?

Разумеется, нет. Я хочу быть женой человека, которого не существует.

Заставляю себя успокоиться и с улыбкой спрашиваю Кевина:

– А ты как поживаешь?

Он долго смотрит на меня, будто взвешивая слова.

– Да все нормально, – в конце концов произносит он. – Работаю терапевтом в больнице Сент-Джо. Сейчас живу один. Ты, наверное, слышала.

Я качаю головой:

– Нет. Я не знала.

– Ну… – Он опускает палец в бокал и помешивает. Помню эту его привычку. – Не сложилось у нас. Зато есть двое славных детишек. Показать фотографии?

Он мрачно улыбается. Мне не хочется смотреть на его детей, но Фрида вежливо отвечает:

– Конечно!

Кевин достает портмоне. Со школьных фотографий нам улыбаются две девочки, у младшей нет двух передних зубов.

Кевин показывает на старшую:

– Это Бекки, ей десять. А Нэнси восемь.

– Симпатяги.

Фрида бросает короткий взгляд на фото, потом откидывается на спинку стула и затягивается, внимательно наблюдая за мной.

– Да, милые, – откликаюсь я. – Ты, наверное, очень ими гордишься.

Он кивает:

– Ну, видимся мы редко, их мамаша следит за ними, как коршун. Но они молодцы. – Он пожимает плечами и гасит окурок. – У них есть отчим, неплохой человек, на самом-то деле. Из меня отец вышел никудышный.

Вся эта ситуация кажется мне нелепой и банальной, как сцена из второсортного фильма. Ошибся с выбором, дружок? И вот что из этого вышло: напиваешься в одиночку и встречаешь в баре бывшую девушку, любившую тебя куда больше, чем та мегера, на которой ты в итоге женился.

Стечение обстоятельств до того забавное, что у меня невольно вырывается смешок. В ужасе прикрываю рот рукой, надеясь, что Кевин не заметит.

Но он замечает. Смотрит на меня тяжелым взглядом и спрашивает:

– Я тебя насмешил, Китти?

Мотаю головой:

– Нет-нет. Очень грустно, что все так вышло.

Он делает большой глоток скотча.

– Ну-ну. Грустно ей! – Он встает и осушает бокал, потом рявкает: – Зря я к вам подсел! Не знаю, что на меня нашло. Извините за беспокойство.

Кевин со стуком ставит бокал на стол и возвращается к бару. Мы молча смотрим, как он платит по счету, берет плащ, шляпу и выходит из ресторанчика, даже не оглянувшись.

– Ну и ну! – тихонько выдыхает Фрида. Я киваю, и мы обе молча смотрим на закрывшуюся дверь. – Бедолага… – произносит Фрида несколько мгновений спустя, глядя на меня поверх бокала. – Но тебя это наверняка порадовало.

– Ничуточки. – Я закрываю лицо руками. – Фрид, я устала. И слишком много выпила. Пойдем домой.

Она кивает:

– Пойдем, сестричка. Пойдем.

Глава 17

Добравшись до дома, я забираюсь в кровать и прижимаю к себе Аслана. Выключаю настольную лампу и глубоко вздыхаю, наслаждаясь покоем и одиночеством.

Мне больше не будут сниться эти сны. Все, что можно, я уже увидела. Теперь я знаю, каков из себя Майкл. Знаю, с чем бы мне пришлось столкнуться, если бы эта воображаемая жизнь стала реальностью.

– Я все поняла, – четко проговариваю в темноте. Глупо произносить такое вслух, но мне хочется, чтобы эта мысль достигла глубин подсознания. И чтобы я с ней смирилась.

Не бывает идеального мира. Здесь не все гладко – и там тоже.

Я искренне верю, что больше никогда не проснусь в том доме. В другой жизни, где у меня есть Ларс и дети.

Однако это происходит вновь. Мы сидим за обеденным столом. Двери на кухню открыты, и я вижу яркие обои с фруктовым узором и полосы солнечного света, бьющего в южное окно. За столом собралась вся семья: я, Ларс, Мисси, Митч и Майкл.

– Ну и как там, в параллельном мире? – спрашивает Ларс.

– Что?

Я вздрагиваю от собственного резкого голоса. Дети смотрят на меня круглыми глазами, сжимая в руках недоеденные сэндвичи. Ларс тоже с удивлен.

– Извини. Просто мне показалось, что ты не с нами. В каком-то другом мире.

– А… – улыбаюсь я. – Да, задумалась что-то.

Дети снова принимаются за сэндвичи. С арахисовым маслом и виноградным джемом, судя по их перемазанным мордашкам. На тарелках лежат морковные палочки и остатки картофельных чипсов – чипсы они съели в первую очередь. Митч и Мисси едят аккуратно, придерживая сэндвичи кончиками пальцев – ну прямо медвежата, решившие полакомиться медом. Майкл свой сэндвич не ест, а отрывает от него маленькие кусочки, скатывает в шарики и аккуратно раскладывает их вдоль края тарелки. Я отворачиваюсь, пытаясь скрыть недовольство. Господи, нельзя же испытывать такие чувства к родному – пусть и выдуманному – ребенку!

Смотрю в свою тарелку, кошусь на тарелку Ларса. Мы едим мясной салат. Я его сама готовила? На салатном листе тщательно разложены оливки, тонкие ломтики швейцарского сыра, сваренного вкрутую яйца, ветчины и индейки. В реальной жизни я бы ни за что не приготовила на обед такое затейливое блюдо. Мы с Фридой обычно покупаем сэндвичи в магазинчике по соседству, а иногда я приношу с собой из дома то же самое, что сейчас едят дети, – сэндвичи с арахисовым маслом и джемом.

– Ну что, чем сегодня займемся? – спрашивает Ларс. Он кладет вилку и вытирает рот бумажной салфеткой с цветочным узором.

– Поехали в «Селебрити-Лейнс»! – звонко предлагает Митч, и Мисси радостно кивает.

Майкл никак не реагирует на эти слова и сидит с безразличным лицом.

Я слышала про «Селебрити», но ни разу там не была. Это развлекательный центр на бульваре Колорадо в нескольких милях от торгового центра «Юниверсити-Хиллз». Открылся всего пару лет назад. Кажется, официальное название – спортивный центр «Селебрити», кроме боулинга там есть бассейн, игровые автоматы и разные аттракционы. Идеальное место для семей с детьми и для любителей боулинга. Но в реальной жизни я не отношусь ни к тем, ни к другим и поэтому никогда туда не ездила. Да и без машины туда долго добираться.

– Может, увидим Микки-Мауса! – добавляет Мисси. В «Денвер пост» была статья о том, что этот центр принадлежит Уолту Диснею и там часто можно встретить персонажей его мультфильмов.

Ларс задумчиво склоняет голову:

– Будет много народу. Придется стоять в очереди на дорожку.

– Мы будем хорошо себя вести! – обещает Мисси. – А пока ждем, можно поиграться в автоматы.

– Поиграть, – поправляю ее. – Не поиграться, а поиграть, Мисси.

Она пристыженно опускает голову:

– Извини, мамочка.

Ларс улыбается:

– Мама у нас строгая. – Он смотрит на меня сияющими глазами с другого конца стола. – Прирожденный учитель. Да, Катарина?

Я приподнимаю брови:

– Это было очень давно.

Он отпивает воду из стакана.

– Да, почти в другой жизни.

Ничего не ответив, я поднимаюсь с места, чтобы убрать со стола. В тот же миг Майкл взмахивает рукой и опрокидывает стакан молока.

– Майкл!

Его лицо тут же искажается от моего окрика, и я вижу, что он вот-вот заплачет.

Прикрываю рот рукой.

– Все хорошо, – уже мягко и спокойно произношу я. – С кем не бывает. Сейчас все уберем.

Ларс подходит к нам и кладет руки на плечи Майкла, пытаясь унять надвигающуюся бурю.

Я ухожу на кухню. Пока я ищу тряпку под раковиной, Ларс появляется у меня за спиной и обнимает за талию.

– Все нормально? – спрашиваю я.

– Да, он в порядке. Я вовремя успел.

Облегченно киваю. Ларс утыкается носом мне в шею.

– Кажется, наши планы не слишком тебя вдохновили.

Я пожимаю плечами.

– Солнышко! – Он разворачивает меня к себе. – Я ведь и один справлюсь. Устрой себе выходной. Займись чем-нибудь интересным.

У меня на лице появляется улыбка.

– Правда? Ты уверен?

Он смеется:

– Конечно. Тебе нужен отдых, родная. Неделя выдалась тяжелая.

Прикусываю губу.

– Отдых мне действительно не помешает. К тому же… у меня есть дела, так что… спасибо, Ларс.

– Не торопись, – продолжает он. – Возьми «Кадиллак». Прогуляйся по магазинам. Навести Линнею, сделай прическу.

В список моих дел не входят покупки и парикмахерская, хотя мне безумно хочется повидаться с Линнеей и проверить, насколько она похожа на своего двойника из другого мира. Я планирую посетить только один определенный магазин.

Если он вообще существует.

Я хотела спросить у Ларса, какой сейчас день недели, но это был бы глупый вопрос. Мой муж дома – значит, сейчас выходные. Надеюсь, что суббота, а не воскресенье. Книжная лавка «У сестер» открыта по субботам. Несколько лет назад мы с Фридой поменяли график работы магазина. Да, мы потеряли один выходной, но для бизнеса это было выгодно. В наши дни многие женщины работают, и если мы хотим видеть среди своих покупательниц не только домохозяек, то магазин должен быть открыт хотя бы шесть дней в неделю. Поэтому «У сестер» работает со вторника по субботу. По воскресеньям мы закрыты, как и все остальные заведения на нашей улице. График немножко смещен, так что по понедельникам у нас тоже выходной – эдакая личная суббота.

Попрощавшись с мужем и детьми, я иду в гараж, сажусь в машину Ларса и сдаю назад, осторожно выезжая на дорогу.

Управлять этим автомобилем – одно удовольствие. В нем есть все возможные удобства: упругие сиденья из искусственной кожи, система обогрева, которая включается за считаные минуты, и автоматическая коробка передач. Чтобы сдать назад и выехать на дорогу, нужно просто передвинуть рычаг к метке «R», а потом к «D» и спокойно ехать вперед. Машина чутко реагирует на малейшие движения руля, и, когда я поворачиваю влево на Дартмут-авеню, мне не приходится прилагать никаких усилий. Наверное, это и есть тот самый усилитель руля, про который мне однажды рассказывал отец. Он рассуждал об этой новинке с грустью в голосе – сколько бы папа ни работал, он не мог позволить себе новую машину уже лет десять. Интересно, а в этом мире Ларс разрешает моему отцу садиться за руль «Кадиллака»? Я улыбаюсь: папа был бы на седьмом небе от счастья.

Включаю радио и нахожу любимую станцию. Там играет новая песня Пэтси Клайн, которую мы с Ларсом слышали в ресторане, когда ужинали с его клиентами. Я тихонько напеваю себе под нос.

Машина плавно скользит по Университетскому бульвару. Сворачиваю налево и еду дальше в западном направлении. Здесь совсем ничего не изменилось. Ресторанчики, аптеки, заправочные станции и здания университетского кампуса такие же, как прежде. Моя жизнь стала другой, но мир, как ни странно, не перевернулся с ног на голову.

Сворачиваю направо, на Перл-стрит. Машин совсем мало. Воздух морозный, но на небе ни облачка, и, кажется, снегопада сегодня не будет. Во всяком случае, в городе. Слева от меня сверкают далекие заснеженные вершины. Даже с такого расстояния видно, как они переливаются на солнце.

Подъезжаю к нужному дому и сбрасываю скорость. От увиденного мне становится жутко, хотя я почти не удивлена: книжной лавки «У сестер» больше нет. Юридическая контора «Беннетт и сыновья» по-прежнему занимает правую половину здания, но витрины нашего с Фридой магазина заколочены досками, на двери висит написанное от руки объявление «Сдается в аренду». Внизу указан телефон Брэдли. Объявление выцвело и поистрепалось от непогоды; судя по всему, висит оно здесь уже давно. Несколько месяцев – а то и лет.

Паркую машину и иду туда, где раньше был мой книжный магазин.

Что же мне теперь делать? Входная дверь не заколочена досками, и я заглядываю внутрь сквозь стеклянную панель. Там пусто. Ничего не осталось, ни книжных полок, ни прилавка. Раньше на полу лежали старые турецкие коврики, но теперь кругом только голый линолеум. Со стен исчезли даже постеры с рекламой новых книг и фильмов. Я вижу темный дверной проем, ведущий в подсобку, но не могу разглядеть, что там внутри. Впрочем, и так ясно: нет ничего там, только пустота.

Разворачиваюсь к боковому входу. Через него, поднявшись по лестнице, можно попасть в квартиру Брэдли. На табличке «Сдается в аренду» указан его номер телефона, значит, дом все еще принадлежит ему. Он по-прежнему живет в старой квартире? Я захожу, осторожно поднимаюсь по лестнице и стучу в дверь.

Проходит целых пять минут, но мне никто не открывает. Уже собираюсь уйти, как наконец на пороге показывается хозяин. Брэдли выглядит старше, чем в реальном мире. Он сутулится, добрые карие глаза за стеклами очков глубоко запали. Меня он узнает не сразу.

– Ну и ну! Мисс Китти собственной персоной!

Он произносит мое настоящее имя, и от этой мелочи я готова расплакаться. Быстро смаргиваю подступающие слезы.

– Брэдли. – Голос слегка дрожит. – Как я рада вас видеть!

Он открывает дверь пошире:

– Чему я обязан такой честью?

Пожимаю плечами.

– Просто оказалась поблизости и решила… – опускаю глаза, отворачиваюсь, снова смотрю ему в лицо, – решила вас проведать.

– Что ж, заходите-заходите. – Он пропускает меня внутрь. – Я как раз заваривал чай. Хотите чашечку?

– С удовольствием. Спасибо, Брэдли.

Пока он возится на кухне, я осматриваюсь по сторонам. С облегчением отмечаю, что здесь ничего не изменилось. На старом сером диване сквозь прорехи выглядывает набивка, у окна стоит обтянутое твидом кресло. Раньше оно было отодвинуто чуть дальше от телевизора. Посреди комнаты – видавший виды деревянный столик с четырьмя стульями. Брэдли всегда говорил, что за ним как раз хватает места для него и троих внуков.

Он возвращается в комнату, осторожно неся в дрожащих руках две чашки с чаем. Подхожу и забираю одну. Наши руки соприкасаются: кожа у Брэдли шершавая от холодной погоды и преклонного возраста.

– Присаживайтесь! – Он гостеприимно взмахивает рукой.

Я устраиваюсь за столом, Брэдли ставит чашку и садится напротив.

– Как у вас дела? Как ваш чудесный муж? Дети, семья?

Улыбаюсь и отпиваю чай.

– У нас все замечательно, Брэдли. Просто замечательно. – Ставлю чашку на блюдце. – Понимаете, я совсем запуталась. Может, вы сумеете мне помочь. Я не знаю, что случилось и почему закрылся наш магазин. И где Фрида. – Опускаю глаза. И снова поднимаю. – Я не знаю, куда делась Фрида!

Поверить не могу, что произношу это вслух. А с другой стороны, какая разница? Все равно я скоро проснусь у себя дома. Можно говорить о чем угодно и без утайки.

Брэдли долго меня разглядывает.

– Вы не знаете, где Фрида?

Качаю головой.

– С вами что-то случилось, Китти? Почему вы все забыли?

– Не знаю!

Плотину прорывает.

– Мне кажется, что это сон. Весь этот мир мне снится, Брэдли, понимаете? Просто хитрая выдумка спящего разума, и я не пытаюсь сопротивляться. Но некоторые вещи… некоторые… – Я трясу головой, подбирая слова. – Некоторые вещи… они просто прекрасны. Ларс, мой муж, удивительный человек, совершенно невероятный. Я люблю его всем сердцем.

Говорю это и чувствую, как у меня теплеют щеки. Несмотря ни на что, я начинаю улыбаться от одной только мысли о Ларсе, о моем прекрасном выдуманном мужчине.

– И дети… то есть Митч и Мисси, они такие хорошие. А Майкл… Майкл…

Я замолкаю, так и не сумев собраться с мыслями, но Брэдли кивает и произносит вполголоса:

– Ничего, Китти. Я знаю про Майкла.

Кроткое сочувствие этого доброго человека успокаивает меня куда лучше, чем любые радости выдуманного мира. Ну, за исключением безграничной любви Ларса. Прячу руки под стол, чтобы не кинуться старику на шею.

– Спасибо, – тихо говорю я. – Спасибо за… – не знаю, что сказать, и неловко заканчиваю: –…за чай.

Брэдли улыбается:

– Всегда рад.

– Помещение внизу пустует… Как вы справляетесь?

Он пожимает плечами:

– Все нормально. Дом уже давно окупился. Нужно платить налоги и счета, но на это мне как раз хватает арендной платы, которую я получаю от адвокатской конторы Беннета. Мои сыновья настаивают, чтобы я переехал к ним, но мне больше нравится здесь. Не хочу, чтобы меня вышвырнули из дома, не хочу… – Он усмехается. – Знаете, я очень люблю внуков. Но жить с ними под одной крышей – увольте.

Я улыбаюсь в ответ, протягиваю руку и стискиваю его шершавую ладонь.

– Где Фрида? – тихо спрашиваю я. – Скажите, где Фрида и где наш магазин?

Брэдли пожимает мою руку. Встает, убирает пустую чашку.

– Она живет своей жизнью. Добилась больших успехов, Китти. – Он качает головой, глядя в окно. – Не знаю, где она обитает. Открыла магазин в этом модном торговом центре на бульваре Колорадо.

Он снова переводит взгляд на меня:

– Но кажется… это, конечно, только слухи, потому что сама она сюда больше не заглядывает… кажется, это было только начало.

Выхожу от Брэдли, сажусь в «Кадиллак». Вставляю ключ в замок зажигания и оглядываюсь напоследок на тихий старый дом. Больше мне здесь делать нечего, и я отъезжаю от тротуара.

Поворачиваю за угол на Вашингтон-стрит. Через несколько кварталов останавливаюсь напротив своей старой квартирки. Здесь тоже очень тихо. Вместо блестящих лиловых портьер, которые висят на моих окнах в реальном мире, видны светло-голубые занавески с узором из маргариток. Чересчур аляповатые, я бы ни за что такие не повесила.

В соседских окнах опущены жалюзи. Интересно, Хансены по-прежнему здесь живут? В реальном мире я слишком поздно вернулась домой после ужина с Фридой, и свет на их половине уже не горел. Мне так и не удалось повидаться с Грегом и выразить ему свои соболезнования по поводу проигрыша «Джайентс». Чем еще можно заинтересовать мальчишку? Может, футболом? Надо попробовать. Ловлю себя на этой мысли и начинаю смеяться. В футболе я не разбираюсь. Но если он нравится Грегу, я тоже стану ярым фанатом.

Интересно, научился ли Грег читать в мире моих сновидений? Помогает ли ему хоть кто-нибудь, раз уж в этой жизни меня не оказалось рядом?

Спустя несколько лет после войны мы с Кевином ходили в кино на замечательный фильм «Эта прекрасная жизнь». Герой Джимми Стюарта решил покончить с собой накануне Рождества, но ему выпал удивительный шанс: он узнает, как сложились бы судьбы других людей, если бы он никогда не появился на свет. Когда мы вышли из кинотеатра, Кевин сказал, что фильм был ужасно сентиментальный, с предсказуемым сюжетом и картонными персонажами. Высмеял историю за чрезмерную слащавость и заявил, что режиссер просто хотел продать побольше билетов под Рождество.

– В чем-то я с тобой согласна. Но все же этот фильм заставляет задуматься. Поразмыслить над собственной жизнью. И о тех людях, на чьи судьбы ты невольно влияешь.

Кевин покачал головой и закатил глаза:

– Такие фильмы снимают специально для женщин. Вам только романтику подавай.

Улыбаюсь, вспоминая этот фильм и разговор. И вчерашнюю встречу с Кевином в «Си-джейз». Что бы он сказал сейчас, почти двадцать лет спустя?

А я? Как я повлияла на жизнь окружающих? В реальном мире я помогаю Грегу. И мне это очень нравится.

Честно говоря, это самая большая радость в моей жизни – ни наш магазин, ни разговоры с Фридой, ни мысль о скором возвращении родителей не приносят мне такого удовольствия. Я наблюдаю, как мальчик учится читать, как перед ним открывается огромный мир книг, – и мне хорошо.

Бросив последний взгляд на наш дом, я еду дальше. Оказавшись возле дома мистера Морриса, слегка притормаживаю и оборачиваюсь: не сидит ли мой столетний сосед в кресле-качалке у себя на крылечке? Но там пусто, и я снова жму на газ. Смотрю на дорогу прямо перед собой и торопливо покидаю старенький район на Вашингтон-стрит.

Добравшись до торгового центра, я сразу направляюсь к тому магазинчику, который сдавался в аренду. Разумеется, в этом мире он не пустует.

Сейчас там находится книжный, занимающий в два раза больше места, чем наша лавка в реальном мире. Судя по всему, Фрида объединила его с соседним помещением. Над входом красуется огромная вывеска: «Книги и газеты Фриды Грин».

Что тут скажешь. Этот магазин принадлежит только ей, Фриде Грин, а не двум названым сестрам. Ничего удивительного.

Заглядываю сквозь стеклянную витрину, пытаясь не привлекать внимания. В магазине людно; покупатели осматривают полки, заставленные книгами, журналами и газетами на любой вкус. Справа молодой продавец помогает кому-то достать книгу с верхней полки. Недалеко от него, в отделе художественной литературы, две женщины средних лет сосредоточенно сравнивают два романа. Одна из них держит в руках книгу со звездой Давида на обложке (название напечатано крупными буквами). Я пытаюсь разглядеть, что там написано, и прищуриваюсь. «Люди короля». Женщина просматривает несколько первых страниц, что-то говорит своей подруге, и та, пожав плечами, берет предложенный томик. Перелистывает, отвечает своей спутнице, потом сует книгу под мышку, видимо решив ее купить. Эти две случайные посетительницы магазина очень похожи на нас с Фридой. Точнее, на нас с Фридой в реальной жизни. Мне тяжело смотреть на них; прикусываю губу и отворачиваюсь.

Перевожу взгляд на кассу. Сердце судорожно колотится в груди – я ожидаю увидеть Фриду, гордо встряхивающую головой, уверенно раздающую указания направо и налево. Но моим ожиданиям не суждено сбыться. Фриды нигде нет. Вместо нее за прилавком сидит молоденькая продавщица и читает книжку.

Делаю глубокий вдох и захожу внутрь. Приближаюсь к кассе, изображая бодрую и приветливую улыбку.

– Чем могу помочь? – спрашивает девушка.

Несмотря на всю напускную храбрость, я не знаю, что ей ответить.

– Я просто… Мне нужно…

Беспомощно оглядываюсь по сторонам, надеясь обнаружить подсказку на ярко освещенных полках. Пожимаю плечами:

– Наверное, я просто посмотрю, что у вас есть.

Она улыбается:

– Конечно, мэм. Если вас что-нибудь заинтересует, зовите.

За моей спиной уже стоит покупатель, и девушка поворачивается к нему.

Подхожу к рекламным стендам. Те две покупательницы ушли, и я могу как следует осмотреться. Повсюду бестселлеры, любовные романы, разноцветные обложки. Мне на глаза сразу же попадается новый сборник рассказов Сэлинджера, который должен был выйти в самом начале 63-го. В своем просторном книжном Фрида отвела почти целую полку под эту новинку: незатейливые темно-желтые обложки притягивают взгляд, название напечатано простым строгим шрифтом. На витрине есть несколько экземпляров книги «Семь дней в мае» – военного триллера, который в реальном мире еще не очень известен. Я замечаю полку, где стоят несколько томов романа «Система безопасности», посвященного ядерной войне. Мы с Фридой заказали в издательстве двадцать экземпляров этой книги, она вот-вот должна выйти в свет. Определенно, роман стал очень популярен в моем воображаемом будущем. Наверное, размышляю я с усмешкой, нам стоит заказать побольше.

Беру в руки книгу, которую купила одна из тех женщин, – «Люди короля», автор Джоан Гринберг. На полке стоит десяток экземпляров, слева на подставке небольшой постер: «Новинка! Местный автор!» С постера на меня смотрит серьезная молодая женщина, а рядом с фотографией напечатан хвалебный отзыв из «Сандей денвер пост» от 17 февраля 1963 года. Никогда не слышала ни об этом романе, ни о Джоан Гринберг. Когда вернусь в реальную жизнь, нужно будет выяснить, кто она такая. Улыбаюсь про себя: мне нравится предсказывать будущее – пусть и воображаемое – в таких необычных и запоминающихся подробностях. Может быть, если бы я просто отдалась на волю сновидений и плыла по течению, эти сны приносили бы куда больше радости.

Между двумя высокими книжными шкафами висит большая репродукция Анри Матисса – одна из его поздних аппликаций. Яркие черные, синие, зеленые и желтые тона бросаются в глаза, я мгновенно узнаю эту работу и даже вспоминаю название: «Печаль короля». Матисс создал ее в 1952 году, уже на исходе жизни, когда перестал рисовать красками и делал вырезки из бумаги. Не знаю, откуда в моей голове взялись эти факты, картину я никогда не видела. Но она очень современная и необычная, такие вещи всегда нравились Фриде.

А потом я внезапно понимаю, что я все-таки видела ее раньше. Когда мы с Ларсом были в Париже во время медового месяца, мы заметили литографию «Печали короля» в окне одной парижской галереи. Помню, как я стояла на тротуаре рядом с мужем, держа его под руку, и разглядывала картину. Ни один из нас не произнес ни слова, мы просто не могли отвести глаз от простых фигур, ярких красок, черного акцента посередине. «Она незабываемая, – прошептал Ларс. – Зажмурься, Катарина, и она все равно будет стоять перед глазами. Какие цвета».

Я послушно прикрыла глаза и стиснула его руку, стараясь запомнить ощущения.

– Фриде бы понравилось, – сказала я, открывая глаза. – Обязательно расскажу ей, когда вернемся домой.

Да, я хорошо это помню.

Бросаю взгляд на прилавок: продавщица как раз рассчиталась с покупателем, который встал в очередь после меня. Я подхожу снова.

– Замечательный магазин! Вы давно здесь работаете?

Она пожимает плечами:

– Несколько месяцев. Мне тут нравится. Отличное место для любителя книг. – Девушка снова улыбается, у нее очаровательная улыбка и очень белые зубы. – Одна из моих подруг работает в магазине Фриды Грин в «Беар-Вэлли». Она рассказала мне про вакансию, и я решила попробовать. Мне страшно повезло!

– В магазине «Беар»?.. – озадаченно уточняю я.

– «Беар-Вэлли», – терпеливо повторяет девушка. – Это торговый центр в Лейквуде.

– Простите, никогда о нем не слышала.

Продавщица удивленно смотрит на меня:

– Ну, это один из шести магазинов сети.

– Сети?

– «Книги и газеты Фриды Грин», – поясняет она.

Ее слова не укладываются в голове.

– Простите, я не совсем…

– У нас шесть магазинов. – Продавщица протягивает мне буклет. – Мы с вами сейчас в самом первом.

Смотрю на буклет. В нем рассказывается о шести магазинах книжной сети: в «Юниверсити-Хиллз», в деловой части Денвера, в вышеупомянутом «Беар-Вэлли», в Торнтоне, на северной окраине, и в Колорадо-Спрингс, где их целых два. На фотографиях красуются новые торговые центры на оживленных улицах.

Разумеется, наша крошечная, пыльная, давно закрывшаяся книжная лавка на Перл-стрит в этот список не попала.

– Сеть стала жутко популярна, – гордо сообщает девушка. – Мисс Грин на прошлой неделе разослала всем сотрудникам письма о том, что весной откроется еще один филиал в Боулдере. Но и это не предел, говорит она.

– Мисс Грин… вы имеете в виду Фриду Грин?

– Да. Вы знакомы, мэм?

– Мы раньше дружили. Только это было очень давно. – Я медленно подбираю слова, потом слегка расправляю плечи и хлопаю буклетом по руке: – А вы не подскажете, где мне найти мисс Грин? Она работает в каком-то другом магазине?

Продавщица смеется:

– Ну что вы! У нее большой офис в центре города… Как же это называется? Штаб-квартира, вот! В том же здании, что и наш центральный книжный. Я один раз ездила туда на рождественскую корпоративную вечеринку. – Она застенчиво улыбается: – Все так разоделись, а я чувствовала себя серой мышкой.

Собираюсь с духом и выпаливаю:

– А вы не знаете… глупый вопрос, наверное, но вдруг… У мисс Грин раньше был деловой партнер. Мисс Миллер. Китти Миллер…

Девушка мрачнеет.

– Про мисс Миллер знают все.

– Даже так! И что же о ней говорят?

Она оглядывается по сторонам:

– Мне нельзя сплетничать с покупателями, но раз уж вы сами спросили… Мисс Миллер и мисс Грин разругались несколько лет назад. Мисс Миллер вышла замуж за мистера Андерссона. Честно говоря, я не знаю всех подробностей, но, по-моему, на этой почве и случилась ссора – она вышла замуж, завела семью и так далее… – Она понижает голос: – В общем, у них была маленькая книжная лавка, которая не приносила никакого дохода. Они были по уши в долгах и ссорились из-за этого. И миссис Андерссон просто ушла, оставила мисс Грин выпутываться из неприятностей в одиночку. Сами видите, мисс Грин начала новое дело и добилась успеха. Но так и не простила старую подругу. – Девушка пристыженно опускает глаза, но потом снова смотрит прямо на меня: – Понятия не имею, что там дальше случилось с миссис Андерссон. Или мисс Миллер, называйте как хотите.

Я сижу за рулем «Кадиллака», уронив голову на руки. Глядя на книжки в магазине Фриды, я пришла к выводу, что мои сны ничего не значат, что это просто выдумка, игра воображения, – но теперь от моей уверенности не осталось и следа. Она стерта в пыль, как сухой листок под натиском зимней метели.

Фрида, Фрида, что же я наделала? В чем я перед тобой виновата?

Что между нами произошло?

Глава 18

Я вздрагиваю и просыпаюсь. В комнате непроглядная темнота. На часах два сорок пять. Аслан лежит рядом, довольно мурлычет, спокойный и невозмутимый. Иногда мне хочется быть Асланом.

Поднимаюсь с кровати, набрасываю лиловый халат и надеваю тапочки. Сквозь темноту пробираюсь в гостиную. Зажигаю лампу на рабочем столе. Потом беру трубку и набираю номер Фриды.

Она отвечает примерно после седьмого гудка. Фрида всегда крепко спит, ее трудно разбудить.

– А-а? – выдыхает она в трубку.

– Фрид, – торопливо бормочу я. – Фрид, извини, что так поздно…

– Китти? Что случилось? С тобой все нормально?

Она тут же стряхивает сонное недовольство, и у меня теплеет в груди. Фриде достаточно просто услышать мой голос, чтобы мгновенно собраться и забыть о теплой постели. Это несказанно меня радует и успокаивает.

– Извини. Ничего не случилось, просто… – Подношу трубку ближе к губам и шепчу: – Сон плохой приснился.

Господи, как же глупо звучит. Я быстро выпаливаю:

– Страшный, кошмарный сон.

И сама улыбаюсь своим словам. Разумеется, ничего кошмарного в этом сне не было: ни чудовищ, ни вооруженных грабителей в масках, ни рвущего крышу урагана.

– А… – Фрида вздыхает.

Я слышу шорох, как будто она устраивается поудобнее. Представляю, как она сидит в спальне, укутавшись в одеяло: жалюзи опущены, тускло светит торшер. Щелкает зажигалка, потом Фрида затягивается сигаретой.

– Расскажешь?

Хороший вопрос. Не знаю, стоит ли. С одной стороны, хорошо бы поделиться этим с другим человеком. Особенно с таким человеком, как Фрида: она не просто выслушает, но и даст дельный совет, поможет разобраться с мучительными сновидениями раз и навсегда. С другой стороны, вся история кажется настолько глупой и надуманной, что мне стыдно говорить о ней вслух. Даже с Фридой, которой я без раздумий доверю собственную жизнь.

– Китти? Ты еще там? Тебе что, приснился кошмар про Кубу? Из-за того, что президент в новостях говорил про русские ракеты? Ты из-за этого испугалась? – Фрида вздыхает, и я почти слышу, как она стискивает зубы. – Потому что вся ситуация нагоняет на меня ужас.

Мои губы растягиваются в слабой улыбке – так улыбаются те, кому не хочется это делать.

– Нет, Фрида. Ракет я не боюсь.

Не могу объяснить почему, но события на Кубе меня совершенно не тревожат. Все вокруг паникуют, а я чувствую непоколебимое спокойствие. Не знаю, в чем тут причина, но я уверена, что очень скоро все закончится.

– Не боишься? – Она удивлена. – А в чем тогда дело? У тебя все хорошо, сестренка?

Смотрю в окно на темную улицу. Я не могу ничего ей рассказать. Остается надеяться, что сны пройдут сами по себе. Может быть, я пока просто не увидела всей истории. А когда история закончится, исчезнут и сновидения.

– Все нормально, – наконец говорю я. – Просто… хотела услышать твой голос. Убедиться, что я дома, в безопасности.

– У тебя двери заперты? – уточняет Фрида, выдыхая дым.

Меня разбирает смех: никакие замки не спасут от того, что происходит в моей голове.

– Да, заперты. Нас с Асланом никто не потревожит.

– Тогда ложись и постарайся уснуть. Завтра увидимся.

– Ладно.

Чувствую себя ребенком, которого только что успокоила мама.

– Фрида…

– Что, сестренка?

– Спасибо, – шепчу я. – Увидимся утром.

Глава 19

Я возвращаюсь в кровать, закрываю глаза и пытаюсь уснуть. Не хочу никаких снов, пусть будут только темнота и тишина. Но этому желанию не суждено сбыться. Я вновь оказываюсь в другом мире.

Возвращение в воображаемую жизнь уже не вызывает прежнего шока. Непривычно другое: я все еще сижу в «Кадиллаке» на парковке у торгового центра. Кажется, это тот же день и то же время. Солнце по-прежнему висит над самым горизонтом. На мне такое же бежевое пальто и перчатки ему в тон, машина стоит на том же месте. Будто здесь не прошло и секунды. Впрочем, сны не обязаны подчиняться законам логики. Этот мир – все хорошее и плохое в нем – просто плод моего воображения.

Завожу двигатель, выезжаю с парковки и отправляюсь обратно на Спрингфилд-стрит. Ларс с детьми уже вернулись, машина стоит около дома. Захожу внутрь, зябко повожу плечами, вешаю пальто в гардероб. Кладу шляпу, перчатки и сумочку на полку.

– Мама!

Митч и Мисси виснут на мне с двух сторон, и я наклоняюсь, чтобы обнять их в ответ. Прижимаю к себе крепко-крепко, утыкаюсь лицом в белокурые макушки и вдыхаю глубокий чистый запах, идущий от их волос. В реальной жизни я никогда не обнимаю малышей. Откуда мне знать, какое это удивительное чувство? У меня почти нет знакомых с детьми. Конечно, я общаюсь с Грегом Хансеном, но это мой ученик, с ним такие нежности совершенно неуместны. Иногда я вижусь с племянниками Фриды, да и внуки Брэдли частенько заглядывают в наш магазин. Только я бы ни за что не стала обнимать их с таким пылом. Нам всем было бы ужасно неловко.

А эти двое не просто тянутся ко мне, они ждут ответной ласки. От этого открытия сердце начинает биться чуть быстрее.

В конце концов я выпускаю их из рук и спрашиваю:

– Ну как, вы хорошо повеселились?

– Замечательно! – отвечает Мисси. – Я выиграла первую игру, а папа вторую.

– А я забил страйк! – подхватывает Митч, прыгая от радости. – Сбил все кегли одним ударом!

– Какие же вы у меня молодцы! А где папа и Майкл?

– Наверху, – говорит Мисси. – Папа купает Майкла.

Купать ребенка в середине дня – это странно. Поднимаюсь по лестнице, стучу в дверь ванной:

– Это я.

– Заходи! – откликается Ларс. Он медленно и ритмично поливает Майкла водой из двух пластиковых чашек. Крохотные круглые позвонки выпирают на узкой спине, как бусины под кожей. Глаза Майкла закрыты, он улыбается и что-то мычит. Вопросительно смотрю на Ларса.

– Он начал тревожиться, – тихо отвечает Ларс на мой невысказанный вопрос, – и мы пошли домой. Ты же знаешь, теплая вода его успокаивает.

Я киваю, но не потому, что знаю об этом способе успокоения детских нервов, а потому, что сама часто так расслабляюсь. Теплая ванна помогает отогнать дурные мысли. Горячий пар, тихий плеск воды действуют умиротворяюще, с ними ничто не сравнится.

– Как провела время? – спрашивает Ларс.

– Хорошо… – Я сажусь на опущенную крышку унитаза и осматриваюсь по сторонам. Эта ванная меньше, чем у нас с Ларсом. Над умывальником висят такие же шкафчики со скошенными дверцами, только здесь они белого цвета. Стены выкрашены в небесно-голубой, на дальней стене – белые переводные картинки в виде рыбок, над ними наклеены пузырьки. Раковина, ванна и унитаз нежно-голубые, а пол покрыт блестящей белой плиткой.

Смотрю, как струйки воды скатываются по спине Майкла.

– Я ездила в магазин, – наконец говорю я. – В наш с Фридой старый магазин.

Ларс смотрит на меня.

– В магазин? – Голос звучит ровно, и я не могу понять, какое впечатление на него произвели мои слова. – Он же закрыт.

Смотрю в зеркало над раковиной. Глаза у моего отражения усталые и больные.

– Она закрыла нашу книжную лавку на Перл-стрит. У нее шесть других магазинов, да и название сменилось, теперь это «Книги и газеты Фриды Грин». Я даже не смогла с ней увидеться, приехала в торговый центр, но ее там нет. И… – Я замолкаю. Наверное, вся эта речь кажется донельзя глупой. Ларс не сводит с меня глаз.

– Катарина, это случилось много лет назад. – Он опять поворачивается к Майклу. – Ты ведь сама прекрасно знаешь. Помнишь, что случилось?

Трясу головой.

– Не помню. Прости, Ларс, я не… я не… – Прикусываю губу, глядя на свое унылое отражение. – Я очень многое забыла.

– Родная. – Он по-прежнему говорит спокойно и ласково. – Это неудивительно.

– Ох, Ларс…

Я больше не могу справляться с напряжением. По щекам против воли катятся слезы.

Ларс поднимается и подходит ко мне. Ласково гладит по плечу.

– Все хорошо, любимая. Все хорошо. Я знаю, ты до сих пор переживаешь. Даже столько лет спустя.

– Что я наделала?

Он, конечно, считает, что это риторический вопрос. Но я хочу узнать правду.

– Ты поступила так, как сочла нужным, – говорит Ларс. – Ты сделала это ради семьи, ради ребенка… – Он касается пальцами моего подбородка, заглядывает мне в глаза. – Я знаю, что ты бросила все… ради нас… ради него… – Ларс говорит едва слышно и смотрит на Майкла, который по-прежнему бубнит себе под нос какую-то песенку и играет с двумя чашками. – Я знаю, чем ты пожертвовала ради нас. И я безгранично тебе благодарен за это, Катарина, поверь.

Иду в спальню, ложусь на кровать. Если усну здесь, то снова проснусь в своем привычном мире. Там, где все просто и понятно.

Но я не могу уснуть. Закрываю глаза, а толку никакого.

Неожиданно ко мне возвращаются воспоминания.

Как тогда, в зеленой ванной и в ресторане, где мы ужинали с клиентом Ларса и его женой. Мне вдруг вспоминаются подробности, о которых я раньше ничего не знала.

Это был плановый визит к гинекологу. Я даже помню дату – 6 июля 56-го года. Начался второй триместр беременности, мы с Ларсом ждали малыша под Рождество. Я переживала, что живот уже слишком большой для моего срока. Жаловалась врачам на усталость и подавленность, говорила, что готова родить прямо сейчас, хотя оставалось еще несколько месяцев.

– Давайте еще раз послушаем сердце, – сказал доктор Сильвер. – Теперь-то точно должны услышать.

Он приложил стетоскоп к моему животу, послушал, приложил с другой стороны, снова прислушался и опять выбрал другое место. Так продолжалось минут пять, и при этом он не проронил ни слова. Наконец он встал.

– Я вернусь через минуту, миссис Андерссон, – сказал мне врач. – Хочу позвать своего коллегу, доктора Энрайта.

Я лежала на кушетке, обливаясь потом от ужаса. Сердце не бьется. Он ничего не услышал и решил, что ребенок мертв. Хочет, чтобы коллега подтвердил.

Врачи снова вошли в кабинет, и доктор Энрайт принялся прикладывать стетоскоп к моему животу со всех сторон. Они переглянулись, кивнули друг другу, потом начали совещаться, отойдя в сторону. А я расплакалась, ничего не смогла с собой поделать. Как же сообщить об этом Ларсу, как сказать, что ребенок умер? Он же от горя с ума сойдет.

Врачи одновременно обернулись. Увидев мое выражение лица, доктор Сильвер взял меня за руку:

– Миссис Андерссон, не надо плакать. У нас хорошие новости. Позвольте, я поздравлю вас первым! Мы с доктором Энрайтом абсолютно уверены, что у вас будет двойня!

Домой я возвращалась словно на крыльях. Голова шла кругом от радости. Двойня! Как же нам повезло! Мы встретили друг друга в зрелом возрасте, когда оба уже отчаялись найти спутника жизни. Ведь все могло сложиться иначе: стоило мне повесить трубку чуть раньше, и Ларса бы уже никто не спас. Мы так идеально подошли друг другу, так быстро полюбили и поженились! А теперь еще и это! Просто сказка какая-то.

Я была твердо уверена, что у меня будут мальчик и девочка.

Тогда я еще работала в книжной лавке, но в тот день позвонила Фриде и сказала, что слишком устала после осмотра и пойду домой. Разумеется, про двойню я не упоминала. Мне безумно хотелось поделиться с ней, но первым эту новость должен был узнать Ларс, а не Фрида.

Вернувшись в нашу крохотную квартирку, я замесила белое бисквитное тесто и разделила его на две части. В одну миску я добавила пару капель красного пищевого красителя, а в другую – небесно-голубого. Разлила тесто по формам. Когда коржи испеклись и остыли, я сложила их вместе и щедро смазала торт белой глазурью.

Приготовила ужин: салат из свежих овощей, свиные отбивные, фаршированные сухарями и шпинатом, картофельное пюре. После ужина я поставила на стол тортик.

– Разрежь его – и узнаешь, мальчик у нас будет или девочка.

Ларс озадаченно посмотрел на меня:

– Ты ходила к врачу или к гадалке?

Он с улыбкой взял нож. Я внимательно следила за его реакцией: Ларс отрезал кусочек и растерянно посмотрел на меня.

– Поздравляю, папочка! У нас будет двойня!

Он рассмеялся и помотал головой, не веря своим ушам.

– Замечательно!

Ларс усадил меня к себе на колени, так что большой живот оказался между нами.

– Красавица моя, и как же ты определила, что это не два мальчика? Или не две девочки?

Я улыбнулась.

– Просто знаю. Вот здесь. – Я приложила руку к сердцу, а потом прикоснулась к его груди. – И здесь.

Не помню, что сказала Фрида, когда услышала новость про двойню. Это могло бы пролить свет на наши отношения, но я не помню ее реакции. В начале беременности, когда мы с Ларсом думали, что у нас будет только один малыш, я планировала брать ребенка с собой на работу. Фрида не возражала. Я четко представляла эту картинку: мы с Фридой занимаемся привычными делами, а в углу стоит колыбелька с безмятежно спящим младенцем.

– Когда ребенок подрастет, я найму няню, – заверяла я Фриду. – Все останется по-прежнему, никаких перемен.

– Приятно слышать. – Фрида кивнула и стиснула мою руку. – Не уходи, сестренка. Не бросай меня.

– Ни за что! – твердо сказала я. – Мы что-нибудь придумаем.

– Я помогу тебе найти няню, когда придет время. У моих родителей большие связи. Нужен опытный специалист, Китти. Компетентный и надежный. Я помогу. Не беспокойся, тебе это вредно.

Я с огромной благодарностью кивнула:

– Это было бы просто здорово, Фрида. Спасибо!

Да. Я хорошо помню этот разговор.

Объявив радостную новость, доктор Сильвер предупредил, что мне нельзя сильно напрягаться, и настоял на том, чтобы я вполовину сократила рабочий день. Пришлось пообещать Фриде, что я постараюсь как можно скорее вернуться к привычному графику. Брать на работу сразу двух малышей было бы глупо, поэтому мы решили побыстрее найти няню.

На двадцать восьмой неделе врач прописал мне постельный режим, но Фрида, помня о моем обещании, почти не расстроилась. Мой режим был не слишком жестким: на улицу мне было нельзя, но по утрам я вставала с постели и перебиралась на диван. Прохаживалась по комнатам, чтобы размять ноги, сама готовила обед, если дома никого не было.

Правда, меня редко оставляли одну. Мама приходила почти каждый день. Присматривала за мной, готовила, развлекала меня. Я постоянно благодарила ее за это, а она всегда отвечала: «Перестань, милая. Любая мать на моем месте вела бы себя так же. Как давно я ждала этого момента! Наконец-то стану бабушкой!»

По вечерам Ларс возвращался домой с радостной улыбкой и осыпал меня поцелуями и цветами. Он часто приносил книги или сборники кроссвордов, чтобы я не скучала. Звонил по десять раз в день и спрашивал, как дела.

– Просто хотел услышать твой голос, – говорил он.

Аслан, мой славный Аслан, не отходил от меня ни на шаг, постоянно сидел рядом и довольно мурлыкал. Кажется, ему нравилось такое положение дел. Будь на то его воля, я бы никогда не уходила из дома и всю жизнь вынашивала детей.

Интересно, а Фрида навещала меня, пока я была в плену у дивана? Не помню. Но я уверена, что она иногда заглядывала в гости. А вот часто ли, неизвестно.

Я постоянно листала книги, выбирая имена для детей. Каждый вечер мы с Ларсом их обсуждали. Я твердо знала, какого пола будут мои дети, и отказывалась выбирать больше одного имени для мальчика и для девочки. После долгих разговоров мы остановились на Митчелле Джоне и Мелиссе Клэр. Джоном звали отца Ларса, а Мелисса получила свое второе имя в честь моей мамы. Мы решили звать их Митч и Мисси.

Я прилежно соблюдала все указания медиков, но доносила детей только до тридцать четвертой недели – чуть больше семи с половиной месяцев. Вечером 12 ноября мы с Ларсом смотрели телевизор, устроившись на диване. Внезапно я заметила, что у меня отошли воды, и почувствовала первую болезненную схватку.

– Ларс… кажется, началось, – охнула я.

– Но еще рано! – В его обычно спокойном голосе послышалась паника. – Еще слишком рано!

Я пожала плечами и даже нашла в себе силы рассмеяться:

– Ага, попробуй скажи им об этом.

В больнице нам сообщили, что потребуется кесарево сечение.

– Они не переживут естественных родов, – сердито сказал нам с Ларсом доктор Сильвер. Я попыталась убедить себя в том, что доктор не на меня сердится, но звучало это именно так.

Помню, как Ларс держал меня за руку, как неохотно выпустил мои пальцы, когда меня увозили в операционную. Помню добродушное лицо пожилого анестезиолога.

– Сосчитайте-ка от десяти до одного, милочка, – велел он. Я досчитала до шести, потом стало темно.

Очнулась я в обычной больничной палате. Низ живота горел от боли. Я поморщилась, повернула голову и снова закрыла глаза. Потом заставила себя осмотреться: рядом сидел Ларс.

– Дети… с ними все хорошо? – слабо прошептала я.

Муж устало улыбнулся:

– Все нормально. Они сейчас в отделении интенсивной терапии, потому что еще не могут дышать самостоятельно. Но это нормально, у них слишком маленькие легкие. Врачи говорят, что все прошло замечательно.

– А ведь я была права? Мальчик и девочка?

– Почти. – Ларс качает головой.

– Почти? В каком смысле?

– Любовь моя, у нас девочка. И мальчик. И еще один мальчик.

Пару мгновений я озадаченно молчу, ничего не понимая. Потом до меня начинает доходить.

– Ты хочешь сказать, что у нас… тройня?!

– Ага. Тройня. Врачи считают, что один ребенок спрятался за двумя другими, и из-за этого было слышно только два пульса. – Ларс глубоко вздыхает и берет меня за руку. – Митч и Мисси теперь с нами. Как назовем еще одного парня?

Я лежу на кровати в зеленой спальне, и все эти события встают у меня перед глазами, как будто это было вчера.

Как будто это и в самом деле было.

Думаю о Майкле, который так и остался «еще одним парнем».

Нежданным. Неожиданным.

Он оказался совсем не таким, как мы думали.

Глава 20

Я просыпаюсь дома. Если это место можно назвать домом: тихая квартирка с жизнерадостно-желтыми стенами, пропитанная ложным ощущением безмятежности.

Ложным? От этой мысли трудно избавиться. Я уже не уверена в том, где здесь выдумка, а где реальность. Жизнь с Ларсом и детьми начинает казаться такой правдоподобной, что я больше не могу списывать яркие подробности этого мира на свое богатое воображение.

Заставляю себя отвлечься от размышлений и варю кофе, чтобы в голове хоть немного прояснилось. Утро понедельника. Вчера Советский Союз наконец согласился убрать ядерное оружие с территории Кубы, и в США все вздохнули с облегчением. Я присоединилась к всеобщей радости и отправилась в гости к Фриде, чтобы посмотреть вместе с ней повторную трансляцию новостей. Мы сидели на диване перед телевизором и пили черный чай с медом. К моему огромному огорчению, у Фриды в холодильнике никогда не бывает сливок.

– Слава богу, – сказала Фрида, закуривая очередную ментоловую сигарету. К чаю она едва притронулась. – Слава богу.

Я разделяю чувство глубокого облегчения, охватившее всю страну, но напряженная обстановка на Кубе никогда не пугала меня по-настоящему – я так и сказала Фриде во время того ночного звонка. Наверное, мне было трудно представить, что третья мировая война уже стоит на пороге, а мы ничего не можем с этим поделать. Или все проще: размышления о воображаемой жизни занимали меня куда больше, чем судьбы мира. В общем, мне не верилось в неизбежность и серьезность этой угрозы. Как оказалось, я была права.

Пью кофе и обдумываю произошедшее. Я помню, как звонила Фриде посреди ночи и как она меня утешала. Помню новости про Кубу и вечер перед телевизором. Но что случилось между этими событиями? Качаю головой. Ничего, чистый лист. Что я делала, с кем разговаривала, о чем думала?

Допиваю остатки кофе, старательно отгоняя панику. Разве так может быть? Мне не удается вспомнить ни одной подробности о прошедших днях. Заглядываю в мусорную корзину, но там лежит только скомканная вчерашняя газета, хлебные крошки и упаковка от шоколадной плитки «Хершис». Я даже не помню, как ее ела. Когда? Где я была, что делала, где купила эту плитку? Отчаянно пытаюсь найти в памяти хоть одну зацепку, но тщетно.

Нужно собраться и перестать витать в облаках, думаю я, выходя на улицу за почтой. Пришла открытка от мамы, она явно отправила ее в разгар Карибского кризиса:

Дорогая Китти!

Думаю, ты уже слышала новости о ракетах на Кубе. Страшно подумать, что может случиться. Мы так далеко от дома! Я ужасно за тебя переживаю, солнышко. Этот ненормальный Кастро вряд ли сможет дать залп по Гавайям, мы слишком далеко. А вот по материку… Конечно, ты сейчас за тысячи миль от Восточного побережья – слава Богу!!! – но мы с папой все равно беспокоимся.

Может, будет лучше, если мы останемся здесь, а ты прилетишь к нам? Папа уже ищет рейс. Подумай об этом, милая.

С любовью,

мама.

Качаю головой. Я обожаю маму и понимаю ее тревогу. Но неужели она всерьез считает, что я сорвусь с места и уеду? Сяду на самолет, улечу от Фриды, магазина, Аслана, всех моих повседневных забот? Хорошо, что кризис на Кубе закончился и нам не нужно спорить на эту тему.

К счастью, сегодня у меня выходной. Я планировала съездить домой к родителям и как следует все там проветрить. Вытереть пыль, убрать листья во дворе, если хватит времени. К их возвращению дом должен сиять. Политические неурядицы закончились, теперь все должно идти по плану: родители вылетят из Гонолулу в среду вечером и будут дома в четверг.

Надеваю старые бриджи и поношенную хлопковую блузу, повязываю на голову платок и выкатываю велосипед из сарайчика на заднем дворе. Стоит прохладный пасмурный день. Я пересекаю шоссе Вэлли и выезжаю на мост Даунинг-стрит. Поднимаюсь на холм, сворачиваю направо и еду по Луизиана-авеню вдоль южного края Вашингтон-парка – несколько снов назад мы гуляли там с Майклом.

Проезжаю мимо Южной средней школы, где я училась. Школьная башня высится над крышами домов и макушками деревьев, часы показывают восемь утра. Слышны невнятные голоса: ученики стекаются к дверям школы, спешат на занятия. Уроки еще не начались, но дети ведут себя на удивление тихо – если мне не изменяет память, по утрам в школе стоял жуткий гвалт: все бурно готовились к новому дню.

Я наблюдаю за ребятами, глубоко погрузившись в свои мысли. Когда я сама была подростком – страдающим юношеским максимализмом, понятное дело, – школа казалась мне камерой пыток, таящей в себе множество страшных мучений. В моей жизни не было ничего хорошего, и ни один из героев Диккенса не мог потягаться со мной в мрачности и угрюмости. Мальчики на меня не смотрели, и у меня никогда не было толпы подруг. Даже учителя иногда забывали мое имя. Я помню один ужасно неловкий случай: учительница алгебры, мисс Паркер, по ошибке назвала меня именем самой забитой девочки в нашем классе – Мелвины Джонс. Мелвина была неряшливой, толстой и носила очки, к тому же родители наградили бедняжку диковинным именем и тем самым обрекли ее на бесконечные насмешки сверстников. К несчастью, у нее тоже были кудрявые светлые волосы. Учительница посмотрела прямо на меня и произнесла имя Мелвины, хотя той даже не было в классе.

– Ой! – Мисс Паркер быстро поняла свою ошибку. – Ты же не Мелвина. Я хотела сказать «Китти»… Извини, Китти. Ответь, пожалуйста, на двенадцатый вопрос на девяносто восьмой странице. Выйди к доске и покажи свое решение.

Покраснев до корней волос, я послушно встала с места. Мисс Паркер примирительно улыбнулась, и я кивнула в ответ. По радостному хихиканью одноклассников было ясно, что ее извинения уже ничего не исправят.

Не знаю, как бы я пережила школьные годы без Фриды. Вспоминаю, какой она тогда была, как уверенно держалась – и как я, словно по волшебству, преображалась в ее присутствии. Я знала, что только благодаря Фриде не перешла в разряд заучек вроде Мелвины Джонс.

Однажды я прочитала в учебнике по психологии, что человек, у которого есть хотя бы один друг, считается нормальным. Прочитав этот абзац, я облегченно вздохнула: у меня была Фрида, и, пока мы вместе, со мной не может случиться ничего плохого.

С грустью размышляю о тех временах. Мне хочется вернуться и сказать пятнадцатилетней себе, что в учебнике написана чистая правда. Все будет хорошо. Я вырасту и стану счастливой. И в один прекрасный день получу все, о чем мечтала.

Но так ли это? Я уже не уверена насчет «всего». Да, я довольна. У меня в жизни были и боль, и потери, но то, чем я живу сейчас, вполне меня устраивает: магазин, Фрида, родители, Аслан, простые повседневные радости.

А в другом мире? Нравится ли мне та, другая жизнь?

Качаю головой и решительно кручу педали, набирая скорость. Хочется побыстрее приехать домой к родителям и заняться настоящим делом, извозиться в пыли и вспотеть. Я должна раз и навсегда вернуться в этот мир. Пора прекращать бессмысленные страдания.

Воздух в доме застоявшийся и тяжелый, как в подвале. Полумрак вызывает у меня смутное беспокойство, так что я открываю все занавески и жалюзи.

Окна успели запылиться, поэтому я набираю ведро теплой воды, добавляю туда уксуса и лимонного сока и начинаю протирать стекла ветошью. В промозглый осенний день мои усилия не очень заметны, но я продолжаю работать. Легкий ветерок разносит по комнатам аромат лимона, и дом начинает приятно пахнуть, как малыш после купания. Улыбаюсь этому странному сравнению. Откуда мне знать, как пахнет ребенок после ванны? Я никогда не купала детей.

Замечаю, что по улице идет Фрида. Она не предупреждала меня о приходе, но я не удивлена. Мы часто проводим вместе выходные, и она знала, что сегодня я хотела здесь прибраться. Высовываюсь в окно и окликаю ее. Фрида машет мне рукой и взбегает по дорожке, ведущей к дому. Я выхожу ее встретить.

– Как ты, сестренка? – Крепко обнимаю ее за плечи.

– Отлично! – Она долго не выпускает меня из объятий. – Любуюсь облаками. Было столько солнечных дней, что теперь я радуюсь даже такой перемене погоды. Забавно, правда? – Она почти сразу меняет тему: – Я принесла тебе самые лучшие на свете яблоки! – Фрида достает из большой серой сумки два красно-зеленых яблока. – Они божественные, правда?

– Великолепные.

Фрида вручает мне одно, и мы устраиваемся на диване.

– Все готово к приезду хозяев? – спрашивает Фрида.

Я улыбаюсь:

– Жалкое зрелище, да? Мне тридцать восемь лет, а я с нетерпением жду, когда родители вернутся из отпуска.

Она пожимает плечами:

– А мне кажется, что это здорово.

У Фриды не очень теплые отношения с родителями. Не то чтобы она рассорилась с Мардж и Лу, просто у них мало общего. Мардж никогда не понимала, зачем Фриде нужно собственное дело. Она мечтала, что Фрида создаст «приличную семью» с каким-нибудь состоятельным господином из Денверского общества: у Фриды не было недостатка в кавалерах, и ее родители с радостью приняли бы в свою семью любого из них. «Это никуда не годится, – частенько повторяла Мардж, – такая девушка не должна просиживать в захудалом магазинчике!» А для меня, выходит, работа в магазине – вполне подходящее занятие. Впрочем, Мардж никогда не говорила об этом вслух.

Лу всегда больше интересовался тем, как идут дела у его сыновей и внуков, ему не было дела до мира книг, в котором жила Фрида. В колледже Лу играл в футбол и даже попал во второй состав «Беарз», первой профессиональной футбольной команде Денвера, но потом ушел из спорта и стал бизнесменом. Когда семья собирается на праздники, он постоянно играет в мяч с внуками во дворе. Лу не понимает, почему для Фриды так важны книги, магазин и я. Она не раз пыталась сделать шаг навстречу отцу и дарила ему книги о спорте, рыбалке или охоте, которые он принимал с дежурными словами благодарности и тут же откладывал в сторону. Фрида говорит, что потом находила эти тома на книжных полках – покрытыми слоем пыли.

Несмотря на все разногласия, родители Фриды нам помогли. Если бы не их деньги, мы бы ничего не добились.

Когда мы планировали открыть магазин «У сестер», мои папа с мамой собрали для нас небольшую сумму, но это был просто символический жест – слишком уж скудными оказались их сбережения. А вот вклад со стороны родителей Фриды позволил нам по-настоящему начать работу. Я помню, как мы пришли в банк, чтобы оформить кредит: я сидела между Фридой и ее отцом, а напротив возвышался за своим столом работник банка.

– Что ж, Лу, вы решили дать девочкам шанс? Думаете, это хорошая идея?

Он шутливо улыбнулся, но было видно, что это вполне серьезный вопрос. Сам работник банка так не считал.

– Моя жена разделяет ваши сомнения, – ответил Лу. – Но мы все равно попробуем.

Мы выплачиваем кредит каждый месяц – по крайней мере стараемся, хотя иногда задерживаем плату просто из-за низкого дохода. С родителями мы расплатились в первую очередь. После этого мы ни у кого не просили ни цента. У моей семьи просто нет никаких средств, а у родителей Фриды… Ей неприятно просить у них в долг. Она бы и тогда не попросила, но мы не нашли другого способа открыть магазин самостоятельно, без посторонней помощи.

– В последний раз, – шипела Фрида мне на ухо, когда мы выходили из банка. – В последний раз, Китти! Больше я на это не соглашусь.

Пару лет назад у нас начались проблемы с финансами. Трамвайную линию убрали, прибыль резко уменьшилась – и начали расти долги. Я спросила у Фриды, согласится ли она еще раз попросить помощи у родителей, но она покачала головой.

– Что-нибудь придумаем, – решительно заявила она. – Деваться нам некуда.

Нас спас случай – или судьба, не знаю. Умер мой дедушка с маминой стороны, оставив всем своим внукам, включая меня, по тысяче долларов в наследство. Благодаря этим деньгам магазин удержался на плаву, мы выплатили долги по кредиту и отдали Брэдли арендную плату за два месяца. Даже смогли обновить ассортимент книг и разместить несколько рекламных объявлений в местных газетах. Потом нам снова неожиданно повезло: рядом с книжной лавкой открылось небольшое бистро, а в соседнем квартале появился новый ресторан. Клиенты из бистро и ресторана иногда заглядывали к нам, некоторые даже стали постоянными покупателями. Кризис миновал, мы не обанкротились.

Мое маленькое наследство нас спасло, и Фриде не пришлось просить денег у родителей. Она была искренне благодарна мне за это.

– Я готова на все, лишь бы не брать у них в долг. Что угодно, только не это! – Она крепко стиснула мою руку и долго не отпускала. – Спасибо, Китти.

Задумчиво надкусываю яблоко, сидя на диване. Потом спрашиваю Фриду:

– Ты не помнишь, я вчера не ела шоколад? Или позавчера?

Она качает головой:

– К чему это ты?

– Молочный шоколад «Хершис». – Голос у меня звучит тревожно. Господи, какая глупость. – Вспомни, я ничего такого не ела?

Фрида с улыбкой откусывает яблоко.

– Это великое событие прошло мимо меня.

– А что ты помнишь? – не унимаюсь я. – Чем тебе запомнились последние дни?

Осматриваю мамину гостиную. Мне здесь все хорошо знакомо: продавленные удобные стулья, обитые бархатом; поцарапанные, но опрятные столики в викторианском стиле, обтрепанный коврик.

– Я вот почти ничего не помню.

Фрида пожимает плечами:

– Вчера ты пришла ко мне в гости, и мы целый день смотрели телевизор. Помнишь? – Она улыбается. – Ты ведь помнишь, что нашей стране больше не угрожает прямая ядерная атака?

Киваю:

– Это я помню. Но вот все остальное вылетело из головы. Чем мы занимались в субботу? А в пятницу? В остальные дни? Я не помню ничего, что произошло после нашей встречи с Кевином.

– С тобой все в порядке, сестренка? – настороженно спрашивает Фрида.

Меня снова подмывает рассказать ей все от начала до конца. Про сны, про беспорядок в воспоминаниях. Но я не могу. Пожимаю плечами:

– Да, конечно. Все нормально. Давай сменим тему.

Фрида осматривается по сторонам:

– Славный домик.

– Мне еще убираться и убираться!

– Да нет, все очень аккуратно. Твои родители будут довольны. – Она опять улыбается. – Ты же знаешь, что им все равно?

Знаю. Но я всегда любила делать приятное маме с папой, даже когда повзрослела, даже теперь, на пороге среднего возраста. Наверное, это уже никогда не изменится.

Фрида догрызает яблоко.

– Ладно, я пойду. Надо зайти в магазин. В «Пенни» сейчас распродажа, а мне нужно новое зимнее пальто.

Я киваю:

– Ох, жаль, что не могу присоединиться. Удачи!

– И тебе, сестренка. – Она меня обнимает.

Фрида уходит, и я с ожесточением принимаюсь за работу. К вечеру все вокруг натерто до блеска. Я с удовольствием осматриваю результаты своих трудов. Родители и вправду обрадуются.

Вспоминаю про огромный дом на Спрингфилд-стрит. Интересно, как я умудряюсь поддерживать в нем порядок? Это нелегко, даже когда у тебя есть верная помощница вроде Альмы. Я смеюсь над своими мыслями.

Поддерживать порядок в том доме проще простого. Он ведь ненастоящий.

Против своей воли я вновь возвращаюсь мыслями в Сазерн-Хиллз.

Делать все равно нечего, говорю я себе, надо же как-то скоротать холодный осенний вечер. Возвращаюсь домой, оставляю велосипед – сегодняшние хлопоты меня утомили – и сажусь на автобус. Выхожу на Йель-авеню и направляюсь сначала на юг, а потом на восток.

Неторопливо брожу по улицам. Пытаюсь представить себе людей, живущих в этих домах: чем они занимаются, какие у них семьи, есть ли дети. Например, вон в том доме из красного кирпича, с кустами можжевельника у подъездной аллеи, наверняка живет семья с детьми-подростками. Над гаражными воротами висит баскетбольное кольцо, а на лужайке перед входом лежат несколько велосипедов – больших, не для малышей. В семье из дома с коричневыми ставнями недавно купили новенькую машину. Красный автомобиль с белой крышей блестит так, будто его только что доставили из автосалона. Хозяин стоит перед ним и любовно оглаживает крыло, словно щеку новорожденного ребенка.

Я не знаю этих людей, но у них есть имена. У них есть свои истории. Может быть, они выросли в старых кварталах города Миртл-Хилл – там же, где выросла я. Они окончили школу и, наверное, учились в университете. Нашли себе жен и мужей, завели детей. А потом решили переехать сюда, чтобы растить малышей в удобном, уютном и безопасном месте.

В воображаемом мире мы с Ларсом, наверное, приняли такое же решение.

Если бы сны были реальностью, все эти люди оказались бы моими друзьями и соседями. Прохожу мимо дома Нельсонов и испытываю иррациональную радость оттого, что здесь знаю хоть одну семью. Но в этой жизни я для них совершенно посторонний человек. Джордж сгребает листья во дворе. Миссис Нельсон – я так и не спросила, как ее зовут, – выходит на крыльцо, держа в руках сумочку и ключи от машины. Маленький спаниель с лаем подбегает ко мне.

– Бастер! – окликает его Джордж, и пес возвращается к хозяину. – Извините, мэм!

Когда я прохожу мимо, Джордж и его жена вежливо машут мне руками. Так приветствуют незнакомцев, не соседей.

Прохожу мимо пустыря, где должен стоять мой дом. Встряхиваю головой и ускоряю шаг.

Да сколько можно! Пора выкинуть из головы эти глупости.

Как же хорошо, что родители возвращаются. Мне нужно как-то отвлечься.

Глава 21

Я по-прежнему стою на тротуаре. Там, где была в реальной жизни, ровно на том же месте. Но это уже не реальный мир. Передо мной наш дом, я смотрю прямо на него, муж и дети гуляют рядом. В воздухе чувствуется тепло, однако зима еще не закончилась: на дороге снега нет, но лужайка перед домом покрыта грязными тающими сугробами. Судя по теням, день клонится к вечеру.

Как я здесь оказалась? Не помню своего возвращения домой на автобусе. Не помню, как готовила ужин и что делала вечером: читала, смотрела телевизор или занималась с Грегом. Не помню, как выключала фонарь на крыльце, как кормила Аслана и готовилась ко сну. Я ведь должна была лечь в кровать, закрыть глаза и уснуть. Но я этого не помню!

Митч и Мисси старательно пытаются удержаться на двухколесных велосипедах – у него зеленый, у нее розовый. Ларс идет рядом, по очереди поддерживая и помогая. Кажется, у них только недавно убрали дополнительные опорные колесики, потому что оба ребенка не могут ехать прямо и падают. Постоянно.

Мисси приземляется прямо на локоть.

– Ай!

Я не успеваю даже шевельнуться, а Ларс уже приходит ей на помощь. Осторожно сгибает и разгибает руку, проверяя, все ли в порядке.

– Не сдавайся! – Он поднимает велосипед и помогает Мисси снова на него взобраться. – Нужна практика.

Ларс замечает мой взгляд и улыбается. Поворачивается боком и взмахивает рукой, будто ударяя по теннисному мячу. Я повторяю его движение. Ларс левша, я бью правой рукой – мы стоим в паре, будто разыгрываем матч против двух воображаемых противников. Внезапно я понимаю, что мы часто повторяем эту пантомиму. Молча показываем друг другу, что мы в одной команде и в теннисе, и во всем остальном. Киваю ему, и Ларс снова подходит к Митчу и Мисси.

Только теперь я замечаю, что Майкл не пытается укротить велосипед. Он сидит прямо на подъездной аллее и разглядывает складки ткани на своих штанах. Рядом с ним стоит синий велосипед, с которого еще не сняты опорные колеса.

Я на секунду замираю, затем подхожу и сажусь рядом с Майклом.

Осторожно спрашиваю:

– Майкл… А ты не хочешь покататься?

Он качает головой, не поднимая глаз.

– Можешь попробовать, – ласково говорю я. Мне кажется, у него должно получиться. Пусть многое ему дается с трудом, но он может ездить на велосипеде, в этом я не сомневаюсь.

Майкл снова мотает головой, не глядя на меня и ничего не отвечая.

Я разглядываю его велосипед. Блестящий, ни единой царапины – прямо как новенький. Мои тройняшки родились в ноябре: наверное, они получили велосипеды в подарок на день рождения, когда им исполнилось шесть.

Поглядываю на гараж. Он открыт, большая двойная дверь поднята.

– Сейчас вернусь, – говорю я Майклу и встаю, отряхивая юбку.

Я захожу в гараж: «Шевроле» и «Кадиллак» стоят на своих местах. Гараж просторный, кроме машин в нем помещается газонокосилка, санки и велосипеды.

Я тут же замечаю в углу свой велосипед. Видавший виды «Швинн», с которым я не расстаюсь в реальной жизни. Ларс, наверное, предлагал купить мне новый, но я бы ни за что не согласилась. Он может купить мне машину, красивые наряды, кольцо с бриллиантом, но это мой велосипед. Мы с ним много пережили вместе: я купила «Швинн» на свои деньги, когда только начала преподавать в школе – чтобы добираться до работы, – и ни за что бы его не бросила.

Выкатываю велосипед из гаража, сажусь и медленно еду по подъездной дорожке. Осторожно притормаживаю рядом с Майклом.

– Видишь, мама тоже катается, – уговариваю я.

Майкл не отвечает.

Я понимаю, что нужно оставить его в покое, но ничего не могу с собой поделать. По какой-то необъяснимой причине мне очень важно достучаться до этого ребенка.

Пусть он прокатится со мной. Пусть это станет нашей семейной традицией – кататься вдвоем.

Я беру его за руку и пытаюсь притянуть к себе.

Ох, неужели прошлые сны ничему меня не научили?

Он издает такой вопль, что я невольно отшатываюсь назад, роняю велосипед и закрываю руками свой рот – будто это заставит умолкнуть и его. Митч и Мисси молча оглядываются. Сверля меня гневным взглядом, Ларс подходит к Майклу.

– Я надеялась… я хотела его уговорить…

Ларс наклоняется, берет мальчика за плечи и начинает напевать. Спустя несколько мгновений Майкл перестает визжать и принимается мычать вместе с Ларсом. Оба погружаются в какой-то гипнотический транс. Словно во всем мире не осталось никого, кроме них.

Прикусываю губу, отворачиваюсь.

Поднимаю свой «Швинн» и подкатываю его к Мисси и Митчу.

– Все хорошо, папа побудет с Майклом. – Я забираюсь на велосипед. – Покажите-ка мне, чему вы успели научиться.

Глава 22

В среду утром я иду на укладку к Линнее.

По дороге пытаюсь понять, что со мной происходило между понедельником и средой. Я снова не могу ничего вспомнить: подробности просто вылетели у меня из головы. Не помню, как вернулась из последнего сна в реальный мир и очнулась в своей постели после катания с детьми на велосипедах. Я ведь должна была встать, приготовить завтрак, покормить Аслана. Пойти в магазин. Общаться там с покупателями, заказывать новые книги, расставлять новинки, болтать с Фридой. О чем мы разговаривали? Не помню. Кажется, мы обсуждали то свободное помещение в торговом центре. Прикидывали, хватит ли у нас на него денег, пытались составить план. Мы решили обратиться в банк и попросить отсрочку по кредиту? Наверное, да, но я не помню точно.

Стою у перехода, жду зеленого сигнала. Поднимаю воротник пальто, пытаясь укрыться от промозглого ветра. Потеря памяти должна бы меня тревожить, но чем больше я раздумываю над этим, тем яснее понимаю: я многого не помню из того, что произошло вчера, на прошлой неделе, месяц назад или в прошлом году. Обычно мы не замечаем повседневных мелочей, и со временем они стираются из памяти.

Вся наша жизнь, думаю я, переходя Джевелл-авеню, состоит не из мелких деталей, а из ярких вспышек. Разве я смогу вспомнить, что ела на ланч в прошлый четверг? Смогу повторить все, что говорила Грегу во время нашего последнего урока? Разве я помню, какая погода стояла в воскресенье три недели назад? Конечно, нет. Все эти события, важные и не очень, уже давно выветрились из головы. Мелочи редко остаются в памяти, большинство из них забываются почти сразу.

Захожу в салон «Красотка на Бродвее».

Линнея стоит около своего рабочего места и улыбается.

– Рада снова вас видеть, Китти. Извините, я пока так и не добралась до вашего магазина. Очень хотела, но не получилось.

Она осторожно прикасается к моим кудряшкам и хмурится:

– А вот вам определенно стоит приходить ко мне почаще. Не обижайтесь.

– Да что обижаться, – с улыбкой отвечаю я. – Вы совершенно правы.

Вымыв мне голову, она принимается за бигуди. Я откидываюсь на спинку кресла. Сегодня Хэллоуин, поэтому на зеркале у Линнеи наклеен маленький черный кот, вырезанный из бумаги, а около раковины стоит ваза с лакричными конфетами.

Я смотрю в зеркало, наблюдая, как руки Линнеи мелькают над моей головой. У Ларса такие же руки, как у нее. Меня так и тянет к ним прикоснуться – чтобы сдержать порыв, я переплетаю пальцы, будто в молитве.

Прикосновения Линнеи вызывают отклик в моей душе. Мне приятно.

– Вы не прогадали с выбором профессии. Руки у вас золотые! – Ох, ну и ляпнула… От смущения я замолкаю и не решаюсь продолжить.

Линнея улыбается:

– Да, у меня крепкие крестьянские руки. В юности им пришлось хорошо потрудиться. Мы с Ларсом были еще, по сути, детьми, когда наша семья переехала в Колорадо. Денег вечно не хватало, и мы брались за любую работу, которая нам подворачивалась. Мыли посуду, копали картошку. Он был каменщиком, потом механиком в трамвайном депо. Сам зарабатывал себе на учебу в университете. – Она хмурится. – Ларс был очень трудолюбивым. Мог починить, построить и смастерить что угодно.

Я киваю. Ни разу не видела, но легко могу представить, как Ларс в свободное время возится в мастерской.

И тут меня посещает очередное откровение. Или мысль, или просто фантазия. Откуда только что берется?

Ларс сам спроектировал наш дом. Он работал в архитектурном бюро, мечтал строить особняки по индивидуальным заказам и не хотел доверять планировку собственного дома кому-то другому. А еще он смастерил всю нашу деревянную мебель. Скошенные шкафчики в ванной, блестящие полки на кухне – Ларс сделал их собственными руками.

Не знаю, откуда у меня такая уверенность. Закрываю глаза и вновь погружаюсь в воспоминания о придуманной жизни.

Когда мы поженились, я съехала с квартиры на Вашингтон-стрит, а Ларс отказался от своей студии. Вместе мы сняли трехкомнатную квартиру на Линкольн-авеню. От нее можно было дойти пешком до нашего с Фридой книжного; Ларс арендовал в центре города небольшой офис для своей новой фирмы и ездил туда каждый день по Бродвейской линии. Он всегда повторял, что это временное жилье, пока его дело не начнет приносить доход.

– Я построю тебе дом, – говорил он, оглядывая нашу светлую, но совсем крошечную гостиную. – Я построю тебе замечательный дом, Катарина.

Именно в квартире на Линкольн-авеню я и провела вторую половину своей беременности. Именно туда мы привезли малышей, когда их наконец выписали из больницы.

Мы не ожидали, что родится тройня, поэтому Ларсу пришлось спешно переставлять мебель: перетаскивать нашу двуспальную кровать и громоздкий комод в маленькую спальню, которую мы несколько месяцев назад приспособили под детскую. На бледно-желтых стенах комнаты были нарисованы персонажи из детских считалочек. Подруга моей мамы, художница, расписала участок стены в том месте, где мы планировали поставить пеленальный столик. Получилась чудесная детская, в которой бы замечательно жилось двум малышам, а вот третья кроватка и прочие мелочи в нее уже не помещались. Ларс выбрал еще одну кроватку в том же магазине, где мы купили первые две. Поставил все кроватки, пеленальный столик и кресло-качалку в нашей старой спальне. Он, конечно, рассказал мне про перестановку, но, вернувшись из больницы с детьми, я оказалась в крайнем замешательстве. Мы уже не успевали перекрасить комнаты: стены нашей спальни были изысканного лилового цвета, который идеально подходил к постельному покрывалу, но совершенно не годился для детей. Ларс втиснул в комнату всю нужную мебель, так что свободного места почти не осталось, и к кроватке Митча приходилось пробираться боком.

В нашей «новой» спальне тоже было не развернуться. Веселые картинки на стенах отлично смотрелись в детской, а не в комнате родителей. Кровать стояла так, что рисунок очутился прямо у меня над головой. Перед тем как закрыть усталые глаза и провалиться в глубокий сон, я любовалась на корову, забравшуюся на небеса. Но у нас не было сил на новые хлопоты. Пережить еще один день, выдержать еще одну ночь – на большее мы не рассчитывали.

В первые же месяцы детские вещи заполнили всю квартиру. А ведь очень скоро нам бы понадобились высокие стульчики и ходунки. Коляска – огромная, в нее можно было уложить плечом к плечу двух младенцев и разместить третьего у них в ногах – стояла прямо в гостиной, потому что хранить ее в кладовке было неудобно. В те прекрасные дни, когда мы наивно верили, что у нас будет только один ребенок, Ларс смастерил чудесную деревянную колыбель и тщательно ее отполировал. Она тоже стояла в гостиной: в нее можно было положить третьего ребенка, пока двое других сидели у меня на руках.

Бедняга Аслан прятался по углам и не показывался на глаза. Иногда я забывала его покормить, и он протяжно мяукал около кровати, едва мне удавалось уснуть. Наверное, стоило отдать Аслана какой-нибудь славной одинокой женщине – вроде меня до замужества. Он бы спокойно жил у нее дома. Но у Фриды была аллергия на кошек, а других вариантов я не придумала. Поэтому мы оставили кота у себя, надеясь, что он никуда не сбежит.

– Нам нужен дом, – сказала я, когда малышам исполнилось по три месяца. – Ларс, нам нужен дом. И поскорее.

Мы кормили детей перед сном. Я держала на руках Мисси, Ларс – Майкла. Митч уже наелся и дремал, свернувшись в колыбели посреди нашей загроможденной гостиной.

Ларс кивнул:

– Это точно.

– Конечно, мы хотели немного подождать, но я не знаю, как дальше справляться. Если сейчас у нас не хватает денег на строительство, нужно просто купить готовый, а свой построим потом, через несколько лет.

Ларс решительно покачал головой:

– Так не пойдет. Нам бы только найти хороший участок. – Он задумался. – Думаю, если мы увидим достойное место, то сразу все поймем.

Голубые глаза Ларса затуманились, он мечтательно смотрел перед собой.

– А мы можем себе это позволить? – осторожно спросила я. Не хотелось спускать его с небес на землю.

Ларс пожал плечами:

– Можем, если тщательно все спланируем. Необязательно строить огромный дом. Нам ведь просто нужно достаточно места, чтобы вырастить эту троицу.

– Но все равно… дом, да еще и по индивидуальному проекту…

– Кое-что я могу сделать сам, – перебил меня он, глядя на спящего Митча. – Смастерил же я эту колыбельку!

Я не хотела портить его оптимистичный настрой, но разве можно сравнивать детскую колыбель с домом?

– Я помогал отцу на стройке, когда мы жили в Швеции. И здесь работал строителем – давно, сразу после переезда. Конечно, я уже многое позабыл, но если снова возьмусь за дело, руки сами все вспомнят. Это как с велосипедом.

Печально киваю в ответ на его слова. После рождения детей прошло несколько месяцев, и я не садилась на велосипед почти целый год. Он все еще стоял в кладовке, я не могла отказаться от верного друга.

– А как же сердце? Тебе нельзя работать на стройке, Ларс.

– Тяжелую работу я оставлю другим. А сам займусь внутренней отделкой.

Ларс аккуратно положил Майкла себе на плечо, чтобы тот отрыгнул.

– Только приятные мелочи, никаких тяжестей, обещаю. – Он улыбнулся. – Сделаю тебе зеленую ванную. Как та, в Париже, помнишь?

Я улыбнулась в ответ. После медового месяца не прошло и двух лет, но нам казалось, что все это было давным-давно.

Я посмотрела на сонное личико Мисси: глазки закрылись, соска выпала изо рта, по подбородку потекла струйка молочной смеси. Я вытерла капли пеленкой.

– Кажется, она наелась.

Ларс рассмеялся.

– Он тоже. – Он осторожно встал и поцеловал Майкла в лоб. – Пора спать, малыши.

Приняв решение, мы стали подыскивать участок на западной или восточной окраине города, где каждый день вырастали все новые и новые дома. На поиск нужного места ушло немало времени.

– Нет, не оно, – всякий раз говорил Ларс, забираясь обратно в машину после осмотра. Детей мы оставляли дома с родителями, потому что нам не хотелось возить малышей за собой на такие экскурсии. Мне невероятно повезло: мама и папа были еще молоды, энергичны и всегда готовы помочь.

Помню, как мы нашли то самое местечко на Спрингфилд-стрит. Мы уже успели осмотреть другие варианты в районе Сазерн-Хиллз, но, очутившись на Спрингфилд-стрит, сразу поняли – вот что нам нужно. Участок был расположен на небольшом пригорке, и нам обоим это понравилось. Ларс сказал, что тут можно построить двухэтажный дом, так, чтобы дальняя стена опиралась на склон холма. В нескольких кварталах от участка находилась новенькая начальная школа. Домов на улице было еще не много, но строительство шло полным ходом, и мы не сомневались, что соседи будут хорошими.

– Ну, вот. Здесь можно воспитывать детей, – вздохнул Ларс. – Они будут с любовью вспоминать о родном доме, когда вырастут.

Он смотрел вперед, на широкую долину, на силуэты гор.

– У них будет все, чего не было у меня.

Я взяла Ларса за руку. Мне хотелось, чтобы он действительно сумел создать что-то надежное, неизменное – построить дом для нашей семьи и всегда с радостью в него возвращаться.

Купив землю, Ларс принялся за чертежи. Долгими ночами он сидел над набросками в нашей маленькой гостиной на Линкольн-авеню и тщательно продумывал каждую деталь. Я старалась не мешать, уходила на кухню или в спальню, но иногда заглядывала в гостиную за какой-нибудь мелочью. Каждый раз, когда я проходила мимо, Ларс поднимал голову. Его глаза светились радостью и любовью.

В день, когда на участке закладывали фундамент, мы собрались все вместе: Ларс, я, дети, мои мама и папа, прораб и строители. Раздался рокот мотора, экскаватор поднял первый ковш земли, и все захлопали в ладоши.

Мимо прогуливались наши соседи, Нельсоны. Джордж и… ну конечно, ее зовут Ивонн, как я могла забыть? Джордж и Ивонн проходили мимо и решили познакомиться. Они указали нам на свой дом, который находился чуть дальше по улице.

– Такие славные малыши, – печально вздохнула Ивонн, разглядывая тройняшек. Она была совсем молода, двадцать с небольшим. Настоящая красавица с волнистыми каштановыми волосами, длинными ресницами и синими глазами, точь-в-точь как у Элизабет Тейлор.

– Да, Китти… Катарина вытянула счастливый билет, – сказала мама, прижимая к груди Мисси. Я улыбнулась: мама изо всех сил старалась звать меня Катариной, но, наверное, я навсегда останусь для нее Китти, несмотря ни на что. – Моя дочка всего за два года превратилась из предприимчивой деловой женщины в маму троих детей.

Я поморщилась. Она не хотела меня обидеть, но затея с «деловой женщиной» начинала выходить из-под контроля. Я пропадала в магазине целыми днями, а за детьми в это время присматривали мама и разные нянечки. Мы подыскивали няню, готовую следить за тройняшками с утра и до вечера, но ни одна из них не оставалась надолго. Няни выдерживали всего пару дней, а потом сбегали, потому что работа оказывалась для них непосильной. Каждый раз, пока мы искали замену, ко мне на помощь приходила мама. Эта бесконечная круговерть уже измучила всех: и меня, и маму, и детей, и, конечно, Ларса, хотя он никогда не жаловался.

Понятное дело, что и Фриде порядком надоела моя нерешительность – я никак не могла определиться, чему хочу посвятить жизнь. Честно говоря, я ее понимала.

– Тебе надо сделать выбор, – твердила она, когда я опять сбегала с работы пораньше, потому что дома что-то случилось. Фрида смотрела на меня, уперев руки в бока и сердито поджав губы: – Китти, определись уже, наконец! Чего ты хочешь? Боюсь тебя разочаровать, сестренка, но в этом мире нельзя получить все и сразу.

Ивонн отвлекла меня от тяжелых раздумий.

– У нас пока нет детей, но мы надеемся, что Господь когда-нибудь нас наградит, – мечтательно произнесла она, осторожно поглаживая пальцем светлую макушку Митча.

Я кивнула и спросила, не хочет ли она подержать его на руках. Она согласилась с огромной благодарностью, словно я вручила ей нежданный подарок. Митч улыбнулся, звонко хихикнул, ухватил прядь ее волос и потянул в рот.

Помню, как вечером молилась: пусть у Ивонн поскорее родится ребенок. Кенни появился на свет лишь несколько лет спустя, но мечта Ивонн все-таки сбылась.

Наконец-то все встает на свои места, картинка складывается. Теперь я многое понимаю.

Но как можно вспомнить события из воображаемой жизни? Ведь ничего этого не было!

Слышу голос Линнеи и заставляю себя сосредоточиться на настоящем.

– Милая моя, да вы совсем замечтались, – говорит она. – Я тружусь как кролик, а вы витаете в облаках!

Как кролик? Я озадаченно смотрю на нее, потом вспоминаю, что Линнея постоянно путается в поговорках. Наверное, она хотела сказать, что трудится как пчела.

Линнея весело улыбается моему отражению в зеркале и накрывает мою голову с бигуди полиэтиленовой косынкой.

– Теперь сушиться! Осталось уже совсем чуть-чуть. Скоро пойдете домой.

– Линнея… – Я откидываюсь назад и сжимаю ее крепкую теплую ладонь. Она в полной растерянности замолкает. – Я хотела сказать… я вам так сочувствую…

– Сочувствуете? О чем вы, Китти?

– Что вашего брата больше нет, – торопливо продолжаю я. Мне просто необходимо высказаться, пусть она и посчитает меня сумасшедшей. – Кажется… Не знаю, Линнея. Почему-то я чувствую душевное родство с вашим братом, с вами… Просто… – Опускаю глаза, потом опять встречаюсь с ней взглядом в зеркале. – Мне очень жаль, что я его никогда не встречала. По вашим рассказам, он замечательный человек. Наверное, мы бы понравились друг другу.

Линнея медленно кивает:

– Ларсу нужна была женщина вроде вас. Тогда бы все сложилось иначе. – Она пожимает плечами, и я отпускаю ее руку.

Глава 23

Опять не могу вспомнить, как ложилась спать. Но в себя я прихожу уже в кабинете Ларса, в доме на Спрингфилд-стрит. Я стою рядом с его столом и держу в руках ножницы. Несколько секунд разглядываю их, пытаясь понять, зачем я сюда пришла и что делаю.

Осматриваюсь в поисках подсказки, а потом вспоминаю. Ну конечно! На столе лежат школьные фотографии Митча и Мисси. Перебираю их и откладываю в сторону листы со снимками три на пять дюймов – для рамки, стоящей у Ларса на рабочем месте. В нее должно поместиться три фото.

На школьных снимках Митч и Мисси одеты в похожие костюмы. На Митче – рубашка горчичного цвета и коричневая жилетка. Волосы аккуратно зачесаны набок, кудряшки коротко острижены. Похоже, Линнея сделала ему стрижку незадолго до съемки. На Мисси коричневое платье с белым воротником и широким поясом такого же цвета, как рубашка Митча. Хвостики на макушке перетянуты коричневыми ленточками. На круглых лицах малышей сияют радостные улыбки, глаза задорно прищурены.

Вырезаю фотографии и аккуратно вставляю в рамку: Митча слева, а Мисси посередине. Потом пытаюсь отыскать среди фотографий и бумаг на столе какой-нибудь снимок Майкла.

Но находка не приносит мне радости. У Майкла нет школьных снимков. Я – этот кадр точно сделала я – нарядила его так же, как Митча, и сфотографировала на фоне стены. Мне наверняка пришлось израсходовать всю пленку, чтобы добиться нужного результата. Скорее всего, это была самая удачная фотография.

Снимок не такой уж плохой. Майкл не смотрит в объектив, не улыбается, но и угрюмым его не назовешь. Взгляд безразличный, воротник расправлен, волосы аккуратно причесаны. Глаза за стеклами очков совершенно непроницаемы. Что ж, по крайней мере, он не закатывает истерику. Надеюсь, я не сильно его измучила, пока пыталась сделать фото для Ларса.

Вставляю фотографию Майкла в рамку с правой стороны, собираю обрезки. Отхожу на шаг, чтобы полюбоваться своей работой, и тут же кто-то звонит в дверь. Следом раздается восторженный крик Мисси:

– Приехали!

Дети с топотом бегут вниз по лестнице, Ларс кричит мне из коридора:

– Катарина, ну где ты? Они приехали!

Выхожу в коридор, размышляя, кто такие «они». Бросаю взгляд на горный пейзаж, висящий напротив нашей спальни. Не знаю, из каких глубин памяти всплывает эта мысль, но я внезапно понимаю, что это за место: перевал Рэббит-Иарс рядом с городком Стимбот-Спрингс в северо-западной части Колорадо. Ерунда какая-то, я никогда там не была! Качаю головой, пытаясь понять, что к чему. Но озарения больше не приходят, поэтому я просто иду к двери встречать гостей.

В дом как раз заходит Линнея, за ней по пятам идет красивый худощавый мужчина и два долговязых подростка, мальчик и девочка. У Линнеи в руках большой противень, накрытый фольгой.

– Я принесла булочки! – Она отдает мне противень. – Нужно только поставить в духовку минут на двадцать. – Линнея целует меня в щеку. – Ты замечательно выглядишь, милая. Как всегда.

Улыбаюсь и целую ее в ответ:

– Твоя работа!

– Пф-ф, глупости какие, при чем тут я? Ты была бы красоткой, даже если бы мыла голову раз в месяц и вообще не причесывалась.

Я хохочу, удивляясь переполняющей меня радости:

– Это вряд ли!

Линнея пропускает мои слова мимо ушей.

– Вот твоя книжка. – Она протягивает мне том в твердой обложке, «Эпоха невинности» Эдит Уортон. – Очень интересно. Спасибо, что дала почитать.

– Не за что. Я подумала, тебе должно понравиться.

Подхватываю книгу вместе с противнем.

– Проходите, не стойте на пороге! – Ларс провожает всех в гостиную. – Ребята, спускайтесь в игровую комнату, мама скоро принесет вам колы.

Принесу колы? Хорошо, как скажешь.

– Глория, иди поиграй с кузенами. – Линнея снимает пальто.

Глория тут же возмущается:

– Мам, я уже не маленькая! Хочу посидеть на кухне с тобой и тетей Катариной. Что мне делать в игровой комнате?

Линнея убирает пальто в шкаф и качает головой, отметая все возражения:

– Иди-иди. Ты же знаешь, как малыши любят с тобой играть, käresta[6]!

Линнея убирает пальто мужа, а Глория тяжко вздыхает с видом великомученика. Кажется, такие препирания уже давно вошли у обеих в привычку.

Юноша сбрасывает куртку и ботинки, ласково треплет Мисси по макушке. Если мне не изменяет память, его зовут Джо: Линнея рассказывала про своего сына в той, другой жизни. Они с Глорией переглядываются.

– Да ладно тебе, сестренка, я тоже иду.

Он отдает куртку Линнее. Мои дети – даже Майкл, с удивлением отмечаю я, – радостно скачут вокруг него.

– Ура! С нами поиграет Джо! – вопит Митч.

Схватив Джо за руки, Митч, Мисси и Майкл сбегают вниз по лестнице. Глория по-прежнему дуется, но уже не возражает. Снимает куртку и ботинки, убирает их в шкаф и неторопливо спускается в игровую комнату. Спустя пару минут там поднимается дружный гомон: ребята хором обсуждают, во что они будут играть. Веселую громкую болтовню слегка приглушают ковры и стены. Кажется, в игре участвуют все – даже Глория и Майкл.

– Пойдем на кухню, – говорю я Линнее. – Когда мясо будет готово, поставлю в духовку булочки. – Оборачиваюсь к нашим мужьям: – Мальчики, налейте-ка нам что-нибудь выпить!

Вот это да. Меня будто подменили. В первый раз в этом мире я чувствую непоколебимую уверенность в себе. Точно знаю, что нужно сказать и сделать. Но отчего? Потому что Линнея рядом? Ее присутствие, тепло и дружелюбие в каждом слове и жесте – совсем как в реальном мире! – поднимают мне настроение. В воображаемой жизни со мной еще не случалось ничего подобного.

Линнея останавливается у кухонного стола и отпивает коктейль «Бренди Александр», который ей принес Ларс. Помешивает лед в бокале красной пластиковой палочкой.

– Как ты? Держишься?

Вся моя уверенность в себе и в том, что теперь-то я отлично разбираюсь в происходящем, мгновенно тает. Уж не моей ли новой жизнью из сновидений интересуется Линнея? А может, она в самом деле все знает про мои ночные путешествия. Почему нет? За исключением Брэдли и Нельсонов, Линнея единственная, с кем я встречалась в обоих мирах.

Но когда я смотрю на нее, становится ясно, что она говорит о другом. У Линнеи серьезный взгляд, словно мы продолжаем недавно прерванную беседу. Вполне вероятно, что так оно и есть. Возможно, сегодня утром она делала мне укладку. Притрагиваюсь к своей прическе – каждая прядка лежит на своем месте, удивительно.

Что ж. Наверное, она имеет в виду Майкла.

– Неделя прошла спокойно, – отвечаю я, – ничего особенного. Пару раз было трудно, но мне не на что жаловаться.

Беру прихватки, открываю дверцу духовки и вытаскиваю оттуда тяжелую сковороду с мясом. Прибавляю жара, чтобы булочки зарумянились. И откуда я знаю, что нужно делать?

– У вас с Ларсом, – осторожно интересуется Линнея, – все в порядке?

О чем это она? Вспоминаю моменты, когда Ларс на меня злился: всегда только из-за Майкла. Неужели мы с ним поругались? Причем это явно произошло недавно, но я ничего не помню. Хотя какая разница, Китти? Вот глупая! Весь этот мир – моя выдумка. Наша с Ларсом ссора, по большому счету, ничего не значит.

И все же я не могу спокойно смотреть Линнее в глаза.

– Конечно. – Я пожимаю плечами, не отводя взгляда от оранжевой столешницы. – У нас все замечательно.

Линнея молчит. Спустя пару секунд уточняет, поставила ли я на плиту картошку.

– А то! Ларс без картошки жить не может. – Я снимаю крышку с большой кастрюли, стоящей на плите, и протыкаю картофель вилкой. Уже почти готово, скоро можно сливать воду и делать пюре. С ума сойти, я готовлю полноценный ужин для девяти человек! Сама!

Заглядываю в холодильник и вытаскиваю пять бутылок колы. Я разрешаю детям это пить? Неожиданно вспоминаю: да, так и есть. По праздникам, когда к нам приходят гости, им можно взять по одной бутылке. Ну, ладно.

– Сейчас сбегаю вниз и вернусь, – говорю я Линнее и прихватываю открывалку из кухонного ящика. Рассеянно отмечаю, что не обыскивала все, а сразу открыла нужный.

Линнея выпрямляется.

– У тебя и так много хлопот, я сама отнесу. – Она берет бутылки, открывалку и уходит.

Оглядываюсь по сторонам. Кажется, все под контролем. Мясо, картошка, булочки – а еще на плите стоит кастрюля с горошком. Через пару минут можно делать подливку. Стол накрыт? Отодвигаю деревянные створки и выглядываю в гостиную – уже накрыт. Ларс и Стивен сидят перед телевизором и, стиснув бокалы, напряженно следят за автомобильной гонкой. Иногда переговариваются, обсуждая марки машин или гонщика, который вырвался вперед. Из игровой комнаты доносится радостный визг детей: наверное, Линнея раздает бутылки.

Все так уютно и по-домашнему. Теперь я знаю, чем занимаются другие семьи по воскресеньям.

Я неожиданно вспоминаю про родителей. Интересно, где они сейчас. Как они ладят с Линнеей, с ее мужем, с детьми? Не сомневаюсь, у них отличные отношения. Линнея удивительный человек, чем-то похожа на мою маму. А Стивен производит впечатление спокойного, доброго мужчины. Совсем как мой отец.

Наверное, мы иногда собираемся здесь всей семьей – с родственниками Ларса и моей родней. У нас не так много близких людей, но они наверняка дружат между собой, и наш дом – отличное место для семейных встреч.

Наш дом.

Довольно вздыхаю и улыбаюсь. В кухне аппетитно пахнет едой, которую я сама приготовила, мужчины увлечены напитками и разговорами о спорте. Линнея поднимается по лестнице, переглядывается со мной и складывает большой и указательный палец в колечко, показывая, что все отлично. По крайней мере этот американский жест она делает правильно и ничего не путает – наверное, ее научила Глория.

Да, Линнея, я с тобой согласна. В этом мире все не так уж плохо.

Глава 24

Пусть мой последний сон был пронизан ощущением семейного уюта и тепла, я бесконечно рада проснуться в реальном мире. Наконец-то наступил четверг – сегодня прилетают родители, и я встречаю их в Стэплтоне. У них будет много сумок, и в аэропорт мы вызовем такси, но сейчас я поеду на автобусе, потому что так проще и уж точно дешевле. Раздумываю, не прокатиться ли на папиной машине: кажется, я бы вполне справилась, ведь в воображаемом мире я отлично умею водить. Папа оставил ключи и разрешил брать машину, если будет нужно. Но в последний момент я решаю, что не хочу так долго сидеть за рулем.

Оказалось, что самолет, на который они пересели в Лос-Анджелесе, задерживается. Почти два часа я нетерпеливо слоняюсь по аэропорту, разглядывая газетные киоски и жалея, что не захватила с собой книжку. Покупаю журнал «Вуманс дей» и устраиваюсь с ним на пластиковой скамейке в зале ожидания, хотя мне и не сидится. Целый раздел журнала посвящен рождественским поделкам; наверное, в другой жизни я тоже мастерила что-то похожее своими руками и раздаривала друзьям – в мире снов я неплохо шью.

Со вздохом кладу журнал на соседнее сиденье. Сосредоточиться все равно не выходит, а так он, может, хоть кому-то пригодится.

Я вытаскиваю из сумочки открытку. На ней фотография Гонолулу с высоты птичьего полета, ряды многоэтажных отелей около пляжа, один выше другого, как стопки толстых книг, которые мы с Фридой складываем на нижние полки (энциклопедии об искусстве и путешествиях слишком тяжелы для обычных стеллажей).

Это последняя открытка от мамы. Она так и пишет:

Дорогая Китти!

Пишу тебе отсюда в последний раз. Мы собираем чемоданы и улетаем ночным рейсом в среду вечером. Должна признаться, я немного волнуюсь. Кто знает, что сейчас на уме у этих коммунистов и где они притаились? Может, поджидают нас посреди Тихого океана на военном корабле? Папа говорит, что это полная чепуха: русские не станут сбивать самолет, тем более с туристами. Наверное, он прав.

Прости за мрачные мысли. Надеюсь, я снова стану спокойной и счастливой, когда мы встретимся. Иначе и быть не может, ведь я так давно не видела свою девочку!

Люблю тебя,

мама.

Читаю и перечитываю открытку, пока наконец не объявляют о прибытии рейса из Лос-Анджелеса. Торопливо пробираюсь к выходу.

Я топчусь у окна перед выходом номер восемнадцать, наблюдая, как разворачивается их самолет. Вижу, как родители спускаются по трапу и идут к терминалу. Я подпрыгиваю на месте и машу им рукой. Мама замечает меня, машет в ответ. На ней темно-синее пальто и шляпка в тон, и она придерживает ее, чтобы не сдуло.

– Китти! – Мама радостно стискивает меня в объятиях. Я крепко прижимаю ее к себе, вдыхая знакомый запах духов – «Шанель № 5». Она пользуется ими, сколько я себя помню. Когда я обнимала Митча и Мисси, меня переполняла глубокая нежность (не знаю, каково было бы обнимать Майкла, да и узнаю ли?). Интересно, чувствует ли то же самое моя мама – или ощущения со временем притупляются? Мы долго не выпускаем друг друга из объятий, и я гадаю, всегда ли мать испытывает такое всепоглощающее чувство, прижимая к груди ребенка – даже если этот ребенок уже давно вырос. Наверное, всегда.

Спустя пару минут я понимаю, что на нас скоро начнут глазеть, и неохотно отстраняюсь. Теперь папина очередь. Он в костюме с галстуком – торжественный наряд для путешествия на самолете, слегка помятый после ночного рейса из Гонолулу и задержки в Лос-Анджелесе. Мы обнимаемся, и я сквозь одежду чувствую жесткие пуговицы его костюма. Папины плечи, ссутуленные от долгих лет работы на конвейере, по-рыцарски расправляются в моих объятиях.

Мы все беремся за руки – я посередине – и идем забирать багаж. Глупость и ребячество, знаю, но я на седьмом небе от счастья. Никогда и ничему так не радовалась, как сегодняшнему возвращению родителей.

Интересно, а в другой жизни я так же сильно по ним скучала? Или они вообще никуда не уезжали? Хотя вряд ли, они давно планировали поездку: начали задумываться о ней еще лет десять назад, когда дядя Стэнли и тетя Мэй только переехали в Гонолулу.

– Мы не ожидали, что самолет так сильно задержится, – рассказывает мама, пока мы ждем багаж. – Но задержка – это не самое страшное. С другим рейсом случилась настоящая трагедия. Ты слышала про самолет, который вылетел из Гонолулу во вторник? После этих новостей я отказывалась ехать в аэропорт, но папа напомнил, что морем добираться слишком долго. Том, вот мой чемодан, не прозевай!

Папа подхватывает чемодан, потом на багажной ленте одна за другой появляются еще две наши сумки.

– Отлично! – радостно восклицает мама. Папа берет большую сумку, я забираю среднюю, а мама несет свой чемодан. Мы выходим из аэропорта и ловим такси.

– Мы не думали, что прилетим так поздно. – Мама смотрит на часы. – Как раз пора ужинать!

– Ничего страшного, я планировала провести вечер с вами. – Я замечаю, что слишком крепко стискиваю мамину ладонь, и разжимаю пальцы. Но руку не отпускаю. – Правда, я думала, что у вас будет время передохнуть.

К нам подъезжает такси.

– Надеюсь, ты там не наготовила, – говорит отец, отдавая сумку водителю и открывая дверь для нас с мамой. – Потому что я сейчас до смерти хочу одного – отведать стейк в «Бакхорне». На Гавайях на каждом углу продаются кокосы и ананасы, но хорошего стейка днем с огнем не сыщешь.

В отличие от мамы, которая посылала мне открытки почти каждый день, отец написал только дважды. Правда, он решил взять качеством – это были очень длинные письма. На нескольких страницах папа подробно рассказывал про местные поля для гольфа и свои любимые лунки, про то, как они с дядей Стэнли поднимались на гору Даймонд-Хэд, про мощный прибой на северном побережье. И про еду: он описал все, чем их там кормили. Фруктовые салаты, рыба на гриле, сладости. В обоих письмах папа упоминал, что гавайская кухня «необычная», но он ужасно соскучился по «старой доброй говядине».

Когда он говорит, что хочет пойти в ресторан, я сердито хмурюсь:

– А я-то запланировала отличный домашний ужин.

– Да ну? Какая жалость.

Он шутливо качает головой, сдерживая улыбку, и забирается в машину вслед за нами с мамой.

Я усмехаюсь в ответ. Папу нельзя провести, он слишком хорошо меня знает.

– Погоди, дай закончить! – укоризненно протягиваю я. – Ужин я запланировала на завтра.

Он берет меня за руку:

– Вот и славно!

Затем поворачивается к водителю и называет адрес своего любимого ресторана.

«Бакхорн Эксчейндж» – это старейший ресторан в Денвере, основанный в 1893 году. Он славится на весь город, а несколько лет назад о нем писали в журнале «Лайф». Я помню, как отец с гордостью показывал мне глянцевую страницу:

– Смотри, детка, вот и на нашей улице праздник!

Издателей, подозреваю, привлекла история «Бакхорна», великолепные стейки и атмосфера Дикого Запада. Стены там обиты темным деревом, залы маленькие, повсюду висят старые фотографии, лошадиные седла и упряжь. В основных залах стоят грубо сколоченные деревянные столы и стулья, а в салоне у бара – мягкие диваны, обитые бархатом. Китч, конечно, но отцу нравится.

– Наконец-то дома! – провозглашает он, когда мы садимся за стол. – Здравствуй, дивный Дикий Запад!

Ужин выше всяких похвал. Мы неторопливо потягиваем коктейли, потом нам приносят пару бутылок вина – стыдно признаться, но большую часть выпиваю я. Родители с воодушевлением рассказывают про Гавайи.

– Там так красиво! – Мама говорит приглушенно, будто описывает святыню. – Никогда в жизни не видела ничего подобного. Цветы размером с тарелку. Всюду пальмы. А сколько новых отелей построили в Вайкики! И океан. Какой там голубой океан…

– И девушки, – радостно добавляет папа. – Ты бы видела, какие красотки там живут.

– Том! – Мама легонько бьет отца по плечу.

Разумеется, он ее дразнит. Папа никогда не заглядывался на других женщин. Однажды мы смотрели по телевизору конкурс красоты, и он сказал, что если бы Мисс Америка прямо сейчас зашла бы к нам домой и предложила ему сбежать вместе на край света, он бы ее попросту выгнал.

– Даже если у нее ноги от ушей, она все равно в подметки не годится твоей маме, – произносит он, его глаза сияют. – С твоей мамой никто не мог сравниться в молодости, да и сейчас никто не сравнится.

От его слов мне стало немного грустно: я задумалась, встречу ли когда-нибудь человека, который будет так же безоговорочно меня любить.

После ужина папа попросил администратора вызвать нам такси. Вино ударило мне в голову. Я смутно помню, как отец говорил что-то вроде: «Славно покутили! Эх, последний вечер нашего отпуска!» Кажется, я забралась на заднее сиденье и устроилась между родителями. Было немного тесно, но так спокойно и уютно, что я уснула прямо там, в этой маленькой теплой гавани.

Глава 25

И вот я уже пою колыбельную детям: «Ложись и спи… Пусть твой сон будет благословлен…»

Сижу в спальне мальчиков. Раньше я этой комнаты не видела. Как и полагается, стены здесь выкрашены в голубой цвет – что-то среднее между небесной синевой и королевской лазурью. В спальне стоят две одинаковые кровати с одеялами в красно-синюю клетку. Покрывала уже убраны, ребята укладываются спать. Над кроватью Митча висит несколько картинок в рамках: корабли и поезда (кажется, ваша покорная слуга долго выбирала то, что понравится малышу). Рядом с ними на стене липкой лентой приклеены разноцветные рисунки на ту же тему, руку автора угадать нетрудно. На тумбочке лежит стопка книжек с картинками, кровать завалена плюшевыми игрушками. А посреди всего этого великолепия сидит взъерошенный Митч.

На половине Майкла ничего нет. Ни рисунков на стенах, ни игрушек в кровати, ни книжек, в которые можно заглянуть, если проснешься слишком рано. На тумбочке одиноко лежит футляр для очков. Майкл сидит очень прямо, откинувшись на подушки, одеяло аккуратно расправлено. Глаза открыты, но смотрят куда-то в пустоту, и он слегка покачивается, не издавая ни единого звука.

На мальчиках темно-зеленые фланелевые пижамы с синей окантовкой на воротнике и манжетах. Но кроме пижам, цвета волос и смутно похожих черт лица, между ними нет ничего общего.

Я сижу в кресле-качалке в проходе между кроватями. Неожиданно перед моими глазами встает сцена из прошлого: та же комната, то же кресло, но по обеим сторонам от меня стоят кроватки с высокими бортиками, а дети еще совсем маленькие. Даже тогда они резко отличались друг от друга. Митч постоянно вскакивал и так весело прыгал по матрасу, что я переживала, как бы он не вылетел на пол. Его со всех сторон окружали плюшевые игрушки – некоторые живы по сей день.

Пока я раскачивалась в кресле и читала им сказку на ночь, Майкл всегда сидел абсолютно неподвижно и тихо, ровно посередине заправленной кроватки: игрушки он не любил. Майкл никогда не смотрел в мою сторону, не тянулся к книжке, чтобы разглядеть рисунки, как неуемный Митч. Он не сводил глаз со своих пижамных штанов и никак не реагировал на происходящее.

И вот теперь я тоже качаюсь в кресле, напевая колыбельную Брамса. Митч устраивается под одеялом, закрывает глаза. Его белокурые кудряшки слабо поблескивают в свете тусклой настольной лампы. Волосы кажутся влажными, будто малыша только что искупали. Я не могу справиться с собой: утыкаюсь носом в пушистую макушку, вдыхая запах шампуня «Джонсонс бейби». Он улыбается и открывает глаза. Беззвучно шевелит губами: «Люблю тебя».

«И я тебя люблю», – тоже отвечаю я одними губами. Митч снова жмурится и зарывается в одеяло.

Поворачиваюсь к Майклу. Он по-прежнему сидит прямо, глядя перед собой. Я впервые замечаю, что у него такие же ярко-синие глаза, как у всех остальных. Наверное, дело в очках, думаю я. Это из-за них глаза Майкла постоянно кажутся блеклыми.

Я боюсь укладывать Майкла, потому что для него каждое действие – часть обязательного вечернего ритуала. Не хочу прикасаться к нему, опасаясь вызвать новую истерику. Но мне нужно что-то сделать. В конце концов я просто кладу ладонь на матрас рядом с его ногами.

– Спокойной ночи, милый. Я люблю тебя.

Он не шевелится, даже не смотрит в мою сторону. Выключаю лампу, оставляя зажженным только ночник рядом с креслом-качалкой. Тихонько выхожу из комнаты и прикрываю за собой дверь.

Ларс как раз выходит из комнаты Мисси.

– Уснули? – спрашивает он.

– Почти. – Оба мальчика еще не спят, но интуиция подсказывает мне, что я все делаю правильно. Киваю на дверь в спальню Мисси: – А она как?

– Спит без задних ног. – Ларс улыбается. – Накаталась на велосипеде, устала.

– Она молодец, не сдается. Они оба молодцы.

Ларс молчит, но я знаю, что у него на уме: я ведь и сама думаю о том же. Как легко слетело с моих губ «они оба»! Потому что все получается только у двоих наших детей. С третьим дело обстоит гораздо сложнее.

– Хочешь выпить? – спрашивает Ларс, пока мы спускаемся по лестнице.

– Отличная мысль.

Он отправляется в кабинет, я жду в гостиной на диване. Как и вся мебель в доме, диван совсем новенький и стильный. Он обит бежевым твидом в едва заметную полоску. Яркие подушки слегка оживляют картину – оранжевые, желтые, синие.

Ларс возвращается с двумя бокалами виски. Протягивает один мне, садится рядом и обнимает за плечи. Мягко разминает затекшие мышцы.

– У тебя усталый вид, родная.

От его заботливых слов по спине бегут мурашки. Я прикрываю глаза.

– Так измучилась, сил нет. – Глупо жаловаться на усталость во сне, но я не кривлю душой.

– Неудивительно. Это почти самое плохое, что может случиться в жизни, – говорит он.

Качаю головой:

– Не совсем тебя понимаю…

Он отпивает из бокала.

– Я тоже через это прошел. С моими все было по-другому, они не сразу… Но промежуток был всего в несколько дней, ты же знаешь, – очень тихо говорит Ларс.

Даже представить не могу, о чем идет речь. Поэтому просто киваю и жду, пока он продолжит.

– Он не смог без нее жить. – Голос Ларса дрожит. – Просто не смог жить дальше. Взял и покончил со всем. Одним махом.

Накрываю его руку своей:

– Знаю.

Ничего я не знаю, но мне надо, чтобы он рассказал до конца.

Неуверенно спрашиваю:

– Тебе становится легче… если с кем-нибудь поговорить?

Он вскидывает голову.

– Не с кем-нибудь, а с тобой. Да, это всегда помогало. – Ларс перекатывает лед в бокале. – Ты была такая чуткая и внимательная. Не испугалась, когда я впервые рассказал, каким кошмаром обернулся для нашей семьи переезд. Мы прошли через самый настоящий ад, и в те годы я старался не упоминать об этом. Но когда увидел тебя, сразу понял, что могу рассказать все начистоту. Могу доверить тебе любую тайну.

– Конечно, можешь.

– Мама была совсем плоха, – продолжает Ларс, беря меня за руку. – Сильное сердцебиение, кашель, боль в груди. Знаешь, наверное, у нее была аритмия, как у меня. Но тогда такой диагноз еще не ставили. Мама страшно уставала, таяла, как свечка. А ведь она была такой жизнелюбивой, несмотря на все тяготы, так радовалась каждому дню… Много работала, они оба много работали…

Стискиваю его ладонь.

– Хорошо, что она не мучилась слишком долго. В те времена всем жилось несладко – тем более в Айове, вдали от больших городов. Мы никого там не знали, едва могли связать по-английски два слова… Да, у нее болело сердце, и нам стоило бы отвести ее к врачу, но шансов на выздоровление было слишком мало. – Ларс опрокидывает остатки виски и грызет кубик льда. – По крайней мере, все закончилось быстро. Мы ничего не могли сделать. Мамина жизнь оказалась совсем короткой. Короткой и тяжелой.

Он поднимается на ноги.

– Я принесу еще. – Он поднимает бокал. – Будешь?

Протягиваю ему свой, и Ларс опять идет в кабинет.

Он возвращается с новой порцией виски, и я боюсь, что разговор перейдет на другую тему. Но Ларс продолжает:

– После похорон прошло всего несколько дней. Отец решил, что больше так не может. Взял дробовик и ушел в сарай. Тело нашла Линнея. – Ларс жадно отпивает из бокала. – Ей тогда было всего шестнадцать, совсем девчонка. Врагу не пожелаю такое увидеть, а уж тем более ребенку…

Господи. Линнея смутно упоминала про семейную трагедию, но обошлась без страшных подробностей.

– И что ты сделал? – Я не должна задавать вопросов, ведь он уже все это рассказывал. Надеюсь, Ларс глубоко погружен в воспоминания и не заметит моих слов.

– Что и полагалось сделать старшему брату. Я все устроил. Мы похоронили отца рядом с мамой. Продали свой скудный скарб и уехали на запад, потому что не хотели оставаться в Айове ни дня.

– И приехали сюда.

– И приехали сюда. Поезд пришел на вокзал ранним утром. Билеты у нас были только до Денвера. Если бы мы захотели ехать дальше, пришлось бы покупать другие и пересаживаться. Но мы не стали ничего покупать. Вышли на платформу, поглазели по сторонам. Увидели горы и солнце, встающее над городскими крышами. Переглянулись и решили, что останемся здесь.

– Ты многого добился. И Линнея тоже.

– Нам повезло. Чертовски повезло. Мы ведь от отчаяния хватались за любую черную работу, чтобы хоть как-то свести концы с концами. И вот Линнея нашла себе место в булочной. Однажды в эту булочную заглянул Стивен, и ему так понравилась молоденькая продавщица, что он стал приходить каждый день – просто чтобы увидеться с ней. К счастью, Линнее Стивен тоже понравился.

Да, теперь я припоминаю эту историю. Линнея рассказывала о своем знакомстве с мужем, и в ее глазах светилась искорка страсти, не угасшая за столько лет. Мы говорили об этом, когда я пришла к ней на укладку в октябре 1954-го. Не в реальной жизни – не там, где меня зовут Китти. Это было здесь, где я – Катарина. Впервые я пришла в «Красотку на Бродвее», пока Ларс лежал в больнице после сердечного приступа.

– Именно Стивен уговорил тебя завязать с ремонтом трамваев, – подхватываю я. – Он помог тебе поступить в университет.

Мое сердце начинает колотиться быстрее: я помню, я знаю!

Ларс кивает:

– Учеба – хлопотное и дорогое дело, меня грызли сомнения. Но Стивен не позволил мне сдаться. Без него бы ничего не вышло. Я бы по-прежнему чинил трамваи на Колфаксской линии.

– А вот и нет, – говорю я с легкой иронией, вспоминая про магазин «У сестер» и опустевшую Перл-стрит. – Трамвайные линии давно убрали. Теперь ты бы ремонтировал автобусы.

Ларс фыркает:

– Да, наверное. Так что мне очень повезло, когда Линнея встретила Стивена. А еще больше мне повезло, когда в моей жизни появилась ты, Катарина.

– Повезло, – тихо повторяю я. – Да, во многом нам действительно повезло.

В глазах Ларса стоит печаль.

– Знаю, тебе сейчас так не кажется. После того, что случилось осенью, трудно представить, что жизнь снова наладится.

Что же случилось осенью? Я молча жду.

– Я всегда буду рядом. – Ларс стискивает мою руку. – Я знаю, как это страшно – потерять родтелей.

Потерять… О чем он?!

Яростно трясу головой, пытаясь проснуться.

Я сижу на диване, раскачиваюсь из стороны в сторону и рыдаю. Ларс обнимает меня за плечи, дает платок, прижимается щекой к моей щеке.

– Не могу больше! – Я зажмуриваюсь. – Хочу домой.

– Катарина, ты дома. Это наш дом.

– Нет! – Мотаю головой. – Ты ничего не понимаешь. Мне здесь не место. Это все мои фантазии, а я хочу вернуться домой!

Встаю и начинаю метаться по гостиной. Левый каблук застревает в ярко-голубом ковролине. Я выдергиваю его и рассеянно думаю, что, наверное, нужно сменить набойку. А то так и упасть недолго. Боже, какая нелепая мысль.

Ларс тоже поднимается и хочет обнять меня, но я отталкиваю его руки.

– Ты очень добрый человек. Не просто добрый… ты идеальный, мужчина моей мечты. – Я смеюсь, хотя во рту стоит горечь. – Сказочный принц. Только это все выдумка. Мои фантазии. А в реальном мире мои родители живы. Понимаешь? Они не умерли! И я хочу вернуться к ним!

– Мам? – доносится тихий голосок с лестницы. – Мам, что случилось?

Ларс быстро подбегает к ступенькам.

– Все нормально, малыш. Иди спать.

– Мама плачет, – говорит Митч. Несмотря ни на что, мое сердце переполняется нежностью к этому удивительному, хотя и ненастоящему ребенку. – Мама, с тобой все хорошо?

Утираю слезы и, пошатываясь, подхожу к лестнице. Останавливаюсь у первой ступеньки и смотрю вверх на сына – взъерошенные кудряшки, мягкая зеленая пижама.

– Все хорошо, солнышко, – выдавливаю я. – Просто мне сегодня грустно.

– Из-за бабушки с дедушкой?

Из моей груди вырывается сдавленный стон. Митч слетает вниз по лестнице и обхватывает меня за талию. Наклоняюсь к нему, прижимаю к себе изо всех сил. Ларс молча стоит рядом.

– Я… я не думала, что они уйдут так рано, – шепчу я мальчику.

Он обнимает меня еще крепче.

– Знаю, мам. Тебе сейчас ужасно грустно, хотя ты совсем большая. – Митч уже хлюпает носом.

Киваю, задевая щекой его кудряшки.

– Да. Хотя я и большая.

Закрываю глаза и жду. Сейчас я должна проснуться дома. Конец истории, я поняла и приняла то, что до меня хотели донести. Я приняла этот ужас, который обрушился на меня во сне, и я веду себя как взрослый человек и делаю то, что нужно, играю по правилам. Неужели после этого я не должна очутиться в своей комнате?

Но я остаюсь на прежнем месте. Прижимаю к себе сына. Спустя пару мгновений все-таки отпускаю его.

– Давай-ка я тебя уложу. – Ларс берет Митча за руку и поворачивается ко мне. – Присядь, Катарина. Постарайся успокоиться, я сейчас вернусь.

Но я его не слушаю. Выхожу в коридор и замираю перед фотографией, с которой на меня смотрят молодые родители.

– Ей было двадцать, – хрипло говорю я, когда Ларс возвращается. – Мама родила меня в двадцать. Папе было двадцать два. Сейчас ей пятьдесят восемь, ему недавно исполнилось шестьдесят. Я знаю, что они когда-нибудь умрут. Все теряют родителей. Но только не сейчас. Не так рано.

– Катарина…

– Не называй меня так! – Я резко оборачиваюсь к Ларсу. – Меня зовут Китти, а не Катарина. Меня зовут Китти Миллер, и я старая дева. У нас с подругой своя книжная лавка, я веду простую и незатейливую жизнь. Никаких сюрпризов. У меня совсем другая жизнь, понимаешь?!

– Хорошо. – Он осторожно кладет руку мне на плечо и ведет меня в гостиную. – Давай присядем.

Мы возвращаемся к дивану, и Ларс мягко меня усаживает. Потом садится рядом.

– Расскажи, что с ними произошло.

– Катарина… – В глазах Ларса глубокая тоска.

– Ну уж нет! – Я выпрямляюсь, твердо решив идти до конца. – Расскажи. Ты думаешь, я все знаю? Ничего я не знаю! Ровным счетом ничего! Расскажи мне.

Он глубоко вздыхает и делает глоток виски.

– Они летели домой. Возвращались из долгого путешествия на Гавайи, праздновали там сороковую годовщину свадьбы. Началась буря, и… – Ларс снова вздыхает. – Самолет потерпел крушение над Тихим океаном, Катарина. Никто не выжил.

Качаю головой:

– Неправда. Они были на Гавайях, но вернулись домой живыми и невредимыми. Самолет не разбился. Не было никакой катастрофы.

Он не отвечает. Ждет чего-то.

– Когда это случилось? Назови дату.

Ларс хмурится:

– В среду. Как раз на Хэллоуин. Они вылетели тридцатого числа, в ночь со вторника на среду. Рейс из Гонолулу должен был прибыть в Лос-Анджелес утром, потом их ждал перелет до Денвера. Они планировали вернуться тридцать первого.

– Все ясно. – Я подскакиваю с дивана. – Они вернулись после Хэллоуина. Я отчетливо помню, они вернулись на день позже!

– Нет. – Ларс уверенно качает головой. – Они хотели приехать на Хэллоуин и посмотреть на костюмы детей.

Смеюсь – не могу остановиться. Трясу головой и хохочу до слез. Говорить трудно, это уже напоминает истерику.

– Катарина, что с тобой?

– Ну конечно же! – Отсмеявшись, я глубоко вздыхаю. – Конечно! Какая глупость. Мои родители не торопились домой на Хэллоуин, они не хотели увидеть костюмы малышей. Потому что в реальном мире нет никаких малышей, Ларс! Неужели ты не понимаешь? Ничего этого нет. Ничего. Ни дома, ни Митча с Мисси, ни Майкла. И тебя там тоже нет.

Тут до меня доходит, что это означает для Ларса. Он чудесный, красивый, замечательный, и я бы ни за что не пожелала ему такой смерти – одиноким октябрьским вечером 1954 года, во время нашего разговора по телефону.

Поворачиваюсь к нему:

– Прости меня. Прости. Я не хотела, чтобы все так закончилось. – Вновь смеюсь, на этот раз с циничной иронией. – Я-то думала, что ты мерзавец, не пришел на свидание. Лучше бы так. Лучше быть мерзавцем, чем умереть в одиночестве.

– Да о чем ты?

– Ты умер, – шепчу я. – Мне так жаль, Ларс, мне безумно жаль, но в реальном мире мы закончили разговор чуть раньше. Договорились о встрече и распрощались. Пару дней спустя я пришла на свидание в кафе, но ты так и не явился. Потому что у тебя был сердечный приступ и ты умер. Сразу после нашего телефонного разговора.

Он допивает остатки виски.

– Бред какой-то! Безумие чистой воды.

– Нет! – Я кладу руку ему на колено, стискиваю пальцы. – Бред – это то, что происходит сейчас. Ты просто плод моего воображения. Дом, семья, Альма, соседи, ссора с Фридой, погибшие родители – это безумная выдумка, Ларс. В реальном мире у меня не все гладко, но то, что там происходит, по крайней мере имеет смысл!

Наклоняюсь, обнимаю мужа и жадно целую. Хочу навсегда запомнить вкус его губ. Пусть это прикосновение останется в моем сердце. Не хочу забывать – и не хочу больше сюда возвращаться. Никогда, ни за что.

Спустя несколько долгих мгновений мы отрываемся друг от друга. Я долго и печально смотрю на Ларса.

– Пойду лягу. Усну в ненастоящей кровати, в ненастоящем доме и проснусь не здесь. В реальном мире.

Я поправляю завиток волос над самым его ухом. Очень нежно, будто Ларс – тоже мой ребенок.

– Прощай, родной.

Глава 26

Открываю глаза и пытаюсь понять, где я. В комнате темно, кровать узкая и высокая. Окна затянуты шторами. Я укрыта мягким флисовым пледом.

А потом я чувствую запах – печеная тыква с сушеной лавандой, его я узнаю где угодно. Я дома. Не у себя в квартире, а у родителей. Я лежу в своей детской, в доме на Йорк-стрит.

Отбрасываю плед и пробираюсь к окну, чтобы раздвинуть шторы. На улице еще темно, в тумане ничего не видно. То ли солнце еще не встало, то ли день будет совсем пасмурным. Невозможно понять, который час, в комнате нет часов. Надо напомнить маме, пусть поставит здесь будильник.

Несколько лет назад, когда я переехала от родителей, мама убрала из комнаты все мои вещи. Сняла со стен школьные плакаты и киноафиши: Кларк Гейбл и Вивьен Ли из «Унесенных ветром», Дина Дурбин из фильма «Все началось с Евы», Уильям Холден и Марта Скотт из «Нашего городка». Мама перекрасила бирюзовые стены в сдержанный бежевый тон, заменила мой старый желто-розовый лоскутный плед и яркие занавески на приглушенно-синее флисовое покрывало и такого же цвета шторы. На стенах теперь висят репродукции французских импрессионистов: балерины Дега, кафе Ренуара. «Отличная вышла гостевая», – заявила мама, закончив ремонт. Не помню, чтобы в этой спальне хоть раз ночевали гости, но получилось и впрямь чудесно.

Разглядываю свой наряд: большая белая ночная рубашка с высоким горлом и кружевным воротником. Мамина, конечно. Что случилось? Неужели я так напилась, что родители побоялись отправлять меня домой одну? Господи, стыдно-то как.

На туалетном столике мама предусмотрительно оставила стакан воды, я его тут же выпиваю. Голова слегка гудит. Открываю дверь и тихонько выхожу в коридор.

Дверь в спальню родителей закрыта. С трудом подавляю желание влететь в комнату и забраться к ним в кровать, будто мне снова шесть лет. Дети в таком возрасте часто прибегают в спальню к родителям, во всяком случае, так делал мой сын в воображаемом мире.

А потом меня вновь накрывает ужас, который я там испытала. Всхлипываю – слабо, едва слышно. Замираю на месте прямо посреди темного коридора и обхватываю себя за плечи, чтобы согреться.

Мама говорила, что с предыдущим рейсом из Гонолулу случилась «настоящая трагедия», так что в словах Ларса была доля правды. Самолет, летевший над океаном, рухнул во время бури – хотя в реальном мире я эту новость не слышала. Мне безумно жаль всех погибших и тех, кто в этой катастрофе потерял близких. Но я испытываю огромное облегчение оттого, что родители летели другим рейсом.

Пытаюсь представить свою жизнь – настоящую жизнь – без родителей. Такое может произойти с кем угодно: самолеты падают, люди гибнут. Внезапная смерть от болезни или несчастного случая может настигнуть любого. И родителей, и Фриду, и всех, кого я люблю. Но на этот раз обошлось. Мама и папа живы.

Тихонько пробираюсь по темному коридору на кухню. Ерунда это все. Больше я не вернусь в выдуманный мир. Не знаю, как мне это удастся, но в одном я уверена: ноги моей там не будет. Я просто не могу опять погрузиться в этот сон, решаю я. И наливаю воду в кофеварку.

Если я вновь окажусь там, то, боюсь, уже никогда не смогу вернуться обратно. И это самое страшное.

Разумеется, родителям нельзя ничего рассказывать. Ни один нормальный человек не хочет услышать новость о собственной смерти. Готовлю завтрак и жду, пока они проснутся. Накануне я успела съездить на рынок и купить продуктов, чтобы в первый день после приезда у родителей было все, что нужно для завтрака: апельсиновый сок, хлеб, сливки, яйца. Кофейный аромат добирается до спальни, и мама с папой выходят на кухню, прямо в домашних халатах.

– Китти! – Мама внимательно смотрит на меня. – Ты вообще спала? У тебя такие мешки под глазами.

Она наливает себе кофе.

– Извини, что не отвезли тебя домой, – продолжает она. – Мы просто подумали…

– Все нормально, – смущенно перебиваю я. – Извините.

– За что извинить? – Папа садится за стол, а мама наливает сливки в старенький фарфоровый молочник с розочками – без него в этом доме не обходится ни один завтрак. Ставит перед папой сливки и кофе. – Брось, с кем не бывает! – Отец кладет в чашку сахар, добавляет сливки. А потом чихает, громко и резко, будто это не человек чихнул, а гавкнула большая собака вроде лабрадора или дога. Звук привычный, но я все равно вздрагиваю. В другой жизни – если меня опять затянет в выдуманный мир, несмотря на все усилия, – я уже никогда этого не услышу.

Папа достает носовой платок и шумно сморкается.

– Мы просто не хотели оставлять тебя одну, вот и привезли сюда. – Он снова прячет платок в карман.

Я сажусь рядом, запускаю пальцы в волосы.

– Мне все равно ужасно стыдно.

– Солнышко! – Отец кладет руку мне на плечо. – Это же мы. Ты прекрасно знаешь, что можешь нас не стесняться.

После завтрака родители отвозят меня домой. Небо по-прежнему затянуто тучами, но воздух для первой половины ноября еще теплый. Родители ждут на крыльце, пока я привожу себя в порядок. Ничего не поделаешь, сегодня я выгляжу как ходячий труп, и никакая косметика тут не поможет.

Переодевшись и замазав мешки под глазами, выхожу на улицу; родители провожают меня до магазина, чтобы повидаться с Фридой. Облака так и не рассеялись, изредка накрапывает дождь. Дверь в магазин, как обычно, открыта нараспашку, и между стеллажей гуляют сквозняки.

– Ну, вот уже и осень заканчивается, скоро придется все наглухо закрывать, – объявляет Фрида вместо приветствия. Мы с ней переглядываемся: вполне возможно, это наша последняя осень на привычном месте. Если мы все-таки откроем магазин в торговом центре, то там будут раздвижные застекленные двери. Их, конечно, тоже можно оставлять нараспашку, но вместо разбитого тротуара будет видна только новенькая блестящая галерея.

Фрида выходит из-за прилавка, чтобы расцеловать моих родителей.

– Ты чудесно выглядишь, милая, – сообщает Фриде мама, рассмотрев ее поближе. Я морщусь: мое отражение в зеркале сегодня чудесным не назовешь даже с большой натяжкой.

– Вы с Томом тоже. – Фрида убирает выбившуюся прядку за ухо и поворачивается к моему отцу. – Том, признавайтесь: вы нашли на Гавайях источник вечной молодости?

Ничего не могу с собой поделать – мне больно слышать слова Фриды. Сразу по нескольким причинам: во-первых, потому, что родители после Гавайев и вправду выглядят моложе. Зимы в Колорадо суровые, людям в возрасте тяжело переносить такую погоду – и хотя я не считаю маму с папой пожилыми, время их все равно не щадит. Было бы куда лучше, если бы они жили где-нибудь в теплых краях, как дядя с тетей.

А во-вторых, в мире моих снов все это – Гавайи, их удивительное путешествие, да и вся привычная жизнь – стерто в прах, раздавлено страшным горем.

Как раздавлена я сама.

Обменявшись любезностями с Фридой, родители уходят. С неба вот-вот обрушится настоящая буря, и они хотят поскорее добраться домой. Да и кроме того, говорит мама, дома их ждут нераспакованные сумки и горы грязной одежды.

Когда мы остаемся вдвоем, я поворачиваюсь к Фриде.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать. Ты решишь, что я совсем свихнулась.

Она смеется.

– Погоди, сначала сварим кофе.

Когда кофе готов, мы устраиваемся за прилавком друг напротив друга. Фрида закуривает ментоловую сигарету, глубоко затягивается. Выпускает дым в сторону, снова поворачивается ко мне. Она в хорошем расположении духа, глаза озорно поблескивают. Обычно я заражаюсь ее настроем: если Фрида ходит мрачная, то я тоже всем недовольна, если она радуется, я радуюсь вместе с ней. Но сегодня мне не до веселья.

– Со мной в последнее время происходит что-то странное, – начинаю я. – Иногда мне снится совсем другая жизнь. То есть я – это по-прежнему я, да и время то же самое, всего на пару месяцев позже, чем сейчас. Начало марта, кажется. И… – Я сбиваюсь. Не могу подобрать слов, чтобы объяснить это безумие.

Фрида потягивает кофе, стряхивает пепел с сигареты.

– Такие сны всем снятся. Вот мне прошлой ночью приснилось, что я была актрисой и пела на Бродвее. Эх, если бы ты только слышала! Я так душещипательно исполнила «Скоро будет дождь» из мюзикла «Фантастикс»!

Я улыбаюсь.

– Нет, это немного другие сны. Понимаешь, Фрида, в них все такое настоящее! Трудно объяснить. Моя жизнь вполне могла сложиться как в этих снах, если бы восемь лет назад судьба распорядилась иначе.

Она качает головой:

– Прости, дорогая. Не понимаю, к чему ты ведешь.

И я объясняю. С самого начала. Про Ларса и телефонный разговор, который в мире снов закончился на минуту позже, и я успела спасти ему жизнь. Когда рассказываю об этом, вся история кажется слащавой и сентиментальной. Хотя кому я вру, так оно и есть.

За время моего бесконечного монолога Фрида успевает докурить вторую сигарету. Она смотрит на меня с ласковой усмешкой.

– Должно быть, это тот самый погибший принц.

– О чем ты? – Я хмурюсь.

– Забыла, что ли? – Она крутит в руках пустую кофейную чашку. – Мы с тобой как-то обсуждали, где же носит наших прекрасных принцев. Ты тогда отпустила удачную шутку. Цитирую: «У меня есть только одно разумное объяснение: он попросту умер, не успев меня встретить».

Хм-м, я действительно помню этот разговор. Мы сидели в каком-то баре в центре города, кажется, отмечали пятисотую проданную книгу или что-то в этом роде.

– Неужели я такое сказала?

– Ага, слово в слово. – Фрида задумчиво ощупывает кофейную чашку. – Ну, и какой у твоей сказки конец?

Пожимаю плечами:

– Все как полагается: мы полюбили друг друга и поженились. Довольно быстро, и года не прошло. Потом я забеременела. Мы думали, что будет двойня, а родились тройняшки.

Фрида звонко хохочет:

– Господи, ну и история! Ты, наверное, растолстела, как корова!

– Я и так толстая, – с улыбкой говорю я.

Фрида качает головой:

– Ты не толстая, Китти. – Она наливает себе еще кофе и тянется ко мне с кофейником. – Просто природа щедро тебя одарила.

Я только отмахиваюсь, подставляю чашку и жду, пока она сядет обратно.

– В общем, рассказываю дальше… Сначала в этих снах все казалось идеальным. У меня был идеальный муж. Я жила в идеальном доме. Дети тоже были идеальные – ну, почти, это отдельная история. Но чем больше времени я там провожу, тем страшнее…

Снова замолкаю. Не знаю, как рассказать ей про Майкла и про чувство вины, которое гложет меня из-за его болезни: даже здесь, в реальном мире, я чувствую на своих плечах тяжелый груз. Как рассказать о нашей размолвке? Как объяснить, что в мире снов мы даже не разговариваем друг с другом?

И я совсем не могу говорить о родителях. Просто язык не поворачивается.

– Чем дальше, тем быстрее все рушится, – завершаю я свой рассказ. Фрида берет меня за руку.

– Ох, милая, не принимай близко к сердцу, это просто сон. – Она смотрит в окно, потом поворачивается ко мне. – Сейчас всем приходится несладко, неизвестность давит на нервы. Никто не знал, чем кончится эта история с Кубой, и непонятно, что станет с нашим магазином. А твоя жизнь во сне… Китти, ты просто сбегаешь туда от реальности. Она ненастоящая.

– Но там все кажется настоящим! Совсем, совсем настоящим! И когда я там… мне страшно… – Я трясу головой и отворачиваюсь. – мне страшно, что однажды я усну и навсегда останусь в том мире. Больше никогда не вернусь сюда.

Ну вот. Я все-таки это сказала.

Фрида подходит к окну, манит меня за собой.

– Дотронься-ка. – Она прижимает руку к стеклу. Я послушно повторяю ее движение. – Нагрелось, чувствуешь? Чувствуешь, как припекает?

Она права. На улице выглянуло солнце. И когда только погода успела поменяться? С утра все небо было затянуто тучами, день обещал быть пасмурным, но сейчас опять светит яркое солнце – и оконное стекло нагрелось под его лучами.

Я киваю.

Фрида берет меня за руку и подводит к стеллажу. Прикладывает мою ладонь к новой книге: твердая глянцевая обложка, ровный, еще не обтрепанный обрез.

– Ну как, настоящая?

Я вновь киваю.

Она ведет меня к дверям, мы выходим на улицу. Мимо проезжает грузовик, обдавая нас облаком выхлопов.

– Вот только не говори, что не чуешь этой вони, – продолжает Фрида. – Или взять кофе. Вкусно ведь было? Помнишь, как родители обнимали тебя на прощание? Чувствуешь, как чулки холодят кожу, клипсы давят на мочки? Чувствуешь?

Вздыхаю:

– Да все я чувствую, Фрида. Дело не в этом. В другой жизни я тоже чувствую все как наяву.

Она качает головой:

– Нет, Китти, просто у тебя слишком живое воображение. Это хорошо, признак развитого интеллекта. Но тот мир… он ненастоящий, настоящий мир здесь! – Она ласково заглядывает мне в глаза. Обводит руками улицу и магазинчик, потом обнимает меня. – Твой дом здесь.

Глава 27

Сегодня мне страшно ложиться спать, как я и сказала Фриде.

Оттягиваю этот момент изо всех сил. Устраиваю домашний ужин для родителей: лазанья, чесночный хлеб, салат. У меня припрятана бутылка вина, чтобы отпраздновать их возвращение, но себе я наливаю всего один бокал. Мы сидим допоздна, разговариваем о старых добрых временах, смеемся над фотографиями в альбоме: я на них толстенькая и неуклюжая, а мама с папой совсем молодые. Этот альбом всегда лежит у меня на столе.

В одиннадцать часов они начинают зевать и собираться. Крепко обнимают меня у порога.

– Добро пожаловать домой. Я так рада, что вы вернулись.

Они уезжают, а я сажусь на диван и берусь за новую книжку для Грега. Я решила, что в этот раз напишу о том, чем занимаются бейсбольные игроки, когда заканчивается спортивный сезон. Разумеется, в свободное время звезды бейсбола навещают своих самых преданных поклонников – вроде нашего Грега. Написано уже больше половины, Уилли Мейс как раз пришел в гости на Вашингтон-стрит. Подчеркиваю слова, которые Грегу нужно запомнить: сезон, улица, такси. Я еще не придумала, чем все закончится. Грызу кончик карандаша, погрузившись в раздумья. Сосредоточиться так и не выходит.

Вздохнув, откладываю исписанные страницы и открываю роман «Система безопасности» – та самая книга про ядерную войну, которая недавно поступила в наш магазин. В воскресном выпуске «Денвер пост» напечатали хвалебный отзыв, и покупатели скоро начнут спрашивать у нас эту книгу. Мне не очень интересно, но дочитать нужно – чтобы знать, что отвечать покупателям.

Я перечитываю пару строк, не улавливая смысла. Жадно поглядываю на стол, где лежит «Мисс Джин Броди в расцвете лет». Эту книгу написала Мюриэл Спарк, я уже читала ее в прошлом году, но мне так понравилось, что хочется перечитать снова. Конечно, я должна знать про все книжные новинки, которые могут заинтересовать покупателей, но сейчас для меня куда важнее не уснуть. Отодвигаю «Систему безопасности» в сторону и берусь за «Мисс Броди».

Проходит еще полчаса, и у меня опять начинают слипаться глаза. Иду на кухню, завариваю себе черного чая покрепче и вновь устраиваюсь на диване с романом Спарк. Прочитываю еще несколько страниц, отчаянно сражаясь со сном.

Мои опасения оправдываются: я опять просыпаюсь в доме на Спрингфилд-стрит. Окидываю взглядом зеленую спальню и не могу сдержать тихий стон. Может, если зажмуриться покрепче, я вновь окажусь дома? Нет, номер не прошел. Со вздохом вновь открываю глаза.

Сквозь застекленные двери льется яркий свет, и, судя по всему, день в самом разгаре. Смотрю на будильник, стоящий на тумбочке у Ларса, – да, уже начало двенадцатого. В комнате, кроме меня, никого нет, дверь аккуратно прикрыта. Во всем доме не слышно ни звука, я поднимаюсь и иду на кухню.

За столом сидит Альма. Видимо, решила сделать перерыв – перед ней газета и чашка кофе. Услышав мои шаги, она поднимает голову.

– Как вы, сеньора Андерссон? – Меня глубоко трогает искреннее беспокойство в ее голосе.

– Я… Все нормально. – Наливаю себе кофе. – А где мистер Андерссон и дети?

– Сеньор Андерссон взял выходной. Чтобы вам отдохнуть. Увез Мисси и Митча в школу. И ушел с Майклом гулять, надолго. Чтобы дома было тихо. Я стараюсь не шуметь. Не беспокоить вас.

– Ты меня не потревожила. Спасибо за заботу.

– Сеньор Андерссон… он сказал, вы вчера… ночь была difícil[7].

Киваю и сажусь рядом.

– Приготовить вам завтрак? Яйца и тосты?

– Да, спасибо большое. Gracias. – Отпиваю кофе.

Она хлопочет у плиты. Я рассматриваю первую полосу газеты. Нахожу сегодняшнюю дату – понедельник, 4 марта 1963 года. «Оползень рядом с Оуреем, погибло три человека», – гласит заголовок. Почти всю страницу занимает фотография: спасатели пытаются найти пострадавших на горном перевале в юго-западной части штата.

Альма ставит передо мной тарелку.

– Альма, посиди со мной, пожалуйста. Я хочу с тобой поговорить.

– Sí. Если хотите. – Она пожимает плечами.

– Налей себе еще кофе.

Брови Альмы ползут вверх, но она послушно садится напротив.

– Мне нужно кое-что спросить. Ты, наверное, подумаешь, что я совсем рехнулась. Но… я ничего не помню. Помоги мне.

Альма смотрит на меня с любопытством.

– Во-первых, когда ты начала у нас работать?

– Хм-м. Кажется, май. Пятьдесят восьмой год. Дом был совсем nuevo[8]. Вы с сеньором Андерссоном и los niños[9] только переехали. И меня наняли, потому что дом большой, а одной трудно. Особенно когда работаешь. Вы тогда работали, сеньора.

– Работала? Расскажи.

– У вас был tienda de libros. Магазин с книгами. У вас и вашей подруги, сеньориты Грин. Вы каждый день ходили работать, los niños оставались дома. Совсем маленькие, bebés, два года не было.

– Ты присматривала за ними?

Альма смеется:

– Не я. С ними хлопот много. А мне надо убраться, постирать, приготовить. Нет, сеньора, у вас была la niñera[10]. Вы не помните Дженни?

Качаю головой:

– Даже если бы помнила… Ты все равно расскажи.

– Дженни задирала нос, думала, она лучше всех. Честно говорю, эта девчонка просто chafa, никуда не годится. – Альма поджимает губы. – Она учила psiquiatría infantil[11] в колледже… Не знаю, как по-английски. Ну, чтобы следить за порядком в голове у los niños. Она не нашла хорошую работу. Потом я поняла, в чем дело, когда узнала ее получше. Дженни стала работать здесь. No es mi lugar, senora[12], я вам и тогда говорила, и сейчас скажу. У меня много подруг, они воспитывают los niños – своих, чужих. И с радостью бы воспитали ваших. Но Дженни, у-у-у, она «профессионалка». Вы сами так сказали, сеньора. Los niños pobres, бедные детки. Родной mamá нет рядом, ничего не поделаешь. Им нужен кто-то вместо mamá. Но они же не ratas de laboratorio[13], ей-богу!

Мне больно это слышать. Альма смотрит на меня и осторожно гладит по руке.

– Lo siento. Извините. Плохо так говорить.

– Ничего… – Я пожимаю плечами. – Продолжай.

– Дженни работала здесь долго, я пришла потом. Она считала, что все про вас знает. Но я видела, какая она строгая с los niños. – Альма отпускает мою руку. – Особенно с Майклом. Дженни думала… – Альма неуверенно замолкает и отпивает кофе. – Она думала, что у него плохо с головой. Что он loco, сумасшедший. Да, она была права. Lo siento decir, senora[14], она была права. Но Дженни думала, что сможет его вылечить. Майкл не любит играть, как los otros niños, как другие дети. Он не любит песенки, книжки, не бросает мяч. Он сидит в углу и мычит себе под нос. А Дженни тянет его за руки, заставляет играть с los otros niños. Берет руку и давит – apretado, сильно! – Альма показывает на себе – так сильно сжимает пальцы, что остается красный след. Потом глубоко вздыхает, и я вздыхаю вместе с ней. – Дженни заставляла Майкла играть с остальными. Петь песенки и водить хороводы. Она его тащит, Майкл упирается и плачет. А она… – Альма прикусывает губу. – Сеньора, вы не помните? Совсем-совсем?

– Продолжай. – Я сглатываю ком в горле.

– Она его била. Сеньора Андерссон, у меня сердце кровью обливалось. Дженни ударит, а он плачет громче. Она его тащит в угол и зажимает рот, чтобы не кричал. Он ведь una cosita, совсем маленький! Двое других, los otros niños, такие хорошие – держатся за руки, не знают, что делать. Бегут ко мне, дергают юбку. Они плохо говорили, но я понимала. Смотрят жалобно, будто просят: «Альма, помоги!» А я только руками развожу. Что я сделаю? Y qué? У этой женщины в груди камень, я ни при чем. Мое дело – мыть туалет и готовить ужин, воспитывать los niños – не моя работа.

– А мы с мистером Андерссоном… мы знали об этом?

– Ну, el niño был loco. Lo siento decir, мне очень жаль. Все знали. Сеньор Андерссон заметил раньше других. Хотел отвести Майкла к врачу. Но вы сказали, что он нормальный, просто стесняется и lento, тихий, отстает от других. Вы сказали, что все наладится.

– А мы знали, что он… Что она его…

Альма качает головой.

– Нет, вы не знали. Я должна была сказать. Я должна была сразу сказать. – Она отводит глаза. – Но Дженни работала здесь дольше. Я была новенькой, боялась спорить. Боялась потерять работу.

– И все-таки ты рассказала.

– Sí. Прошло больше года, и я рассказала. – Она мрачнеет. – Вы тут же уволили Дженни, como un rayo – как молния! – Альма резко взмахивает рукой, изображая молнию. – Я была только рада. Adios! Потом вы отвели Майкла к врачу.

– И что мне сказали?

– Что это вы во всем виноваты, сеньора. – Альма встает. – У него аутизм, и это нельзя лечить. Он заболел, потому что маленькому нужна мама. А ее рядом не было.

Я хмурюсь.

– Альма, ты тоже так считаешь? Ты тоже думаешь, что это моя вина?

Альма убирает со стола.

– Сеньора, я слишком много говорю. Пора заняться работой. Раз вы не спите, я включу пылесос. Bueno?

Ладно, говорю я себе. Хочется закрыть глаза и проснуться дома, но я знаю, что это произойдет не скоро. Хорошо, это просто мнение одного очевидца. Безусловно, Альме можно верить, но ей наверняка известно не все.

Если Альма права, размышляю я, ополаскивая чашку, почему Митч и Мисси выросли нормальными ребятишками? Если Майкл стал аутистом по моей вине, то почему не заболели остальные?

Тут же ругаю себя за такой запальчивый ответ. Все устроено куда сложнее, иначе бы аутизм распространился по всему миру. На свете слишком много плохих матерей.

Возвращаюсь в спальню, чтобы переодеться. Должно быть, важную роль здесь играет случай. То, от чего пострадал Майкл – будь честна с собой, Китти, он пострадал от твоего безразличия, – не затронуло двух других малышей. Угроза миновала, с ними все будет хорошо.

Но так ли это? Альма рассказала про увольнение Дженни и диагноз врачей. Нетрудно представить, что случилось потом: я наверняка перестала работать в книжной лавке, бросила Фриду безо всякого предупреждения. И начала проводить все время дома с детьми, пытаясь загладить свою вину и молясь, чтобы мои старания не оказались напрасны. Чтобы я смогла исправить вред, причиненный Майклу. Чтобы эта беда обошла стороной двух других малышей.

Смотрю на кровать. Она еще не заправлена, простыни сбились в сторону, будто мы с Ларсом беспокойно ворочались всю ночь. Наверное, так и было. Подхожу к постели, расправляю простыни и одеяло, взбиваю подушки. Скорее всего, порядок в спальне обычно наводит Альма, но я чувствую, что должна сделать все сама.

Открываю шкаф и разглядываю вешалки с одеждой. Но вместо блузок и платьев у меня перед глазами встают воспоминания прошлых лет.

Я помню отдельные дни. Не все, только некоторые.

Детям было два с половиной года, когда я уволила Дженни и решила полностью посвятить себя семье. Я не сомневалась, что все можно исправить: Майкл полюбит меня и станет нормальным, как Митч и Мисси.

Мне казалось, нам всем нужно больше гулять на свежем воздухе и быть ближе к земле. Той весной мы устроили на заднем дворе небольшой огородик: ровными рядами посеяли в рыхлую землю крохотные семена морковки и салата, потом купили тонконогие саженцы помидоров в магазине около моей старой квартиры и высадили их на грядку у самой изгороди. Митч и Мисси устроили поединок, вооружившись садовыми жердочками вместо шпаг, так что мне пришлось вмешаться. Но в конце концов дело было сделано, и помидоры благополучно прижились.

– Свежие овощи! – радостно сообщила я Ларсу, когда он пришел с работы домой. – Свежие овощи и свежий воздух. Теперь все будет по-другому.

Ларс улыбнулся, глядя на меня; ему явно нравились такие перемены. «Фермер Катарина и ее маленькие помощники» – так он нас называл.

Потом мы разбили клумбу перед домом. Дети выбрали пакетики с семенами и с нетерпением ждали, когда цветы прорастут и украсят наш двор. Митчу и Мисси нравилось возиться в земле, ухаживать за растениями, но Майклу было противно. Когда грязь забивалась ему под ногти, он начинал визжать.

Наступила осень, и мы стали проводить больше времени дома. Я подумала, что Майкл быстрее выберется из своей скорлупы, если мы будем устраивать творческие игры. К тому же Мисси мечтала стать принцессой. Тут-то нам и понадобились костюмы. По субботам Ларс оставался дома и присматривал за детьми, а я рыскала по магазинам Армии спасения в поисках атласных и кружевных сокровищ. Потом перешивала найденные вещи в детские наряды, немного поколдовав на своей новой швейной машинке, которая, как я полагала, еще на шаг приближала меня к заветному образу идеальной мамы.

Мисси обожала наряжаться и меняла костюмы по десять раз на дню, играла в Золушку и Спящую красавицу. Она даже придумала свою собственную принцессу и назвала ее Клэр в честь моей мамы и самой себя. Принцесса Клэр хотела выйти замуж за принца Джона – так она окрестила Митча. Весело хохоча, Мисси натянула на брата корону из фольги и бархатный камзольчик. Потом она попыталась нарядить Майкла, авторитетно заявив, что принцесса может выйти замуж за целую толпу принцев, если захочет. Но Майкл безжалостно сорвал королевское облачение, убежал в спальню и спрятался в углу.

Я думала, что если мы будем чаще бывать на людях, Майкл научится общаться с окружающими. И мы постоянно ходили гулять – в зоопарк, по городу, в библиотеку. Хотя в моем распоряжении был «Шевроле», мы с детьми иногда ездили на автобусе, потому что Митч, которому едва исполнилось три года, обожал всевозможные виды транспорта. От таких поездок я уставала до полусмерти: никогда нельзя было угадать, как Майкл себя поведет, из-за чего закатит истерику. Ровно как с посетительницей в нашем книжном магазине – той, которая пришла с дочкой-аутисткой. Теперь я знаю, что чувствовала эта женщина. Когда мы шли гулять, ничто не предвещало беды, истерика начиналась как гром среди ясного неба: если Майкл проголодался, а я не захватила его любимое угощение, если качели на детской площадке занял другой малыш, если погода резко испортилась, хотя по телевизору обещали солнечный день. Майкл заходился воплями и ревом, двое других тоже начинали плакать, и мне оставалось только разрыдаться вместе с ними. Мы в спешке возвращались домой на Спрингфилд-стрит.

К приходу Ларса я уже бывала выжата как лимон. Сил хватало только на то, чтобы почитать вслух книжку, устроившись на диване в обнимку с Митчем и Мисси.

Заботу о Майкле я с нескрываемой радостью поручала Ларсу. Я сразу дала понять, что ни на шаг не подойду к Майклу, пока Ларс дома.

Я хотела загладить свою вину – перевоспитать Майкла, вылечить его, – но к концу дня просто не могла выносить этого ребенка.

Осенью, когда детям исполнилось четыре года, Митч с Мисси пошли в детский сад – всего три дня в неделю. Казалось бы, дела должны были наладиться. Присматривать за одним малышом, даже за таким, как Майкл, гораздо проще, чем за тремя, правда ведь? Но я с удивлением поняла, что, когда Митча и Мисси нет рядом, все становится только хуже. Мы с Майклом очень скучали по ним, и вдвоем нам было нелегко. Майкл не мог выразить свое недовольство словами – он плохо разговаривал, и мы с трудом разбирали его невнятный лепет. Он не понимал, почему ему нельзя ходить в детский сад вместе с сестрой и братом или почему Митч и Мисси не могут остаться дома. Каждое утро, когда я отвозила детей в садик, повторялось одно и то же.

– Майкл иди! – вопил он. Упирался, яростно тряс головой, цеплялся за мою руку, пока я пыталась одновременно удержать его и расцеловать двух других малышей на прощание. – Майкл тоже иди! Или вы не иди! Не иди, не иди, не иди!

Я торопливо тащила сына к машине, а он вырывался, колотил меня крошечными кулачками, так что другие родители оборачивались и перешептывались у нас за спиной.

По дороге домой Майкл ныл и беспокойно ерзал на сиденье. Я пыталась его утешить, но он не обращал внимания на мои ласковые уговоры и прикосновения. Постепенно я научилась молча следить за дорогой, глотала слезы и мучилась от лежавшей на мне вины. Я ничего не могла исправить, потому что спохватилась слишком поздно. И, кроме себя, винить было некого.

В конце концов я попросила Ларса отвозить малышей в садик. Стало немного легче, но я по-прежнему с ужасом ждала вечера, когда надо было забирать Митча и Мисси домой: в шумной толпе детей и родителей Майкл мог выкинуть что угодно. Тут уж ничего нельзя было поделать, Ларс приходил с работы только вечером.

Едва мой муж с двумя детьми выходил за порог дома, время останавливалось и казалось, что день никогда не закончится. Я изо всех сил пыталась развлечь Майкла: читала вслух интересные книжки, гуляла с ним около дома, приноравливаясь к неторопливым шажкам, а в хорошую погоду водила его на детскую площадку. Майкл мог часами раскачиваться на качелях, а я радовалась передышке и старалась забыть о неурядицах; качели летали вперед-назад, их размеренное движение успокаивало нас обоих.

Митч и Мисси жадно впитывали все, чему их учили в детском саду. Они обожали музыку и требовали, чтобы я включала радио по дороге домой, а потом дружно подпевали веселым мелодиям. Они выучили все буквы алфавита и быстро освоили счет до двадцати. Я с улыбкой слушала про их успехи и гордилась тем, что мои малыши, несмотря на нежный возраст, любят учиться, и схватывают все на лету, и так похожи в этом на свою маму.

Но мое счастье омрачалось тем, что происходило со вторым сыном. Митчу и Мисси дневные занятия пошли на пользу, а вот мы с Майклом совсем зачахли.

На следующий год стало только хуже. Я была рада, что отдала Митча и Мисси в детский сад: когда началась учеба в подготовительном классе, им еще не исполнилось пяти лет, и многие дети были старше моих малышей. Но Митч и Мисси уже освоили азы и вдвоем легко справились со всеми испытаниями. Научились писать свои имена, могли прочитать по слогам простенькие фразы в детских книжках. Вместо неразборчивых каракулей на альбомных листах начали появляться человечки, домики, солнце и звезды. В школе надо было убирать одежду в шкаф и аккуратно ставить ботинки на полочку, поэтому дома они тоже ничего не разбрасывали. Мы с Ларсом поражались тому, какими славными и умными были Митч с Мисси.

Но при мысли о Майкле мы оба тяжело молчали.

Не было даже речи о том, чтобы отправить его в школу. Во всяком случае, не в обычную. По закону в государственных школах не обязаны учить таких малышей, а заставлять его ходить в обычный класс было бы несправедливо по отношению ко всем – к учителям, к другим детям и к самому Майклу. Он бы постоянно мешал вести уроки и не смог бы ничего выучить, ведь преподавателю нужно справляться с огромной толпой ребят, и он не может уделить все свое внимание одному-единственному ребенку. А Майклу было нужно именно это.

Разумеется, мы пытались найти другие варианты. Посетили несколько частных спецшкол для особых детей. Но это были либо школы для юных гениев, далеко опережавших Майкла, либо для детей-инвалидов, которых оставляли там на целый день, просто чтобы их матери получили передышку от бесконечных забот.

– Я буду учить его дома, – сказала я Ларсу. – У меня есть диплом и опыт работы.

Он скептически покосился на меня.

– Я справлюсь. Мне тоже иногда попадались трудные дети.

– Не такие, как Майкл. Ты только представь, что трудный ученик в классе – твой собственный ребенок. Каково тебе будет?

– Тяжело, не спорю. Но у нас нет выбора, Ларс.

Я даже не пыталась проводить с Майклом полноценные занятия, пока Митч и Мисси ходили в подготовительный класс. Мы осваивали простые вещи. Чтобы научиться писать, нужно уметь рисовать ровный круг, квадрат и треугольник. Поэтому мы с Майклом рисовали картинки. Иногда ему даже нравилось, хотя на листке оставались только спутанные линии. Я старалась больше читать вслух, пытаясь увлечь его историями. В отличие от большинства сверстников Майкл не очень любил слушать сказки, но мог спокойно вытерпеть несколько минут.

Когда Митч и Мисси пошли в первый класс, я решила, что нам с Майклом тоже пора по-настоящему заняться учебой. Он усваивал новое очень медленно, но времени у нас с ним было предостаточно.

Настрой у меня был боевой.

Я поставила в столовой маленькую парту. Садилась рядом, доставала листок бумаги, и мы принимались выводить буквы. Сначала «А». Больше я ничего не просила – только написать букву «А» и найти ее в той книжке, которую мы читали. Сначала он даже увлекся этим, но очень быстро остыл.

Я была в отчаянии. Думала, он так никогда ничего не выучит. Майкл знал алфавит наизусть, но повторял его совершенно бездумно. Слова, написанные на бумаге, казались ему бессмыслицей. Он только мотал головой, если я просила показать мне «А» или какую-нибудь другую букву. Майклу было неинтересно. Он не возмущался, когда я усаживала его за уроки. Просто сидел за своей маленькой партой, выводя букву «А» снова и снова, и смотрел на стену, пока я не объявляла о конце урока и не разрешала ему встать. За этой партой мы проводили по два или три мучительных часа, в конце которых я сама готова была все бросить.

Я не понимала сына.

– Он ведь все знает! – говорила я Ларсу. – Просто не хочет ничего делать.

– Со временем освоится.

Это было в середине октября. Как раз перед Хэллоуином. Как раз перед… той неделей.

Я стою перед открытым шкафом. Наконец останавливаю выбор на черных брюках и сером свитере под стать настроению. Надеваю гольфы и черные кожаные балетки, собираю волосы лентой.

Спускаюсь обратно в гостиную. Альма закончила уборку: от панорамного окна до обеденного стола по ковролину тянутся следы пылесоса. Прохожу через комнату, сминая туфлями ковровый ворс, и останавливаюсь у окна.

К дому подъезжает машина, и Ларс выпускает на улицу угрюмого зареванного Майкла. Странно, обычно рядом с папой он выглядит куда веселее. Я встречаю их у двери.

Ларс помогает Майклу снять куртку.

– Иди в свою комнату, – говорит он, и Майкл молча отправляется наверх. – Не знаю, как ты выдерживаешь с ним целый день.

– Понятия не имею. – Я развожу руками.

Ларс наливает себе кофе.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

Я обхожусь стаканом воды. Ларс идет в свой кабинет, а я стою перед лестницей и прислушиваюсь. Наверху тихо, наверное, Майкл лег подремать. Иду в кабинет вслед за Ларсом.

Останавливаюсь на пороге, пока он разговаривает по телефону:

– Извини, сегодня не смогу приехать. Да, хорошо… Ясно. Подожди минутку, Глэдис.

Он прикрывает трубку ладонью и поворачивается ко мне:

– В офисе нужна моя помощь. Ничего, если я отлучусь?

Я пожимаю плечами:

– Конечно, езжай. Только… нам надо поговорить.

– Глэдис, скажи, что я приеду полвторого.

Ларс кладет трубку и проскальзывает мимо меня.

– Давай поговорим, пока я переодеваюсь.

Киваю и иду за ним.

В спальне стоит большое кресло, обитое темно-зеленым твидом, изящно вписывающееся в общую цветовую гамму. Я устраиваюсь в нем, пока Ларс достает из шкафа брюки, белоснежную рубашку и галстук. Даже с другого конца комнаты я чувствую, как пахнет накрахмаленная ткань. Он застегивает пуговицы, и рубашка туго обхватывает его ладные плечи и широкую грудь. Он такой красивый. Такой добрый, такой замечательный – мне надо благодарить судьбу за то, что мы вместе.

Настоящая эта жизнь или нет, но я должна радоваться тому, что у меня есть.

Он ловит мой взгляд в зеркале.

– Тебе лучше?

– Все нормально, держусь.

– Ты вчера очень расстроилась.

– Ларс…

Я подхожу к нему и стою у зеркала, наблюдая, как он завязывает галстук.

– Я хочу попросить тебя об одолжении. Возможно, тебе будет трудно.

Он оборачивается и обнимает меня.

– Все, что захочешь.

Я на мгновение прикрываю глаза, наслаждаясь его близостью, вдыхая знакомый запах. Как бы мне хотелось просто забыть обо всем и остаться рядом. Но я не могу так. Открываю глаза.

– Просто… просто расскажи мне, что с ними случилось, – шепчу я. – С моими родителями.

Он склоняет голову набок.

– Милая, ты и так все знаешь.

– Нет, что было дальше. – Отхожу на шаг назад. – Как мы узнали? Что мы делали? Как рассказали детям? Как… как прошли похороны?

Я прикусываю губу. Он долго всматривается в мое лицо. Потом завязывает галстук – аккуратно, неторопливо.

Закончив собираться, снова ведет меня к креслу и ласково подталкивает, чтобы я села. Сам опускается на кровать напротив меня.

– Тяжело было. – Ларс качает головой.

Киваю в ответ. Я в этом и не сомневалась.

– В то утро я отпросился с работы, а Митч с Мисси не пошли в школу. Мы поехали в аэропорт на твоей машине. Решили все вместе встретить бабушку с дедушкой. Дети нарядились в маскарадные костюмы, они были вне себя от восторга. И ты тоже. – Он с грустью поглаживает мое колено. – Может, не стоит это говорить, но… Знаешь, Катарина, с того самого утра я больше ни разу не видел тебя такой счастливой.

Сквозь застекленные двери виден заснеженный двор. Я не помню, что произошло, но легко могу представить все до последней мелочи, даже костюмы детей. Мисси была принцессой, потому что Мисси всегда принцесса. Митч мог бы нарядиться бродягой или фокусником, машинистом поезда или даже ковбоем, его буйное воображение не знало пределов. Даже Майкл наверняка бы заразился праздничной суетой, и я бы уговорила его надеть костюм, совсем простенький. Я бы нарядила его во что-нибудь удобное и свободное, не стесняющее движений, – в костюм щенка, например. Коричневая кофта с капюшоном, на который я бы пришила большие уши из мягкого фетра, и обычные коричневые штаны с хвостиком, скроенным из той же ткани.

И себя я представляю очень четко – веселая, с раскрасневшимися от волнения щеками. По дороге в аэропорт я наверняка постоянно смотрелась в зеркало заднего вида и поправляла локоны, закрученные умелыми руками Линнеи.

Ларс сидел за рулем, насвистывал песенки, шутил с детьми. В тот день, наверное, было пасмурно, как и в реальном мире, но даже тучи не испортили бы нам праздничного настроения.

Вот мы подъезжаем к аэропорту, паркуемся, идем по терминалу. На нас поглядывают с улыбками, пассажиры подталкивают друг друга локтями, указывая на нарядных малышей. Мы сразу проходим к восемнадцатому выходу.

Именно около него я встречала родителей в реальном мире – всего пару дней назад.

– Они должны были пересесть на этот самолет в Лос-Анджелесе, – продолжает Ларс. – Рейс из Лос-Анджелеса прилетел по расписанию. Мы смотрели в окно, махали руками всем, кто спускался по трапу. Потом все пассажиры прошли в зал. Мы ждали до последнего. Ты сказала, что они, наверное, опоздали на рейс. И удивилась, что родители не предупредили нас по телефону.

– Да, – шепчу я. – Они бы обязательно позвонили.

Ларс кивает.

– У выхода стояла стюардесса, и мы подошли к ней с вопросами. Она отправила нас в справочное бюро. Там… там нас уже ждали. Мужчина и две женщины. Одна из женщин спросила: «Андерссоны? Мы пытались дозвониться, но вас уже не было дома. К сожалению, мы вынуждены сообщить вам, что самолет, на котором мистер и миссис Миллер летели из Гонолулу…»

Ларс умолкает на секунду.

– Ты знаешь, о чем они нам сообщили.

– Господи, неужели прямо перед детьми?

– Да, я тогда жутко разозлился. Они должны были отвести нас в сторонку или…

– И что… что дальше?

– А дальше все было плохо. Мы плакали. И ты, и дети, и я… – Ларс всплескивает руками. – Они были чудесные, Катарина. Я любил их как собственных родителей.

Он вновь замолкает, а я вспоминаю. Во время нашего телефонного разговора Ларс рассказал, что его не взяли в армию из-за больного сердца, и я гадала, как к этому отнесется отец. Но на самом деле папа не обратил бы внимания на такую мелочь. Я знаю, что Ларс бы очень понравился моим родителям, они бы сразу поняли, как крепко он меня любит, как мечтает о семье, а для них это самое главное. Ларс отнесся бы к ним точно так же.

– Мои родители давно умерли, и мне всегда казалось… Казалось, что Том и Клэр – это мой второй шанс.

Прежде я никогда такого не испытывала. Когда я была ребенком, подростком и молодой женщиной, когда у меня умирали домашние питомцы, родственники, друзья, ушедшие на войну, не говоря уж о том страшном дне, когда папа сказал, что умер братик, – каждый раз горе было огромным и непостижимым, но касалось оно только меня. И хотя я изредка бывала на похоронах, выражала соболезнования, писала утешительные письма, я никогда не задумывалась о чужих страданиях всерьез. Ведь можно было вернуться домой, разрыдаться и проплакать сутки напролет, мне не надо было держать себя в руках ради кого-то другого.

В той, настоящей жизни я вращаюсь в центре собственного мира. У меня есть родные и близкие, но в общем и целом я думаю только о себе: как мне устроить собственную жизнь, как справиться с переживаниями.

Здесь все иначе. Любовь куда сильнее горя. Даже оплакивая утрату родных, я должна думать о тех, кто рядом.

Беру Ларса за руку:

– Расскажи, если сможешь… Расскажи о похоронах.

Он пожимает плечами:

– Там не было… Ну, не было гробов. Только фотографии и цветы. Очень много фотографий и цветов, по правде говоря. Ты никак не могла остановиться.

– Потому что ничего другого у меня не осталось, – откликаюсь я, стараясь не думать о смысле собственных слов.

– Службу провели хорошую, в церкви яблоку негде было упасть. – Он на секунду отворачивается. – Так много народу, Катарина, я глазам своим не поверил. Бывшие сослуживцы твоего отца. Друзья твоей мамы из больницы. Все соседи из Миртл-Хилл и с нашей улицы. Твои одноклассники и однокурсники, те, с кем ты познакомилась, когда открыла магазин. Катарина, там собрались все, кого ты знала.

Я благодарна своим друзьям и знакомым, но сейчас мне хочется услышать одно-единственное имя.

– Ларс?

– Что?

– А Фрида, Фрида пришла?

Он резко встает, берет меня за руки:

– Катарина, не мучай себя!

Недоверчиво качаю головой:

– Не пришла! Она даже не пришла на похороны моих родителей!

– Любовь моя. – Ларс опускается передо мной на колени. – Любовь моя, прошлое нельзя изменить.

Он встает.

– Что бы ты ни делала, как бы ни старалась… ты бы все равно ничего не изменила. Просто не смогла бы.

Я откидываюсь на спинку кресла, пытаясь сдержать слезы.

Ларс кладет руку мне на плечо. И украдкой поглядывает на часы.

– Все хорошо. Тебе пора, – шепчу я.

– Я не хочу уходить, когда ты так расстроена. – Он заглядывает мне в глаза. – Катарина, пожалуйста, поделись с кем-нибудь своим горем. Обратись к психиатру. Хочешь, я позвоню знакомым…

Психиатр. Врач. За эти годы врачи наговорили нашей семье много горькой правды. Сказали маме, что ей больше нельзя иметь детей. Заявили мне и Ларсу, что наш малыш неизлечимо болен и во всем виновата я. Не говоря уже о Кевине – враче, – который пусть не словами, а делом недвусмысленно дал понять, что из меня не выйдет хорошей жены.

Решительно мотаю головой:

– Никаких врачей. Со мной все нормально.

Я встаю и обнимаю Ларса.

– Спасибо, что рассказал. Понимаю, это бред… но я ничего не помню.

– Я сделаю все, о чем попросишь. Только скажи. Все, что угодно, Катарина.

Улыбаюсь. Какой чудесный, добрый человек.

Но он не сможет сделать самого главного.

Он не сможет вернуть людей, которых в настоящей жизни я люблю больше всего на свете.

Ларс уходит, а я прошу Альму приготовить обед для Майкла.

– А для вас, сеньора? – Она хмурится.

– Я не голодна.

Подхожу к лестнице, зову Майкла. Он выглядывает из комнаты.

– Пора обедать, милый, спускайся. Альма с тобой посидит. – Я поворачиваюсь к горничной. – После обеда ему можно посмотреть телевизор. Он тебе не помешает.

Она пожимает плечами и кивает. Мне надо прилечь.

Устраиваюсь на кровати, накрываюсь вязаным шерстяным пледом (зеленым, в тон обоям). Я вижу его впервые, но узнаю любимый мамин узор – наверняка ее подарок на новоселье. Мама всегда была внимательна к мелочам: плед отлично смотрится в нашей чудесной спальне.

Закрываю глаза и жду пробуждения.

Глава 28

Солнечный свет бьет прямо в глаза. Я лежу на диване в своей гостиной, укрытая другим знакомым пледом. Тоже мамин любимый узор, только не зеленый, а синий с фиолетовым, я сама выбирала нитки. На животе у меня свернулся Аслан.

С удивлением обнаруживаю, что в кресле рядом с диваном сидит мама и тихонько пощелкивает спицами. Кажется, вяжет детский свитер. Голубой, для мальчика.

– Привет. А что ты здесь делаешь? – говорю я.

Она отрывается от вязанья и улыбается.

– Доброе утро, солнышко. – Поглядывает на часы. – То есть добрый день. Уже почти два.

– Ничего себе!

Я сбрасываю плед и сажусь. Аслан тоже встает, потревоженный моим движением. Потягивается, потом устраивается на краю дивана, внимательно наблюдая за мельканием спиц у мамы в руках.

– И как я умудрилась столько проспать!

Мама пожимает плечами:

– Ты не пришла на работу, и часам к одиннадцати Фрида решила нам позвонить. Она и до тебя пыталась дозвониться, но ты не взяла трубку. Попросила, чтобы мы тебя проведали. – Мама хмурится. – Китти, дверь была не заперта. Одинокой женщине нельзя оставлять дверь открытой, это опасно. А уж когда я увидела, что ты лежишь на диване, меня чуть удар не хватил. Мы с папой решили, что в квартиру вломился грабитель, задушил тебя и бросил труп в гостиной!

– Ой, извини. Наверное, я просто очень крепко спала. – Протираю глаза. – Уснула за книжкой, когда вы с папой ушли.

– Еще бы, ты совсем выбилась из сил. Мы с папой увидели, как крепко ты спишь, и решили не трогать. Позвонили Фриде, и она не стала возражать, сказала, чтобы ты взяла выходной и как следует выспалась. Потом папа уехал в автомастерскую, ему нужно было проверить тормоза у машины, а то она слишком долго простояла в гараже. Говорит, педаль тормоза плохо слушается… Я осталась тут с вязаньем. Ждала, пока ты проснешься.

Как это похоже на мою маму: поехать проведать дочь и при этом захватить с собой мешок с рукоделием.

– Ты так крепко спала, будто тебя здесь вообще не было. – Она шутливо стучит спицей мне по лбу.

Я уворачиваюсь.

– А для кого ты это вяжешь?

– Для дочки Розы. Помнишь моих соседей? Розу и Гарри, они поселились в старом доме Фриманов, когда ты от нас съехала. У их дочки Салли в январе будет малыш. Роза, конечно, заявляет, что это мальчик. У Салли уже есть дочка, так что теперь должен родиться сын. – Мама подмигивает мне. – Но я на всякий случай свяжу еще и розовый.

Подмигиваю в ответ.

– Отличный план, мам. Вовсе не факт, что после девочки у них родится мальчик.

– Это точно.

Мама качает головой и отводит глаза. Она сейчас наверняка думает о моих братьях, тех трех малышах, которые так и не сделали ни одного вдоха.

– Мам. – Я поворачиваюсь к ней, укутывая ноги пледом. – А ты хоть раз… Ты когда-нибудь жалела, что у меня нет своей семьи?

Мама поглядывает на вязанье.

– Нечестно задавать такие вопросы. Жалела ли я? Ну ты и скажешь.

Она довязывает ряд и вновь смотрит мне в глаза.

– Конечно, я бы хотела, чтобы ты вышла замуж и родила детей. Любая мать мечтает, чтобы у ее дочки была семья. Но жалеть об этом глупо. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И мне кажется, вы с Фридой вполне счастливы вместе.

Мама принимается за следующий ряд, а я невольно прыскаю со смеху:

– Скажешь тоже!

Потягиваюсь, разминаю затекшие плечи.

– Мы с Фридой не любовницы, мам.

Мама мгновенно заливается краской.

– Нет, конечно. Я не это имела в виду, Китти.

– Ну, знаешь, некоторые женщины и вправду живут вместе, – подтруниваю я над ней.

– Знаю, солнышко, не вчера родилась.

– У нас с Фридой все по-другому, мы просто хорошие друзья.

Беседа принимает неожиданный оборот, и теперь моя очередь краснеть. Мы с мамой всегда без утайки делились друг с другом самым важным, но за тридцать пять с лишним лет – с тех самых пор, как я научилась выражать мысли словами, – мы ни разу не обсуждали лесбийские отношения ни в личном, ни в социально-научном плане.

– Что ж… – Мама задумчиво опускает спицы. – Вы с Фридой родственные души, такого человека найти нелегко. Некоторым приходится искать всю жизнь. А некоторые – да что там, многие – женятся, но не находят душевной близости даже со своими супругами.

Я сразу вспоминаю про нас с Ларсом. Получилось ли у нас обрести друг в друге «родственную душу», как сказала мама? Наверное, получилось. Он так легко понимает меня, будто мы провели вместе целую вечность. Здесь меня так понимает только Фрида.

На кого еще, кроме Ларса, я могу положиться в своей выдуманной жизни? Он – моя главная опора, одной мне не справиться. Что бы я делала с Майклом без помощи мужа? Я так и не стала хорошей матерью для этого ребенка, и если бы Ларс не вмешивался, было бы только хуже.

Вдруг я понимаю, кто еще помогал мне в том мире.

Родители! Надежные защитники, настоящие герои для меня и – самое главное – для Майкла.

Ко мне приходит еще одно воспоминание – или очередной плод моего буйного воображения. Я уже не могу отличить правду от выдумки. Как бы там ни было, я вспоминаю: себя, детей и маму.

Мы сидим в библиотеке «Декер-Бранч», от которой рукой подать до моей квартирки и книжного магазина. Неужели не нашлось ничего поближе к Сазерн-Хиллз? Там ведь строится столько домов, как же без библиотеки! Может быть, ее еще не открыли? А может, мне больше нравится старая библиотека в знакомом районе?

Мы пришли послушать сказку в отдел детской литературы. Мама, Митч, Мисси и я сидим прямо на полу, скрестив ноги по-турецки. Рядом с нами еще несколько матерей с детьми, все ребята примерно одного возраста, не старше трех-четырех лет.

Библиотекарь открывает книгу. Она называется «Энн умеет летать»: история про девочку, которую папа отвез в летний лагерь на маленьком однодвигательном самолете. Повезло малышке.

Дети иногда ерзают и крутятся, но слушают внимательно – история захватывающая, и библиотекарь читает очень выразительно. Все смотрят на нее.

Кроме Майкла.

Он сидит рядом со мной, подтянув коленки к груди, разглядывает пол и ритмично покачивается из стороны в сторону. Он и раньше так делал: покачивания помогают Майклу сосредоточиться и не отвлекаться на посторонние ощущения. Он просто качается – монотонно, беззвучно, но постепенно его движения становятся все размашистей и резче. Рассказ продолжается, и Майкл качается еще быстрее, не замечая ничего вокруг.

На нас оборачиваются. Несколько женщин бросают на меня возмущенные взгляды. Шепотом переговариваются, потом снова косятся на меня. Я знаю, о чем они говорят: что с этим ребенком?!

Мама смотрит только на библиотекаря и обнимает Митча и Мисси, уютно свернувшихся у нее под боком.

Майкл раскачивается так сильно, что едва не касается плечами пола. Он в самом деле отвлекает других детей. Прячу лицо, мне стыдно, но не за Майкла, а за себя. В данный момент я отчаянно хочу одного: чтобы мой сын был как все.

Одна из матерей наклоняется ко мне и громко шепчет:

– Ваш мальчик мешает остальным!

Взгляд у нее неприязненный и цепкий.

– Вам не кажется, что ему здесь не место?

Я смотрю ей в глаза, онемев от обиды. Смаргиваю слезы.

Но ответить так и не успеваю: мама, гибкая и юркая даже в свои пятьдесят, переползает по полу, закрывая нас с Майклом от других женщин с детьми. Обнимает меня за плечи, ласково треплет Майкла по волосам и гневно шепчет остальным мамашам:

– Этот ребенок тоже имеет право послушать сказку, как и любой другой малыш. Он имеет право сюда приходить, как и все остальные!

Мама сердито грозит им пальцем.

– Не забывайте, Господь одинаково любит всех детей.

Она сует мне в руки носовой платок.

– Утри слезы, девочка моя. Эти люди их не стоят.

Выныриваю из воспоминания и внимательно смотрю на маму. В моей вымышленной жизни она вступается не только за свою дочь, но и за внука; меня переполняет благодарность.

Тут я вспоминаю, что в том мире мамы больше нет и она больше никогда не придет нам на помощь.

Не хочу даже думать об этом. Заставляю себя сосредоточиться на разговоре. Что мы обсуждали? Не детей, в этой жизни у меня нет детей.

Ах да, вспомнила. Родственные души.

– Не спорю, – вполголоса соглашаюсь я, – супруги должны быть друзьями, брак без этого не сложится.

Мама кивает, внимательно рассматривая незаконченный свитер:

– Вот именно. А близость… Ну, знаешь, физическая… Не такое уж это важное дело, как все говорят.

Вот это да. Мама решила пооткровенничать.

– Ты хочешь сказать, что вы с папой…

– Перестань, Китти! Ты моя дочка, как я могу с тобой такое обсуждать?

Мама тянет нитку из мотка, и Аслан бьет по нему лапой.

– А ну брысь!

Мама отпихивает его. Аслан спрыгивает с дивана и отправляется в кухню: проверить, не осталось ли чего в миске.

– Но у вас ведь все хорошо? – Я поворачиваюсь к маме, опустив ноги на пол. – У вас с папой все по-прежнему? Вы счастливы, правда? Правда же? – Конец фразы я уже хрипло шепчу. Мама улыбается:

– Мы с твоим отцом женаты много-много лет и, слава богу, до сих пор не надоели друг другу. Мы знаем, как найти общий язык. Хочу ли я проводить с ним все дни напролет? Хочет ли он постоянно быть рядом? Ну уж нет, извините. Он играет в гольф, читает, ходит в гости к друзьям, занят своими делами. А у меня вязанье, женский клуб, волонтерская работа в больнице. Вечера мы проводим вместе. Что до душевной близости, этого нам хватает. Нам не обязательно быть вдвоем каждое мгновенье. – Мама снова тянет нитку, хмурится: – Да это и неправильно. Нашла близкого человека? Прекрасно. Но он не может заменить тебе весь мир, Китти.

– Не может. В жизни должно быть что-то еще, не только муж и дети. Семья – это важно, это самое главное. Но она не может заменить всего остального. А если уж заменяет… Ты рискуешь остаться ни с чем, если семейная идиллия вдруг рухнет.

– Вот и я об этом.

Мама аккуратно складывает свое рукоделие в сумку.

– Думаешь, почему я постоянно работаю в больнице с этими несчастными малышами? Почему я пропадаю там дни напролет? Разве я бы работала там, если бы жизнь сложилась по-другому? Если бы у тебя были братики или сестрички?

Я никогда не думала об этом раньше. Мама из того поколения, в котором замужним женщинам полагалось сидеть дома. Многие и сейчас придерживаются таких взглядов, но в то время никто и подумать не смел о другом образе жизни. Работать наравне с мужчинами было немыслимым делом для большинства женщин. У мамы родился всего один малыш, хотя она мечтала о целой толпе детей, и, когда я пошла в школу, она попросту не знала, куда себя деть. Меня не обделяли вниманием, любили и баловали. Но я была послушной дочкой, родители всегда так говорили. У мамы оставалось море свободного времени, и она тратила его на чужих детей, потому что не могла потратить на своих.

– Ну ладно. – Мама решительно поднимается с кресла. – Раз уж с тобой ничего не случилось, мне пора домой. Позвоню твоему папе, он уже наверняка вернулся. Пусть отвезет меня обратно.

После маминого ухода я звоню Фриде, чтобы извиниться.

– Ничего страшного. Я рада, что с тобой все в порядке, – отвечает она.

– Сейчас приду.

– Да незачем, Китти. Покупателей почти нет.

Ох, как будто бывает иначе!

– Все равно. Буду через десять минут.

Отправляюсь на работу, но разговор с мамой не идет у меня из головы. Ее слова заставили меня задуматься о другой жизни, о том, что я там обрела и что потеряла. Бросить Фриду, бросить наш магазин, полностью изменить свою жизнь и посвятить себя детям – это было верное решение, единственно верное. Я провела в другом мире много времени и вспомнила о своем вымышленном прошлом достаточно, чтобы понять: у меня просто не было другого выбора.

И все же я сама загнала себя в угол. На мои плечи легла вина за болезнь Майкла, потом случился окончательный и бесповоротный разрыв с Фридой, после смерти родителей я так и не смогла оправиться от горя. В моей жизни есть много хорошего, но несчастья его затмевают.

Трясу головой. Даже здесь, в совершенно другом мире, я с болезненной остротой понимаю, что мне не справиться с тройной болью. Она отравляет все вокруг.

Вечером, закрыв магазин, мы с Фридой отправляемся немного развеяться. Сегодня суббота, но нам обеим не хочется ехать в центр города, поэтому мы выбираем бар «У стадиона» на Эванс-авеню, неподалеку от университета. Когда мы учились в колледже, по субботам здесь было не протолкнуться, особенно после футбольных матчей: шумно, тесно и ни одного свободного столика. Но в прошлом году в университете отменили футбольную программу – к огромному разочарованию большинства городских жителей, включая, несомненно, владельцев этого заведения.

Еще рано, всего лишь начало шестого. В баре пусто и, кроме нас, почти никого нет. Мы садимся за столик в конце зала. Официантов не видно, и я отправляюсь за напитками сама. Из-за стойки мне приветливо улыбается мужчина, он чем-то напоминает Брэдли. Заказываю мартини для Фриды и бокал вина себе.

– За счет заведения, – говорит бармен, отдавая мне напитки.

– За счет заведения? Почему? – удивляюсь я.

Он пожимает плечами. У него глубокие ласковые глаза.

– Просто хочется сделать доброе дело, мэм.

– Спасибо большое!

Я стряхиваю растерянность и оставляю ему доллар на чай.

Возвращаюсь к столику, ставлю бокалы перед Фридой и рассказываю про странного бармена.

– Вот чудак, – говорит она. – Ну, дареному коню в зубы не смотрят.

Фрида потягивает мартини и довольно жмурится:

– М-м, хорошо-то как.

Улыбаюсь, но молчу. Свое вино я планирую растянуть на весь вечер. В последнее время я слишком много пью, и здесь, и во сне.

Фрида отрывается от бокала и достает сигарету.

– Китти, – спокойно начинает она, – нам пора принять решение. В конце ноября заканчивается договор на аренду. Если мы не хотим его продлевать, нужно сразу сказать Брэдли. Конечно, месяц начался уже давно, но, думаю, Брэдли не будет на нас сердиться. Я вчера позвонила в администрацию торгового центра. Выяснила, что местечко для книжного еще свободно. Мы бы успели открыться как раз к рождественскому сезону.

Она мечтательно смотрит в пустоту. Я потягиваю вино, задвинув подальше все размышления о трезвом образе жизни. К черту. Мне сейчас нужно набраться смелости.

– Фрида, а что бы ты… Что, если… Что ты будешь делать, если я откажусь от этой затеи?

Фрида резко переводит взгляд на меня:

– Ты о чем?

– Видишь ли… – Я вздыхаю. – Видишь ли… Я знаю, что жизнь не стоит на месте, что прогресс влечет за собой много перемен, что магазин разорится, если мы не переедем. Все знаю.

Снова отпиваю вина.

– Понимаешь, я много об этом думала. И я согласна с тобой во всем, только… У меня к этому делу сердце не лежит.

– Сердце не лежит?

Фрида затягивается, выдыхает дым в потолок, потом снова смотрит на меня:

– Это бизнес, сестренка.

– Знаю я. Но даже в бизнесе… – Я отчаянно оглядываюсь по сторонам, будто в поисках невидимого суфлера. – Нужно любить свое дело. Любить! А я… я там не смогу.

Фрида допивает мартини. Рядом с баром крутится официант, наверное, только что вышел на смену. Студент, еще мальчишка, худой и долговязый, как Кевин в молодости. Хотя нет, Кевин и сейчас такой же, мы с Фридой совсем недавно в этом убедились. Фрида машет официанту, чтобы он принес нам еще.

– Ты просто боишься перемен, – задиристо отвечает Фрида.

Мальчишка кивает ей и неторопливо идет к стойке.

– Не боюсь. Ни капельки. На самом-то деле я как раз готова к переменам.

– Да ну? И к каким же?

Кручу в руках пустой бокал.

– Я хочу заняться чем-то новым. Во-первых, можно вести частные уроки, как с Грегом Хансеном. Работать со школьниками, которым трудно дается чтение. Их ведь много, и они не успевают за остальными. А без образования нельзя выбиться в люди! В наши дни безграмотный человек никак не сумеет себя прокормить, Фрид. Я… я могла бы им помочь, у меня бы получилось. Да что уж, у меня и сейчас получается! Можно давать частные уроки, а можно работать в школе, туда иногда приглашают специалистов, которые учат детей читать в маленьких группах. Я бы справилась.

Нам приносят еще по бокалу. Интересно, это тоже будет бесплатно? Фрида отпивает из своего.

– Справишься, вполне. – Фрида изо всех сил старается говорить спокойно, я это чувствую. – И у тебе действительно все получится. А что во-вторых?

– Во-вторых… Ну, я пишу простенькие книжки для Грега. Незатейливые спортивные истории, чтобы он прочитал и все понял, ничего сложного. И знаешь что? У нас отлично выходит. Ему не скучно читать мои рассказы, он не путается в трудных словах и учится на глазах. Мне кажется…

Отворачиваюсь на секунду, потом снова смотрю на Фриду.

– Мне кажется, что детям нужны такие книжки. И писатели, которые могут придумывать что-то в таком роде.

Фрида поджимает губы:

– Прекрасные планы, Китти.

Киваю. Пару минут мы просто молчим.

Она задумчиво покачивает бокал в ладонях:

– Мне тоже нужно тебе кое-что рассказать. Обещай, что не будешь сердиться.

– Конечно, не буду. С чего бы! – Я смеюсь.

Фрида прячет глаза.

– Китти, я… я тут познакомилась с одним человеком…

– Правда? Когда? Где? – Я выпрямляюсь.

– Погоди, не суетись. Я еще даже не знаю, стану ли заводить с ним роман. Пока не решила. Он-то сразу дал понять, что готов, а я еще думаю. Но дело не в этом. – Глаза у Фриды светятся. – Он инвестор, Китти. Вкладывает деньги в маленькие компании, помогает начать свое дело и добиться успеха.

– Ух ты! Это хороший шанс, Фрид.

– Это риск. И я не хотела рисковать вместе с тобой. Боялась рассказывать, потому что у такой авантюры будут слишком большие последствия – и в делах, и в личном плане. Не хотела втягивать тебя. Но раз уж ты хочешь заняться преподаванием… – Фрида смотрит в сторону. – Так будет проще. Моя ответственность – мои риски.

– А где ты с ним познакомилась?

– У моего брата Роба, на празднике в честь дня рождения Донни. Он отец одного из школьных приятелей Донни. Разведен. Решил прийти вместе со своим сыном на детский праздник. Мило, правда?

– Здорово! А как его зовут?

– Джим Брукс. Он…

Фрида застенчиво улыбается, очаровательно и мило. Это совсем на нее не похоже.

– Он хороший человек, Китти. Умный, успешный, порядочный. Я никогда не думала… Мне ведь уже тридцать восемь, я давно махнула рукой на семейные планы. А тут вдруг он.

Махнула рукой, ха! Фрида по-прежнему необычайно хороша собой. Да, около глаз собрались морщинки, в темных волосах поблескивает седина. Но она полна королевского достоинства, совсем как в юности. Удивительно ли, что такая женщина привлекла внимание умного и успешного мужчины?

Просто судьба сложилась так, что это произошло лишь сейчас. По воле случая она ни разу не оказывалась в нужном месте в нужное время.

Мне тоже пока не выпал счастливый шанс. Во всяком случае, не в этом мире.

Беру ее за руку.

– Я так за тебя рада! Неважно, что из этого выйдет – деловые отношения или что-то серьезное. Кажется, тебе наконец-то повезло!

Допиваю второй бокал вина. Н-да, недолго же я продержалась.

Фрида улыбается:

– Из этого может выйти что-нибудь хорошее, Китти.

Она достает кошелек и отсчитывает купюры, но официант ловит ее взгляд и мотает головой.

– Странно.

Фрида хмурится и убирает деньги обратно. Поворачивается ко мне.

– Да, что-нибудь хорошее… – задумчиво повторяет она.

– Но ты ведь никуда не уедешь? – Мой голос звучит жалобно. – Этот инвестор, Джим Брукс… Он ведь живет здесь, у него ребенок. Даже если мы больше не будем работать вместе, мы останемся лучшими друзьями, правда?

Фрида добродушно качает головой.

– Ну вот! А что там было у тебя во сне? Кто от кого ушел, кто кого бросил?

Она смеется, стискивая мою руку.

– Не переживай, дорогая. Ты всегда будешь в моем сердце. Оно у меня большое, места хватит на всех.

Глава 29

Я просыпаюсь в темной спальне на Спрингфилд-стрит. Невозможно угадать, сколько времени прошло и какой сейчас день недели. Я ложилась спать в серых брюках и свитере, но сейчас на мне другая одежда – белая блуза с бордовой юбкой. Значит, я все-таки поднималась с кровати, переодевалась, куда-то ходила. Смеюсь над собой. Какая, в сущности, разница, это ведь ненастоящая жизнь.

Выхожу в гостиную. Ларс сидит на диване в обнимку с детьми и читает им книжку. За окном темно, медленно падает снег. Наверное, я проспала ужин. Не тот ужин, который я пропустила в своем прошлом сне, нет. Время здесь течет по-другому. Может быть, этот сон перенес меня в следующий день, или на две недели вперед, или в следующий месяц – кто знает? От таких мыслей меня разбирает смех. Встречаюсь с Ларсом взглядом и спрашиваю:

– А какой сегодня день?

Он поглядывает на часы:

– Хочешь сказать, который час? Уже семь, родная.

– Нет.

Я легкомысленно смеюсь и пристраиваюсь на диванном подлокотнике рядом с Мисси.

– Какой день? Во сне так трудно уследить за временем. Проснешься – и никак не поймешь, где ты очутился.

– Катарина.

Ларс кладет книгу на журнальный столик и ласково отодвигает Митча в сторону, чтобы я села рядом. Втискиваюсь между ними, так что по одну сторону от меня оказываются Митч с Мисси, а по другую – Ларс и Майкл. Вы только подумайте, какая идиллия!

– У тебя нервный срыв, милая, ты совсем измучилась.

– А что такое «нервный срыв»? – тут же встревает Митч.

– Папа просто думает, что мама сильно переживает, – отвечаю я.

– А почему ты переживаешь?

– Я не переживаю, солнышко, ничуточки. Мне не о чем тревожиться, все хорошо.

– Мама думает, что мы ненастоящие, – раздается у Ларса из-за плеча.

– Что? Майкл, ну-ка повтори, – переспрашивает Ларс.

Мы все смотрим на Майкла.

– Она думает, что мы живем у нее в голове. – Он постукивает себя пальцем по лбу. – Вот тут.

Я ошарашенно молчу. Вот уж не думала, что из всех обитателей этого дома меня поймет именно Майкл.

– Так, хватит, пора спать. – Ларс поднимается на ноги. – Уже поздно.

Начинаются приготовления ко сну: мы купаем детей, натягиваем на Митча и Майкла пижамы, наряжаем Мисси в ночную сорочку и расчесываем ей волосы. Она стоически терпит, пока я сражаюсь с ее кудряшками. Когда я была маленькой, я страшно не любила причесываться, потому что мама всегда с трудом продиралась сквозь мою непослушную шевелюру. Вспоминая о собственных мучениях, стараюсь причесывать Мисси как можно бережнее.

Кажется, сегодня моя очередь укладывать Мисси, а Ларс уходит к мальчикам. Мисси забирается под одеяло, с любопытством поглядывая в окно: там по-прежнему идет снег.

– Мам, а мы завтра пойдем в школу?

– Не знаю, смотря сколько снега за ночь нападает. – Я пожимаю плечами.

Вполне возможно, утром меня здесь не будет. Во сне нельзя ни в чем быть уверенным. От осознания этой непреложной истины мне становится грустно.

Я читаю вслух «Золушку» – Мисси говорит, это ее любимая сказка. Обнимаю дочку, осыпаю поцелуями, пою две колыбельные, поправляю одеяло и, наконец, желаю ей сладких снов, собираясь уходить:

– Спокойной ночи, принцесса Клэр.

Мисси тут же оживляется:

– Я уже давно себя так не называю, мам.

– Ну и что, для меня ты всегда будешь принцессой.

Вспоминаю, как мы с Митчем и Мисси ходили по магазинам – кажется, это было давным-давно. Я тогда смотрела на девочку и думала, что отдала бы все на свете, лишь бы она была настоящей. Лишь бы у меня была такая дочка.

Все на свете, Китти? Ты бы и вправду отдала за нее все на свете?

Один непослушный локон выбился и упал Мисси на лоб. Убираю его дрожащими пальцами, наклоняюсь к самому ушку и шепчу:

– Люблю тебя.

Она улыбается.

– Я тоже тебя люблю, мам.

Спускаюсь в гостиную, жду Ларса. В комнате тихо; я беру «Денвер пост» со столика. Заголовок на первой полосе гласит: «Три звезды кантри погибли в авиакатастрофе».

Трясущимися руками разворачиваю газету и смотрю на дату: среда, 6 марта 1963 года.

Быстро проглядываю заметку. Самолет упал вчера вечером, примерно в шесть часов. В списке погибших числятся Ковбой Копас, Хоукшоу Хокинс… и Пэтси Клайн.

– Господи, за что… – шепчу я в пустой комнате.

Они летели на маленьком частном самолете. Пилотом был Рэнди Хьюз, менеджер Пэтси. В пути их застигла буря, начался шторм. И никто не выжил.

На глаза наворачиваются жгучие слезы. Какая несправедливость! Те, у кого такая яркая и насыщенная жизнь, не должны погибать такой смертью.

– Пэтси, мне будет тебя не хватать, – говорю я. Когда вернусь в реальный мир, нужно будет узнать расписание концертов. Может, мне удастся увидеть Пэтси Клайн до того, как произойдет катастрофа.

Ох, ну и глупая же я, насочиняла разной чепухи. Напоминаю себе, что во всем виновата моя бурная фантазия. Я просто придумала трагическую смерть в авиакатастрофе для своей любимой певицы. В воображаемом мире мои родители погибли при таких же обстоятельствах, вот я и пытаюсь хоть как-то смириться с утратой. Но на самом деле ничего из этого не случится, Китти!

Ларс спускается по лестнице, молча садится на диван рядом со мной. Показываю ему газету:

– Пэтси Клайн погибла.

Руки у меня по-прежнему дрожат.

– Я знаю, мы с тобой говорили об этом перед ужином. Забыла?

– Ларс, я ничего не помню. Я только что прочитала в газете, что моей любимой певицы больше нет в живых.

– Прости, милая. Она тебе очень нравилась, я знаю.

– Ну ладно, все равно это просто мои фантазии, – радостно переключаю я тему. – Она не умрет. Здесь все понарошку, никаких последствий в реальной жизни.

Ларс вздыхает:

– Катарина…

Стискиваю его руку:

– Знаешь, иногда мне хочется, чтобы этот сон стал правдой. А иногда я хочу забыть его, как кошмар…

Указываю на газету, а в голове в это время крутятся мысли о родителях.

Он обхватывает мое лицо ладонями, поворачивает к себе.

– Катарина, как мне тебе помочь? Как убедить, что это настоящая жизнь?

Отталкиваю его руки, качаю головой:

– Не получится. И у Фриды тоже ничего не вышло. Вот скажи, как я обычно себя веду? Ты говоришь, мы уже обсуждали сегодня Пэтси, а я ничего не помню. Но я же не могу постоянно забывать все на свете и болтать про другую жизнь.

– Да нет, с тобой все нормально. Занимаешься привычными делами. Присматриваешь за детьми, хлопочешь по хозяйству. Ты не… – Он прикусывает губу. – Ты почти не вспоминаешь о родителях, Катарина. Тут же меняешь тему, если кто-нибудь спрашивает про них. Дети уже интересовались, почему ты не хочешь говорить про бабушку с дедушкой. Я сказал им, что маме нужно время.

Киваю. Но я ничего, совсем ничего не помню. Пытаюсь вообразить себе Катарину, которая продолжает жить обычной жизнью, несмотря на свое горе. Возится с детьми, суетится по дому. Помнит имена всех соседей и не впадает в растерянность, увидев в торговом центре знакомое лицо. Знает, где находятся нужные магазины. Такое трудно представить.

Но где-то в глубине души я хочу примерить на себя эту роль. Хочу узнать, каково это – на самом деле быть той Катариной, которая здесь живет.

– А давно это со мной?

Ларс хмурится:

– Уже несколько недель. Поначалу ты держалась молодцом. Кажется, первые пару месяцев. Сначала был день рождения у малышей, потом День благодарения, Рождество. Я тогда думал, что все в порядке, но… Ты просто делала вид, занимала себя разными хлопотами, чтобы хоть как-то отвлечься от произошедшего. А через пару недель после Нового года ты… – Он умолкает.

Киваю. Вполне понятно. Мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы пережить день рождения малышей и все остальные праздники без родителей. Я преодолевала час за часом, механически, будто робот. А потом праздники закончились; впереди нас ждал новый год, безрадостный и мрачный, и отчаяние накрыло меня с головой.

Тогда-то в дело и вступило мое воображение.

– Ларс, а ты замечаешь, когда я сбегаю в другой мир?

– По тебе видно. Обычно это бывает вечером, когда мы ложимся спать, или рано утром. Я чувствую, что ты уже проснулась, но витаешь где-то совсем далеко. Иногда это случается и днем. У тебя глаза становятся такими, ну знаешь… Мечтательными, растерянными, но всего на пару мгновений. А потом ты опять ведешь себя как ни в чем не бывало.

Мне смешно.

– За эти мгновения в другой жизни проходят целые дни!

Ларс оставляет мои слова без ответа. Его следующий вопрос застает меня врасплох:

– Скажи, а какая она, твоя другая жизнь?

И я рассказываю. Про маленькую уютную квартирку, где мы живем с Асланом на пару. Увлеченно описываю Грега Хансена, который с трудом разбирал слова, когда мы только начали заниматься. Говорю, что он большой молодец и у него отлично получается и что мне очень нравится его учить. Вспоминаю, с каким азартом писала для него книжки: про бейсбол, про Уилли Мейса и «Сан-Франциско Джайентс».

Ларс только кивает:

– Ну да, ты у нас эксперт по бейсболу.

Я звонко хохочу, но Ларс смотрит на меня серьезно.

– Ты же шутишь, правда? Какой из меня знаток бейсбола? Я даже в правилах не разбиралась, пока не взялась за книжку для Грега.

– Катарина. – Ларс добродушно улыбается. – Ты знаешь про бейсбол все. Я люблю этот спорт, вот и тебе стало интересно. Дети тоже увлеклись с нами за компанию. Прошлой осенью мы не пропустили ни одной игры Мировой серии, болели так, будто там решались судьбы мира. Ты совсем ничего не помнишь?

– Совсем. – Пожимаю плечами в ответ на изумленный взгляд Ларса. Он качает головой.

– Ну ладно. Расскажи еще что-нибудь про ту жизнь.

Я описываю возвращение родителей, наши долгие обстоятельные вечерние посиделки. С улыбкой рассказываю, как мы с мамой беседовали в залитой солнцем комнате, как мелькали спицы у нее в руках.

И пока я говорю, меня неожиданно накрывает осознанием, что эти мгновения – бесценный дар, по крайней мере для той Катарины, которая живет здесь с детьми и мужем. Необычайный дар, преподнесенный моим собственным воображением. Благодаря полету фантазии я получила немыслимый шанс провести еще немного времени с родителями, с Фридой и даже с Грегом, чтобы после наших совместных уроков понять, кем я хочу быть и что мне нравится делать.

Рассказываю Ларсу про магазинчик «У сестер». Конечно, он и так про него знает, но ведь в другой жизни все иначе. Мы с Фридой вечно пьем кофе, когда нет покупателей; перекусываем сэндвичами в соседнем бистро, ходим в бары по вечерам и говорим о будущем. Я рассказываю Ларсу о том, что нам подвернулась возможность закрыть магазин на Перл-стрит и переехать в торговый центр, как мне не хочется туда перебираться и как Фрида радостно предвкушает новую жизнь на новом месте.

– От перемен, конечно, не убежишь. Но там так спокойно! Да, мы с Фридой оказались перед сложным выбором, однако наша дружба не пострадала. Я собираюсь…

Ох, глупо говорить такое Ларсу, потому что все эти планы строила Китти, а не Катарина.

– Я хочу давать частные уроки или устроиться в школу. Учить детей читать. Мне нравится работать с малышами с глазу на глаз. Я даже скучаю по преподаванию… – Мой голос звучит радостно и восторженно. – И я хочу писать детские книжки. Для школьников вроде Грега, которым учеба дается непросто…

На ум тут же приходит Майкл.

– Вот как?

Ларс улыбается, но это не насмешливая улыбка, кажется, мои планы вызывают у него уважение.

– Частные уроки, книжки для детей. Тебе бы и вправду хотелось этим заняться?

– Не знаю. Здесь-то у меня точно ничего не выйдет.

– Почему?

Он выпрямляется, берет меня за руку:

– Катарина, ты ведь умница. Ты с такой решимостью берешься за каждое дело! Ну, раньше бралась, до того как… – Он замолкает. – Извини. Это было бестактно с моей стороны.

– Да нет, все нормально. Ты прав.

Я вспоминаю про три несчастья, отравившие мне жизнь.

– В этом мире я отгородилась ото всех. Ноша оказалась непосильной. Майкл, Фрида, родители…

– Но ведь все может быть по-другому! Занимайся любимым делом, родная. Я не хочу, чтобы ты тяготилась семейной жизнью и нашим домом.

– Ладно. – Я снова поглядываю на газету. – Поживем – увидим.

Той ночью мы занимаемся любовью нежно и страстно. Прикосновения неторопливые, бережные, мы тщательно изучаем друг друга, будто в первый раз. Я запоминаю каждый изгиб его тела, провожу руками по теплой коже. Кладу голову Ларсу на грудь, вдыхаю дурманящий, знакомый запах. Прижимаю ладонь туда, где бьется его большое доброе сердце. Молюсь про себя, чтобы оно не останавливалось еще долго-долго. Пусть мы состаримся вместе.

Потом я устраиваюсь рядом, крепко прижавшись к его груди. Не отпущу – ни за что!

– Не знаю, где проснусь утром, – шепчу я Ларсу. – Каждый раз перед сном меня так и тянет с тобой попрощаться, потому что мы можем больше не увидеться.

С заснеженной улицы в комнату пробивается слабый свет, и в полумраке я различаю ярко-синие глаза мужа.

– А разве так не у всех? Никто не знает, что случится завтра. Один миг – и тебя уже нет.

Ларс смотрит в потолок.

– Я думаю об этом постоянно… – хрипло произносит он. – Каждую секунду.

Мы засыпаем в объятиях друг друга.

Глава 30

Стою прямо перед магазином. В воздухе висит густой утренний туман. Очертания домов и припаркованных у тротуара машин видны совсем смутно. Поворачиваюсь налево. Сквозь дымку с трудом различаю бистро, где мы с Фридой обычно обедаем, кинотеатр «Вог», аптеку. Все на своих местах. Оборачиваюсь назад, на нашу витрину. Вот они, осенние украшения, которые я так тщательно придумывала, и вывеска про уютные вечера с хорошей книгой. А за кассой сидит Фрида. Почувствовав мой взгляд, она поднимает голову. Улыбается, машет рукой, и я машинально улыбаюсь в ответ, но сердце в груди замирает.

– Люблю тебя, – шепчу я, хотя Фрида сидит по ту сторону стекла и не может услышать. – Я так тебя люблю, сестренка. Ты даже не представляешь.

И вдруг, ни с того ни с сего, меня накрывает абсурдная беспричинная злость. Каким-то своим поступком Фрида довела меня до бешенства, разочаровала, предала доверие. Но я не знаю, в чем дело, и пытаюсь прогнать это чувство.

Почему я на улице? Собралась куда-то идти? Да нет, вряд ли. Погода прохладная, а на мне нет ни пальто, ни шляпы, сумочки тоже не видно. Обхватываю себя руками, прячу ладони под рукава свитера.

Машин нет, на улице тихо и спокойно. Неужели Перл-стрит навсегда останется сонным болотцем? При мысли о предстоящем отъезде и переменах мне становится грустно. Я знаю, что это неизбежный и правильный шаг. Будущее не здесь, оно там – в огромных торговых центрах и новеньких особняках, на скоростных автострадах, тянущихся до самого горизонта.

Кто знает, приживутся ли все эти нововведения? Неужели так выглядит будущее Денвера, будущее всей Америки? Я бы хотела посмотреть в хрустальный шар и узнать, каким станет мир через пятьдесят лет. Но гадалка из меня никудышная.

Думаю о том мире, где живут Ларс и дети. Что показал бы им хрустальный шар? Как сложится судьба моих малышей через пятьдесят лет? Митч и Мисси найдут себе дело по душе, в этом я не сомневаюсь. Встретят любимых людей, заведут детишек. Они вырастут порядочными людьми и проживут свою жизнь в любви и верности – так, как учили их мы с Ларсом.

А Майкл? Я думала, что и так уже замерзла до костей, но при мысли о Майкле по спине пробегает дрожь. Что стало бы с ним, окажись придуманная жизнь реальностью?

Вспоминаю ту женщину, которая заходила в наш магазин с дочкой-аутисткой. Я тогда повела себя ужасно бестактно! Сейчас я бы приветливо ей улыбнулась, поздоровалась и занялась бы своими делами, а не глазела бы на ее ребенка.

И не складывала бы книжки в неустойчивые стопки, которые так легко рассыпать. Даже если бы малышка что-нибудь уронила, я бы не стала задавать неприличных вопросов. На прощание я бы просто подарила ее матери тот роман, «Корабль дураков». Я бы протянула книгу женщине, глядя ей в глаза с молчаливым сочувствием и пониманием.

Разворачиваюсь и захожу внутрь. У меня над головой звякает дверной колокольчик. Фрида поднимает голову, улыбается, но не произносит ни слова. Патефон вращается с тихим шипением, пластинка закончилась. Фрида подскакивает, выбирает новую и аккуратно устанавливает. Пластинка ложится на диск, игла встает на дорожку, и по магазину разливается голос Пэтси Клайн.

«Если ты решил меня покинуть, скажи об этом сразу, не тяни…»

Встряхиваю головой. Не может быть, этой песни еще нет. В другом мире, когда мы ужинали в итальянском ресторанчике с клиентами Ларса, он говорил, что Пэтси выпустила новую пластинку совсем недавно.

Это было в феврале. А сейчас ноябрь, до выхода песни еще три месяца.

– Знаешь, Пэтси Клайн скоро погибнет, – сообщаю я Фриде. Мой голос звучит как-то странно, будто доносится издалека. – Уже через несколько месяцев. Смерть в авиакатастрофе.

Фрида кивает, словно и так уже знает об этом.

– Но перед смертью она выпустит новый сингл. Вот эту песню.

Я медленно иду по залу.

Невозмутимо – господи, да как же у меня получается держать себя в руках? – подхожу к полке с бестселлерами. Тут же цепляюсь взглядом за новый сборник Сэлинджера. А рядом стоит роман «Люди короля» местного автора Джоан Гринберг – я видела эту книгу в другом мире, когда заходила в новый магазин Фриды. Я тогда подумала, что надо поподробнее узнать про эту писательницу.

Но все эти книги еще не вышли в печать. Их нет ни в одном магазине. И тем не менее – вот они, на полке, прямо у меня под носом.

Прикасаюсь к томику Сэлинджера. Не к этой ли книге Фрида прикладывала мою ладонь, пытаясь доказать реальность нашего мира? Снова встряхиваю головой: надо срочно собраться с мыслями. Да, кажется, именно к ней. Во всяком случае, мне так кажется.

Точно не помню.

Я вспоминаю события последних недель. Простые мелочи, из которых складывалась моя жизнь, уютная и беззаботная. Спокойные пробуждения по утрам, привычная работа в магазине. Нежные и лиричные послания от мамы. Газетный некролог с именем Ларса, вовремя подвернувшийся под руку. Встреча с несчастным и жалким Кевином, убедившая меня в том, что много лет назад я приняла правильное решение. Бесплатные напитки вчера вечером – угощение от бармена.

И, наконец, родители, которые полетели правильным рейсом. Их самолет не рухнул в Тихий океан и благополучно долетел до места назначения. Какое счастье!

«Не бросай меня здесь, не хочу тосковать о несбывшемся. Пусть будет больно, пусть все закончится. Может, я еще сумею полюбить…» – поет Пэтси.

Я смотрю на Фриду. Она не сводит с меня понимающего взгляда. Ждет, пока я что-нибудь скажу.

– Сестренка… – выдавливаю я. И больше мне добавить нечего.

Глава 31

Просыпаюсь и жадно хватаю ртом воздух. Мы с Ларсом так и не выпустили друг друга из рук, лежим обнявшись, как и несколько часов назад.

Ларс открывает глаза:

– Что случилось?

Меня трясет; делаю глубокий вдох, чтобы унять дрожь.

– Выходит, все наоборот…

Протираю глаза и оглядываюсь по сторонам.

– Настоящий мир – здесь. Так ведь, Ларс?

– Здесь, Катарина. – Он прижимает меня к себе и шепчет на ухо: – Самый что ни на есть настоящий.

Заглядываю ему в глаза:

– Но как же так?! Там все было таким реальным, а оказалось… выдумкой.

Он отодвигается и задумчиво наклоняет голову:

– Не знаю, родная.

Вспоминаю все те мгновения, когда я сбегала в мир Китти. Я думала, что просто засыпаю. Думала, нужно лечь спать здесь, чтобы снова проснуться дома и очутиться в своей настоящей жизни.

Но на самом деле я не спала – если не считать последнего визита в другой мир, который с самого начала походил на сон. Теперь-то я понимаю. Не спала, а просто замыкалась в собственной голове и строила воздушные замки, которые помогали приглушить боль. Тело было здесь, а мысли далеко. Наверное, близким казалось, что по дому ходит бездушная кукла.

В горле встает ком.

– Прости меня, – говорю Ларсу, – пожалуйста, прости!

Он снова меня обнимает:

– Тише, все хорошо. Я понимаю. Все хорошо.

На глаза наворачиваются слезы.

– Я не знаю, как с этим справиться. Не знаю, как быть той Катариной, которую ты любишь. Как можно по-настоящему жить в этом мире, никуда не сбегая.

Крепко зажмуриваюсь, и перед внутренним взором встает образ Китти – ненастоящая я, придуманная маска.

– Ты справишься. Справишься и останешься здесь.

Ларс проводит ладонью по моим волосам, и я открываю глаза.

– Я хочу, чтобы ты была с нами, Катарина. Мы все, все до единого, хотим видеть тебя рядом. Нам без тебя никак.

Смотрю в его удивительные глаза. Я нужна им. Я им нужна.

– Хорошо. Я попробую.

Ларс улыбается и целует меня. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я поворачиваюсь к окну.

– Смотри-ка! Сколько снега на лужайке!

На ослепительно-голубом небе нет ни облачка, яркий солнечный свет искрится на свежевыпавшем снеге.

Ларс поднимается и подходит к окну.

– Красота. Но Митч с Мисси расстроятся. Снега не так уж много, уроки не отменят.

Я и сама слегка расстраиваюсь. Было бы здорово провести денек дома вместе с тремя малышами.

Разворачиваюсь, чтобы встать с кровати, и замечаю на тумбочке книгу в переплете. Смотрю на название.

– Ларс, я сейчас читаю эту книгу, да?

Он подходит, бросает взгляд на обложку.

– Ага. Ты говорила, что она тебе снится.

С улыбкой провожу по книге кончиками пальцев: на зловещем темном фоне подобно языкам пламени извиваются причудливые буквы, складываясь в название: «Надвигается беда», Рей Брэдбери.

– И вправду. Снится.

Перед уходом в школу Митч с Мисси слегка капризничают. Митч расстроен, что уроки не отменили: он-то надеялся целый день сидеть в игровой комнате и собирать железную дорогу.

– А теперь ничего не выйдет!

Щеки раскраснелись, звонкий голосок срывается от переживаний, Митч сам на себя не похож.

– Ничегошеньки не получится!

Как ни странно, успокаивать его принимается Майкл:

– Ладно уж, Митч. Выходные всего через два дня. Вот тогда и построишь железную дорогу. – Он говорит тихо и не смотрит на брата, только придвигается к нему поближе. – А я тебе помогу.

Мисси, в свою очередь, категорически отказывается надевать зимние сапожки:

– Они страшные!

При виде красных сапожек на меху она морщит носик.

– Мама, они ведь просто ужасные! Мне нужны новые.

– Мы купили их всего пару месяцев назад, – решительно отметаю я все возражения. – С сапогами все в порядке. Теплые, не жмут и не промокают. Надевай-ка.

С огромной неохотой Мисси натягивает сапожки, не сводя с меня возмущенного взгляда. В ответ я только пожимаю плечами.

Ларс, Митч и Мисси выходят из дома в восемь. Когда Митч с Мисси пошли в начальную школу – она находится всего в нескольких кварталах от нашего дома, – я стала отводить их на занятия сама и брала с собой Майкла. А по вечерам мы вместе встречали их после уроков. В детском саду Майкл закатывал истерики, если его разлучали с братом и сестрой, но с тех пор прошло много времени, он подрос и перестал так сильно переживать из-за ежедневных расставаний. Правда, в такие снежные дни Ларс все равно подвозит Митча и Мисси до порога школы. Неожиданно для самой себя я вспоминаю разные житейские мелочи, хотя мне никто о них не рассказывал.

Провожаю мужа и детей, возвращаюсь в гостиную. Замираю перед кухней, придерживая дверь плечом, чтобы оглядеться. На диване ссутулившись сидит Майкл и задумчиво смотрит себе под ноги.

– Майкл.

Он не поднимает глаз.

– Майкл. – Я подхожу к нему. – Пора садиться за уроки.

Кажется, мне удается привлечь внимание. Майкл по-прежнему смотрит вниз, но все-таки отвечает:

– У нас уже три месяца не было уроков, мам.

– Ну да.

Прохожу в столовую, приближаюсь к маленькой парте у самой стены. Пыль вытерта, хотя здесь уже давно никто не сидел, – Альма тщательно следит за порядком в доме. Заглядываю под крышку парты, достаю открытую тетрадь. Через страницу тянется ряд покосившихся букв «А», старательно выведенных карандашом. У правого края буквы выглядят совсем уж неуверенно, а от последней «А» осталась только одна наклонная черточка.

Разглядываю тетрадь. Вспоминаю про Грега Хансена и самодельные книжки, которые я для него писала. Мои кривоватые рисунки и карточки со словами, перевязанные шнурком.

– Майкл!

Я кладу тетрадь на парту и возвращаюсь к сыну.

– Помнишь, я просила тебя выучить букву «А»? Можешь назвать какое-нибудь слово, которое начинается с этой буквы?

– Арбуз, – мрачно отвечает он.

– Правильно. Но давай найдем словечко поинтереснее. Например… подожди-ка, я сейчас.

Поднимаюсь на второй этаж. Я точно знаю, что мне нужно и где лежит эта вещь. Захожу в комнату Мисси и беру с полки «Иллюстрированный словарь для маленьких читателей». Торопливо сбегаю по лестнице, на ходу открывая раздел с буквой «А».

– Ну, например.

Я кладу книгу на диван между нами.

– «Аэроплан». Это значит самолет. Вот такой вот…

Снова подбегаю к парте, подхватываю тетрадку и карандаш и возвращаюсь на место. Склоняюсь к Майклу и рисую самолет, летящий над крышами домов. Рядом с рисунком добавляю подпись заглавными буквами: «АЭРОПЛАН».

– Видишь, летит над городом? Это аэроплан.

Жду, затаив дыхание. Майкл внимательно разглядывает мой рисунок.

– Аэроплан… – тихо повторяет он.

– Верно! У каждого слова есть свое собственное значение. Если ты запомнишь его, сможешь вообразить и сложить в голове все нужные буквы, тогда ты начнешь узнавать это слово в книжках и научишься его читать. Давай попробуем еще что-нибудь.

Я переворачиваю страницы.

– Вот это слово ты тоже, наверное, знаешь. «Арифметика». Это значит складывать цифры вместе, считать, что получится.

Я рисую в тетрадке пример: «1 + 1 = 2» – и добавляю подпись.

– Арифметика, – повторяет Майкл, – это арифметика.

– Ага, правильно.

– А что это за книжка? Можно мне посмотреть?

– Конечно.

Я придвигаю к нему словарь.

– Это слово я тоже знаю!

Майкл показывает на «автомобиль», рядом с которым нарисована иллюстрация.

– Это автомобиль, да? Как у вас с папой.

– Точно! Отлично, Майкл, ты все понял!

Вне себя от радости подхватываю Майкла и прижимаю к себе что есть силы.

Он тут же начинает вопить и вырываться:

– Больно! Тесно!

С громкими криками Майкл прячется в своей комнате.

Ну вот. Молодец, Катарина. Только все начало получаться…

Но я не могу сдержать улыбку. Он понял! Он узнал что-то новое, и это я его научила. Вздыхаю и откидываюсь на спинку дивана, нежно прижимая словарь к груди. Мое счастье нельзя передать словами.

Спустя некоторое время я поднимаюсь в детскую и убеждаю Майкла снова спуститься вниз. Веду его к парте.

– Мам, я не хочу больше читать, – сообщает он. – Я устал.

– Ладно.

Нет смысла давить на него. Постепенно, шаг за шагом. Если я хочу, чтобы Майкл действительно научился читать, нам нельзя торопиться.

– Давай позанимаемся математикой. Умеешь считать?

– Мам, ну что за странный вопрос!

Он садится за парту и принимается считать вслух. Добирается до сотни всего за три минуты. Потом я говорю, что этого достаточно.

– А как насчет сложения? Знаешь, сколько будет два плюс два?

– Мам! – Он картинно закатывает глаза. – Я знаю, сколько будет, если двести два умножить на два!

– Правда? – спрашиваю с улыбкой. – И сколько же?

Майкл вздыхает от скуки:

– Четыреста четыре.

– Ну хорошо.

Я отворачиваюсь от парты.

– Тогда давай посчитаем деньги.

– Настоящие? – вскидывается он.

В его голосе звучит неподдельное оживление, и я снова улыбаюсь. Он так редко проявляет к чему-нибудь интерес!

– Конечно. Настоящие деньги. Пойдем.

Мы грабим копилку, спрятанную на подоконнике в кухне. Садимся за стол и пересчитываем все до последней монетки. Майкл поразительно сосредоточен, без труда запоминает разные типы монет и складывает цифры в уме.

– Тридцать три доллара и шестнадцать центов! – гордо сообщает он.

– Целая куча баксов.

– А что такое «баксы», мам?

– Деньги.

Он хохочет, и его звонкий смех опять напоминает мне о маме. Какой удивительный подарок – услышать этот звук снова.

– Баксы! Какое забавное слово.

– Ну да, смешное. Ладно, я попрошу Альму приготовить тебе обед.

Выхожу в коридор в поисках Альмы, и мне на глаза опять попадается фотография с горным пейзажем, перевал Рэббит-Иарс. Ни с того ни с сего я наконец понимаю, почему мы выделили для снимка особое место: Ларс сделал мне там предложение.

Мы встречались уже шесть месяцев. Я еще никогда так не влюблялась! Мы с Ларсом проводили вместе каждую свободную минуту, но нам все было мало; мы будто пытались наверстать годы, проведенные порознь. Он звонил в магазин по нескольку раз в день, и я хватала трубку, задыхаясь от радости, как восторженная школьница. Фрида насмешливо улыбалась, но всегда тактично отходила в сторону, чтобы не мешать.

Почти каждый вечер я проводила с Ларсом, мы ужинали у него или у меня, ходили в кино, иногда на танцы. «Мы с тобой теперь видимся только на работе!» – капризно жаловалась Фрида, будто мы с Ларсом затеяли этот бурный роман исключительно ей назло.

– Я скучаю по тебе, сестренка, – горячо повторяла Фрида. – Выдели для меня хоть минутку!

Я кивала и извинялась, обещала сходить с ней куда-нибудь после работы. А потом Ларс звонил или заходил вечером в наш магазин, и я тут же забывала про свои обещания.

В самом конце весны, в один теплый воскресный день он сделал мне предложение. Мы поехали за город – без особой цели, просто покататься. Помчались в горы по сороковой трассе, ведущей через Винтер-парк, Грэнби и Кремлинг; за окном тянулись бесконечные горные кряжи, мелькали миниатюрные города, кое-где попадались нерастаявшие сугробы. Спустя несколько часов я предложила развернуться, но Ларс только пожал плечами: «Зачем?» Я не нашлась с ответом, промолчала, и мы поехали дальше.

Ларс припарковал машину на самой вершине перевала Рэббит-Иарс, и мы вышли полюбоваться открывшимся видом. День клонился к вечеру, и хотя солнце еще пригревало, прохладный ветер заставлял зябко передергивать плечами. Ларс снял кофту и набросил ее на меня. Потом спохватился и запустил руку в карман кофты:

– Подожди-ка… Сначала надо вручить вот это…

Он опустился на одно колено и протянул мне маленькую ювелирную коробочку:

– Катарина, ты выйдешь за меня замуж? Пожалуйста, скажи «да».

Я посмотрела на кольцо, заглянула в его ярко-синие глаза.

– Неужели ты сомневался? Конечно, выйду.

Я обняла его и прошептала на ухо:

– Да. Чтобы всегда быть вместе. Да!

Качаю головой, улыбаясь воспоминаниям, и бегом лечу в спальню.

Альма наводит порядок в ванной. Чувствую неожиданный укол совести: меня не смущает, если она гладит белье или моет посуду у меня на глазах, потому что в той, другой, выдуманной жизни я спокойно справлялась с такими делами сама и не тяготилась ими. Но отмывать ванну и туалет? Никто никогда не мыл за меня ванну, разве только мама в глубоком детстве. Альма невозмутимо работает, улыбается и напевает себе под нос. Я с удивлением узнаю мелодию: это «De Colores». Никогда не слышала ее в другой жизни, но точно помню, что Альма пела ее моим детям. В ней поется про все яркое и разноцветное, что есть в этом мире.

De colores, de colores… Se visten los campos en la primavera. De colores, de colores… Son los pajaritos que vienen de afuera[15].

И тут в моей памяти всплывают все мелочи об Альме, которые я раньше знала – и забыла. Я вспоминаю, что ей сорок семь лет. Они с Рико выросли в маленьком городке в штате Сонора на севере Мексики, очень рано поженились. Много лет назад Альма со слезами на глазах рассказывала мне о трагической судьбе своих старших детей, мальчика и девочки. В доме родственников, где они остались погостить, случился пожар, и малышей не спасли. Рико и Альма долго горевали, но потом снова решили завести детей, и у них родилось еще двое. Вскоре после этого, поддавшись на уговоры своих братьев, Рико переехал в Денвер. Он работал в ресторане и копил деньги, чтобы перевезти к себе Альму с дочерьми. Нужную сумму он набрал только через четыре года. Девочки были еще совсем крошками, поэтому образование они получили в Америке. Альма отчаянно гордится обеими дочками: старшая сейчас учится в Денверском университете и мечтает стать журналистом, а младшая сразу после школы вышла замуж, и недавно у Альмы появился внук.

Я вспоминаю тот день, когда впервые увидела Альму – впервые после побега в другой мир, где на место Катарины пришла Китти. Китти не понимала, почему темнокожие должны прислуживать белым. Катарина прожила в этом обществе долгие годы и исподволь привыкла к нему, а вот для Китти такое положение дел было дикостью.

Но ведь на самом деле я стала Катариной много лет назад. Китти помогла мне посмотреть на этот мир совсем другими глазами, помогла понять, что к слугам нельзя относиться как к людям второго сорта. Кажется, это неожиданное откровение стало для меня еще одним подарком – наравне с теми чудесными минутами, которые я провела с мамой.

Я обязана Альме очень многим. Если бы не она, я бы еще не скоро заметила, как Дженни калечит Майкла своим воспитанием. Сколько бы времени прошло, прежде чем я это осознала? Сколько еще жестокости пришлось бы вытерпеть моему сыну, если бы не женщина, которая сейчас моет пол в нашей ванной?

– Альма! – окликаю ее.

Она выпрямляется и поворачивается ко мне.

– Спасибо тебе.

Глупо-то как, я мешаю ей работать. Торопливо продолжаю:

– Спасибо за все, что ты для нас делаешь. Ты так заботишься о нашей семье, а ведь у тебя и своя есть, им тоже нужно твое внимание…

Она кивает:

– Sí, senora.

– Как дела у твоих девочек?

Мне становится стыдно, едва вопрос срывается с языка. У Альмы столько работы, а я пристаю к ней с разной ерундой.

Но Альма улыбается, ей приятен мой интерес.

– Bebé уже большой! Сидит сам, совсем сам!

Отличные новости про внука Альмы.

– Ой, я так люблю этот возраст! Когда ребенок уже умеет сидеть, можно просто постелить одеяло на полу, дать ему пару игрушек, и он будет спокойно с ними возиться.

Альма кивает:

– Sí, я тоже люблю. И его mamá любит.

– Альма, скажи, когда мы в последний раз поднимали тебе жалованье?

– Год назад, – задумчиво откликается она. – Сеньор Андерссон поднял мне жалованье. Было один доллар пятьдесят центов в час, теперь один доллар семьдесят пять.

Я не ожидала такого ответа.

– Мы так мало тебе платим?! Это несправедливо. С сегодняшнего дня ты будешь получать вдвое больше.

Альма склоняет голову набок.

– Может, надо поговорить с сеньором Андерссоном, сеньора? No?

– Нет. – Я решительно мотаю головой. – Не волнуйся, он не станет возражать.

После ланча я спрашиваю у Альмы, чем она будет заниматься остаток дня.

– No mucho[16], хочу разобрать шкафы на кухне. В них нет organización[17]. Надо прибраться.

– А ты не могла бы пару часов присмотреть за Майклом?

Она подозрительно косится на меня:

– Сеньора, вы уверены?

– Альма. – Я беру ее за руку, умоляюще заглядываю в глаза. – Если тебе когда-нибудь казалось, что я тебе не доверяю… Поверь, дело не в тебе, а во мне. Это моя вина… и моя жизнь.

Выпускаю ее руку, но глаз не отвожу.

– Я думаю, вы с Майклом отлично проведете время. Правда, Майкл?

Майкл все еще сидит за обеденным столом и не поднимает на меня взгляда.

– А можно, я опять посчитаю деньги?

Я надеялась, что он захочет немножко полистать словарь, но раз уж это ему неинтересно, ладно, пусть занимается монетками.

Шаг за шагом, Катарина, напоминаю я себе. Не торопись.

– Конечно, почему бы и нет.

Он кивает:

– Если мне можно посчитать деньги, то мы с Альмой отлично проведем время.

Ровно в четверть второго в заснеженный мартовский день 63-го года я захожу в гараж около особняка на Спрингфилд-стрит и сажусь за руль своего зеленого «Шевроле».

Завожу мотор и жду, пока машина прогреется. Взгляд падает на велосипеды, беспорядочно сваленные в кучу у гаражной стены. Рядом с моим стареньким «Швинном» лежит голубой велосипед Майкла. Я рассматриваю их и вспоминаю тот день, когда пыталась научить Майкла кататься. Какая муха меня укусила? Я уже и не помню, почему это казалось мне важным. Разве Майклу обязательно нужно укротить велосипед в этом году? Какая разница? Может, он никогда не научится кататься. Или, может, в один прекрасный день сам решит попробовать – как сегодня утром, когда он нашел в словаре слово «Автомобиль».

В любом случае не мне за него решать. Я его мама, но я не могу изменить его характер. От моих непрестанных попыток становится только хуже – и мне, и Майклу.

В прошлое воскресенье мне пришлось стоять в стороне, пока Ларс успокаивал Майкла, и я чувствовала себя лишней и ненужной. Не сомневаюсь, мы с Ларсом очень редко ссоримся, но если уж начинаем, то почти всегда из-за Майкла. Вряд ли муж винит меня в болезни ребенка, его просто раздражает моя нетерпеливость и резкость. А я в свою очередь злюсь на Ларса: как он может сердиться, это несправедливо! В конце концов, за Майклом изо дня в день ухаживаю я, а не он.

Прикусываю губу. Я не могу исправить ошибки прошлого. Остается только идти вперед – туда, куда меня заведет судьба в этом мире.

Выруливаю из гаража. Оставив наш район позади, еду по Университетскому бульвару, потом сворачиваю на шоссе Вэлли и отправляюсь в центр города.

Перед уходом я заглянула в телефонный справочник и нашла нужный адрес: главный офис компании «Книги и газеты Фриды Грин» на Восемнадцатой улице, в самом центре города.

Удастся ли мне застать Фриду в офисе, пройти в ее кабинет и захочет ли она меня увидеть – вот в чем вопрос.

Нахожу место для парковки и иду пешком к нужному зданию. Через дорогу от офиса находится еще один магазин из сети книжных Фриды, про него мне рассказывала молоденькая продавщица из «Юниверсити-Хиллз». Магазин довольно скромный, одноэтажный и ничем не отличается от своих соседей. А вот офисный блок впечатляет куда больше. Я запрокидываю голову, разглядывая нависающее надо мной здание – интересно, его спроектировал Ларс? Но не успеваю я задаться этим вопросом, как ко мне приходит воспоминание: этот проект достался не Ларсу, а какой-то фирме из другого штата, они закончили строительство пару лет назад. Ларс рассказывал, я точно помню; он жутко расстроился, что не смог получить заказ. А после начала строительства именно Ларс сообщил мне, что Фрида планирует арендовать здесь офис.

Строгое современное здание с бетонными стенами и большими блестящими окнами. Перед входом небольшая площадка с фонтаном и массивными геометрическими скульптурами из бетона – куб, замерший на одной вершине, на нем балансируют пирамида и шар, как неподвластные земному притяжению кусочки огромной детской головоломки.

В здании пятнадцать этажей, офис Фриды на одиннадцатом. Лифт плавно ползет наверх, пока я нервно поправляю прическу, подкрашиваю губы, расправляю чулки.

Прохожу в приемную и спрашиваю, где мне найти Фриду Грин. Мне сообщают, что она до конца дня пробудет на совещании.

– Неужели ни одного перерыва не будет? Я ее старая подруга. Мне бы очень хотелось с ней увидеться, всего на пару минут.

Секретарь подозрительно косится на меня:

– Вы писательница?

Мысленно улыбаюсь. Не писательница, но очень бы хотела ею стать. Качаю головой:

– Нет-нет. Просто подруга.

– К нам часто заходят случайные люди, которые хотят продавать свои книги в наших магазинах. – Она надменно поджимает губы. – Но мы получаем все книги от издателей и торговых агентов. Надеюсь, вам это ясно, мэм.

Нетерпеливо притопываю ногой.

– Я прекрасно знаю, как пополняются запасы в книжных магазинах. – Я наклоняюсь вперед и слегка опираюсь на стол. – Я просто хочу увидеться со старой подругой.

Взглянув на меня, секретарь вздыхает:

– Как вас зовут?

– Андерссон, – тихо отвечаю я. – Скажите ей, что пришла миссис Андерссон.

Смотрю на стеклянную дверь, отделяющую меня от лифтов. Полированные двери лифтов призывно поблескивают, за ними спокойно и безопасно, как в утробе матери. Можно просто развернуться и уйти – пока моя нелепая авантюра не зашла слишком далеко.

– Она поймет, о ком речь.

Я расправляю плечи и решительно поворачиваюсь к секретарю.

– Сразу поймет.

Полчаса я терпеливо жду в приемной. У Митча с Мисси скоро закончатся уроки. Неожиданно – как и всегда в этом мире – вспоминаю, что детей из школы обычно забираю я. Такие внезапные озарения уже перестали меня удивлять. Занятия заканчиваются в три, и время начинает поджимать. Я уже почти у цели, неужели придется уйти из-за своих семейных обязанностей?

Наконец ко мне подходит секретарь. Мы проходим мимо печатающих машинисток к угловому кабинету. На двери табличка: «Фрида Грин, президент».

Секретарь нажимает кнопку на столе:

– Мисс Грин, к вам пришла миссис Андерссон.

Кажется, молчание длится целую вечность. Потом сквозь потрескивание в динамике раздается голос Фриды:

– Пусть заходит.

Фрида стоит позади своего стола, глядя в окно. Оборачивается, услышав мои шаги.

Она почти не изменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз – для меня это было вчера. Густые темные волосы слегка начесаны и отброшены назад. Брови выразительно изогнуты, и от этого ее взгляд, как и прежде, кажется сосредоточенным и напряженным, даже когда она спокойна. Губы тщательно подведены неизменной ярко-алой помадой.

Разумеется, одета она куда формальнее, чем раньше. Строгий костюм из бежевой шерсти с коротким жакетом и прямой юбкой, шелковая лиловая блуза. В ушах покачиваются крупные серебряные кольца, на лацкане брошь геометрической формы – украшения ловко подчеркивают образ смелой бизнес-леди. Я ловлю себя на том, что киваю в такт своим мыслям. Отличный стиль, именно такой бы Фрида и выбрала, если бы взялась покорять книжный бизнес.

Она тоже осматривает меня с ног до головы. На фоне тщательно продуманного облика Фриды мой наряд должен казаться совсем старомодным: простенькое темно-синее платье, туфли без каблуков и никаких украшений, кроме обручального кольца на левой руке. Китти тоже могла выглядеть старомодно, но она одевалась броско, эксцентрично и плевала на мнение окружающих. А вот Катарина похожа на скромную и тихую домохозяйку.

Что ж, я не могу полностью изменить свою жизнь, но вот над гардеробом определенно стоит поработать. Дома в шкафу висит слишком много серой и скучной одежды, которую пора основательно перебрать. Займусь этим на следующих же выходных.

– Зачем ты пришла? – наконец спрашивает Фрида, жестом приглашая меня сесть на стул.

Я присаживаюсь, нервно стискивая в руках сумочку.

– Фрида, я…

Трясу головой.

– Даже не знаю, как объяснить. Ты ни за что не поверишь. Все это до сих пор кажется мне фантазией, так что я даже не знаю, почему приехала.

Она садится напротив и подпирает подбородок ладонями – Фрида всегда так делает, если что-то привлекает ее интерес.

– Фантазией? – повторяет она. – Что ты хочешь этим сказать?

Я вздыхаю.

– Так, давай проверим все по порядку. В этом мире я замужем за Ларсом Андерссоном, у нас трое маленьких детей, и мы живем в большом особняке в Сазерн-Хиллз. А ты управляешь шестью книжными магазинами, командуешь целой толпой сотрудников и продолжаешь расширять свою сеть за пределами города. А старый магазинчик на Перл-стрит давно закрыт. Все верно?

В глазах Фриды мелькает презрение.

– Да, Китти, ты ничего не перепутала.

– Меня никто больше не зовет Китти. Ларс называет меня Катариной, и все, с кем я познакомилась после замужества, тоже зовут меня Катариной. А те, кто знал и любил меня раньше… Ты… И родители…

На глаза наворачиваются слезы, и я быстро их смаргиваю.

Взгляд Фриды смягчается.

– Прими мои соболезнования. Я слышала о том, что случилось.

– Но ты не пришла! Не пришла на похороны!

Она отворачивается к окну и чуть слышно отвечает:

– Я прислала цветы.

– Цветы? Мои родители погибли в авиакатастрофе, а ты просто прислала цветы?

Фрида едва заметно опускает голову.

– Я думала, ты не захочешь меня видеть.

– Почему?

Достаю платок и вытираю нос. Расклеилась как девчонка, но ничего не могу поделать.

– Фрида, ты же мой лучший друг! Почему ты решила, что я не захочу тебя видеть на похоронах?

– Китти…

Она поднимается и тянется через стол, будто хочет взять меня за руку. Я задерживаю дыхание. Но потом взгляд Фриды меняется и снова леденеет. Секундный порыв прошел, она вновь замкнулась.

Фрида расправляет плечи.

– Ты бросила меня. Китти, ты порвала нашу дружбу, не я.

Качаю головой:

– Но почему?

Она смотрит на меня с плохо скрываемым недоверием.

– Сама прекрасно знаешь. – Фрида постукивает по столу длинными ухоженными ногтями. – Ты называла вполне определенную причину.

Разговор зашел в тупик.

– Фрида, я не помню, из-за чего мы поссорились. Наверное, просто какое-то недопонимание…

– Недопонимание, ага. – Фрида поджимает губы. – Лучше не скажешь, Китти.

Раздается гудок, и секретарь что-то неразборчиво докладывает по громкой связи.

– Хорошо, соедини нас, – говорит Фрида, потом переводит взгляд на меня. – Извини, мне нужно ответить на звонок.

Я приподнимаюсь со стула, но Фрида только машет рукой:

– Сиди, это всего лишь деловые вопросы.

Она насмешливо смотрит мне в глаза, и я опускаю голову.

Пока она разговаривает, я пытаюсь вспомнить. Зачем я приехала сюда? Что произошло между нами? Что я умудрилась забыть?

С усилием сосредотачиваюсь и закрываю глаза.

Глава 32

– Китти.

Открываю глаза, но ничего не могу разглядеть. Все вокруг заливает ослепительно-яркий свет, сквозь который невозможно различить очертания предметов.

– Китти, ты меня слышишь? С тобой все нормально?

Нет, нет, не нормально! Я говорю это вслух, но Фрида меня не понимает. Я не могу разглядеть ее, не могу разобрать черты лица. Чувствую, как она держит меня за плечо, но тело мне не подчиняется, я не могу потянуться к ней и взять за руку.

– Китти, слушай меня внимательно!

– Фрида! – откуда-то издалека доносится мой голос.

– Нам обязательно надо поговорить. – Знакомые пальцы успокаивающе гладят плечо. – В реальном мире нам с тобой нужно выяснить все до конца.

Я вспоминаю наш разговор в книжном магазине, когда Фрида убеждала меня, что жизнь с Ларсом и детьми – всего лишь выдумка, что ее мир – реальный. Она так настойчиво уверяла меня в этом, а теперь говорит совершенно противоположное!

Но ведь я сама придумала ту Фриду. В мире моих фантазий Фрида бывает настойчивой и убедительной, когда я сама того захочу.

Если я пожелаю, я могу изменить ее характер. Сделать ее любящей, доброй, отзывчивой.

В воображаемом мире Фрида такая, какой я хочу ее видеть.

– Китти, слышишь меня? – настойчиво повторяет Фрида. – Понимаешь, о чем я?

– Да, – шепчу я в ответ, – понимаю.

Глава 33

И вот я снова в ее кабинете. Фрида по-прежнему говорит по телефону, слегка отвернувшись в сторону и обмотав телефонный шнур вокруг запястья. Я замечаю каждую мелочь. Вижу блики света на изгибах шнура. Слышу ее приглушенный голос; замечаю, что Фрида слегка раздражена словами невидимого собеседника. Ощущаю резкий запах ее духов и сигарет.

Я смотрю ей в спину, и на меня неожиданно обрушиваются воспоминания. Все до последнего.

Это случилось почти четыре года назад, весной 59-го года. Книжный магазин «У сестер» был на грани банкротства. Дела шли плохо, мы задерживали арендную плату и выплаты по банковскому займу. Нужно было закрывать магазин или переезжать – но не сидеть на месте. В выдуманной жизни такое тоже случилось, но потом я получила наследство от дедушки, и мы выкарабкались. А в этом мире мы с Фридой пока не знали о том, что скоро появятся деньги.

Поэтому Фрида завела разговор – за несколько лет до окончательного решения, как и в другой жизни, – о закрытии магазина на Перл-стрит и переезде в торговый центр. Но у нас не хватало средств.

Однажды она просто поставила вопрос ребром:

– Попроси денег у Ларса, иначе мы не сможем никуда переехать.

Она закурила ментоловую сигарету и выпустила дым в мою сторону.

– Должен же быть от него хоть какой-то толк.

– От него есть толк. – Я улыбнулась. – Но вряд ли Ларс согласится принять участие. Он говорил, что это мое личное дело, а не дело семьи Андерссонов.

Фрида насмешливо фыркнула:

– А я-то думала, что брак – это партнерство.

В ее темных глазах светился вызов.

Я снова пожала плечами. Партнерство? Ну да, мы с Ларсом были партнерами, когда речь шла о детях или о выборе, в какую церковь ходить и кого приглашать на ужин. Но работы это не касалось. Я занималась своим делом, он – своим. Мы давно пришли к такому соглашению, еще во время помолвки. И нас обоих все устраивало.

– Ну, не знаю… – промямлила я.

– Просто засунь гордость подальше и попроси его, Китти.

И я послушалась. Ларс отреагировал на удивление спокойно.

– Можно попробовать, – ответил он, потягивая виски. – Если ты этого хочешь… Если для счастья тебе нужно именно это.

Я понятия не имела, что мне нужно для счастья. Казалось, если все вокруг будут счастливы – Фрида, Ларс, дети, – то и я тоже стану счастливой.

Фриду не устраивало положение дел. Но если бы мы пошли ей навстречу, согласились бы с ее планом, тогда она была бы довольна, так ведь? Ради Фриды я была готова уговорить Ларса помочь нам с переездом.

Ларс не возражал, только радовался за меня. Но он всегда был – и остается – таким. Ларс никогда не унывал, видел во мне подарок судьбы, и это помогало ему справляться с любыми неурядицами. Меня восхищало его отношение к жизни, но сама я так не умела.

А дети? Ну, дети всегда счастливы. Моим ребятам тогда было два с половиной года, уже не младенцы, но еще совсем малыши. Они были вполне довольны жизнью – по большей части. Митч и Мисси уже умели говорить, бегали и лазали повсюду. Разглядывали книжки, тренировали воображение.

А Майкл… Я не понимала, что с ним: он отличался от других детей. Плохо говорил. Постоянно сидел в углу. В одиночку играл в одни и те же незамысловатые игры: выстраивал ровные башни из кубиков, книг, аккуратно ставил в ряд машинки. Он ни на кого не смотрел. Никогда не поднимал глаз.

Я уверяла себя, что беспокоиться не о чем. Некоторые дети только так себя и ведут. Дженни работала у нас уже больше года, она бы обязательно сказала, если бы что-то пошло не так.

А теперь, несколько лет спустя, я знаю правду и горько кляну себя за слепоту. Почему я ничего не замечала? Почему притворялась, что все хорошо?

Разве хорошая мать так поступает?

В те годы я просто хотела, чтобы все были счастливы. Поэтому я кивнула в ответ Ларсу:

– Новый магазин, новая жизнь. Вот чего я хочу.

– Тогда нам надо собраться вместе и хорошенько все обсудить – тебе, Фриде и мне.

Ларс поднялся с дивана.

– Давай пригласим ее на ужин. Уложим детей спать, а потом поговорим о делах.

Я благодарно улыбнулась и обняла его.

– Спасибо, – прошептала я Ларсу на ухо.

На следующее утро я встала пораньше и быстро собралась на работу – мне не терпелось рассказать Фриде, что Ларс согласился. С радостной улыбкой я суетилась у порога и торопливо искала ключи, прижимая к груди стопку книг и документов.

А потом кто-то осторожно тронул меня за плечо. Я обернулась и увидела Альму.

– Por favor, – прошептала она, украдкой оглядываясь на лестницу. Дженни была наверху с малышами. – Por favor, сеньора Андерссон, мне нужно вам рассказать. – Альма стояла передо мной в безукоризненно отглаженной форме, опустив руки и сжав кулаки. – Я не могу больше молчать. Сеньора, я должна рассказать вам про Дженни.

Я смотрю, как Фрида разговаривает по телефону в своем просторном офисе на одиннадцатом этаже.

– Хорошо, я согласна. Но нам нужно будет обсудить подробности. – Она умолкает и косится на меня. – Давайте я перезвоню вам через десять минут? У меня посетитель.

Фрида кладет трубку, и я тихо говорю:

– Я все вспомнила.

Она смеется:

– Ну надо же, как вовремя!

Прикусываю губу.

– Извини! Мне жаль, что тебе все это кажется нелепым. – К горлу поднимается горечь. – Зато теперь я вспомнила, что мне не за что просить у тебя прощения.

– Да что ты?

Фрида наклоняется вперед, упираясь руками в стол.

– Ты бросила меня. Ты ушла, оставив меня расхлебывать кашу в одиночку.

– Не по своей воле. Я была нужна сыну. Семье.

Она качает головой и берет со стола пачку любимых ментоловых сигарет.

– Ты тогда основательно сгустила краски. На самом деле ты была рада, что подвернулся такой удобный повод. Тебе больше не хотелось со мной работать. Ты думала только о том, что тебя ждут дома. Заявила…

Она вытаскивает сигарету и прикуривает.

– Заявила, что наш магазин был пустой тратой времени.

Фрида выпускает в мою сторону облако дыма.

– Это ты помнишь, Китти?

Да, помню. И помню, почему я так сказала. Именно Фрида предложила нам нанять Дженни. Она убедила меня, что такой профессионал отлично присмотрит за моими детьми.

Я обвинила Фриду в том, что случилось с Майклом, это я тоже помню.

– Если бы я была рядом, он бы вырос нормальным! – кричала я. – Если бы не эта бессердечная Дженни, которую ты нам подсунула, все было бы по-другому! Ты убедила меня остаться в магазине, нашла эту няньку… Я ведь тебе доверяла, Фрида! Я тебе доверяла. Думала, ты поможешь мне наладить новую жизнь. Но все пошло наперекосяк. Посмотри теперь на Майкла!

Меня била дрожь, щеки горели. Обессилев, я опустилась на стул. Потом глубоко вздохнула и посмотрела Фриде в глаза:

– Я выхожу из дела. Мне все равно, что ты придумаешь. Я ухожу. Сколько можно разрываться на части! Да и тебя такая жизнь не устраивает, скажем прямо. Мне твои проблемы не нужны, Фрида. Ты сама во всем виновата, так что давай – выкручивайся как можешь. Покоряй вершины, добивайся успеха. Мне плевать.

– И что же мне делать? У меня нет денег, Китти.

Я скрестила руки на груди:

– А это уже не моя головная боль.

Я сделала все, чтобы остаться в стороне. Ушла окончательно и бесповоротно. Вскоре после нашей ссоры я получила наследство, но эти деньги пошли вовсе не на спасение магазина. На что же я их потратила? Ах да. Наняла адвоката, который помог мне выбраться из нашего обанкротившегося партнерства – большая часть средств ушла именно на это. А остальное? Я криво усмехаюсь. В гостиной на Спрингфилд-стрит стоит отличная мебель; дорогой гарнитур и диван были куплены на остатки наследства.

Тогда, в магазине, Фрида подошла к окну и несколько секунд просто разглядывала пустынную Перл-стрит. Потом снова обернулась ко мне.

– И чем ты теперь займешься? – Голос звучал враждебно и насмешливо. – Станешь домохозяйкой, да? Ну и прекрасно. Ты всегда к этому стремилась.

– Я не к этому стремилась! Просто так сложилась судьба, ничего не поделаешь. – Я заломила руки. – Фрида, вся моя жизнь изменилась, я даже глазом не успела моргнуть. Господи, мы ведь могли и не встретиться, Ларс тогда едва не умер.

Она фыркнула.

– Ага. Душещипательная история. Надо было написать письмо в газету, про вас бы напечатали трогательную заметку.

– И как она закончится? – тихо спросила я. – Какой финал у этой истории?

– Кажется, он разворачивается прямо на наших глазах. – Фрида вновь отвернулась, не желая на меня смотреть.

А теперь, сидя в своем кресле, Фрида сверлит меня злобным взглядом.

– Ты оставила меня ни с чем. Куча неоплаченных счетов, пара сотен книг в запасе и кое-какая мебель для магазина. У меня в кармане не было ни гроша!

Я опускаю глаза.

– Ты могла попросить помощи у родителей.

– Как ты себе это представляешь? Опять просить у них денег? Прийти, поджав хвост, и признать поражение?

Фрида отворачивается к окну, потом снова переводит взгляд на меня.

– Затея с магазином провалилась. Они окончательно поставили на мне крест. Я ведь… Я не вышла замуж. Не нашла близкого человека.

Я жду, пока она продолжит, но Фрида молчит, опустив глаза. Стряхивает пепел с сигареты, и серые хлопья кружатся над фарфоровой пепельницей.

Вспоминаю про Джима Брукса, о котором Фрида рассказывала мне в воображаемом мире. Если верить ее словам, они идеально подходят друг другу – в той жизни. Неудивительно. Там все у всех хорошо, включая Фриду. Я позаботилась о счастливом финале.

В реальности ее карьера и личная жизнь сложились совсем иначе. Не знаю, где она нашла деньги и как избежала банкротства. Я и не думала, что она обратится к родителям: Фриде всегда хватало смекалки, чтобы найти выход из любого тупика. Может, она умудрилась отыскать инвестора, как и в воображаемом мире. Но обходительному и влюбленному мужчине, вроде того Джима Брукса, попросту нет места в ее нынешней жизни.

И, кажется, я теперь понимаю почему.

Фриде не нужен никакой Джим Брукс. Она никогда не искала такого человека.

Ей просто хотелось, чтобы рядом был друг. Родственная душа, как говорила моя мама. По-настоящему верный и преданный соратник, готовый пойти за ней в огонь и в воду, а не просто добрая приятельница, какой я была для нее в воображаемом мире.

Но я сделала выбор, и это стало огромным ударом для Фриды. Не только для бизнеса; в конечном счете бизнес – дело десятое.

Вопрос в том, сколько боли я ей причинила?

Качаю головой. Я никогда об этом не задумывалась.

– Фрид… – тихо начинаю я. – Фрида, прости меня.

Она смотрит мне в глаза, снова затягивается сигаретой. Выпускает дым в сторону:

– Жизнь – такая штука, никогда не угадаешь, что ждет впереди.

Я нервно стискиваю в руках сумку и щелкаю желтой металлической застежкой. Подаюсь вперед.

– Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь…

Незаконченная фраза повисает в воздухе, я не могу подобрать слова.

Фрида молча меня разглядывает.

– Наверное, ты права. Когда-нибудь смогу. Может, мне просто надо было снова тебя увидеть. Чтобы отпустить прошлое.

Я несмело улыбаюсь в ответ:

– Хотелось бы верить.

Она встает, напоследок затягивается сигаретой и бросает окурок в пепельницу.

– Мне надо перезвонить тому человеку. – Голос Фриды звучит ровно и невозмутимо. Она обходит стол, невесомо касается моего плеча и тут же убирает руку: – Китти, пожалуйста, прими мои соболезнования.

Мы смотрим друг на друга. Я вижу, как темнеют от боли ясные искрящиеся глаза Фриды. Отворачиваюсь, часто моргая. Она глубоко вздыхает, и я заставляю себя повернуться.

– Прости, что не была на похоронах. Ты права. Я должна была приехать.

Поднимаюсь, с трудом выпрямляя ноги.

– Спасибо. Для меня это очень важно.

Она кивает:

– Ладно. Береги себя и детей. И своего мужа.

– И ты береги себя. Может… – Я запинаюсь. – Может, еще увидимся.

– Может быть.

Она смотрит в окно. Обхватывает себя руками и бросает через плечо:

– Секретарь проводит тебя до выхода. Прощай, Китти.

Фрида с трудом сдерживает чувства. Явно хочет, чтобы я ушла: ей нужно побыть одной.

В последний раз киваю на прощание и ухожу.

Глава 34

Снег, лежащий на тротуарах, постепенно превращается в лужи. По Восемнадцатой улице несутся машины, около остановки тормозит автобус, но тут же отъезжает, не выпустив ни одного пассажира. Выхожу из офисного центра через вращающуюся дверь; солнце светит так ярко, что я прикрываю глаза рукой.

И вдруг прямо на тротуаре передо мной – родители.

– Мама, – выдыхаю я, – папочка!

Мама с папой улыбаются, и мне хочется броситься им на шею – но я знаю, что на самом деле их здесь нет. Они есть только у меня в голове.

– Это ведь просто выдумка. Вы ненастоящие, да?

– Китти. – Мама подходит ближе и кладет руку мне на плечо. Удивительно, насколько велика сила моего воображения: мамино прикосновение кажется совсем реальным, я и вправду чувствую ее пальцы сквозь ткань пальто.

Оказывается, человеческое воображение – поразительно умелый и трудолюбивый фокусник.

– Мы пришли попрощаться, милая, – говорит отец. – Вот и все.

Он останавливается совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Да, попрощаться. И сказать, как мы тебя лю-бим.

– Я тоже вас люблю.

Уголком глаза замечаю прохожего в темном пальто и шляпе: он обходит меня справа, потом озадаченно оглядывается. Наверное, принял меня за городскую сумасшедшую, эдакую чокнутую тетушку, которая остановилась посреди тротуара и болтает сама с собой.

– Я больше вас не увижу? Больше туда не вернусь? – Прикусываю губу и отворачиваюсь. – В тот… другой мир.

Впрочем, ответы мне хорошо известны: я ведь сама придумываю, что скажут родители. Вернее, что бы они сказали, если бы были рядом.

– Китти, воспоминания живут не здесь. – Мама касается моего лба. – Воспоминания должны жить вот тут. – Она постукивает кончиками пальцев по моей груди.

– Ясно. – Киваю. – Я буду скучать.

Папа качает головой:

– Не нужно скучать, мы всегда рядом. Просто немного по-другому.

– Вы ведь поможете мне… с детьми? – У меня в горле стоит ком. – Я без вас не смогу. Не справлюсь одна с малышами. С Майклом.

Мама мелодично смеется.

– Еще как справишься, Китти. Не сомневайся в себе и в Ларсе. И уже тем более, – с улыбкой добавляет она, – не сомневайся в Майкле!

Я смаргиваю слезы, зажмуриваюсь.

Когда я вновь открываю глаза, тротуар пуст.

Глава 35

Я сижу, сложив руки на руле. «Шевроле» припаркован перед школой, где учатся Митч и Мисси. Я думаю о другой жизни, где была не Катариной, а Китти. Вспоминаю мамино прикосновение, ее слова. Наверное, голоса моих родителей навсегда останутся в моей памяти.

Поглядываю на часы: без четверти три. Двери, украшенные нарисованными снеговиками, скоро распахнутся, и Митч с Мисси появятся на пороге. Они выбегут, размахивая ранцами – куртки нараспашку, варежки болтаются на резинках. Солнечные блики будут играть на белокурых кудряшках, и малыши помчатся ко мне, ловко скользя по обледеневшей дорожке.

В десять минут четвертого мы вернемся домой на Спрингфилд-стрит. Майкл будет по-прежнему считать монеты. Скорее всего, он занимался этим весь день без перерыва. Будь на то его воля, Майкл бы считал монеты круглыми сутками, изредка отвлекаясь на сон и еду.

Альма устроит для малышей полдник: стакан молока, яблоко, печенье. Я сварю кофе и посижу за столом с детьми, слушая, как Митч и Мисси рассказывают свои школьные новости, как Майкл ритмично отсчитывает пятицентовики, пенни и четвертаки.

Потом мы оставим Майкла возиться с монетками, а Митч с Мисси сядут за уроки. Им задают читать вслух. За этот год они уже многому научились, но если бы я почаще с ними занималась, они бы читали еще лучше. Дети будут читать по очереди, а я послушаю, потом займемся прописями. Альма поставит в духовку курицу и примется за зеленую фасоль – стручки надо вымыть и нарезать.

В полпятого начнется «Клуб Микки-Мауса», и я разрешу детям часок посидеть у телевизора. Майкл захватит с собой банку с мелочью, переберется в гостиную и станет считать монетки прямо на полу. Он будет изредка поглядывать на экран, услышав, как Митч с Мисси смеются над шутками и проказами Мышкетеров. В полшестого передача закончится, Ларс как раз вернется с работы, и мы сядем ужинать.

Майкл прольет молоко: он всегда его проливает. Я вытру лужу со стола, потому что неправильно ждать этого от Альмы.

Вечером мы всей семьей сядем играть в пачизи. Вместе с Майклом будет играть Ларс или я, потому что Майкл не сможет терпеливо дожидаться своего хода и будет постоянно отвлекаться на монетки. За день Майкл сильно устанет, а значит, снова вспомнит старые привычки, от которых давно бы уже следовало избавиться. Мне придется следить, чтобы он не тянул монетки в рот.

В четверть восьмого Мисси пойдет купаться, потом придет черед мальчиков. Сегодня укладывать Мисси будет Ларс, правда, я все равно причешу ее перед сном, потому что Ларс не рискует браться за это дело. Он расскажет ей сказку и подоткнет одеяло.

Мальчики натянут одинаковые пижамы и заберутся в одинаковые кровати. Майкл захочет взять монетки в постель, но я буду непреклонна. Он начнет вопить, и Ларс прибежит, чтобы его успокоить. Мы разрешим Майклу спать с пустой банкой из-под мелочи, а сами монеты пересыплем в миску, которую я поставлю на самую верхнюю полку шкафа в нашей спальне. Так я буду уверена, что Майкл не сможет добраться до монеток, не разбудив при этом меня или Ларса.

Уложив детей, мы спустимся в гостиную, и Ларс принесет выпить. Мы обсудим все, что произошло за день. Я расскажу, как ездила к Фриде, и он поразится моему поступку, хотя слова Фриды его ни капли не удивят. Посреди рассказа меня начнут душить слезы, и я спрячусь в объятиях Ларса.

Я не стану рассказывать все до конца. Чувства Фриды касаются только нас двоих, этим я не буду делиться даже с Ларсом.

Закончив беседу и допив виски, мы займемся своими делами. Ларс будет работать у себя в кабинете, а я немного приберусь в спальне или посижу в гостиной с книжкой. Придумаю себе повод, чтобы еще раз пройтись по коридору и взглянуть на фотографию с родителями. Так и буду весь вечер бродить туда-сюда, украдкой разглядывая снимок. Ларс заметит, подойдет сзади, посмотрит на фотографию через мое плечо. Потом крепко обнимет меня и долго не будет выпускать из рук.

В десять мы пойдем в спальню. Устроимся на кровати и займемся любовью – нежно, искренне, но неторопливо, чтобы поберечь его сердце. Потом я лягу рядышком, а Ларс будет гладить меня по спине.

Наконец я усну.

Я точно знаю, что так и будет.

Не сомневаюсь ни на секунду – как и в том мире, где я была Китти.

Моя вторая жизнь растаяла, словно сон. Я здесь. Я дома.

Открываю дверь машины, дышу на озябшие пальцы, растираю щеки. Подхожу к школе и останавливаюсь перед входом. Совсем скоро я обниму своих детей.

Сноски

1

Да, сеньор. Все в порядке. Спят, как ангелочки (исп.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Вечеринка (исп.).

3

У вас все хорошо? (исп.)

4

Мальчик (исп.).

5

Позвоню (исп.).

6

Солнышко (швед.).

7

Трудная (исп.).

8

Новый (исп.).

9

Дети.

10

Няня (исп.).

11

Детская психиатрия (исп.).

12

Я всего лишь служанка, сеньора (исп.).

13

Лабораторные крысы (исп.).

14

К сожалению, сеньора (исп.).

15

Цветами, цветами пестреют поля весной. Цветами, цветами раскрашены крылья прилетающих птиц… (исп.)

16

Дел немного (исп.).

17

Порядок (исп.).

Content

Синтия Суонсон
Книжная лавка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Сноски