Сергей Тарасович Кремлев

Русская Америка. Слава и боль русской истории

Русским «передовщикам» землепроходцам, шедшим к Тихому океану и к Русской Америке, подвижникам русского дела в дальних, но «нашенских» концах Родины, русским морякам и патриотам посвящает автор эту книгу с восхищением их жизнью, их делами и славой и с презрением к тем, кто обесценивал и обесценивает завоевания русского духа, предавая славу, мощь и будущее Державы

От автора

Уважаемый читатель!

В марте 2017 года исполнилось 150 лет со дня продажи администрацией императора Александра II российских владений в Америке, то есть того, что кратко и ёмко называли Русской Америкой.

Причём 30 марта 1867 года была продана, вопреки устоявшемуся штампу, не «Аляска», а именно Русская Америка. В географическом отношении Аляской называют залив Тихого океана между полуостровом Аляска и материком Северная Америка, а также — сам узкий полуостров, расположенный между Бристольским заливом Берингова моря и Тихим океаном. Император же Александр II и его брат великий князь Константин продали земли, ныне составляющие 49-й штат США Аляска, а это — неизмеримо больше, чем полуостров Аляска в чистом виде.

Для того, чтобы убедиться в сказанном, достаточно взглянуть на карту, и мы увидим, что штат Аляска — это, кроме полуострова Аляска и его «соседа» Кенайского полуострова, ещё и огромная «матёрая» территория на северо-западе американского материка, плюс — Алеутские острова, острова Прибылова, остров Св. Матвея, остров Св. Лаврентия и более южный архипелаг Александра, названный в честь Александра I, с береговой полосой, вытянутой вдоль него.

В целом территория Русской Америки составляла больше одной десятой части территории Российской империи, и всё было продано за бесценок 150 лет назад. Однако эта книга не приурочена к грустно-«юбилейной» дате — первое её издание под названием «Русская Америка: открыть и продать!» увидело свет ещё в 2005 году.

С течением времени возникло вполне естественное желание подготовить новое — расширенное издание книги, а приближение даты, роковой для тихоокеанских, да и для вообще глобальных геополитических перспектив России, стало дополнительным стимулом для новой немалой работы. Немалой потому, что при переиздании книга нуждалась в переработке в любом отношении, начиная с правки стиля… Но и по сути моё понимание проблемы, конечно же, углубилось, что следовало отразить в новом, существенно дополненном, тексте.

Тема Русской Америки, увлёкши меня ещё в прошлом веке, по-прежнему увлекает и волнует, да и актуальность её объективно лишь возрастает. И вот, в преддверии 150-летнего — увы, позорного, юбилея продажи Русской Америки царизмом, я, наконец, реализовал давнее намерение переработать свой труд «Русская Америка: открыть и продать!» для переиздания уже под названием: «Русская Америка: слава и боль русской истории».

Вскоре после выхода в свет первого издания — издательский дом «Нева» в 2006 г. издал книгу Александра Бушкова «Русская Америка. Позор и слава», и хотя её автор во многом следовал канве моей «Русской Америки», я прочёл книгу Бушкова с интересом и пользой для себя. Особенно, на мой взгляд, ценной оказалась дальнейшая разработка Александром Бушковым темы движения декабристов не как дворянского движения, которым оно по составу формально являлось, а как первого проявления активности в александровской России национальных буржуазных кругов, в том числе — связанных с Российско-американской компанией (РАК).

В 2007 году появилась интересная книга Ивана Борисовича Миронова «Роковая сделка: как продавали Аляску», третье, дополненное и переработанное издание которой «Аляска преданная и проданная» вышло в свет в 2014 году. Труд Миронова более локален по охвату хронологии и тематике и имеет не очень точное название — ибо, как уже сказано, продана была не только Аляска, а все русские американские владения, включая архипелаг Александра. Тем не менее основные тезисы Ивана Миронова корректны, а сама книга информативна и тоже полезна для понимания того, насколько преступным и катастрофичным для геополитических перспектив России был акт продажи Русской Америки в 1867 году.

Что же касается чисто научной библиографии по теме, то она (библиография) весьма обширна, но неоднозначна как по качеству, так и по заявленным в различных трудах подходам. Наиболее обстоятельное документальное освещение истории Русской Америки было предпринято в сталинскую эпоху. Например, материалы экспедиций Беринга были изданы в 1941 году — буквально накануне Великой Отечественной войны. Издавались сборники документов по теме и в 1940–1950-е годы, и тогда же был переиздан ряд нормативных источников, например записки Гавриила Сарычева, Лаврентия Загоскина и т. д.

Cовременную научную литературу чаще всего нельзя назвать исторически адекватной проблеме, ибо профессиональные историки, как правило, не подчёркивают основное — то, что продажа Русской Америки явилась величайшим и беспрецедентным в истории России — во всяком случае, до 1991 года — государственным и цивилизационным преступлением. Показательна в этом отношении изданная в 1999 году трёхтомная «История Русской Америки. 1732–1867» под редакцией академика РАН Н.Н. Болховитинова. Во-многом нормативная по части публикуемых документов, в части позиции публикаторов этих документов она проникнута духом идейного компрадорства, о чём ещё будет сказано в своём месте.

Имеется и немалая англосаксонская литература по русской «тихоокеанской» теме и теме Русской Америки. Особенно в США интерес к этим темам не исчезает по сей день, что само по себе показательно. Похоже, кое-кто в Америке опасается, что «Аляска» — так или иначе — может вновь стать русской. Недаром американский консерватор Патрик Бьюкенен, считающийся, правда, в США полумаргиналом, но имеющий на ситуацию достаточно трезвый взгляд, недавно издал труд с «говорящим» названием «Распад сверхдержавы», имея в виду не прошлое Советского Союза, а будущее Соединённых Штатов Америки.

Полная, всеобъемлющая история противостояния Америки России (именно Америки России, а не Америки и России) пока не написана, ибо начало этого противостояния обычно относят ко времени иностранной интервенции в ходе Гражданской войны 1918–1921 годов, в которой приняли участие на стороне «белых» и Соединённые Штаты. Однако Америка противостояла России и была враждебна России ещё при самом своём рождении. Цивилизационные принципы англосаксонских «отцов-основателей» США и их политическая практика были антагонистичны русскому цивилизационному началу и основным принципам внешней политики даже царской России.

Россия, при всех изломах её истории и противоречиях русского национального характера, — это извечная носительница идеи Мирового Добра, это — Держава Добра. И даже до ленинской Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года Россия самим фактом своего существования мешала реализации планов по установлению мировой гегемонии Империи Зла — США. Поэтому скрытые и открытые провокации и диверсии против России — там, где это только возможно, издавна были характерны как для политики Великобритании, так и для более позднего англосаксонского порождения — Соединённых Штатов Америки.

Одной из таких давних диверсий и стала история с постепенным системным отторжением от России её важнейшего территориального и геополитического приобретения конца XVIII — начала XIX века — обширнейших и богатейших земель по ту, «американскую», сторону Берингова пролива и Берингова моря. Причём русское освоение этих земель не сопровождалось тем намеренным хладнокровным геноцидом, который был характерен для освоения англосаксами атлантического побережья американского континента.

Появление русских на Алеутах, Кадьяке, Аляске, Кенае было естественным шагом в великом русском движении на Восток, к Солнцу. И это движение началось намного раньше, чем рыльский купец Григорий Шелихов в 1784 году основал первое постоянное поселение на аляскинском острове Кадьяк. В 1937 году изыскательская партия Главной службы землеустройства департамента внутренних дел США во время работ на Кенайском полуострове открыла остатки древнего поселения примерно трёхсотлетней давности. Точная принадлежность этого поселения не установлена до сих пор, но ещё в 1944 году американский исследователь Т.С. Фарелли высказал предположение, что оно было основано… новгородцами, бежавшими около 1571 года из Новгорода в царствование Ивана Грозного.

Более основательна, впрочем, версия о том, что здесь поселились русские мореходы экспедиции Семёна Дежнёва — два коча экспедиции были унесены бурей и пропали. На основании этого ряд авторов склонен отодвигать дату русского открытия Северо-Западной Америки почти на 100 лет — с 16 июля 1741 года на сентябрь — октябрь 1648 года.

При этом принимаемую некоторыми американистами дату 16 июля 1741 года, когда к берегам Америки на судне «Св. апостол Пётр» подошёл Витус Беринг, объективно необходимо сдвигать на 21 августа 1732 года — день, когда на северо-западный берег Америки ступил геодезист Михаил Спиридонович Гвоздёв. О Гвоздёве в своём месте будет сказано подробно, но вот что существеннее всего… Появление первыми из европейцев на северо-западной оконечности Америки русских — в то или иное время, но первыми — было обусловлено всесторонне: исторически, географически и цивилизационно.

Вот почему естественной границей России на востоке должны были быть даже не берега Амура и Приморье, не Курилы и Командоры, а те земли Северо-Западной Америки, которые в своё время именовались Русской Америкой и которые к 1810-м годам естественным образом вошли в состав России.

История формирования Русской Америки, её расцвета и её бесславной продажи описана в этой книге. Утратив Русскую Америку, Россия всё более утрачивала и свои великие тихоокеанские перспективы.

Противостояние с Японией ещё более подорвало их, но дальневосточный аспект проблемы — отдельная тема, рассмотренная мной — по мере сил и возможностей — в ещё одной давней книге «Россия и Япония: стравить! Сквозь прорезь узких глаз». Эту книгу, вообще-то, тоже не мешало бы переработать и переиздать. Ведь история России в её взаимосвязи с историей народов и государств Дальнего Востока: Китая, Японии, Кореи — тоже исследована недостаточно, неполно, а нередко и недобросовестно.

Знание и понимание прошлого не только помогает избежать ошибок, но и может поспособствовать в выработке верной линии поведения народов в настоящем и будущем. Современная — разобщённая и расчленяемая — Россия обязана преодолеть кризис, порождённый как двухвековой подрывной деятельностью внешних злых сил против неё, так и нашим собственным неразумием.

С надеждой на это автор и рекомендует читателю свой давний, но — дополненный и переработанный труд!

Сергей Кремлёв

(Сергей Брезкун)

Предисловие-экспликация

ЭКСПЛИКАЦИЕЙ называют краткое пояснение — например, на картах. И поскольку эту книгу хорошо читать, беря время от времени в руки карту, употребление в заголовке слова «экспликация» мне кажется вполне уместным. К тому же автору действительно необходимо кое-что читателю хотя бы кратко пояснить дополнительно. Скажем, пояснить то, почему была написана эта книга и почему она написалась так, а не иначе.

Порой задумываешь одно, а получается иное… И дело тут не в неспособности справиться с материалом, а в самом материале… Когда начинаешь рассматривать его внимательно, детально, то открывается настолько объёмная и непривычная картина давно знакомых — казалось бы — исторических событий и ситуаций, что проскочить «галопом по Европам» (впрочем, в данном случае — по «Азиям» и «Америкам») уже невозможно. Невозможно — если уважаешь себя и своего читателя, с которым хочется поделиться всем интересным и важным, что открылось тебе самому…

Так возникло и это повествование о тихоокеанском аспекте мировой и российской истории. И автор сразу хочет предупредить читателя, что не намерен «выстраивать» некую интригу повествования — она выстроится сама собой на просторах Восточной Сибири, на тихоокеанских островах и «матёрой» земле Америки, под парусами экспедиций англосакса Джеймса Кука и русских Крузенштерна с Лисянским. Эту интригу двигали планы основателей Русской Америки и американских политиканов, тайны лондонского и петербургского дворов, «русские» займы у европейских банкиров, «японские» приключения адмирала Головнина и драма императора Александра I.

Русские передовщики и кормщики, уходившие на Алеуты, и декабрист Завалишин, капитан Сарычев и капитан Гагемейстер, Екатерина Великая и её сын Павел I, купцы Шелихов, Кусков и революционер Франсиско де Миранда, камергер Резанов, известный многим лишь по мюзиклу «Юнона и Авось», и легенда Русской Америки — её правитель Баранов, — это лишь часть тех фигур и судеб, о которых сказано в книге. Увы, Русская Америка — как логичный результат выхода русских на Тихий океан — была предана высшей знатью Российской империи. Вместо «внутреннего» Берингова пролива и моря с обоими русскими берегами, вместо русской Калифорнии и вполне возможных русских Гавайских островов Россия лишь теряла свои восточные перспективы…

В НЕКОТОРОМ смысле эта книга начиналась с рассмотрения европейского аспекта мировой истории и истории России, с трёх первых моих книг: «Россия и Германия: стравить!», «Россия и Германия: вместе или порознь?» и «Россия и Германия: путь к пакту». В целом они составили своего рода трилогию о прошлом российско-германских и советско-германских отношений. Но для верного понимания исторического процесса конца XVIII века, XIX–XX, а теперь уже и XXI века, нельзя упускать из виду и такой важнейший исторический фактор, как фактор США.

А если говорить о США как о тихоокеанской державе, то надо знать историю Русской Америки. То есть — той русской земли, которой Россия лишилась не волей Екатерины (как уверены сегодня некоторые наши соотечественники), а по небрежению «царя-освободителя» Александра II, «освободившего» Россию от этой, очень нам пригодившейся бы, части национальной территории…

Без знакомства с историей освоения русскими Сибири и выхода к Тихому океану, без знакомства с историей таких древних стран, как Китай, Япония, Корея, без знания взаимосвязей в отношениях этих стран с Россией, с Европой и США, без анализа истории Русской Америки невозможно дать полноценную картину истории мира с XVIII века по начало XXI века. Лишь поняв, как легли на общую картину «тихоокеанские» краски, мы сможем сказать, что воспринимаем её достаточно полно.

Причём надо знать и понять, что русское движение к Тихому океану было не просто походом за «мягкой рухлядью» — сибирским мехом, а потом — за мехом морских бобров и котиков. Это было великое деяние нации, о котором мы сегодня чаще всего вспоминаем по именам Хабарова и Дежнёва, но которое на самом деле освещено сотнями славных русских имён как в допетровскую, так и в петровскую и послепетровскую эпоху, в эпоху Екатерины II и позднее…

Рассказ об этих временах увлёк меня — как, надеюсь, он увлечёт и читателя. Об истории Российско-американской компании, о её роли для России, об «американской» эпохе Александра I и связи его судьбы с Русской Америкой, о давних отношениях простодушной России и русофобских Соединённых Штатов можно и нужно написать ещё не одну книгу, необходимую и полезную для русского самосознания и самоосознания… Необходимо окинуть наше тихоокеанское прошлое взором не беспристрастным — без умной страсти жизни нет! — но честным и внимательным. Пора понять, чего лишилась Россия, лишив себя Русской Америки…

К слову, лишь через «англосаксонскую» призму можно понять — почему такими разными к началу ХХ века оказались судьбы Китая и Японии, почему Япония к концу 30-х годов ХХ века выросла в мощную державу, а древний Китай полностью растратил серьёзный политический вес, был разодран внутренней смутой и японской интервенцией и никем не рассматривался как серьёзный партнёр.

Сегодня уже Россия, раздираемая внутренней смутой и истощаемая ползучей интервенцией внешнего мира, оказывается в примерно том же положении. Но мы всё же по-прежнему русские — спокойно прошедшие за два века «от Москвы до самых до окраин» через сибирские реки и затем так же спокойно шагнувшие через Тихий океан на северо-запад американского континента. И я не советовал бы никому (и прежде всего — нам самим) так уж лихо сбрасывать Россию с исторического счёта.

Но для того, чтобы обрести новое понимание самих себя и увидеть исторические перспективы — свои и всего мира, России надо, кроме прочего, знать свою «русско-американскую» историю, а не муляж её. Надо знать историю нашей несбывшейся тихоокеанской мощи.

У высоких берегов Амура всё ещё стоят часовые Родины… А за высокими этими берегами всё так же простирается огромный Китай. И всё так же узкой полоской выходит к границам России древняя земля народа Корё.

За проливом Лаперуза лежит Япония. А за Беринговым проливом начинаются земли бывшей «Русской Америки», безволием и преступным равнодушием царей превращённые с 1867 года в американскую федеральную территорию Аляска.

Да, это — прошлое. Но ведь будущее начинается в прошлом. Думая о будущем, я и предлагаю тебе, уважаемый читатель, отправиться в давнее и не очень давнее прошлое Восточной Сибири, Русской Америки и русского Тихого океана. В то прошлое предков, которое — как и настоящее их потомков, то есть нас, не раз пытались и пытаются замутить враждебные России силы.

Глава 1

Капитан-лейтенант Головин, Курбат Иванов, «горький пьяница» штурман Петров и капитан Кук

24 СЕНТЯБРЯ 1864 года в Нью-Йорке восторженно встречали русскую крейсерскую эскадру, пришедшую в Америку из Кронштадта через Атлантический океан. Ударные силы Балтийского флота под флагом младшего флагмана контр-адмирала Степана Степановича Лесовского включали в себя фрегаты «Александр Невский», «Пересвет», «Ослябя», корветы «Варяг» и «Витязь», а также клипер «Алмаз».

Спустя три дня — 27 сентября уже к тихоокеанскому Сан-Франциско подошла эскадра контр-адмирала Андрея Александровича Попова (позднее знаменитого своим проектом абсолютно круглого броненосца береговой обороны — «поповки»). Отряд судов Тихого океана, пришедший из Владивостока, состоял из корветов «Богатырь», «Калевала», «Рында» и клиперов «Абрек» и «Гайдамак».

В Соединённых Штатах Америки тогда шла война, временно сделавшая эти Штаты скорее Разъединёнными, то есть Гражданская война Севера и Юга 1861–1865 годов. По разным причинам, но и Англия, и Франция противодействовали центральному правительству США (северянам), и англичане начинали готовить блокаду тех американских городов, которые стояли за объединение страны и отмену рабства в южных штатах. Блестящий, скрытный, совместный маневр кораблей русского флота напрочь сорвал планы англо-французов относительно Америки. А сама операция во всём мире была признана классическим примером мирной военной демонстрации.

Честно говоря, Россия тут не совсем таскала каштаны из огня только лишь для янки. Наши отношения с Англией и Францией тоже были далеки от идеальных из-за обострения «польского» вопроса ввиду Польского восстания 1863–1864 годов, вспыхнувшего не без подзуживания из Лондона и Парижа. Поэтому считается, что «американские» экспедиции Лесовского и Попова имели одной из целей возможное развёртывание крейсерской войны против английского и французского торгового судоходства.

Однако, в чём-то, возможно, и помогая себе, Россия помогла Америке намного больше… Демонстративный визит русских эскадр, затянувшийся до конца 1864 года, был Америке более чем кстати. И лондонская «Таймс» кисло констатировала: «Муниципалитет и высшая буржуазия Нью-Йорка осыпают всевозможными почестями русских офицеров. Процессии, обеды, балы, серенады — все средства пущены в ход, чтобы показать, до чего рады американцы…»

До чего американцы были рады (а рады они были, как мы сейчас увидим, до слёз), рассказал уже в 1913 году великому князю Александру Михайловичу (двоюродному дяде Николая II — «дяде Сандро») его американский друг Мирон Геррик. Геррик во время Гражданской войны был мал, но помнил, что «это был самый трагический момент в истории нашего Союза, и мать ходила с глазами, полными слёз».

Однажды Геррик играл на заднем дворе их фермы и вдруг услышал крик матери:

— Мирон, Мирон, поди сюда сейчас же!

Сын подумал, что с матерью случилось что-то ужасное, но, ворвавшись в комнату, увидел её с газетой в руках и с уже привычными слезами на щеках.

Мать беспрестанно повторяла:

— Мирон, мы спасены! Русские прибыли! Мирон, мы спасены!

Мирон знал о коварных англичанах, которых надо остерегаться, знал о французах, написавших плохие книжки… Но русские — это что ещё за новость?

И мальчик осторожно спросил:

— Мама, они похожи на индейцев? Скальпируют ли они людей?

А у мамы выкатились из глаз слёзы, но уже — счастья…

«Американские» экспедиции русский флот предпринял ещё два раза — в 1870–1871 годах и в канун Русско-турецкой войны 1876–1877 годов. Каждый раз политическая выгода от этих акций дипломатического использования Россией своих морских сил хотя и была в определённой мере обоюдной, но янки выигрывали и тогда больше, чем мы. Однако уже к концу 70-х годов XIX века подобные акции отошли в область истории дипломатии — США односторонне свернули военно-морское сотрудничество с Россией. И удивительного в том ничего не было — янки получили от русских то, что хотели, и теперь можно было обходиться без обедов, балов, серенад и совместных морских демонстраций.

В полной мере оправдалась трезвая оценка капитан-лейтенанта (позднее — капитана 2-го ранга) Павла Николаевича Головина, знавшего Соединённые Штаты не понаслышке, а в силу своей причастности к проблемам Русской Америки. В докладе брату императора Александра II — великому князю Константину, сыгравшему в деле «освобождения» России от её американских владений ведущую роль, Головин 20 октября 1861 года писал:

«…Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединёнными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно…»

Как в воды Тихого, а заодно — и Атлантического, океана смотрел капитан-лейтенант Головин. Всё вышло так, как он и предупреждал. И 30 марта 1867 года государственным секретарём США Уильямом Генри Сьюардом совместно с посланником России Стеклем был подписан Договор о продаже русских владений в Америке. В обмен на 7 миллионов 200 тысяч долларов (сумма ничтожная и для России и, тем более, для США) Россия уступала Соединённым Штатам владения Российско-американской компании и её архивы.

Даже архивы!

Видно, задолго до появления ренегатов типа генерала Волкогонова кое-кто хорошо понимал важность уничтожения или сокрытия таких документов, которые могут стать со временем очень уж неудобными — для кое-кого…

Даже архивы прикупили у нас американцы. И даже архивы побоялись сохранить — как свидетельство славного прошлого — дипломаты «царя-освободителя» Александра II! Бездарного и бездушного царя, бестрепетно «освободившего» Россию и от огромной части пусть и дальней, но российской земли, и от грандиозных перспектив, вытекающих из русского владения ею.

Между прочим, приведённая выше фраза из доклада Головина при печатании его в первом номере «Морского сборника» за 1862 год была опущена, как было опущено и замолчано и многое другое — тогда и потом.

И поэтому начать придётся издалека…

НАЧАЛЬНЫЙ толчок русскому движению в сторону Тихого океана дал Иван IV Грозный. Великий патриот, великий русский и истинно русский человек, именно поэтому он был не раз оклеветан. Оклеветан за рубежом и, как водится на Руси, ещё более — на родине.

Родившись в 1530 году, оставшись сиротой в три года, оказавшись в том же нежном возрасте свидетелем зверских боярских дворцовых расправ, поощряемый подростком теми же боярами к жестокости, Иван Грозный правил далеко не как идеальный «просвещённый» монарх. Однако в семнадцать лет он венчался на царство как «царь и великий князь всея Руси» и очень поспособствовал тому, чтобы этой «всея Руси» к концу его царствования было территориально намного больше, чем к началу. Не всё у него получалось на западе, но вот на восток к 1584 году, в котором Грозный скончался, Русь продвинулась значительно. И направление было задано с перспективой — на века вперёд и в нужную сторону.

На восток простые люди шли веками по разным причинам и поводам, начиная с того, что на просторах Сибири не было бояр и помещиков и наиболее смелых и деятельных привлекала вольная жизнь. К тому же не забудем — с 1773 по 1775 год по России прокатилось казацко-крестьянское восстание Емельяна Пугачёва, и после его подавления бегство в Сибирь для спасшихся участников оказывалось не только наилучшим, но и единственным, по сути, вариантом. А бывшие пугачёвцы были народом неробким, битым, сидеть сиднем и отлёживаться на печи несклонным. Богатство Сибири ценным пушным зверем тоже имело своё значение.

В целом же движение на восток оказалось делом всей складывающейся русской нации. Это было стихийное, то есть неосознанное, но исторически вполне закономерное продвижение России к своим естественным восточным рубежам. Уже в 1555 году хан сибирского ханства Едигер признал себя данником Русского государства. Поход же Ермака Тимофеевича 1581–1584 годов подготовил окончательное присоединение Западной Сибири к России.

Сибирь — понятие ёмкое…

Мы привычно произносим: «Покорение Ермаком Сибири», но Ермак 26 сентября 1581 года занял лишь столицу хана Кучума — Кашлык, именуемую также Сибирью. Сейчас в этом месте, у слияния Тобола и Иртыша, стоит Тобольск. Лишь впереди, в историческом далеке маячили будущие Омск, Томск, Канск, Енисейск, Красноярск, Иркутск, Якутск, Охотск…

Велика Сибирь, а за ней — ещё и Амур, Приморье…

Сибирь — это и Чукотка, и Камчатка…

А дальше — Сахалин, Алеуты, Командоры, Курилы…

И — Аляска…

Впрочем, историческое «далёко» оказалось не таким уж и далёким. Даже во время первой Русской смуты, когда поляки в 1610 году занимали московский Кремль, русский торговый человек с Северной Двины Кондратий Курочкин плавал по Енисею.

А ещё раньше — в 1601 году в Западной Сибири возникает легендарная Мангазея. Этот торговый город-порт в 180 километрах от устья реки Таз, впадающей в ответвление Обской губы — губу Тазовскую, был заложен как крепость-«острог» и быстро превратился в оживлённый центр меновой торговли и соболиного промысла с двумя тысячами жителей. По нынешним понятиям — село, но в этом «селе» ни один из его населяющих лаптем щи не хлебал. Это был отборный русский народ, отсортированный тысячекилометровыми походами, ветрами, вьюгами и отмеченный умением, смёткой и удалью. В Мангазее кипели отнюдь не сельские страстишки, решались отнюдь не сельские проблемы и задумывались дела далеко не сельского масштаба.

Конечно, Мангазея — это всего лишь выход вдоль полуострова Ямал в Карское море, в Северный Ледовитый океан. От Ямала до Чукотки — добрых четыре тысячи километров. Но от Мангазеи путь лежал на Таймыр, на Енисей и дальше — на Лену. А Верхняя Лена — это уже, считай, мы у океана Великого, Тихого… Тысяча километров, и вот оно — Охотское море.

В 1940 году советская гидрографическая экспедиция на судне «Норд» на одном из островов группы Фаддея в районе Таймыра нашла старинное походное снаряжение, а ещё русские серебряные монеты чеканки не позднее 1617 года, а на берегу бухты Симса — останки трёх человек, развалины избы, обрывок жалованной грамоты, личные вещи и два именных ножа. На ножах угадывались имена — Акакий и Иван Муромцы… Славные, богатырские земляки и потомки русского богатыря Ильи Муромца из села Карачарова…

Но это был пока ещё «только» Таймыр.

На очереди стояла Лена.

В 20-е годы XVII века русские люди там уже «гуляли»… А в районе Нижней Ангары, которую русские вначале называли Верхней Тунгуской, они бывали с 1618 года, когда был основан Енисейский острог. Однако о тех временах, о походах «гулящего человека» Пянды, сохранились на бумаге лишь изустные легенды, записанные через сто двадцать лет Герардом Фридрихом Миллером — участником академического отряда русской Великой Северной экспедиции. Зато документально известно, что первый поход Мартына Васильева северным путём с Енисея на Лену относится к 1630 году. И в том же году на Лену приходит енисейский сотник Пётр Иванович Бекетов.

В 1632 году на правом берегу Лены Бекетов закладывает Ленский (Якутский) острог. В наше время под «острогом» понимается тюрьма, но тогда «острогами» называли небольшие городки, обнесённые защитным частоколом из заострённых, «остроганных» брёвен.

Итак, в 1632 году русские обосновываются уже на Лене. Причём это — не прихоть казацкой вольницы, не подотчётной Москве и не подкрепляемой высшей властью. Это — процесс, к которому власть проявляет постоянное внимание. В 1634 году были основаны Вилюйск, в 1635 году — Олекминск. В 1638 году учреждается новое Якутское воеводство. Первые воеводы — Пётр Петрович Головин и Матвей Богданович Глебов прибыли на Лену с отрядом в четыреста человек в 1640 году. Однако уже до этого Якутск становится удобной отправной базой для новых поисковых экспедиций — к реке Шилкару, ныне известной нам как Амур, и к Тёплому морю, то есть к Тихому океану.

А в 1644 году новые воеводы Василий Никитич Пушкин и Кирилл Осипович Супонев отправляли казённые бумаги в Москву в сопровождении «Ленских служилых людей»… То есть уже было устоявшееся «канцелярское» понятие — «Ленские служилые люди»!

Дорогой мой читатель! Это ведь всё наши прямые предки, а мы — их прямые потомки. Вот лишь некоторые имена тех, кто — так или иначе, но вошёл хотя бы в малотиражные научные монографии: Поздей Фирсов, есаул Богдан Брязга, служилый человек Василий Бугор, атаман Иван Галкин, десятник Андрей Дубина, Степан Корытов, казачий пятидесятник Илья Перфильев, Иван Иванович Робров, Елисей Юрьевич Буза, Посник Иванович Губарь, Селиван Харитонов, Иван Родионович Ерастов, Андрей Горелый, Фтор Гаврилов, сын боярский Иван Похабов, атаман Дмитрий Епифанович Копылов, казаки Иван Юрьевич Москвитин и Нехорошко Иванович Колобов, Антон Захарьевич Маломолка, Харитон Лаптев, казачий пятидесятник Курбат Афанасьевич Иванов… И, конечно же, был среди них вечный «неизвестный солдат» России — Иван Безымянновеликий.

Какая звучность, какой — порой — беззлобный юмор в именах и прозвищах… Какой простор и сила русской души, какие судьбы!

Какие свершения!

И в каких краях…

Топи, гнус, неизвестность, стена тайги, волоки и переправы, душная жара и удушающий холод. А они шли и шли… И одни продолжали путь других.

Иван Юрьевич Москвитин — казак из отряда атамана Дмитрия Копылова, в 1638 году пришёл из Томска на Лену, а потом двинулся в бассейн Алдана к реке Мае с группой товарищей. Там волоком прошёл к Улье, а уж та впадает прямо в Охотское море (посёлок Улья на его берегу есть и на современной карте). Так русский человек впервые вышел к «Большому морю-Окияну».

В Якутск Иван Юрьевич вернулся в 1642 году, а через четыре года его путём ушёл отряд якутского служилого человека Алексея Филиппова. «Показания» Филиппова, данные им по возвращении в 1652 году в Якутске, стали первым официальным документом о плавании русских вдоль северного берега «Ламского», то есть Охотского, моря. Но ещё в 1642 году казак Курбат («Курбатко») Иванов по собственным географическим данным и данным, собранным Иваном Москвитиным, составил первую карту Дальнего Востока. Иногда Курбата Иванова и другого Иванова — Константина Иванова Москвитина историки соединяют в одну фигуру (см., например, «Вопросы истории», № 4, 2004), но это, пожалуй, символично. Много в истории Сибири и Дальнего Востока было их — Иванов, Ивановичей, Ивановых…

Всех их судьба помытарила вдоволь… Ерофей Павлович Хабаров пришёл на Енисей с братом Никифором и племянником Артемием Филипповичем Петриловским в 1630 году. Ранее он держал в Сольвычегодске соляные варницы, ходил в Мангазею… В Сибири вначале хлебопашествовал, нажил состояние, но затем ушёл на Лену. Плавал по Ангаре, по её притоку Илиму, заводил новое соляное дело, стал крупнейшим хлеботорговцем в Якутском уезде. В 1643 году попал на два года в тюрьму за отказ снабдить якутскую казну деньгами и всё же вновь уходил с отрядами «охотников» в неизвестное. Даже обласканный царём Алексеем Михайловичем, Хабаров вновь арестовывался на Лене за неуплату долгов, сделанных перед даурским походом. Окончательная судьба Хабарова точно не известна, однако выдающимися делами он в итоге обессмертил себя, дав своё имя огромному городу Хабаровску и скромной железнодорожной станции Ерофей Павлович.

15 июля 1643 года из Якутска вышла с целью пройти на юго-восток экспедиция Василия Даниловича Пояркова в составе 132 человек. Она шла вначале вниз по Лене, затем вверх по Алдану, по его притоку Учуру, а у слияния Учура и реки Гонама зазимовала. Весной через Становой хребет Поярков, теряя людей в стычках и от болезней, вышел на реку Зея, а затем — и на Сунгари, на Уссури и в устье Амура. Так русские — пока лишь эпизодически — знакомились с будущим российским Дальним Востоком.

На Колыму русские землепроходцы пришли в 1640-х годах: в 1643 году было основано Среднеколымское зимовье, в 1644 году — Нижнеколымское и в 1647 году — Верхнеколымское. В 1647 году Семён Андреевич Шелковник близ устья реки Охота (от искажённого эвенкийского окат — река) основал Охотский острог — первый русский порт на Тихом океане. А в конце XVII столетия в русскую жизнь входит Камчатка. В 1700 году казак Иван Голыгин проехал на оленях и собаках от Анадырского острога на восточный берег Камчатки, а затем пересёк в юго-западном направлении почти весь полуостров. Голыгин и погиб на Камчатке, и на ней есть река Голыгинская, впадающая в Охотское море у 52-го градуса северной широты.

В 1661 году енисейский сын боярский Яков Иванович Похабов доносил царю Алексею Михайловичу, что «июля в шестой день против Иркута-реки на Верхоленской стороне государев новый острог служилыми людьми ставлю…», а в 1675 году через Иркутск проезжал с миссией в Китай молдавский боярин на русской службе Спафарий-Милеску (1636–1708), и 5 сентября 1675 года он записал: «В Иркутский острог приехали… в другом часу ночи, а Иркутский острог стоит на левой стороне реки Ангары…а острог строением зело хорош, а жилых казацких и посадских дворов с 40 и больше…»

Французский писатель Жюль Верн в трёхтомной «Истории великих путешествий», в книге первой — «Открытие земли», о вековой эпопее открытия и освоения русскими людьми доброй одной девятой части суши не сказал ни слова. И не потому, думаю я, что относился к нам пренебрежительно — просто он мало об этом знал. Зато неуважительно и пренебрежительно, с некоторых недобрых пор, начали относиться к себе мы сами, не умея и ленясь прославить если не себя — делами, так хоть дела предков.

Но когда началась линия Иванов, не помнящих родства? Что ж, началась она не вчера, хотя лишь сегодня — к 10-м годам XXI века — она начинает приобретать масштабы и характер национальной катастрофы. А долгое время антирусская линия в русской истории вилась где-то на обочине, ибо по историческому большаку шла русская слава, олицетворяемая героями и подвижниками русского дела.

Екатерина II Великая называла Россию «Вселенной». Природная немка, она сделала для России немало и Россией гордилась, как и наиболее яркие государственные фигуры её эпохи, начиная с Потёмкина-Таврического, Румянцева-Задунайского, Суворова-Рымникского, «морского Суворова» — Фёдора Ушакова…

Несколько сумбурный, но отнюдь не безумный сын Екатерины Павел русской гордостью тоже не пренебрегал. Забегая далеко вперёд, сообщу, что именно его Указом от 8(19) июня 1799 года и под его высочайшим покровительством было создано самобытное и ныне почти забытое явление русской жизни XIX века — Российско-американская компания.

Сын Павла — «хитрый византиец», «плешивый щёголь, враг труда» Александр I — самим ходом истории, «грозой 12-го года» был обречён быть русским патриотом. Но был он патриотом колеблющимся и слишком часто — бездеятельным. О нём и его времени у нас будет обстоятельный рассказ…

Царь Николай I был, напротив, деятелен. Поэт и дипломат Тютчев не без оснований отказал ему в служении России («Не Богу ты служил, и не России, служил лишь суете своей…»), но Николай I званию русского был всё же по-своему предан. В конце царствования он обесславил позором Крымской войны свою же работу во имя державы, но патриотом царь был. Иначе не было бы ни постепенного его сближения с Пушкиным, ни массового героизма генералов, адмиралов, офицеров, солдат и матросов на бастионах Севастополя и на камчатских холмах в ту же Крымскую войну. Не было бы удали и инициативы русского моряка Невельского и его товарищей, давших России Амур и Приамурье…

Увы, Николай не изгнал из власти чужака Нессельроде, не воспитал патриотами сынов своих, Александра и Константина. Эти-то двое и сдали янки огромные наши территории по ту сторону Берингова пролива. С них-то, с двух средней руки бар Романовых, пожалуй, и началось небрежение русской славой и результатами, ею добытыми.

Да, началось с этого — с продажи «Аляски» в 1867 году, а продолжилось во время Русско-турецкой войны 1877 года пирами по случаю тезоименитства «Его Императорского Величества Александра II» — когда под льющееся рекой шампанское в виду поля битвы бесполезно лилась ручьями русская кровь в ходе штурма Плевны, спешно подогнанного к «дате».

Чуждая интересам России, война эта стала логическим продолжением той антинациональной политики Александра II, которая наиболее ярко проявилась в продаже Русской Америки.

АМЕРИКУ открывали много раз и с разных сторон. Но со стороны её западной оконечности честь открытия принадлежит исключительно русским — первооткрывателями стали геодезист Михаил Спиридонович Гвоздёв и подштурман Иван Фёдоров, плававшие на боте «Святой Гавриил». И они заслуживают отдельных слов о них, которые будут в своём месте сказаны.

Но можем ли мы не вспомнить вначале Семёна Ивановича Дежнёва? И вспомнить не только потому, что волей судьбы самая восточная точка России — мыс Дежнёва носит его имя, а и потому, что немалой ценой давались эти открытия: «Пошли мы все в гору, сами пути себе не знаем, холодны, голодны, наги и босы. А шёл я, бедный Семейка, с товарищи до Анадыря-реки ровно десять недель, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И вверх… ходили двадцать дён, людей и… дорог иноземских не видали. И воротились назад, и, не дошед, за три днища до стану, обночевались, почали в снегу ямы копать…»

Всё это было уже на обратном пути, после того, как Дежнёв и его сотоварищ Федот Попов, выйдя со спутниками 20 июня 1648 года из Колымы в Ледовитый океан на семи кочах, направились на восток и впервые прошли морем в Тихий океан. Коч Попова на обратном пути забросило на Камчатку, но оттуда кочевщики не вернулись, и сведения о них Дежнёв получил значительно позднее от якутов.

Экспедиция Дежнёва и Попова, по сути, замкнула континентальные маршруты русских «крепких людей». И теперь оставалась хотя и тяжкая, однако уже более-менее понятная работа по освоению пройденного и открытого. Начинаются континентальные «одиссеи» Пояркова, Хабарова, Бекетова, Атласова…

Впрочем, открытие Дежнёва в полном смысле этого слова открытием, пожалуй, не стало. И сам Дежнёв был надолго забыт, и не было у русского первопроходца точных данных о том, что же он и его товарищи совершили, что открыли. Подлинная география восточной оконечности Русской земли ложилась на карту медленно, ценой не только больших трудов, но и — многих жизней.

Даже капитан-командор российского флота, датчанин Витус Беринг, чьим именем назван пролив между Россией и Америкой, не сразу понял, что он прошёл водами, кои разделяют два материка. Беринг, вообще-то, искал перешеек, их соединяющий. И лишь в ходе 2-й Камчатской экспедиции Беринга Северо-Западная Америка, как отдельный от Азии материк, была открыта достоверно. 15 июля 1741 года берегов Америки достиг корабль Алексея Чирикова «Св. апостол Павел», а 16 июля — флагманский корабль Беринга «Св. апостол Пётр».

Но я пишу, не историю географических открытий, и первоначальная ошибка Беринга не так уж для нас и важна. Важно то, что Беринг, отправленный к Тихому океану прямым наказом Великого Петра, сыграл в будущей судьбе Русской Америки роль немалую. И не столько даже сам Беринг — он допустил на Тихом океане ряд не только географических, но и организационных ошибок, сколько результаты 1-й (с 1725 по 1730 г.) и 2-й (с 1733 по 1741 г.) Камчатских экспедиций Беринга. А вот то, что за границу попало разными (но равно нелегальными, незаконными) путями не менее десяти копий итоговой карты 1-й Камчатской экспедиции, — это уже по части не географии, а историко-политического шулерства.

И это уже к нашей теме ближе…

С картой Беринга всё оказалось настолько неясно, что при размышлении над её судьбой кое-что, пожалуй, напротив, проясняется. Дело в том, что итоговая карта 1-й Камчатской экспедиции была доставлена в Петербург в 1730 году и представлена в Сенат, а в Адмиралтейств-коллегии осталась специально выполненная копия. Но, как сообщается в монографии Е.Г. Кушнарева «В поисках пролива», изданной в 1976 году, подлинник карты до сих пор не обнаружен, известны лишь копии, хранящиеся в отечественных архивах и за рубежом.

Причём уже в 1735–1737 годах итоговая карта 1-й Камчатской экспедиции была издана в Европе, хотя лишь в 1758 году академик Герард Миллер издал одновременно на русском и немецком языках подробное «Описание морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю, с Российской стороны учинённых». Этот труд сразу же перевели на французский и английский языки.

Впервые карту первого путешествия Беринга опубликовал французский учёный-иезуит Жан дю Альд (Дюгальд) в Париже в 1735 году. Дю Альд сообщал, что карту, мол, получил от польского короля, а тому её преподнесли-де неизвестные «доброжелатели». Но французский же историк Каен признавался, что к дю Альду эта карта попала от видного французского географа д’Анвиля (также — Ж.-Б. Б. де Анвилль). А уж д’Анвилю её передал некто Жозеф Николя Делиль да ла Кройер, с 1726 по 1747 год состоявший на службе в Российской академии наук географом и переправивший оттуда в Европу, по некоторым данным, несколько сотен (!!) русских карт.

С Делилем связана также история одной из злополучных карт, которыми пользовалась 2-я Камчатская экспедиция Беринга, — той, по которой экспедиция искала некую Землю Хуана де Гамы (Хуана-да-Гамы). Старший офицер и штурман флагманского пакетбота «Св. апостол Пётр» Свен Ваксель негодовал впоследствии: «Карта Делиля была неверной и лживой, ибо в противном случае мы должны были перескочить через землю Хуана де Гамы… кровь закипает во мне всякий раз, когда я вспоминаю о бессовестном обмане, в который мы были введены этой неверной картой, в результате чего рисковали жизнью и добрым именем. По вине этой карты почти половина нашей команды погибла напрасной смертью».

Не только будущий капитан 1-го ранга российского флота Свен (Ксаверий) Лаврентьевич Ваксель, но и позднейшие исследователи считали, что многие неудачи 2-й Камчатской экспедиции объясняются «злоумышленной» картой Делиля. Как видим, шулеры случаются не только за карточным, но и за картографическим столом.

Писавший о Камчатских экспедициях Беринга советский писатель-путешественник Леонид Пасенюк считал, впрочем, что ошибка Делиля была ненамеренной — он якобы просто некритически воспроизвёл на своей карте Землю Хуана да Гамы, значившуюся, как Пасенюк пишет, «на картах Гомана 1712 года, Гийома Делиля 1714 года и карте Российской империи Кириллова 1734 года». И всё восходило к ещё более ранней карте португальского географа Тексейра, который нанёс эту вымышленную землю на свою карту к востоку от Японии ещё в XVII веке.

Однако версию Леонида Пасенюка принять за удовлетворительную нельзя никак. Гильом Делиль де ла Кройер щеголял громким титулом «географа короля французов», но каких-либо мало-мальски достоверных сведений о географии северной части Тихого океана ни он, ни португалец Тексейра, ни даже автор первого атласа России старший секретарь Сената Иван Кириллович Кириллов иметь не могли — их как раз и добывали экспедиции под руководством Беринга и его помощников Чирикова и Вакселя. (Собственно, «земля да Гамы», показанная на Генеральной карте России из атласа Ивана Кириллова как узкая сплошная полоса суши, представляла собой островную Алеутскую гряду, русским уже частично известную.)

При этом в тогдашней ситуации с российскими географическими исследованиями была некая порочная особенность. С одной стороны, импульс, данный этим исследованиям Петром I, не мог уже быть игнорирован полностью никем — даже на паркете дворцовых гостиных. С другой стороны, 2-я экспедиция Беринга готовилась во времена Анны Иоанновны — наиболее, пожалуй, дурно пахнущей фигуры на российском троне, и так не очень-то после Петра благоухавшем. Так вот, стараниями Жозефа Николя Делиля и его брата Гильома Делиля, астрономом 2-й Камчатской экспедиции в её Научный отряд был назначен их сводный брат Людовик Делиль де ла Кройер — якобы профессор астрономии, а в действительности бездарный авантюрист, даровитый — как выяснилось в ходе экспедиции — лишь по части спекуляций с пушниной. Причём де ла Кройер получил от Сената особые полномочия, и в Указе Сената было сказано: «…чтоб в вояж сперва шли по предложению и мнению профессора Делиля».

Когда 4 мая 1741 года капитан-командор Беринг собрал на рейде Петропавловской гавани на флагманском корабле «Св. апостол Пётр» совещание для определения курса экспедиции, то именно Людовик Делиль, развернув карту Жозефа Делиля, настаивал на поисках Земли де Гамы, соблазняя офицеров Беринга её кладами и сокровищами. В действительности Земля де Гамы существовала лишь на карте брата Делиля, как и обозначенные там же Земли Езо и Штатов, но Делиль был красноречив и настойчив.

Мнимые «земли» «Езо» и «Штатов» («Компанейская земля») впервые появились на картах стараниями западноевропейских же картографов. Первая обозначалась на месте Камчатки, Сахалина и Курил… В своём «Описании земли Камчатки», изданном впервые в Санкт-Петербурге в 1755 году, сподвижник Ломоносова Степан Петрович Крашенинников в части I «Камчатка и соседние страны» в главе девятой «О Курильских островах» писал: «Далее можно исправить ошибку во всех географических описаниях, по которым к северо-востоку от Японии располагается единая большая земля Езо. В действительности эта земля состоит из описанных выше островов (южных Курильских. — С.К.)».

«Землю Компании», или «Землю Штатов», якобы «открыл» голландский мореплаватель Мартин-Герритс де-Фриз (Вриз), которого применительно к его «открытию» вернее было бы назвать «Ври-с!». Выйдя в 1643 году на корабле «Кастрикум» из японского порта Нагасаки и блуждая в тумане, он видел очертания какой-то земли, не проводя съёмки. В результате европейские географы стали указывать вблизи тихоокеанских берегов Северной Азии землю, называемую то Компанейской — в честь Нидерландской Ост-Индской компании, на службе которой находился Фриз, то Землёй Штатов — в честь парламента Нидерландской республики. В действительности же Фриз видел всего лишь один или несколько островов Курильской гряды.

Голландцы были, конечно, первоклассными моряками, но, как видим, в 1643 году не рискнули углублённо окунуться в тихоокеанские туманы даже на уровне 50° северной широты и даже ниже, а русские основали первый свой порт на Тихом океане в 1649 году на уровне примерно 60° северной широты. Это поселение близ устья реки Охота было названо вначале Косым острожком, позднее — Охотским острогом, Охотским портом, а к 1783 году здесь стоял город — Охотск. Как видим, русские добрых сто лет ходили под солнцем северных тихоокеанских широт в гордом одиночестве, если не считать японских рыбаков, случайно и против их воли заносимых течениями в высокие широты.

Возвратимся к майскому совещанию Беринга на Петропавловском рейде… Как было сказано в составленном по его результатам «Решении», «сего числа (4 мая 1741 года. — С.К.) г-н капитан-командор Беринг з г-ном капитаном Чириковым и со всеми обор-офицеры и штюрманами, и приглася к тому астрономии профессора ла Кроера, имел кансилиум о определении перваго курша, какой надлежит иметь, вышед из Авачинской губы для сыскания земли Иан да Гама, которая показана на карте помянутаго профессора…»

На этом «кансилиуме», по заслушании «пунктов, написанных в данной ему, капитан-командору Берингу от Государственной адмиралтейской коллегии инструкции», разгорелись споры. Беринг тогда колебался, а резко против предложения Делиля искать «сокровища» «Земли да Гамы» выступил лишь Алексей Чириков — заместитель Беринга и командир второго пакетбота экспедиции «Св. апостол Павел». Чириков высмеял доводы Делиля и прозорливо заявил, что поиски земли, существование которой никто не смог доказать в течение ста лет, будут лишь напрасной тратой благоприятного навигационного времени.

Офицеры «Св. Павла» лейтенант Иван Чихачёв, флота мастер Авраам Дементьев и штурман Иван Елагин поддержали своего командира, а все офицеры пакетбота «Св. Пётр» — лейтенант Ваксель, штурман Андрис Эзельберг и флота мастер Софрон Хитрово (Хитров) приняли сторону Делиля, как затем и сам Беринг. Начальник экспедиции сослался на ту самую особую инструкцию Сената и Адмиралтейств-коллегии, предписывающую избирать курс «по предложению и мнению профессора Делиля».

В результате вместо того, чтобы идти прямо на восток к Америке, экспедиционные суда три недели хорошей летней погоды бесцельно утюжили воды, никакой земли не открыв. А позднее начались те напрасные проблемы и страдания, на которые так жаловался Свен Ваксель, поддавшийся в числе других на провокацию Делиля.

Но почему и как возникла в судьбе 2-й Камчатской экспедиции Беринга и злополучная карта, и злополучный сенатский указ, заранее отдававший приоритет мнению «профессора» Делиля? В той же инструкции Адмиралтейств-коллегии говорилось, правда, что «и в том у вас руки не связываются, дабы оной вояж от того не учинился небезплодной…». Но видно, указание об ориентации на мнение француза весило больше, чем указание Берингу о формальной свободе рук.

Почему было так?

И кто в русской столице так высоко ценил мнение заезжего прощелыги, хотя в составе 2-й Камчатской экспедиции был не только сам Беринг, руководивший 1-й Камчатской экспедицией, но и опытнейший, без двух лет сорокалетний Алексей Чириков, участвовавший в 1-й экспедиции? Были опытными мореходами и Софрон Хитрово, Иван Чихачёв, Андрис Эзельберг, Авраам Дементьев, да и многие члены команд экспедиционных судов. Однако предпочтение было отдано заведомо некомпетентному и невежественному проходимцу.

Почему?

И — кем?

Людовик Делиль де ла Кройер, сыгравший во 2-й экспедиции Беринга зловещую роль провокатора, от своих провокаций и махинаций с пушниной много проку не получил. Плавая с Чириковым на «Св. Павле», де ла Кройер осенью 1742 года умер от цинги — с Тихим океаном шутки были плохи, он и самого капитан-командора Беринга в итоге не пощадил. 8 декабря 1741 года во время зимовки на Командорах Беринг умер от той же цинги и был похоронен на острове из группы, поименованной в его честь Командорскими островами. Лейтенант Свен Ваксель во «всепокорнейшем» рапорте в Адмиралтейств-коллегию от 15 ноября 1742 года о плавании с Берингом к берегам Америки сообщал о смерти начальника экспедиции так: «А между тем декабря против 8-го числа прошедшаго 741-го году по воли божией умер капитан-командор Беринг в цынготной болезни, которою мучим был около четырех месяцев безвыходно, и погребен на том острове, на котором мы зимовали с командою. А по смерти ево, капитан-командора, принял команду я…»

Умерли во 2-й экспедиции от цинги также Чихачёв, Эзельберг, Плаутин и многие из команд обоих пакетботов. Ещё раньше пропали без вести «ялбот и малая лодка» с десятью членами вооружённой команды во главе с Дементьевым, посланные 18 июля 1741 года на американский берег острова Якобия в архипелаге, впоследствии названном именем императора Александра I.

Тяжело болел Чириков…

В АРХИВАХ сохранилось «определение» офицеров пакетбота «Св. Павел» о возвращении экспедиции на Камчатку, принятое «1741-го года июля 26-го дня», где отмечалась пропажа команды Дементьева и отсутствие вследствие этого «при пакетботе никакого судна… не токмо на разведывание, какое чинить можно, но и воды в прибавок получить неможно». На пакетботе оставалось «воды по счислению токмо 45 бочек, ис которых может быть несколько и вытекло», а расстояние до Авачи составляло «близ 2000 минут», то есть около 2000 морских миль (1 миля = 1 минуте, т. е. 1/60 градуса, или 1852 м).

«Определение» заключало: «…и на такое дальное разстояние имеющейся воды не очень довольно, понеже какие будут стоять ветры неизвестно». В результате обсуждения сложившейся ситуации «того ради и определили возвратиться, дабы за неимением воды не воспоследовало крайнее бедствие всему судну».

Этот документ, кроме капитана Алексея Чирикова, подписали также лейтенанты Иван Чихачёв, Михайла Плаутин и штурман Иван Елагин. Однако Чихачёв и Плаутин до Камчатки не дожили, они умерли на обратном пути от цинги: Чихачёв 7 октября, а Плаутин — 9 октября 1741 года…

Штурман Иван Елагин (ум. в 1766 г.) остался на «Св. Павле», по сути, единственным действующим офицером, потому что Чириков находился в критическом состоянии, да и сам Елагин болел. Однако он сумел привести пакетбот к Камчатке без аварий, в пути видел полуостров Кенай, острова Афогнак и Кадьяк, четыре Алеутских острова…

В 1742 году Елагин вновь плавал с Чириковым на восток, и во время этого плавания были вновь (после Беринга) открыты Командорские острова…

Далеко на западе — в Петербурге — кипели мелкие придворные страстишки, ибо время оказывалось для царедворцев смутным, российский трон то и дело переходил из одних рук в другие… 17 октября 1740 года скончалась императрица Анна Иоанновна и формально на престол взошёл (впрочем, следует сказать, был положен) годовалый сын «правительницы» Анны Леопольдовны — «император» Иван VI.

25 ноября 1741 года петровские ветераны «подчистили» остатки «бироновщины» и возвели на трон «дщерь Петрову Елизавет». Однако до Тихого океана волны смены монархов докатывались медленно.

Ещё 14 мая 1742 года Мартын Шпанберг, плававший в Тихом океане одновременно с судами Беринга во главе отдельного отряда, направлял инструкцию мичману Шельтингу, ссылаясь на указ Его Императорского Величества — т. е. Иоанна VI, и на «имянной блаженныя и вечнодостойныя памяти Ея и.в. (т. е. Анны Иоанновны. — С.К.) из Верхняго тайного кабинета указ, писанный апреля от 14 дня 1740 году». А в Петербурге уже почти полгода именные указы подписывала «Ея» Императорское Величество государыня Елизавета Петровна…

Но так ли уж это было важно?! Русское дело на Тихом океане, начатое ещё до Петра, Петром сильно поддержанное и продвинутое, продолжалось и после Петра — даже во времена беспутной Екатерины I, ничтожного Петра II, чужеродных России Анны Иоанновны и Анны Леопольдовны… Оно, это русское дело, продвигалось не столько «имянными» указами, сколько объективной потребностью России в развитии на тихоокеанском Востоке.

Да и сами указы монархи лишь подписывали, а готовили-то их в «тайном кабинете», в Адмиралтейств-коллегии русские компетентные люди — порождение новой петровской России. А выполняли эти инструкции тоже русские люди — русские тихоокеанские герои в эполетах и без эполет.

24 августа 1743 года «каманды Камчацкой експедиции геодезист Михайло Спиридонов сын Гвоздев» бил челом «Всепресветлейшей державнейшей великой государыне императрице Елисавет Петровне, самодержице всероссийской, государыне всемилостивейшей»… Описывая свою нелёгкую и бурную жизнь с 1716 года — когда он был «определён в службу для науки в Московскую академию», Гвоздёв доводил биографию до начала 1740-х годов, сообщая, что ещё при Анне Иоанновне его коллегам-геодезистам, «а имянно: Петру Скобельцину, Дмитрею Баскакову, Ивану Свистунову, Василью Шатилову», были даны «ранги подпоруческия», а он-де, Гвоздёв, так в прапорщиках и остался.

Гвоздёв писал:

«…И я, нижайший раб ваш, в таком отдалённом и беспокойном месте и поныне против вышеописанных своей братьи геодезистов повышением чина не пожалован, о чём и прошлого 740 году в ыюле месяце вашему и.в. я бил челом (собственно, тогда — ещё Анне Иоанновне. — С.К.), а в Государственную адмиралтейскую коллегию чрез почту бывшаго капитан-командора Беринга послал я прошение, по которому до сего никакова решения не получил.

И дабы высочайшим вашего и.в. указом повелено было за вышеявленные мои многотрудные службы и дальние посылки пожаловать меня…в ранг подпоруческой, всемилостивейшая государыня, прошу вашего и.в. о сем моем челобитье решение учинить…»

Что интересно — в перечне своих «многотрудных служб и дальних посылок» Гвоздёв не упомянул то своё открытие, которое обессмертило его имя, — открытие северо-западного побережья Америки. Увы, с первопроходцами так бывает, Колумб тоже умер, не зная, что открыл именно Америку, а не Ост-Индию.

Звание подпоручика геодезии Михаил Спиридонович Гвоздёв получил и по окончании 2-й Камчатской экспедиции продолжал службу в Сибири, с 1744 по 1755 год находился в Томске. В 1755 году переехал с Иркутск, где вместе с Фёдором Ивановичем Соймоновым — с 1757 года сибирским генерал-губернатором — проводил землеустроительные работы. В 1758 году Гвоздёв ушёл в отставку, и о дальнейшей его судьбе уже ничего не известно.

Впрочем — только ли о его судьбе?

Относительно же упомянутого выше мичмана Алексея Елизаровича Шельтинга, направлявшегося 14 мая 1742 года Шпанбергом именем уже свергнутого Ивана VI в поход к Сахалину и Курилам, известно, что этот выходец из Голландии был принят в русскую службу в 1730 году, во 2-ю Камчатскую экспедицию зачислен в 1733 году по его личной просьбе. В 1738 году на бриге «Св. Гавриил» перешёл из Охотска на Камчатку, неоднократно плавал к Курилам, доходя до японского острова Хонсю, на дубель-шлюпке «Надежда» достигал Сахалина, а в 1744 году вернулся в Петербург. В 1760 году в чине капитана 2-го ранга Шельтинг принимал участие в Кольбергской операции против пруссаков и умер контр-адмиралом русской службы. На северном берегу Охотского моря есть залив Шельтинга, а на восточном берегу Сахалина — мыс его имени. Русского имени на карте русских земель.

Герой же двух Камчатских тихоокеанских экспедиций Алексей Чириков в 1746 году вернулся из Восточной Сибири в Петербург, в 1747 году был произведён в капитан-командоры, а в 1748 году умер в Москве — всего-то в сорок пять лет!

НАДО СКАЗАТЬ, что, хотя имя Чирикова — в отличие от имени Беринга — сегодня в России почти неизвестно, Алексей Ильич Чириков (1703–1748) заслуживает самого глубокого уважения потомков и самой громкой славы. Двенадцати лет — в 1715 году он поступил в учреждённую Петром Московскую навигацкую школу, а в 1716 году был направлен гардемарином в Петербургскую морскую академию, которую успешно закончил в 1721 году. Произведённый в унтер-лейтенанты (подпоручики) в 1722 году Чириков был назначен преподавателем навигации в Академии, а с 1725 года в чине лейтенанта становится помощником начальника 1-й Камчатской экспедиции Витуса Беринга. Причём кандидатура «подпорутчика» Чирикова рассматривалась в таковом качестве ещё Петром в декабре 1724 года.

С этого времени вся недолгая, но насыщенная многотрудными делами, открытиями и подвигами жизнь Алексея Чирикова оказывается связанной с русскими исследованиями северных пространств Тихого океана, его берегов и островов. Причём Чириков смотрел и на дело Камчатских экспедиций, и на проблему освоения русскими тихоокеанской зоны как подлинно государственный ум. С его огромным опытом и научными знаниями он мог бы сделать для дела Русской Америки очень много, однако умер до обидного рано, надорвавшись в своих трудах.

Но кто был повинен в том, что русские тихоокеанские открытия в эпоху Анны Иоанновны и её фаворита Бирона давались России такой дорогой ценой, оплаченной не только русским потом, но и русской кровью? Кто-то ведь в этом был повинен — и не только из-за расейского разгильдяйства и равнодушия, но и по намеренному злому умыслу…

И этот злой умысел против Российского государства явно имел место — как внутренний, шкурный, так и внешний, коварный… Вскоре после смерти Анны Иоанновны и воцарения новой русской монархини ей — «Всепресветлейшей, державнейшей, великой государыне императрице Елизавете Петровне, самодержице всероссийской, государыне всемилостивейшей» — был «всеподданнейше» преподнесён «краткой экстракт для объявления интереса о разорении от Беринга с товарищи самого лутчаго Сибирского края». В этом экстракте (без даты, но составленном не позднее сентября 1743 года) сообщалось, в частности:

«А в какую сумму оная экспедиция стала, того, хотя точно ныне знать и невозможно, однако ж за истинну возможно принять, что не меньше полутора миллиона рублев, потому: понеже чрез десять лет отправлялося из одной Иркутской губернии по сороку тысяч рублев денег, да по штидесят тысяч пуд провианта, которой до Охоцкого всякой пуд в поставке по два рубли стоит, отчего как Якуцкой провинции якуты, так и пашенные крестьяне Иркуцкой губернии великие тягости и до ныне претерпевать принуждены…»

Сей «всеподданнейший» «экстракт» оказывался документом, любопытным двояко, и на нём надо остановиться подробнее…

Камчатская экспедиция Беринга была крупнейшим государственным проектом и длилась с перерывами почти двадцать лет. Состоявшая вначале из приблизительно 300 человек, к концу она насчитывала до 2000 участников, включая группы перевозчиков грузов по рекам Алдану, Мае, Юдоме и Ураку, артели плотников и т. д. Кроме того, на нужды экспедиции работало — как о том сказано и в «экстракте», русское и нерусское население Сибири.

И при всём этом материальное положение и быт непосредственно тех, кто являлся объектом всех забот и «тягостей», то есть прямых участников экспедиции, были более чем неблестящими. Процент заболеваний и смертности даже среди офицерского состава экспедиции и смерть самого Беринга не в штормах, а от тягот наземной зимовки говорят сами за себя.

Поэтому безымянный недатированный «экстракт» был, собственно, провокационным доносом, имеющим целью опорочить в глазах Елизаветы результаты Камчатских экспедиций и государственный потенциал их открытий. С другой стороны, в этом, крайне одностороннем, «экстракте» явно усматривается и ещё одна — менее отрицательно масштабная, но не менее подлая — цель: списать на расходы по экспедиции Беринга многолетние злоупотребления и казнокрадство как местных, так и, прежде всего, столичных чинов и сановников Анны Иоанновны… В том числе — в учреждённом 18 октября 1731 года аннинском Кабинете министров и в Адмиралтейств-коллегии.

Здесь не место анализировать взаимные интриги и обвинения в финансовых махинациях аннинских сановников Артемия Волынского, Фёдора Соймонова, графа Николая Головина, графа «Андрея» Остермана и т. д. Однако указать на них не мешает, отметив, что сами не всегда чистые на руку Волынский и Соймонов выпустили даже сатирический памфлет на деятельность гр. Николая Фёдоровича Головина (1695–1745) — главы Адмиралтейств-коллегии и сторонника экспедиции Беринга, но одновременно — и сторонника Остермана. В то же время в 1739–1740 годах группировка Волынского — Соймонова подготавливала решительный удар группировке Остермана — Головина в виде плана замены выходца из Дании Витуса Ионсенна Беринга другим выходцем из Дании — Мартыном Шпанбергом.

Волынского обычно подают как национально настроенную фигуру, но тогда для него и для опытного морского офицера Соймонова было бы логичным выдвижение кандидатуры энергичного Чирикова. Но, вот же, они почему-то ставили на бездеятельного Шпанберга. Особенно это удивительно для Соймонова — фигуры в целом вполне привлекательной, о чём позднее будет сказано.

При этом имелась ещё и третья, так сказать, «сторона медали» — внешнеполитическая. В записках маркиза Иоахима-Жака Тротти де ла Шетарди (1705–1758), бывшего послом Франции в Петербурге в 1739–1742 и в 1743–1744 годах, имеется следующее злое замечание: «Цель русского двора — по отзыву француза Лалли — бросать пыль в глаза Европе. Нет такого необыкновенного и дорогого проекта, который, быв предложен русскому двору, не был бы принят, так, например, проект о торговле с Японией через Камчатку, проект об открытии новых земель в Америке, проект о ведении торговли с бухарцами и монголами, проект о сделании петербургского порта судоходным, проект о соединении Волги с Доном… Цель двора достигнута, если в Европе говорят, что Россия богата: «посмотрите, какие чрезвычайные расходы делает Россия»…»

В словах Шетарди сквозили раздражение и зависть одновременно. Даже при технических и коммуникационных возможностях того времени в упомянутых французским послом проектах не было ничего фантастического и «необыкновенного» при адекватном и вполне посильном для России финансировании — посильном, конечно же, в том случае, если бы силы державы и народа расходовались на дело, а не на придворные увеселения и прихоти сановной сволочи.

Но все подобные российские проекты, включая дальневосточные и тихоокеанские, при их реализации усиливали Россию в реальном масштабе времени, а особенно — в перспективе, и поэтому Европой одобряться никак не могли. А вот противодействовать им по мере возможностей Европа была не прочь, и возможностей на сей счёт у внешних врагов России в аннинском Петербурге хватало.

К тому же злой гений тогдашней России — Эрнст Иоганн Бирон (1690–1772) в 1738 году при содействии Анны Иоанновны был избран герцогом Курляндским, но предпочитал управлять Курляндией (как и Россией) из русской столицы. Кто и из каких столиц управлял при этом самим Бироном — об этом писаная история России и Европы умалчивает.

После смерти Анны Иоанновны и свержения мимолётного малолетнего «императора» Ивана VI в результате переворота в пользу Елизаветы Петровны в Петербурге, даже после всех отставок, ссылок и опал, сохранились, конечно же, те силы, которые в ХХ веке назовут «пятой колонной». И уж тем более в Петербурге продолжали действовать против русского дела как легальные силы — в виде иностранных посольств, так и нелегальные — в виде высокопоставленной агентуры этих посольств, то есть тех, кого в ХХ веке назовут «агентами влияния».

Внесли ли внешние силы свой вклад в инициирование и составление направленного против Беринга «экстракта», представленного Елизавете, не скажет сегодня никто. Но предположить их участие в этом мы вполне имеем и право, и основания. Ведь ещё толком не открытая, ещё лишь будущая Русская Америка заранее обеспечивала головную боль элите не только Парижа, но и Вены, Лондона, Амстердама, Мадрида…

ГОВОРЯ о подступах к Русской Америке, никогда нельзя забывать о Сибири — она десятилетиями была той системной, материальной и кадровой базой, на которую опирались российские американские колонии. А говоря о Сибири, нам надо вспомнить и Фёдора Ивановича Соймонова (1692–1780). В конце карьеры — генерал-майор и вице-президент Адмиралтейств-коллегии, он начинал как гидрограф и картограф, описывал Каспийское море, в 1727 году был переведён на Балтийский флот, в 1731 году издал лоцию Каспия, а в 1734 году — лоцию Балтийского моря. Соймонов (Сойманов) находился в союзе с Артемием Волынским, в 1740 году был вместе с ним обвинён в заговоре против фаворита Анны Бирона и сослан на каторгу. Попав в Сибирь как каторжник, с воцарением Елизаветы Соймонов был освобождён, возглавлял Нерчинскую экспедицию, а с 1757 по 1763 год занимал пост сибирского губернатора. В последнем качестве Соймонов организовал несколько исследовательских экспедиций, результатом которых стало открытие ряда островов в Северном Ледовитом и Тихом океанах.

Соймонов поддерживал любую разумную инициативу. Так, в его губернаторство московский купец Иван Никифоров снарядил судно «Святой Иулиан» (передовщик — яренский посадский Степан Глотов), на котором в плавании 1758–1762 годов были открыты острова Умнак и Уналашка. В 1760 году селенгинский купец Андреян Толстых привёл в русское подданство шесть Алеутских островов. И это — далеко не полный перечень имён, маршрутов и открытий «соймоновского периода» истории освоения русскими северной части Тихого океана.

На посту сибирского губернатора Соймонова сменил в 1763 году — до 1781 года — генерал-майор Денис Иванович Чичерин (1720–1785).

Полезным и активным помощником Фёдора Ивановича Соймонова был его сын — полковник Михаил Фёдорович Соймонов (1730–1804), кроме прочего бывший после отца и начальником Нерчинской экспедиции. 13 июня 1763 года обоих перевели по указу Екатерины II в Московскую сенатскую контору для «присутствия по всем делам, которые касаются Сибирской губернии» и «исправления оных». Михаил Соймонов стал одним из организаторов горного дела в России, в 1773 году основал Горное училище (Ленинградский горный институт) и был первым его директором. Был он на своём месте и позднее, возглавив Берг-коллегию. Оба Соймоновых — и отец, и сын — удостоились благожелательных статей о них во 2-м, «сталинском», издании Большой советской энциклопедии (БСЭ).

С деятельностью Соймонова в Сибири связано и имя Фёдора Христиановича Плениснера (?–1778), о котором тоже есть статья во 2-й БСЭ (зато в Большой русской энциклопедии 2014 года о нём нет ни слова).

В 1741 году Плениснер участвовал в плавании капитан-командора Витуса Беринга к берегам Северо-Западной Америки в ходе 2-й Камчатской экспедиции. 7 декабря 1741 года капитаном Алексеем Чириковым был составлен «Список служителей пакетбота «Св. Петра», которые ныне в вояже». Открывал список «капитан-командор Витес Беринг», затем следовали офицеры, «кананеры» (артиллеристы), «матрозы», солдаты, мастеровые — всего 68 человек.

А далее Чириков писал: «Да сверх вышеписанных 68 человек еще имеются з г-ном капитаном-командором Берингом на пакетботе «Св. Петре» в вояже, о которых в преждепосланном от меня при репорте списке не показано, а имянно: Академии наук адъюнкт Георг Вильгельм Штеллер (Стеллер, известный натуралист. — С.К.), да с ним Большерецкого острога казначей Фома Лепихин, да взятой от Охоцкого правления капрал Фридрик Плениснер. Итого три человека. Всего по сему списку всех чинов служителей 71 человек».

Так на страницах писаной истории появилось имя «живописца» Плениснера (Пленистера) — пока ещё капрала. А при Соймонове бывший скромный рисовальщик был назначен в Охотск с поручением состоять в Анадырской экспедиции. С 1761 по 1766 год Плениснер был правителем Анадырского округа и главным командиром Анадырского острога. В 1763 году он снаряжал казака из чукчей Николая Дауркина в поход для исследования и описания Чукотки.

По инициативе Плениснера предпринималось и собирание известий об Америке и островах Тихого океана. С 1766 по 1772 год полковник Плениснер правил Охотским и Камчатским округами и был главным командиром Охотского порта, организовав, по распоряжению Соймонова, осмотр Курильских островов. Это дело было поручено тойонам (родовым старейшинам у якут) и толмачам (переводчикам) Н. Чикину и Н. Чупрову вместе с казачьим сотником Черных.

Чикин, дойдя до острова Симушира, умер, а Черных и Чупров три года (!) — с 1766 по 1769 год путешествовали по островам, дойдя к югу до 19-го Курильского острова и ведя в пути журнал путешествия. Уже по возвращении Черных был вызван в Иркутск для пояснений по журналу, но умер там от чёрной оспы. Скромное подвижничество, где наградой за лишения нередко оказывалась только смерть, было для разворачивающейся русской тихоокеанской эпопеи нормой.

Впрочем, мы очень уж удалились в последнюю треть XVIII века, не обозрев, хотя бы кратко, петровского и раннего послепетровского начала той давней и трудной, но славной и величественной в своей безыскусности истории.

ПОРА, пора, да и к месту рассказать о русских первооткрывателях Русской Америки и северных тихоокеанских её «окрестностей». Одновременно это будет продолжением рассказа о приоритетах.

Впрочем, вначале — небольшое вводное отступление…

Петровскую эпоху я бы не стал определять как эпоху открытий. Она сама — вся открытие, ибо лишь с неё начинается соединение русской смётки и отваги с европейским знанием. И одним из главных достижений этой эпохи следует считать новый массовый тип русского человека, созданного волей и гением Петра. Деятельные русские люди в Сибири и на Дальнем Востоке были не в диковинку — других там отроду не бывало. А вот образованные деятельные русские люди…

Такие пришли в глухие восточные места впервые.

Первые петровские геодезисты и начали огромную работу по уже научной съёмке территории Восточной России. А также — по освоению морских пространств Восточного, Тихого океана, которые тоже надо было обойти на утлых судах в вёдро и в ненастье. Обойти, изучить и положить на карты.

Пётр Чичагов, Алексей Кушелев, Михаил Зиновьев, Пётр Скобельцин, Пётр Чаплин, Василий Шетилов, Иван Свистунов, Дмитрий Баскаков, Иван Евреинов, Фёдор Лужин…

Все — молодые ребята.

Все имена — русские.

И все — петровские питомцы.

Два последних из этого списка в июне 1721 года впервые достигли центральной группы Курильских островов до Симушира включительно и 14 из них нанесли на карту. В конце 1722 года Евреинов в Казани лично представил царю-труженику сводную карту Сибири, Камчатки и части Курильских островов. Это было почти три сотни лет назад!

На Дальний Восток их послал непосредственно Пётр, приказавший, чтобы геодезисты Иван Михайлов Евреинов и Фёдор Фёдоров Лужин досрочно сдали экзамен за полный курс Морской академии, в которой они обучались, и во главе отряда из двадцати человек отправились на выполнение дальнего секретного задания. Кормщиком у них был архангельский помор Кондратий Мошков, посланный по распоряжению опять же Петра из Архангельска в Охотск… Позднее Мошков плавал с Берингом и Чириковым, а в 1732 году вместе с Фёдоровым и Гвоздёвым достиг северо-западного «носа» Америки.

Маршрут Евреинову и Лужину определил сам царь в своей инструкции от 2 января 1719 года: «Ехать вам до Тобольска и от Тобольска, взяв провожатых, ехать до Камчатки и далее, куды вам указано, и описать тамошние места, где сошлася ли Америка с Азией, что надлежит зело тщательно сделать не только зюйд и норд, но и ост и вест, и все на карте исправно поставить…»

Это было ещё до появления на дальних берегах регулярных экспедиций. А в 60–70-е годы XVIII века русские люди на Курилах бывали уже как в месте, неплохо им знакомом. Сотник Иван Черных с отрядом побывал на девятнадцати островах, в 1767 году зимовал на Симушире, в 1768-м — на Урупе… Иркутский посадский Дмитрий Яковлевич Шебалин после гибели его бригантины во время сильнейшего землетрясения на Урупе пробыл там два года и лишь потом на байдарах со своими спутниками добрался до Камчатки.

1-я Камчатская экспедиция была задумана Петром в конце 1724 года — незадолго до смерти. Причём есть основания предполагать, что Пётр о проливном разрыве между Азией и Америкой знал или — по крайней мере — догадывался. Так или иначе, в соответствии с инструкциями уже скончавшегося царя в 1725 году начинается первая русская научная морская экспедиция Беринга. Известные нам лейтенанты Алексей Ильич Чириков и Мартын Петрович Шпанберг были у Беринга помощниками. Чириков оказался на высоте, Шпанберг — не очень.

Уже во 2-й экспедиции Беринга Шпанберг, возглавив её после смерти Беринга в 1741 году, прервал экспедицию и в 1745 году за самовольное возвращение в Петербург был предан суду и приговорён к смертной казни. Такое жёсткое решение, возможно, объяснялось тем, что отправляли Беринга во 2-ю Камчатскую экспедицию при Анне Иоанновне, а вернулся Шпанберг уже в Петербург Елизаветы Петровны. Впрочем, Шпанберг был помилован с разжалованием в поручики.

В 1749 году он опять попал под суд за крушение корабля, которым командовал, и за гибель 28 человек экипажа, но был оправдан. В 1751 году — за десять лет до смерти — его произвели в капитаны 1-го ранга. Но Шпанберг в этой книге должен быть помянут уже потому, что его отдельный отряд прошёл северным путём от Камчатки к Японии и проследил всю Курильскую гряду от Камчатского Носа до японского Хоккайдо. И было это в 1739 году.

Дух Петровской эпохи на паркете петербургских гостиных выветрился, наступила мрачная пора бироновщины… Но дух Петра жил в этих весёлых и крепких ребятах — заросших бородами, пропахших табачищем, противоцинготной черемшой и противокручинной водкой…

Алексей Чириков позднее ходил и далеко к востоку, добираясь в 1741 году до залива Аляска. Его отчёт в Адмиралтейств-коллегию о плавании в этих местах стал первым в истории описанием северо-западных берегов Америки. А первую исторически доказанную зимовку русских на Аляскинском полуострове провёл на его юго-западном берегу зимой 1760/61 года промышленник-мореход Гавриил Пушкарев.

Эти ребята (тоже ведь — птенцы гнезда Петрова!) не только шли по океанским волнам на лёгких судах, но ещё и изобретали! Мартын Шпанберг был человеком без полёта фантазии, подозрительным и завистливым, и помощник Шпанберга штурман Петров имел у него репутацию горького пьяницы. А вот же Петров «сочинял навигацию» и придумывал новый инструмент для определения долготы на море. Инструмент у Петрова вышел «неудачный». Однако удачным был его новый взгляд на мир и на себя, русского, в этом мире. Это был исторически перспективный взгляд — совершенно иной, чем у терпеливо-выносливых, упорных, но таких невежественных предшественников штурмана Петрова.

А. Покровский, автор вступительной статьи «В. Беринг и его экспедиция (1725–1743 гг.)» к сборнику документов «Экспедиция Беринга», изданного бериевским Главным Архивным управлением НКВД СССР в 1941 году, писал о новых людях Петровской эпохи — участниках экспедиции Беринга так:

«…сама идея… экспедиции, как известно, принадлежала Петру I. Непосредственные исполнители этих заданий преобразователя России, — Беринг, Чириков, Шпанберг, Овцын, а также… целый ряд рядовых сотрудников, адмиралтейских служителей, насколько нам известны отрывочные факты из их биографии, — принадлежат к числу современников Петра; они прошли его школу, они жили духом того времени, хорошо знали, — или, вернее, чувствовали те принципы, которые тогда господствовали среди лучших представителей русской общественности. Их продвижение в Сибирь обозначало перенос на окраины Русского государства господствовавших тогда в центре понятий, представлений, а также начал культуры, техники, научного знания».

В отряде Шпанберга был и геодезист Михаил Гвоздёв. Он уже был упомянут ранее, а сейчас мы вернёмся к нему, а заодно и к вопросу о приоритетах.

Между 1-й и 2-й экспедициями Беринга, 23 июля 1732 года, от берегов Камчатки отошёл много повидавший бот «Св. Гавриил». За четыре года до этого на нём плавал сам Беринг. Теперь плаванием руководил Гвоздёв, а штурманом был Иван Фёдоров. С ними было на борту ещё 37 человек.

Гвоздёв и Фёдоров пришли на Охотское море с экспедицией якутского казачьего головы Афанасия Федотовича Шестакова. Сибирский казак в 1725 году (между 18 и 20 июля) добрался из Якутска до столицы и обратился к главному командиру Кронштадта вице-адмиралу П.И. Сиверсу, который рекомендовал Шестакова Александру Даниловичу Меншикову. Рассказы сибиряка обратили на себя внимание в Сенате, который 18 января 1727 года обратился к вдове Петра — Екатерине I с «доношением» об организации экспедиции под руководством Шестакова для поиска и освоения новых земель. Затем проект дошёл и до высшего тогда правительственного учреждения — Верховного тайного совета. 1 февраля 1727 года в Совете «разсуждали, по доношению Сената, о посылке в Сибирь для обыскания новых земель казачьего голову Шестакова», а 23 марта 1727 года состоялся указ Сената о назначении Шестакова начальником отдельной от Беринга экспедиции, ставшей известной как экспедиция Шестакова — Павлуцкого.

В состав экспедиции было назначено 400 казаков во главе с капитаном Тобольского драгунского полка Д.И. Павлуцким, рудознатец, пробирных дел мастер Симон Гардеболь, несколько геодезистов из Томска, сын Шестакова Василий и племянник Шестакова. Морскую часть экспедиции организовывала Адмиралтейств-коллегия в составе: штурман Яков Генс, подштурман Иван Фёдоров, геодезист Михаил Спиридонович Гвоздёв, мореходы А.Я. Буш, И. Бутин, Кондратий Мошков, Никифор Треска, ботовых дел подмастерье И.Г. Спешнев и 10 матросов.

Замечу, что Никифор (Никита) Треска (Тряска) в 1716–1717 годах участвовал в экспедиции «служилого человека» Кузьмы Соколова, положившей начало русскому судоходству по «Ламскому» (Охотскому) морю, а в 1718–1719 годах был в составе так называемого «Большого Камчатского наряда» — правительственной экспедиции, обследовавшей Шантарские острова. Позднее Треска плавал к Курилам, а в 1738–1739 годах его как опытного кормчего привлекли к экспедиции Шпанберга, плававшей из Охотска в Японию, но не сумевшей установить с японцами отношений.

Был опытным мореходом и ходивший ещё с Евреиновым и Лужиным помор Кондратий Мошков.

Итак, назначенный в июне 1727 года главным командиром Северо-Восточного края, Шестаков прибыл с штурманом Яковом Генсом как для новых открытий в Тихом океане («отыскания новых земель и островов»), так и — прежде всего — для «усмирения немирных чукчей» и сбора пушного ясака с местного населения. Уж не знаю, насколько последнее дело шло у Шестакова успешно, но был он, похоже, крут, потому что, как сообщает блестящий коллективный труд 1953 года «Русские мореплаватели», был убит 14 марта 1730 года в Пенжинской губе «во время зимнего завоевательного похода».

Шестаков ходил в земли чукчей на построенном им боте «Восточный Гавриил». А ещё раньше, в сентябре 1728 года, Тобольская губернская канцелярия в лице князя Михаила Долгорукова направила в помощь Афанасию Шестакову в его «разборках» с аборигенами Русского Севера помянутого выше капитана Дмитрия Павлуцкого.

Последний в ордере Якову Генсу, Ивану Фёдорову, Ивану Спешневу (ботовому подмастерью, присланному по указу Верховного тайного совета из Казани) и Михаилу Гвоздёву писал 26 апреля 1730 года: «По ея императорского величества указу и по определению посланной партии посланы вы со служилыми людьми в Охоцкий острог к казачью голове Афанасью Шестакову, а сего апреля 25 дня через посланное ведение из Анадырского острогу от подпрапорщика Василья Макарова ко мне в Нижнем Ковымском зимовье объявлено, что помянутой голова Шестаков со служилыми людми от немирных чюкочь побит до смерти.

Того ради по получении сего ордера в Охоцком остроге взять вам, ежели имеетца, оставшееся судно от капитана Беринга и на том судне из Охоцка идти со служилыми людми на Камчатку, а с Камчатки морем быть к нам в Анадырский острог в немедленном времени…»

Шестаков успел построить два судна — «Восточный Гавриил» и «Лев», да два бота он получил от Беринга (в том числе и «Св. Гавриил», а также бот «Фортуна»). Теперь за главного остался Генс, но летом 1732 года из-за тяжёлой болезни он передал командование «Гавриилом» Фёдорову (в октябре 1737 года Генс, состоя при 2-й Камчатской экспедиции Беринга, умер в Тобольске).

Фёдоров сам уже был болен цингой (в феврале 1733 года он умер). Но имя своё Иван успел обессмертить, хотя и был снесён на бот «против воли». 15 августа 1732 года «Гавриил» вошёл в Берингов пролив, а 21 августа с попутным ветром он подошёл к «Большой земле»… Гвоздёв на ней высадился, осмотрел и собрал все материалы, нужные для того, чтобы позднее положить эти берега на карту.

В уже цитированной вступительной статье А. Покровского к сборнику документов «Экспедиция Беринга» отмечалось:

«…подлинные донесения И. Фёдорова и М. Гвоздёва не сохранились или до сих пор не разысканы. Сохранились только более поздние показания по этому поводу М. Гвоздёва. Нам сейчас не известно в точности, по какому поводу и с какой целью Шпанберг в 1743 г., когда уже Беринга не было в живых, снял допрос с Гвоздёва об его путешествии 1732 г. Эти показания Гвоздёва сохранились и известны нам, к сожалению без конца. Это — единственный пока документ, где рассказывается о самом путешествии 1732 года».

В 1743 году М.П. Шпанберг, как старший по чину, заменил умершего Беринга в должности начальника всей 2-й Камчатской экспедиции. И сегодня известно, что поводом для снятии 20 апреля 1743 года «Промемории канцелярии Охоцкого порта» для Шпанберга о плавании М.С. Гвоздёва и И. Фёдорова на боте «Св. Гавриил» к берегам Америки стало «объявление» об этом плавании ссыльного Ильи Скурихина, участника плавания.

Но, так или иначе, труды Гвоздёва и его сотоварищей были востребованы уже в реальном масштабе времени. Чириков имел в своём распоряжении карту той части американского берега, где был Гвоздёв, и в описи сводной карты, которая была составлена по приказанию Чирикова и куда были занесены все использованные карты, значится: «земля, положенная против Чукотского восточного угла к востоку, лежащая от 65° N ширины (широты. — С.К.), положена с карты геодезиста Гвоздёва».

СЕГОДНЯ крайняя на запад земля Америки называется мысом Принца Уэльского. Назвал её так знаменитый английский мореплаватель капитан Кук. И назвал 9 августа 1778 года. В своём последнем — третьем плавании Кук добирался и до Берингова пролива. Причём на карте северного плавания Кука, выпущенной тогда же в Лондоне, крупными буквами обозначено — Bhering Strait.

Кук, а чуть позднее — заменивший его после его гибели Чарльз Кларк заходили и существенно севернее — за пролив. Места эти были тогда изучены плохо, и где-то Кук на своём «Резолюшн» побывал первым. По праву первопроходца он мог, конечно же, нарекать открытые им земли так, как считал нужным. Но — лишь открытые им, а не посещённые им…

Кук был в тех же местах, что и Иван Фёдоров с Михаилом Гвоздёвым и Кондратием Мошковым, через пятьдесят шесть лет после них. И, что самое существенное, знал об этом. В своём плавании в тех водах Кук пользовался в числе других картой беринговского мичмана Петра Чаплина, описаниями ломоносовского любимца Степана Крашенинникова, а также картой академика Петербургской академии наук Герарда Фридриха Миллера, ранее уже упомянутого. Обзорная работа Миллера «Описание морских путешествий по Ледовитому и по Восточному морю с российской стороны учинённых» была впервые напечатана в Петербурге в 1758 году на русском и немецком языках. В 1761 году она была переведена на английский язык и издана в Лондоне. Была там и карта, в правом верхнем углу которой в виньетке-картуше значилось: «A Map of The DISCOVERIES by the RUSSIANS of the North West Coast of AMERICA. Published by the Royal Academy of Science at Peterburg» («Карта исследования русскими северо-западного берега Америки. Издана императорской Академией наук в Петербурге»).

Со стороны Азии, то есть России, карта Миллера уже сильно напоминает современную, а вот со стороны Америки всё намного более предположительно — что вполне объяснимо. Но там, где мы привыкли видеть мыс имени английского наследного принца, на английском издании карты Миллера чёткими (правда, не русскими, а английскими же) буквами написано: «Coast Discovered by surveyor Gvozdev in 1730», то есть: «Берег, открытый геодезистом Гвоздёвым в 1730 году».

А в тексте обзора Миллера прямо сообщалось: «Ведомо, что геодезист Гвоздёв в 1730 году между 65-м и 66-м градусами северной широты в малом расстоянии от Чукоцкой земли был на берегу чужестранной земли да нашёл там людей».

Со времён Беринга, Чирикова, Гвоздёва и начало входить в сознание русских людей понятие «Русская Америка».

Миллер был несколько неточен лишь в дате — Гвоздёв открыл северо-западный берег Америки не в 1730, а в 1732 году. Но координаты были указаны точно. Кук в своём дневнике 9 августа пометил: «Мыс, который я назвал мысом Принца Уэльского, весьма примечателен тем, что он является западной оконечностью всей до сих пор известной части Америки. Он лежит в широте 65°46’ N и в долготе 191°45’ О». Но англичанин видел эту землю в августе 1778 года, а русские — в августе 1732 года. При этом Кук книгу с картой Миллера (собственно — Гвоздёва) имел.

В царской России имена Гвоздёва и Фёдорова помнили, но скупо — ведь русские мореходы открыли ту Америку, которую потом «русские» цари продали. В сталинской России эти два первооткрывателя удостоились отдельных статей о них во 2-м издании даже Большой советской энциклопедии. Зато в «брежневской» Советской исторической энциклопедии 1960-х годов их имён уже не было. В энциклопедическом же словаре «История Отечества», изданном издательством «Большая Российская Энциклопедия» в «путинском» 2003 году, в сводной хронологии не указан даже факт открытия Гвоздёва и Фёдорова, не говоря уж о сведениях о них самих. Такая вот историческая (или всё же — антиисторическая?) динамика…

Не кичливы русские, не заносчивы. Это — хорошо. Но вот ещё бы нам простоты поменьше. Той, что, может быть, и не хуже воровства, но очень уж способствует воровству у нас.

Воровству приоритетов, трудов, славы.

А, в конечном счёте, и — земель.

И — исторической судьбы…

Хорошо, нашёлся в XVIII веке честный немец Пётр Симон Паллас, вступившийся за честь России — своей второй родины. В 1781 году он прямо и публично заявил, что Кук грубо нарушил научную этику и наименовал оконечность американского материка неправомерно. Что ж, как видим, своего рода борьба с низкопоклонством перед Западом началась в России далеко не в сталинские 40-е годы ХХ века.

Паллас возмутился, конечно, законно. Да уж поздно было… Да и чёрта ли нам в том названии, если через сто лет мы не приоритет потеряли, а и саму Русскую Америку?

Вместе с мысом Принца Уэльского…

На этом не пошедшую нам впрок «науку» с Куком можно было бы и отставить в сторону, но вот попался мне в руки энциклопедический словарь уже «Всемирная история», изданный во всё том же 2003 году всё тем же научным (!) издательством «Большая Российская Энциклопедия». И из статьи о Джеймсе Куке на странице 443 я с удивлением и злостью узнал: среди прочих несомненных заслуг Кука это научное издательство числит и ту, что Кук-де окончательно доказал наличие пролива между Азией и Америкой.

Эх, Пётр Симон Паллас, где ты?

РОДИНА Джеймса Кука ко времени его третьего кругосветного плавания была могучей морской державой. Её адмирал (и, по совместительству, — пират) Фрэнсис Дрейк совершил первое английское (и второе в мире после Магеллана) кругосветное плавание за двести лет до Кука, в 1577–1580 годах. В 1579 году Дрейк достиг зоны 45-го градуса северной широты у берегов, тогда ещё не называемых калифорнийскими, и наименовал их Новый Альбион. А теперь — в 1776 году Кук уходил с задачей подняться много севернее Дрейка.

«Секретная инструкция капитану Джеймсу Куку, командиру шлюпа Его Величества «Резолюшн», подписанная первым лордом Адмиралтейства Сандвичем, графом Монтегю, лордом Адмиралтейства Чарльзом Спенсером и адмиралом Хью Паллисером, начиналась словами: «Поскольку граф Сандвич передал нам пожелание Его Величества о необходимости поисков Северного морского прохода из Тихого океана в Атлантический…». И эта вводная фраза вроде бы определяла весь смысл предстоящего предприятия, далее конкретизированный ещё более: «поиски Северо-Восточного или Северо-Западного прохода, ведущего из Тихого океана в Атлантический или в Северное море».

Итак, официально основной задачей Кука был поиск одного из двух предполагаемых морских северных проходов в Европу. И выходило, что всё остальное в третьем плавании Кука было лишь попутно, включая открытые им тихоокеанские острова вкупе с поименованными по первому лорду Адмиралтейства островами Сандвичевыми (Сэндвичевыми) — позднее они будут названы Гавайскими. О последних у нас будет речь в своём месте…

Тем не менее инструкция также предписывала Куку, выйдя к Новому Альбиону, проследовать до 65-го градуса и «тщательнейшим (жирный курсив мой. — С.К.) образом заняться поисками тех рек или проливов (и их обследованием), которые в той или иной мере могут вести к Гудзонову или Баффинову заливу».

Простой взгляд на карту показывает, что эта часть инструкции была составлена вроде бы в духе основной заявленной цели экспедиции — поисков Северного прохода в Атлантический океан или в его окраинное Северное море между Великобританией и Скандинавским полуостровом.

Гудзонов залив — это огромная (до тысячи километров в поперечнике) водная чаша внутри Канады, по сути — внутреннее море в Северной Америке со стороны Атлантического океана, соединяющееся с последним Гудзоновым же проливом. Логично было предположить, что в этот залив-море можно пройти с запада Америки по рекам и озерам. А Баффиново море — тоже атлантическое полярное море между Канадой и Гренландией.

Эти места англичанам были неплохо знакомы, но точное знание накладывалось на ходившие между мореплавателями легенды о некоем Американском Средиземном море (очевидно, питаемые наличием реального Гудзонова залива и реальных Великих озёр). Так что инструкция Куку в её «гудзоновской» части вроде бы не противоречила цели поиска межокеанского прохода.

Однако если посмотреть на маршрут Кука, то мы увидим, что Кук шёл-то путём вроде бы и «инструктивным», но тщательно ничего в среднеширотной зоне не исследовал. Хотя, например, река Колумбия (сейчас это граница штатов Вашингтон и Орегон) должна была бы его заинтересовать, как и пролив Хуан-де-Фука между островом Ванкувер и полуостровом Олимпия… Да и ряд других узких заливов и проливов — тоже. (Всё это чуть позднее действительно тщательно исследовал англичанин Ванкувер.)

Казалось бы — впервые забравшись в такую даль, грешно не провести какие-то съёмки и в указанной выше зоне, хотя бы как исходный материал для следующих экспедиций. Тот же Ванкувер ушёл в те же места всего через десяток лет после возвращения кораблей Кука в Англию. Но торопившийся Кук стремился явно в другое место!

Куда?

А вот это мы вскоре и увидим!

Инструкция была секретной. Спрашивается — почему? В ней Куку позволялось перезимовать в русском Петропавловске-Камчатском, так что от русских скрывать цели экспедиции было вроде бы незачем. А кто ещё мог встретиться англичанам в пустынных высоких северных широтах?

И всё же инструкция была секретной, и Куку строго предписывалось по окончании плавания «прежде чем покинуть шлюп, потребовать у офицеров и унтер-офицеров все вахтенные журналы и дневники, которые они могли вести в ходе плавания, и в опечатанном виде доставить эти бумаги нам, а также поставить их и всю команду в известность, что никому не дозволено упоминать, где они были, до тех пор, пока на то не будет дано надлежащего разрешения».

Инструкция была секретной, а в таких документах лицемерить нужды нет — они пишутся исключительно для внутреннего употребления. Инструкция была очень подробной (в некоторых местах — даже мелочно подробной). Но тон её при этом был таким, как будто Кук шёл на север в полную неизвестность. А ведь составителям инструкции и самому инструктируемому было известно, что завесу северных приполярных туманов над водами Тихого океана для Кука уже немного раздёрнули русские мореходы и исследователи. Вот достаточно типичная «аляскинская» запись в дневнике Кука от пятницы, 22 мая — воскресенья, 24 мая 1778 года: «Мыс расположен в широте 58°15’ N и в долготе 207°42’ О, и на основании того, что я узнал из отчёта о путешествии Беринга и карты, приложенной к его английскому изданию, это должен быть мыс Св. Гермогена»… Так один ли «Северный проход» искали англичане?

И искали ли они его на самом деле?

Может, на самом деле они прежде всего остального хотели сами убедиться — верно ли, что русские действительно открыли широкий проливный разрыв между русской Чукоткой и Америкой? Ведь если такой разрыв существует, то и русское движение в Америку будет этим очень затруднено.

А если — нет?

А если русские блефуют?

Сами мастера блефа («bluff» и есть по-английски «обман»), англичане вполне могли заподозрить в этом и нас. Мол, а что если русские уверяют всех в наличии пролива между двумя континентами, а сами бодрым шагом уже шагают по суше из Азии в Северо-Западную Америку?

Не это ли и было подлинной главной целью экспедиции Кука — разобраться в ситуации на месте? Ведь, выйдя из Тихого океана в Чукотское море Ледовитого океана, ни Кук, ни позже — Кларк, заменивший Кука после его гибели в 1779 году, не двинулись куда-то вдоль американских берегов на восток — как было бы логично поступить в целях поиска Северного прохода… Они очень основательно — туда-сюда, справа налево, слева направо, взад-вперёд — проутюжили всю зону к северу за Беринговым проливом, то есть всю южную часть Чукотского моря.

Они вот уж действительно тщательнейше избороздили весь этот морской треугольник, вершиной которого был Берингов пролив, а основанием — граница ледовых полей. Весь — от американского мыса, названного Куком Айси-Кейп (Ледяной мыс), до чукотского мыса, названного Куком же Северным (нынешний мыс Шмидта).

Зачем англичане поступили так, если им действительно был нужен Северный проход? Источники сообщают, что Кларк-де искал проход на север в ледяных полях… Но зачем ему было идти на север? К полюсу он шёл, что ли?

Кук, а потом — Кларк, уже доходили до аляскинского мыса Айси-Кейп. Ну и шли бы вдоль берега к мысу Барроу и дальше. У них, конечно, не хватило бы ни сил, ни запасов, но, в принципе, идя так, они и прошли бы в Англию своим — лишь значительно позже открытым — пресловутым Северным проходом.

И знали ведь Кук и Кларк, что «налево» от Берингова пролива прохода в Атлантический океан не будет. В Атлантику — это «направо». А они раз за разом сворачивали «налево», хотя то направление вело вдоль чисто русских северных берегов — далеко не в Атлантический океан.

Нет, создаётся впечатление, что англичане хотели с максимально возможной достоверностью выяснить — нет ли где азиатско-американского перешейка севернее, за Беринговым проливом?

Или — нет ли если не перешейка, то такой вытянутой от России к Америке плотной цепи островов, по которой русские могли бы без особого труда перебираться в Америку — как с камушка на камушек?

Кук и до этого, ещё в молодые годы, выполнял деликатные, секретные поручения британского Адмиралтейства. И не была ли его экспедиция прежде всего акцией дальней стратегической разведки с целью как прояснения общей ситуации в районе возникающей Русской Америки, так и сбора конкретной информации на сей счёт?

К высказанной выше версии о подлинных целях и задачах третьего и последнего плавания Кука подводит не столько формально-исторический (документов-то нет!), сколько логический анализ, и мы к этому ещё вернёмся. Что же до экспедиции Кука, то лишь после того, как англичане не нашли ничего похожего на сухопутный русский проход на американский континент, они «любезно» «поделились» полученными ими результатами «заберинговых» исследований 1778 года с русскими. Кук погиб в стычке с жителями Гавайских (Сандвичевых) островов в феврале 1779 года, и капитан ставшего флагманом второго шлюпа экспедиции — «Дискавери» Кларк (Клерк) весной 1779 года во время отдыха в Петропавловске-Камчатском перед своим новым походом на север передал «главному командиру Камчатки» премьер-майору (подполковнику) Бему сводную карту открытий экспедиции.

Честный и энергичный служака, лифляндец Магнус Карл Бем (1727–1806) правил Камчаткой шесть лет, с 1773 по 1779 год. Бем был назначен на свой пост в апреле 1772 года после бунта ссыльного поляка графа Мориса Беньовского (точнее — словака на польской службе) и прибыл в столицу Камчатки Большерецкий острог (Большерецк на южной оконечности Камчатки) с почти неограниченными полномочиями в октябре 1773 года. Приняв Камчатку в пакостном небрежении, он сдал своему преемнику капитану Василию Шмалеву — как раз в 1779 году — наличный капитал в сорок тысяч рублей и всё управление в полном порядке. А в придачу — заведённые им соляные копи, «железный» завод, скотный двор, строгую отчётность по ссудам местным купцам из казённых денег и новую Тагильскую крепостцу… Сам же Бем увёз в далёкую Лифляндию, в Ригу, жестокий ревматизм, потому что в инспекционных походах нередко проходил сотни вёрст пешком в метель и стужу.

Ну мог ли простодушный Бем (хоть и немец, но — русский) не отблагодарить «любезных» англичан? В ответ на жест Кларка он ознакомил его с нашими картами. И англичане ещё перед заключительным своим походом в Арктику получили дополнительную информацию, доказывающую, что нежеланный им перешеек и на русских картах отсутствует. Однако Кларк морские просторы севернее Берингова пролива избороздил в 1779 году, тем не менее, основательно, придя к тому же выводу: Азия с Америкой посуху не сходятся. Кларк прошёл до 70° северной широты, но, встретив мощные льды, повернул назад. 11 августа 1779 года на подходе к Петропавловской гавани давно болевший чахоткой Кларк скончался, и тело его было похоронено в Петропавловске. Англичанин получил свои два метра русской земли, и — мир праху его.

Считается, что главным результатом третьей экспедиции Кука стало открытие Сандвичевых (Гавайских) островов. Но не стал ли главным результатом для Англии разведывательный вывод о том, что лёгкого пути для русских в Америку нет? И не было ли в секретной инструкции по-настоящему секретным лишь её окончание, процитированное выше? То есть не был ли секретным сам факт жёсткого намерения Англии заранее засекретить всю информацию по северной экспедиции Кука и тем скрыть свой интерес именно к Русской Америке?

Ведь первое издание дневников Кука по горячим (с учётом географии экспедиции, может быть, более верным было бы сказать — по «холодным»?) следам в 1783 году оказалось очень уж подчищенным их редактором, виндзорским каноником Дж. Дугласом. Только в 1967 (!) году, почти через двести лет (!!) после «дугласовского» издания, в Англии вышло новое издание дневников Кука, вроде бы соответствующее оригиналу. Но не было ли подчищено и оно?

Возвращаясь же ещё раз к секретности инструкции, зададим себе вопрос: «Всегда ли разумно и допустимо даже в секретной инструкции указывать истинную цель деликатного дела?» А вдруг эта инструкция в дальних заморских краях да не в те руки попадёт? Насчёт того, куда и как идти, какие бусы и сколько кому дарить, — насчёт этого можно и нужно написать правду. А вот насчет того — за чем идти?

Зачем?

Проще и надёжнее было обозначить как цель «поиск Северного прохода», и — точка! За коей точкой, на самом деле, следовало многозначительное многоточие…

ВЕРСИИ, высказанной выше, в современной научной литературе по теме не найти. Советский переводчик дневников Кука, автор обстоятельной вступительной статьи и комментариев к ним Я.М. Свет — при всей основательности изложения материала — не пошёл дальше традиционных оценок, что для его задач вполне объяснимо и оправданно. Однако присмотреться к третьей экспедиции Кука попристальнее в разрезе её разведывательного аспекта не взял себе за труд вообще ни один, насколько мне известно, историк.

Да и у меня подозрения на сей счёт возникли далеко не сразу… Я ведь — человек русский, значит, в чём-то — неистребимо простодушный, и мне за «коварный Альбион» — традиционный, старый — думать сложно… Но уж очень крепко учит нас сейчас внешний мир, а англосаксы — особенно. И учит так, что волей-неволей начинаешь при необходимости постигать их иезуитскую логику, где место простодушию если и есть, то — фальшивому, напускному, коварному.

Веками внешний мир относился к русским свысока. В каких только несуществующих пороках и грехах нас, русских, не обвиняли и не обвиняют! Зато русские слишком часто боялись и боятся обидеть иностранцев необоснованными подозрениями. А стоит ли бояться? Тем более что исторических оснований для подозрений у нас намного больше, чем у них!

Так что версия о Куке как разведчике Русской Америки не только имеет право на выдвижение, но и просто необходима для обрисовки полной картины политики англосаксов в отношении России на Тихом океане, начиная почти с самого момента его освоения русскими людьми.

Показательно, что лишь вторая — «синяя», «сталинская» — Большая советская энциклопедия (БСЭ) о последнем плавании Кука высказалась с некоторой долей здорового скептицизма и иронии:

«Третья экспедиция К.[ука] (1776–79) была снаряжена для поисков сев. — зап. прохода и для захвата земель в сев. части Тихого ок., «не открытых» другими державами, но фактически известных британскому адмиралтейству. Эти «неоткрытые» земли К. усиленно искал в водах, омывающих зап. берега Канады, а также близ Аляски и Камчатки».

Возможно, в такой трезвой оценке сказалось мнение знаменитого советского океанолога, профессора МГУ, инженер-контр-адмирала (и цусимского минного героя-мичмана) Николая Николаевича Зубова, который считал, что «самое появление англичан на севере Тихого океана было вызвано успехами, которых достигли русские мореплаватели».

И вот уж это было сказано «в точку».

Собственно, в предисловии к новой публикации в 1952 году давнего труда Гавриила Андреевича Сарычева (1763–1830) — выдающегося нашего землепроходца, о котором ещё будет сказано, профессор Зубов расставил и другие точки над «i», вполне согласующиеся с моей версией. Зубов писал:

«Нельзя не отметить, что русские открытия на севере Тихого океана сильно тревожили иноземцев, особенно англичан. Известное третье плавание Дж. Кука (1776–1780), а затем Грея (1789–1793) и Ванкувера (1791–1795) имели прямой задачей разведать границы русского продвижения на восток, подорвать значение русских открытий и в конечном счёте помешать укреплению русских на американском материке. Свои задачи английские экспедиции осуществляли довольно неуклюже. Они «открывали» уже давно открытые русские острова и бухты, нередко путались, принимая прибрежные островки за выступы материкового берега и называя проливы заливами…»

Кук приписывал себе первое открытие северо-западного берега Америки выше широты 57°, но, как писал русский мореплаватель вице-адмирал Василий Михайлович Головнин, «он был введен в сие заблуждение по незнанию о плаваниях в том краю наших мореходцев и что тот край нам был лучше известен, нежели англичанам. Например: славный сей мореплаватель утвердительно пишет, что он нашёл большую реку, которую лорд Сандвич назвал его именем. Кук приводит и доказательство, что это действительно река. Но русские знали, что так называемая Кукова река есть не река, а большой залив, который мы и теперь называем Кенайскою губою».

Головнин приводил примеры и других ошибок Кука, вроде того, что Евдокеевские острова показались ему одним островом, названным Куком «Туманным». Используя родной язык капитана Кука, здесь можно сказать одно: «No comments!»

ЗА АНГЛИЙСКОЙ экспедицией Кука-Кларка последовала в 1785 году французская экспедиция Жана Франсуа Лаперуза, и с ней тоже не всё так уж и понятно. Источник, к французам не предубеждённый — «История великих путешествий» француза Жюля Верна, сообщает нам: «О последнем путешествии Кука ещё ничего не было известно, кроме смерти великого мореплавателя, когда французское правительство, не желая уступить первенство англичанам, решило снарядить экспедицию в Тихий океан».

Выглядит это странно: о маршруте Кука и о его северных открытиях — настоящих и мнимых — ещё ничего не известно, а французы уже «не желают уступить первенство англичанам». Откуда сыны древней Галлии знают, что им надо уступать то, о чём им ещё не известно?

Вернёмся опять же к Жюлю Верну: «Инструкции (ох уж эти инструкции! — С.К.), полученные Лаперузом при отплытии, предписывали ему исследовать побережье Америки, часть которого до горы Святого Ильи (за исключением залива Нутка) была лишь усмотрена капитаном Куком».

Ну, во-первых, район горы Святого Ильи уже был не то что «усмотрен», а не раз к тому времени посещался русскими промышленниками. Другое дело, что делать там им особенно было нечего — морских бобров и котиков хватало пока в местах, к Сибири более близких. Скажем — на тех же островах Прибылова. Так или иначе, Витус Беринг эту гору и окрестную береговую линию «усмотрел» почти на сорок лет раньше Кука.

Залив Нутка — это западный берег острова Ванкувер, который почти сросся с материком на границе современных Канады и США. Нутка — это значительно южнее горы Святого Ильи. А гора Святого Ильи находится почти в центре залива Аляска, на почти равном расстоянии от лежащего южнее горы архипелага Александра и лежащих севернее её нижних, «коренных» Алеутских островов.

Но почему Лаперуза отправляли к этой приметной с моря горе? И откуда о ней в тогдашнем Париже знали? Одним из источников информации наверняка был добравшийся во Францию через три океана беглец с Камчатки граф Беньовский (1741–1786). Недаром его приняли в Париже с большой теплотой. Не исключено, что сами планы экспедиции Лаперуза выкристаллизовались под влиянием Беньовского и после его сообщений.

Так вот, Кук, когда добрался до северных широт, начал в 1778 году с того, что подошёл к западному берегу Северной Америки в районе Ванкувера и пошёл вдоль материка вверх на север. Дошёл до середины залива Аляска, «усмотрел» — в соответствии с имевшейся у него русской картой, составленной Миллером, — гору Св. Ильи и двинулся далее на север, мимо острова Кадьяк к Алеутам, руководствуясь опять-таки картами своих русских предшественников.

Обогнув Алеуты, он действительно открыл (тут уж спору нет!) Бристольский залив, русским тогда неизвестный — промышленники успевали вдоволь набить бобров и котиков, до него не добираясь.

Пройдя затем Берингово море, Кук прошёл Беринговым заливом в Ледовитый океан, поутюжил его в разведывательных целях и пошёл обратно на юг, на зимовку в тропики. Пересекая Алеутскую гряду, он, между прочим, встретился с русским мореходом Измайловым. Тот разъяснил Куку, каково истинное положение этой гряды, дал ценные сведения о русских плаваниях на Севере и у берегов Америки, в том числе и — к Кадьяку.

Так плавал в северо-западной зоне Тихого океана, уже осваиваемой русскими, англичанин Кук.

А теперь можно бросить взгляд на северное плавание француза Лаперуза…

Добравшись до Америки, Лаперуз, в отличие от Кука, сразу двинулся к середине залива Аляска, к горе Св. Ильи. И лишь оттуда стал спускаться вдоль материка к Ванкуверу, повторив маршрут Кука наоборот.

Почему же так вышло? Почему всё выглядит так, как будто Лаперуз, ещё не выходя из французского Бреста, уже знал об обстановке в северо-западной части его плавания? Не будет ли логичным предположить, что французам было известно много больше, чем думал Жюль Верн? Всё это возвращает нас к Беньовскому, но — конечно же, не только к нему и к его сведениям.

Первое издание дневников Кука, пусть и подчищенное, было выпущено каноником Дугласом уже в 1783 году, а «Буссоль» Лаперуза и «Астролябия» де Лангля вышли в море в 1785 году. Познакомиться с записями Кука время было. И всё же, что имел в виду Жюль Верн, когда писал, что Лаперуза начали снаряжать, когда «о последнем путешествии Кука ещё ничего не было известно, кроме смерти великого мореплавателя»? Что, писатель не знал об издании Дугласа? Не думаю…

Да и почему Лаперуз, тщательно повторив маршрут Кука от «Ильи» вниз до Ванкувера, даже не пытался пройти путём Кука вверх, на север? Не потому ли, что о севере ему уже было известно из русских источников? И известно достовернее и полнее, чем англичанам.

Ранее уже говорилось о северной карте, изданной французом дю Альдом в Париже в 1735 году за счёт то ли польского, то ли (вспомним гоголевского Хлестакова!) «датского» короля, а на самом деле переданной во Францию из Петербурга шпионом Делилем. А через полвека, во времена Лаперуза, французам в Петербурге и шпионить не было нужды — Екатерина II к ним относилась лояльно и вполне могла ознакомить французских мореплавателей с обширными результатами русских изысканий в зоне Берингова пролива и южнее.

Весьма вероятно, что именно поэтому на север Лаперуз не двинулся — видно, в Париже уже поняли, что там Франции конкурировать с Россией не под силу. Зато западный берег Канады обозреть надо было, что Лаперуз и сделал. Это уже после он пересёк Тихий океан, зашёл в Китай и вновь пошёл на север — к Сахалину, открывать пролив Лаперуза.

Но и эта — повторно северная — часть его маршрута тоже выдаёт осведомлённость француза о состоянии тогдашних русских дел в той зоне. Русские ведь тогда и на Сахалине бывали, но — «факультативно», так сказать, без особых претензий. Вот Лаперуз — на всякий случай — и прошёл на Сахалин. И оттуда двинулся не куда-нибудь, а к ближайшему русскому порту — Петропавловску-на-Камчатке. И там уж он не открытий искал, а хотел с русской Камчатки надёжным путём, через Россию, отправить в Париж свой экспедиционный отчёт. Он его и отправил — с Жаном Батистом Лессепсом, французским вице-консулом в России.

Но как оказался Лессепс в дикой российской восточносибирской глуши? Всё объясняется просто: Лессепс сопровождал Лаперуза от самого Бреста и стал единственным участником экспедиции, завершившим кругосветное путешествие, потому что все остальные позднее потерпели кораблекрушение и погибли у берегов тропического острова Ваникоро.

Нет, не из издания англичанина Дугласа знали французы в 80-е годы XVIII века о том, как обстояли дела в северной и — уже тогда — русской части Тихого океана. Упоминавшийся ранее Я.М. Свет в предисловии к дневникам Кука писал:

«Следует, однако, иметь в виду, что далеко не все русские описания и карты были известны в XVIII веке за пределами России. Многие русские карты, в частности серия ценнейших карт, подготовленных при непосредственном участии А. Чирикова в Морской академии в 1745–1746 гг., были обнаружены советскими исследователями (А.И. Андреевым, М.И. Беловым, Л.С. Бергом, В.И. Грековым, В.А. Дивиным, А.В. Ефимовым, Д.М. Лебедевым и др.) только спустя двести лет после их составления. Факт этот, к сожалению, не всегда достаточно учитывается современными историками».

Факт, приведённый Я.М. Светом, действительно впечатляет. Однако события двухсотлетней давности точно восстановить во всём их объёме сегодня невозможно. Вряд ли труды Чирикова просто залежались тогда в архивной пыли — в елизаветинско-ломоносовской России им наверняка находилось практическое применение. Но и позаимствовать их у русских тот же Делиль и прочие делили могли — как открыто, так и тайно.

РУССКИЕ «американские» успехи лишали покоя не только Лондон и Париж, но и Мадрид. Испания тогда ещё была великой морской державой, и тихоокеанскую зону вниманием не обходила, но до 70-х годов XVIII века северной границей обжитых испанцами земель в зоне Тихого океана было основание полуострова Калифорния. То есть испанцы забирались не выше всего-то 33° северной широты.

Сообщения о русских открытиях на северо-западе Америки уже с конца 50-х годов XVIII века активизировали интерес Испании к освоению более высоких широт. Вот как описывал это Я.М. Свет:

«Первые сигналы тревоги подали Мигель Венегас и Хосе Торрубиа. Торрубиа доказывал, что «русские открыли новый путь в Северную Америку, и по этому пути прежде материк заселялся обитателями Азии (похоже, испанцы подозревали при этом сухопутный переход. — С.К.)». В основе сообщений лежали довольно смутные сведения об открытиях Первой и Второй Камчатских экспедиций. Эти сведения были уточнены послом Испании в Петербурге… маркизом Альмадоваром, в 1761–1762 гг.

…Сменивший маркиза Альмадовара новый посол Альваро де Нава, виконт Эррерия, ошеломил своё правительство сведениями о грандиозной русской экспедиции, якобы снаряжаемой к новооткрытым берегам Северо-Западной Америки…

Донесения Эррерии вызвали в Мадриде бурную реакцию. Немедленно были разработаны срочные меры для заселения территорий, лежащих к северу от мексиканских земель. В 1769–1776 гг. в Калифорнии возникла довольно густая сеть миссий и новых поселений, и именно в эти годы были заложены города Сан-Диего, Монтерей и Сан-Франциско. Северная граница вновь освоенной территории прошла примерно вдоль 39° с.[еверной] ш.[ироты]…»

В дальнейшем испанская экспансия на север усилилась, а причиной стали донесения из Петербурга уже Франсиско Антонио Ласи, заменившего Эррерию. Как сообщает всё тот же Я.М. Свет, у Ласи был тайный агент в одном из петербургских ведомств, вероятно в Иностранной коллегии, через которого испанский посол получал копии секретнейших документов, касающихся русских тихоокеанских и «американских» открытий. По сути, сообщая это, Я.М. Свет опровергал своё же собственное утверждение о том, что далеко не все русские описания и карты были известны в XVIII веке за пределами России. Наиболее важные данные в реальном масштабе времени доходили, как видим, даже до Мадрида, а до Парижа от Петербурга было ближе, как, впрочем, и до Лондона.

В марте 1773 года Ласи переслал в Испанию карту русских открытий, составленную академиком Герардом Миллером, и министр заморских дел Испании Хулиан де Арьяга немедленно направил её вице-королю Новой Испании (Мексики) Антонио-Марии Букарели-и-Урсуа. А Ласи весной 1775 года выслал в Мадрид новые материалы по русским открытиям, а также карту Якоба Штелина.

Штелин, родившись в год Полтавской битвы — в 1709 году, в Швабии, в возрасте 26 лет в недоброе правление Анны Иоанновны появился в Петербурге, где и скончался 25 июня 1785 года. В истории Штелин остался известен как деятель Академии художеств, придворный мастер фейерверков и иллюминаций, автор «Записок Якоба Штелина об изящных искусствах в России».

Вряд ли снабжение иностранных дипломатов картами русских тихоокеанских открытий входило в академические обязанности Штелина, и карту он передал Ласи, надо полагать, на «общественных началах».

А возможно, и не одну…

Так или иначе, испанцы были встревожены не на шутку, и 25 января 1774 года из мексиканского порта Сан-Блас на север направился фрегат «Сантьяго» под командой Хуана Хосе Переса Эрнандеса с предписанием Букарели дойти, следуя вдоль западных берегов материка, до 60° северной широты и ввести во владение Испании все открываемые земли в полосе Тихоокеанского побережья. Капитан Перес до 60° широты, однако, не дошёл и от 55° повернул назад на юг. На обратном пути на западном берегу острова Ванкувер он открыл обширную бухту, через четыре года вновь «открытую» Куком и названную им заливом короля Георга (ныне — залив Нутка).

Перес вернулся в Сан-Блас 31 октября 1774 года, а 16 марта 1775 года началась новая экспедиция на кораблях «Сантъяго» и «Сонора» под командой прибывших из метрополии офицеров Бруно де Эсеты и Хуана-Франсиско Бодеги-и-Куадры. В составе экспедиции был также пакетбот «Мехикано».

Следующая испанская экспедиция ушла на север уже в 1779 году, и на этом мы обзор испанской активности на Тихом океане, вызванной тихоокеанской активностью русских, пока завершим, чтобы вновь вернуться к «испанской» теме в своём месте.

ОСТАЁТСЯ сказать несколько слов ещё и о Джордже Ванкувере. Капитан Ванкувер был с Куком во втором и третьем его кругосветном плавании, а в 1791 году был направлен Лондоном, как пишет Жюль Верн, «к берегам Америки для того, чтобы положить конец спорам, возникшим с испанским правительством из-за залива Нутка (в 1789 г. — С.К.), и добиться от испанских властей официальной уступки этой бухты, имевшей важное значение для торговли мехами».

Задача, поставленная перед Ванкувером, выглядела странно — обычно такие дела поручаются не обветренным стужей и обожжённым тропиками судоводителям, а дипломатам. Логичнее было бы не затевать кругосветный тарарам, а провести переговоры в Мадриде. Но и тут нам кое-что может разъяснить реальный маршрут Ванкувера… Выйдя из Англии, он, как и Кук, прошёл к южной оконечности Африки — мысу Доброй Надежды… Там он, говоря языком современным, «бункеровался», а говоря языком инструкции Куку, взял «в нужном количестве съестные припасы и воду».

Даже от мыса Доброй Надежды до Нутки ближе будет идти (если смотреть на карту) «налево», мимо мыса Горн, а Ванкувер пошёл «направо», по маршруту Кука. Но — с одним принципиальным отличием: он отвернул к западным берегам Австралии, и отвернул неспроста… Как сообщается в «Очерках по истории географических открытий» Иосифа Петровича и Вадима Иосифовича Магидовичей, Ванкувер спешил сделать официальную заявку на Западную Австралию, так как англичане «подозрительно относились к активности французов в Океании и в австралийских водах».

Советским исследователям умалчивать об этом «финте Ванкувера» смысла не было, поэтому они о «крюке» в его маршруте и сообщили. А вот француз Жюль Верн на информацию был скуп: «Мы не будем останавливаться на плавании Ванкувера вдоль юго-западного берега Австралии, так как оно не дало ничего нового». Что ж, оно и понятно — ловко выхваченный англосаксами из-под французского носа континент был для Жюля Верна «несоблазнителен», подобно якобы «зелёному» винограду из басни.

Но как умели всё же в Лондоне «секретными» инструкциями истинные свои цели прикрывать!

Затем Ванкувер через Гавайские острова действительно прошёл к Америке и в апреле 1792 года в длинном морском рукаве пролива Хуан-де-Фука встретился с двумя небольшими кораблями испанца Бодеги-и-Куадры. Капитаны обменялись данными, назвав открытый ими огромный остров, где уже бывал Хуан Перес, совместным именем Ванкувер-Куадра. Впрочем, ход дальнейших событий оставил от этого наименования лишь английскую его часть.

А вскоре Ванкувер начал бороздить вверх-вниз прибрежную зону от острова Ванкувер-Куадра к русским американским владениям — до тех мест, где через полтора десятка лет появится Ново-Архангельск, и даже дальше — к Алеутам. Он был в районе Кенайской губы, на островах Кадьяк и Чириков, но уже тогда там русских хватало — и на воде, и на суше. Так что повторить здесь западноавстралийский успех капитану Ванкуверу не удалось.

Между прочим, Жюль Верн и об этой части плавания Ванкувера умудрился не сказать почти ничего, что тоже объяснимо — когда великий француз писал свою «Историю открытий», французская Канада уже отошла в область истории. А вот отец и сын Магидовичи сообщают нам, что в своём аляскинском плавании Ванкувер широко использовал указания и сведения русских и что в его распоряжении были копии русских секретных карт, добытые британским Адмиралтейством через тайных агентов и британцев, близких ко двору Екатерины, в частности — через её лейб-медика Д.С. Роджерсона…

ВЕЛИКИЕ мореплаватели Британии, плавающие по русским картам, — здесь есть чем гордиться русскому сердцу и уму. Тем не менее английские мореходы времён Кука, Кларка и Ванкувера оставались английскими мореходами, то есть первыми моряками мира.

При всём при том вторая половина XVIII века не могла не быть плодотворной и для русских исследователей северо-западных окраин Америки, а главное — для укрепления там российского присутствия. Русские появились на северных просторах Тихого океана и на его островах раньше кого-либо другого, и это были не эпизодические плавания типа экспедиций Кука, Ванкувера, Переса, Лаперуза… Начинался процесс широкого и устойчивого русского освоения северной части Тихого океана. С годами этот процесс не ослабевал, а лишь усиливался и прирастал деятельными людскими ресурсами за счёт выходцев из самых что ни на есть глубинных мест Европейской России, хотя и богатых небольшими и неглубокими реками, но отстоящих от морей нередко на тысячи километров.

Государственного уровня причин тому было, по крайней мере, две…

Во-первых, с 1758 года — ещё при «дщери Петровой» Елизавете — Географический департамент Академии наук был передан в «особливое усмотрение» Михайле Васильевичу Ломоносову. Пока что, слава богу, это имя в России в особых представлениях не нуждается, хотя почему-то начинает выпадать из некоторых энциклопедических (!?) словарей вроде изданного издательством «Большая Российская Энциклопедия» словаря «История Отечества».

Ломоносов чётко заявлял, что надо нам «завесть поселения, хороший флот с немалым количеством военных людей, россиян и сибирских подданных языческих народов». Ему же принадлежит и другой тезис, который когда-то цитировали многократно, но — стыдливо урезая его окончание, мной приводимое и выделенное: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке».

В первых песнях поэмы «Пётр Великий» Ломоносов даже в стихах проводил мысль о значении Америки для России и писал:

Тогда пловущим Пётр на полночь указал,

В спокойном плаваньи сии слова сказал:

Какая похвала российскому народу

Судьбой дана пройти покрыту льдами воду.

. . . . . . . . . .

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь отворят на Восток,

И наша досягнет Америки держава…

Между прочим, последнюю ломоносовскую строку тоже, как правило, при цитировании опускают, отчего смысл слов «Колумбы росские» полностью искажается. Ведь великий наш помор, написав так, как он написал, имел в виду прямо то, что генуэзец Колумб открывал Америку с запада, а русские открывают ту же Америку, но — уже с востока.

И уж как прямой то ли наказ Михайла Васильевича монархам, то ли — как прямой его упрёк им, врезаны были в эпоху следующие слова:

«Если же толикая слава сердец наших не движет, то подвигнуть должно нарекание от всей Европы, что имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения с добрыми успехами, оставляем все втуне».

Ломоносову бы при Петре жить! Великий наш царь-реформатор явно не просто так интересовался — «сошлася ли Америка с Азией?» и не любопытства ради спешно отправлял Евреинова и Лужина для выяснения этого вопроса. Думаю, если бы Пётр прожил бы ещё хотя бы с десяток лет и вовремя узнал, что нет — «не сошлася», то судьба Русской Америки могла быть совсем иной — как раз в том роде, о котором писал великий наш помор, мечтавший, что называется, в духе задумок Петра. И русский Тихоокеанский флот мог бы стать реальностью на полтора века раньше.

Правда, виднейший наш историк Сергей Михайлович Соловьёв (к сожалению, теме движения России к водам Великого океана не посвятивший и десятка строк) объяснял внимание царя Петра к российской восточной окраине тем, что надо было, мол, «удовлетворить требованию науки, выставленному Лейбницем, узнать, «сходится ли Азия с Америкой…».

К труду С.М. Соловьёва на ниве отечественной истории я отношусь с немалым уважением, однако по поводу этого его заявления остаётся лишь пожать плечами. Лейбниц — Лейбницем, но Пётр умел видеть будущую историю России подальше и собственного носа, и — Чукотского «носа»… Отправляя Беринга на поиски северного пути в Америку, Пётр писал: «Не будем ли мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались обыскивать берегов американских». А впервые он заинтересовался проблемой ещё в молодости, после знакомства с донесениями Владимира Атласова о Камчатке.

Так же, как Соловьёв, то есть узко, понимали задачи 1-й Камчатской экспедиции и многие другие историки как в XIX, так и в XX веке. Однако издавна существовало и более широкое (и явно более точное) мнение на взгляды Петра и понимание им задач Российского государства. Не склонный к лёгкости мысли, зато склонный к основательности, академик Владимир Иванович Вернадский третью главу своих ещё дореволюционных «Очерков по истории естествознания в России» назвал: «Пётр Великий — инициатор науки в России». Там Вернадский писал:

«Хотя Пётр исходил из идей государственной полезности, он в то же время обладал поразительной любознательностью, заставлявшей его обращаться к научным вопросам, тратить средства на научные предприятия и тогда, когда прямая государственная полезность была неясна…

Не раз проявлялись в словах и действиях Петра указания на яркую идейность, которая им руководила в этой работе…

Любопытно, что определённые научные вопросы, поставленные Петром, определили на долгие годы, на несколько поколений после него, научную работу русского общества. Пётр выдвинул вопросы географического характера, и главным образом исследование крайних восточных пределов Русского царства. Исследование азиатской России, в частности Сибири, получило такое значение, какое нам теперь кажется странным и непонятным (это писалось в 1912 году, в бескрылой, вконец запутавшейся царской России Николая II. — С.К.). На составление географической карты этих мест, познание её природы были истрачены средства и использованы силы, не имевшие ничего общего с тем, что было сделано для этого в XIX столетии (и Вернадский знал, что писал! — С.К.). Великая Сибирская экспедиция 1730–1740-х годов, как и более ранняя экспедиция Беринга, была предприятием, финансирование которого должно было заставить призадуматься и другие государства с более прочным бюджетом, чем Российская империя того времени».

Конечно, Вернадский был прав. К тому же имеется абсолютно точный ответ на вопрос — одна ли жажда удовлетворить научное любопытство Лейбница заставила Петра обратить свой взор на дальнюю восточную окраину России и дальше? Причём ответ этот дал сам Пётр.

Напомню, что 2 января 1719 года он в своей инструкции Евреинову и Лужину не только предписал им установить, «сошлася ли Америка с Азией», но и «зело тщательно сделать не только зюйд и норд, но и ост и вест, и все на карте исправно поставить…» Иными словами, Евреинов и Лужин должны были пролагать свои маршруты как с юга на север, отыскивая перешеек или пролив, так и с востока на запад, то есть исследуя вообще всё водное пространство, простирающееся от берегов Сибири на восток. А это была уже задача, по сути, геополитики, в чём Пётр разбирался получше многих.

Да и указ Петра Адмиралтейств-коллегии об организации 1-й Камчатской экспедиции содержал такую подлинную помету Петра, которая выдаёт его интерес к Америке как таковой. 23 декабря 1724 года, подписывая указ, Пётр пометил: «Зело нужно штюрмана и подштюрмана, которые бывали в Нордной Америке».

Более того, ещё 24 апреля 1713 года корабельный мастер и государственный деятель Фёдор Степанович Салтыков (?–1715), сын тобольского воеводы Степана Ивановича Салтыкова и сподвижник Петра, направил из Лондона Меншикову для передачи царю «Пропозицию», где предлагал, в частности, «велеть построить корабли на инисейском устье», и «теми кораблями, где возможно, кругом сибирскаго берега велеть проведать, не возможно ли найти каких островов, которыми б мочно овладеть под ваше владение». Причём Салтыков далее писал, что «ежели таких островов и не сыщется, мочно на таких кораблях там купечествовать в Китаи и в другие островы…»

Предлагать перегнать суда из устья Енисея в Тихий океан можно было лишь в случае уверенности в том, что между Чукоткой и Америкой есть морской проход — пролив. И Салтыков явно был в том уверен — коренной сибиряк, он знал и о походах Семёна Дежнёва, и о походах Атласова к устью Анадыря. В 1714 году Салтыков подал Петру и ещё одну записку «Изъявления прибыточные государству» о поисках морского пути из Архангельска в Китай.

Так что не многомудрые наставления Лейбница побудили Петра двинуть к «Тихому морю» вначале двух молодых русских парней-геодезистов, а затем — и Витуса Ионассена Беринга. Да и Михайла Васильевич Ломоносов, при всём своём уважении к светилам европейской науки, не идеями Лейбница тут вдохновлялся.

ИТАК, Ломоносов — это было в вопросе об актуальности тихоокеанских исследований, «во-первых»… Конечно, его государственный статус не был таким, чтобы принимать ответственные решения, выделять средства и людей на исследование и освоение дальних окраин и т. д. Но для успеха большого дела всегда важен идеолог-энтузиаст, умеющий задать перспективу и заставить работать государственные умы.

Во-вторых, с 1762 года на российском престоле воцаряется императрица Екатерина II, своё звание «Великой», надо признать, заслужившая. Уже в начале царствования, в 1764 году, она получила из Тобольска доклад сибирского губернатора «лейб-гвардии пример-майора» Дениса Ивановича Чичерина об открытии «неизвестных мест и нового промысла» в «Бобровом» (то есть Беринговом) море. Сменщик Соймонова на посту губернатора Восточной Сибири, Чичерин и в тихоокеанской линии оказался его преемником. Речь же в докладе Чичерина шла о крупных алеутских островах Умнак и Уналашка…

Вообще-то, вдоль Алеутской гряды странствовали уже Беринг и Чириков, а геодезист, устюжанин Михаил Васильевич Неводчиков зимовал на самом её «кончике» — Ближних островах, в зиму 1745/46 года. (Похоже, Неводчиков и назвал острова Алеутскими.)

На соседних Крысьих островах в 1752 году высаживался мореход Пётр Башмаков, а через пять лет он же с купцом Андреем Всевидовым (фамилия-то какая подходящая!) из Тотьмы плавал у центральной Алеутской группы.

В 1762 году «августа 3 дня в канцелярии Охоцкого порта» тотемский купец «Стефан Яковлев сын Черепанов» показал «скаску» о его пребывании на «острове Командорском» и на «Алеуцких островах» с 1759 года.

Ещё ранее экспедиция Чирикова принесла весть, что «дальше за Камчаткою море усеяно островами, за ними лежит твёрдая земля; вдоль берегов тянутся плавучие луга солянки, а на них кишмя кишит всякий зверь, среди которого есть один — ни бобёр, ни выдра, больше того и другого, мех богаче собольего и одна шкурка стоит до 400 рублей»…

Самобытный русский геополитик начала XX века Генерального штаба генерал-майор Алексей Ефимович Вандам (Едрихин), имя которого упоминаю здесь впервые, но в своём месте с уважением ещё не раз вспомню, написал о событиях, последовавших за русскими тихоокеанскими открытиями, так:

«Эта весть точно кнутом хлестнула по воображению сибирских промышленников. Открытие Алеутских островов и Северо-Западной Америки явилось для них тем же, чем для искателей золота могло бы явиться нахождение новых приисков, состоящих из одних самородков… Вскоре на Алеутских островах работало уже семьдесят семь компаний, собиравших с моря ежегодно миллионную дань».

Быстро возникший торгово-промысловый интерес стал третьей мощной причиной нарастающего процесса русских открытий в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке. Русские промышленники, что называется, раз за разом натыкались на разные земли у американского континента — и прямо прилежащие к Алеутам по обе стороны гряды, и лежащие ближе к полуострову Аляска. Так, одним из первых на острове Кадьяк юго-восточнее Аляски побывал и зимовал там в 1761 году подштурман-промышленник Дмитрий Павков. А добираясь до Кадьяка, он почти неизбежно шёл в виду Алеут.

В 1760 году добрался до более близких к Аляске Андреяновских островов Андреян Толстых (почему эти острова и назвали впоследствии Андреяновскими). И в том же 1760 году на Ближних Алеутах побывал тотемский купец Степан Яковлевич Черепанов, о котором уже было сказано. Через шесть лет, 2 октября 1766 года, Толстых погиб у берегов Камчатки, возвращаясь из плавания вдоль Курильской гряды, где искал злополучную для русских мифическую «Землю Жуана-да-Гамы»…

Как видим, не одни морские бобры-каланы интересовали русских людей крупного калибра в те годы — они шли в неизвестное за открытиями и были готовы платить за них жизнью. Впрочем, не будем умалять калибр и других народов — уже древние греки говорили: «Жить не обязательно, плавать по морю — обязательно!»

Толстых до Америки не добрался, зато промышленник-«передовщик» Степан (Семён?) Гаврилович Глотов в 1759–1762 годах бывал у берегов Северной Америки, на островах Умнаке, Уналашке и других. Там было много лисиц, и русские назвали острова Лисьими, приведя жителей Умнака и Уналашки в русское подданство: «через оную их ласку и привет… приведено ими со всеми компанейщиками под высокодержавную е.и.в. руку в подданство и в платеж ясака тамошних народов...». Последние слова взяты из «Изъяснения» Глотова и его «компанейщика» казака Савина Пономарёва. «Изъяснение» было составлено ещё одним их компаньоном — тотемским посадским Петром Шишкиным в 1762 году.

Интересен перечень из этого «Изъяснения»:

«Звание островам и на них имеющих зверей и протчаго, о том явствует ниже сего, а имянно:

1. Умнак. 2. Науналашка лисицы, на которых промышляли.

Дальние острова: 3. Уналга, лисицы есть. 4. Акутанак морские сиучи. 5. Акутанак бобры. 6. Акугыст, лисицы есть. 7. Кыгылгыст, лисицы есть. 8. Унимак, лисицы на нем. 9. Алахшак, лесу стоячего много, лисицы, медведи, олени, по признакам куницы, кабаны есть. 10. Прямо ево Кучюк сиучи, отчасти бобры. 11. Танилак сиучи, бобры. 12. Кадияк в боку с полдни, лисицы, сиучи, лес стоячей, которой толщиной охватов до пяти. 13. Шугачь Таны, зверей есть: медведи, олени, лес, а мужики платье носят, рубашки портяные, а при них палаши и копье… 14. Остров Улигись все бобры, а мужики приезжают с Жугачь Таны, который приедет з бабой перебудет и пропадет; весь женской пол имеют на себе платье женское. 15. Атахтак, люди на нем одноглазые, однорукие, одноногие (далее, впрочем, честно пояснено, что это записано со слов «мужика»-алеута Кашмака с Уналашки. — С.К.). 16. Чихмиль остров невелик, судно выкинуто, иностранное по приметам, двоемачтовое, а про людей неизвестны…»

Мореход-промышленник Гавриил Гаврилович Пушкарёв тоже зимовал на Алеутах ещё за десять лет до доклада Чичерина Екатерине.

А в год представления этого доклада, то есть в год 1764-й, устюжский купец Василий Шилов составил карту Алеутских островов. Позднее он же их активно осваивал, почему и получил от Екатерины медаль «за усердие о взыскании за Камчаткою новых островов». И в тот же год промышленник-передовщик Иван Максимович Соловьёв плавал с отрядом в 55 человек к Лисьим Алеутским островам на промысел и для сбора ясака. Он вернулся на Камчатку в 1766 году, потеряв 28 человек, но представив 28 июля «благородному и почтенному господину прапорщику Тимофею Ивановичу Шмалеву компании иркуцкаго купца Якова Уледникова с товарыщи прибывшего с морских островов судна, именуемого Святых апостол Петра и Павла, от морехода и передовщика тобольского посадского Ивана Соловьёва Репорт»…

Буквально за два дня до «репорта» Соловьёва — 26 июля прапорщик Шмалев получил подобный же «репорт» от «морехода и передовщика города Ваги Верховажской четверти Кьянской десятины дворцового крестьянина Ивана Коровина с товарыщи», вернувшегося с Уналашки и Умнака на судне «Святые живительноначальные троицы»…

Как видим, доклад губернатора Чичерина сообщал об открытии «неизвестных мест» не совсем точно — ко времени представления доклада русским людям, гордо именовавшим себя «передовщиками», эти места были известны уже неплохо. Но теперь то, что знали русские промышленники-охотники, стало «высочайше» известно и в русской столице. Реакция Екатерины была мгновенной. Она повелела Адмиралтейств-коллегии (президентом которой в то время был великий князь Павел Петрович, будущий император) снарядить «секретную» экспедицию для исследования, описания и закрепления за Россией новооткрытых островов. Официально замышляемое предприятие было названо «Экспедицией по описи лесов по рекам Каме и Белой».

УМНИЦА была всё же немецкая принцесса Софья-Фредерика Августа, ставшая в России императрицей Екатериной! Вот стиль её приказа: «Отправить немедленно, по своему рассуждению сколько надобно, офицеров и штурманов, поруча над оными команду старшему, которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было». Обращаю внимание читателей на оборот «по своему рассуждению сколько надобно»…

Сколько надобно!

И — по своему рассуждению!

Выбор пал на боевого командира бомбардирского судна «Юпитер» капитан-лейтенанта Петра Кузьмича Креницына, которого Екатерина тут же произвела в капитаны 2-го ранга и наградила золотыми часами. Помощником себе Креницын взял известного ему по общей боевой работе двадцатидвухлетнего мичмана Михаила Дмитриевича Левашова.

История экспедиции Креницына — Левашова оказалась непростой, а порой и трагичной… Часть судов её погибла ещё на переходе из Охотска к Камчатке, в том числе и командорская бригантина «Святая Елизавета». Однако в 1768 году Креницын, уже на галиоте «Святая Екатерина», и Левашов на гукоре «Святой Павел» дошли до Унимака — самого крупного из Алеутских островов и самого дальнего от России (но самого близкого к Аляске).

Неделя ушла на описание Унимака, осмотр аляскинских берегов и открытие узкого Исаноцкого пролива, отделяющего Унимак от материка. Затем капитаны разошлись для съёмок, а по окончании их зазимовали — Креницын на Унимаке, а Левашов на другом алеутском острове, Уналашке.

Закончилась тяжёлая, цинготная зимовка, во время которой умерло шестьдесят человек и среди них — первооткрыватель Уналашки Степан Глотов. Лето 1769 года прошло в новых съёмках. Была описана вся Алеутская гряда. И это были первые плавания европейцев в юго-восточной части Берингова моря. Кук тогда ещё грелся в водах Новой Зеландии, Лаперуз вообще был всего лишь строевым офицером в европейском французском флоте.

Увы, даже поэт путешествий Жюль Верн в своей толстенной «Истории великих путешествий», посвятив всего-то полторы страницы экспедициям Беринга и Чирикова, далее сообщает: «Путь был найден. По нему настойчиво устремились авантюристы, купцы, моряки. Совершённые ими открытия относились главным образом к Алеутским островам и Аляске».

И это — всё!

Удивительно, но Жюль Верн, умевший дать в своих романах целую галерею бескорыстных и благородных героев, отказал в благородстве и высоких помыслах русским «передовщикам». А ведь Андреян Толстых, Василий Шилов и их товарищи были деятельными купцами и отличными мореходами, но авантюристами они не были уже потому, что происходили из основательных российских мест.

Толстых был — да, купцом, но — отнюдь не стяжателем, а, скорее, мечтателем. Он искал неведомые земли, спасал потерпевших крушение товарищей и плавал на собственном судне с названием, говорящем о хозяине больше романов, — «Андреян и Наталья»… Это имя корабля, пожалуй, уникально в истории мирового мореплавания и по выразительности, и по силе взаимной любви… Впрочем, те же воды бороздило тогда и судно тотемского посадского, морехода Степана Черепанова под именем «Захарий и Елисавета», романтизм которого тоже налицо.

Иван Коровин и Иван Соловьёв уже в первых строках «репортов» давали объяснение цели своих походов, и это были не авантюрные цели, и не мелочные побуждения своекорыстных купчишек. Ссылаясь стандартно вначале на «ея императорскаго величества указ из Камчатской Большерецкой канцелярии» от такого-то числа, далее они писали о своих задачах схоже, но каждый — своими словами… Вчитываясь в эти строки, написанные отнюдь не мастерами художественного слова, поражаешься их простому величию и ощущаешь распирающую грудь гордость за нашу Россию, простые сыны которой могли выражаться так державно в силу русского чувствования и естественного русского патриотизма. Ведь не прапорщик Шмалев диктовал им эти слова, а сами их души и сердца…

Зачем уходил в бурный холодный океан Иван Коровин? А вот зачем: «для распространения Российской ея императорского величества империи и уповаемой государственной пользы к приращению высочайшего ея императорского величества интереса, к приведению в подданство под высоко самодержавную ея императорского величества руку живущего на сысканных морских островах неясашного народа в ясашный платеж, а особливо и ко изысканию некоторых полезно подобных к государству прибытков»…

Иван же Соловьёв писал: «для искания полезно добраго, к ползе государства, к распространению Российской ея императорского величества империи интереса, к промыслу зверей и для обыскания незнаемых островов и на них живущих неясашных народов приводу под высокосамодержавную ея императорского величества руку»…

И после этих многотрудных походов русские передовщики, набив «бобров», не отправлялись ведь в «европы» проматывать прибыли или спокойно «гоношить деньгу», а вновь уходили в новые многотрудные походы.

Во имя наживы?

Да нет — во славу России и ради могущества России.

А Пётр Креницын и Михаил Левашов? А их офицеры и матросы? Они были настоящими моряками и русскими патриотами, но и они авантюристами не были. Они шли к новым землям, открывали их для России и готовы были идти — через смерти — от открытых земель к землям ещё не открытым.

В 1770 году, перед новым походом, произошло несчастье… Креницын утонул в реке Камчатке — опрокинулся челнок. Заменив старшего товарища, дело экспедиции довёл до конца Левашов. И всё это было за восемь лет до появления в северных тихоокеанских водах первой западноевропейской экспедиции — экспедиции Кука, за пятнадцать лет до второй — экспедиции Лаперуза и за двадцать с лишком лет до плавания Ванкувера.

Вернувшись 22 октября 1771 года в Петербург, Левашов был сразу произведён Екатериной в капитаны 2-го и 1-го ранга. Остался доволен им и генерал-адмирал цесаревич Павел, назначив отличившегося офицера командиром корабля «Борис и Глеб». Но жизненных сил у Михаила Левашова хватило лишь на Алеуты. В 1773 году, тридцати лет от роду, он скончался. Вечная ему слава и светлая память!

ВЗГЛЯНУВ на карту, мы поймём, что трудами Креницына, Левашова и их соратников-подчинённых Россия завершила начатое Берингом, Чириковым и их соратниками создание могучего — в потенциале — геополитического бастиона на восточных рубежах.

Берингово море фактически становилось Русским морем. По-хозяйски распорядившись этими, исторически оправданными и законными своими, приобретениями, Россия, «имея Сибирского океана оба концы и положив на то уже знатные иждивения», могла войти в XIX, а затем — и в XX век «с добрыми успехами». Собственно, во второй половине XVIII века к тому вроде бы и шло. Идейную базу дали Пётр и Ломоносов, верховная власть в лице Екатерины была настроена соответственно. Однако огромность расстояния от столицы до «театра геополитических действий» создавала огромные же трудности в реализации любых идей — пусть даже и самых насущных. Требовались люди, которых не надо было понукать и подталкивать, которые были бы без приказа предприимчивы и инициативны.

И такие люди нашлись.

А лидером и знаменем их стал Григорий Иванович Шелихов.

Глава 2

Эпоха Григория Шелихова, её «подколодные» «камни» и «Предтеча» Франсиско де Миранда

В 1948 ГОДУ в Москве Государственное издательство географической литературы выпустило в свет сборник документов под названием: «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке». Сборник открывался посвящением: «ПАМЯТИ Григория Ивановича Шелихова. К двухсотлетию со дня рождения (1747–1947)», а на следующей странице был помещён выразительный портрет Шелихова, изображённого при шпаге и подзорной трубе.

К этому времени имя Шелихова носил, во-первых, пролив между полуостровом Аляска и островом Кадьяк и, во-вторых, залив в северной части Охотского моря между Камчаткой и материком. До начала ХХ века залив назывался Пенжинской губой — как назвал его при открытии в 1651 году землепроходец Михаил Стадухин. В начале же ХХ века обширная акватория получила новое наименование, и название Пенжинская губа сохранилось лишь за северо-восточной частью залива, глубоко вдающейся в сушу.

А в 1956 году по Указу Верховного Совета в честь Григория Ивановича Шелихова (Шелехова) был назван Шелеховым новый посёлок (с 1962 г. — город) в Иркутской области, возникший при строительстве алюминиевого завода. Редкий случай — память русского купца чтила как царская, так и Советская Россия, что само по себе говорит о его исключительных заслугах перед Отечеством.

Григорий Шелихов родился в 1747 году в местах донельзя русских и донельзя сухопутных — в городе Рыльске Курской губернии. Парень смолоду разбирался в мехах — ими торговал отец, да и в коммерции тоже разбирался, поскольку в родственниках у него были состоятельные рыльские купцы Иван и Андрей Шелиховы и московский купец Фёдор Шелихов. Выходцам из Центральной и Северной России давно уже было не в диковинку осваивать Сибирь, и в 1773 году, в двадцать шесть лет, энергичный курянин поступает на службу к иркутскому купцу Ивану Голикову, тоже выходцу из Курска. А ещё через два года Шелихов — уже как компаньон Голикова — организует с ним и его племянником Михаилом купеческую компанию для пушного и зверобойного промысла в Тихом океане и на Аляске.

Капитан Кук Аляску тогда ещё и в подзорную трубу не видал!

В 1774 году Шелихов вместе с якутским купцом Павлом Сергеевичем Лебедевым-Ласточкиным (?–1800), впоследствии своим конкурентом, вызвались снарядить секретную экспедицию на Курильские острова во исполнение указа Екатерины II, для чего у «морских компанейщиков» тобольского купца Ивана Мухина и Засыпкина был приобретён корабль «Св. Николай». То есть весьма рано Шелихов попадает в поле зрения сибирских властей и устанавливает с ними прочные связи. Деловая активность Григория Ивановича возрастает, он становится пайщиком восьми компаний, а в августе 1781 года Шелихов и Голиковы учреждают прообраз будущей Российско-американской компании — Северо-Восточную компанию.

В 1780 году Шелихов по успешном возвращении с Алеутских островов судна «Святой Павел» продаёт его за 74 тысячи рублей и получает «достаточный капитал для дальнейших предприятий».

В ноябре 1781 года «в Рыльский городской магистрат города Рыльска от купца сего города и морского компанейщика Григория Шелихова» было подано «Объяснение» о целях учреждения им компании. Шелихов писал:

«…имею я торг в Сибири, в Иркуцкой губернии и составляю кампанию в Северо-восточном Тихом окияне для поисков неизвестных островов и земель и сыскания необитаемых диких народов, которых собственными трудами и капиталом из усердия к отечеству стараясь сыскать и подводить под высокосамодержавною российскаго императорскаго престолавластия, а затем и для собственной пользы через посредство промысла на тех островах и землях дорогих зверей…»

Шелихов сообщал в магистрат, что «строение» имеет «морских судов на манир галанских конструбцию, не больше по них 52 фут», а также «галиоты и брегантины от казны в Охоцком порту с платежом двойного по тамошнему окладу жалованья ластовых (грузовых. — С.К.) судов мастера…»

«И те суда, — продолжал Шелихов, — компаниею с разными товарами отправлял и отправляю на извесныя по Курильской гряде острова, а другия на ближния и дальния Алеуцкия острова во том же Северо-восточном Тихом окияне, а пригон с ыскания неизвестных островов и разведования Северной Америки, где находятся необитаемые доселе дикия народы, которые и приводим через ласковое с ними обхождение, подарки и другие средства в подданство под высочайшею российскаго императорскаго престола власть…»

Итак, у Шелихова уже сформировались взгляды на то, что и как ему в этой жизни делать. Он переезжает из Иркутска в Охотск, строит три галиота (флагман — «Три святителя») и вместе с женой, двумя детьми и двумя сотнями работных людей отправляется на Аляску.

Его «шелехиада», описанная им позднее в книге «Российского купца Григория Шелихова странствования по Восточному океану к американским берегам», длилась пять лет… Он бороздит Бобровое-Берингово море, промышляет зверя, организует исследования — от Алеут до Курил, в 1784 году ставит на острове Кадьяк первое постоянное русское поселение на американской земле, сражается с аборигенами, берёт в заложники (аманаты) их детей, но также обучает местных жителей грамоте, ремёслам и земледелию…

В архивах сохранился удивительный по силе духа его составивших документ — «Постановление Г.И. Шелихова и мореходов его компании, принятое на острове Кыктаке (Кадьяке. — С.К.) 1785 г. декабря 11». С одной стороны, это, по сути, протокол общего собрания экспедиции Шелихова, на котором обсуждались вполне конкретные насущные вопросы. Экспедиция находилась в сложном положении — как сообщал пункт 2-й: «…не по знакомству с сими дальними краями во время зимовки немало российских народов общества нашего волею божиею разными болезнями померло и тем малую нашу силу важно обезсилило», и было решено летом следующего года возвращаться в Охотск, распродать там добытый мех и снарядить новое судно для нового похода… Но с другой стороны, «Постановление…», явно носящее следы авторства Шелихова, — это своего рода манифест и программа будущих действий автора манифеста.

В сборнике документов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке» издания 1948 года сие знаменательное историческое «Постановление…» из десяти пространных пунктов занимает четыре страницы, и привести его здесь полностью возможности нет, поэтому ограничусь преамбулой, пунктом первым и завершением пункта последнего.

Итак:

«В американских странах на острове Кыктаке Трёх Святителей: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого, Симона богоприимца и Анны пророчицы компанион рыльской купец Григорий Иванов Шелихов с товарищи и со всеми двух судов компании своей при гавани лично находящимися мореходцами учинили.

1. Определили мы каждый из усердия себе любезному нашему отечеству по своей воле для сыскания неизвестных досель никому по островам и в Америке разных народов, с коими завести торговлю, а через то… стараться таких народов под власть российскому императорскому престолу покорить в подданство. И по усердному нашему желанию американских предел помощию божиею уже дошли, и чрез годичное время здесь в Кенаях немало народов нашли, от коих с великим трудом и по битвам и по претерпению крайних и многих нужд и опасностей в залог дружелюбия и детей уже в аманаты более четырёхсот получили, из числа которых мальчиков немалое число в талмачи (переводчики. — С.К.) частию обучили, а сверх тех ещё учим некоторых российской грамоте. И торг сей стороны с обитателями завели, места с их угодьями, частию осмотря, описали, на карту и план положили. И сверх того внутрь земли Америки и по берегу оной независимых ни у кого в подданстве разных же родов о диких народах слышим, а чрез то и надеется надобно бы труды и убытки наши с пользою поправить, а тем самым открыть отечеству нашему непредвидимые нашим трудом доходы».

Из уже приведённых строк можно понять многое: и меру испытаний авторов документа, и понимание ими важности соединения в одно личного и государственного интереса, и их желание не истреблять «разных же родов» «дикие народы», а включать их в пределы русской жизни. Первопроходческим духом проникнуто всё шелиховское «Постановление…», а завершается оно так:

«…должны мы для распространения в здешнем краю промыслов и торговли и разширения Всероссийской империи границ обыскивать все части с становых неизвестных островов и обитающих на таких местах народов чрез ласковое обхождение, в дружество приводить как на островах, так и по матерой американской земле обитаемых; для сего расположения имеем мы прожить в здешних местах, как выше сказано, по приходе судна трёхгодичное время, а потом… с божиею помощью выходить имеем в Охоцк.

На подлинном подписали разных городов и разного звания мореходы, состоящие по компании Голиковых и Шелехова.

Остров Кыктак, который от россиян

Назвался Кадьяк, 1785 года декабря 11 дня».

По постановленному на Кадьяке 11 декабря 1785 года и вышло! В 1786 году люди Шелихова ставят крепости на острове Афогнак у юго-восточных берегов Аляски и на полуострове Кенай. А в 1789 году по его приказу первые границы Русской Америки обозначаются 15 металлическими знаками.

АЛЕКСАНДР Радищев шутливо назвал Григория Ивановича Шелихова — «царёк Шелихов», а Державин — русским Колумбом, по заслугам и по значению!

Знаменитый деятель эпохи Александра I Михаил Сперанский отмечал, что Шелихов составил «себе обширный план, ему токмо тогда свойственный». Собственно, Шелихов реализовывал программу Ломоносова, хотя и вряд ли был с ней знаком. Он не просто «срывает деньгу», не противопоставляет промысловую и колонизаторскую деятельность деятельности исследовательской и цивилизаторской, а проводит их в единой связке. Он даже разрабатывает план деятельности миссионерской. Позднее этот план будет реализован в Русской Америке православными монахами, и — весьма успешно. Православных в американском штате Аляска есть немало даже в XXI веке.

Кто-то может заметить, что примерно так, как Григорий Иванович, поступали и голландские, и английские негоцианты. Так, да не так! Западными европейцами двигала в первую очередь корысть, ну, и уж во вторую — национальная спесь. Рассматривать интересы аборигенов как элемент государственного строительства державы вряд ли кому-либо из них приходило в голову. «Бремя белого человека» они несли исключительно в собственных интересах, а к «цивилизуемым» аборигенам относились как к рабам и полулюдям — свидетельств тому хватает.

Шелихов же радел о пользе государства, и двигала им — в первую голову — национальная гордость.

Разница, думаю, есть…

Глядя на его портрет, встречаешь умный, внимательный и одновременно открытый взгляд… Красивое, интеллектуальное, располагающее к себе лицо, ладно сидящий европейский костюм, кружевной галстук, маленький парик… Личность, натура заявлены вполне. И видно, кроме прочего, что, говоря языком современным, был Григорий Иванович «человеком команды». Да и могло ли быть иначе, если среди его сотрудников и сподвижников были выдающиеся организаторы Михаил Матвеевич Булдаков, Александр Андреевич Баранов, Николай Петрович Резанов?

О всех них я позднее расскажу.

А в морских соратниках у него были такие опытные мореходы, как подштурман Гавриил Логинович Прибылов (его именем позднее были названы острова, Прибыловым открытые), как Герасим Григорьевич Измайлов…

В те же годы, когда в северной части Тихого океана трудился Шелихов, до неё добрался и Джеймс Кук. В своём дневнике он 15 октября 1778 года записал: «Вечером 14-го, когда я с мистером Веббером был в индейском селении неподалёку от Самгунудхи (на алеутском острове Уналашка. — С.К.), здесь высадился русский, которого я счёл главным среди своих соотечественников на этом и соседних островах. Его имя было Ерасим Грегорев Син Измайлов; он прибыл на каноэ, в котором было три человека, в сопровождении 20 или 30 одиночных каноэ».

У Кука был океанского класса «Резолюшн», а у Измайлова — каноэ. На каноэ через океан не ходят, так что Измайлов был здесь у себя дома. Кук являлся гостем, а Измайлов — хозяином, и хозяином радушным: снабдил англичан ценнейшими данными об этих водах, исправил ошибки на их картах, да ещё и дал скопировать две русские карты Охотского и Берингова морей.

Я с удовольствием познакомлю читателя с извлечениями из «Рапорта в Камчатскую Большерецкую Канцелярию Штурманского ученика Герасима Измайлова» от 14(25) октября 1778 года…

«По прибытии моём к здешним Алеутским островам, — докладывал Измайлов, — сего 1778 года, августа 14 числа, но по задолженности моей в реченной канцелярии должности к переписи здешних народов, имел я отбыть из гавани с острова Уналашки сентября 2-го числа на остров Умнак, Четырёх сопок и протчие (мимоходом брошенное «протчие» говорит само за себя: мол, чего там, дело обычное, давно знакомое. — С.К.). А по прибытии моем, сентября 23 числа, прибыли на тот же остров Уналашку, и стали не в дальнем расстоянии от гавани моей, на полуношной стороне в бухту два пакет бота с острову Лондону, называются агличанами. А я, по исправлении своей должности, имел к ним прибыть в крайней скорости, а по прибытии находился трои суток, оказывая к ним ласковость и приветствие. Служил, что было собственного, притом приказал алеутам ясашным плательщикам, в бытность их промышлять рыбу и довольствовать…

На большем пакет боте, называемом Резулюшон, господин полковник называется Дем Кук, лейтенантов трое: первый — Жион Гор, второй — секунд Дем Скин, третей — Жион Вилимсын (Джон Гор, Джеймс Кинг и Джон Уильямсон. — С.К.); всего комплекту, что состоит на пакет боте 110 человек, в том числе все афицеры. На другом пакет боте, называемом Ескадре («Дискавери». — С.К.), на нём командир в ранге маиора Чир Тлярк, лейтенантов двое: первый — пример Димск Борин, второй — секунд Жион Рикман (Чарльз Кларк, Джемс Барни и Джон Рикмен. — С.К.), всех числом на Ескадре 70 человек, в том числе и афицеры…»

Тон документа — деловой и конкретный, и видно, что русские в районе Алеут и Аляски к тому времени обосновались уже прочно и, я бы сказал, рутинно… Жили-жили, не тужили. Вот и «аглинские» корабли пожаловали…

Что же — хлеб да соль, а я ем, да свой!

Младшему сверстнику Шелихова (на два года моложе), воспитаннику «Иркутской навигацкой» школы Герасиму Григорьеву сыну Измайлову было тогда тридцать три года. В двадцать три года он участвовал в экспедиции Креницына — Левашова, в 1771 году, в двадцать шесть лет, попал в плен к польскому ссыльному Морису Беньовскому. Напомню, что тот поднял мятеж на Камчатке, захватил судно и бежал во Францию. До Франции было далековато, Измайлов там ничего не потерял, и он вместе с камчадалом Паранчиным решил бежать. Кончилось тем, что Беньовский выпорол их и высадил на пустынном берегу курильского острова Симушир. Однако Герасим не пропал и добрался с Паранчиным до Сибири. Их доставили в Иркутск и после долгих допросов освободили. Вскоре Герасим Григорьевич опять ушёл в море, в 1775 году вёл съёмку камчатских берегов, в начале 1776 года был назначен командиром судна «Св. Павел» купцов Афанасия Орехова из Тулы, Ивана Лапина из Соликамска и Василия Шилова из Великого Устюга в экспедицию на Лисьи острова с базой на острове Уналашка.

В 1778 году Измайлов и Дмитрий Иванович Бочаров на галиоте «Три святителя» завершили открытие северного берега залива Аляска от Кенайского полуострова до залива Якутат.

По результатам съёмки Бочаров составил карту «полуострова Алякса»… Тогда Аляску русские называли и так, хотя, например, участник 2-й экспедиции Беринга Свен Ваксель предлагал назвать вновь открытую землю «Новая Россия». Предложение это не прошло, но первопроходческий дух Беринга и его соратников Шелихов и его сотоварищи восприняли в полной мере.

С такими людьми можно было горы сворачивать…

ПЛАНЫ Шелихова становились всё более масштабными. Поддерживаемый генерал-губернатором Иркутским и Колыванским Якоби, он уже и с Филиппинами был готов торговать, тесня на рынках Тихого океана европейцев и янки. А желая развернуть дело шире, Шелихов совместно со своим «компанионом» Голиковым ходатайствует в феврале 1788 года перед Екатериной о беспроцентной ссуде в 200 тысяч рублей на 20 лет.

Подробно описав деятельность Шелихова с 1783 года, в которой чисто коммерческий момент был, по сути, не главенствующим, «компанионы» сообщали, что «на исполнение ж вышедонесённого употребили мы более 250 тысяч рублей, не получая возврата ни одной копейки…».

Затем Шелихов и Голиков «всеподданнейше» просили «оградить нас самих и собственность нашу безопасностию от других, кои хотели бы открытиями нашими воспользоваться…», то есть добивались привилегии в виде монополии.

Желая расширить возможности России на Тихом океане и в Америке, просители сообщали, что имеют «намерения… завести укрепление воинской команды до ста человек, а в числе оных артиллеристов хотя человек четырех да оружейных мастеров два человека…», и поясняли, что «сии воинские люди не столько нам нужны для сказанных островов Кыктака (Кадьяка. — С.К.) и Афогнака, как для тех крепостей, кои мы полагаем зделать на матером американском берегу и на островах Курильских…».

Показательно следующее место прошения:

«В помощь же команды можем мы с пользою употребить до нескольких тысячь из жителей островских, яко народа храбраго, крепкого сложения, удобнаго к перенесению всяких трудностей, ко всяким предприятиям способнаго, неустрашимаго, и коего повиновение к русским начальникам и приверженность к подданству вашего императорскаго величества во многих случаях опытом нами уже изведано…»

Первые широкие и постоянные контакты русских промышленников с аборигенами тихоокеанских островов, включая Алеуты, следует относить к началу 1750-х, и особенно — 1760-х годов. Сперва эти контакты зачастую сопровождались конфликтами, и — отнюдь не по вине русских, о чём в своём месте будет сказано. Но как видно из прошения Шелихова и Голикова от февраля 1788 года, к концу 1780-х годов ситуация уже изменилась настолько, что «компанионы» были готовы создавать из «островских» жителей даже воинские формирования.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона утверждает, что Шелихов вместе с Иваном Куликовым (Голиковым) получили просимые 200 тысяч рублей из Коммерц-коллегии вместе с похвальной грамотой. В действительности же императрица двум сибирским купцам отказала, сопроводив доклад Комиссии о коммерции рядом язвительных замечаний, сделанных ею с апреля по август 1788 года. Тем не менее сам срок написания замечаний доказывает, что Екатерина приняла решение не сразу, а после длительных раздумий. В итоге она написала:

«1. Двести тысяч на двадцать лет без проценты. Подобново займа еще не бывало ниже тогда, когда Сенат раздавал деньги и заводы охочем людям… Подобной заем похожо на предложение тово, которой слона хотел выучить говорить чрез тридцатилетний срок, и, быв вопрошаем, на что такой долгой срок, сказал: либо слон умрёт, либо я, либо тот, которой мне даёт денег на учение слона.

2. Военные люди в Сибир равно нужно; сто человек тамо то, что тысечи здесь.

3. Чтоб Голиков и Шелихов одне торговали в новооткрытые места, сие прошение есть сущее монополие и исключительное торговле, противное моим правилам…», и т. д.

Впрочем, Екатерина отказала Шелихову и Голикову скорее потому, что резонно была не готова пойти на обострение тихоокеанской ситуации. Хватало проблем с Турцией, непросто было со Швецией… В Америке английские колонии восстали против метрополии, лишь в 1783 году получив независимость, и внешнеполитическая ситуация обострилась — в том числе и для России. Действовал комплекс очень разных причин, включая тайные происки Англии, которая имела достаточный опыт скрытого влияния на придворную элиту в Петербурге и на императрицу — вспомним хотя бы лейб-медика Екатерины Роджерсона…

Но главной причиной отказа были всё же «новороссийские», южные заботы императрицы. 27 марта 1788 года Екатерина писала: «Пособие монаршее теперь обращено на полуденные действия (то есть на финансирование ведущейся Русско-турецкой войны и пр. — С.К.), для которых дикие американские народы и торговля с ними оставляются собственному их жребию».

В то время действительно шла вторая екатерининская война с Турцией… И ещё впереди были взятие Очакова и Измаила, суворовские Фокшаны и победы Ушакова при Тендре и Калиакрии… Поэтому, в своё время мгновенно снарядив экспедицию Креницына — Левашова, императрица через четверть века пометила на полях доклада Комиссии о коммерции по прошению купцов Шелихова и Голикова: «Многое распространение в Тихое море не принесёт твёрдых полз. Торговать дело иное, завладеть дело другое».

Положение было неустойчиво, и Екатерина не захотела рисковать, а только отметила Шелихова и его компаньона почётными регалиями. 12 сентября 1788 года последовал Указ Правительствующего сената «городов Курска голове и купцу Ивану Голикову и Рыльска купцу Григорию Шелихову», по которому они награждались золотыми медалями и серебряными шпагами. На аверсе медалей была изображена императрица, а на реверсе выбита надпись: «За усердие к пользе государственной распространением открытия неизвестных земель и народов и заведения с ними торговли».

В том же указе имелось и нечто более существенное: от награждённых требовали представить «карты и записки подробныя всех открытых ими мест с означением, откуда островские жители получают железо, медь и другие нужныя для них вещи, тако ж с пространнейшими объяснениями о твёрдой Американской земле…».

Примерно в то же время, когда Екатерина на инициативу Шелихова отреагировала вяло, она санкционировала две экспедиции (состоявшуюся — Биллингса и сорвавшуюся — Муловского), целями которых было как раз «завладеть», да ещё и как завладеть новыми территориями, и как раз — на Тихом океане… Об этом в своём месте будет сказано.

Но почему настолько разным оказался царицын подход к сходным проблемам? Почему она не заинтересовалась идеями Шелихова? Что ж, зарубить на корню русские перспективы в Русской Америке было жизненно необходимо и Лондону, и Парижу, и Мадриду, и новым англосаксонским хозяевам североамериканского континента, и тайные интриги против Шелихова могли в ситуации присутствовать. К слову, донесения французского посла при петербургском дворе ещё петровских времён Ж. де Кампредона позволяют утверждать, что и французы — уже тогда — имели в Петербурге весьма осведомлённую агентуру. Например, в докладной записке от декабря 1721 года Кампредон сообщал в Париж, что Пётр ищет морские пути в Тихий океан, приводя на сей счёт немало конкретных деталей. У англичан агентура была наверняка ещё более мощной — она имелась у них в России со времён Ивана Грозного.

А мутные фигуры англофилов до мозга костей Александра и Семёна Воронцовых? Эти два брата-графа отворачивали Россию к Англии на протяжении добрых тридцати лет! Первый из них был назначен послом в Лондон в 1762 году — двадцати одного года от роду. Второй пребывал там в том же качестве с 1784 по 1800 год. Отставил его уже император Павел.

Шелихов был объективно крупнейшей исторической фигурой, однако на фоне сановников — наследственных аристократов он — всего-то купец — в глазах Екатерины «не смотрелся», влиянием не пользовался. Экспедиции же Биллингса и Муловского имели влиятельных сторонников из числа тоже сановников, но мыслящих государственно, а не антигосударственно. Здесь агентам влияния было намного сложнее развернуть мысль императрицы в сторону, противоположную интересам державы, хотя по мере сил они не могли этим не заниматься. Государственная работа в поздней екатерининской России всё чаще пробуксовывала, тормозилась, и вряд ли одной только возникшей государственной ленцой Екатерины можно объяснять то бедственное положение, в каком — по свидетельству декабриста барона Штейнгеля — «флот и морская служба, равно как и самый Кронштадт, в последнее время царствования Екатерины находились»…

Расхлябанность в государстве была не только удобна дворянству и чиновничеству. Она была очень на руку всем тем, против кого мог бы обратиться флот, заботливо обшитый медью… Именно им, внешним недругам России, смертельно угрожали и сильный русский флот, и сильная Русская Америка. И именно они мощно влияли на императрицу.

Впрочем, Екатерина недаром прозывалась Великой, и великая часть её натуры всё ещё была способна подвигнуть её на разумные решения и замыслы, так что определённая поддержка начинаний Шелихова со стороны властей с годами возрастает. 30 августа 1789 года Шелихов пишет пространное деловое письмо правителю американских русских поселений шелиховской «Северо-Восточной компании» «македонскому греку» Евстратию Ивановичу Деларову. В нём он среди новостей и указаний сообщал о назначении в Иркутск нового генерал-губернатора Ивана Алферьевича Пиля, аттестовав его: «добродетельный муж». О Пиле, последовательно поддерживавшем Шелихова, позднее будет сказано отдельно, а здесь приведу следующее место из письма Деларову, где Шелихов писал:

«Ведомо вам да будет: я и Иван Ларионович Голиков прошлаго году от монархини получили великую милость и обнадежение всей компании людем в отличности ожидать великой милости монаршей. Ныне нечаянная со Шветом и протчими война помешала. Однако впредь за усердие к ползе государственной не останутца работные без награды…»

Показательно и окончание августовского письма Григория Ивановича, посвящённое, так сказать, социальной и просветительской линии Шелихова. Он писал Деларову:

«Грамоте, петь и арихметике более малчиков (из аборигенов. — С.К.) пожалуйте старайтись, чтоб со временем были из них мореходы и добрыя матрозы; также мастерствам разным учить их надобно, особливо плотничеству. Привезенныя малчики в Иркутске все учатца музыке, платим в год за каждого по пятидесяти рублев капелмейстеру; музыку и барабанщиков в Америку доставим огромную. Главное о церкви потребно ноне, и стараюсь. Книг учебных, горных, морских и протчих множество к вам пришлю. Кто учитца хорошо, тем гостинца пришлю на судне. Затем всем добрым молотцам объяви мое доброжелательство и поклоны…»

Иркутский и Колыванский генерал-губернатор Пиль постоянно информировал императрицу о состоянии дел на Тихом океане. Направляя 14 февраля 1790 года свой очередной «всеподданнейший рапорт» Екатерине II Иван Алферьевич прилагал к нему записку «о главнейших вновь показываемых компаниею Голикова и Шелихова у берега Америки островах, заливах и бухтах и о народах, тут обитающих», где кроме перечня островов отмечалось, что «все сии острова и бухты… изобильны лесом и другими продуктами; народы же, на них живущие, зделались более уже приверженными к российским промышленным, нежели к иностранцам, у них бываемым».

В итоге 31 декабря 1793 года Екатерина по рапорту генерал-губернатора Пиля подписала указ о поддержке компании «именитых граждан рыльскаго Шелехова и курскаго Голикова».

Пиль очень похвально оценивал их деятельность по продолжению трудов «к распространению новых открытий по Северо-восточному морю и на берегах северной части Америки». Он сообщал императрице о намерении Шелихова и Голикова «для большаго в том успеха завести собственным иждивением у мыса Св. Илии верфь, а в приличных местах матёрой Американской земли и на Курильских островах хлебопашество», а также о просьбе компанейщиков выделить в их распоряжение из ссыльных Иркутской губернии «несколько человек мастеровых, знающих кузнечное, слесарное, медиковальное и медилитейное мастерство, да хлебопашцов десять семей с обязательством платить за них узаконенные подати».

Екатерина санкционировала дать компании «из ссылочных до 20 человек мастеровых, да хлебопашцов на первый случай десять семей», а закончила указ Пилю словами: «Впрочем, вы не оставьте по временам доносить нам об успехах сея компании, доставляя журнал и карты дальнейшим ея путешествиям, открытиям и всему происходящему в том крае».

11 мая 1794 года Пиль направил Шелихову свой «ордер» с распоряжениями в духе указа императрицы, и на этот «ордер» Пиля Шелихов 9 августа 1794 года ссылался в письме правителю американских поселений Баранову в его американскую контору.

Увы, желающих сорвать русские планы на Тихом океане было немало — как внутри державы, так и вне её, и много было разных способов мешать здесь России. Так что здесь будет уместным вспомнить об одной исторической биографии Екатерининской эпохи и событиях, с ней связанных…

ПЫТАЯСЬ понять суть давно прошедших лет, нередко испытываешь то же, что и при входе в неосвещённую ночную комнату со света… Вначале не видно ничего и лишь чувствуется, что тут есть какие-то предметы и прочее… Но постепенно глаз привыкает, адаптируется, и даже слабых, отражённых лучей оказывается достаточно для того, чтобы увидеть не только истинные размеры и очертания окружающей обстановки, но, порой, и отдельные детали…

Примерно так получилось у меня с историей Иосифа Иосифовича Биллингса, капитан-командора русского флота, год рождения которого в справочниках не указывается по причине «неизвестности». Однако имя это вошло в русскую историю достаточно прочно, и во 2-м, «сталинском», издании Большой советской энциклопедии о Биллингсе есть даже небольшая статья…

Она действительно невелика, и я приведу её полностью:

«БИЛЛИНГС, Иосиф, (г. рожд. неизв. — ум.1806) — офицер русского флота, выходец из Англии. Известен как один из руководителей (совместно с капитаном Г. Сарычевым) большой русской экспедиции 1785–92, направленной для исследования и съёмки берегов сев. — вост. Сибири и Алеутских о-вов. Не имея возможности из-за тяжёлых льдов проплыть на кораблях вокруг Чукотского п-ва со стороны Колымы и Берингова пролива, Б. на оленях проехал вдоль Чукотского берега от Берингова пролива до Чаунской губы и тем самым завершил описание всего сев. побережья России».

Казалось бы — всё тут похвально и достойно…

К сказанному можно прибавить, что с 1795 года Биллингс служил на Черноморском флоте. Командуя фрегатом, а затем бомбардирским судном, участвовал в описи северных берегов Чёрного моря от Керченского пролива до устья Днестра. В 1799 году его произвели в капитан-командоры и в конце того же года уволили в отставку.

Военная энциклопедия Сытина, изданная в начале ХХ века, не расходясь с БСЭ (точнее — предвосхищая её), сообщала, что Биллингс — «один из первых русск. моряков-исследователей сев. побережья Азии и Америки и Тихого океана», что он принят во флот в 1783 году из английской службы в чине мичмана, а в 1785 году назначен начальником экспедиции для изучения новооткрытых островов Тихого океана и побережья Америки. Итак, всё вроде бы действительно достойно — тем более что на Чукотке и мыс Биллингса есть.

Но когда в эту биографию всматриваешься более внимательно, начинают появляться вопросы…

Во-первых, оказывается, что Биллингс был участником третьего плавания Кука — как сообщает, например, дореволюционный «Русский биографический словарь» (РБС) под редакцией профессора Половцева. Года рождения Биллингса не приводит и РБС, что объяснимо, потому что лишь в 1967 году новозеландский учёный Дж. Биглехол, последний издатель дневников Кука, составил список участников этого плавания, где под номером 33 в списке экипажа «Дискавери» числится «Биллингс Джозеф, уроженец Миддлсекса, 18 лет, матрос»… Эти данные позволяют установить примерный год его рождения — 1760-й (более точно — 1761-й).

Но странно — в РБС восемнадцатилетний Биллингс представлен как «помощник астронома» (на «Дискавери» астрономом был опытный сорокалетний Уильям Бейли, имевший слугу Джона Летта). А в списке, составленном Биглехолом, Биллингс — просто матрос, без указания, что он ещё и чей-то помощник, хотя Биглехол каждый раз помечает: «помощник штурмана», «помощник канонира», «помощник хирурга», «помощник боцмана», «помощник плотника», «помощник оружейника».

Далее… Астроном Бейли числился в экспедиции сверхштатным, и как у него мог быть в помощниках строевой матрос — непонятно. Может быть, причиной были особые знания Биллингса? Но откуда они у всего лишь матроса, да ещё и настолько молодого — молодого даже для английского флота, где нередко начинали служить с очень юного возраста.

К тому же трудно представить, чтобы в сложное и дальнее плавание сверхштатному астроному Бейли было позволено взять с собой слугу, только и умеющего что чистить камзолы и подавать кофе в постель. Логичнее предположить, что Джон Летт как раз и был у Бейли помощником. Данное предположение о функциях Летта тем более правомерно, что персональные «списочные» слуги были в экспедиции лишь у астронома, но при этом за ним, кроме Летта, числился «слугой» ботаник экспедиции Дэвид Нельсон.

Возможно, Биллингс просто представлялся позднее учёным «титулом» «помощника астронома» в экспедиции Кука? И представлялся тем, кто с обстоятельствами плавания знаком не был, то есть легковерным русским? Похоже, так оно и было, а коль так, то это обнаруживает в Биллингсе склонность к самозванству. Черта далеко не самая достойная, особенно — в условиях дальних экспедиций.

На двух кораблях у Кука было — на две сотни участников плавания, примерно сорок матросов на «Резолюшн» и два с половиной десятка — на «Дискавери», в возрасте от 18 до 41 года, а также около трёх десятков мидшипменов (нечто вроде штурманских учеников или наших гардемарин) от 15 до 22 лет. В числе других мидшипменами у Кука состояли известный нам Джордж Ванкувер, впоследствии исследователь северо-западного побережья Северной Америки, и будущий офицер русского флота Джемс Тревенен, погибший тридцати лет в 1790 году под Выборгом во время Русско-шведской войны. В этой молодой по преимуществу компании у восемнадцатилетнего Биллингса не могло быть каких-то преимуществ и привилегий, и вряд ли он в условиях сложного плавания и в положении простого матроса (даже не мидшипмена) очень уж повысил свой уровень чисто офицерских знаний (штурманское дело, гидрография, управление кораблём)…

Корабли Кука (уже без капитанов Кука и Кларка) вернулись домой в 1780 году. А в 1783 году Биллингса принимают в русский флот с чином мичмана, через год производят в лейтенанты, а ещё через год в чине капитан-поручика (капитан-лейтенанта) он назначается начальником секретной (?!) Северо-восточной географической и астрономической экспедиции. Карьера настолько же быстрая, насколько и плохо объяснимая даже для англичанина на русской морской службе. Тот же Тревенен так в России не преуспел, хотя был и явно опытнее Биллингса.

В состав Северо-восточной географической и астрономической экспедиции, кроме капитан-лейтенанта Иосифа Биллингса, были определены лейтенанты Роберт Галл, Гаврила Сарычев и «Крестьян» (Христиан) Беринг, штурманы Антон Батаков и Сергей Бронников, подштурман Иван Кондратов, «шхипер» Афанасий Баков, «подшхипер» Александр Мараков, а всего — 141 человек, включая 5 геодезии унтер-офицеров, 4 музыкантов, 22 казака, определённых «в егери», 49 казаков — «в матросы» и 9 «Охотского порта матросов»…

Экспедиция официально имела задачи «определения степеней долготы и широты устья реки Колымы, положения на карту берегов всего Чукотского носа до мыса Восточного, також многих островов в Восточном океане, к американским берегам простирающихся, и совершенного познания морей между матерою землею Иркутской губернии и противоположенными берегами Америки».

Были у неё и другие — менее афишируемые задачи, о которых будет сказано позднее. Но в целом все задачи требовали от руководителя экспедиции серьёзной специальной подготовки. Однако непонятно — откуда у парня, рано ушедшего в море матросом (не мог же Кук брать в дальний поход новичка), служившего матросом и не имеющего средств на образование, вдруг за три года появились познания в навигации, геодезии, картографии, астрономии, да ещё и гидрографии?

Сравним с Биллингсом его заместителя Гавриила Андреевича Сарычева (1763–1831), будущего адмирала, учёного-географа и гидрографа, основоположника полярной археологии, почётного члена Академии наук. Моложе Биллингса всего двумя годами, он семи лет был принят в подготовительный класс Морского кадетского корпуса, откуда был выпущен гардемарином в 1778 году. Три года после этого плавал в Финском заливе. В 1781 году, получив первый офицерский чин — мичмана, был назначен на корабль «Не тронь меня» и в составе эскадры контр-адмирала Сухотина совершил поход от Кронштадта до Ливорно в Италии и обратно. Затем два года служил на Балтике, после чего участвовал в описи южных рек — Днестра и Сожа. Иными словами, к 24 годам Сарычев имел опыт плавания во всех европейских морях, кроме Чёрного, а это обеспечивало ему отличный опыт навигатора. Производство его в лейтенанты состоялось одновременно с назначением в Северо-восточную экспедицию.

Послужной список Сарычева выглядел явно предпочтительнее, чем у Биллингса, не говоря уже о том, что русский во главе российской экспедиции в последней четверти XVIII века был бы во всех отношениях уместнее. Однако предпочтение отдали английскому «варягу», и выходило, что в лице Биллингса Россия получала прямо-таки миддлсекского Ломоносова! А экспедиция под его руководством должна была совершать просто-таки научные чудеса…

Как Биллингс справился со своими задачами по экспедиции — это рассказ отдельный. Но сразу сообщу любопытный факт: достигнув устья Колымы 24 июня 1787 года, Биллингс, согласно полученным им в русской столице инструкциям, «объявил себе чин» капитана 2-го ранга, а когда через год подошёл к берегам Аляски, в виду мыса Ильи объявил себе уже чин капитана 1-го ранга. На огромном удалении тех, кто отличает, от тех, кого надо отличить, такой вариант повышения в чинах был не так уж и плох. В пункте 6 указа Екатерины II от 8 августа 1785 года прямо было сказано: «Достигнув Ковымы и исполнив препорученное, начальствующего над сей експедициею флота капитан-порутчика Биллингса всемилостивейше жалуем в капитаны 2-го ранга, чтоб старался…», а пункт 11 указа гласил: «…когда дойдёт флота капитан 2-го ранга Биллингс до мыса Святаго Илии, то на сем месте всемилостивейше жалуем его в капитаны 1-го ранга…»

Однако случай Биллингса можно считать в истории наших восточных экспедиций, пожалуй, беспрецедентным! Правда, 5 октября 1789 года Биллингс огласил указ о повышении в чинах, по которому и Сарычеву присваивался очередной чин капитана 2-го ранга.

Сам Биллингс в экспедиции ничем выдающимся себя не проявил, и всеми успехами она оказалась обязана Гавриилу Андреевичу Сарычеву и другим её русским участникам. Так в чём был секрет Биллингса? Не в том ли, что Биллингса приняли в русскую службу по рекомендации «российского министра в Лондоне» — посла графа Семёна Воронцова?

УТВЕРЖДАТЬ определённо, что Семён Воронцов был в чистом виде тем, что сейчас называют «агент влияния», не могу… Но Англию граф любил посильнее, чем Россию, — он в ней и остаток дней своих прожил, и умер там, и похоронен там. И для Англии он старался больше, чем для России.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона в большой и хвалебной статье о нём сообщает, что «быстро освоившись с государственным устройством Англии, характерами ея главнейших государственных деятелей и стремлениями английской нации», Воронцов во время второй Русско-турецкой войны 1787–1791 годов сумел-де «с твёрдостью и достоинством» достичь «разоружения флота, снарядившегося на помощь Турции», и «возобновил торговый трактат России с Великобританией».

Насчёт флота — это, конечно, было сказано для красного словца… Но даже «Брокгауз и Ефрон» вынужден был стыдливо сообщить в дополнение, что если-де по новому договору «и предоставлялись некоторыя льготы английским купцам в русских владениях», то «исключительно благодаря заключённому незадолго перед этим оборонительному союзу России с Англией». О том, что «оборонительный» «союз» был выгоден лишь бриттам, «Брокгауз и Ефрон» умалчивает.

В свете всего этого пересечение судеб англичанина Биллингса и англомана Воронцова вряд ли было случайным. И вряд ли как Воронцов, так и сам Биллингс были тут инициаторами знакомства. Их, надо полагать, друг с другом свели.

Воронцов осуждал русскую борьбу против английского владычества на морях и вообще блюл английские интересы получше русских. Вслед за Брокгаузом и Ефроном современные историки ставят ему в заслугу то, что он-де изобретательно удержал правительство Питта-младшего от объявления войны России в 1791 году, когда Екатерина отвергла ультиматум Питта с требованием отказаться от русских приобретений после Русско-турецкой войны. Но, сдаётся мне, что не мир тут России Воронцов обеспечивал, а выгоды себе и ему подобным от торговли с Англией, да плюс — уже в ближней перспективе — суворовские штыки для английской коалиции против революционной Франции, которую Воронцов терпеть не мог.

Кстати, о Суворове, о некоторых моментах, связывающих Воронцова и Суворова, и о сути русско-английской «дружбы»…

В самом конце XVIII века — в те дни, когда Суворов совершал в Европе антинаполеоновские подвиги во имя русской славы и интересов английской короны, — Лондон бросал в его честь и чепчики, и треуголки, и чуть ли не самую эту корону… И Воронцов в письме извещал Суворова, что во время представления в театре Бирмингема в его, Воронцова, присутствии, после исполнения тогда уже почти официального национального гимна «Правь, Британия, морями…», были исполнены два куплета, в которых прославлялся наш полководец, и публика заставила актёров пропеть их дважды… И сам король Георг III во время торжественного обеда после смотра Кентской милиции провозгласил тост: «За здравие фельдмаршала Суворова!» «Во всей Англии, — заключал посол, — за всеми столами после здравия королевского следует здравие Вашего Сиятельства!»

Суворов в ответ сообщал, что у него «чулки спустились»…

Это он в характерной для него ироничной и острословной манере намекал на то, что был бы не прочь получить от благодарного Георга орден Подвязки, который мужчины носят под коленом левой ноги.

Девизом ордена было: «Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает!» Очевидно, руководствуясь сим девизом, английский король и решил, что пусть будет стыдно тому, кто подумает, что он не награждает Суворова орденом из-за английской сквалыжности и спеси, а не потому, что заслуги русского выше любых наград. Так или иначе, но Подвязки Александр Васильевич не получил, что Воронцова вряд ли озаботило. Впрочем, эта история случилась уже шестнадцать лет спустя после «знакомства» графа Воронцова и матроса Биллингса.

Поэтому вернёмся к Биллингсу…

Как «вышел» он на Воронцова, история умалчивает, но, скорее всего, его на русского посла вывели вполне определённые круги с вполне определёнными целями… Дело-то Кука надо было продолжать! Надо было держать руку Британии на пульсе новорождённой Русской Америки и тормозить, по мере сил, её развитие…

Расхвалить не очень-то удалого и не очень-то компетентного, но авантюристичного и самоуверенного Биллингса и отправить его в Россию как возможную фигуру для использования русскими в тихоокеанских проектах — это было замыслом неглупым. А малая компетентность кандидата обеспечивала и его послушание пославшим его, и невеликие успехи того дела, которое ему должны были поручить в России. Соответственно, лондонская рекомендация Биллингса для принятия последнего в русскую службу, данная «русским» графом-англофилом, сама по себе должна нас настораживать. Особенно — если помнить, что лейб-медик Екатерины II Роджерсон был одновременно и разведчиком, агентом Лондона.

Чем, если не очередным злым умыслом против России и Русской Америки, можно объяснить то, что Биллингса приняли в Петербурге так серьёзно? Почему ему — чужеземцу, ничем не доказавшему своей преданности новой родине, доверили руководство секретной экспедицией с важнейшими государственными задачами? Ведь в Петербурге не стремились афишировать наши тихоокеанские усилия! Об экспедиции Креницына — Левашова 1768–1769 годов первые отрывочные сведения англичане получили только в 1780 году (полностью материалы экспедиции были рассекречены лишь в 1852 (!) году). Основание Шелиховым постоянного русского поселения на Кадьяке вообще не предавалось огласке. А тут — на тебе!

Нет, сдаётся мне, не всё в истории с Джозефом-Иосифом Биллингсом чисто, а точнее — всё нечисто, начиная с его назначения. По сути, Северо-восточная экспедиция держалась талантом и энергией 22-летнего лейтенанта Сарычева. Сарычев в январе 1786 года привел её в исходный пункт — в Якутск, а затем — и в Охотск, куда Биллингс заявился лишь в июле 1786 года. Биллингс уселся в Охотске, а Гаврила Андреевич был им послан в Верхнеколымск и по пути выполнил большую исследовательскую работу. Собственно, с этих исследований и началась Северо-восточная географическая и астрономическая экспедиция — на первом своём этапе как Северная, или Колымская.

В «исходе ноября» 1786 года Сарычев заложил в Верхнеколымском остроге на берегу реки Ясашной судно «Паллас» (длина 45 футов, ширина 15 футов, глубина 6,5 фута). В апреле 1787 года было заложено и второе судно длиной 28 футов, названное по имени реки «Ясашна». Как писал Сарычев: «Строить его взялся шхипер Баков, ибо бывший у нас тиммерман (мастер Усков. — С.К.) по неумению своему не без труда управлялся с непривычными к плотничному делу казаками при работе большого судна («Палласа». — С.К.), которая шла очень медленно».

«А как надобны ещё были гребные малые суда, — прибавлял Сарычев, — то строение их взял я на себя».

15 мая 1787 года Ясашна вскрылась, и начала прибывать вода, так что на третий день — 17 мая «Паллас» был спущен на воду с полным вооружением и припасами, а на четвёртый день спустили и «Ясашну».

На этих, им же построенных, судах Сарычев в 1787 году вместе с Биллингсом прошёл по Колыме к морю, проводя при живом «аглицком» «астрономе» Биллингсе астрономические определения и исправляя карту…

Сарычев предпринял первые раскопки древних памятников Арктики…

Сарычев в 1789 году описал на деревянной байдаре берег Охотского моря от Охотска до реки Улькан (почти полтысячи километров) в восемь дней, а в 1791 году на маленькой алеутской байдарке — северную сторону алеутского острова Уналашки на протяжении 100 вёрст в полтора дня!

Сарычев в 1791–1793 годах единолично, без Биллингса, исследовал островную зону у Аляски. Биллингсу, как утверждают, то и дело «мешали льды»… А русскому моряку Сарычеву они не мешали?

Возвратимся в конец весны 1787 года… В Верхнеколымске покачиваются на воде два экспедиционных судна. 25 мая оба снялись с якоря и пустились вниз по Ясашной. Командование «Палласом» принял на себя Биллингс — пока ещё капитан-лейтенант, с которым на борту были также доктор Мерк из иркутского госпиталя, заведовавший научной частью, механик Эдвардс, рисовальный мастер Лука Воронин, «а из воинской команды шхипер Баков, штурман Батаков, штаб-лекарь Робек и 30 человек нижних чинов». Сообщив это в описании своего путешествия, Сарычев продолжал:

«На второе судно, состоявшее под моим начальством, вступили геодезии унтер-офицеров трое, подлекарь да боцманмат, да казаков в матросской должности двенадцать человек. Итак, из всех со мною на судне находившихся, кроме боцманмата, не только никто не бывал в море, но и понятия не имел о нём. С сими неопытными людьми должен был я предприять самое трудное и самое опаснейшее плавание по Ледовитому морю, где требовалось беспрестанное бдение и всевозможная осторожность».

А ведь комплектованием экспедиции ведал и отвечал за это её начальник, то есть Биллингс. Мог он и поделиться с Сарычевым бывалыми моряками, но последнему пришлось выкручиваться самому. «Сколько смог» он приготовил «двух геодезистов к штурманской должности», обучив их знанию компаса и бросанию лота. Один из этих новых штурманов — Худяков в 1791 году по поручению Сарычева обследовал алеутские Лисьи острова и открыл небольшой архипелаг — острова Худякова.

Трёх казаков Сарычев «приучил править рулём». Сверх того, были приделаны четыре весла, которые, как писал Сарычев, «очень пригодились и много раз избавляли нас от опасностей». Провизии взяли на семь месяцев.

В Среднеколымске к экспедиции присоединился штурман Сергей Бронников. Его «начальник взял к себе на судно», и не подумав усилить экипаж «Ясашны». А в середине июня в районе Омолона «на летовье» ожидали экспедицию «гижигинского гарнизона капитан Шмалев, а с ним сотник Кобелев, да чукотский толмач Дауркин».

Ивана Кобелева и опытного переводчика из чукчей учёного-самоучку Николая Дауркина присоединил к себе Биллингс, а Шмалева он определил к Сарычеву. В конце июня 1787 года экспедиция вышла в «Ледовитое море».

Биллингс, якобы учёный «астроном» и «гидрограф», должен был в Беринговом море не столько открывать новые земли, сколько положить на карту — возможно точнее, земли, уже русскими открытые до него! Но как раз этого он и не сделал — практически все съёмки в районе Алеут и Аляски проделал Сарычев, попутно совершая и новые географические открытия.

Течение крупнейшего притока Колымы — Омолона — на протяжении тысячи километров проследил и положил на карту экспедиции армейский капитан Тимофей Иванович Шмалев (1736–1789), дослужившийся из прапорщиков до капитана. Шмалев стал для Сарычева крайне полезным сотрудником. Гавриил Андреевич писал о нём: «Шмалев несколько лет был начальником в Гижиге, куда ежегодно приходят для торгу чукчи. Ласковостию и подарками приобрел он от многих из них доверенность и любовь». И о капитане Шмалеве — подвижнике русского дела на крайних его материковых восточных рубежах, исследователе Северо-Восточной Азии — надо сказать хотя бы несколько слов отдельно.

Сын хлыновского (вятского) уроженца И.С. Шмалева, анадырского командира, Тимофей Шмалев в 80-х годах XVIII века был начальником Гижигинского гарнизона у Охотского моря. Знающий и места, и людей, он — сам живая история русских открытий — собирал исторические материалы для историка Сибири академика Герарда Миллера, пополняя так называемый «портфель Миллера». Оставил Тимофей Иванович и собственные «Записки», которыми позднее пользовался известный историк русского флота полковник корпуса флотских штурманов Василий Берх. А летом 1787 года Шмалев под командой Сарычева плавал в Восточно-Сибирском море на судне «Ясашна».

Младший брат Тимофея Шмалева — капитан Василий Иванович Шмалев (1737–1799), преемник премьер-майора Магнуса Бема на посту «командира Камчатки», тоже был неутомимым исследователем русского Северо-Востока. В дневнике участника северного плавания Кука лейтенанта Кинга в записи от 12 мая 1779 года о нём упоминается как о «капитане Исмилове». Братьям Шмалевым принадлежит более 40 трудов по географии, этнографии и истории Сибири. Как и Тимофей Иванович, Василий Иванович состоял в переписке с академиком Миллером.

Оба брата-подвижника заслуживают и нашей доброй памяти, и памятника себе… В отличие от имени Биллингса, имён Тимофея и Василия Шмалевых нет на карте Сибири, исследованию и освоению которой они посвятили свою жизнь. Не пора ли исправить эту историческую несправедливость?

Возвращаясь к Северо-восточной экспедиции, сообщу, что в июне 1790 года Биллингс и Сарычев на вновь построенном экспедиционном судне «Слава России» прибыли на остров Кадьяк и бросили якорь в гавани Трёх Святителей «у селения купца Шелихова, которое построено на берегу в южной стороне гавани». По словам Сарычева, оно состояло «из нескольких землянок, одного амбара и двух изб, построенных из елового лесу…». Сарычев писал:

«В сем селении живут русские промышленники под управлением морехода грека Деларова. В одной землянке видели мы аманатов: детей, взятых от островитян в залог верности. Содержат их довольно хорошо и без строгости; позволяют во всякое время не токмо иметь свидание с родственниками, но и отпускают их на время в свои дома. Отцы обязаны их кормить и привозить для них всё нужное…»

А в 1791 году вблизи острова Святого Лаврентия Биллингс сдал Сарычеву даже формальное командование экспедиционным судном «Слава России», а сам зимой 1792 года проехал на оленях полторы тысячи километров по Чукотке. При этом Биллингс отправил из Мечигменского залива до мыса Дежнёва на байдаре сержанта геодезии Алексея Гилева. И русский сержант прошёл до мыса морем, пешком пересёк его, а потом в пеших съёмках впервые описал 500 километров северного берега Чукотки до Колючинской губы (осенью он съёмки продолжил).

В лично Биллингсовом же «оленьем» переходе геодезическую съёмку при живом аглицком «специалисте» вёл почему-то штурман Антон Батаков. То есть даже когда рядом не было офицеров, Биллингс не сам вёл съёмки, а переваливал их на сержантов. Почему — из-за лени? Или — из-за неумения и невежества?..

С результатами съёмок Батакова Биллингс и укатил в Петербург, покинув экспедицию за два года до её завершения. Если учесть, что ранее, в 1788 году, экспедицию в сухопутных исследованиях на Чукотке вёл, как правило, тот же Сарычев (Биллингс то отправлялся налегке первым, то налегке же нагонял остальных), то уместно спросить — а почему эту экспедицию числят экспедицией Биллингса, а не Сарычева?

Что интересно! Моисей Самуилович Альперович, исследователь связей одного из «предтеч» латиноамериканской «независимости» Франсиско де Миранды с екатерининской Россией, посвятил в своей монографии «экспедиции Биллингса» три страницы, умудрившись при этом имени Сарычева даже не упомянуть, хотя ссылается на его капитальный труд 1802 года «Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану».

Не точнее Альперовича и многие другие.

Как сообщают источники, Гавриил Сарычев был приглашён самим Биллингсом. Не исключаю, что так и было. Однако, скорее всего, назначение Сарычева обеспечили другие — те, что Биллингса Сарычевым страховали. Молодой русский моряк был действительно профессионалом, разбирался и в морском деле, и в астрономии, и в геодезии, и в гидрографии — как раз в том, в чём начальник экспедиции был слаб, если вообще что-то смыслил… Кто-то же должен был и дело делать! Если бы результатов экспедиции вообще не было — никаких, или если бы они были мизерными, то с Биллингса — при всех его покровителях — могли бы не только эполеты снять, но и порты…

Да и высечь!

Сарычев позднее стал почётным членом Академии наук, полным адмиралом — за год до своей смерти в 1831 году, его именем назван мыс на Алеутах, остров в Чукотском море, остров и пролив в Тихом океане и вулкан на Курилах. Думаю, что Гавриил Андреевич стал — с точки зрения «благодетелей» Биллингса — самой большой их ошибкой, как и ошибкой Биллингса. Сам человек безынициативный, Биллингс, очевидно, рассчитывал, что сможет дозировать усилия заместителя так, чтобы и результат какой-то был, и особых достижений не было. А Сарычев оказался умницей, и, хотя Биллингс работу экспедиции фактически срывал, Сарычев её во многом вытянул! Тем не менее «руководство» Биллингса не могло не сказаться на экспедиционных достижениях исключительно негативным образом.

Биллингс вернулся с тихоокеанских берегов без триумфа. Был сплавлен на Чёрное море, где принимал участие в описании черноморских берегов, на что особых усилий не требовалось. То есть осуществлял, так сказать, общее вмешательство в дела подчинённых. Правда, иногда сообщают, что наградили его за восточную экспедицию «щедро», но — без конкретного перечня «милостей»… Однако Владимир 3-й степени, перевод со «столичного» Балтийского флота на захолустное Чёрное море и назначение капитана 1-го ранга командиром бомбардирского судна вряд ли можно считать особо щедрой наградой.

НО, ВОЗМОЖНО, я всё же возвожу напраслину на заслуженного человека, первопроходца? Ведь ни одна биографическая статья ничего плохого о Биллингсе не сообщает — напротив, пишут хорошее… Вот и Моисей Альперович отзывается о нём очень уважительно, как и отец с сыном Магидовичи, много писавшие о разных географических открытиях…

Первоначальные мои подозрения насчёт Биллингса основывались на чистом анализе и на факте рекомендации англофила Воронцова. Однако изучение труда Гавриила Андреевича Сарычева, полное именование которому: «Путешествие флота Капитана Сарычева по Северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану, в продолжение осьми лет, при Географической и Астрономической морской Экспедиции, бывшей под начальством флота Капитана Биллингса, с 1785 по 1793 год» в очередной раз убедило в том, что верно выстроенный анализ может вполне заменить недостающие источники.

Если говорить о книге Сарычева, впервые изданной в 1802 году и переизданной в 1952 году, то прямо своего начальника Гавриил Андреевич в ней не укоряет, да иначе и быть не могло — такого офицерская и мужская честь не позволяет. Однако Сарычев по отношению к Биллингсу предельно сух и неэмоционален, что говорит о многом. Даже формулировка «…бывшей под начальством» вместо просто «экспедиции флота капитана Биллингса» содержит некий намёк. Причём Биллингс ведь объявил себя на Тихом океане капитаном вначале 2-го, а затем и 1-го ранга и тем не менее ни одно из этих званий Сарычев в название своего труда не поставил, употребив в нём равные звания как для Биллингса, так и для себя.

Но, может, Сарычев был просто обижен?

Что ж, вот оценка Ивана Фёдоровича Крузенштерна, имя которого в особых рекомендациях не нуждается и далее будет упомянуто не раз:

«В 1785 году предпринята новая экспедиция, начальство над коей поручено было англичанину Биллингсу… Между офицерами российского флота находились тогда многие, которые, начальствуя, могли бы совершить сию экспедицию с большим успехом и честью, нежели как то совершено сим англичанином. Всё, что сделано полезного, принадлежит Сарычеву, толико же искусному, как и трудолюбивому мореходу. Без его неусыпных трудов в астрономическом определении мест, снятии и описании островов, берегов, портов и пр. не приобрела бы может Россия ни одной карты от начальника сей экспедиции».

Как говорят соотечественники Биллингса: «No comments»?

Тут действительно не требуется комментариев, а вот привести ещё и мнение историка русского флота полковника корпуса флотских штурманов Василия Николаевича Берха, высказанное им в 1821 году, не мешает. Берх (как, собственно, и почти все приличные моряки его времени) знал условия Русской Америки не понаслышке, потому что в 1803–1806 годах плавал туда мичманом на «Неве» Лисянского как участник первого русского кругосветного путешествия Крузенштерна — Лисянского. И вот что Берх написал о Биллингсе:

«Вправе ли он был прекратить путешествие?.. Должен ли был становиться так часто на якорь? Почему не следовал по одному направлению на север или восток и по каким препятствиям доставил нам только одно наблюдение в то время, как именовался начальником Географической и Астрономической экспедиции? Капитан Биллингс, возвратясь из экспедиции… оставил службу. Журнал путешествий его издан в свет почтенным Сарычевым, коему учёный свет обязан всем, что в сей книге есть полезное».

Не менее критичен в оценке Биллингса и профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов. Зубов знал, почём и фунт, и килограмм лиха. Мичманом на эсминце «Блестящий» он получил тяжёлое ранение в Цусимском бою, командиром миноносца воевал в Первую мировую на Балтике, закладывал основы советской науки о льдах… Зубов также сообщает, что назначение Биллингса возмущало всех передовых моряков русского флота.

Да, идя путём вначале чистого анализа, я не ошибся: фактически Биллингс срывал основную стратегическую задачу экспедиции — расширение пределов русского присутствия на Тихом океане в районе западного побережья Северной Америки.

Исследователь истории Аляски англосакс Бэнкрофт утверждает, что всё объясняется-де ложной гордостью начальника экспедиции, не считавшегося с мнением подчинённых… Но не вернее ли всё объяснить прямыми инструкциями лондонских хозяев Биллингса? При этом, возможно, Лондон имел кроме Биллингса и ещё одного своего человека в той злополучной экспедиции — капитана 2-го ранга (свежеиспеченного Биллингсом по инструкции) Романа Романовича Галла (1761–1844).

Как и Биллингс, Галл был выходцем из Англии, но попал на русскую службу тринадцати лет, причём сразу — гардемарином! Галла взял в Ливорно на свою эскадру адмирал Грейг. Галл служил, в 1779–1781 годах ходил мичманом в Ливорно, в 1782–1784 годах в чине лейтенанта плавал в Англию. Как раз в тот год, когда Воронцов предложил России услуги «помощника астронома» Биллингса, Галл был с кораблём в Лондоне, и хронологическое пересечение трёх биографий тоже, возможно, было не случайным.

В экспедиции Биллингса «гардемарин из Ливорно» зарекомендовал себя ненамного лучше своего командира. После фактического бегства Биллингса Сарычев командовал «Славой России» недолго, потому что вскоре ему пришлось сдать её старшему по чину Галлу и вступить в командование построенным на Камчатке «под наблюдением» Галла катером «Чёрный орел»… И теперь уже работы притормаживал английский подданный Галл (российское подданство он принял лишь в 1810 году!).

Жаль вот только, что в изложении истории с этими бриттами и галлами большинство историков, кроме профессора Зубова, почему-то не учло мнение компетентных современников тех давних событий… Что же до оценки роли и заслуг Сарычева, то о них можно было бы и не говорить, потому что за Сарычева говорили его дела, и — не только в экспедиции «Биллингса». Но если уж касаться оценок, то у всех объективных экспертов они единодушны: Сарычев был одним из образованнейших русских офицеров и несомненным патриотом России. Первыми словами «Предуведомления» к его главному труду 1802 года были следующие:

«Нет морей менее известных в нынешние времена, как Ледовитое море и Северо-Восточный океан (имеется в виду северная часть Тихого океана. — С.К.), и нет государства, которое бы более имело причины, как Россия, оные описывать и более способов и удобностей к исполнению сего полезного дела».

Умные, благородные, державные слова… И как подло через шестьдесят пять лет после их напечатания сановная «Россия» Александра II пренебрежёт этими «удобностями» и самими позициями России на Тихом океане.

БЛАГОДАРЯ Сарычеву, Русская Америка — как понятие географическое — из-за экспедиции «Биллингса» многого урону не потерпела, поскольку результаты съёмок там были внушительными. Однако многоходовая английско-воронцовская операция-провокация, где Биллингс (а возможно, и Галл) был английской королевской пешкой, в целом и главном, увы, удалась. На экспедицию возлагались серьёзные государственные надежды, и вот — из-за преступной пассивности Биллингса они, по сути, не оправдались. Экспедиция могла стать неким геополитическим российским прологом на Тихом океане, а стала — если иметь в виду геополитический аспект — лишь проходным эпизодом.

Подчеркну ещё раз: Россия упустила из-за Биллингса на Тихом океане немало, и прежде всего — в части очень заманчивых геополитических перспектив. Потери понесла Русская Америка как понятие геополитическое. Утверждая это, имею в виду возможные российские приоритеты в районе Орегона, острова Ванкувер, реки Колумбии и Верхней Калифорнии…

Русская Калифорния… Географическое понятие «Калифорния» с прилагательным «русский» воспринимается сегодня как деталь фантастико-географического триллера, но оно могло стать реальностью уже к концу XVIII века. И чтобы убедиться в этом, обратимся к личности Франсиско де Миранды.

Краткая история его жизни такова…

Миранда родился в 1756 году в богатой креольской семье в Каракасе — центре испанской латиноамериканской колонии Венесуэлы. Начав со службы в испанской армии, потом увлёкся идеей освободить Южную Америку от власти испанцев и создать из бывших колоний некую великую Колумбийскую империю, но и республиканских идей не чурался.

В итоге Миранда почти всю жизнь провёл в эмиграции и в странствиях. Он был неплохо знаком с «борцами» за «независимость» США и предлагал свои проекты янки. Но, скажем, Томас Джефферсон считал, что Северной Америке можно избавлять Америку Южную от испанского патронажа лишь для того, чтобы стопроцентные янки могли занять место испанских идальго.

Миранда предлагал свои проекты по освобождению испанских колоний и англичанам, против которых была направлена деятельность его знакомцев-янки… Поскольку и такую антииспанскую карту в англосаксонской колоде иметь не мешало, от Миранды никто впрямую не отмахивался. Наоборот — его на всякий случай придерживали в запасе и как-то поддерживали.

Кроме того, характер его перемещений по миру и Европе, его контакты и обстоятельства жизни оставляют мало сомнений в том, что сдержанный, но обаятельный креол был ещё и масоном… А этого сорта фигуры без той или иной поддержки не останутся. Огромный архив Миранды, который он возил всегда с собой и который к 1810 году составлял 63 (!) толстых переплетённых фолианта, после его ареста в 1812 году таинственно пропал и был обнаружен (только — весь ли?) лишь в 20-е годы уже ХХ века в Англии.

Во времена Великой Французской революции Миранда сблизился с жирондистами и был генералом республиканской армии, а потом оказался в Англии, враждебной Франции. В 1806 году он под защитой английского флота высаживался с отрядом волонтёров в Венесуэле, был разбит, опять жил в Англии, стал кумиром будущего латиноамериканского «Освободителя» — Симона Боливара и в 1810 году возглавил борьбу венесуэльцев за республику.

Встав во главе новой Венесуэлы, названный «Предтечей», Миранда в 1812 году в кризисной обстановке роялистского мятежа и наступления испанцев получил от республиканского конгресса всю полноту власти и звание генералиссимуса. Боливар же был назначен комендантом главного арсенала республики — военно-морской крепости Пуэрто-Кабельо.

Вообще-то, особого накала мятежа не было — в активных действиях принимало с обеих сторон вряд ли больше десятка-полутора тысяч человек. Но кончилось тем, что Боливар арсенал не удержал, Миранда капитулировал и намеревался на английском судне скрыться в Англию вместе с 63 фолиантами личного архива, 22 тысячами казённых песо и 11 тысячами унций золота — в расчёте на подготовку новой «революции»… Однако был арестован восемью офицерами, среди которых был и Боливар, и заключён в форт Сан-Карлос. Затем Миранда попал в руки испанцев и как «личный враг» испанского короля оказался в Кадисе, в тюрьме «Четыре башни», где и умер в 1816 году. Так окончилась бурная и неоднозначная его история…

А задолго до всего этого — в 1786 году будущий «Предтеча», отчаявшись подбить на действия против Испанской Америки англосаксов, прибыл в Россию и пробыл там год. Он удивительно быстро сблизился с Потёмкиным и был представлен Екатерине, которая его не только обласкала, но и серьёзно поддерживала даже после отъезда Миранды в Англию. Венесуэлец — пока он был у нас — тем или иным образом постоянно общался со всей политической верхушкой Российской империи, и его приём в России по «первому разряду» даже вызвал некоторое охлаждение между Санкт-Петербургом и Испанским королевством.

Почему Миранду принимали так радушно и явно были в нём заинтересованы? Некоторые исследователи видят причину чуть ли не в личных видах на «графа» Миранду любвеобильной императрицы, но эта версия очень уж шита гнилыми нитками.

Кто-то считает, что дело было просто в обаянии креольского дворянина, но и это — не объяснение. Светлейший князь Потёмкин-Таврический на дешёвые эффекты не поддавался, а он с Мирандой вёл долгие и конфиденциальные беседы. И, скорее всего, беседы эти были о том, что привлекало в Миранде и Екатерину — не как женщину, а как государыню. Привлекать же в южноамериканском креоле российскую императрицу как политика могло одно — его антииспанский потенциал. Правда, родина Миранды — Венесуэла выходила на атлантическое побережье Южной Америки, но он ведь мыслил категориями Колумбийской империи, которая при реализации имела бы и тихоокеанское «крыло».

Ранее уже было сказано как об английских попытках внедриться в зону формирующейся Русской Америки, так и о подобных испанских попытках. Теперь же вернёмся к «испанской» теме вновь.

Именно в эпоху странствий Миранды возникающей Русской Америке начинала угрожать испанская активность на западном побережье северной зоны Тихого океана. В год окончания экспедиции Креницына — Левашова испанцы основали миссию Сан-Диего и почти на 38° северной широты открыли вход в залив Сан-Франциско. Это были ещё далеко не аляскинские широты, а всего лишь калифорнийские. Но фрегат «Сантьяго» под командой Хуана Хосе Переса Эрнандеса в 1774 году прошёл до «русской» (в будущем) северной широты 55°.

В 1775 году тот же «Сантьяго», но уже с капитаном Бруно де Эсетой вышел из калифорнийского порта Сан-Блас во главе экспедиции, в составе которой были также шхуна «Сонора» капитана Хуана-Франсиско де ла Бодега-и-Куадры и пакетбот «Мехикано» Хуана де Айялы. Они добрались уже до 58° северной широты…

Через три года фрегаты «Принцесса» капитана Игнасио де Артеаги и «Фаворит» капитана Бодеги-и-Куадры (он плавал вдоль западного побережья Северной Америки почти двадцать лет и позднее встречался там с Джорджем Ванкувером) достигли 61-го градуса в районе Кенайского полуострова. А это уже и тогда были, собственно, русские владения — по праву первооткрывателей. Но 22 июля 1779 года Артеага и Куадра на берегу залива Принс-Вильям (Чугацкого) поставили символический крест. Это была самая северная точка, достигнутая в Америке испанцами.

В то время постоянные базы на западном — тихоокеанском побережье Северной Америки имела из европейских государств, кроме России, лишь Испания, в 1776 году основав дополнительно форт и миссию Сан-Франциско. Русские начинали создавать свои поселения в более северных широтах. Но карта Тихого океана, особенно — на севере, была ещё тогда очень неполной, всё было ещё очень зыбко, непрочно, во многом случайно… Мореходы могли годами проходить примерно одним и тем же маршрутом в какой-то полусотне миль от неоткрытого острова, пролива, залива, а могли с первого раза в неизвестных им водах сделать серьёзное открытие.

Зыбкое пока основание российского присутствия в тихоокеанской зоне надо было укреплять, «сшивать» новыми маршрутами и сколачивать «гвоздями» новых поселений. Вот почему академик Пётр Симон Паллас (1741–1811) в санкт-петербургском «Месяцеслове историческом и географическом на 1781 год» заявил:

«Итак, остаётся теперь только исследовать часть берегов Северной Америки между 50 и 40° широты, которой по причине бурной погоды не могли осмотреть ни капитан Кук, ни вышеупомянутый фрегат испанский «Сантьяго»…»

«Месяцеслов» читали не только в русской столице. И в иных столицах стало ясно, что идеи Палласа могут вот-вот быть реализованы русскими моряками. А указанные градусы широты намеревались осваивать испанцы, и заявление Палласа их не могло не тревожить. Основания для этого действительно имелись: осенью 1784 года начинается проработка плана Палласа о посылке правительственной экспедиции для комплексного исследования северо-востока русской Азии и северо-запада Америки. То есть той экспедиции, которую «возглавил» Биллингс.

И Екатерина, меланхолически помечавшая на бумагах 1788 года относительно Шелихова: «Многое распространение в Тихое море не принесет твердых полз. Торговать дело иное, завладеть дело другое», 8 августа 1785 года подписывает указ Адмиралтейств-коллегии о снаряжении «секретной» экспедиции Биллингса. А ведь тут задачи предполагались не торговые, а прежде всего — политические! И они сознательно маскировались, а цель экспедиции заранее легендировалась задачами географических и гидрографических съёмок в Тихом океане.

Пункт десятый указа относительно Северо-восточной экспедиции начинался так:

«Буде посредством сей экспедиции открыты будут вновь земли или острова, населенные или ненаселенные и никакому государству европейскому непокоренные и не принадлежащие, то по мере пользы и выгод, от такового приобретения ожидаемых, стараться присвоить оные скипетру российскому (жирный шрифт везде мой. — С.К.). И буде тамо есть дикие или непросвещенные жители, то обходиться с ними ласково и дружелюбно, вселить хорошие мысли о россиянах…»

А Адмиралтейств-коллегия в статье XIII своего «Наставления» начальнику экспедиции (то есть Биллингсу) на основании высочайшего указа повелевала:

«Властны вы также делать изыскания на тех частях матерой земли Америки, которых предшествовавшие плаватели не могли осмотреть по причине непогод морских и в случае открытия земель, не принадлежащих аглицкому, французскому или же другому европейскому флагу, стараться оные присвоить российскому скипетру».

Формулировка «не могли осмотреть по причине непогод морских» настолько совпадала с формулировкой журнальной статьи Палласа, что можно не сомневаться: тут подразумеваются земли от 50 до 40°, то есть, по сути, уже зона начинающейся испанской колонизации. Отсутствие в перечне «флагов» флага именно испанского и замена его эвфемизмом «или же другому европейскому флагу» были тоже вполне красноречивыми.

Да, собственно, непосредственно в указе всё было сказано и указано вполне определённо:

«Думать можно, что есть острова на полдень и на восток камчатского меридиана между 40 и 50 степени широты, то без потеряния многого времени… сделать покушение для открытия сих неизвестных островов, оставляя на волю начальствующего экспедициею производить изыскание и тех частей американской матерой земли, коих предшественники его обозреть не смогли».

То есть Екатерина, не поддержав аляскинский проект Шелихова 1788 года, в 1785 году не побоялась ориентировать русских моряков даже на верхнекалифорнийские берега! Вот что мог сорвать и сорвал своим бездействием Биллингс! А затем англичане спровоцировали очередную Русско-турецкую войну 1787–1791 годов, да ещё и Русско-шведскую войну 1788–1790 годов, и Екатерине стало не до русской Калифорнии… Об этом и писал Шелихов 30 августа 1789 года Евстратию Деларову.

Говорят, неладно что-то в Датском королевстве… Не бывал Шекспир в Российской империи — в ней закручивались истории покруче Гамлета, короля Лира и леди Макбет, вместе взятых!

Зато положительное влияние академика Палласа было налицо, и надо заметить, что Паллас, как и многие другие обрусевшие немцы, оказался патриотом России более деятельным, чем многие её исконно-посконные сыны.

Здесь же надо сразу напомнить и ещё об одном историческом обстоятельстве… Крупная русская экспедиция в Тихий океан планировалась в ситуации, когда Англия была несколько ослаблена утратой своих североамериканских колоний, зато сами эти колонии уже официально с 1783 года обрели независимость, провозгласив Соединённые Штаты Америки. И от нового англосаксонского государства — пока что, правда, и близко не выходящего к Тихому океану, — в перспективе можно было ожидать всякого.

ТАК ИЛИ, ИНАЧЕ, секретная экспедиция с широким геополитическим замахом была в 1785 году решена и снаряжена. Если бы она была официально поручена тому же Сарычеву, то вышло бы, надо полагать, так, как и предписывалось в статье XIII «Наставления». И русские моряки сделали бы заявки в зоне Ванкувера, ещё не открытого ни испанцами, ни англичанами, прошли бы к зоне ничейного тогда Орегона, возможно — отыскали бы ещё никем не отысканное устье Колумбии… Да и до Калифорнии Сарычев мог бы добраться и кое-что в тех землях за Россией застолбить.

А Биллингсу укреплять российское могущество и приводить под российский скипетр новые земли было ни к чему… Не для того его графу Воронцову в Лондоне рекомендовали, а граф Воронцов, в свою очередь, рекомендовал его Петербургу.

Более того! Возможно, императрицу уговоривали поддержать «калифорнийские» идеи Палласа не только искренне государственнно мыслящие люди, но и английские «кроты». «Кроты» могли быть «за» постольку, поскольку лукавыми «энтузиастами» — агентами влияния Лондона в Петербурге, заранее планировался фактический срыв замысла, для чего и понадобился на Тихом океане Биллингс.

Соответственно, Биллингс оленей по Чукотке гонял, весьма вероятно, не просто так, а для того, чтобы не уходить океаном к Орегону.

Орегон, Колумбия, Ванкувер, залив Нутка — это всё для родины Биллингса, а не для какой-то там Российской империи… Биллингс, оставляя «Славу России» на Сарычева, даже прямо приказал ему не предпринимать ничего, кроме съёмок уже открытых Алеут, и как максимум — реализовать указания статьи IX «Наставления» о «полезных изысканиях по морю между Курильскими островами, Япониею и матерою Китайского государства землею, даже до Кореи и приводить в совершенство карты сей почти еще неизвестной части морей».

А уж спускаться к более низким широтам, где Биллингс бывал с Куком, — шиш! Эти берега — не для русских!

Биллингс для подобных дел и провизию не заготовил!

Такой вот оказывается чисто аналитическая (документами, конечно же, не подтверждаемая) историческая реконструкция коллизий вокруг экспедиции Биллингса, заранее не планируемой агентами Лондона как экспедиция Сарычева.

Но ведь у Екатерины и государственно мыслящей части высшего российского сановничества кроме Алеут на уме было в 1785 году другое! Задача-максимум была именно «орегонской» — между 50 и 40°! И вот тут мы опять обратимся к личности Франсиско де Миранды… В свете перспективных геополитических задач «Северо-восточной секретной географической и астрономической экспедиции» Биллингса с «калифорнийским» прицелом открывшаяся приязнь Екатерины и Потёмкина к мятежному креолу объясняется вполне определённо и даже однозначно.

Миранда появился в России как раз в пору намечающегося конфликта Екатерины с Мадридом из-за предполагаемых ею приобретений на западном побережье Америки и из-за аляскинских устремлений испанцев. Одно совпало с другим, и в Миранде государственно мыслящие русские люди увидели один из возможных козырей в российской «американской» игре. Ведь тот же светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин хотя и звался Таврическим, а не Алеутским, хотя и имел один лишь глаз, но этим своим глазом вполне достигал дальних тихоокеанских широт!

Моисей Самуилович Альперович, написавший в 1983 году обстоятельный труд о Миранде, считал, правда, что «отношение Екатерины II к гостю из Южной Америки можно… уподобить её отношению к представителям европейского просвещения»… Но можно ли сравнивать Миранду как мыслителя с тем же Вольтером, с которым Екатерина состояла в переписке?

При этом Альперович не брал во внимание позднейшее анонимное, но принадлежащее Миранде печатное утверждение, что Екатерина «проявила живейшую заинтересованность» к идеям венесуэльца. Зададимся, однако, вопросом мы — что было дела Екатерине до проблем далёкой южноамериканской испанской провинции на побережье испанской Атлантики? Вряд ли они могли императрицу заинтересовать. Зато проект освободившейся от испанского владычества «великой Колумбии» был для российской государыни и приемлем, и интересен, ибо его реализация подрывала бы позиции Испании на тихоокеанском побережье, зато способствовала бы укреплению там позиций России.

Скептически отнёсся Альперович и к мнению историка В.М. Мирошевского, издавшего в 1940 году монографию «Екатерина II и Франсиско Миранда», где было написано: «Ряд обстоятельств позволяет утверждать с уверенностью, что покровительство, оказанное Миранде русской императрицей, не было её личной прихотью, и что оно было обусловлено соображениями весьма практического свойства, связанными главным образом с вопросом о русской экспансии в Америке». А ведь эта мысль Мирошевского не только дельна, но и верна!

Вот и конкретная к ней иллюстрация…

Примерно в те же годы, когда Екатерина и Потёмкин проявили интерес к Миранде, а точнее — в конце 1789 года, испанские военные корабли под командой дона Эстебана Хосе Мартинеса захватили несколько английских торговых судов в бухте Нутка, конфисковали их грузы и арестовали команду. Первопричина же инцидента, приведшего к очередным серьёзным трениям между Лондоном и Мадридом, восходила к событиям трёхсотлетней (!) давности.

В самом конце XV (!!) века колониальные споры между Португалией и возникшим в 70-х годах XV века Испанским королевством достигли такого накала, что мирить их пришлось папам. В 1493 году папа Александр VI буллой «Inter Caetera» разделил весь внеевропейский мир разграничительной линией, проходящей по меридиану на расстоянии 100 лиг (555 км) к западу от островов Зелёного Мыса или Азорских островов, причём Испании отдавались права на все земли к западу от этой линии, а Португалии — к востоку. Португальский король Жуан II был возмущён, и по Тордесильясскому договору 1494 года была установлена новая демаркационная линия, но суть осталась прежней — закрепление папой исключительных прав Испании и Португалии на владение всем внеевропейским миром. И Испания даже через триста лет — на основании давно обветшавших бумаг — претендовала на единоличную юрисдикцию над тихоокеанским побережьем Америки, не останавливаясь, как видим, даже перед прямым конфликтом с новой «владычицей морей» Англией.

В свете конфликта в бухте Нутка становится ясно, что в Миранде — как потенциальном возмутителе спокойствия в испанских южноамериканских колониях — был заинтересован не только Лондон, но и Петербург. Причём последний, если иметь в виду тихоокеанский аспект проблемы, был заинтересован даже больше, чем Лондон. Любопытно, между прочим, что автор монографии «Внешняя политика США в конце XVIII века» В.Н. Плешков, рассказав о «нуткинском» инциденте, далее сообщал, что «Испания надеялась на помощь Франции, связанной с ней семейным пактом, а также на Австрию и Россию, но успеха не добилась».

Ещё бы!

При всех недостатках поздней екатерининской России таскать каштаны из огня для других она никогда не подряжалась.

В.М. Мирошевский же, говоря о Миранде, вполне логично напоминал далее и об экспедиции Биллингса, а также — о подготовке экспедиции Муловского и проекте Тревенена, к которым мы сейчас обратимся, и заключал:

«В самый разгар этих приготовлений в поле зрения императрицы (благодаря светлейшей умнице Потёмкину. — С.К.) оказался Миранда. Это была ценная находка для царского правительства. Если бы русское проникновение в Америку вызвало конфликт с мадридским двором, то при помощи венесуэльского заговорщика можно было попытаться нанести удар в самое уязвимое место Испании, разжигая пламя восстания в её колониях…»

Вряд ли Миранда, появившись в Петербурге, всерьёз делал ставку на Россию, но не в том дело. Важно то, как его воспринимали в Петербурге и почему его воспринимали у нас всерьёз на высшем государственном уровне. Его потому так любезно приветили, что суть была в серьёзности русских государственных «американских» планов и в серьёзности правительственной и частной русской активности в Тихом океане уже в екатерининское время. Причём активность эта простиралась — при благоприятной перспективе — до калифорнийских широт!

Испанцы ситуацию тогда отслеживали… Показательно, что когда летом 1790 года «Слава России» под командованием Биллингса и Сарычева пришла на Кадьяк, там же появились и испанцы. Гавриил Андреевич Сарычев писал об этом так:

«Управитель… Деларов, узнав, что мы намерены идти в Кенайскую губу, выпросил у капитана Биллингса позволение доехать на нашем судне до сей губы, где он имел под своим ведением артель русских промышленников, которые известили его, что пришло гишпанское трёхмачтовое военное судно и стало на якорь у мыса Св. Елизаветы».

Развивающаяся русская тихоокеанская активность была не с руки не только Мадриду — уже слабеющему. Она раздражала и тревожила также и масонско-англосаксонский мир. Не исключено поэтому, что русский визит проанглийски настроенного Миранды был инспирирован Лондоном и представлял собой тонкий и умный стратегический зондаж ситуации на высшем уровне. И, возможно, неспроста Миранда часто встречался в Петербурге с лейб-медиком царицы и одновременно агентом англичан Роджерсоном, имевшим свои каналы связи с Британским островом!

Впрочем, возможно, Миранду использовали и «втёмную», не осведомляя его о подлинных целях его вояжа в Россию.

В любом случае в свете фактора Миранды ход экспедиции Биллингса и сам выбор его в качестве начальника секретного предприятия лишний раз выглядят как пряди одной верёвки для удушения русской активности в Тихом океане. Масонско-англосаксонские «кроты» таким образом умно подрывали позиции истинных энтузиастов-государственников.

Профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов писал, что Биллингса пригласили на русскую службу специально для руководства Северо-восточной географическо-астрономической экспедицией — как участника плавания Кука, знакомого с условиями северной части Тихого океана. Что ж, Биллингса, похоже, приглашали действительно «специально», но с целями не то что далёкими от интересов России, но — прямо противоположными им. У Биллингса, между прочим, в экспедиции и секретарь был англичанин — Соур (Зауер), позднее издавший свои записки в Лондоне.

Возможно, не случайно и не по своей инициативе оказался в России и ещё один соплаватель Кука по его северному походу — Джемс Тревенен. Уже после отправки к Тихому океану Биллингса Тревенен в феврале 1787 года обратился ко всё тому же лондонскому графу Воронцову с проектом снаряжения трёх кораблей с товарами, «имеющими спрос у населения Америки». Корабли должны были обогнуть мыс Горн, войти в Тихий океан, расторговаться на островах и побережье к северу от Калифорнии, а приобретённую пушнину перевезти на Камчатку для последующей продажи в Китае и даже, может быть, в Японии.

Относительно этого проекта тоже сразу же возникают вопросы… Скажем, зачем пушнину везти вначале на Камчатку, а не сразу в китайский порт Кантон? И о какой Японии как объекте внешней торговли могла идти речь? Япония — о чём Тревенен не знать не мог — тогда была наглухо само изолирована, и иностранцев, кроме голландцев, не признавала. Об этом будет сказано в своём месте — в связи с посольством в Японию Адама Лаксмана и более поздним неудавшимся посольством камергера Резанова.

Воронцов же проект Тревенена поддержал, он дошёл до царицы, и та его одобрила, распорядившись пригласить автора проекта на русскую службу. В предложении Тревенена Екатерина, похоже, увидела подкрепление подготовляемой первой русской кругосветной экспедиции капитана 1-го ранга Муловского. А вот что видели в этом проекте лондонские лорды — знали лишь они, да, возможно, — Воронцов.

Но в итоге с проектом Тревенена вышло не по-лондонски… Когда Тревенен прибыл в Россию, всё отставилось из-за Русско-шведской войны. Тревенену пришлось не торговать с китайцами, а воевать со шведами и погибнуть за Россию под Выборгом. Чего он хотел — не знаю, но знаю, чем он кончил. И поэтому — честь его ратным трудам и светлая память ему за славную кончину.

МНЕ ЖЕ остаётся рассказать ещё и о несостоявшейся экспедиции Григория Ивановича Муловского.

У поэта Феликса Чуева есть стихотворение о герое-лётчике, участнике спасения советской полярной экспедиции на «Челюскине», Анатолии Васильевиче Ляпидевском, «у которого Звёздочка номер один». В стихотворении есть строки:

…И когда за него прозвенели стаканы,

«Каюсь, хлопцы, — сказал он, вздохнув тяжело, —

Самым первым Героем был Федя Куканов,

Быть бы должен… Не стал… Просто не повезло.

Валька Чкалов, Байдук — имена-то какие!

А о самых о первых — что знаем о них».

И подумалось мне о богатстве России,

У которой на всё достаёт запасных…

Ляпидевский имел в виду советского полярного лётчика 1920-х годов Фёдора Куканова, но то же можно было сказать и о капитан-бригадире Муловском, отважном и образованном русском моряке: в истории русских кругосветных путешествий его имя известно мало, хотя должно стоять самым первым.

Сегодня заслуженно известно имя первого русского «кругосветчика» Ивана Фёдоровича Крузенштерна, но он в истории российского мореплавания оказался своего рода «запасным» — идейным преемником и духовным наследником Григория Ивановича Муловского. Лишь стечение обстоятельств не позволило Муловскому носить славное звание первопроходца. Ещё в 1781 году, будучи лейтенантом и генеральс-адъютантом вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева, Муловский был назначен Чернышевым командиром корабля, снаряжённого на счёт графа в кругосветное путешествие — первое русское. Но тот корабль так вокруг света и не отправился…

Тем не менее замысел и мечта прочно обосновались на борту водимого Муловским корабля «Мстислав». На «Мстиславе» служил будущий соратник Крузенштерна украинец Лисянский. На «Мстиславе» служил и воевал сам Крузенштерн, от Муловского узнавший о сорвавшихся планах обойти, наконец, и русским вокруг «шарика». Да и не просто так обойти, а — в интересах Русской Америки.

Да и в каких интересах!

С какими задачами и целями!

Выдающимся первым русским «кругосветчиком» — и по праву — должен был стать капитан Муловский. Ему ведь предстояло совершить дело, по своему потенциалу огромное — ещё более значительное, чем то, какое должен был совершить и какое срывал на Тихом океане Биллингс!

Факт остаётся фактом: вроде бы осторожничающая в тихоокеанских делах Екатерина 22 декабря 1786 года издала важнейший в геополитическом потенциале указ об отправке кораблей из Балтийского моря в Тихий океан. В тот же день был издан указ императрицы «Кольлегии иностранных дел», где говорилось:

«По случаю покушения со стороны аглинских торговых промышлеников на производство торгу и промыслов звериных на Восточном море… повелеваем нашей Кольлегии иностранных дел… к сохранению права нашего на земли, мореплавателями российскими открытыя, произвесть в действо, поколику от оной зависит…», и т. д.

А уж на основании предыдущего был дан указ и следующего содержания:

«Прилагая при сем копию указа нашего Кольлегии иностранных дел, данного по случаю покушения со стороны аглинских торговых промышлеников на производство торгу и промыслов звериных на Восточном море, о сохранении права нашего на земли, мореплавателями российскими открытыя, повелеваем нашей Адмиральтейской кольлегии отправить из Бальтийскаго моря 2 судна, вооруженныя по примеру употребленных капитаном аглинским Куком и другими мореплавателями для подобных открытий и 2 вооруженныя же шлюбки морския или другия суда, по лучшему ея усмотрению, назнача им объехать мыс Доброй Надежды, а оттуду, продолжая путь через Сондской пролив и оставя Японию в левой стороне, итти на Камчатку…», и т. д.

2 января 1787 года вышло конкретное предписание снарядить эскадру капитана 1-го ранга Муловского из четырёх судов — двух фрегатов и двух вооружённых шлюпов, предназначенную для первой русской кругосветной экспедиции.

В апреле 1787 года были готовы подробные и конкретные инструкции Адмиралтейств-коллегии «флота капитану 1-го ранга Григорью Муловскому, начальствующему над ескадрою, назначенную через Индийское море в Восточный океан, для плавания между Камчаткою, Япониею и западными американскими берегами».

Сама преамбула говорила о том, что Екатерина предполагала учредить постоянное военно-морское патрулирование в водах, омывающих земли, принимаемые в российское владение. Инструкция Муловскому это подтверждала, начинаясь со слов:

«Ея и.в. по премудрому матернему своему попечению и прозорливости, имея в виду безопасность и благоденствие всех своих, даже в отдаленнейших странах государства промыслы и торги ведущих подданных, равно и к произведению вновь полезных открытий и распространению географических и других до наук касающихся знаний, высочайше повелеть соизволила: вооружить и отправить из Балтийскаго моря небольшую ескадру, состоящую из четырех вооруженных судов, как бы в состоянии были в сохранение права на земли, российскими мореплавателями открытыя на Восточном море, утвердить и защитить торги по морю между Камчаткою и западными американскими берегами лежащему, яко собственно и единственно к Российской державе принадлежащие, как доселе подданные ея и. в. с немалою опасностию и иждевением открыли и производили…»

Итак, Муловскому предстояло утверждать и охранять принадлежность к России её новооткрытых тихоокеанских владений, включая Курильские острова.

Предписывалось «обойти плаванием и описать все малые и большие Курильские острова от Японии до Камчатской Лопатки, положить их наивернее на карту и от Матмая (остров Хоккайдо. — С.К.) до той Лопатки все причислить формально ко владению Российскаго государства…», примечая: «…нет ли хорошей гавани и удобнаго места для заложения крепости и селения, для хлебопашества и скотоводства, и естьли тут довольно пресной воды и лесу для построения и починки впредь морских судов».

Всё это указывало на широкие геополитические замыслы Екатерины и её окружения на Тихом океане, а Муловский виделся в перспективе наместником новых владений, для чего подходил во всех отношениях.

Григорий Иванович был выбран командовать кругосветной экспедицией за образованность, разносторонность знаний, владение четырьмя языками и за морской опыт, делавший его одним из лучших русских моряков. И ему ставилась, как видим, грандиозная задача закрепить права России на земли, открытые русскими в Тихом океане. А проект экспедиции Муловского основывался на проекте… Шелихова, составленном не без участия Сарычева.

Непростые, знать, «штормы» качали русский государственный «корабль» на канцелярских петербургских просторах, и его бросало то вверх, то — вниз, то сажало на мель, то выносило на большую воду… А порой, похоже, — и вбок… И здесь я несколько отвлекусь…

Один из фаворитов Екатерины — Платон Зубов был человеком, вообще-то, никчемным. Но вот же, когда подштурман Гавриил Прибылов, состоя на службе компании Шелихова и его компаньона Лебедева-Ласточкина, в 1786 году открыл два небольших острова и назвал их по двум компанейским судам островами Св. Георгия и Св. Павла, Шелихов их поименовал Зубовыми островами «в честь князя Платона Александровича Зубова, коего благоденствиями он пользовался» — как сообщал о том Василий Берх в 1823 году в своём труде «Хронологическая история открытия Алеутских островов, или Подвиги российского купечества».

Правда, в коллективной монографии 1952 года «Русские мореплаватели» относительно этого открытия утверждается, что Шелихов в 1789 году «назвал этот небольшой архипелаг островами Прибылова». Но ведь и Берх не с пустой головы излагал историю открытия русскими островов Тихого океана. Собственно, мы имеем свидетельство самого Шелихова, который в письме, писанном из Охотска правителю Северо-Восточной компании А.А. Баранову «августа 9-го дня 1794 года», сообщал: «…Мне хочется, чтобы с острова Уналашки обнять всю северную часть Америки, касаясь и противулежащую оной Чукоцкую землицу. Назначил места, где той компании иметь ярмонги (ярмарки. — С.К.) и с народами, там обитаемыми завесть связь и торговлю. На первый случай Симеон (компанейский корабль. — С.К.) пристанет на острова Павел и Георгий, кои я велел вообще именовать Зубовыми в честь одного моего благодетеля. Прошу и Вас на своих картах то же приказать сделать»…

(В скобках замечу, что в публикации этого письма в сборнике 1948 года «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке» место о Зубовых островах выпущено.)

Возможно, называя острова Зубовыми, Шелихов рассчитывал обеспечить этим благосклонность Зубова к своим проектам. Однако не исключено, что Зубов действительно помогал в чём-то Шелихову. Вряд ли он делал это бескорыстно и из государственного интереса, но — кто его знает? Неоднозначные, неоднозначные ветры дули в дворцовых покоях екатерининской России, и даже Платон Зубов иногда мог играть роль, как видим, неотрицательную.

Чтобы закончить с историей названия островов, ныне именуемых островами Прибылова, приведу извлечение из записок Кирилла Тимофеевича Хлебникова — фигуры в истории Русской Америки XIX века крупной (мы с ним на страницах этой книги встретимся ещё не раз).

Хлебников писал: «Острова сии, по общей участи всем вещам, потерпели перемену даже в именовании своём. С начала открытия их называли Новыми, затем Лебедевскими, потому что открыты судном его компаниона (Лебедева-Ласточкина. — С.К.); г. Шелихов назвал их Зубовыми. Ныне называют иногда Северными, иногда Котовыми островами; но Матвей Иванович Муравьёв (правитель Русской Америки с 1820 по 1825 г. — С.К.), ценивший личные услуги по достоянию, полагал приличным именовать оные вместе островами Прибылова в честь открывателя».

Небольшая деталь большой и непростой истории Русской Америки, где за многими географическими названиями стоят разнонаправленные события и страсти, разные судьбы и неоднозначные факты.

ВОЗВРАТИМСЯ, однако, к истории несостоявшейся кругосветной экспедиции Григория Муловского. В рамках её подготовки была разработана инструкция из 27 пунктов. Экспедиция, в частности, должна была пройти между 40 и 50° северной широты до залива Нутка на острове Ванкувер (тогда ещё, впрочем, так не называвшемся), проверить, нет ли там чьих поселений (а их там не было), и все земли до Аляски «формально взять во владение». В поход предполагалось назначить фрегаты «Холмогоры», «Соловки» и шлюпы «Турухан» и «Сокол».

Испанский посол в России Нормандес сообщал в феврале 1787 года в Мадрид и большее, причём характер информации указывает на то, что испанец имел при петербургском дворе очень осведомлённых информаторов! По сообщению Нормандеса, императрица была намерена провозгласить российский суверенитет над частью американского континента от побережья, лежащего напротив Камчатки, до Гудзонова залива и горы Святого Ильи в середине залива Аляска. И это — кроме того, что уже осваивалось русскими к северу от горы Ильи, то есть Алеутских островов, островов Берингова моря и материковой части Аляски!

Затем Екатерина предполагала объявить европейским державам, что задача Муловского — не только закрепить права русских, но и защитить их при необходимости вооружённой силой.

И это была не просто фраза! Россия тогда была отнюдь не слаба как в военном, так и в экономическом и промышленном отношении. Академик Евгений Викторович Тарле — безусловная умница — выпустил в 1910 году в свет работу с выразительным названием: «Была ли екатерининская Россия отсталою страною?», в котором, собственно, уже и содержался ответ — «Нет!» Так, например, положительный баланс нашей внешней торговли составлял не менее 5 миллионов рублей (а, может, и в три-четыре раза большую сумму). Иными словами, российские права на Русскую Америку было чем весомо подкрепить. И свинец был, и золото!

Но тут вновь подгадила «англичанка»… Лондону становились поперёк горла и новый торговый русско-французский договор 1786 года, и русские успехи на Юге — в Таврии и Новороссии, и русские планы в Северо-Западной Америке… Поэтому Лондон спровоцировал на новую войну с Россией Турцию (с 1787 по 1791 г.), а затем — и Швецию (с 1788 по 1790 г.). Сумасбродный шведский король Густав III вознамерился вернуть утраченные при Петре земли и даже овладеть Петербургом!

Вместо кругосветного похода Муловскому пришлось собираться в поход военный. Указом императрицы от 28 октября 1787 года экспедиция была отменена. («…Приготовленную в дальнее путешествие под командою флота капитана Муловскаго Експедицию, по настоящим обстоятельствам повелеваем отменить…»)

Муловский на «Мстиславе» начал боевую кампанию, участвовал в 1788 году в сражении у Гогланда, а 17 июля 1789 года в сражении у острова Эланд, у южных берегов Швеции, погиб в чине капитан-бригадира. Капитан Крузенштерн, когда добрался в ходе первого состоявшегося русского кругосветного путешествия до тех мест, куда стремился Муловский, не забыл о своём погибшем командире и назвал его именем мыс на Южном Сахалине, открытый в 1805 году. И вот уж это географическое название стало на своё место прочно — на вечные времена.

Муловский погиб, так и не испытав своих «звёздных часов», а через год — 3 августа 1790 года Русско-шведская война закончилась Верельским миром, по которому русские и шведы остались «при своих»… В явном выигрыше оказалась лишь Англия. И, хотя её недоброжелательство к России было очевидным, негласные её позиции в Петербурге укреплялись.

Не поэтому ли, в том числе, запущенность дел в государстве всё более поощрялась, а люди дела задвигались в поздней екатерининской России в дальний угол? Не потому ли Биллингса ценили выше Сарычева, а эпигонские прожекты Тревенена подавались императрице так, что они ставились выше оригинальных проектов Шелихова?

Собственно, если быть точным, то и относительно Муловского не всё так было у Екатерины гладко, как это могло показаться её некритическим апологетам. Даже если бы Муловский вышел в свой океанский поход, он вместо хладных вод Петропавловской гавани Камчатки мог оказаться в очень жарких водах. В сентябре 1787 года императрица писала находившемуся в Крыму Потёмкину: «…Ещё пришло мне на ум к тебе писать и требовать твоей мысли: ты знаешь, что Муловски[й] наряжен обходить Кап де Бон Эсперанц (мыс Доброй Надежды, южная оконечность Африки. — С.К.) и поехать к Камчатке. Вместо того — не лутче ли будет под видом той экспедиции оборотить его деятельно в Красное море, на Мекку и Медину, незаметно делать туркам пакости. Я отъезд его уже под рукою остановил[а], а естьли ты мысли мои похвалишь, то отправлю его доподлинно, и он не будет знать, куда едет, дондеже доедет до Кап де Бон Эсперанс…»

Впрочем, Екатерину можно было понять — в тот момент «на носу» у неё была южная война с турками, и основное своё внимание императрица сосредотачивала тогда на Новороссии, возникшей трудами того же Потёмкина, его соратников Суворова и Ушакова, и трудами десятков тысяч русских солдат, моряков и просто рабочих людей.

Вокруг мыса Доброй Надежды Муловскому, налево ли — к Мекке, прямо ли — к Камчатке, счастье пройти не выпало. Потёмкин, командуя русскими войсками в Русско-турецкой войне 1787–1791 годов, умер в год её победного завершения… Опутанная фаворитами не потёмкинского калибра Екатерина старела, запустение в государстве нарастало, нереализованный проект Муловского был отставлен и забыт.

6 ноября 1796 года императрица скончалась, и началось царствование нового императора — сына Екатерины Павла. В своём месте я уже ссылался на свидетельство декабриста барона Штейнгеля о состоянии флота и морской службы в конце царствования Екатерины. Штейнгель был тогда кадетом Морского корпуса, и вот что запомнила его молодая память: «Число кораблей хотя значительно было, ибо, помнится, считалось до 40 линейных кораблей в Кронштадте и Ревеле, но они большею частию были ветхие, дурной конструкции, с таким же вооружением и не обшивались медью, от чего большею частию ходили дурно. Капитаны любили бражничать. Офицеры и матросы были мало практикованы… Офицеры любили куликать, и вообще людей образованных было мало… В порте был во всём недостаток, и воровство было непомерное, как в адмиралтействе, так и на кораблях…»

Картина безотрадная и в чём-то негативно преувеличенная, но всё же явно написанная с натуры.

«Со вступлением на престол Павла, — писал далее Владимир Иванович Штейнгель, — всё переменилось. В этом отношении строгость его принесла великую пользу».

Вспоминал моряк-декабрист и жизнь свою в Морском корпусе. При Екатерине и директоре Голенищеве-Кутузове кадеты жили впроголодь и «впрохолодь»… Но: «не стало «матушки», воцарился Павел Петрович, и переменилось с первых дней положение кадет… Государь отечески занялся заброшенными. Посещения были часты и внезапны. Заботливость гласная и разительная…»

С воцарением Павла стало меняться в лучшую сторону положение не только кадет Морского корпуса, но и положение в государстве. При этом любые положительные подвижки в деле Русской Америки не могли не основываться на делах и идеях великой её фигуры — Григория Ивановича Шелихова.

Собственно, с какого-то момента и до какого-то момента так оно и было. В архивах находятся удивительные, если вдуматься, документы…

Примерно за полгода до смерти Шелихова — 20 ноября 1794 года Иркутский и Колыванский генерал-губернатор Иван Пиль направил в Петербург «всеподданнейший рапорт» на имя Екатерины, полностью посвящённый новой Северной Американской компании Шелихова и его планам по освоению Алеут, Курил и тихоокеанского побережья — «оба противулежащия друг другу матерыя берега Американской и Азиатской земли заняв…».

«План сея новыя Шелихова компании… по мнению моему, — писал Пиль, — не только достойны уважения, но и полезен ко многим выгодам для отечества и общественных…»

В конце своей объёмной записки императрице Пиль писал о Шелихове:

«Оканчивая сие мое всеподданнейшее донесение о деятельности помянутой компании, осмеливаюсь, всемилостивейшая государыня, изъяснить и о самом руководителе той компании Шелихове. Он, занимаяся 22 года морскими купеческими делами, сначала не только жертвовал своим имением на производство оных, простирая тщание свое на открытие мореплаванием новых земель и народов, но не пощадил и себя отдать морским опасностям, как то: в 783-м году, отправясь на трех судах в неизвестное пространство Тихого океана, по претерпении различных от морских волн бедствий, в самом деле обрел неизвестныя дотоле России острова и земли…», и т. д.

Резюмировал же Пиль так:

«…И потому онаго Шелихова яко поистинне трудолюбивейшаго, пользу и славу государства разпространяющаго, а добрым поведением своим пример подающаго, повергая к высочайшему вашего императорскаго величества престолу, всеподданнейше осмеливаюсь испрашивать всемилостивейшаго к нему благоволения, и тем сколько ободрить заслуги его и привесть в большее поощрение, так и в прочих возбудить старание о пользе и славе отечественной…»

А 18 апреля 1795 года в столицу был отправлен рапорт «Правительствующему сенату генерал-майора, отправляющего должность правителя иркутскаго наместничества и кавалера» Ивана Пиля о нуждах судостроения в Охотске и Северной Америке. В обстоятельном рапорте, написанном Иркутским губернатором за три месяца (!) до смерти Шелихова, была обрисована впечатляющая программа Шелихова по развитию корабельного дела на Тихом океане и в Америке при государственной поддержке прежде всего кадрами. Пиль сообщал:

«…А для сего тот компанион Шелихов, естли вышнему правительству… угодно будет на первой случай наградить командированием для компании хотя четырех опытных и добраго поведения штурманское искусство совершенно знающих, то содержание сим надежным людям берется он, Шелихов, производить от компании…

Кроме сих, имеет компания самую ж надобность в судостроительном мастере искусном… боцмане и якорном мастере, все ж они необходимо нужны компании… более в Америке, где и завестися должна компанейская верфь…», и т. д.

Отмечая, что «сии обстоятельства… для казны крайне нужныя… и новыми открытиями неизвестных ещё островов казне прибыток необходимыя», Пиль «имел смелость повергнуть» их «в прозорливое благоразсмотрение Правительствующего сената…».

Шелихов, как видим, окончательно вырабатывался в ведущую, крупнейшую системную фигуру на Тихом океане и в Русской Америке, опирающуюся на трёх «китов»: 1) устойчивое финансовое положение; 2) огромный накопленный опыт, знание местных условий и людей; 3) возрастающую государственную поддержку.

При его энергии был более чем возможен быстрый качественный русский рывок в обеспечении интересов России не только в северной части Тихого океана и в Северо-Западной Америке, но и существенно южнее — даже до Сандвичевых островов.

УВЫ, до нового царствования, когда он был бы, скорее всего, новым императором Павлом понят в полной мере, Шелихов не дожил. Он умер 20 июля (старого стиля) 1795 года, и умер всего-то сорока восьми лет от роду, в Иркутске, скоропостижно и неожиданно. Погребли его подле алтаря соборной церкви в иркутском Знаменском девичьем монастыре. На мраморном монументе, украшенном медным компасом, якорями, картами и шпагой, была высечена эпитафия Гавриила Романовича Державина:

Колумб здесь росский погребен,

Проплыл моря, открыл страны безвестны…

И зря (видя. — С.К.), что всё на свете тлен,

Направил парус свой

Во океан небесный

Искать сокровищ горних, не земных…

Сокровище благих,

Его ты душу упокой.

На другой стороне — стихи поэта Ивана Ивановича Дмитриева:

Как царства падали к стопам Екатерины,

Росс Шелихов, без войск, без громоносных сил,

Притёк в Америку чрез бурные пучины

И нову область ей и богу покорил.

Не забывай, потомок,

Что росс — твой предок был и на востоке громок.

Это была оценка сделанного, но Шелихов мог и был готов сделать уже в ближайшие годы ещё больше, и сделал бы! Когда-то Ломоносов мечтал:

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь отворят на Восток,

И наша досягнет Америки держава…

К концу XVIII века ломоносовская мечта сбывалась, и — не в последнюю очередь трудами Шелихова. И вот человек, названный самим Державиным «Колумбом росским» — явно с отсылкой к Ломоносову, лежал под могильным камнем. Пора была горячая, пионерская, а многие планы и замыслы откладывались, а то и рушились.

Причём со смертью Шелихова получается настолько неясно, что к ней не мешает присмотреться внимательнее, основываясь, в частности, на сведениях декабриста барона Штейнгеля.

После декабря 1825 года интеллектуальный градус в Сибири быстро и зримо возрос за счёт того, что «во глубине сибирских руд» в немалом числе появились блестящие столичные умы, сосланные в Сибирь императором Николаем I. Был среди них и Штейнгель, который и до ссылки знал Восточную Сибирь хорошо, поскольку за двадцать лет до участия в восстании служил там.

Зная Сибирь и Дальний Восток, Штейнгель был хорошо знаком и с историей Шелихова, а также с близкими к нему людьми. И от многолетнего сотрудника Григория Ивановича, занимавшегося его «американскими» делами в качестве правителя русских поселений «Северо-Восточной компании» (позднее — одного из директоров Российско-американской компании), Евстратия Ивановича Деларова, Штейнгель услыхал следующий, по его определению, «анекдот». Но пусть слово «анекдот» современного читателя не смущает — во времена Штейнгеля, Деларова и Пушкина им обозначался вполне реальный рассказ о каком-то приметном событии…

Итак, в 80-х годах XVIII века Шелихов в очередной раз отправился в свои американские «вотчины», оставив жену дома. Она тут же закрутила роман с неким чиновником, собралась идти за него замуж и распустила слух, что муж, «вышед из Америки в Камчатку, умер». Брат Шелихова Василий матримониальным планам невестки и распространению слуха не препятствовал, а даже способствовал.

«Но вдруг, — повествовал со слов Деларова Штейнгель, — вовсе некстати, получено было письмо, что Шелихов жив и вслед за оным едет из Камчатки в Охотск. В сём-то критическом положении жена решилась по приезде его отравить»…

Шелихов ситуацию упредил и хотел расправиться с виновными круто. В передаче Деларова и Штейнгеля, отговорил Шелихова от расправы другой близкий его сотрудник — приказчик Баранов. Последнее имя нам ещё не раз встретится, ибо Александр Баранов стал впоследствии второй — после Шелихова — героической легендой Русской Америки. Баранов якобы и убедил хозяина «пощадить своё имя».

Интерпретация Деларова (или — Штейнгеля) в каких-то частностях оказывается явно неточной. Так, Баранов стал работать у Шелихова лишь с августа 1790 года, а не с 80-х годов. Но купечествовал он в Иркутске с 1780 года, с Шелиховым был, естественно, хорошо знаком, и отношения у них были, конечно же, доверительными. Поэтому датировка Деларова может быть признана в общем верной.

Изложив сей «анекдот» Деларова, Штейнгель заключал: «Может быть, сие происшествие, которое не могло укрыться от иркутской публики, было причиною, что внезапная смерть Шелихова, последовавшая в Иркутске в 1795 году, была многими приписываема искусству жены его, которая потом, ознаменовав себя распутством, кончила жизнь несчастным образом, будучи доведена до крайности одним своим обожателем»…

Если «записной» историк — нередко раб фактов, то исторический романист — слуга своего воображения. Однако я — не историк и не романист, я — исследователь истории, и моя цель — по возможности — реконструкция прошлого. Иногда реконструкция опирается на прямые достоверные факты, но иногда возможна лишь предположительная реконструкция, и она основывается на анализе косвенных данных. Ниже относительно причин смерти Шелихова высказывается лишь предположение, но не высказать его я не могу…

С античных времён известны слова «Cui bono?» («Кому на пользу?» или «В чьих интересах?») и «Cui prodest?» («Кому выгодно?»). И пренебрегать этими советами древних римлян вряд ли разумно при анализе любых сомнительных случаев.

В чьих же интересах была смерть Шелихова?

Кому она была выгодна?

Жене? Иркутские кумушки иной причины видеть не могли — тем более что прецедент, так сказать, имел место… Но с тех пор прошло несколько лет и многое отгорело. С другой стороны, однажды уличённая в неверности жена попадала бы под подозрение в случае внезапной смерти мужа первой. Однако ни Баранов, ни Деларов ей кончину своего шефа в вину не поставили.

Была ли выгодна смерть Шелихова брату Василию? Тоже вроде бы нет — он прямым наследником брата не был.

А был ли кто-то ещё, кому деятельная фигура Шелихова была поперёк горла?

На этот вопрос ответ можно дать сразу и вполне однозначно: живой Шелихов был крайне и всё более опасен для тех могущественных внешних антироссийских сил, которых абсолютно не устраивал вариант развития геополитической и экономической ситуации на Тихом океане в пользу России.

А русский Тихий океан — вплоть даже до тропиков, и Русская Америка были «символом веры» Шелихова. Уже в екатерининской России энергичный курянин, ставший сибиряком, оказывался персонифицированным олицетворением «тихоокеанской» идеи, её главным духовным и деловым «мотором». Причём были основания предполагать, что после смерти Екатерины — а она была вполне возможна уже в ближайшие годы, с воцарением Павла, планы и замыслы Шелихова найдут у нового монарха самую широкую поддержку. Павел проблемой с детства интересовался — имеются тому сведения.

Устранить Шелихова тем или иным образом было для англосаксов делом не только желательным, но просто-таки настоятельным, насущным. А возможности у английских спецслужб уже тогда были для этого немалыми. Уже тогда у них были в России и руки длинные, и агенты неглупые. Английские агенты внедрялись в Россию и даже в окружение царей не со времён Екатерины II, а намного более ранних — не менее чем со времён Ивана IV Грозного, если не Ивана III Великого… Через шесть лет после смерти Шелихова — в марте 1801 года рука Лондона дотянется до самого самодержца всероссийского Павла, вознамерившегося вместе с Наполеоном лишить Англию её колониальной «жемчужины» Индии!

Зная и понимая это, смерть Шелихова можно рассматривать не как трагическую случайность, а как подготовленную закономерную акцию англосаксонской агентуры в Восточной Сибири и конкретно в Иркутске. Ведь не быть её в Иркутске — столице Восточной Сибири — просто не могло!

Не так ли?

УЖЕ БЫЛО сказано о последнем плавании Джеймса Кука как о миссии стратегической разведки в целях прояснения русской ситуации. Но если эта оценка верна, то в такое особое плавание и людей подбирают не с бору по сосенке, а умеющих и язык за зубами держать, и соображение имеющих.

Такие люди — это уже не просто экипаж.

Это — кадры!

И на кораблях Кука в его северном плавании находилось по крайней мере три человека, чья судьба в той или иной мере оказалась впоследствии связана с Россией. С Куком тогда плавали не только известные нам Биллингс и Тревенен, но и ещё один англосакс, позднее орудовавший в России, — капрал морской пехоты Джон Ледьярд (1751–1789).

Современный публикатор дневников Кука — Биглехол коротко сообщает о нём: «совершил путешествие в Сибирь в 1787–89 годах»… А вот советский комментатор дневников Кука Я.М. Свет пишет о нём иное: «Капрал морской пехоты американец Дж. Ледьярд — человек с довольно неясным прошлым и весьма большой амбицией — после возвращения в Англию и с ведома Т. Джефферсона отправился в Сибирь, чтобы затем через Камчатку и Аляску открыть торговый путь в США. Однако эта миссия не увенчалась успехом: Екатерина II велела выслать Ледьярда из пределов России».

Заурядный капрал пехоты, даже морской, вряд ли имел бы возможность общаться с одним из государственных лидеров США Томасом Джефферсоном, даже при простоте тогдашних нравов в Америке. Да и из России иностранных её гостей просто так не высылали. Впрочем, Ледьярд и не был заурядным капралом — морская пехота на английских кораблях была чем-то вроде спецслужбы. Показательно, что когда корабли Кука подошли к русскому аляскинскому острову Уналашка, то первым на берег Кук отправил как раз «смышлёного американца» Ледьярда, где тот в первый, но не в последний раз встретился с шелиховским штурманом Измайловым. Причём Ледьярд явно уже тогда знал русский язык, и это было явно не случайным, как вряд ли случайным было присутствие сына «дяди Сэма» на английском корабле.

Вернувшись в США, Ледьярд опубликовал в Массачусетсе «A Journal of Captain Cook’s Last Voyage to the Pacific Ocean and in Quest of a North-West Passage between Asia and America in the Years 1776, 1777, 1778 and 1779» — собственное описание последнего плавания капитана Кука и стал хлопотать об организации уже американской экспедиции на северо-запад Тихого океана, а также организации там фактории для трёхсторонней торговли мехами между Китаем, Камчаткой и Северо-Западной Америкой. Заметим, что нечто подобное предлагал и Тревенен, но — уже России.

«КАПРАЛ» Ледьярд отправился в 1787 году в Россию во вполне зрелом возрасте — в тридцать шесть лет. И его сибирская «ледьярдиада» выглядит при ближайшем рассмотрении чистой воды разведывательной акцией — даром что знаток русско-американских отношений академик Болховитинов в 1997 году изобразил Ледьярда просто любознательным путешественником.

Заручившись в 1786 году содействием Томаса Джефферсона, бывшего тогда посланником США в Париже, Ледьярд пытался построить свой маршрут так, чтобы из Петербурга проехать в США через Сибирь и Камчатку, а оттуда на русском судне — в русские американские поселения. Причём Ледьярд хотел совершить это путешествие именно на одном из кораблей Северо-восточной географической и астрономической экспедиции своего знакомца Биллингса.

Хлопотать за Ледьярда перед Екатериной взялся по просьбе Джефферсона и маркиза Лафайета барон Ф.М. Гримм, с которым императрица была в переписке. Екатерина ответила: «Ледиард поступит правильно, если выберет иной путь, а не через Камчатку». Тем не менее американец, пройдя, как он говорил, пешком (а, может, и не пешком, деньги-то были) Скандинавию и Финляндию, в марте 1787 года появился в Петербурге без разрешения. А в мае — в отсутствие Екатерины — через какого-то офицера из окружения цесаревича Павла получил бумаги сомнительного характера: паспорт от губернского столичного правления на имя «американского дворянина Ледиарда» только до Москвы и подорожную от почтамта в Сибирь. Понятно, что без взяток здесь не обошлось. Но весьма вероятно, что Ледьярд воспользовался и услугами англосаксонской агентуры в русских столицах.

18 августа 1787 года он был уже в Иркутске и 20 августа сообщал секретарю миссии США в Лондоне полковнику У. Смиту: «Как с американцем, в России обходились со мной вежливо и с уважением, и по моему поводу за столами двух губернаторов поднимались тосты в честь д-ра Франклина и генерала Вашингтона, а в Иркутске получило известность и имя Адамса (один из «отцов-основателей» США, в 1785–1788 гг. первый посланник США в Англии, с 1796 года — 2-й президент США. — С.К.)».

В том же письме Ледьярда говорится, что в Иркутске он вращается в «кругу столь же весёлом, богатом, вежливом и учёном, как и в Петербурге», распивает французские и испанские вина и совершает «philosophic walks» («учёные прогулки») в сопровождении учеников знаменитого шведского натуралиста Карла Линнея (среди которых был академик А.М. Карамышев). При всё том Ледьярд не удовлетворяется весёлым светским общением, но ищет встречи не с кем-нибудь, а — с Шелиховым.

Они увиделись, и сразу после беседы Григорий Иванович представил Иркутскому и Колыванскому генерал-губернатору Ивану Варфоломеевичу Якоби «Замечания из разговоров бывшего иркутского вояжира аглицкой нации Левдара».

Шелихов сообщал: «С жарким любопытством спрашивал он меня, где и в каких местах я был, далеко ли с российской стороны промыслы и торги по Северо-Восточному океану и по матерой Американской земле распространены, в каких местах и под которыми градусами северной широты есть наши заведения и поставлены знаки государственные…»

Ледьярда также интересовало:

— «много ли наших судов в промысле»;

— «каковы есть карты»;

— сколько в Русской Америке русских поселений и есть ли русские поселения на Курильских островах;

— сколько русских живёт на Алеутских и Курильских островах и в Северной Америке;

— каковы планы Шелихова?

И ещё много чего…

В беседе с Шелиховым Ледьярд провокационно утверждал, что чукчи приведены в английское подданство.

Столкнувшись с ливнем явно разведывательных вопросов, Григорий Иванович был внешне вежлив, но осторожен. Ответил, что русские уже давно ведут промыслы в северной части Тихого океана, «и знаки государственные тогда же поставлены были», и «что в сих местах других держав людям без позволения российской монаршей власти быть никак не надлежит», что чукчи «уж давно нашему российскому скипетру принадлежат», а на Курильских островах «всегда» живут «российские люди» во «многом количестве».

Шелихов и сам начал расспрашивать Ледьярда о плавании Кука, но шелиховские вопросы его собеседник «тёмными отводил доводами».

Шелихов насторожился ещё больше, был внешне откровенен — показал карты, но масштабы русского проникновения в Америку и на Курилы на всякий случай преувеличил. А чтобы выглядеть перед англосаксом простаком, пригласил его на следующее лето с собой в плавание.

Сам же известил обо всём Якоби.

Генерал-поручик Якоби (Якобий) был личностью сильной (в 1805 году Лисянский назвал в его честь остров в архипелаге Александра) и был — как и Шелихов — убеждён в необходимости укрепления России в северо-западной зоне Тихого океана. С Шелиховым они друг друга понимали очень хорошо. И в ноябре 1787 года Якоби отправил ближайшему сотруднику Екатерины графу Безбородко обширное донесение о Ледьярде, где прямо предполагал, что тот «послан сюда для разведывания о положении здешних мест со стороны аглинской державы».

Пожалуй, иркутский генерал-губернатор ошибся лишь в одном — бывший капрал морской пехоты был, надо полагать, агентом не столько английской короны или Джефферсона, сколько агентом наднациональных англосаксонских сил (что, впрочем, уже тогда различалось мало).

Якоби сам вскрывать почту «американского дворянина» не решился, но рекомендовал сделать это Безбородко. Ледьярд тем временем беспрепятственно перемещался по Сибири. Причём он просто обязан был заниматься тем, что сейчас называется вербовкой, созданием резидентур и насаждением агентуры.

Похоже, письма его перлюстрированы не были (они благополучно добрались до Англии), но приказ об аресте и высылке Ледьярда Екатерина отдала, и он был получен в Иркутске в январе 1788 года. Ледьярд как раз вернулся в Иркутск из Якутска со своим приятелем по плаванию Кука — хорошо знакомым нам Биллингсом.

Вот даже как!

А далее Ледьярд — как сообщил Якоби императрице в письме от 1 февраля 1788 года — был «сей день выслан отсель без всякого причинения ему оскорбления за присмотром в Москву при письме моём к главнокомандующему в оной генерал-аншефу и кавалеру Еропкину». Из Москвы англосаксонского шпиона выслали к западным границам империи — через Польшу на Кёнигсберг.

Свои впечатления о России Ледьярд изложил в путевых заметках «John Ledyard’s Journey through Russia and Siberia. 1787–1788». В том же году он при поддержке Лондонского Королевского общества начал готовить экспедицию по поискам реки Нигер, но скончался в Каире. Не став предтечей Лоуренса Аравийского, американский экс-капрал английской морской пехоты вполне может быть назван Ледьярдом Сибирским… Но ведь его история — лишь видимая часть англосаксонского «айсберга» в водах российской тихоокеанской политики. А невидимую часть составляли нерусские и русские внутренние агенты типа безымянного павловского офицера, столичных почтовых клерков и прочей продажной шушеры.

Возвращаясь же к преждевременной смерти Шелихова, необходимо подчеркнуть, что масштаб значения Шелихова англосаксы понимали отлично. Понимали они и значение его устранения, особенно — после личной беседы с Шелиховым такого опытного политического и экономического разведчика, как Ледьярд. Так что ориентировать свою сибирскую агентуру на ликвидацию Шелихова мог уже Ледьярд в 1788 году. Уж он-то на личном опыте понял — каков Григорий Иванович и как он для англосаксов опасен.

К концу XVIII века реальная (а ещё больше — потенциальная!) роль Шелихова в создании и развитии тихоокеанского геополитического и экономического базиса Российской державы лишь возросла и упрочилась. Чтобы это понять, достаточно ознакомиться, например, с объёмным письмом Шелихова от 9 августа 1794 года правителю Северо-Восточной компании А.А. Баранову (будущему первому Главному правителю российских колоний в Америке) о программе освоения Аляски, но — не только Аляски. Шелихов, в частности, писал в том письме:

«Весьма о нужном пропустил было я деле вам дать знать для сведения: из ордера его высокопревосходительства («генерала-губернатора иркутскаго и колыванскаго» Ивана Алферьевича Пиля. — С.К.) увидите вы, что обязан я отправить из данных мне хлебопашцов несколько семей на Курильский 18-й остров, ибо и там было и есть мое намерение завести помаленьку Русь (жирный курсив мой. — С.К.)…»

Но планы Шелихова шли дальше его намерения «завести Русь» в тех местах, где русские уже побывали и кое-где начали обустраиваться. В замыслах Шелихова была мощная Русская Америка, и уж кому-кому, а англичанам было заранее понятно, что близкое, скорее всего, воцарение Павла проекты Шелихова подкрепит. Соответственно, актуализировалась и потребность спланировать устранение Шелихова, которое наиболее просто и надёжно можно было организовать именно в Иркутске, где англосаксонские резидентуры, вне сомнения, имелись.

Обставить смерть русского дельца с государственным умом как случайность… Для подстраховки запустить слух о жене-«изменщице»… А со временем — для той же подстраховки — убрать и саму «изменщицу», благо её образ жизни был таков, что никто не удивился её смерти.

Не такой ли — «англосаксонской» — была подоплёка смерти Григория Ивановича Шелихова?

«Ну, а ещё открещивался от склонностей романиста!» — может ухмыльнуться читатель. Что ж, я на своей версии не настаиваю, хотя предположение высказать право имею, и этим правом воспользовался. А вот что можно утверждать уверенно, так это то, что история русских похождений Ледьярда на всём их протяжении в пространстве и во времени доказывает, хотя и не прямо, наличие в России территориально разветвлённого англосаксонского шпионажа уже к концу XVIII века.

И вот это нам надо понять крепко, тем более что в русской «американской» истории смерть Шелихова стала первой, но, увы, не последней «неожиданной» смертью, изменяющей возможные перспективы Русской Америки коренным образом, о чём — в своём месте.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, дела Шелихова перешли к его вдове Наталье Алексеевне и 66-летнему Ивану Илларионовичу Голикову (1729–1805) — бывшему хозяину Шелихова, а в последние годы компаньону. Объективности ради приведу оценку Натальи Шелиховой Владимиром Рокотом — автором монографии о последнем Главном правителе Русской Америки князе Максутове. Вл. Рокот аттестует её как «энергичную женщину» и далее пишет: «Наталья Алексеевна осталась правительницей… дел и капиталов. Она твёрдо держала все пружины компанейского производства. Её энергичные зятья Матвей Булдаков и Николай Резанов добились создания Российско-американской компании»… Любопытно, что тот же Вл. Рокот сообщает, что, кроме эпитафий Ивана Дмитриева и Гаврилы Державина и перечисления заслуг покойного на стеле над могилой Шелихова была выбита и «калькуляция стоимости самого памятника, составленная «горестной вдовой с пролитием слёз…»

В июне 1797 года произошло объединение компании Шелихова с Иркутской компанией купца 1-й гильдии Николая Мыльникова. 22 июля 1797 года генерал-губернатор Иркутской губернии Л.Т. Нагель сообщал генерал-прокурору князю А.Б. Куракину о слиянии Северо-Восточной, Северной и Курильской компании Голикова и Натальи Шелиховой с мыльниковской компанией. Впрочем, если судить по записке Натальи Шелиховой от 7 октября 1798 года, на неё был оказан нажим — тем же Голиковым…

В 1798 году было определено иметь в заокеанских колониях две конторы — в Кадьяке и Уналашке, во главе с акционерами Барановым и Ларионовым. В ведении первой конторы — Северо-Восточной находились все острова от берега Аляски до острова Ситхи (Ситки), в заведование второй, или Северной, предназначались все Алеутские, Курильские и Северные (Прибылова) острова. Позднее и Уналашкинский отдел был передан под главное управление Александра Андреевича Баранова (1746–1819), правление которого составило целую эпоху в истории Русской Америки.

Вторым истинным продолжателем дела Шелихова стал его зять — Николай Петрович Резанов (1764–1807), в недалёком будущем — действительный статский советник и камергер с судьбой яркой, драматической, а в итоге — трагической.

Свела Шелихова и Резанова, хотя и не зная о том, Екатерина, направившая молодого способного чиновника Резанова, правителя канцелярии у Гаврилы Романовича Державина, в Восточную Сибирь «для заведения морского дела и судостроения». Имея такое поручение, не познакомиться с Шелиховым было невозможно, а за год до смерти Григория Ивановича они и породнились — Резанов женился на его дочери.

6 ноября 1796 года умерла Екатерина II Великая.

На престол взошёл Павел I Петрович (1754–1801).

В русской историографии объективный портрет этого монарха, по сути, отсутствует — как правило, его заменяет неумная карикатура. Однако историческая реабилитация Павла — задача не только непростая ввиду сложности его натуры, но и выходящая за рамки тематики книги. Поэтому просто напомню, что с 1762 года, на протяжении тридцати четырёх лет, Павел был российским генерал-адмиралом и главой Адмиралтейств-коллегии. «Заняв» этот пост с восьми лет формально, цесаревич по мере взросления относился к своим флотским прерогативам отнюдь не спустя рукава — в той мере, в какой ему это позволяла мать-императрица. Так что отношение императора Павла к флоту и к идее широкого развития Русской Америки, без флота невозможного, оказалось не только подлинно государственным, но ещё и основывалось на хорошем знании предмета.

В том же, что российский флот впал в развал, о котором писал барон Штейнгель, вины генерал-адмирала не было, потому что Екатерина сына чаще всего просто игнорировала. А он ещё мальчиком, после прочтения книги Ломоносова, запальчиво требовал отыскать проход через север к Америке! В письмах к графу Николаю Петровичу Румянцеву цесаревич писал: «Тридцать лет без всякого дела!» Для деятельной натуры — даже не пытка, а нечто большее!

Но теперь хозяином державы был он, Павел… И показательно, что император сразу же обратил своё «высочайшее» внимание на живое будущее российского флота — воспитанников Морского корпуса.

Павел, между прочим, и о живом прошлом флота заботился — ещё в бытность цесаревичем выстроил на Каменном острове инвалидный дом для старых моряков и отдал на его содержание своё генерал-адмиральское жалованье.

Приведу и «павловскую» деталь общегосударственного характера… Екатерининский президент Академии наук граф Разумовский был таковым чисто номинально, а фактически до воцарения Павла всем заведовал «директор» Академии камер-юнкер П.П. Бакунин, который довёл Академию до финансового краха и терпеть не мог учёных. Павел должность директора упразднил, Бакунина сместил и назначил президентом Академии барона Генриха Людвига Николаи — человека образованного и нужды учёных понимающего. Вот как начинал император Павел — по утверждению многих якобы «безумный» и «сумасбродный».

5 августа 1797 года Коммерц-коллегия представила Павлу доклад «О вредности многих в Америке компаний», а 9 сентября 1797 года — ещё один «всеподданнейший рапорт» о целесообразности образования объединённой акционерной «Американской компании», куда должны были войти и «ещё несколько мелких промышленников», кроме объединённой компании Голикова, Шелихова и Мыльникова.

К 7 октября 1798 года относится записка Натальи Шелиховой «Объяснение в успехах Американской компании», содержащая хотя и сжатый, но весьма обстоятельный и информативный обзор всей деятельности Шелихова до его смерти.

Пункт 13-й записки сообщал: «В течение времени доныне для всех сих производств построил Шелихов 11 судов, ис коих одно в 1790 г. при Уналашке разбило», а в пункте 14-м было сказано, что в 1794 году Шелихов учредил контору компании в Иркутске, и «исчисля весь компанейский капитал во всех заведениях и торгах с лишком в 1 500 000 руб., дал ей пристойныя правила, как всем тем капиталом и заведениями управлять под собственным его присмотром…» Далее в записке — в продолжение пункта 14-го — говорилось: «Посреде всех таких производств в 1795 году он умер. По воле его начала я управлять теми компаниями…»

Записка была составлена от имени самой вдовы, и если она действительно была автором текста записки, то это и впрямь обнаруживает в ней энергичную женщину, «твёрдо» держащую в руках «все пружины компанейского производства». Но, скорее всего, основные блоки текста были написаны как минимум при помощи Резанова и Булдакова, если не ими в основном.

Момент же был ответственный — как отмечала записка, Голиков, попав в сложное финансовое положение, «вместо благодарности начал делать различные по канторе интриги, ссоры и возобновления прежних уже решенных с покойным Шелиховым ращётов, намереваяся всю компанию подобрать под одно своё распоряжение…»

В то же время уже в феврале 1797 года Наталья Шелихова (или её зятья) обращалась к Павлу с просьбой о даровании её компании «некоторых преимуществ» — фактически, монопольных привилегий при назначении над компанией «протектора» от государства… Император отнёсся к идее благосклонно, а «протектором» определил Коммерц-коллегию. Последняя высказала мнение, «чтоб Американская компания разделена была на акции, наподобие иностранных, дабы в минование соперничества и другие компании могли соединитца ж с Американскою и чтоб на сие постановлен был компаниею акт». По «постановлении акта» предусматривалось предоставить компании «на 20 лет исключительную привилегию».

Соответствующие документы в конце 1798 года были поданы, после чего в январе 1799 года от Коммерц-коллегии последовал итоговый доклад Павлу о необходимости учреждения Северо-Американской торговой компании на основах, испрашиваемых Натальей Шелиховой, с коррективами Коммерц-коллегии.

Шелихов умер в 1795 году — на год раньше Екатерины II и за год до восшествия Павла I на престол, но все российские «американские» государственные инициативы эпохи Павла стали, по сути, реализацией именно шелиховских замыслов. В 1793–1794 годах Григорий Иванович разработал проект монопольной акционерной компании, который и лёг в основу организации Соединённой Американской компании и её продолжения — Российско-американской компании. Деятельность России в зоне Тихого океана, даже частную экономическую, действительно пора было централизовать и обеспечить определённый государственный контроль над ней.

В итоге 9 июля 1799 года последовал указ императора Правительствующему сенату о создании «под Высочайшим нашим покровительством» Российско-американской компании (РАК). В неё вошли ранее существовавшие отдельные торгово-промышленные компании — «Северо-Американская», «Северо-Восточная американская», «Уналашкинская» и «Предтеченская», организованные Шелиховым, а также ряд других, ранее самостоятельных компаний, вроде компании Лебедева-Ласточкина.

Профессор Светлана Фёдорова в свой монографии о Русской Америке оценивает этот шаг Павла следующим образом:

«По существу, правительство Павла I, создавая Российско-американскую компанию, действовало точно так же, как правительство Георга III, всемерно укреплявшего в 70–80-е годы XVIII в. Британскую Ост-Индскую компанию. Российское правительство было заинтересовано в том, чтобы превратить пока ещё редкую сеть промысловых факторий в свои опорные базы на Алеутских островах и в Северо-Западной Америке. Причём интересы правительства совпадали с интересами влиятельных групп русского купечества, которые приобрели опыт эксплуатации промысловых ресурсов в тихоокеанских водах».

Эта оценка, конечно, верна, однако здесь не подчёркнута принципиальная разница между Британской Ост-Индской компанией и Российско-американской компанией. Оба предприятия были связаны с геополитикой, но зона деятельности британской компании никак не могла быть отнесена к естественным рубежам островной Англии, в то время как русская тихоокеанская зона объективно оказывалась морским восточным форпостом огромной континентальной России. Это понимали уже Пётр I и Екатерина II, это понимал Ломоносов, но это же понимали уже в екатерининскую эпоху Чириков, Сарычев, Креницын, Левашов, позднее — Шелихов, Баранов, Резанов…

Даже в преддверии наступающего XIX века, всматриваясь в дальнюю мировую перспективу, можно было понять, что у той же Ост-Индской компании нет устойчивого — на века — будущего. Не было потому, что Британия была связана практически со всеми своими колониями не геополитически, а экономически: метрополия эксплуатирует колонии до тех пор, пока колонии ей это позволяют. С какого-то момента колониальная империя неизбежно распадается.

А у дела Российско-американской компании — если его понимать как дело всего Российского государства, просто обязано было быть устойчивое историческое будущее, потому что чем более развивалась бы Русская Америка, тем естественнее и крепче оказывалась бы её связь с остальной Россией. Российские владения в Америке, хотя и назывались «колониями», имели перспективу как именно новые территории России, всё теснее с ней интегрирующиеся. В соединении с русской Сибирью и русским Дальним Востоком Русская Америка позволяла делать реальностью самые смелые цивилизационные проекты в интересах не только России и населения этой обширной зоны, но и вообще всех народов мира.

Вот чего не поняли (?) даже в XXI веке многие специалисты по Русской Америке, но что в реальном масштабе времени понимали энтузиасты Русской Америки, начиная с Николая Резанова.

Резанов был тогда уже обер-секретарем Сената, и его инициативная и выдающаяся роль в подготовке указа о РАК — несомненна. Но не упустим из виду и ту роль, которую сыграл здесь тот, кто сей Указ подписал, то есть Павел!

Первый параграф привилегий РАК заслуживает того, чтобы быть приведенным полностью:

«По открытию из давних времен российскими мореплавателями берега северо-восточной части Америки начиная 55° северной широты и гряд островов, простирающихся от Камчатки на север к Америке, а на юг к Японии, и по праву обладания оных Россиею, пользоваться компании всеми промыслами и заведениями, находящимися ныне на северо-восточном берегу Америки от вышеизложенного 55° до Берингова пролива и за оный, також на островах Алеутских, Курильских и других по Северо-восточному океану лежащих».

Обращаю внимание на наличие в перечне Курильских островов… Япония в это время пребывала в состоянии глубокой самоизоляции и даже флота мало-мальски пригодного к океанским плаваниям не имела. Так что, забегая далеко вперёд, можно спросить — о каких тут японских претензиях на Курилы может идти речь?

Первоначальный капитал РАК состоял из 724 тысяч рублей, разделенных на 724 акции по тысяче рублей, да плюс ещё одной тысячи акций. Вся тысяча была сразу же раскуплена. Если вспомнить былые тщетные просьбы Шелихова о кредите у императрицы Екатерины, то видно, что не в отсутствии высочайшего финансового кредита заключалась главная закавыка, а в отсутствии кредита высочайшего доверия. Появился этот кредит, и отпала нужда в займе.

Самым крупным акционером был второй зять Шелихова, Михаил Матвеевич Булдаков (1766–1830) — 370 акций. Надо сказать, что не только Шелихов сотрудников умел выбирать, но и его дочки — мужей, потому что Михаил Булдаков оказался человеком, вполне под стать своему энергичному тестю. Купеческий сын из Великого Устюга, он, систематического образования не имея, тем не менее преуспел вначале в торговле с китайцами в Кяхте, а потом в Иркутске стал работать у Шелихова. С Резановым они были почти погодки (Резанов 1764-го, а Булдаков — 1766 года рождения) и понимали друг друга прекрасно. Резанов также вошёл в число учредителей РАК. Деятельность же Булдакова на посту первенствующего директора РАК была вполне в шелиховском духе.

Имея в виду не только Булдакова, можно отметить, что первопроходческие традиции были у великоустюжан (как и у выходцев из соседней Тотьмы) не только давними — они были без преувеличений выдающимися. Из старинного русского города, стоящего при слиянии рек Сухоны и Юга с Северной Двиной, происходили Семён Дежнёв, Владимир Атласов, там в юности жил Ерофей Павлович Хабаров… В Устюге сходились водный путь по Северной Двине через Белое море на Запад и древний Печорский путь, что сделало его в XVII веке главным пушным рынком страны. В 1565 году Иван Грозный включил Великий Устюг в число 19 опричных городов, что ещё более укрепило в устюжанах гордый дух независимости.

В послепетровской России торговое значение города быстро упало, но предания и традиции не забылись… Поэтому Булдакову было просто усвоить и немелочный деловой размах, и вкус к новому, лежащему далеко за пределами привычного и близкого. Резанов был мечтателем и романтиком книжным. Булдаков же представлял тип романтика, так сказать, практического. Смерть Екатерины сделала давний проект их тестя вновь актуальным, и Резанов хлопотал в столице, а Булдакову пришлось утихомиривать амбиции конкурентов в Сибири — птиц невысокого полёта, но жадноватых.

Когда иркутские акционеры выбирали трёх директоров РАК из своей среды, Павел (что делает ему честь!) пожелал, чтобы в их числе обязательно был член семьи Шелихова, а 15 ноября 1799 года прямо указал на тридцатитрёхлетнего Булдакова как на «первенствующего директора» с пожалованием шпаги и чина коллежского советника.

Вначале Главное правление РАК находилось в Иркутске, однако уже в марте 1800 года указом Павла было переведено в столицу. Причём не могу не подчеркнуть тот факт, что Особым пунктом Устава Российско-американской компании иностранцы в число акционеров — пайщиков Компании категорически не допускались.

Казалось бы, у Русской Америки наконец-то появились устойчивые государственные, державные перспективы. Павел, обретя власть, и желал ей воспользоваться во благо и мощь России, и был способен это сделать, чему лучшим подтверждением стала его поддержка российского тихоокеанского американского проекта во всех его аспектах.

Однако через год, в ночь с 11 на 12 марта 1801 года, высочайший покровитель РАК был убит дворцовыми заговорщиками, якобы недовольными его «деспотизмом», а в действительности направляемыми Англией. Ходили слухи, что Ольга Жеребцова — любовница высланного Павлом из России 1 февраля 1801 года английского посла Витворта (Уитворта), уже после убийства Павла получила из Англии 2 миллиона золотом для раздачи заговорщикам, да и присвоила их себе. Спрашивается, сколько же английского золота, действием которого прямо объяснял смерть Павла Наполеон, было переправлено в русскую столицу до убийства?

Среди заговорщиков и убийц были и братья Зубовы — Николай и екатерининский фаворит Платон. Русский экс-посол в Лондоне Семён Воронцов в этот круг формально не входил. Но вот что писал он Витворту, ещё не выдворенному из Петербурга: «Я заклинаю вас… внушить молодому человеку (то есть наследнику престола Александру. — С.К.) и матросам, что они должны спасти корабль, который частью, равно и груз, принадлежит молодому человеку».

Намёки Воронцова были вполне прозрачными, и хотя прямо об устранении Павла в письме сказано не было, между строк всё читалось однозначно. Да и мог ли иначе думать и, надо полагать, действовать граф-англоман в 1801 году? Он, именно Павлом возведённый в 1797 году в графское достоинство, именно Павлом повышенный в звании до чрезвычайного и полномочного посла, дважды отказался от предложения императора занять пост вначале вице-канцлера, а затем — канцлера, и в 1800 году был отставлен. А в феврале 1801 года имения Воронцова «за недоплату казне лондонскими банкирами и за пребывание в Англии» были объявлены конфискованными. Так был заинтересован Семён Воронцов в смерти царя или нет?

Англичанам пришлось форсировать события потому, что Павел, нашедший общий язык с Наполеоном Бонапартом, отправлял экспедицию в британскую Индию. В начале марта часть 35-тысячного отряда донцов атамана войска Донского генерала Орлова выступила в поход, и в Закавказье к ним должны были присоединиться французы. В Лондоне поднялась паника, а её ещё раздувал Семён Воронцов, не терпевший французских «якобинцев». В Петербурге старался его родной старший брат, шестидесятилетний Александр — тоже бывший посол в Англии и тоже убеждённый англофил.

Как уже сказано, Семён Воронцов в 1798 и 1799 годах дважды отказывался от предложений Павла занять высшие должности в России, и в конце концов Павел уволил его и конфисковал имения. Через месяц после убийства Павла это распоряжение было отменено воцарившимся Александром I. Новый царь обласкал Воронцова и вернул его на пост посла в Лондоне, но даже Александр был вынужден в 1806 году отставить Воронцова-младшего из-за его крайне англофильской позиции… Объяснялась отставка, впрочем, «слабым здоровьем» посла. После этого граф в Россию (написать — «на родину» у меня рука не поднимается) не возвратился, остался в Англии в качестве частного лица, где через двадцать шесть лет — в 1832 году и умер в возрасте 88 лет. По сегодня в Лондоне есть улица имени Воронцова (бывшая Мэнсфилд), где он доживал свою тёмную и никчёмную жизнь.

Александр Воронцов в идейном отношении от младшего брата не отличался ничем и тоже на дух не переносил французов вообще и «смутьяна Бонапартия» в частности. А при этом в 1802–1804 годах занимал пост государственного канцлера, обеспечивая России тот «оборонительный» союз с Англией, который выходил России и русскому народу только боком.

УЖЕ «индийская» антианглийская линия Павла предрешала его трагическую судьбу. Недаром 12(24) марта 1801 года, в первый же день своего царствования, Александр подписал экстренную депешу: «Господину генералу от кавалерии Орлову 1-му. По получении сего повелеваю Вам со всеми казачьими полками, следующими ныне с Вами по Секретной экспедиции, возвратиться на Дон и распустить их по домам».

Предписание Орлову стало, собственно, первым государственным актом нового императора — факт вполне разоблачительный, из которого уши Витворта торчали, как шило из мешка.

Однако далеко идущие североамериканские планы Павла явно тоже оказались тем «прегрешением», которое Лондон поставил ему в окончательный «общий счёт». Мы привычно видим причины устранения Павла в его намечавшемся союзе с Бонапартом, в его жёсткой политике по отношению к высшему дворянству, в его «сумасбродствах», в доверии к Алексею Андреевичу Аракчееву — фигуре неоднозначной, но тоже более оболганной, чем отрицательной… Однако мы совершенно не принимаем во внимание как одну из причин заговора против Павла интерес императора к Русской Америке.

И, пожалуй, зря!

В марте 1799 года царь поручил Воронцову — ещё послу — сделать официальное представление британскому кабинету по поводу «замашек аглицких промышленников» на русских американских берегах. Российскому послу был направлен специальный рескрипт и донесение сподвижника Шелихова — Баранова от 7(18) июня 1798 года, где указывалось: «Пришельцы аглицкой нации весьма силятца утвердить в соседстве наших занятий свои мочи и права разными образами и знаками, раздавая всюду, где ни пристают, медали, а притом порох, свинец и ружья ко вреду нашему променивают не закрыто и щедро».

Павел направил в Лондон и карту русских владений в Америке — этот факт прошу запомнить на будущее! Иными словами, свои «американские» планы русский император обозначил вполне определённо, и они были нестерпимы для лондонских друзей жителя улицы Мэнсфилд… Начинающийся «индийский» поход Павла стал непосредственной причиной, требующей немедленного устранения русского царя. Однако в стратегической перспективе, которую в Лондоне видеть умели, Русская Америка, развиваемая Павлом, представляла бы собой не меньшую геополитическую угрозу англосаксонским тихоокеанским планам, чем угроза утраты Индии.

Выше сказано «англосаксонским», а не просто «английским» планам вполне сознательно и с умыслом. В реальном масштабе времени российские владения в Америке мешали удовлетворению — пока что — лишь английских политических аппетитов. Однако вдоль североамериканского побережья Атлантического океана, глубоко вдаваясь на запад в глубь континента, ещё в екатерининские времена возникла вторая англосаксонская держава, и её территориальные и политические аппетиты грозили разрастись в будущем до тех же планетарных масштабов, что и аппетиты Британии.

В знаменитом романе Дюма-отца «Сорок пять» король Генрих Наваррский — будущий французский король Генрих IV говорил шуту Себастьену Шико:

— Я честолюбив, но лишь пока сижу в кресле. Стоит мне встать, и я уже ни к чему не стремлюсь…

На что умница Шико замечал:

— Помилуй бог, сир!.. Это стремление заполучить то, что находится под рукой, очень напоминает Цезаря Борджиа, он составлял себе королевство, беря город за городом и утверждая, что Италия — артишок, который нужно съедать листочек за листочком…

Но куда там было даже коварному Борджиа до стопроцентных янки! Они — территория за территорией — в срок менее ста лет «съели» целый континент от океана до океана! Провозгласив независимость от Англии 4 июля 1776 года и закрепив за собой исходные позиции по Парижскому договору 1783 года с Англией, только-только образовавшиеся Соединённые Штаты:

— в 1803 году купили у Франции Западную Луизиану;

— в 1818 году вынудили Испанию уступить им Флориду;

— вынудили Англию в том же 1818 году уступить на севере земли, вошедшие позднее в состав штатов Миннесота и Южная Дакота;

— с 1840 года начали захваты территории Мексики, включая Калифорнию;

— в 1846 году аннексировали Техас;

— по англо-американскому соглашению в 1846 году отхватили у Англии Орегон…

И это — не считая «покупок» по мелочам, вроде отспоренной у Англии в 1842 году территории северного Мэна или покупки у Мексики в 1853 году посланником США в Мексике Джеймсом Гадсденом за 10 миллионов долларов 120 тысяч квадратных километров территории в районе рек Рио-Гранде и Колорадо.

А в 1867 году Америке предстояла и ещё одна крупнейшая её «покупка» — «покупка» Русской Америки…

Впрочем, в последней четверти XVIII века до всех этих «покупок», захватов и аннексий дело ещё не доходило, и до западного побережья американского континента США не добрались, не имея на то ни сил, ни мало-мальски значительного военно-морского флота. А вот к началу XIX века в северо-западной зоне Тихого океана развивалась не только английская, но уже и американская экономическая экспансия, ибо эта зона была богатейшим источником, прежде всего, ценной пушнины.

Промышлять в тех водах англосаксы могли и промышляли, но — без устойчивой правовой основы или вообще пиратствуя, поскольку территориальная экспансия и для Англии, и для США была здесь заказана. Аляска, как и уходящая на восток и юг от неё тихоокеанская континентальная полоса, как и острова и островные гряды, официально принадлежали России. Это и подчёркивал Павел, высылая бриттам карту русских владений в Америке.

В то же время масштабы освоения Россией её заокеанских владений были пока что относительно скромными, контроль над ними был затруднён, и будущая судьба этих владений, как и будущая юрисдикция России над ними, находились вообще-то под вопросом, если бы верховная российская власть дала слабину.

Павел, воцарившийся на российском престоле, — это укрепление России на её американских тихоокеанских рубежах при очень возможном дальнейшем продвижении американских российских владений далеко на юг континента. А в Вашингтоне уже строились планы нарастающего расширения территории США с выходом на Тихий океан как раз в той полосе, куда раньше Соединённых Штатов могла выйти Россия.

Если же Павла на российском престоле не станет — смотришь, нет в перспективе даже той Русской Америки, которая имелась к началу XIX века! Не говоря уже о той, которая могла бы при укрепившемся Павле и ещё расшириться.

Соответственно, живой, здравствующий и царствующий Павел был опасен не только для Англии, но и для США. Поэтому лишь на первый взгляд нет оснований предполагать хотя бы косвенное отношение к организации заговора против Павла, кроме маститого Лондона, ещё и юного Вашингтона. При внимательном же анализе дополнительная «американская» версия — даром что она ранее никогда и никем не выдвигалась — выглядит вполне правдоподобно.

Да, её нельзя подтвердить документально, но её нельзя документально и опровергнуть! Зато логический анализ вполне наталкивает, кроме «английского», ещё и на «американский» след в антипавловском заговоре. Возможности у янки для этого в России уже имелись, и, скорее всего, немалые, о чём в своём месте и будет сказано.

НАЧАТЬ, впрочем, придётся с предварительного общего обзора ситуации, сложившейся в политическом мире конца XVIII века. И хотя этот экскурс будет по необходимости не очень кратким, в сторону от темы Русской Америки он нас не уведёт. Напротив, не зная кое о чём в истории образования и развития США, мы не поймём некоторых существенных моментов в истории Русской Америки.

Итак, после начала войны североамериканских английских колоний за независимость 1775–1783 годов будущие «отцы-основатели» США развили немалую внешнеполитическую активность в Европе, а после провозглашения независимости тринадцати Соединённых Штатов в 1776 году эта активность тем более возросла. К тому же королевская Франция поддержала проект самостоятельных Штатов даже, пожалуй, более горячо и заинтересованно, чем сами жители колоний.

Екатерина II отнеслась к вновь образовавшемуся государству достаточно лояльно. Осенью 1775 года король Англии Георг III обратился к императрице с просьбой прислать 20 тысяч русских солдат для подавления «мятежа», а в июле 1777 года английский главнокомандующий в Америке писал: «Корпус из 10 тысяч боеспособных русских солдат мог бы гарантировать Великобритании военный успех в предшествующей кампании». Однако Екатерина отвечала, что посылка российских войск в Америку «выходит за пределы возможного». (В конце концов Англия обеспечила себе наёмников в количестве 30 тысяч солдат из шести германских княжеств.)

В дополнение сообщу, что с января 1778 года по ноябрь 1779 года Лондон через своего посла Гарриса семь раз делал Петербургу предложение о наступательном и оборонительном союзе против Франции, США и Турции на любых условиях! Последний раз такое предложение было сделано 26 ноября 1779 года. Гаррис ждал ответа три месяца, а затем получил отказ.

Хотя Екатерина и предвидела «отпадение» Америки от Европы, она и мятежные Соединённые Штаты официально признавать не собиралась — до тех пор, пока их независимость не будет признана Англией Георга III. В противном случае русско-английские отношения резко обострились бы, а это грозило самыми опасными последствиями для русской политики на Юге, где Россия, успешно завершив Русско-турецкую войну 1768–1774 годов, начинала осваиваться в Новороссии, завела флот на Чёрном море, готовилась окончательно присоединить Крым…

Зато в 1780 году в связи с насильственными действиями английского флота по отношению к нейтральной торговле с североамериканскими колониями екатерининская Россия выдвинула принцип «вооружённого нейтралитета», что уже было для США немалой поддержкой.

Правительство Георга III предпринимало жёсткую морскую блокаду североамериканских колоний, провозгласивших себя независимыми Соединёнными Штатами, и 28 февраля (10 марта) 1780 года английскому, французскому и испанскому дворам была направлена декларация Екатерины о принципах морской торговли. Декларация провозглашала право судов нейтральных стран свободно плавать из порта в порт у берегов стран, находящихся в войне, и перевозить товары, принадлежащие подданным стран, находящихся в войне, за исключением военной контрабанды.

Для защиты свободы торговли императрица приказала направить одну из русских эскадр в Северное море и предложила шведскому и датскому двору присоединиться к этим мерам.

Сам принцип свободы морей был выдвинут дипломатией Соединённых Штатов уже при провозглашении Декларации независимости — в 1776 году, но только декларация Екатерины и военно-морская демонстрация, предпринятая Россией, сделала этот принцип реально работающим.

России тогда удалось объединить против намерения Англии безраздельно и произвольно царить на морях всю тогдашнюю Европу! Франция и Испания признали принцип вооружённого нейтралитета де-юре. В 1780–1783 годах с учётом этого принципа образовалась система союзных договоров России с Данией, Швецией, Голландией, Пруссией, Австрией, Португалией и Королевством обеих Сицилий. Даже Англия вынуждена была согласиться с русской инициативой де-факто.

Лишь посол России в Лондоне Семён Воронцов был против, заявляя, что принцип «вооружённого нейтралитета» якобы невыгоден для России. Впрочем, граф был и против так называемых «разделов Польши», по которым в состав России вернулись белорусские земли и все те украинские земли, которые ещё удерживали за собой польские паны. Воронцов утверждал, что это «противно идеям справедливости» и поэтому «возмущает общественное мнение Запада». Увы, эти песни мы слышим в России и сегодня — от уже современных ренегатов, подобных Воронцову.

В действительности принцип «вооружённого нейтралитета» оказался эффективной и убедительной внешнеполитической инициативой екатерининской России. И надо ли много говорить, как помогло это США? В октябре 1780 года президент Континентального конгресса — фактически, первого правительства США — Сэмюэль Хантингтон через французского поверенного в Петербурге маркиза де Верака направил российскому правительству послание, где сообщалось о действиях США в духе декларации о вооружённом нейтралитете. В заключение Хантингтон писал: «Конгресс желает, чтобы чувства и мероприятия… затрагивающие этот важный сюжет, были бы доведены до сведения нашей великой и доброй союзницы возможно скорее, как только это окажется возможным».

Хантингтон здесь, конечно, выдавал желаемое за действительное — великая Россия не являлась для Америки «доброй союзницей». При всём при том знать оценку Хантингтона нам не мешает, как и мнение члена Континентального конгресса Артура Ли. В письме Хантингтону от 7 декабря 1780 года Ли подчёркивал, что «большая сила Российской империи, мудрость и широта взглядов её министров и уважение, которым пользуется её императрица, придают этому двору наибольший вес в конфедерации нейтральных государств».

Официальных дипломатических отношений между Россией и США установлено по-прежнему не было, но в 1781 году Россия совместно с Австрией предложила воюющим державам, то есть Англии, с одной стороны, и США с Францией и Испанией, с другой стороны, посредничество в целях заключения скорейшего мира.

Георг III настолько желал согласия с Екатериной, что был готов отдать России остров Менорка (Минорка), если та, приняв посредничество, будет действовать в интересах Англии.

С 1802 года испанский остров Менорка из группы Балеарских островов в западной части Средиземного моря не раз переходил из рук в руки, в том числе — и Англии, которая владела им с 1708 по 1756, с 1763 по 1782 и с 1798 по 1802 год. Иными словами, предлагавшийся Лондоном подарок был сомнительного свойства, и Екатерина от сего «данайского дара» отказалась, но не отказалась от посредничества. Впрочем, реально оно не понадобилось — антирусским силам в Лондоне, Париже и Мадриде только усиления европейского влияния России не хватало. Поэтому Франция с Испанией, а также и США предпочли обойтись без России и вступили в прямые переговоры с Англией, пошедшей им навстречу.

К ТОМУ времени в возникающей самостоятельной истории США был создан крайне любопытный «русский» прецедент. Ещё в 1780 году Континентальный конгресс принял решение направить в Россию своего дипломатического представителя. На этот пост был назначен потомственный юрист из Массачусетса Фрэнсис Дейна (Дана) (1743–1811), член Континентального конгресса в 1777–1778 годах, а с 1780 года секретарь Джона Адамса — крупнейшего политика первоначальных США, в будущем — 2-го президента США. В 1780 году Адамс состоял дипломатическим представителем США во Франции Людовика XVI, союзного Америке.

По установившемуся дипломатическому протоколу перед направлением своего дипломатического представителя даже в страну, с которой уже имеются дипломатические отношения, положено предварительно запросить агреман, то есть соответствующее согласие на приём у правительства принимающего государства. «Отцы…» же «…основатели» США направили Дейну из Парижа в Петербург без запроса в ситуации, когда США не были признаны Россией. Нахальство удивительное, особенно с учётом того, что Дейне поручалось в Петербурге подписать конвенцию о присоединении США (вообще-то — воюющей державы!) к вооружённому нейтралитету и согласовать статьи предполагаемого договора о дружбе и торговле.

В принципе, Дейна мог бы предпринять предварительный зондаж через русского посланника в Гааге Д.А. Голицына, как это ему советовал французский министр Верженн, но предпочёл следовать указанию Адамса и отправился в Петербург в качестве «частного лица, путешествующего с целью ознакомления со страной».

С «частного лица» спрос невелик, но в США исходили ведь из того, что Дейна будет принят в итоге при дворе Екатерины как лицо официальное. Поэтому говорить здесь надо не только о нахальстве, а и о провокации, поскольку акция Континентального конгресса явно была рассчитана на рассоривание России с Англией. Петербургский успех миссии Дейны-Даны оказался бы вольной или невольной «миной» под российские перспективы на черноморском Юге.

16(27) августа 1781 года Дейна прибыл из Амстердама в екатерининский Санкт-Петербург в сопровождении секретаря — юного Джона Куинси Адамса, сына Джона Адамса. Разместившись в гостинице, Дейна через несколько дней встретился с послом Франции маркизом де Вераком. Верак выразил сомнение в том, что российское правительство согласится принять представителя государства, политически в глазах России не существующего. Екатерина Дейну действительно не приняла, и он осел в русской столице надолго, имея, впрочем, свободный доступ к высшим чиновникам Коллегии иностранных дел.

В течение оставшихся месяцев 1781 года, весь 1782 год и до лета 1783 года Дейна настойчиво пытался добиться приёма у императрицы для вручения верительных грамот, но — тщетно. Время шло, 30 октября 1782 года уехал обратно в США для продолжения образования Джон Куинси Адамс. Он увозил с собой массу новой для себя информации, которая ему оказалась более чем полезной тогда, когда он в 1809 году вновь приехал в Россию как первый в истории двусторонних отношений посланник США (Адамс занимал этот пост до 1814 года).

Естественно, и сам Дейна набирался российских впечатлений и обрастал немалыми, надо полагать, знакомствами. Академик-американист Н.Н. Болховитинов, описывая «питерское сидение» Дейна, утверждает, правда, что тот якобы «жил в С.-Петербурге почти в полной изоляции не только от царского правительства, но и от русского общества в целом», но этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Из писем отцу и матери, которые писал юный Адамс из России, следует, что он в четырёх стенах гостиницы не сидел. А представить себе, что букой-домоседом оказался прожжённый сорокалетний янки-юрист, что он два года из гостиницы нос не казал?

Позвольте не поверить!

К тому же Дейне Континентальным конгрессом прямо было предписано закладывать в России «основу для взаимопонимания и дружественных связей». Конечно, заокеанских республиканских «смутьянов» в аристократических монархических кругах русской столицы не очень-то жаловали, но ведь в Петербурге свет клином на высшем свете не сошёлся. Джон Куинси Адамс писал в своих записках, например: «Я встретил человека, который заплатил помещику за свою свободу и свободу своих детей 45 000 рублей». Ясно, что имелся в виду или купец, или промышленник, выкупившийся из крепостных. А такие знакомства во многих отношениях стоили, пожалуй, знакомства с десятком бездельников-князей…

Тем временем события за океаном развивались… 5 сентября 1781 года французская экспедиционная эскадра из 28 кораблей под флагом адмирала де Грасса одержала победу над английским флотом в Чесапикском заливе, и английские силы под Йорктауном оказались блокированы и с суши, и с моря. В результате 19 октября 1781 года 8-тысячное (по другим данным — 9-тысячное) английское войско капитулировало перед 17-тысячным (по другим данным — 20-тысячным) соединённым франко-американским войском, где французский экспедиционный корпус составлял половину наличных сил.

После этого военные действия в США прекратились и в Париже начались длительные переговоры.

На этом фоне 3(14) июня 1783 года Дейна получил, наконец, официальный ответ из российской Коллегии иностранных дел, где сообщалось, что, хотя Екатерина «с чувством удовлетворения» восприняла известие о посылке дипломатического представителя США в Россию, она может признать его только после подписания окончательного мирного договора. Вместе с тем указывалось, что те соотечественники Дейна, которые приедут в Россию «по торговым и другим делам», встретят «самый благожелательный приём и защиту в соответствии с международным правом». Иными словами, Екатерина признавала США пока де-факто.

Комментируя этот ответ, Дейна 9(20) июня 1783 года сообщал в Гаагу американскому агенту в Голландии — швейцарцу Шарлю В.Ф. Дюма, что порты Российской империи «открыты для граждан Соединённых Штатов и их независимость получила полное признание, хотя из-за посредничества (России. — С.К.) было сочтено целесообразным отложить аудиенцию до заключения окончательного договора».

А 23 августа (3 сентября) 1783 года в Версале был подписан Парижский (Версальский) мирный договор между США и Англией, по которому Англия официально признавала независимость США. Показательно, что договор был выработан втайне от союзников США (Франции, Испании и Нидерландов) и лишь подписан при их участии. Одновременно в Версале были подписаны англо-французский и англо-испанский договоры. По последнему договору Британия уступала Испании Флориду, впоследствии доставшуюся США, а также… остров Менорку.

Казалось бы, то препятствие, на которое ссылался российский кабинет, объясняя невозможность аккредитирования Дейна до признания независимости США «законным монархом» Георгом III, было Парижским договором устранено. Тем не менее Америка, так настойчиво добивавшаяся российской дружбы, вдруг сама же от неё… отказалась. Континентальный конгресс принял решение об отзыве Дейна, посчитав нецелесообразным иметь дипломатического представителя в России. 26 февраля 1783 года крупный политик США Роберт Ливингстон, проводивший переговоры с Англией в Париже, написал президенту Континентального конгресса, что не видит причин для дальнейшего пребывания Дейны в России и не считает целесообразным иметь дипломатического представителя США в Петербурге даже после заключения мирного договора.

В результате в начале августа 1783 года Дейна получил от конгресса «разрешение» вернуться в США. Сохраняя хотя бы лично своё лицо, он при посещении вице-канцлера И.А. Остермана объяснил свой отъезд расстроенным здоровьем и личными делами. 24 августа (4 сентября) 1783 года Дейна навсегда покинул Россию, за два года так и не встретившись с Екатериной и не вручив императрице верительных грамот.

Лишь в 1809 году Россия и США впервые взаимно назначили своих дипломатических представителей на уровне посланников: Джона Куинси Адамса от США и от России — графа Фёдора фон дер Палена, сына одного из убийц императора Павла.

Факт обрыва уже почти установившихся связей США с екатерининской Россией по инициативе самих США можно и нужно отнести к одной из загадок истории, особенно — на фоне того, что в инструкциях Континентального конгресса Дейне от декабря 1780 года указывалось: «Великая цель Вашей миссии заключается в том, чтобы заручиться расположением и поддержкой её и. в-ва в отношении суверенитета и независимости Соединённых Штатов и заложить основу для взаимопонимания и дружественных связей между подданными её и. в-ва и гражданами… Соединённых Штатов в целях взаимной выгоды обеих стран».

И вдруг как раз после того, как появилась реальная возможность заложить основу для взаимопонимания стандартным для всех государств способом — путём обмена дипломатическими представителями, Америка этой возможностью пренебрегла без видимых причин и без внятного обоснования отказа.

ПРИ ВСЕЙ необъяснимости подобной линии резонным вопросом — почему США поступили так, как они поступили? — отечественные историки не задавались как до, так и после 1917 года… В первом томе четырёхтомной «Истории США», изданном издательством «Наука» в 1983 году под редакцией Н.Н. Болховитинова и охватывающем период с 1607 по 1877 год, о миссии Дейны вообще не упоминается, хотя в последней «советской» болховитиновской монографии 1991 года «Россия открывает Америку. 1732–1799» миссии Ф. Дейны посвящена вся V глава.

Нет ничего о миссии Дейны и в «Советской исторической энциклопедии» 1960-х годов. И — что уж совсем странно — в ней нет статьи также о том любопытнейшем «Плане договоров» США, с которым мы чуть ниже познакомимся. Нет статьи о «Плане договоров» и в советском «Дипломатическом словаре» 1985 года.

После 1991 года о Дейне, о феномене столь странно длительного отсутствия официальных отношений между США и Россией забыли и подавно, и в коллективной почти 400-страничной монографии 1994 года «История внешней политики и дипломатии США. 1775–1877» под редакцией Болховитинова пикантнейший дипломатический казус почему-то не анализировался никак, а о Дейне упоминалось четырьмя строками! Впрочем, о введённом Россией в политическую практику принципе вооружённого нейтралитета не упоминалось вовсе…

Странное равнодушие отечественной исторической мысли к странному отвороту США на целую четверть века (!) от линии на установление «взаимопонимания и дружественных связей» с Россией тоже, вообще-то, необъяснимо. Правда, академик Болховитинов объяснял в 1991 году всё тем, что «в новых условиях, когда независимость Соединённых Штатов была фактически обеспечена» США якобы «уже не так остро нуждались в новых союзниках и даже опасались быть вовлечёнными в систему европейской политики»…

Однако речь-то — не о союзе, а о просто нормальных дипломатических отношениях, к которым стремилась вроде бы сама Америка и которые нужны были вроде бы Америке больше, чем России. Для Екатерины, занятой обустройством Новороссии и Крыма, отношения с получившими независимость «английскими в Америке селениями» были проблемой второго, если не третьего плана. Но для только-только выходящих в свет Соединённых Штатов устойчивые контакты с великой и достаточно лояльной к ним европейской державой были, казалось бы, полезны во всех отношениях. Почему же Америка от них — в официальном формате — так неожиданно отказалась?

Что же до утверждения Болховитинова насчёт того, что Америка так уж чуралась внешнеполитических отношений с Европой, то оно не только не выдерживает никакой критики даже с позиций логики, но и фактически неверно. Уже 17 апреля 1777 года Континентальный конгресс отдельной резолюцией переименовал свою Комиссию по секретной корреспонденции в Комиссию по иностранным делам, а 10 января 1781 года был образован департамент по иностранным делам во главе с Робертом Ливингстоном и с пока что небольшим аппартом из двух заместителей, переводчика с французского языка и клерка. После заключения Парижского мира 1783 года деятельность департамента по иностранным делам лишь расширялась, и 15 сентября 1789 года он был реорганизован, расширен и превращён в Государственный департамент. 22 марта 1790 года Томас Джефферсон, прослуживший четыре года посланником во Франции, вступил в должность первого в истории США государственного секретаря.

Автор монографии 1969 года «Заграничная служба США» У. Уэнделл Бланке, опытный карьерный дипломат, дослужившийся до ранга посла, пишет:

«Все президенты (имеются в виду первые семь президентов США. — С.К.), начиная от Джорджа Вашингтона и кончая Эндрю Джексоном, имели дипломатический опыт. Томас Джефферсон, Джеймс Монро, Джон Адамс и Джон Куинси Адамс служили в дипломатических представительствах за границей; кроме старшего Адамса, все они побывали на посту государственного секретаря…

Значение, придававшееся дипломатической деятельности первыми американскими руководителями, подчёркивается… и размерами денежных ассигнований, выделявшихся на эти цели. В 1790 году из первого иностранного фонда разрешалось израсходовать не более 40 тысяч долларов, но когда страна провозгласила нейтралитет в 1793 году, эта сумма была тут же пересмотрена и резко увеличена. В те времена весь федеральный бюджет составлял меньше 10 миллионов долларов, из них на покрытие расходов по сношениям Соединённых Штатов с иностранными государствами конгресс выделил один миллион (жирный курсив мой. — С.К.)».

Не очень-то это заявление карьерного американского дипломата Бланке согласуется с болховитиновскими заявлениями о якобы стремлении США к «изоляционизму». Последний тезис в США всегда был употребителен лишь для «электората», но — не для правящей имущей элиты.

Так что — даже опытнейший Джефферсон не понимал всей важности устойчивых официальных контактов с Россией? Не думаю, что дела обстояли так… К тому же, как мы это увидим, торговые связи развивались вполне успешно. А вот дипломатические представительства — США в Петербурге и России в Вашингтоне — почему-то не открывались.

Почему?

Любому необъяснённому историческому факту объяснение на самом деле имеется, и данная «загадка» — не исключение. Вот только отгадка здесь — как и во многих других «странностях» отношений России и США — отыскивается не в виде неких архивных открытий, а в виде догадки, а точнее — в виде логического вывода из массива вполне известных данных… Логика, а не документы, подсказывает нам, что подлинная задача миссии Дейна заключалась не в установлении дипломатических отношений с Россией, а в провокации разрыва России с Англией. Вот и здесь обратимся не к тайнам архивов, а к логике.

Пытаясь понять, чем объясняется четвертьвековая дипломатическая пауза в отношениях Вашингтона с Петербургом, нельзя упустить из виду одно важнейшее обстоятельство! Сразу же после образования Соединённых Штатов — 17 сентября 1776 года Континентальный конгресс США одобрил так называемый «План договоров» («Plan of Treaties»). «План» представлял собой примерный образец типового проекта договора США с иностранными государствами «о дружбе и торговле», и в него была включена особая статья, объявляющая все территории североамериканского континента и близлежащие острова находящимися в «безраздельном и вечном владении» США. Партнёр по договору должен был принять обязательство «никогда не захватывать и ни под каким предлогом не пытаться овладеть» какими-либо частями Северной Америки.

Вообще-то, подобные — вселенские и безапелляционные, геополитические претензии США выглядели более чем странно. На каком основании эти претензии Штатами выдвигались? Лишь недавно возникшее государство Соединённых Штатов было тогда почти полностью земледельческим. Даже в 1840 году в США, по материалам ценза, в промышленности и ремёслах было занято 791 535 человек, в торговле — 117 575 человек, в горнодобывающей промышленности — 15 203 человека, а в сельском хозяйстве — 3 717 756 человек. В конце XVIII века значительная промышленность в США тем более отсутствовала — на первой прядильной машинной фабрике «отца американской промышленности» Сэмюэля Слейтера, открытой в 1790 году, было занято всего девять детей, работавших под руководством самого Слейтера. Тем более не было у Америки ни серьёзных вооружённых сил — независимость для США завоевали прежде всего французские экспедиционные войска, — ни, как уже сказано, военно-морского флота… Мощно развивался в США лишь торговый флот — его общий тоннаж возрос с 202 тысяч тонн в 1789 году до 1269 тысяч тонн в 1807 году, то есть — более чем в 6 раз менее чем за 20 лет.

При этом «независимые» 13 объединившихся штатов занимали тогда менее трети территории континента с его «атлантического» края, не имея в своём составе никаких значительных близлежащих островов. И вдруг — сразу же настолько непомерные, абсолютно не подкреплённые материальной силой претензии на всю Северную Америку со всеми островами!

Если мы посмотрим на карту, то убедимся, что со стороны Атлантического океана никаких особо «близлежащих» островов у берегов Северной Америки нет — кроме Ньюфаундленда и Новой Шотландии — тогда английских, а ныне канадских. Однако на атлантические острова янки замахиваться не могли и никогда не замахивались при всём их самомнении. Зато островов со стороны Тихого океана — множество, включая архипелаг Александра, аляскинскую группу, алеутскую группу… Конечно, к моменту появления «Плана договоров» сведения об островном обилии северной части Тихого океана в Европе и в США имелись ещё смутные. Скажем, начало третьего плавания Кука пришлось на тот самый 1776 год, когда «План договоров» был принят. Но точные сведения вполне заменялись слухами, и слухи эти наполняли тихоокеанскую зону Северной Америки соблазнительными богатствами. Причём всё это или входило в состав российских американских владений, или вот-вот должно было войти. Иными словами, особая статья американского «Плана договоров» была прямо и провокационно направлена прежде всего против образующейся Русской Америки.

Этим фактом, как можно легко понять, и объясняется упорнейшая несклонность США к установлению официальных дипломатических отношений с Россией вначале Екатерины II (c 1783 по 1796 год), затем — с Россией Павла I (с 1796 по 1801 год) и даже с Россией Александра I с 1801 по 1809 год. К тому же здесь надо учитывать некий достаточно тонкий момент…

Дело в том, что США с самого начала своей политической истории стали выстраивать отношения со Старым Светом на новой по тем временам дипломатической основе. Штаты не желали вступать и не вступали ни с кем в политический союз, а договаривались, прежде всего, об условиях торговли. И европейские государства на это вполне соглашались. Так, уже 8 октября 1782 года Адамс заключил с Нидерландами договор о дружбе и торговле, договорившись при этом о займе в 5 миллионов гульденов. Достаточно скоро установились официальные отношения и с другими странами — даже с Англией. При этом Соединённые Штаты были уверены, что те или иные территориальные споры или проблемы с давно присутствующими на североамериканском континенте Англией, Францией и Испанией будут так или иначе улажены в пользу США, что впоследствии и произошло. Собственно, иначе и быть не могло — с учётом того, что Соединённые Штаты задумывались и образовывались как перспективное геополитическое детище могущественных наднациональных сил Старого Света в Англии, Франции, Голландии…

Иначе получалось с Россией. Вышло так, что полное официальное конституирование США в тогдашнем политическом мире по Парижскому договору 1783 года весьма точно совпало по времени с началом развития Русской Америки — Шелихов поставил первое постоянное русское поселение на американской земле на острове Кадьяк в 1784 году. Но уже и до этого русские достаточно прочно осваивали тихоокеанскую островную зону — вплоть до Курил, и американские промышленники, тоже промышлявшие в этих водах, об этом знали. Объявлять же какие-либо земли владением США до 1776 года не могли даже самые отъявленные авантюристы — до 1776 года такого государства даже в глазах его самого просто не существовало. К тому же до северо-западного побережья американского континента тогда не то что янки, но и англичане не очень-то добирались — в отличие от русских. (Бывали, конечно, и исключения вроде бизнесмена Роберта Морриса, о чём — несколько позже.)

Геополитическое будущее северо-западного края Тихого океана, его побережья и островной зоны зависело на рубеже XVIII и XIX века прежде всего от двух европейских держав — Британии и России. При этом у Британии был такой весомый аргумент, как могучий военно-морской флот, который подкреплялся могучим же потенциалом британского торгового флота. Зато в пользу России была достаточная географическая близость континентальной русской Азии к Северо-Западной Америке.

В то время — при сложности океанских коммуникаций — одно стоило другого! Морские возможности Англии были по сравнению с российскими велики, но хлебать тысячи вёрст киселя от Лондона до Аляски океанами было не так просто, да и долго. А русским до Америки — рукой подать через Берингов пролив. Да и по «камушкам» Алеутской островной гряды добраться до Америки русским было несложно.

Слабые же тогда в военно-политическом отношении Соединённые Штаты являлись геополитическим форпостом англосаксов и оказывались дополнительным аргументом в разворачивающейся эпопее борьбы англосаксов против геополитических и экономических интересов России на Тихом океане.

В результате завязывался непростой сюжет. С одной стороны, уже при своём образовании США публично заявили свои безраздельные права на весь американский континент и прилежащие к нему острова, но не имели возможностей внедряться в северо-западную зону значимым образом. С другой же стороны, Россия уверенно осваивалась в этой зоне и последовательно закрепляла за собой свои американские территориальные приобретения.

В случае установления Соединёнными Штатами дипломатических отношений с Россией между двумя государствами сразу же возникал бы острейший и перманентный дипломатический кризис, и — именно на почве Русской Америки.

К тому же тогда Россия могла бы предъявлять к США официальные претензии по поводу хищнических пиратских действий граждан США в российских американских владениях — как предъявляла она подобные претензии к Лондону.

Вот почему США торговлю с Россией развивали активно, а устанавливать с ней посольские связи не торопились. И лишь когда Русская Америка развилась и стала весьма мощным явлением, а положение — очень уж странным (а к тому же обострились отношения США с Англией и Францией), Соединённым Штатам пришлось ситуацию «расшивать». Американский посланник в Лондоне Джеймс Монро — будущий 5-й президент США и будущий автор «доктрины Монро», в беседе с российским уполномоченным в сентябре 1807 года сообщил о желании президента США Томаса Джефферсона, чтобы император Александр I назначил своего дипломатического представителя в США.

Но и тогда не всё вышло сразу — кандидатуру назначенного Джефферсоном Уильяма Шорта сенат отклонил уже после его назначения посланником, и первый посланник США Джон Куинси Адамс — будущий 6-й президент США — прибыл в Петербург лишь осенью 1809 года, а первый русский посланник Фёдор Пален вручил верительные грамоты даже позже — 14(26) июня 1810 года, уже президенту Джеймсу Мэдисону.

Любопытна некая размещённая в Сети хронология, подготовленная доктором Эми Гаррет в 2006 году и названная ею: «Основные вехи в истории отношений США с Россией с 1780 года по июнь 2006 года». Вот как выглядели основные начальные «вехи» этих отношений в глазах современной американки:

• 1780–1783. США назначают посланника в Россию.

• 1790. Основание русских аванпостов в Русской Америке.

• 1803. Принятие первого консула США в России.

• 1 807. Предложение о назначении российского посланника в США.

• 1809. США и Россия назначают первых представителей на уровне посланников.

• 1812. Основание русского поселения в форте Росс.

Эми Гаррет несколько сместила дату основания «русских аванпостов» в Америке с 1784 на 1790 год, но это здесь не так важно. Важно, что в её хронологии — очень, надо сказать, неполной — налицо геополитический смысл завязки Америкой отношений с Россией с привязкой их к проблеме Русской Америки. При всём этом первый официальный договор США с Россией — договор о торговле и мореплавании — был подписан лишь в 1832 году, хотя заключение торгового соглашения с Россией предусматривалось уже «Планом договоров» 1776 года.

У НАС ещё будет повод поговорить об этом позднее — в том числе и о «доктрине Монро» 1823 года, и о геополитических декларациях Александра Гамильтона (1755–1804) — одного из «отцов-основателей» США, в серии политических памфлетов «Федералист», увидевших свет в 1787–1788 годах. Сейчас же необходимо сказать несколько слов о развитии экономических и торговых связей Америки с Россией уже с екатерининских времён. Причём и этот сюжет оказывается косвенно связан с убийством Павла. (Если читатель забыл о версии с «американским» следом в заговоре против него, то я-то — автор — о ней помню, напоминаю о ней читателю и вскоре к ней вернусь.)

Начало торговли янки с Россией восходит по крайней мере к 1763 году, а к 1766 году из Америки в Россию было совершено — как сообщает занимавшийся архивными разысканиями на сей счёт Н.Н. Болховитинов — по крайней мере восемь успешных плаваний. Особо активны были братья Бойлстоны из известной бостонской купеческой фамилии.

Во время американской войны «за независимость» объём торговли резко вырос, но, как правило, под чужими флагами — французским, голландским, а порой — и прямо под российским. В английские североамериканские колонии завозили из России на крупнотоннажных судах пеньку, парусное полотно и железо — традиционные тогда российские экспортные товары.

В поздний екатерининский период торговля уже с самостоятельными Соединёнными Штатами усиливалась, причём активным пропагандистом её был Фрэнсис Дейна ещё в его бытность в Петербурге. Он сообщал своим корреспондентам в США о состоянии русской торговли, о растущем спросе на кофе, сахар, рис, индиго и т. д., а в письме Дж. Адамсу от 12(23) апреля 1782 года Дейна подробно изложил свои взгляды на выгоды торговых отношений с Россией. Написав об этом, академик Болховитинов сам же опроверг свой вымысел насчёт того, что Дейна находился в Петербурге якобы в полной изоляции от русского общества. Сидя в гостиничном номере и не знакомясь с нужными людьми, много информации не соберёшь. Показателен и тот факт, что сын Дейны — Фрэнсис Дейна-младший вёл активную торговлю с русскими, в 1811 году исполнял обязанности вице-консула США в Архангельске.

США направили в Россию торгового консула — им был Л. Гаррис — лишь в 1803 году, и он указывал тогда, что поскольку США испытывают «большую потребность в русских товарах и изделиях её мануфактур», русско-американская торговля всего за несколько лет расширилась так, что считается, что «она превосходит торговлю со всеми другими странами, кроме Англии». Удельный вес этой торговли в общем объёме иностранной торговли в Петербурге составлял по оценкам примерно одну восьмую (~ 12 %).

География связей со стороны США тоже впечатляла — с Россией торговали семейство Дерби из крупнейшего торгового порта Сейлема, К. Чемплин, Дж. Гиббс и У. Чаннинг из Нью-Порта, Дж. Бенсон и Н. Браун из Провиденса, А. Хикс из Нью-Йорка, С. Джирард из Филадельфии и др.

Названы лишь первоклассные имена хищников… Так, умерший в 1799 году Элиас Дерби завещал наследникам имущество стоимостью в 1 миллион долларов — колоссальное по тем временам состояние. Один из членов почтенного клана Гиббсов из Нью-Порта (штат Род-Айленд) — Чарльз Гиббс признался уже в 1831 году, что убил сто человек, пиратствуя, и был повешен.

Стивн Джирард (Жирар) (1750–1831) родился во Франции — в Бордо, в семье, где было 15 детей, в четырнадцать лет стал моряком. В 1774 году он появился в американских колониях, а к двадцати восьми годам стал преуспевающим купцом, не брезгующим финансированием каперства и просто пиратства. К сорока годам Джирард владел большим флотом кораблей, которые плавали по всему свету, включая Россию, и приносили доход в среднем 100 тысяч долларов за один рейс. Джирард был всегда готов нарушить закон, но сам был скуп и скареден, стараясь извлечь из сделки каждый лишний цент. Американский профессор Б. Селигмен, давший деловой портрет Джирарда, пишет, что «только Джейкоб Астор мог сравниться со Стивном Джирардом как богатейшим среди себе подобных».

Джон Джейкоб ((Иоанн-Якоб) Астор — тоже выходец из бедняцких «низов» Европы, с Россией не торговал, однако находился в жесточайшем и неулаживаемом конфликте с Россией просто потому, что к 1800 году занял ведущие позиции в американской торговле пушниной и возникающая шелиховская Русская Америка была для него опаснейшим конкурентом и источником прямых убытков. В то же время американский Северо-Запад сам по себе был источником его прямых доходов, и Астор был не прочь их увеличить, уничтожив русское влияние там. Впрочем, об Асторе у нас ещё будет повод вспомнить позднее…

Говоря о непримиримом конфликте интересов России и США на Тихом океане уже в начальной фазе российско-американских отношений, можно (да и нужно) привести в качестве иллюстрации пример Роберта Морриса, в числе других подписавшего Декларацию независимости США. Профессор Б. Селигмен в своей монографии 1971 года «Сильные мира сего: бизнес и бизнесмены в американской истории» пишет о нём так:

«Роберт Моррис имел непосредственное отношение к торговле военного времени, но он не мог или не хотел проводить грань между своими частными и государственными делами. Он родился в Ливерпуле, переселился в Америку и стал ведущим филадельфийским коммерсантом… В качестве заведующего финансами (суперинтенданта. — С.К.) Континентального конгресса Роберт Моррис предоставлял возможность получать контракты… Моррис превратился в финансовую силу в Америке…

Моррис также активно участвовал в новой трёхсторонней торговле, при которой американские металлические изделия и одежда отправлялись на Северо-Запад Тихоокеанского побережья (то есть в зону Русской Америки. — С.К.) в обмен на меха; а меха затем обменивались на китайские, японские и индийские товары… Ко времени созыва Конституционного конвента в 1787 г. состояние Морриса оценивалось примерно в 200 тыс. долл., и он был самым богатым человеком в Америке. Часто утверждают, будто Моррис финансировал революцию. Однако… на самом деле всё обстояло как раз наоборот — революция финансировала Морриса…»

Итак, Моррис — тоже, кстати, выходец из низов Европы — активно хищничал в зоне российских американских промыслов. Мог ли он не быть врагом Русской Америки, как и врагом её друзей и создателей?

После принятия Конституции США Джордж Вашингтон, избранный в 1789 году первым президентом США, предложил Моррису занять пост министра финансов, но тот отказался и с 1789 по 1795 год представлял в сенате штат Пенсильвания. Один из его современников описывал Морриса так: «Когда на карту ставились интересы бизнеса, у Роберта Морриса раздувались ноздри и нос становился плоским, напоминая голову змеи». При этом Моррис был чистой воды авантюристом и кончил плохо: разорившись на земельных спекуляциях, он после трёх лет долговой тюрьмы умер в бедности в Филадельфии.

ТАК ПОДРОБНО я остановился на начальной истории Соединённых Штатов и на всей этой компании прожжённых дельцов с ухватками пиратов с двумя основными целями.

Во-первых, знать всё это нам надо для того, чтобы лучше и полнее представлять себе тот мировой политико-экономический и личностно-психологический фон, на котором с конца XVIII века и в начале XIX века развивалась эпопея Русской Америки. Такое знание станет нам надёжной путеводной нитью и в анализе истории Русской Америки на протяжении всего XIX века, ибо эта история с течением лет стала приобретать всё более непрямой и извилистый характер, переводя геополитику в сферу экономики и экономику в сферу геополитики. Когда видны истоки интереса имущей элиты США к Русской Америке, становится понятен и плачевный финал этой истории, выразившийся в продаже Русской Америки Соединённым Штатам. Ведь даже в свете уже сказанного есть основания смотреть на финальный акт продажи не как на единичное событие, а как на завершение многоходовой, упорной, изощрённой, занявшей более семи десятилетий тайной операции истеблишмента США по захвату российских американских владений в целях ликвидации возможного геополитического доминирования России в зоне Тихого океана.

Во-вторых же, зная то, как широко и давно интересовала Россия имущие и политические круги Америки (впрочем, уже тогда они составляли единое целое), и имея представление об особой авантюристичности и энергии этих кругов, об их геополитических претензиях, нам проще будет принять за высоко достоверную версию о не только английской, но и американской подоплёке элитарного заговора против российского императора Павла.

Относительно Англии всё ясно давно — она истратила на организацию убийства Павла миллионы прежде всего из-за наметившегося союза Павла с Наполеоном. И дело было не только в Индии. Наполеон Бонапарт говорил специальному представителю Павла генералу Спренгпортену: «Ваш государь и я — мы призваны изменить лицо земли». А Павел перегибал карту Европы со словами: «Так я разделю Европу с Наполеоном», но имел в виду не военный раздел, а раздел влияния.

И как же тогда быть с давним английским влиянием на континенте? С пресловутым английским принципом «баланса сил», когда английская политика была направлена на то, чтобы ни одна держава в Европе не приобретала потенциала доминирования, угрожающего доминированию в Европе Англии?

Так что с мотивами Англии всё ясно.

Но ведь и у Соединённых Штатов Америки к началу XIX века имелись серьёзнейшие стратегические мотивы не просто желать смерти Павла, но готовить эту смерть.

Русская Америка, к перспективам которой деятельный российский монарх проявлял живейший и подчёркнутый интерес, означала в перспективе российский Тихий океан, возможно даже — до тропических широт!

Могла ли политическая и имущая элита в одночасье возникших Соединённых Штатов спокойно относиться к «американскому» и тихоокеанскому интересу Павла? Могла ли элита США не предпринимать свойственных ей самых энергичных и беззастенчивых мер противодействия этому интересу?

Конечно же, она не была пассивной, и одного знания о сути «Плана договоров» достаточно для выдвижения системно корректной версии о не то что косвенном участии агентуры США в заговоре с целью устранения Павла, но о самом прямом таком участии в полном согласии с петербургской агентурой Лондона.

Вопреки утверждению академика Болховитинова относительно того, что Фрэнсис Дейна и Джон Куинси Адамс годами в Петербурге затворничали, они не могли не вести в России разведывательной деятельности в обоих её аспектах — как собирая информацию, так и создавая резидентуры и насаждая агентуру. Дейна покинул Петербург в 1783 году, а Ледьярд появился в нём через четыре года — в 1787 году, и появился при содействии Томаса Джефферсона, бывшего тогда посланником США в Париже. Не пользовался ли Ледьярд в Петербурге в 1787 году — кроме услуг однозначно имевшейся там английской агентуры — ещё и услугами той агентуры, которую насаждал в 1782–1783 годах в русской столице Дейна? К слову, как и Дейна, Ледьярд был родом из Массачусетса.

Напомню также, что в 1793 году конгресс США выделил на покрытие расходов по сношениям Соединённых Штатов с иностранными государствами один миллион долларов при общем федеральном бюджете меньше 10 миллионов долларов. Сумма огромная, и немалая её часть не могла не расходоваться на шпионаж, подкуп, политические диверсии, а при необходимости — и на физическое устранение неугодных Америке фигур.

И не вливалась ли в английские миллионы, выделенные Лондоном на антипавловский заговор, часть того миллиона, который выделил на внешнюю работу в Европе конгресс США? Это ведь более чем вероятно! Да и непосредственно американские толстосумы могли принять в английском проекте устранения Павла существенное «долевое» участие.

С 1790-х — ещё екатерининских, а потом и павловских — годов присутствие Америки в России постоянно усиливалось за счёт развития торговли. За одно лишь десятилетие с 1791 по 1800 год в Кронштадт пришло 368, а по некоторым данным — даже более 500 судов Соединённых Штатов, то есть примерно по судну в неделю. Кроме прочего, это ведь означает, что по улицам Петербурга практически ежедневно бродили десятки американских купцов и моряков. И — только ли купцов и моряков?

К началу XIX века не такими уж эпизодическими были и общественные (назвать их культурными будет преувеличением) связи российского общества со Штатами. К американской «революции» сочувственно относились Александр Радищев (1749–1802) и просветитель Николай Новиков (1744–1818), а знаменитая княгиня Екатерина Воронцова-Дашкова уже в 1781 году встречалась в Париже с Бенджамином Франклином и потом обменивалась с ним письмами. Это — то, что осталось на страницах писаной истории, но есть же и неписаная история, которая всегда шире той, что попадает в хроники и монографии. И насколько широко агенты США внедрялись в среду рядовых просвещённых петербуржцев (да и не просвещённых — тоже), остаётся лишь гадать.

Несколько забегая вперёд, но не отклоняясь от темы масштабов влияния США в России уже в начале XIX века, сообщу, что американский бизнесмен М. Фишер-мл. в августе 1811 года оценивал свои сделки по ввозу и вывозу товаров в Россию и из России суммой не менее чем 2 миллиона 500 тысяч долларов. Не забудем, что речь — о тогдашних долларах, цена которым была на порядки выше, чем нынешним.

Объём деловых оборотов торгового дома Дж. Люиса в России составил в 1815 году, по официальным русским данным, 2 899 614 рублей, а спустя 10 лет достиг 11 897 975 рублей. Американский консул в Петербурге А.П. Гибсон сообщал в январе 1822 года, что стоимость ввезенных Соединёнными Штатами только через Петербург товаров составляла 2 223 600 долларов. Официальная же статистика весь экспорт США в Россию оценивала всего в 628 894 доллара. Эта жульническая «двойная бухгалтерия» тоже стоит того, чтобы обратить на неё внимание и учитывать как любопытный фактор.

Подводя итог сказанному, можно уверенно утверждать, что ликвидация Павла была — хотя и по разным причинам — не только выгодна, но и настоятельно необходима не одной лишь многовековой имущей и политической элите Британии, но и молодой имущей элите Америки. При этом в одном пункте неприятия Павла сходились обе элиты, и этим пунктом была как раз Русская Америка.

Умеющие играть в политические шахматы лощёные бритты — с одной стороны… С другой стороны — наглые, нахрапистые, откровенно хищные янки, среди которых было немало выходцев из низов, что обуславливало особую беззастенчивость и безжалостность методов и привычку к пренебрежению условностями… Из этого двойного англосаксонского геополитическо-экономического «сплава», похоже, и была отлита золотая табакерка Петра-Людвига фон дер Палена, которая обрушилась на висок императора Павла 11 марта 1801 года.

Через девять лет сын убийцы Павла — Фёдор фон дер Пален уедет за океан представлять в Америке Россию Александра I — отцеубийцы. И одним из первых действий Палена как российского посланника станет посредничество в заключении соглашения между Российско-американской компанией и пушной «Америкен фер компани» Астора относительно их взаимоотношений в Северо-Западной Америке.

Случайность?

Возможно…

Но, как говаривал товарищ Сталин, если случайность имеет политические последствия, то к ней не мешает присмотреться.

СМЕРТЬ Павла могла серьёзно затормозить, а то и свести «на нет» русское державное движение в Америку. Однако — не затормозила, здесь англосаксонский удар пришёлся в воздух. Многое в постпавловской России после гибели сына Екатерины изменилось тогда круто, но — не отношение молодого императора Александра к Российско-американской компании. Напротив, весной 1802 года он вступил в число акционеров РАК вместе с вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной (1759–1828). Относительно последней надо заметить, что мать нового императора и вдова Павла — урождённая принцесса Вюртембергская София-Доротея-Августа-Луиза была не просто крупным акционером Российско-американской компании, но вообще успешно занималась коммерцией, пользуясь поддержкой не только сановников, но и финансистов. Расчётливая обрусевшая немка последовательно поддерживала тенденцию к развитию Русской Америки при расширении экспансии в сторону Калифорнии и Сандвичевых (Гавайских) островов. Пожалуй, положительное влияние Марии Фёдоровны на развитие Русской Америки было даже большим, чем об этом обычно говорится…

Стали акционерами РАК и новый морской министр адмирал Николай Семёнович Мордвинов, а также министр коммерции, сын графа Румянцева-Задунайского — Николай Петрович Румянцев, создатель Румянцевского музея, будущий министр иностранных дел и председатель Государственного совета. Список можно продолжить, но и так ясно, что фактически РАК постепенно оказывалась делом государственным. В секретном наставлении директоров РАК Главному правителю Александру Андреевичу Баранову от 18(30) апреля 1802 года рекомендовалась следующая линия поведения:

«…утверждать право России не только до 55 градуса, но и далее, опираясь на морские путешествия капитанов Беринга, Чирикова и протчих и ссылаясь также и на плавания и промысла, производимые частными людьми с того времени ежегодно. Старайтесь даже тем показывать некоторое право и на самую Нотку-Зунд (гавань на острове Ванкувер. — С.К.), дабы при случившемся от аглинского двора требовании некоторым образом определить можно было границы по 50-й градус или хотя бы на половину пространства к 55-му градусу, буде уже не можно далее, поелику сия часть ими ещё не занята, и следовательно, по сие время Россия на оную право имеет преимущественное. А на сей предмет стараться Вам елико можно сильнее и поспешнее утверждаться заселениями у 55-го градуса заведением регулярной крепостицы…»

В результате совместной работы деловых кругов РАК, здоровой части российской сановной элиты и государственной власти Александровская эпоха стала временем возвышения РАК и многих её славных дел.

Уже конец XVIII века ознаменовался началом в истории Русской Америки «эры Баранова», а с первых лет XIX века деятельность Баранова приобрела всё более всесторонний размах. С того момента, несмотря на случавшиеся кризисы, Российско-американская компания постоянно была на подъёме, а Русская Америка расширялась и развивалась.

Временем упадка РАК и гибели Русской Америки станет эпоха уже другого Александра — племянника Александра I, Александра II. В эту эпоху Россия лишится не только своей Русской Америки, но даже и архивов РАК, которые тоже будут проданы в США. Так что через более чем сто лет — в 1983 году академик Болховитинов будет цитировать вышеприведенное наставление директоров РАК А.А. Баранову со ссылкой на Национальный архив США (National Archives, Record Group 261, Records of the Russian-American Company, 1802–1867, vol. 1).

Однако пока что — в начале XIX века — Русская Америка жила, обоснованно рассчитывая на дальнейшее всемерное развитие, расширение и укрепление.

Глава 3

Российско-американская компания: путём первых русских «кругосветок» — к Форт-Россу и неудавшимся «русским» Гавайям

ИСТОРИЯ Российско-американской компании (РАК) — закономерно славная в своём начале и абсурдно бесславная в конце — известна в России плохо.

При царизме история Русской Америки излагалась скупо по вполне понятным причинам — никто из историков не рисковал подрывать авторитет царской власти, и так стремительно падающий.

В СССР были периоды, когда изучение истории Русской Америки актуализировалось — особенно этим отличался зрелый сталинский Советский Союз. Но в целом и в СССР тема должным образом, то есть в соответствии с её историческим значением, не исследовалась, не изучалась и в общественном сознании советского общества почти отсутствовала.

В постсоветской России, говоря о Русской Америке, нередко смешивают правду с ложью. Причём особо грешны в этом «записные» историки-американисты, чему, очевидно, есть рациональные (точнее — меркантильные) причины. Соответственно, в освещении деятельности РАК отечественной историографией по сей день остаётся много неясностей. В массовое же сознание тема Русской Америки если и внедрена, то благодаря известному мюзиклу «Юнона и Авось».

Совершенно непонятно, почему при некоторой известности имён Шелихова, Резанова или долголетнего правителя русских колоний в Америке Александра Андреевича Баранова практически замолчано имя их ближайшего соратника — зятя Шелихова и первенствующего директора РАК Михаила Матвеевича Булдакова. Например, весьма подробные сведения о Булдакове имеются в «Русском биографическом словаре», изданном в начале ХХ века «под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического общества» Александра Александровича Половцева. Зато издававшийся в те же примерно годы Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона о Булдакове как в рот воды набрал. Впрочем, к странному дореволюционному (да и послереволюционному — советскому и постсоветскому) «энциклопедическому» освещению темы РАК и Русской Америки мы позднее ещё вернёмся.

Но особенно непонятно то, почему мельком упоминается (или вообще не упоминается) роль РАК и значение Русской Америки в организации русских кругосветных экспедиций, начиная с первой и самой знаменитой из них — экспедиции Ивана Фёдоровича Крузенштерна и Юрия Фёдоровича Лисянского. Об участии и роли РАК в этом путешествии должны знать школьники в средней школе. В действительности же об этом не всегда упоминается даже в энциклопедических словарях.

А между тем с 1803 года по 1840 год Компания при содействии правительства организовала двадцать пять только крупных морских экспедиций, тринадцать из которых были кругосветными! Источник сведений солидный — вторая Большая советская энциклопедия, «сталинская»…

РАК финансировала, собственно, все наши «кругосветки» того времени, включая экспедиции Лазарева, Коцебу, Головнина, Литке… Даже антарктическая экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева, имевшая чисто научный характер, биографиями своих главных действующих лиц связана с историей РАК.

А что мы знаем о трёх кругосветных походах Леонтия Андреяновича Гагемейстера, чьё имя прочно вошло в историю РАК? Или — о походах командира судна РАК, трижды «кругосветчика» Степана Хромченко? Кругосветные экспедиции, поощряемые РАК, хотя и именовались в документах того времени «вояжами», были далеко не прогулочными вояжами, а мы о многих из них даже и не слыхали.

Да и успех «официальной» Амурской экспедиции Невельского 1850-х годов во многом стал возможным благодаря субсидиям и помощи РАК, как и успех других экспедиций в Приамурье, на Сахалин, Курилы, тихоокеанские острова, на Аляску…

Для Компании обеспечение устойчивой морской связи Европейской России и Русской Америки было вопросом прочности её перспектив. И 29 июля 1802 года Главное правление РАК подало «Всепресветлейшему, державнейшему Великому государю императору и самодержцу всероссийскому», то есть Александру Первому, «всеподданнейшее донесение». Там, в частности, отмечалось: «Давно уже, всемилостивейший государь, столь ощутительны от направления из Бальтика в Америку судов выгоды, что не могли они никогда иметь ни малейшего возражения… Высокое покровительство Вашего императорского величества сближает, наконец, преобразование российской торговли, в бессмертном уме Петра Великого предначертанное…»

Компания сообщала о богатстве американских владений зверем, о планах расширения промыслов, однако жаловалась на недостаток кадров, в том числе «искусных флотских офицеров», и рассчитывала на государственную поддержку. В этой же записке РАК извещала царя о своём намерении «приступить к отправлению ныне в Америку транспортов своих от Санкт-Петербургского порта». А это уже была заявка на первое русское кругосветное путешествие. Тем более что у русского дворянина, сановника и директора РАК Николая Петровича Резанова было понимание и общегосударственного значения такого дела, как и у купеческого сына Михаила Матвеевича Булдакова — первенствующего директора РАК. Да и остальные тогдашние члены Главного правления Компании умели мыслить на уровне высоких государственных задач.

Со своей стороны, у флотских офицеров Ивана Крузенштерна (1770–1846) и Юрия Лисянского (1773–1839) тоже имелись не то чтобы смутные мечтания на сей счет, но готовые планы, записки, аргументы… Капитан-лейтенант «Круценштерн» упоминался и в донесении РАК царю. Итак, стена сомнений и недоверия пробивалась с двух сторон. Именно камергер Николай Резанов и купец Михаил Булдаков сыграли реально решающую роль в инициировании в 1803 году плавания Крузенштерна. Но и записки моряков — будущих руководителей экспедиции тоже имели свое значение.

Булдаков принял на счёт РАК половину расходов — на содержание «Невы» Лисянского, но содержание «Надежды» Крузенштерна взял на себя сам Александр. Последнее было, говоря языком современным, «знаковым» актом. Впрочем, у того факта, что «Надежда» вместе с офицерами и экипажем была взята «на казну», имелось и то объяснение, что на борту флагманского шлюпа находилась русская дипломатическая миссия во главе с Николаем Резановым, о которой далее будет рассказано.

27 августа 1802 года Крузенштерн писал министру коммерции Н.П. Румянцеву: «К истинному моему удовольствию известился я, что Государь благоволил конфирмовать предлагаемую под моим Начальством экспедицию».

ИВАН Фёдорович Крузенштерн был младшим питомцем екатерининской эпохи, отличился в Гогландском, Эландском, Ревельском и Выборгском сражениях Русско-шведской войны 1788–1790 годов. В числе лучших молодых моряков был послан Екатериной на стажировку в английский флот, воевал и там, крейсировал у атлантических берегов Северной Америки, бывал на Барбадосе и Бермудах и поплавал по морям и океанам немало. Стать командором в первом кругосветном российском плавании ему было на роду написано… Напомню, что боевую службу Крузенштерн начал в 1788 году на корабле «Мстислав» под командой капитана Муловского, назначенного в кругосветный поход, вследствие Русско-шведской войны отложенный.

Беседы с Муловским дали первый импульс. Вторым оказалось знакомство с внуком Витуса Беринга — лейтенантом Яковом Берингом, тоже отправленным на «английскую» стажировку. Третьим стали беседы с «лифляндцем» Торклером в Калькутте. Финн хорошо знал северо-западный берег Америки и считал, что России очень выгодно доставлять товары туда и оттуда отправлять меха — в Китай, в Кантон. Собственно, Торклер предлагал нечто вроде российского варианта той «треугольной» торговли, которую вели на Тихом океане американцы.

Вернулся Крузенштерн на Родину в 1799 году на корабле Ост-Индской компании, обогнув мыс Доброй Надежды. И сразу представил морскому начальству проект кругосветного плавания, одной из целей которого указывал «снабжение наших американских колоний всем необходимым». Весьма подробно написавший об Иване Фёдоровиче в своей «Истории великих путешествий» Жюль Верн остроумно, хотя и не совсем верно в части единоличного приоритета Крузенштерна, замечает: «Лучшими идеями всегда бывают самые простые, но они приходят в голову в последнюю очередь. Крузенштерн первый доказал настоятельную необходимость установить прямую связь между Алеутскими островами — местом промысла мехов — и Кантоном — самым важным рынком сбыта».

Вообще-то записка Крузенштерна касалась многого — в ней даже крепостное право критиковалось, но основной была идея кругосветного плавания. Однако флот тогда ещё не вышел из кризиса, к тому же дело тормозилось руководством морского ведомства. Проект тридцатилетнего лейтенанта у адмиралов своей чисто морской частью сочувствие вызывал, но было боязно… Вздыхали, что оно бы и неплохо, и офицеров найти можно, да вот, русские матросы к дальнему плаванию совершенно-де не способны. «Лучше бы нанять англичан», — советовал престарелый адмирал Ханыков.

Сдвинуло дело с мёртвой точки появление в России Российско-американской компании. Важное значение имел и именной указ императора Александра I от апреля 1802 года, по которому «позволено было морским офицерам, кто пожелает, не выходя из флотской службы вступить в Российско-американскую компанию». Этот умный и своевременный указ открывал широкие перспективы и перед Крузенштерном, и перед Лисянским, и перед десятками других деятельных русских военных моряков. К тому же с сентября 1802 года вновь учреждённое Морское министерство возглавил Николай Семёнович Мордвинов — фигура в русской истории смелая и крупная.

Судя по всему, окончательный проект плавания перед представлением его царю был обговорен между Булдаковым, Резановым, графом Румянцевым, адмиралом Мордвиновым, Лисянским и Крузенштерном. Со стороны ведомств идею поддерживали министерства иностранных дел и коммерции, военно-морской флот и Академия наук.

По поручению РАК капитан-лейтенант Лисянский съездил в Лондон и закупил там шлюпы «Леандр», переименованный в «Надежду», и «Темза», названный «Невой». Затем он привёл их в Кронштадт. Лишь в середине дальнего плавания выяснилось, что шлюпы были не новой постройки, как уверили Лисянского английские купцы, а с большой трухлявостью, особенно — в мачтах. Теперь остаётся лишь гадать, в чём была причина обмана — в стремлении британцев зашибить лишнюю деньгу или в их намерении сорвать первое кругосветное русское плавание, да ещё и с заходом в Русскую Америку. Впрочем, английская Корабельная палата в своё время даже Куку не постеснялась подсунуть флагман «Резолюшн» без капитального ремонта после второго плавания Кука, а также — с гнилыми канатами и гнилыми мачтами!

Опять возник вопрос о командах… «Мне советовали, — писал впоследствии Крузенштерн, — принять несколько и иностранных матросов, но я, зная преимущественные свойства российских, коих даже и английским предпочитаю, совету сему следовать не согласился». Свидетельство это — важнейшее! Уж кто-кто, а Крузенштерн знал качество кадров английского флота прекрасно — слава богу, сколько походил по волнам на английских судах, и экспертом стал отменным. Тем не менее, собираясь в тяжёлое плавание, он предпочёл свои кадры — русские.

Увы, снова начинались прения и «трения»… Петербург же был предстоящим небывалым походом взволнован. Николай Михайлович Карамзин в июне 1803 года писал:

«Англоманы и галломаны, что желают называться космополитами, думают, что русские должны торговать на месте. Пётр думал иначе — он был русским и в душе патриотом. Мы стоим на земле, и на земле русской… Нам нужно и развитие флота и промышленности, предприимчивость и дерзание».

Это было прямой полемикой с англоманом Воронцовым-петербургским, который гадил России не хуже самой «англичанки», был против кругосветного похода и заявлял:

«По многим причинам физическим и локальным России быть нельзя в числе первенствующих морских держав. Да в том ни надобности, ни пользы не предвидится…»

Вышло, к счастью, не по каверзам Воронцова… 27 июля (7 августа) 1803 года «Надежда» и «Нева» начали выбирать якоря, и вскоре главный командир Кронштадтского порта — как раз, по иронии судьбы, адмирал Ханыков — письменно докладывал товарищу морского министра вице-адмиралу Чичагову: «Милостивый государь Павел Васильевич! Суда Российско-американской компании «Надежда» и «Нева» сего числа в 10 часов снялись с якоря и отправились с Кронштадтского рейда в море благополучно…»

В Копенгагене Крузенштерн принял на борт членов научного состава — немцев астронома Горнера, ботаника Тилезиуса (Тирезиуса) фон Тиленау и доктора медицины Лангсдорфа. В науке, увы, русские были не так сильны, как в мореходстве, — но русские ли в том были виноваты?

В ноябре шлюпы экспедиции впервые в истории русского флота пересекли экватор, а 19 февраля (русского стиля) 1804 года обогнули мыс Горн. Матросы в командах судов были только русские. Плыл на Аляску и иеромонах Александро-Невской лавры Гедеон (Гавриил Федотов), назначенный Синодом для «обращения новокрещеных в российско-американских заведениях христиан». Орловец, сын священника, он был отменно образован, преподавал в семинариях французский язык, риторику, математику и геометрию, был сведущ в физике и географии. Ему предстояло взять в свое попечение кадьякскую школу для алеутов и образовать «правильное училище».

Гедеон пробыл в Русской Америке, на острове Кадьяк, с 1804 по 1807 год, вернувшись в Петербург через Сибирь в 1809 году, и составил по возвращении записки о кругосветном путешествии и своей деятельности в русских колониях.

В июне 1804 года шлюпы экспедиции подошли к Сандвичевым (Гавайским) островам. «Надежда» сразу же пошла дальше — к Камчатке, а «Нева» от неё отделилась, чтобы впервые показать русский флаг на Сандвичах и познакомиться с ними. Потом она ушла к Кадьяку и пробыла в Русской Америке год. Дойдя до главной цели, Лисянский много занимался исследованиями, съёмкой берегов. Только на кожаной алеутской байдаре он лично прошёл 400 вёрст.

ПРИШЛОСЬ Юрию Фёдоровичу Лисянскому в Русской Америке и повоевать… Индейцы-тлинкиты (русские называли их «колоши») начали против наших поселений войну. Одной из причин было недовольство тлинкитов деятельностью Российско-американской компании безотносительно к тому, насколько она их ущемляла или не ущемляла. Хотя РАК по своей сути была всё же не благотворительной миссией, и Главному правителю русских колоний в Америке Баранову порой приходилось действовать жёстко.

Основным же стимулом для очередного недовольства индейцев стала «огненная вода» пирата-янки Барбера, переодетые матросы которого стояли за русско-колошской «войной». К тому времени британские и американские бизнесмены окончательно ввели в практику борьбы с РАК снабжение индейцев оружием и подстрекательство тлинкитов к нападению на русские поселения и промысловые партии. Добравшийся с Камчатки до Русской Америки Резанов доносил директорам РАК, что тлинкиты «вооружены от бостонцев лучшими ружьями, пистолетами и имеют фалконеты…». (Фальконетом называлась пушка небольшого калибра, стрелявшая свинцовыми снарядами.)

Если проследить судьбу конкретно Барбера, то его можно расценивать как простого маргинала, чуждого любому законопослушному социуму — хоть российскому, хоть британскому, хоть американскому. Однако Барбер стал известен в Русской Америке с 1796 года захватами индейцев для продажи в рабство, то есть он не просто пиратствовал, а периодически бывал в США. Обосновавшись после 1805 года на островах Королевы Шарлотты южнее архипелага Александра, Барбер создал там нечто вроде форпоста с несколькими крепостями, защищаемыми гарнизонами из индейцев.

Барбер нападал не только на русских, но и на англичан, на испанцев, но никогда не нападал на американские суда. Так были ли действия Барбера просто разбоем или всё же они были продуманной акцией, направляемой с атлантического побережья Северной Америки, где укрепляющиеся элитарные политики США имели виды на тихоокеанское побережье? Документов о связи Барбера с высшей властью США нет, но таковая связь вполне усматривается логически, так что считать Барбера просто «волком-одиночкой» не приходится.

Фрэнсис Дрейк — «пират её Величества» Елизаветы I — начинал с пиратских экспедиций в Вест-Индию, а в 1788 году адмирал Дрейк фактически командовал английским флотом при разгроме испанской «Непобедимой армады». Барбер был фигурой, конечно, неизмеримо мельче Дрейка, но его системная роль в деле подрыва русских позиций в Северо-Западной Америке была схожа с ролью Дрейка, подрывавшего в своё время позиции Испании в Вест-Индии. Лишь методы у Барбера были окончательно гнусными, зато вполне в духе англосаксов, всегда готовых воевать против «азиатов» руками «азиатов».

С одной стороны, тлинкиты даже без подстрекательств Барбера и ему подобных представляли собой немалую проблему, будучи весьма воинственными. Они конфликтовали не только с русскими, но и с аборигенами Аляски. С другой стороны, с Барбером они ладили и даже союзничали, и тому были вполне очевидные, хотя и печальные причины.

Главный правитель российских колоний Александр Баранов был справедлив, но суров. Главное же, Баранов и вообще русские не платили ни за меха, ни за приязнь и дружество спиртным. А у янки — и у пиратов вроде Барбера, и у торговцев-«бостонцев» — основными меновыми товарами были виски, оружие и боеприпасы, причём всё скверного качества. Так убивались сразу три зайца: первое — задёшево приобретались ценные меха; второе — тлинкиты, спиваясь, оказывались привязанными к янки алкогольной зависимостью и, наконец, третье — последнее по счёту, но не по важности — пристрастившихся к виски и вооружённых огнестрельным оружием индейцев было проще и легче подбивать на вооружённые столкновения с русскими промышленными партиями и на нападения на русские поселения.

В мае — июне 1802 года тлинкитами была атакована Якутатская партия Ивана Кускова — будущего учредителя калифорнийской колонии Форт-Росс, а также почти поголовно вырезана Ситкинская партия партовщика РАК Ивана Урбанова. В сделанной позднее Кириллом Тимофеевичем Хлебниковым «Выписке о несчастных случаях, последовавших в бытность г. Баранова» среди прочих пунктов находим: «1802. В ситихинской партии Урбанова, в то время как взята крепость, убито колошами — 165».

Были захвачены и сожжены русское поселение Михайловское на острове Ситка и Михайловская крепость (крепость Св. Архистратига Михаила), где погибло 20 русских промышленников, 130 алеутов, эскимосы, служившие в РАК, — всего 250 человек. Тлинкиты разграбили и склад РАК.

А 13 июля 1804 года в гавань Св. Павла на острове Кадьяк вошла «Нева» Лисянского. Там Лисянского ожидало письмо А. А. Баранова с просьбой о помощи. Сам Баранов ещё по весне выступил со 120 русскими промышленниками и 800 алеутами на 4 кораблях и 300 байдарах к Ситке — «сворачивать» возникшую негативную ситуацию.

В сентябре силы Баранова и «Нева» соединились у Ситкинского залива и начались непродолжительные военные действия. Вскоре всё завершилось взятием индейской крепости — выстроенной, скорее всего, под влиянием янки, и очередным замирением с тлинкитами. В брошенной крепости осталось около сотни русских ядер, две небольшие пушки, несколько сломанных ружей, до полусотни трупов, и ещё одно, о чём сошедший на берег Лисянский позднее написал так: «…я увидел самое варварское зрелище, которое могло бы даже и жесточайшее сердце привести в содрогание. Полагая, что по голосу младенцев и собак мы можем отыскать их в лесу, ситкинцы предали их всех смерти».

По окончании боёв вместо разорённого Михайловского Барановым был основан Ново-Архангельск с крепостью о шести пушках. Он и стал столицей Русской Америки. Сразу же начались и строительные, и оборонные работы. Пока что приходилось жить, будучи постоянно готовым к отпору враждебным «колошам». Резанов, после прибытия в российские колонии, сообщал в Петербург: «Всюду в проливах выстроили крепости… пушки наши всегда заряжены, везде не только часовые с заряженными ружьями, но и в комнатах у каждого из нас оружие составляет лучшую мебель».

Лишь во второй половине лета 1805 года Лисянский ушёл из Ново-Архангельска курсом на южнокитайский порт Кантон (Гуаньчжоу). С 1757 года это был единственный китайский порт, открытый для иностранной торговли, а экспедиция имела, кроме прочего, и задание установить морскую торговлю с Китаем в дополнение к традиционной сухопутной, которую Россия вела с китайцами через пограничную восточносибирскую Кяхту в Забайкалье.

В Кантон же направлялась из камчатской Петропавловской гавани и «Надежда» Крузенштерна. Она успела раз там уже побывать, потом зайти в японский порт Нагасаки, доставить туда Резанова и из Японии вернуться на Камчатку с Резановым же, о чём — позже.

Между прочим, на Камчатке Крузенштерн оставил часть корабельных орудий, необходимых для отражения налётов американских банд уже и на Камчатку. Русская активность в Тихом океане нравилась янки всё менее, и они начинали вести себя всё более нагло и беззаконно. Оставил Крузенштерн камчатским жителям и запас соли на несколько лет, в чём они терпели жестокую нужду.

В НОЯБРЕ 1805 года оба судна пришли в Кантон… «Надежда» добиралась от Камчатки до Кантона сорок дней, а «Нева» от Ново-Архангельска (Ситки) — намного дольше. Выйдя 21 июня русского стиля из Ситки, она, по донесению главного комиссионера русской кругосветной экспедиции, приказчика РАК Фёдора Ивановича Шемелина, пришла на Кантонский рейд только 22 ноября. И вот об этой задержке надо сказать особо, прямо предоставив слово Шемелину, который 21 декабря 1805 (2 января 1806) года сообщал Главному правлению РАК из Кантона:

«Здесь обязан я донести о «Неве». Она… в 21 число июня отправилась в Кантон, и когда б она прямо стремилась к своему предмету, то в Кантон пришла бы неотменно в августе, и тогда, когда ещё ни одного судна американского не было в приходе здесь с бобрами, и тогда натурально продан был бы груз компании выгоднейшим образом, нежели теперь. Но страсть начальника корабля (то есть Лисянского. — С.К.) к открытию новых земель и островов привела в забвение выгоды компании…»

«Нева», имея на борту 4004 шкуры морских бобров, действительно в Кантон запоздала, и до неё туда пришли три американских корабля. Капитан Адамс привёз 5800 бобров, капитан Трекет — 2800, а капитан Старжел — 5202, причём последний успел всё распродать по 18 пиастров за шкуру.

«Надежда» привезла с Камчатки 414 бобров и 10 000 котиков.

Фёдор Шемелин резонно заключал:

«Суда купеческие совсем не способны к открытиям и не на такой конец должны употребляться; их первая должность есть поспешность и слава, когда, предупредив других, достигнет к своей мете (цели. — С.К.)».

Шемелин был, со своей точки зрения, прав: для заморской торговли скорость судов в видах опередить конкурента оказывается важнейшим качеством. Вспомним гонки «чайных» клиперов, задачей которых было одно — как можно быстрее доставить свой груз в порт назначения. Интересы частной коммерции входили, как видим, в противоречие с государственным интересом, и Русской Америке настоятельно требовалось прямое государственное внимание.

При этом уже в первый приход русских в Кантон можно было понять, во-первых, что русские имеют перед янки приличную фору по времени — если будут поворотливы. Во-вторых, было видно, что янки пользуются богатствами северных вод Тихого океана даже больше, чем сами хозяева этих вод — русские. Вряд ли такое положение дел можно было считать нормальным. Но и выправить его усилиями РАК не было возможно — свои исключительные права должна была заявить держава… Не учреждённое Екатериной из-за войн патрулирование русской зоны Тихого океана становилось одной из важнейших государственных задач в Тихоокеанском регионе уже для России Александра I. То, что задумывала ещё бабка, должен был сделать внук.

Занятная ситуация выявлялась и в приморском Южном Китае…

Кантон вырос на одном из рукавов дельты реки Чжуцзян (Жемчужная река). Передовым его пунктом был порт-пригород Вампу (Хуанпу), отстоявший от Кантона на 15 итальянских миль мористее. У Кантона сливаются воедино и три крупнейшие реки Южного Китая — Сицзян («Западная река»), Бэйцзян («Северная река») и Дунцзян («Восточная река»). Реки эти впадают в узкий семидесятикилометровый Кантонский залив Южно-Китайского моря, на западном берегу которого — у выхода в открытое море — с 1557 года образовалась португальская колония Макао. Португальцы арендовали эту территорию у Китая под свою торговую факторию.

В пятидесяти шести километрах от Макао — через залив, на восточном его берегу, с 1839 года на месте китайского Сянгана появится британский Гонконг — как результат победы Англии в первой «опиумной войне». Но во времена первого русского кругосветного плавания до этого было ещё далеко, хотя англичане в Китае уже тогда были активны даже более, чем португальцы.

Весьма интернациональный торговый «треугольник» можно было интернационализировать ещё более, если бы сюда внедрилась Россия. С португальцами особенно считаться не стоило, а англичан надо было нейтрализовать путём русского соглашения с китайцами и аренды территории под свою факторию. Дело это было сложным, но, пожалуй, возможным даже во времена Крузенштерна и Лисянского. И уж тем более это стоило сделать лет через десять или позднее — когда Китай стали прижимать англичане, в результате чего на карте Китая появился британский Гонконг.

Имея же в виду наших первых «кругосветчиков», надо сказать, что в Кантоне им пришлось пережить весьма неприятные дни. Перед Крузенштерном, пришедшим к Кантонскому заливу в районе Макао на «Надежде» первым, сразу встал вопрос — как поступать дальше? Идти прямо в Кантон или Вампу? Коммерческий груз невелик, и всю возможную прибыль съедят пошлины и «подарки» китайским мандаринам. Стоять в Макао, дожидаясь «Невы»? На рейде Макао купеческое судно имело право стоять по китайским законам только сутки, а потом надо было или проходить в Вампу, или идти куда угодно. И Крузенштерн объявил китайским властям в Макао свой корабль военным.

Через полмесяца пришёл Лисянский, и он-то направился сразу в Вампу, однако «Надежда» проследовать туда уже не могла — проход военным судам был строжайше и под «великим штрафом» запрещён.

Начались торги, но, расторговавшись в начале января 1806 года, уйти сразу же наши корабли не смогли — их задержал кантонский наместник. Он доносил в Пекин, что в Макао прибыл купеческий русский корабль с купцами Лу-Чынь-Дун (Крузенштерн) и Ни-Цзань-ши (Лисянский) и ведёт незаконный-де, торг с китайскими купцами.

Китайцы считали законной торговлю с русскими только в Кяхте — в соответствии с Кяхтинским трактатом от 21 октября 1727 года. И Китайский трибунал (китайское «министерство иностранных дел») 16(28) января 1806 года запросил русский Правительствующий сенат — прибыли ли Лу-Чынь-Дун и Ни-Цзань-ши в Кантон с ведома Сената, или это была их самовольная инициатива. Тем временем погрузка купленных китайских товаров была приостановлена, к кораблям приставили стражу. Дело грозило затянуться надолго… Началась переписка двух русских капитанов с кантонскими властями. Кончилось всё тем, что 9 февраля 1806 года суда были освобождены и вскоре вышли в море.

Небыстро шли тогда известия, и 22 июня (4 июля) 1806 года первенствующий директор РАК Булдаков и директоры Деларов и Шелехов (брат Григория Шелихова-Шелехова) всеподданнейше доносили императору Александру всего лишь о получении рапорта Крузенштерна и Шемелина от декабря 1805 года, где сообщалось о прибытии кораблей РАК в Кантон и распродаже товара на сумму в 176 605 1/4 пиастра… «Надежда» и «Нева» были в это время уже на подходе к Кронштадту, но — порознь. В середине апреля 1806 года у мыса Доброй Надежды корабли в тумане потеряли друг друга из виду и дальше шли самостоятельно.

Вообще-то местом рандеву был назначен остров Святой Елены, но, придя туда раньше, Крузенштерн узнал о начале войны России с Францией и не рискнул идти без части пушек, оставленных для защиты Камчатки, через Ла-Манш, где мог наскочить на французские патрули. Он обогнул Английские острова с севера и немного задержался. «Нева» же пошла прямо, и 22 июля (2 августа) 1806 года бросила якорь на Кронштадтском рейде.

Через две недели рядом встала и «Надежда» Крузенштерна.

СЧИТАЕТСЯ, что начальником 1-й русской кругосветной экспедиции был Крузенштерн единолично. Однако на борту «Надежды» отплывал на Дальний Восток и «корреспондент РАК» (то есть её представитель при правительстве), один из директоров-распорядителей РАК, хорошо знакомый нам камергер и действительный статский советник Резанов. Он был назначен не только главой чрезвычайного посольства с задачей «завести торговые сношения с Японией», но и фактически — вторым руководителем плавания. Если — не первым, поскольку имел инструкции, позволявшие вмешиваться в действия Крузенштерна. Последний же, естественно, подобных прав по отношению к Резанову не имел. Кроме того, Резанов получил поручение Александра «обозреть и устроить» наши владения в Северной Америке, то есть — говоря языком современным — проинспектировать объекты РАК.

В статье о Резанове — надо заметить, весьма сдержанной, — помещённой в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, прямо утверждается: «По его мысли была снаряжена первая русская кругосветная экспедиция». И здесь точнее было бы сказать, что честь инициативы принадлежит Резанову совместно с Крузенштерном, Булдаковым и теми, кто задумывал несостоявшуюся экспедицию Муловского, включая самого Муловского…

Относительно же распределения ролей в первой состоявшейся русской «кругосветке» тот же источник сообщает: «Он (Резанов. — С.К.) был назначен главным ея начальником. Помощниками его были Крузенштерн и Лисянский»… Формально это так и было, потому что в указе Александра I Резанову, начинавшемся со слов: «Избрав вас на подвиг, пользу Отечеству обещающий…», было сказано: «Сим оба судна с офицерами и служителями, в службе компании (РАК. — С.К.) находящимися, поручаются начальству Вашему».

Вначале вопрос о первенстве не стоял, поскольку Александр «конфирмовал» в июле 1802 года одну лишь экспедицию Крузенштерна с назначением начальником экспедиции, естественно, Крузенштерна. Вопрос же о посольстве Резанова возник в феврале 1803 года. Возможно, от этого и возник разнобой с инструкциями на экспедицию и требованиями Устава военного флота, по которому члены посольства Резанова и он сам считались лишь «почётными пассажирами».

В результате в плавании между Крузенштерном и Резановым возникали споры и разногласия. А их ещё усугублял своими пьяными выходками по отношению к Резанову «кавалер» посольства Фёдор Толстой — тот самый, пушкинско-грибоедовский «американец» («в Камчатку сослан был, вернулся алеутом, и сильно на руку нечист»), и это вело к расколу уже среди участников экспедиции.

По описаниям и Резанова, и Крузенштерна видно, что их конфликт порой принимал очень тяжёлый и неприятный характер. Был случай, когда Резанов, сам не понимая, что это есть, оскорбил Крузенштерна на шканцах — месте для моряка святом и по уставу наиболее почётном: здесь читаются приказы, принимаются высокопоставленные гости и т. п. В ответ Крузенштерн стал угрожать камергеру (!) наказанием.

На современный взгляд их взаимные распри, попрёки, упрёки и претензии могут показаться свидетельством мелочности обоих, однако надо учитывать нравы эпохи, чувствительность тогдашних людей к статусу и т. п. В действительности оба были личностями и историческими фигурами крупного калибра. Но, как говорится, двум медведям в одной берлоге не ужиться, особенно — если «берлога» — палуба не очень-то большого корабля посреди бескрайнего океана. Резанов, как на грех, ещё и качку плохо переносил, и это подрывало его физическое здоровье, а с ним — и душевные силы.

Конечно, тому же министру коммерции Румянцеву, курировавшему подготовку экспедиции, было бы логично предложить царю разделить экспедиционные полномочия на «морскую», так сказать, часть и «сухопутную», отдав первенство решений на море моряку Крузенштерну, а на суше — государственному деятелю Резанову. Однако разумное делегирование ответственности в царской России было не заведено. Подробно разбиравший коллизию член Русского географического общества Леонид Свердлов (ж. «Природа», № 10, 2003 г.) писал по этому поводу:

«Похоже, что в сознании Александра I совмещались два руководителя кругосветной экспедиции: Резанов — политический и коммерческий — и Крузенштерн — командир эскадры, морской офицер — дополняли друг друга. Очевидно, что Резанов по чину и по возложенным на него обязанностям был в экспедиции фигурой более значимой, хотя непосредственного руководства кораблями он осуществлять не мог. А кругосветная экспедиция — это, в конечном счёте, движение кораблей».

Так или иначе, факт особого доверия верховной власти к одному из руководителей РАК Резанову — это факт. Свои полномочия он передал Крузенштерну только в июне 1805 года, когда приступил к выполнению задач по налаживанию управления Русской Америкой. А замыслы у Резанова имели ломоносовско-шелиховский размах. Он предлагал занять всё побережье Северо-Западной Америки до залива Сан-Франциско, создать сильную военно-морскую эскадру, в союзе с Испанией предотвратить экспансию США и заложить базу политического и торгового могущества России в этой части Тихого океана. Подобная задача была России по силам, но — лишь в том случае, если бы и верховная власть мыслила на уровне Ломоносова, Шелихова, Резанова, Баранова… Император же Александр I ввязывался в противостояние с Наполеоном, чему очень способствовали каверзы, предпринимаемые в Петербурге Лондоном.

Всем проектам Резанова очень способствовало бы установление прямых и дружественных отношений с Японией, что понимал и Резанов, и министр коммерции Румянцев, и даже — сам император, направивший Резанова на Дальний Восток с «японской» миссией. Стремление Александра — пусть и не очень внятное — к связям с Японией являлось для интересов России полезным, хотя здесь надо хвалить, пожалуй, не столько его, сколько дальновидных сановников вроде Мордвинова и Румянцева.

Однако японское посольство Резанова не удалось.

СТРАНА восходящего солнца тогда очень жёстко ограничивала любые контакты с внешним миром, и такой режим продержался не один век. Поэтому задача у Резанова была более чем сложной, но в принципе — выполнимой.

Вот как всё разворачивалось…

Ещё до отправления экспедиции Крузенштерна министр коммерции Румянцев подал царю 20 февраля 1803 года докладную записку «О торге с Японией», где писал:

«Известно, что со времен бывшего в Японии страшного христианам гонения и изгнания из оной португальцев одни только батавцы (голландцы. — С.К.) имеют близ двухсот лет в руках своих толико выгодный для них торг сей. Сама природа, поставя Россию сопредельною Японии и сближая обе империи морями, дает нам пред всеми торговыми державами преимущество и удобность к торговле, к которой купечество наше, как кажется, ожидает токмо единого от правительства одобрения…

Соображая местные выгоды торговли нашей с Японией, нахожу, что крайне бы полезно нам было производить оную весьма употребительными японцами в пищу рыбами и жирами, у нас в великом изобилии не токмо в Америке, но и на самых Курильских островах и в пределах Охотского моря добываемыми, выделанными из разных морских и земляных зверей кожами, разною мягкою рухлядью, моржовою и мамонтовою костью, сукнами и, испытав притом ввоз в Японию разных к роскоши служащих товаров, как-то зеркал и тому подобного, получить от них на обмен пшено, не только для американских селений, но и для всего Северного края Сибири нужное, штыковую медь, добротою своею в целом свете известную, разные шелковые и бумажные ткани, серебро, лаковые и многие другие вещи…»

Изложив все это, Румянцев предлагал:

«На сей предмет не благоугодно ли будет Вашему императорскому величеству с отправляющимися ныне в Америку судами назначить род некоторого к японскому двору посольства и, употребя к исполнению сего важного предприятия человека с способностями и знанием политических и торговых дел и ободря его особливым Вашего императорского величества покровительством, поручить ему сделать японскому двору приличным образом правильное о достоинстве Российской империи внушение, положить тамо прочное основание торговли и постановить на предбудущее время дружественные отношения между обеими империями…»

Через месяц, 27 марта 1803 года, Румянцев подаёт царю новый «всеподданнейший» доклад, где наряду с изложением проблем Русской Америки вновь пишет об идее посольства в Японию. И 30 июня (12 июля) 1803 года Александр подписывает грамоту «Божию поспешествующею милостью его Тензин-кубоскому величеству самодержавнейшему государю обширной империи Японской, превосходнейшему императору и повелителю…».

После тяжеловесного введения сообщалось, что «избрав в роде достойного верноподданного действительного камергера двора моего Николая Резанова, дабы с должным почтением мог он приближаться к самодержавной особе Вашей, желаю, чтобы он подал Вашему его Тензин-кубоскому величеству сию грамоту по надлежащему обряду с истинным уважением…».

Конкретно Александр предлагал «его Тензин-кубоскому величеству» — императору Японии, чтобы «дозволили купечествующему народу моему, а паче жителям Кадьякских, Алеутских и Курильских островов, яко Вам соседственным» приставать «не токмо в Нагасакскую гавань и не токмо одному кораблю, но и многим и в другие гавани с теми избытками, какие Вам благоприятны будут».

Здесь надо заметить, что формально то разрешение на заход русских судов в Японию, о котором шла речь в послании русского царя японскому императору, было дано ещё в конце XVIII века, о чём несколько позже будет рассказано.

Интересен и конец царской грамоты:

«Посылаю при сем Вашему Тензин-кубоскому величеству в дар часы, вделанные в фигуре механического слона, зеркала, мех лисий, вазы костяной работы, ружья, пистолеты и стальные и стеклянные изделия. Все сии вещи выделаны на моих мануфактурах. Хотя оные небольшой стоят цены, я желаю, чтобы они только приятны для Вас были и чтоб в пределах моего государства нашлось что-нибудь Вам угодное».

Царские подарки в материальном исчислении стоили действительно недорого. Но с точки зрения обеспечения перспектив русской торговле в Японии они представляли собой, скорее всего, некий вещественный перечень-«прайс» того, что могла Россия предложить Японии. Ход неглупый…

10(22) июля 1803 года Александр лично утвердил инструкцию Румянцева для Резанова из 23 пунктов. Это была общая инструкция на всю экспедицию, но были там и пункты, касающиеся Японии, составленные в духе мыслей Румянцева.

В августе «Надежда» и «Нева» ушли в плавание, и в виду Сандвичей расстались, Крузенштерн с Резановым направились на Камчатку, а оттуда — в Японию. Прибывшую в Нагасаки 26 сентября (русского стиля) 1804 года «Надежду» встретили там с чрезвычайными предосторожностями. В 10 часов вечера на корабль прибыли чиновники-баниосы. Они без приглашения прошли в кают-компанию, без приглашения сели и без приглашения же закурили трубки. Впрочем, они тут же их изо ртов вынули — от изумления тем, что на путь от Камчатки до Нагасаки русские затратили всего месяц.

Вместе с японцами были и голландцы — внешне к русским лояльные, но их появлением обрадованные вряд ли… Япония в то время находилась в состоянии глухой самоизоляции, длившейся не один век. О причинах этого и о самом этом времени говорится в моей книге 2005 года «Россия и Япония: стравить!». Здесь же просто сообщу, что иностранцев-европейцев в тогдашней Японии не то что не жаловали, а вообще не принимали. Последних христиан — португальцев выслали с японских островов в 1638 году. И с тех пор заход в Японию грозил европейцам смертью. Исключение было сделано только для голландцев. И вот теперь на голову не только сынам Страны восходящего солнца, но и сынам далекой Батавии-Голландии свалились сыны Русского Севера.

После первого контакта Резанову общаться с голландцами запретили, но те вряд ли на сей счёт горевали — так им проще было иметь благопристойный вид при хитрой игре. Более того, не исключено, что последующее развитие событий было инспирировано голландцами, среди которых очень могли быть и скрытые английские агенты.

На следующий день губернатор Нагасаки прислал в подарок домашнюю птицу, рис и свежую рыбу, зато затребовал весь порох и огнестрельное оружие. Шпаги офицерам, впрочем, были оставлены, чего не позволялось даже голландцам. В целом же режим установился похожий на плен — отбуксированную в глубь бухты «Надежду» охраняло 32 сторожевых судна. Правда, стоянку иногда разрешалось менять.

Имелось сообщение и с берегом — японцы выделили для прогулок Резанова огороженный участок голой земли в 100 на 40 шагов. С высокого забора, с борта шлюпки, при переменах стоянки, Крузенштерн вёл наблюдения за приливно-отливными явлениями и проводил съёмки берегов бухты, что дало, в конце концов, неплохое её описание. Крузенштерн же первым точно определил широту и долготу Нагасаки. Конечно, до него этим занимались и голландцы. Но русские впервые сделали свои данные общим достоянием всех моряков мира.

Лишь 17 декабря 1804 года Резанова поселили в местечке Мегесаки в доме, укреплённом как крепость и охраняемом как тюрьма. Через два месяца, 19 февраля (русского стиля) 1805 года, посла известили о том, что японский император направляет к нему своего «комиссара». Ещё через месяц стало известно, что император Резанова аудиенции не удостоит, а утром 20 марта из столицы наконец прибыл его посланец.

Переговоры начались 23 марта (3 апреля) 1805 года и закончились быстро. Русскому послу было сообщено, что император Японии не принял ни подарки от русского императора, ни его послания на том основании, что «в сем случае, — как сообщал Резанов, — должен был бы и японский император сделать российскому императору взаимные подарки, которые следовало бы отправить в С.-Петербург с нарочным посольством. Но сие невозможно, потому что государственные законы запрещают отлучаться японцу из своего отечества». Одновременно были вручены грамоты, запрещавшие русским кораблям когда-либо приставать к берегам Японии. 18 апреля 1805 года «Надежда» покинула японские берега и вышла в море…

(В скобках здесь можно заметить следующее… Учитывая территориальные претензии японцев на Курилы и чуть ли не на Сахалин, в России не лишне помнить тот давний официальный ответ Японии относительно того, что государственные законы запрещали тогда отлучаться японцу из своего отечества. А заодно не мешает и напомнить японцам, что русским их государственные законы не запрещали отлучаться из своего отечества, и русские мореходы вдоль и поперёк исходили северную часть Тихого океана и положили на карты практически все его острова, включая Курильские и остров Сахалин. Японцы же в те поры — во всяком случае, официально — носа из Японии не смели высунуть. Так у кого на все открытые острова имелись законные права?)

Впоследствии Крузенштерн описал свою кругосветную эпопею в капитальном труде «Первое российское плавание вокруг света», где переходу из Нагасаки в порт Св. Петра и Павла на Камчатку посвящены в части II первые три главы: «Выход из Нагасаки и плавание по Японскому морю», «Пребывание у северной оконечности острова Иессо и в заливе Анива» и «Отход из залива Анивы, плавание и прибытие на Камчатку». Уже по названиям глав видно, что «Надежда» заходила на Сахалин, уйдя оттуда на Камчатку. Здесь пути капитана «Надежды» Крузенштерна и его «почётного пассажира» Резанова навсегда расходились. Крузенштерну предстоял обратный путь в Кронштадт по морям и океанам, Резанов же на компанейском корабле «Мария» направлялся с инспекцией в Русскую Америку.

За неделю до отбытия Резанов, передавая полное руководство экспедицией в руки Крузенштерна, написал: «Сударь! Как бы я ни был огорчён тем, что болезнь лишила меня удовольствия завершить путешествие, в научном отношении столь интересное для всего мира, сколько и полезное для человечества, я утешаюсь тем, сударь, что вижу во главе экспедиции человека, заслуги и талант которого уже создали ему известность в образованном мире. Доверяя Вам, сударь, паспорта, выданные мне иностранными державами, я льщу себя [надеждой], что в том, что касается прогресса в новых открытиях, они будут способствовать цели экспедиции. Что касается меня, то, будучи полностью убеждённым, что Вы и Ваши достойные коллеги прославите ваши имена в анналах нашего века, я ничего другого более не могу сообщить, кроме особого и совершенного уважения, с которым имею честь, сударь, быть Вашим нижайшим и покорнейшим слугой. К(авалер) Резанов».

Эпистолярный жанр той эпохи требовал письменных реверансов — особенно при окончании письма, даже при переписке со злейшим врагом, однако в тоне послания Резанова вполне видно искреннее уважение к Крузенштерну и признание его заслуг и роли в экспедиции.

Вскоре Крузенштерн опять ушёл к Сахалину для исследования его восточных берегов, доходя и до Курил, русским знакомых к тому времени более чем неплохо. Уже на карте в Академическом атласе 1745 года было показано 40 островов с русскими названиями: Анфиноген, Брат, Воевода, Зелёный, Козёл, Красногорск, Кривой, Ольховый, Осыпной, Сестра, Столбовой и т. п. Во второй половине XVIII века в практику вошло обозначение островов порядковыми номерами, начиная с севера от Первого до Двадцатого. И лишь на карте 1811–1813 годов, составленной русскими мореплавателями Головниным и Рикордом, названия островов, как пишет известный отечественный топонимист профессор Е.М. Поспелов, были надписаны уже айнскими названиями (айны — коренные жители Сахалина и Курил).

От Сахалина Крузенштерн опять прошёл на Камчатку и оттуда, как мы знаем, ушёл в Кантон с грузом пушнины. Япония же и далее пребывала в самоизоляции, хотя вечно продолжаться это не могло. В 1845 году попытку установить связи с Японией предприняли янки, однако коммодор Бидль ушёл оттуда тоже без успеха через 10 дней. Правда, тогда Япония американцам и не очень была нужна — США с Японией не соседствовали, активность их на Тихом океане была ещё впереди. Лишь через полвека после Резанова для Японии наступила «эпоха коммодора Перри». Этот американец «вскрыл» всё же отгородившуюся от Запада упрямую страну под пушками своей эскадры, чьи корабли были выкрашены в чёрный цвет.

Единственным же осязаемым результатом посольства Резанова оказался составленный несостоявшимся послом «Словарь японского языка».

КАК СООБЩАЕТ давний источник, Резанов прогнал с Сахалина японцев, которых там по законам Японии вроде бы не должно было и быть, и подчинил остров русской державе. Что ж, у Сахалина Резанов побывать с «Надеждой» успел, и время для «разборок» у Николая Петровича там было. Впрочем, скорее всего, речь — о действиях на Сахалине не самого Резанова, а о выполнении его распоряжений в 1806 году двумя лихими лейтенантами: тридцатилетним Николаем Хвостовым и двадцатидвухлетним Гавриилом Давыдовым. Прожили эти ребята немного, а памяти доброй о себе заслуживают, потому что жили дружно и, похоже, весело, помня о том, что они — русские. Я о них немного расскажу…

Николай Александрович Хвостов (1776–1809) был старше и успел гардемарином в 1790 году повоевать со шведами. Гавриил Иванович Давыдов (1784–1809) зато начал плавать гардемарином — на одном корабле с Хвостовым — с двенадцати (!) лет. Тогда они, вне сомнения, и подружились и были неразлучны друг с другом до самого своего смертного часа.

В 1802 году Хвостов и Давыдов — оба уже опытные и много плававшие морские офицеры — поступают на службу в РАК и через Сибирь добираются до Охотска, откуда на компанейской шхуне «Святая Елизавета» впервые идут в Русскую Америку, к острову Кадьяк, и обратно. В 1805 году Хвостов командовал компанейской «Святой Марией», на которой летом 1805 года из Петропавловской гавани вышел на Кадьяк Резанов.

Описывая своё пребывание в Петропавловске в июне 1805 года, Крузенштерн помечал: «Лейтенанты Хвостов и Давыдов готовились к походу в Кадьяк на компанейском судне «Мария» для принятия там начальства над двумя новопостроенными судами. Сии искусные офицеры нашего флота суть первые, которых приняла Компания в 1802 г.», и далее: «Камергер Резанов, оставив «Надежду», перешёл на судно «Марию» с намерением побывать на Кадьяке. Естествоиспытатель Лангсдорф, согласившийся сопровождать его, также оставил «Надежду».

С 1806 года Николай Хвостов командует компанейским судном «Юнона». Гавриила Давыдова рядом с ним на палубе «Юноны» нет, но он тут же — борт о борт, потому что командует теперь компанейским тендером «Авось». Как раз об этих «новопостроенных» судах и упоминал Крузенштерн, и на них-то по прямому указанию Резанова друзья идут к берегам Южного Сахалина. А в октябре 1806 года «флота лейтенант» Хвостов подписывает следующую грамоту: «В знак принятия острова Сахалина и жителей его под всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I старшине селения, лежащего на восточной стороне губы Анивы, пожалована серебряная медаль на Владимирской ленте. Всякое другое приходящее судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего признавать за российского подданного».

Тогда же лейтенанты сжигают в заливе Анива поставленные там японцами складские помещения. Постройки были из свежих досок — видно, японцы торопились как-то эти земли «застолбить», хотя сами поселенцы, судя по всему, были просто беглыми преступниками. Во всяком случае, официальными государственными поселенцами они быть не могли — ведь официально японцам запрещалось покидать пределы Японии! И уже поэтому абсолютно неправомерны любые утверждения о якобы «незаконности» действий двух лейтенантов.

В 1807 году они повторили этот «трюк» на южных Курилах…

Молодцы!

Но к тому времени Резанова уже не было ни в Сибири, ни в живых, и по возвращении в Охотск лейтенантов взяли под арест. «Везло» деятельным русским людям на Дальнем Востоке, за высоким берегом Амура… За их же хорошее — да им и по загривку! Николай Александрович Хвостов и Гавриил Иванович Давыдов в этом смысле предвосхитили в 1800-е годы ситуацию с Геннадием Ивановичем Невельским уже в 1850-е годы, о чём будет отдельный рассказ. Однако недаром лейтенанты были парнями рисковыми. Они сбежали из-под ареста из Охотска в Якутск и уж там «сдались». Из второй «столицы» Восточной Сибири Якутска их отвезли в Петербург, где предали суду, но вскоре освободили и командировали в Финляндию на новую русско-шведскую войну.

Русская Америка их, конечно же, опять позвала бы, и они могли бы там ещё послужить России во славу русского дела, но 14 октября 1809 года оба утонули в Неве, торопясь перескочить через уже разводимый мост.

Судьба…

Уже после их смерти было издано «Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним. С предуведомлением Шишкова, 1810 г.». Адмирал Александр Семёнович Шишков имеет репутацию идеолога наиболее реакционных слоёв дворянства, и, наверное, не зря. Но человеком он был по натуре русским, русское любил до перехлёста, а Хвостова и Давыдова знал как подчинённых со шведской войны конца XVIII века, на которой был командиром фрегата. И в своём предисловии к книге Давыдова он написал, что «Хвостов соединял в душе своей две противоположности: кротость агнца и пылкость льва», а Давыдов «нравом вспыльчивее и горячее Хвостова, не уступал ему в твёрдости и мужестве».

Они так и стоят у меня перед глазами — неразлейвода русские ребята, не растерявшиеся бы ни на льду Чудского озера, ни на Бородинском поле, ни под Москвой осенью 1941 года, ни в нынешние мутные годы…

Русские на все времена…

А СЕЙЧАС вернёмся к Резанову. На «Надежде» он перешёл из Нагасаки в Петропавловск, затем «Надежда» отправилась в Китай, где в конце ноября 1805 года Крузенштерн соединился с Лисянским. Резанов же, напротив, ещё на Камчатке от Крузенштерна отделился, чтобы отправиться в Русскую Америку на компанейском судне «Святая Мария». Всё это нам уже известно…

В инструкции Резанову было 23 пункта, из которых здесь частично приведу пункты 8-й и 9-й…

Пункт 8-й указывал:

«В рассуждении принадлежностей Российской империи имеете Вы чертою последнее открытие, в 1741 г. капитаном Чириковым произведенное, разумея по 55-й градус северной широты. Дайте правителю Америки предписание, чтобы далее сего места отнюдь не простирался из россиян никто в пределы, другими морскими державами занимаемые. Внушите им, что сие должно быть тем паче свято соблюдаемо, что чрез то удалены будут навсегда от союзных нам морских держав всякие неприятности и что компания, ограничиваясь приобретениями, неоспоримо России принадлежащими… достигнет надлежащего к себе уважения и всеобщей доверенности».

Увы, уже ближайшее будущее показало, что составлявший инструкцию Румянцев и утверждавший её Александр жестоко и фатально заблуждались! В будущем на нас в изобилии посыпались «всякие неприятности», и исходили они именно от «союзных нам» англосаксонских морских держав.

В пункте же 9-м сообщалось:

«Его императорское величество соизволил отпустить с Вами 25 золотых и 300 серебряных медалей. Вручите оные… князькам или родоначальникам американским, которые примерные оказали опыты верности и повиновения… Позволяется Вам удостоить сей награды и россиян, человеколюбивым обращением с дикими приобретшим их к себе любовь и доверенность или оказавшим успехи в земледелии, кораблестроении и других полезных хозяйственных заведениях».

Из этих-то запасов старшине сахалинских айнов и была потом пожалована Хвостовым серебряная медаль на Владимирской ленте.

На «Святой Марии» Резанов доставил в недавно заложенную Барановым столицу Русской Америки Ново-Архангельск не только медали, но и припасы. А весной 1806 года он отбыл на корабле «Юнона» с визитом в испанский Сан-Франциско. Резанов в положении калифорнийских дел разбирался хорошо и, мысля здраво и дальновидно, хотел подготовить организацию там земледельческой базы РАК (позднее его идея была реализована с основанием в Верхней Калифорнии Форт-Росса).

За четыре года до этого Резанов овдовел, и теперь полюбил вновь — дочь коменданта испанской крепости Сан-Франциско Марию-Кончу де ла Консепсьон д’Аргуэльо, и был с ней помолвлен. Личные и политические перспективы Резанова радовали, однако заключить официальный брак между православным и католичкой было непросто. Отец Марии-Кончиты взялся ходатайствовать перед папой римским, а Резанов срочно выехал за разрешением в Петербург. К тому же необходимо было отчитаться, обсудить наметившиеся перспективы, поделиться замыслами и т. д. На всю дорогу туда и обратно могло уйти два года, но отец и невеста согласились ждать.

На обратном пути в русскую столицу Резанов заболел и 1 (13 — по европейскому стилю) марта 1807 года в Красноярске умер. Кончита же навсегда осталась невенчанной вдовой. Она ждала Резанова тридцать пять лет. Узнав о его смерти — о чём отдельно, она дала обет молчания. А через несколько лет приняла постриг в монастыре Монтеро под именем Мария Доминго.

О трагической этой любви писали позднее Брет Гарт и Андрей Вознесенский, об этом пели в театре «Ленком» в мюзикле «Юнона и Авось», и эта почти невероятная в жизни, а не на сцене театра история действительно способна потрясти душу. Однако на неожиданную, вообще-то, смерть Николая Петровича Резанова можно посмотреть взглядом Шекспира, имея в виду не только Ромео и Джульетту, но и… леди Макбет. Особенно это уместно, если вспомнить о «неожиданной» смерти резановского тестя Шелихова, да и о смерти Павла Первого. Обе эти смерти подрывали тихоокеанские акции России самым решительным образом, сохраняя и укрепляя здесь англосаксонские перспективы.

Уход Резанова с арены событий в небытие, безусловно, тоже повлиял на долгосрочные перспективы Русской Америки самым отрицательным образом. Его смерть была тоже так кстати для кое-кого в Лондоне, да и в Вашингтоне, так выгодна вполне определённым мировым кругам, что волей-неволей задумываешься — была ли и она случайной?

В то время, для будущего Русской Америки во многом решающее, этапное, российскому тихоокеанскому геополитическому проекту жизненно необходима была крупная — под стать замыслам и потенциалу — фигура.

Кто мог стать ей?

Свояк Резанова и его содиректор по РАК Михаил Булдаков проявил себя талантливым торговцем и администратором, но всё же не выдающимся державным умом. Он был лично знаком императору, но серьёзного государственного влияния в России Александра I не имел.

Выдающийся правитель российских американских колоний Александр Андреевич Баранов был и торговцем, и администратором, и дальновидным, говоря языком современным, геополитиком. Но Баранов был далёк и от Петербурга, и от престола.

Иное дело — камергер и действительный статский советник Резанов… Именно он мог стать генератором многообещающих концепций, ориентированных как на «верхи» в столице, так и на практических реализаторов этих концепций в зоне Тихого океана. Он им, собственно, и был. Так, например, в дороге Резанов сумел «воспламенить» своими планами колебавшегося относительно целесообразности развития Русской Америки генерал-губернатора И.Б. Пестеля — отца декабриста. Отнюдь не впечатлительный, а скорее скептичный, Пестель заявил, что его свидание с Резановым «рассекло для него этот гордиев узел».

Резанову было под силу, опираясь на опыт и энергию таких единомышленников, как Булдаков и Баранов, на поддержку Румянцева и Мордвинова, подвигнуть императора на масштабные практические действия в Русской Америке и вообще на Тихом океане. Тем более что энтузиазм на сей счёт тогда у Александра наличествовал. А при необходимости Резанов мог и дипломатически парировать внешние угрозы новому русскому делу. Резанова не стало, и широкий геополитический замысел заглох. Уже в 1960 году адмирал США Ван Дёрс честно написал:

«Н.П. Резанов был человеком большой прозорливости… Кто знает, если бы не его случайная смерть, то может быть, в настоящее время Калифорния была бы не американской, а русской».

Но была ли смерть Резанова случайной? — спросим себя ещё раз. Особенно — с учётом того, что если бы не эта «случайная» смерть, то Калифорния там или не Калифорния, а уж «Аляска и окрестности» почти наверняка остались бы русскими!

Александр Бушков в своей «Русской Америке», написанной уже после выхода в свет моей «Русской Америки», просто-таки высмеял высказанную там версию о причастности к смерти Резанова не Господа Бога, а английской агентуры в Сибири. Спору нет, при тогдашних коммуникационных возможностях организовать не столько устранение Резанова, сколько передачу в реальном масштабе времени указаний об этом было не так просто. Но — возможно! Миссия Резанова для англичан секретом не была давно, а возвратный маршрут его был заранее известен — поскольку Крузенштерн и Лисянский ушли в Россию, возвращаться в Петербург Резанов мог лишь через Сибирь и обязательно — через Иркутск и Красноярск.

В истории юной Марии-Кончиты и 41-летнего Резанова имеется некая странная деталь, дополнительно работающая на версию о причастности англичан к смерти Резанова… Дело в том, что о печальной кончине её возлюбленного сообщил Кончите в 1842 году, прибыв в Сан-Франциско, директор Гудзоновской компании сэр Джордж Симпсон, проехавший на пути в Америку через Сибирь и якобы побывавший на могиле Резанова в Красноярске.

Английская «Компания Гудзонова залива», созданная в 1670 году для освоения Канады, являла собой феномен, уникальный даже по сравнению с Ост- и Вест-Индскими компаниями. Она была учреждена хартией Карла II, предоставляющей компании право владения огромной территорией, прилегающей к Гудзонову заливу, глубоко вдающемуся в континент. Владения компании получили наименование «земля Руперта» — по имени одного из 17 основателей компании принца Руперта. Позднее из них были образованы канадские провинции Альберта, Манитоба и Саскачеван.

В 1783 году образовалась Монреальская Северо-Западная компания мехов («North-West Fur Company of Montreal»). Старая и новая компании вступили в жестокое соперничество, доходившее до вооружённых столкновений. В итоге в 1821 году они объединились под общим названием «Компания Гудзонова залива» [ «Hudson`s Bay Company» (НВС)]. Английский парламент закрепил за объединённой компанией монопольное положение на Северо-Западе на 21 год, и в 1838 году привилегия была продлена ещё на 21 год, окончательно закончившись лишь в 1859 году.

Надо ли пояснять, что с самого момента возникновения РАК Гудзоновская компания рассматривала её как не просто конкурента, но как злейшего, первейшего врага, хотя с РАК и взаимодействовала. Причём «Гудзон-байская» компания была ведь не только коммерческим, но и геополитическим предприятием с огромным опытом интриг, каверз, провокаций и подрывных действий.

На эту тему можно говорить долго, но сказанного, думаю, достаточно для того, чтобы задаться резонным вопросом — откуда крупному «гудзоновцу» через столько лет после событий было известно о смерти Резанова, давно затерявшейся в глубинах Сибири? Более того, утверждается, что Симпсон сообщил Кончите точные подробности о смерти Резанова. Конечно, «гудзоновцы» отслеживали события в РАК тщательно, но — не до такой же степени! Да и лет прошло со смерти Резанова немало — тридцать пять.

Другое дело, если в тайных анналах Гудзоновской компании хранилась история устранения такой важнейшей фигуры, как Резанов (а возможно, ещё и история устранения Шелихова). Если это было так, то Симпсон, как крупный потомственный «гудзоновец», не мог обо всём этом не знать. А физическое устранение опасного конкурента вполне укладывается в стиль «гудзоновцев». Если уж они шли на прямую войну с англосаксонской компанией, то церемониться с РАК и её руководителями «верхи» Гудзоновской компании и подавно не стали бы…

Симпсон находился на Тихом океане по делам — в дневнике известного в истории Русской Америки своей экспедицией лейтенанта Загоскина в записи за 15 декабря 1842 года сообщается о том, что в 1841 году «сир Джордж Симсон» предпринимал «обзор его всех английских(канадских. — С.К.) Гудзоновских факторий» и что ему в том сопутствовал «в качестве агента Российско-американской компании г-н Фрейман». Но мог ли Фрейман знать что-то определённое о гибели Резанова — через столько лет? Он вряд ли вообще о Резанове что-либо слышал и знал. Нет, Фрейман информатором Симпсона о судьбе Резанова быть явно не мог, как не могли сыграть эту роль и другие сотрудники РАК, имевшие деловые контакты с HBC. Не очень верится, что Симпсон был и на могиле Резанова — ну кто и что ему был Резанов?

В своей статье «Завещание Н.П. Резанова», опубликованной в № 2 журнала «Вопросы истории» за 1994 год, академик Болховитинов утверждает, что Резанов якобы предчувствовал свою возможную смерть, поскольку накануне отъезда из Ново-Архангельска оставил Баранову «секретное предписание» «для того, чтоб на смертный обоих нас с вами случай видели преемники наши, что было о благоустройстве помышляемо…».

Однако здесь-то как раз всё ясно: Резанову предстояло опасное путешествие, да и у Баранова его «ситкинский» путь в неведомое розами устлан не был. Поэтому Резанов — не собираясь ложиться и помирать, но — на всякий случай — кое-какие свои соображения для Баранова записал.

Он предлагал поощрять законтрактованных лиц на постоянное жительство в новых русских землях с передачей им земли в «вечное и потомственное владение». Русскую Америку он намечал обезопасить военным гарнизоном, чего не сделал ни один из трёх позднее владевших Русской Америкой российских монархов — первый небольшой воинский российский контингент появился в Америке лишь в 1850-е годы во время Крымской войны. Для защиты колоний Резанов «на первый раз» предполагал прислать «57 пушек и 4 мортиры с приличным числом военных снарядов». А обеспечение колоний хлебом и продовольствием связывал с «водворением» русских «на берегах Нового Альбиона», то есть в Калифорнии.

Все эти планы были для Англии более чем нежелательны, как, впрочем, и для Соединённых Штатов.

Считается, что Николай Петрович в Якутске провалился под лёд (это в феврале-то?), заболел воспалением лёгких, но вместо лечения помчался дальше, в дороге упал с лошади (это по сибирским-то снегам да на лошади?), сильно ударился головой, и вот, добравшись до Красноярска, окончательно слёг и скончался.

Баранов — конечно, с чужих слов, писал, что Резанов благополучно добрался в сентябре 1806 года до Охотска, затем его застали в пути морозы, но он поехал почему-то не в санях, а верхом, жестоко изнурял себя и простудился. Его довезли до Якутска и 10 дней «лечили доктором», а потом он доехал до Иркутска, а в Красноярске окончательно слёг, чтобы уже не встать.

24 января (5 февраля) 1807 года Резанов сообщал своему свояку — первенствующему директору Главного правления РАК Михаилу Матвеевичу Булдакову из столицы Восточной Сибири Иркутска о том, что «силы» его «оставляют»… Но это отнюдь не конфликтует с версией отравления Резанова — яд длительного действия и должен был сказываться, подтачивая здоровье постепенно.

В том же письме Булдакову Николай Петрович писал: «Неужто у вас будет принят план мой, я не щадил для него жизни. Горжусь им столько, что ничего, кроме признательности потомков, не желаю. Патриотизм заставил меня изнурять все силы мои; я плавал по морям как утка; страдал от голода, холода, ветров отовсюду, и ещё вдвое от сердечных ран моих…»

В конце письма была приписка: «Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора (речь о покойной жене А.Г. Шелиховой. — С.К.), а здесь (в сватовстве к Кончите. — С.К.) — следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству». Как видим, настроение Резанова колебалось от мыслей о возможной скорой встрече с первой любовью на небесах до мыслей о будущей женитьбе. Однако он умер 1 марта 1807 года в Красноярске — по европейскому стилю — 13-го…

Анализ якобы деталей постепенного угасания Резанова, содержащихся в различных источниках того времени, лишь усиливает сомнения. Всё это сильно смахивает на легендирование смерти Резанова, каковые «подробности» сэр Джордж, надо полагать, «в точности» Кончите и изложил.

А сам факт осведомления крупнейшего потомственного, повторяю, «гудзоновца» о кончине Резанова — через треть века после этой кончины в глубине Сибири — наводит на вполне определённые размышления и предположения.

Организовать устранение Резанова в Красноярске в 1807 году было ещё проще, чем организовать устранение Шелихова в Иркутске в 1795 году. К тому же как раз в Иркутске Резанова могли и отравить, с расчётом на смерть уже после отъезда из Иркутска. А в 1842 году Симпсон просто пожалел бедняжку Кончиту, которая всё ещё на что-то надеялась, ждала… Или даже уже не ждала, но мучалась неизвестностью — что, как, почему, неужели разлюбил? Вот англичанин и утишил её боль — нет, не разлюбил, а просто не доехал. Опасной откровенность сэра Джорджа в любом случае уже не была — к тому времени на великих тихоокеанских перспективах России сам царизм давно поставил крест. Но об этом ещё будет сказано.

А чтобы закончить историю Кончиты и Резанова, сообщу, что академик Болховитинов ставит под сомнение версию о том, что Кончита была точно извещена о смерти жениха лишь в 1842 году, когда ей сказал об этом Симпсон. Болховитинов уверяет, что в 1960-е годы он в собрании бумаг Баранова в Российской государственной библиотеке якобы обнаружил письмо Баранова отцу Консепсии Хосе д’Аргуэло, в котором последний извещался о безвременной кончине Резанова. Но, сообщая об этом в 1994 году, Болховитинов — профессиональный историк и архивист, не привёл архивных реквизитов письма, а также не объяснил — как мог отец Кончиты и она сама узнать из письма Баранова о смерти Резанова, если Болховитинов обнаружил это письмо в архиве Баранова?

Значит, письмо не было отправлено?

И, может быть, оно не было и написано?

А СЕЙЧАС вернёмся ещё раз к «японскому» аспекту возможных перспектив России на Тихом океане, которые так и не реализовались. В истории самых начальных русско-японских отношений отыскиваются интересные судьбы, закончившиеся тоже настолько странными смертями, что анализ этих судеб расставляет дополнительные точки над «i». Речь — об отце и сыне Лаксманах…

Эрик (в русских письмах он подписывался Кириллом) Лаксман родился 27 июля 1737 года в Финляндии, в Нейшлоте, закончил гимназию в Борго, но курс университета в Або закончить не смог по бедности. В 25 лет он переселился в Петербург и с этого времени связал свою судьбу с новой родиной. Вначале преподавал естествознание и физику, потом получил в Барнауле место пастора. Но везде он, будучи человеком прилежным и наблюдательным, занимался научными изысканиями. В тридцать три года был избран академиком «по экономии и химии». Много ездил по России и почти весь 1772 год провёл на юге, занимаясь переливкой в мелкую монету захваченных у турок медных пушек. В сорок три года Лаксман-отец получил место обер-егермейстера на Нерчинских рудниках и навсегда переселился в Сибирь, бывая в столице лишь наездами. В Сибири он вскоре устраивается свободнее, заняв «кабинетскую» должность по минералогии. Кроме того, ему выхлопотали пенсию от Академии, и со временем Лаксман переселился в Иркутск.

Кирилл Густавович был действительно серьёзным ученым — пусть и не выдающимся. Его класс подтверждается уже тем, что статья о нём есть в Большой советской энциклопедии. В середине 1780-х годов он намеревался провести исследования на Охотском море и даже собирался посетить американский берег. Лаксман был знаком с Шелиховым, так что тут всё было естественно. Просился он и в экспедицию Биллингса, но просьбу отклонили (возможно, из-за холодных отношений с Палласом, идейно патронировавшим экспедицию и бывшим с Лаксманом в научных «контрах» по поводу происхождения Байкала — в чём правота была, вообще-то, на стороне финского сибиряка).

В июле 1784 года у русских берегов — у алеутского острова Амчитка — потерпел крушение японский купец Кодаи (Коодаю) на корабле «Синсё-мару». Подробное описание его приключений содержится в письме Кирилла Лаксмана тогдашнему президенту Коммерц-коллегии графу А.Р. Воронцову от 26 февраля 1791 года.

В декабре 1783 года Кодаи совершал каботажное плавание внутри Японии «из города Широко в столичной их город Эддо», но, застигнутый в море штормом, потерял руль и семь месяцев носился по волнам без руля и без ветрил, поскольку мачту пришлось срубить.

На Амчитке Кодаи встретил русских промышленников с судна тотемского купца Холодилова, тоже потерпевших крушение. Лишь в 1787 году всем удалось на построенном из обломков двух судов новом судне добраться до Нижне-Камчатска, а затем Кодаи вместе с другим выжившим его спутником был привезён в Иркутск. Там японцев взяли на казённое иждивение, и началась переписка с Петербургом.

Лаксман познакомился с Кодаи и убедился в его интересе к России. В 1790 году, выезжая в Петербург, он взял невольного гостя с собой в столицу, а там представил «на высочайшее благоразсмотрение» план установления с Японией торговых и прочих отношений, воспользовавшись удобным случаем отправки потерпевших на родину.

Японцы в Петербурге были весьма обласканы, а предложение Лаксмана принято. Его автору поручили выработку наставления экспедиции. Ехать же с японцами в эту беспрецедентную «командировку» Екатериной было велено второму сыну Эрика — капитану Адаму Эриковичу Лаксману.

Адам родился в Барнауле в 1766 году, закончил Сухопутный кадетский корпус и с 1786 года служил исправником в Гижигинске, расположенном на северном берегу Охотского моря в районе Гижигинской губы. Был он вполне сыном своего отца, то есть скромным, но с чувством собственного достоинства, образованным, методичным, прилежным, склонным к наблюдениям (чем был силён как учёный и его отец), умеренным… В письме президента Коммерц-коллегии графа А.Р. Воронцова — брата лондонского Воронцова, гофмейстеру графу Безбородко от 23 августа 1791 года о выборе сопровождающего японцев человека было сказано: «Для препровождения тех японцов в их отечество можно употребить одного из сыновей профессора Лаксмана, кои при должности в Иркутском наместничестве находятся. Они оба были хорошо воспитаны, имеют познании астрономии и навигации, следовательно, и замечания их могут быть небесполезны…»

Любопытно при этом, что относительно предложения Лаксмана-отца об «изыскании новаго пути по реке Амуру» Александр Воронцов заявлял Безбородко: «…по настоящим обстоятельствам нашим с китайцами, я нахожу оное крайне неудобным, ибо всякое тому подобное с нашей стороны движение может возбудить большое с их стороны внимание и в какия-либо дальности завести…» Здесь граф Воронцов предвосхищал антигосударственную линию графа Нессельроде, категорически возражавшего против «амурской» активности России даже к середине XIX века. Сломали эту линию лишь смелая инициатива Невельского и его поддержка графом Муравьёвым-Амурским.

Что же до Лаксмана-сына, то 20 мая 1792 года он по предписанию иркутского генерал-губернатора Ивана Алферьевича Пиля, руководствовавшегося указом Екатерины от 13 сентября (старого стиля) 1791 года, выехал в Охотск, а 1 августа туда прибыл и отец с японцами.

13 сентября 1792 года — в годовщину подписания Екатериной указа о «японской» экспедиции — Адам Лаксман на галиоте «Св. Екатерина» под командой опытнейшего штурмана Василия Ловцова вышел в море с экипажем из 20 матросов и 4 солдат, с переводчиком, чертёжником, волонтёром — сыном охотского коменданта Коха, с несколькими купцами и, естественно, с обоими японцами.

Фактически посольство было актом политическим, но формально его главной целью была объявлена цель коммерческая — установление торговых отношений. Лаксман-сын вёз в Японию письма всего-то от иркутского генерал-губернатора, подарки от его же имени и подарки отца к трём японским учёным.

Увы, впоследствии посольство Адама Лаксмана оказалось забыто настолько, что даже в основательной монографии Василия Михайловича Пасецкого «Иван Фёдорович Крузенштерн», вышедшей в издательстве «Наука» в 1974 году под редакцией академика Окладникова, говорится об «экспедиции академика К.Г. Лаксмана». Сына спутали с отцом… А вот в труде 1953 года «Русские мореплаватели», содержащем капитальную биографическую справку на без малого пятьсот сынов России, в разное время ей послуживших, сведения о Лаксмане Адаме Кирилловиче (Эриковиче) есть, и там указано: «первый русский посланник в Японию». В том же труде есть справка и о Ловцове — «исследователе Охотского моря», который, «командуя транспортом «Екатерина», плавал из Охотска в Японию к о. Хоккайдо вместе с А.К. Лаксманом…». Но там Ловцов почему-то назван Григорием, хотя в документах посольства Лаксмана ясно стоит: «штурман прапорщик Василей Ловцов».

Вернёмся, однако, в век XVIII…

9 октября 1792 года «Св. Екатерина» вошла в гавань Немуро на северном берегу острова Хоккайдо. И застряла там на девять месяцев. За это время, как говорится, родить можно, и японцы всё это время «рожали» ответ русскому посланцу.

Недостатка посольство ни в чём, правда, не испытывало, но переговоры были удручающе медленными. Лишь 29 апреля 1793 года в Немуро прибыло японское посольство из двухсот (!) человек с ответом от императора. Лаксману предлагалось в сопровождении всей этой оравы доставить двух своих подопечных в самый южный порт Хоккайдо — Мацумаэ, причём на японском судне.

Реакция Лаксмана на последнее предложение доказывает, что Адам — сын Кирилла проявил себя блестящим дипломатом. Девять месяцев он был бесконечно терпеливым, а тут стал жёстко неуступчивым и заявил, что так или иначе поехал бы морем в Хакодате — порт в сотне километров к северо-западу от Мацумаэ. В результате 4 июля 1793 года Лаксман отправился предписанным ему маршрутом в Хакодате на собственном — посольском судне.

В Хакодате власти приняли его тоже исключительно любезно, но абсолютно изолировали от каких-либо контактов с жителями. Кортеж составляли теперь уже почти полтысячи человек, и все они 13 июля двинулись в Мацумаэ по суше. Лаксмана и двух возвращённых Японии её сынов несли в богатых паланкинах. И прибыли они в Мацумаэ 17 июля 1793 года.

Начались переговоры о церемониале представления, щедро сдобренные упрёками за то, что русские явились вопреки законам страны в порт, куда иностранцам доступ запрещён. Официально же представляться предлагалось босиком и говорить лёжа на животе, но — не императору, об этом и слышать не хотели.

Лаксман, похоже, и отшучивался, и отругивался, но — таким образом, что внушал симпатии, и когда через два десятка лет на Хоккайдо оказался капитан-лейтенант Василий Головнин (его история заслуживает отдельных строк и тоже будет рассказана), Лаксмана вспоминали живо и дружески.

В итоге он добился разрешения для одного русского корабля раз в год приставать в порту Нагасаки. 23 июля 1793 года Лаксману был вручён «лист о позволенном ходе в Нангасакскую гавань», где позволялось «всероссийского государства одному судну вход в гавань Нангасакскую». В «листе» подчёркивалось, что ввиду «нетерпимости в нашем государстве веры християнской» никаких обрядов русские публично совершать не должны и кресты («знаки») обязаны не демонстрировать. В другом — пространном — «листе» объявлялось о запрещении плавать вдоль берегов Японии, но если знать историю Японии, можно понять, что успеха Адам добился тогда всё же невероятного. До этого подобной привилегией — приходить в Японию хоть как-то — почти два века пользовались в Японии только голландцы!

Получив упомянутые выше «листы» и вернувшись в Хакодате, Адам Лаксман 11 августа 1793 года вышел в море — курсом на Россию.

Значение сделанного Лаксманом-сыном подтверждается тем, что в «сталинской» БСЭ есть статья о нём, где он прямо назван «главой первого русского посольства в Японию». Но вот в одной из книг новейшего академического пятитомника «История внешней политики России (конец XV в. — 1917)» — в той, которая охватывает первую половину XIX века и издана в 1995 году издательством «Международные отношения», посольство Лаксмана оценивается почему-то как безрезультатное — без необходимых (и даже обязательных в данном случае) комментариев.

Иначе смотрел на итоги плавания А.К. Лаксмана и В.М. Ловцова «иркутский и колыванский губернатор и кавалер» генерал-поручик Иван Пиль. В обстоятельном «всеподданнейшем рапорте» Екатерине II от 28 февраля 1794 года он писал, что «следствие сей експедиции доставило некоторое на первой случай удовлетворение высочайшим и благодетельным вашего величества намерениям…», и предлагал толковый и конкретный план новой экспедиции в Японию с посольством для установления торговых связей.

Надо заметить, что швед по отцу Иван Алферьевич Пиль (1730–1801) относился к тем государственным деятелям и администраторам Екатерининской эпохи, которые вполне заслуживают уважения потомков. Боевой офицер, кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени, он управлял и Рижским наместничеством, и Псковским наместничеством, а на этих страницах выступает, занимая последнюю в своей карьере должность генерал-губернатора Иркутского наместничества. На этом посту в Иркутске генерал-губернатор Восточной Сибири Иван Пиль основал верфь, укрепил берег Ангары, вынес за город во избежание пожаров мыловаренное и кожевенное производства, улучшая этим и городскую атмосферу. Он содействовал предпринимательству и торговле, в неурожайном 1792/93 году препятствовал спекуляции хлебом, для чего установил твёрдые цены на зерно и муку, а также — нормы отпуска.

Уже говорилось, что Пиль всемерно поддерживал Шелихова, его деятельность и его «американские» и «курильские» планы. После отставки Иван Алферьевич уехал в Симбирск, где и скончался. Ещё одно забытое, но славное имя в полузабытой истории Русской Америки и русской тихоокеанской эпопеи.

Пиль, повторяю, предлагал относительно развития связей с Японией очень дельные вещи. Екатерина была к таким идеям вполне чутка, а результатами посольства в Японию осталась довольна. 10 августа 1795 года в письме генерал-прокурору графу А.Н. Самойлову императрица распорядилась наградить участников «японской експедиции».

«Порутчик» Адам Лаксман был награждён чином коллежского асессора с жалованьем в 450 рублей в год и с единовременной выплатой ему «неполученного жалованья» — всего «7038 рублей и 6 копеек». Много поплававший ещё с Креницыным (!) «штурман прапорщичьего чина» Василий Ловцов был отставлен от службы «с чином порутческим» и выплатой «1066 рублей 66 копеек с половиною»… Были награждены также геодезии сержанты Егор Туголуков и Иван Трапезников, штурманы Василий Олесов и Василий Кох, великоустюжский купец Влас Бибиков, а боцманмат Тихон Сапожников и квартирмейстер Семён Кошелев были отставлены «по болезням их с повышением и пенсиею» в размере получаемого ими жалованья. Надворный советник Кирилл Лаксман получил «3000 рублей единовремянно».

Увы, по возвращении первого русского «японского» посольства в Россию всё вышло в итоге не по Лаксманам, не по Пилю, да и не по Екатерине… Прямо процитирую биографа Адама Лаксмана конца XIX века:

«Обратное плавание было быстро и счастливо; 8 сентября (1793 г. — С.К.) «Св. Екатерина» бросила якорь у Охотска. Вся экспедиция обошлась в 23 217 р., а ассигновано было на нее 36 тыс. (как видим, сын с отцом были ещё и честны. — С.К.). Ад. Лаксман был вызван с отцом в Петербург, получил чин капитана. Он предназначался к участию в экспедицию в Японию, которую предполагалось снарядить в 1795 году, но сначала дело несколько замедлилось, а затем смерть Эр. Лаксмана и Шелихова и самой императрицы Екатерины совершенно остановили его»…

Итак, начиналось к концу XVIII века у нас с Японией за здравие, а закончилось, в прямом смысле слова, — за упокой.

Да и — не одной ведь души!

Вышло так…

В мае 1794 года Лаксман-сын возвратился в Иркутск. Лаксман-отец отослал донесение графу Безбородко, а тот представил его Екатерине. Ещё до этого к императрице адресовался Пиль. Отец и сын вместе с естественно-исторической коллекцией, которую Адам сумел собрать в Японии, выехали с докладом в столицу. Там всем участникам экспедиции объявили благодарность, а Лаксманам поручили готовить новую поездку в Японию в рамках полученного разрешения на один корабль в год.

На ежегодное торговое судно в Японию претендовал друг Лаксмана Шелихов, и, ввиду его огромных и всем известных заслуг в развитии торговли на Великом океане, это желание находили справедливым.

Сверхприбыли на одном корабле не получишь, но для Шелихова это было делом чести и всей его предыдущей жизни. Да и с государственной точки зрения наилучшим кандидатом на открытие торговли с японцами был, конечно, он.

Собственно, уже с посольством Лаксмана именно Шелихову (и ещё одному купцу — Рохлецову, непосредственному участнику экспедиции) поручалось «для опытов» отправить в Японию «некоторое число товаров в сукнах, бумажных материях, рухляди и стеклянной посуде»…

Однако при всей благосклонности Екатерины к идее наращивания «японских» усилий России окончательное решение зависало, а точнее — кем-то тормозилось. Лаксман-отец скучал по своим «сибирским Альпам», но вообще-то не скучал, ведя обширную переписку со своими западноевропейскими корреспондентами.

Новая экспедиция была решена только в мае 1795 года с тем, чтобы учёную часть взял на себя Кирилл Лаксман, а торговую — Григорий Шелихов… Иркутскому генерал-губернатору Ивану Осиповичу Селифонтову был дан соответствующий рескрипт об отправке второй экспедиции в Японию.

В августе 1795 года Екатерина отдаёт уже известное нам распоряжение графу Самойлову о награждении Лаксманов и их товарищей. Адам получил не капитанский чин, а чин, как уже сказано, коллежского асессора, тогда равный майорскому. Надворный советник Кирилл Лаксман был произведён в коллежские советники и награждён Владимиром 4-й степени. Всё вроде бы было ясно, а — вот же, не вытанцовывалось… И опять прибегну к прямому цитированию биографа XIX века, теперь уже — биографа Кирилла-Эрика Лаксмана (жирный курсив мой):

«Но экспедиция не состоялась. Шелихов внезапно умер в Иркутске 20 июля 1795 г.; Лаксман летом (! — С.К.) 1795 г. выехал из Петербурга в Москву, отсюда санным (?! — С.К.) уже путём — в Сибирь. 5 января 1796 г. Лаксман скончался совершенно неожиданно: во время пути с ним сделался в повозке апоплексический удар; когда экипаж прибыл на станцию Дресвянскую, в 119 верстах от Тобольска, седок не выходил из него, а когда заглянули в экипаж, то Лаксман оказался уже в агонии. Место погребения Лаксмана до сих пор не удалось определить!..»

Странно… Коллежский советник — это чин, равный полковничьему (или — капитану 1-го ранга). И для Европейской России это был чин немалый, а уж для Сибири… Дело было зимнее, довезти покойного уж хотя бы до Тобольска можно было вполне. Но почему-то учёного захоронили поспешно и безвестно. Как будто кто-то не желал, чтобы причину смерти устанавливал какой-никакой, но врач.

Чтобы читатель лучше понял, что Кирилл-Эрик Густавович Лаксман — это личность исключительно привлекательная, духовно здоровая и значительная, процитирую ещё раз его биографа:

«Искать и находить — вот что было его страстью… Он испытал и совершил столь многое, вступил на такие новые пути, сорвал покрывало со стольких предметов и истин в природе, обогатил музеи и коллекции такими ценными вкладами, подавал с такою готовностью руку помощи лучшим мужам своего времени, от Линнея до Палласа…наконец, обладал такою здоровою, прямою и энергичною, но вместе с тем скромною и покорною душою, что от него нельзя не поучиться и не взять его в пример»…

Лаксману-отцу исполнилось всего 58 лет — для физически и духовно здорового и привыкшего к труду человека совсем немного. И вдруг — «апоплексический удар»…

Лаксман-сын пошёл в отца и был тоже натурой здоровой. Уговорить иностранцу в начале XIX века на что-то японцев — это, знаете ли, занятие не для бирюков и не для неврастеников. А пережил сын отца не надолго… Биограф скупо завершает свой рассказ об Адаме Лаксмане следующими словами: «После смерти отца Ад. Лаксман вернулся в Гижичинск. Дальнейшая судьба его неизвестна (жирный курсив мой. — С.К.)».

Смерть Адама обычно датируют предположительно — «после 1796 года», хотя, скорее всего, жизнь его в том году и кончилась.

И как нам расценивать кончину здорового, спокойного, уравновешенного, умеренного тридцатилетнего парня с неплохими жизненными перспективами? Да и — смерть всего-то на пятьдесят девятом году жизни его тоже спокойного, уравновешенного, умеренного отца? Неутомимого и привычного путешественника, между прочим…

И не становятся ли в свете смертей отца и сына Лаксманов более обоснованными подозрения относительно насильственной смерти Шелихова в том же 1795 году и Резанова в 1807 году? Не видна ли и здесь рука вездесущей и вечно гадящей России «англичанки»? Не она ли повернула дела так, что успешное в потенциале посольство Лаксмана впоследствии оценили как «безрезультатное», а самих Лаксманов «неожиданно» не стало?

К слову… Понятие «англичанка» употреблено здесь в широком смысле, ибо даже в конце XVIII века в это понятие можно было включать уже и янки, не говоря о ещё сильных в то время голландцах, чья политическая агентура в Петербурге тоже, безусловно, имелась. Вспомним ещё одну тёмную смерть — Пушкина в 1837 году, к которой имел отношение голландский посланник при русском дворе барон Луи Борхард де Беверваард Геккерн (1791–1884).

РАЗМЫШЛЯЯ над судьбами Шелихова, Лаксманов, Резанова, в совершенно ином свете можно посмотреть и на неудачу посольства Резанова… В уже цитировавшейся докладной записке министр коммерции Румянцев о Лаксмане писал так:

«В 1791 г… поручик Лаксман и штурман Ловцов снабдены были наставлением ходатайствовать у японского правительства о торговле… Сколь бы ни безнадежен был выбор людей сих, нужных сведений о политических связях не имеющих, сколь дурно ни ответствовала важному назначению собственная их нравственность, ибо известно, что по приезде их в Японию имели посланные частые между собой ссоры, но… японцы со всем тем позволили одному судну приходить в Нангасакскую гавань…»

Характеристику Лаксмана и Ловцова оставляю на совести информаторов Румянцева… Особенно — Лаксмана, хотя и природный моряк Ловцов тоже вряд ли был склочником. Скорее, кому-то было выгодно представить Румянцеву дело так, чтобы в Петербурге не очень-то горевали ни о пропавшем Адаме Лаксмане, ни об упущенных возможностях. Мол, да — ездили два скандалиста, да — о чём-то договорились. Но вот не вышло, да и бог с ним…

Румянцев важность проблемы «торга с Японией» понимал и был человеком умным, однако почему-то выпустил из виду, что если бы выбор Лаксмана был так «безнадёжен», то безнадёжным был бы и результат японских усилий «неудачно» выбранного человека. Но вышло-то наоборот!

Так почему у «скандалиста» Лаксмана получилось, а у вежливого и обходительного Резанова — нет? Ведь Резанов представлял Россию уже на высшем официальном уровне! Был сановником, чрезвычайным министром! Чтобы не раздражать японцев, не терпящих христиан, Резанов даже распорядился временно снять нательные кресты — особенно матросам, ходившим с открытой грудью. И, тем не менее, не добился даже подтверждения того, чего до него добился от японцев скромный поручик.

Почему?

Обаяния не хватило? Но уж Резанов-то был явно шармёр, очаровывать умел — случай с юной Кончитой лишнее тому подтверждение. Да и по характеру Резанов был человеком искренним, а это у всех народов ценится высоко, даже — у азиатских.

Япония была тогда от внешнего мира изолирована самими японскими властями, однако даже начало XIX века — это не XVI век, и контакты Японии с внешним миром были постоянными, а уж о тайных контактах — и вообще не разговор. Так не прослеживается ли не только в смертях Лаксманов — компетентных проводников сильной и деятельной русской политики на Дальнем Востоке, но и в японском афронте Резанова злой умысел отнюдь не японцев? Испугавшись реального успеха Адама Лаксмана, враги русского дела постарались сорвать и сорвали потенциальный успех Резанова. А затем и убрали его — как до этого Лаксманов и Шелихова.

Ведь не стало Шелихова, Лаксманов, Резанова, и великое дело сорвалось… Именно — великое! Если бы Шелихов, Лаксманы, Резанов — современники друг друга, жили и совместно действовали (а если бы они были живы, то это было бы именно так!), то Россия могла бы первой из мировых держав мирно прервать ту самоизоляцию Японии, которую только через полвека грубо прервут США.

И разве только в Японии было дело?! Нарастающее, мощное развитие Русской Америки, занятие островов Королевы Шарлотты, острова Куадра-Ванкувера, широкий выход в Калифорнию…

Такой «команде» всё это было вполне под силу! Ведь каждый из этих четырёх один другого стоил, а главное — удачно друг друга дополнял бы! А полвека исторической форы — это о-го-го! Совершенно иными могли бы быть перспективы на Тихом океане — кроме северо-западной ещё и в дальневосточной его зоне, не только у РАК, но и у всей Российской державы! Причём при этой «команде» — останься она живой — в полную мощь смог бы действовать и Баранов…

Однако всё сорвалось…

Сорвалось, если вдуматься, из-за трёх всего смертей — Шелихова, Кирилла-Эрика Лаксмана и Резанова (Лаксман-сын при всей своей талантливости в счёт идёт не очень, хотя в общей «связке» это был бы элемент вполне важный).

Может показаться, что если будущее Русской Америки держалось на считаных фигурах, то оно — это будущее не очень-то было обеспечено объективно. Но в том-то и беда, что объективная составляющая в проблеме Русской Америки была как раз преобладающей — она определялась не только замыслами Петра, Ломоносова, в немалой мере — Екатерины, затем — Павла, но и устремлениями народа… Политика неуклонного расширения Российского государства до его естественных пределов уходила своими корнями в деятельность Ивана Калиты, позднее — Ивана III Великого, Ивана IV Грозного, отца Петра — Алексея Михайловича… И ничего в этой политике не было бы достигнуто, если бы её не реализовывала наиболее деятельная часть народной массы. Пространства Сибири — до Охотского моря и дальше — прошли не цари, а русские мужики-передовщики во главе промысловых артелей, а закрепляли русское дело на этих пространствах казаки, пахари, старатели, фабричные рабочие, жители вновь возникших сибирских городов, городков и сёл…

На рубеже XVIII и XIX веков Россия уже вышла на побережье Тихого океана, за исключением зоны Амура, и впереди была ещё и дальневосточная русская эпопея. Но в целом естественные континентальные геополитические рубежи России были уже достигнуты и прочно закреплены — как политикой царей, так и потом и кровью народа.

Следующим — и тоже естественным — геополитическим шагом России оказывался «шаг» через Тихий океан. Недаром ведь Ломоносов писал: «Колумбы росские, презрев угрюмый рок,/Меж льдами новый путь отворят на Восток,/И наша досягнет Америки держава…» «Шаг» был сделан — на этот раз народом даже раньше, чем царями, потому очень уж прибыльной оказалась для многих добыча уже не лесной, а океанской «мягкой рухляди»… Затем в процесс описания, освоения и закрепления новых владений за Россией включилось государство. Но с годами поздняя, постпотёмкинская екатерининская Россия утратила державный размах и судьба великих проектов оказывалась в руках немногих энтузиастов, хотя их энтузиазм и их инициатива по-прежнему опирались на мощную народную потенцию.

Превратить возможное в сделанное могла и должна была высшая государственная власть, но её приходилось теребить, подталкивать, ставить перед фактом. И делали это как раз те одиночки, которые стояли между властью и народом и были способны, достучавшись до власти, найти опору и в деятельной массе.

Вот чем важны были Шелихов, Лаксман-отец, Резанов… И вот чем они были опасны для врагов русского дела.

Так имеем ли мы право объяснять столь негативное для России развитие той же «японской» ситуации лишь превратностями и случайностями судьбы? Странная неудача второго русского посольства в Японию, странные смерти Шелихова, Лаксманов и, наконец, Резанова были настолько выгодны определённым антироссийским силам, что их, эти силы, особо и искать не надо.

ЧТОБЫ взаимосвязь русского «американского» аспекта ситуации и дальневосточного её аспекта выявилась чётче, сообщу некоторые дополнительные данные.

В истории Русской Америки — на яркие фигуры не бедной — занимает вполне достойное место кунгурский купец, правитель Ново-Архангельской конторы РАК с 1818 по 1832 год, с 1835 года — один из директоров Главного управления РАК, Кирилл Тимофеевич Хлебников (1776–1838). Он, кроме прочего, был ещё и членом-корреспондентом Петербургской академии наук. Его «Записки» историки называют «летописью Русской Америки», и это — так. Неутомимый исследователь Русской Америки, Хлебников оставил нам не только записи, относящиеся к непосредственно его эпохе, но — и собранные им сведения о начальном периоде открытия и освоения русскими мореходами и промышленниками островов Тихого океана и Аляски в XVIII веке.

«Записки» Хлебникова — ценнейший источник не просто в силу компетентности и информированности их автора. Они важны и тем, что содержат много такой коммерческой информации, которая позволяет на её основе иметь геополитический «срез» ситуации. Например, Хлебников приводит «известия о промыслах», где сообщается — сколько добытого промышленниками РАК зверя было отгружено в Ново-Архангельске на суда «американских корабельщиков». И чисто коммерческая, казалось бы, информация рисует удивительную картину:

«Поступило в Ситхе американским корабельщикам котов

1806 года Брауну. . . . . . . . 1520

1807 Кампбелю (Кимбеллу). . . . . 2296

1807 Виншипу. . . . . . . . 1391

1811 Эрсу (Эйрсу). . . . . . . . 11 000

1809 и 1811 Виншипу. . . . . . . 12 314

1811 Бланшарду. . . . . . . . 10 458

1810 и 1811. . . . . . . . Эббетсу 62 262

1810 и 1811. . . . . . . . Девису 20 273

Отправлено в Кантон

1806 с Окейном [О`Кейном]. . . . 104 813

1810 с Эббетсом. . . . . . . . 6220».

Знакомясь с этими цифрами, в них не очень и веришь, особенно если знать общие объёмы добычи. Так, в 1803 году лишь два компанейских судна «Дмитрий» и «Св. Пётр и Павел» из конторы Ларионова добыли соответственно 85 759 котов и 194 085 котов. В 1811 году было добыто 80 262 кота, в 1812 году — 77 345 котов (общая цифра добычи колебалась при тенденции к понижению). И огромная часть добытой пушнины перевозилась, оказывается, на судах англосаксов, а из приведённых данных видно, насколько серьёзно внедрялись в деятельность РАК американские «корабельщики»… В некоторые годы их суда становились основными перевозчиками грузов Компании в Кантон!

Вне всякого сомнения, если бы Шелихов и Резанов были бы живы — не говоря уже о Павле, ситуация была бы иной. А при нарастающей государственной поддержке Российско-американской компании александровская Россия могла бы организовать свою «треугольную» торговлю, например: «Русская Америка — Кантон — Кяхта». Могли быть и иные варианты, но для любого перспективного варианта требовались суда океанского класса, а их у РАК было не так много. Даже в лучшие времена компанейский флот был невелик, причём океанские корабли должны были обеспечивать и коммуникации между Ново-Архангельском и Кронштадтом.

Задача вытеснения англосаксов из русской зоны Тихого океана являлась, как видим, не только актуальной, но и многоплановой, включая экономический и коммуникационный аспекты. О помянутом же в перечне капитане О’Кейне Хлебников сообщает — со слов умершего в 1831 году алеута Кузькина, что «этот капитан Окейн, полагают, занимался прежде морским разбойничеством и, будучи обижаем правителями Уналашкинской конторы… грозил, что непременно отомстит компании за всё». Далее Хлебников резюмировал: «Весьма вероятно, что он мог бы и много нанести в колонии вреда, если б благополучно совершил своё плавание».

К счастью, поход О’Кейна на Уналашку закончился тем, что его бриг в районе Унимака разбило о камни, и О’Кейн утонул. Но разве О’Кейн был единичным примером англосакса, точившего зубы на РАК? В российских американских владениях ширилось браконьерство, и экономические пираты были злы на РАК не менее экс-пирата О’Кейна. Браконьерство же было вредно двояко. Во-первых, оно наносило прямой урон доходам РАК. Во-вторых, оно прогрессивно уменьшало численность промыслового зверя. Англосаксонские промышленники вели хищнический промысел, пользовались чужим, и о воспроизводстве котиков — в отличие от РАК, браконьеры не заботились.

Эффективно защитить русские интересы в Русской Америке могло только государство, послав туда военные суда и обеспечив эффективное патрулирование российских тихоокеанских вод в зоне Командор, Алеут, островов Прибылова, Аляски, архипелага Александра… Было целесообразно увеличить и казённую поддержку Компании финансами, ресурсами и людьми. Например, Англия — якобы цитадель личной свободы, даже в конце XVIII века запрещала эмиграцию из страны механиков, охраняя таким образом промышленные приоритеты. Не менее ревностно и жёстко бритты отстаивали геополитические приоритеты, а янки — те вообще заявляли о своих геополитических приоритетах задолго до того, как получали возможность хотя бы добраться до тех территорий, на которые заранее претендовали.

XVIII век дал России её Русскую Америку. В наступившем XIX веке возникала ещё более сложная геополитическая задача: укрепить достигнутое и оградить Русскую Америку от посягательств двух англосаксонских держав. Последнее было, пожалуй, наиболее важно, поскольку и старая держава — Англия, и новая — Америка проявляли себя как отъявленные геополитические хищники, готовые всегда показать зубы слабому или проявившему слабину.

В толще русского народа, в его образованных слоях и даже в среде служилой знати вполне отыскивались силы, способные сохранить и развить для России её американские владения. Поэтому решающее значение приобретало то, насколько была готова к адекватным действиям на Тихом океане верховная российская власть, которую с 11 марта 1801 года олицетворял император Александр I.

Александру было на кого опереться, если он желал проводить национально состоятельную политику. И, прежде всего, здесь надо назвать двух таких крупнейших государственных деятелей, как адмирал Николай Семёнович Мордвинов (1754–1845) и граф Николай Петрович Румянцев (1754–1826). В.Ф. Молчанов — биограф Н.П. Румянцева в книге 2004 года «Государственный канцлер России Н.П. Румянцев» сообщает, что тот уже в 1803 году в качестве члена Государственного совета настаивал на государственном заселении Русской Америки с развитием там городов, торговли и промышленности, использующей местное сырьё.

Это было бы умным, дальновидным и вполне перспективным решением. Несмотря на отдаление от основной территории России, заселять прибрежную зону Русской Америки было бы, пожалуй, даже легче, чем прибрежную зону русской Восточной Сибири. Дело в том, что у северо-западных берегов Америки имеются многочисленные и компактно расположенные острова и группы островов, коммуникации между которыми организовать было достаточно просто. Румянцеву вторил Резанов: «Нужно поболее приглашать туда русских».

При всём при том в 1808 году Правительствующий сенат, с одной стороны, отказал русским промышленникам и купцам в праве переселения крепостных крестьян в Русскую Америку, а с другой стороны — запретил селиться там даже выкупившимся или освобождённым бывшим крепостным. Помещичья служилая элита опасалась чрезмерной утечки крестьян из дворянских вотчин.

В результате темпы освоения этих земель никогда высокими не были и массового заселения Русской Америки не произошло, хотя среди миллионов государственных крестьян нашлась бы не одна, как минимум, тысяча человек, готовых переселиться на новые российские земли при минимальной правительственной поддержке.

Иными словами, уже в ранний александровский период Русской Америки государственная линия в проблеме проводилась нечётко, с извивами, а нередко — и вообще, так сказать, «пунктиром». Например, тот же граф Румянцев — вполне сторонник развития Русской Америки, следуя указаниям императора, вынужден был в инструкции от 10 июля 1803 года Резанову перед отправлением того в русские американские колонии предписывать:

«В рассуждении принадлежностей Российской империи имеете вы чертой последнее открытие, в 1741 г. капитаном Чириковым произведенное, разумея по 55-й градус северной широты. Дайте правителю Америки (А.А. Баранову. — С.К.) предписание, чтоб далее сего места отнюдь не простирался из россиян никто в пределы, другими морскими державами занимаемые. Внушите им, что сие должно быть тем паче свято соблюдаться, что чрез то удалены будут навсегда от союзных нам морских держав всякие неприятности и что компания, ограничиваясь приобретениями, неоспоримо России принадлежащими… тем поспешнее достигнет надлежащего к себе уважения и всеобщей доверенности…»

Морской державой, «союзной» России, в 1803 году была Англия, которая после Тильзитского мира 1807 года, заключенного Александром I с Наполеоном, не только не осталась для России «союзной», но — напротив, была уже, по сути, официально недружественной.

Наиболее же эфемерным и недалёким был расчёт русского императора на то, что осторожная, «аккуратная» линия России в вопросе о занятии спорных земель «навсегда» исключит для России неприятности со стороны той же Англии. Как мы позднее увидим, чем менее напористо вела себя Россия в зоне Русской Америки, тем более наглым и сильным становился напор в этой зоне англосаксов.

Баранов уже в 1801 году предлагал Главному правлению РАК, а оно — императору, занять не только «Шарлотские острова», то есть — соседние с архипелагом Александра острова Королевы Шарлотты, но и «Зунд Нотку» в зоне Ванкувера. Увы, сановный Петербург более волновали хорошие отношения с Лондоном, чем обеспечение великих перспектив для России на Тихом океане.

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, в начале XIX века РАК была пока что на подъёме, и прежде всего — благодаря энергии второго шелиховского зятя Булдакова и пятидесятилетнего Александра Баранова.

Уже было сказано, что правление Александра Андреевича Баранова составило в истории Русской Америки целую эпоху. И иначе чем «эпоха Баранова» её не назовёшь! Родившийся в 1746 году в городе Каргополе Архангельской губернии, на берегу реки Онеги, Баранов вначале купечествовал в Питере и Москве, затем перенёс дела в Иркутск, основал стекольный и водочный заводы, факторию на реке Анадырь в земле чукчей… Эта фактория его потом и подкосила.

Натура и крупная, и жёсткая, Баранов был в делах универсалом, что особенно хорошо проявилось во время его управления Русской Америкой. По сути самоучка, он в сорок один год, в 1787 году, был избран в почётные члены Вольного экономического общества за свои корреспонденции о различных хозяйственных опытах.

Интересно порой перекрещиваются судьбы, и, может быть, перекрещиваются не случайно. Свой стекольный завод Баранов основал в 1784 году в Талцысхе близ Иркутска вместе с… Лаксманом-отцом («учредил стеклянный завод у Тальцинска на реке Талце, 40 вёрст выше Иркутска, недалеко от Ангары»). Лаксман — в числе других талантов и химик — пришёл к выводу, что при производстве стекла вместо поташа (соды), на который уходило много леса, можно употреблять природную глауберову соль (это его открытие и в БСЭ отмечено), и с выгодой применил свою идею на практике вместе с Барановым. При этом, как сообщают биографы Лаксмана, есть основания думать, что он имел немалое интеллектуальное влияние на Баранова и «был его единственным учителем во всём, что касалось естествознания».

Что ж, и учитель был хорош, да и ученик — неплох.

Человек дела, Баранов был делу же и предан. «Русский биографический словарь» 1900 года сообщает о нём — уже как об управляющем РАК — такие сведения, которые сами по себе хорошо его характеризуют:

«Получая от компании 20 паёв, Баранов уделял из них по 5 паёв ближайшим своим двум помощникам, а, производя самовластно значительные торговые обороты и доставив компании громадные прибыли, себе не оставил никакого состояния… В 1818 году (то есть в возрасте семидесяти двух лет. — С.К.), после неоднократных просьб об отставке, Баранов был сменён флота капитаном Гагемейстером. При сдаче дел, всё компанейское имущество, считавшееся налицо, найдено не только в совершенном порядке, но даже в количестве, превышавшем значущееся по описям».

Это же надо! После ревизии вместо недостачи — сверхдостача. Сказать об этом нынешним «Трём процентам», так ведь не поверят!

А теперь — о фактории…

Баранов был крут, и — то ли сыграло роль это, то ли просто в 1789 году к его фактории подошли «немирные» чукчи, но в этом году она была разорена. А вскоре разорился и Баранов.

Дела компании Шелихова тогда приходили в относительный упадок — как пишут биографы Баранова, «от неимения на месте действия (то есть в Русской Америке. — С.К.) человека энергичного, честного, способного не только к самой разносторонней деятельности, но и умеющего свыкнуться со всеми трудностями и лишениями колониальной жизни». Вообще-то на Кадьяке был Деларов, но, похоже, ситуация требовала более решительного и более масштабного управителя. И Шелихов предложил Александру Андреевичу взять трудности на себя.

А Баранов согласился, ибо был человеком долга. Как и Шелихов, он видел в Русской Америке нечто большее, чем просто источник личной наживы. Да, собственно, о какой «наживе» в случае Баранова можно вообще вести речь!

В 1790 году на компанейском галиоте «Три святителя» он перешёл из Охотска к Уналашке на Алеутах. У берега потерпел крушение, но люди спаслись. В 1791 году — после зимовки на Уналашке — Александр Андреевич на байдарах добирается до острова Кадьяк у берегов Аляски, где тогда находилось главное русское поселение, ещё шелиховское. И сразу же начинает подыскивать более подходящее место для русской американской «столицы», год от года продвигаясь всё больше к югу.

В 1796 году русские люди достигают залива Якутат, где Баранов поднимает русский флаг. На 60° северной широты (для русских аляскинских владений — весьма «южном») возникает поселение Новороссийск. А в 1799 году, командуя отрядом из трёх судов, Баранов высаживается на острове Ситка (Ситха) в архипелаге Александра и основывает там укреплённый острог.

В 1803 году с Кадьяка отправляется первая русская промысловая партия в Калифорнию. Наконец, в 1804 году на острове Ситка архангелогородец Баранов закладывает крепость Ново-Архангельск, ставшую с 1809 года официальным административным центром российских американских владений. До этого резиденция Главного правителя Русской Америки находилась на острове Кадьяк.

Архипелаг имени русского императора, в который входит и остров Баранова (бывший Ситка), эскадрой непотопляемых авианосцев и сегодня вытягивается у самой кромки Канадской Америки, от которой Русская Америка тогда отхватывала на материке узкую полосу длиной под тысячу километров! Если бы эти «авианосцы» по сей день несли службу России, вряд ли бы её положение в начале XXI века было таким, какое оно есть… Одна ракетная база на острове Баранова всё меняла бы кардинально.

Баранова хорошо знал командир шлюпа «Нева» Юрий Лисянский — вторая после Крузенштерна фигура первого русского кругосветного путешествия. Их сблизили и общие заботы в Русской Америке, и те дни, когда пушки «Невы» помогли Баранову быстро свернуть конфликт с индейцами-тлинкитами. И вот впечатления Юрия Фёдоровича от Александра Андреевича: «Он по своим дарованиям заслуживает всякого уважения. По моему мнению, Российско-американская компания не может иметь в Америке лучшего начальника. Кроме познаний, он имеет уже привычку к выполнению всяких трудов и не жалеет собственного имущества для общественного блага».

Усилиями Баранова в русских колониях строятся верфи. Уже в 1794 году в Воскресенской бухте на Аляске был спущен на воду трёхмачтовый корабль «Феникс» — первое судно, построенное в Русской Америке, с размерениями: длина — 24 метра, ширина — 7,6 метра, глубина трюма — 4,5 метра. Построенное на Аляске же одномачтовое судно — куттер «Ольга», на десять лет стало флагманским кораблём Баранова.

Баранов положил начало разведке природных богатств Аляски. В одном из донесений Шелихову он писал: «Железные руды отысканы в довольном количестве, и для опыта железо сковано, а потому и открыта надежда завести железные заводы с пользой для отечества».

На Кадьяке создаётся медеплавильное производство, и колокола, отлитые из барановской меди, висели в церквах Калифорнии даже в 60-е годы XIX века. Баранов начинает разработку угля на побережье Кенайского полуострова, и к 1850-м годам добыча угля превысила 20 тысяч пудов (320 тонн) в месяц. В русских селениях на Аляске имелись кирпичные заводы и лесопильни, дубильные мастерские, сукновальни и даже шляпное и чулочное производства.

И, конечно же, Баранов вёл расширяющийся промысел пушного зверя. Порой ему приходится править твёрдой и даже жестокой рукой, однако в том присутствовала суровая необходимость.

Основная масса местного населения с русскими ладила, чем восхищался ещё Джордж Ванкувер. Тем более мирной ситуация стала в начале XIX века — многие алеуты уже работали на РАК. Исключение составляли индейцы-тлинкиты, но вряд ли бы они были так опасны, если бы в эти места не просачивались всё чаще англосаксонские хищники-хапуги.

Теперь и англичане, и янки снабжали аборигенов ружьями и пороховым припасом, а потом подстрекали их к враждебным действиям против русских колонистов — по вполне понятным причинам. Тот же Ново-Архангельск пришлось ставить на Ситке вместо разорённого тлинкитами-«колошами» старого нашего поселения. Однако Александр Андреевич не был бы русским, если бы относился к местному населению с презрением — как белый британский «сагиб». Он устраивал приюты и школы, он посылал молодых местных парней в Россию, а оттуда они возвращались в Русскую Америку штурманами и мастерами.

В 1807 году Баранов получил орден Анны 2-й степени — и орден, и степень весьма высокие. Его произвели в коллежские советники. По Табели о рангах — чин 6-го класса (соответствующий военный чин — полковник). Но, думаю, для него это были лишь рычаги дополнительного влияния на ситуацию.

Вот он на портрете — с «Анной на шее», низко подвешенной, словно наперсный крест или икона-панагия церковного иерарха… Высокий, с большой залысиной, лоб, узкие, упрямо сжатые губы, умная, всё понимающая улыбка. Он мог бы показаться иезуитом, если бы не эта, низко подвешенная, «Анна»… Для него это — не награда, а символ веры, веры в значимость чувства долга и чувства Родины. Перед нами человек, сделавший свой выбор давно, бесповоротно и вполне осознанно.

В 1799 году, когда Баранов основывал на Ситке первый Архангельский редут, он сложил песню. А в марте 1849 года её опубликовал в журнале «Москвитянин» исследователь Русской Америки Лаврентий Загоскин, о котором в своём месте будет сказано особо — он того вполне заслуживает. Загоскин писал:

«Из Новоархангельска, Ситхи, при новом ходе дел и новых потребностях исчезли сподвижники Баранова и память о нём держится только у проживающего под крепостью туземного племени, но на гранях известного мира, обозначенных к северному полюсу стопой русского, в так называемом подвижном редуте или одиночке, состоящей из курной избы или зачастую землянки, там, где признаётся полезным углубиться в неисследованные тундры Северо-Западной Америки, там вместе с белой полярной лисицей вы встретите убелённого сединами старца, который дрожащим от лет голосом, но полным энергии и увлечения, порасскажет вам про свои походы с Александром Андреевичем или споёт песенку, им составленную…»

Зная, чем кончилась эпопея Русской Америки, читать песню Баранова русскому человеку не просто, но знать её каждому истинно русскому человеку надо — чтобы острее понимать суть русского царизма XIX века и осознаннее его ненавидеть.

Вот эта песня — от строчки до строчки:

Ум российский промыслы затеял,

Людей вольных по морям рассеял,

Места познавати, выгоды искати

Отечеству в пользу, в монаршую честь.

Бог всесильный нам здесь помогает,

Русскую отвагу всюду подкрепляет,

Только обозрели, вскоре обселили

Полосу важну земли матёрой.

Составляя общества, союзы,

Нам не нужна пышна эллина муза…

Стройтесь, зданья, в частях нова света,

Росс стремится, — Нутка его мета.

Дикие народы, варварской природы,

Сделались многие друзья нам теперь.

Пётр Великий! Если б ты проснулся,

То б увидел, что не обманулся,

Вблизи землю чая, важны пользы зная,

Открыли потомки, и стали в ней жить.

Аргонавты блеском обольстились,

Шкуры позлащённой искати пустились;

Служить бы им можно, отечеству важно,

Если б то знали про здешний они край…

Кабы не пришельцы — други[е] европейцы,

Был бы с избытком наш риск награждён.

Сухарева башня Москву украшает,

Колокол, Царь-пушка народ удивляет.

Дива там толики, как Иван Великий,

Но здеся нам пользы нет никакой.

Честию, славой сюда завлечённы,

Дружбою братской здесь соединённы,

Станем создавати, дальше занимати,

Русским полезен Америки край.

Здесь хоть дика кажется природа,

Кровожадна привычка народа,

Но выгоды важны, отечеству нужны —

Сносными делают скуку и труд.

В свете новом, в странах полунощных,

Мы стоим в ряду к славе людей мощных.

Народы мирятся, отваги боятся,

Бодрствуйте, други — Русаки бо есть.

Нам не важны чины, ни богатство,

Только нужно согласное братство,

То, что сработали, как ни хлопотали,

Ум патриотов уважит потом.

Почти через сто лет после Баранова поэт-англосакс Редьярд Киплинг обретёт славу «певца Британской империи», и его талант облагородит то, что в действительности оказывалось хищным и отвратительным… Киплинг писал сильно: «Нам хотелось не клубных обедов, / А пойти, и открыть, и пропасть… / (Эх, братцы!)…»; «Пыль-пыль-пыль-пыль — от шагающих сапог! / Отпуска нет на войне!»; «Здесь мы лежим: в барханах, в степях, в болотах/среди гнилья, / Чтобы дорогу нашли по костям сыновья»… Но в итоге у Киплинга выходило: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, / И вместе им не сойтись…»

А в не очень-то богатой на чисто поэтическое мастерство песне Баранова на удивление ярко и точно выражены задор, мощь и державный размах великого народа, который гордится не тем, что завоевал «дикие народы» — хотя повоевать русским первопроходцам за Русскую Америку с аборигенами и пришлось, но гордится тем, что эти дикие народы «сделались многие друзья нам теперь».

Поясняя же строку Баранова о «кровожадных привычках», Загоскин написал: «Несмотря на вводимое с 1841 года христианство, принимаемое многими туземцами охотно, доселе ещё у колош не искоренился обычай по смерти кого-либо из тойнов (вождей. — С.К.) убивать по нескольку рабов для услужения ему на том свете».

Песня Баранова замечательна также тем, что это было даже не нечто, схожее с военной лирикой Константина Симонова, который талантливо переводил и Киплинга. Симонов хлебнул войны и лиха вдоволь — будучи уже известным советским поэтом он не раз рисковал жизнью. Он не с чужих чувств писал: «Когда на выжженном плато / Лежал я под стеной огня, / Я думал: слава богу, что / Ты так далёко от меня», как и: «Жди меня, и я вернусь, / Всем смертям назло. / Кто не ждал меня, то пусть / Скажет: «Повезло»… Но из-под всех бомбёжек Симонов возвращался в Москву к Валентине Серовой… А Баранов создал свою песню через восемь лет непрерывного подвига в Русской Америке, и эта песня стала его жизненной программой на двадцать лет вперёд. О ком из писавших песни и стихи это можно сказать?

В НАЧАЛЕ 1810-х годов на землях Русской Америки наметился кризис. В письме от 20 января 1811 года Баранов тревожился: «… близкие известные источники, где мы прежде немалые для Американской нашей компании приобретали выгоды, приметно теперь иссякли. А народы прибрежные более и более усилены и усиливаются огнестрельными орудиями и поощряемы к недоброжелательству завистью и недоброходством вояжирующих в здешних и окружных местах иностранцев…»

Выход Баранов видел в привлечении к решению возникших проблем сил правительства, однако адекватной задачам дня государственной поддержки российские американские колонии уже никогда не получали. В 1799 году Баранов видел своей метой (целью) — залив и остров Нутка близ острова Ванкувер, но русская Нутка так и осталась мечтой.

Зато в 1812 году Александр Андреевич реализовал идею Резанова 1806 года об организации постоянного русского форпоста в Северной Калифорнии и дал толчок основанию поселения Форт-Росс на 38-м градусе северной широты… То есть почти на широте Сан-Франциско.

С историей Форт-Росса — перспективного и своевременного русского приобретения, ставшего позднее первой из досадных наших геополитических утрат на Тихом океане, соединено имя сподвижника Баранова — Ивана Александровича Кускова (давние источники дают его фамилию и как Кусов), уроженца Тотьмы, старинного вологодского городка на Сухоне неподалёку от Великого Устюга.

Тотемские купцы на просторах Тихого океана были не редкостью. Тотьма — город маленький, а люди, как видим, вырастали в нём не мелкие… Тотьма стояла на пути с Русского Севера к Восточной Сибири, и, как писал краевед Н.А. Черницын в изданной в 1962 году «Летописи Севера», «ещё в Петровские времена черносошные и монастырские крестьяне из обширнейшего Тотемского уезда бежали на поиски лучшей доли в Сибирь». Отправился в Сибирь — в Иркутск и Иван, сын Александров.

Однако оборотистого купца из искреннего Кускова не вышло — вскоре он задолжал своему земляку купцу Нератову огромную сумму в 1690 рублей. В результате в 1790 году, когда Баранов заключил «американский» контракт с Шелиховым, с самим Барановым, приняв на себя обязанности его личного помощника, заключил контракт — на 22 года! — двадцатипятилетний «тотемский мещанин» Кусков.

Родился Иван Александрович в 1765 году, а вернулся в Тотьму в 1823 году — умирать, и в том же 1823 году умер бездетным. В биографии его, написанной в 1848 году вологодским краеведом Е.В. Кичиным, сказано, что «нрав он имел весёлый, в обхождении с людьми был ласков, в исполнении верен».

19 августа 1790 года Баранов и Кусков на галиоте «Три святителя» вышли из Охотска на Уналашку, потерпели крушение, зимовали… На кожаной байдаре добрались до конечной цели — острова Кадьяк, 27 июня уже 1791 года и прожили вместе в трудах и заботах весь «нулевой цикл» осёдлой Русской Америки. То есть годы, горькие от пота и сладкие от сознания совершённого ими.

В 1801–1802 годах Кусков исследовал побережье от залива Якутат до острова Ситха и возглавлял промысловые партии численностью до 450–470 байдар, а в 1805 году он и промышленник РАК, партовщик на Кадьяке Т.С. Демяненков — харьковский мещанин, с партией из 302 байдар промышляли каланов — морских бобров. В том же 1805 году Н.П. Резанов, инспектируя Русскую Америку, наградил Кускова медалью «За усердие» на Владимирской ленте. Это отличие вручалось обычно купцам, а мещанам (кем числился Кусков) — в виде исключения за услуги, оказанные государству.

В 1806 году Кусков получил звание коммерции советника. Министр коммерции граф Румянцев писал ему по этому случаю: «Я буду весьма доволен, если Вы примете домогательство моё о сей награде в той цене, в коей я ставлю её; ибо со времени управления вверенным мне министерством (Румянцев к тому времени был министром четыре года. — С.К.) только пятеро удостоены сего отличия. И ныне Вы получаете его от Монаршего благоволения»… Конечно, и министр, и монарх были акционерами РАК, но отличие ими Кускова лишний раз доказывало, что РАК тогда ценили и поддерживали как дело государственное.

Впрочем, основной здесь оказывалась позиция не царя, а министра — Николай Петрович Румянцев был как государственный ум неизмеримо выше Александра Павловича Романова. Собственно, и само употреблённое графом Румянцевым слово — «домогательство» показывает, что царь лишь изволил согласиться с ходатайством министра за Кускова.

Осенью 1808 года Баранов снаряжает под руководством Кускова, бывшего до этого начальником в заливе Якутат, экспедицию на юг на промысловых судах «Николай» и «Кадьяк» с задачей:

— нанести на карту побережье от Аляски до Калифорнии;

— в удобном и свободном от испанского влияния месте в Калифорнии поставить русское поселение;

— наладить с испанцами торговые связи и обеспечить северные русские колонии провиантом.

В инструкции Кускову было, в частности, сказано: «…строго воспретить и взыскивать малейшия противу тутоземных обитателей своим русским и партовщикам дерзости и обиды, а стараться всячески как Вам самим, так и всем подчинённым снискивать дружбу и любовь…»

Собственно, всё это было продолжением дела, задуманного ещё Шелиховым. В мае 1786 года, покидая Кадьяк, он в подробном «наставлении» своему поверенному Константину Алексеевичу Самойлову — енисейскому купцу и передовщику предлагал: «поступать расселением российских артелей для примирения американских и прославления Российского государства по изъясненной земле Америке и Калифорнии до 40-го градуса». Резанов, как мы знаем, тоже был сторонником планов Шелихова, и если бы не смерть, для дела Русской Калифорнии сил не пожалел бы. Именно Резанов при контактах с испанцами и выяснил, что они к северу от залива Сан-Франциско «не имеют оседлостей», о чём сообщил Баранову, а тот — Главному правлению РАК, известившему правительство. Так что правовая база для российской колонизации имелась.

Кусков ходил морем к калифорнийским берегам пять раз. Ещё в 1809 году Главное правление РАК испросило у Александра I позволения на основание в Калифорнии — её ещё называли Новым Альбионом, русского поселения с крепостью. Одновременно директора РАК писали царю: «Правление в предпринимаемом заселении Новаго Албиона изпрашивает Высочайшей защиты в случае, естьли бы Американские Штаты из зависти что предприняли, а Баранов, находя, что Компания по малолюдству не в силах сделать сего заселения прочным, представляет о выгоде произвесть оное от казны».

1 декабря 1809 года граф Румянцев сообщил РАК, что император разрешил реализовать предлагаемый проект, но — за счёт Компании. В случае необходимости предлагалась «посильная помощь».

Венценосного сына Павла называли «хитрым византийцем». Пушкин назвал его «плешивым щёголем» и «врагом труда», и даже ещё более точно: «Властитель слабый и лукавый…нечаянно пригретый славой»… Позиция Александра I в отношении возникающей трудами Баранова, Кускова и русских людей Русской Калифорнии как нельзя лучше подтверждает злую характеристику царя, данную ему нашим великим поэтом. В потенциале великий геополитический проект был Александром всего лишь вяло одобрен — вместо того, чтобы решительно поддержать его.

Испанцы, не имея в этой зоне каких-либо значительных сил, ничего существенного против активности русских в Новом Альбионе предпринять не могли, а их поползновения умело парировал тот же Кусков. Испанцы, хотя и присутствовали в Верхней Калифорнии, были тоже вялы и не деятельны.

Серьёзные каверзы могли строить и строили англосаксы — они начали заселять устье реки Колумбия, много севернее будущего Форт-Росса. Со временем янки могли блокировать коммуникации и вредить торговле РАК, и здесь нужны были не дипломатические ухищрения, а корабельные пушки и государственная линия, подкреплённая не только русской военной сталью, но и русским казённым золотом.

Ни того, ни того проект Русской Калифорнии от верховной власти не получил, и в отчёте директоров РАК собранию акционеров от 1 февраля 1812 года было сообщено, что сам Баранов «…отправил вторично экспедицию, под управлением прежняго же начальника коммерции советника Кускова».

15 МАРТА 1812 года компанейская шхуна, носившая вполне подходящее имя «Чириков», достигла залива Бодега в Верхней Калифорнии, и приказчик РАК Слободчиков с десятью алеутами и штурманским учеником Кондаковым начали изучать территорию между заливом Бодега и рекой Славянкой (теперь это Рашн-ривер). В итоге было решено основать колонию в 15 верстах выше устья Славянки в бухте с координатами 38° 33´ северной широты и 123° 15´ западной долготы.

Крепость была заложена 15 мая 1812 года, и к концу лета небольшая колония уже получила ограду с двумя бастионами и первые жилища. Русский флаг над Форт-Россом по прочтении молитв был поднят в день тезоименитства Александра I — 30 августа (11 сентября) 1812 года, под ружейную и пушечную пальбу. А за два дня до этого, 9 сентября, под Москвой загремели пушки Бородинского сражения. О «дне Бородина» Баранов и Кусков, естественно, не знали. Но о разразившейся над Россией военной грозе были осведомлены. В архивных документах записано, что крепость была названа Россом «по вынутому жребию, положенному перед иконой Святителя». Однако, скорее всего, это было лишь позднейшим дополнительным обоснованием сделанного выбора — две главные тогдашние фигуры Русской Америки наверняка заранее решили дать своему новому детищу имя гордое, звучное и победное.

Со временем Кусков заключил с вождём местных индейцев договор, по которому земли Калифорнии уступались России, а сами индейцы поступали в российское подданство. 22 сентября 1817 года капитан компанейского судна «Кутузов», офицер российского военно-морского флота Леонтий Гагемейстер встретился с вождями и особым протоколом уже на бумаге зафиксировал от имени РАК ранее совершённую договорённость. Юридически она была явно более состоятельной, чем знаменитая продажа ирокезами за несколько бутылок виски в 1625 году острова Манхэттен голландцам, заложившим там Новый Амстердам, ставший с 1664 года Нью-Йорком.

Зона Форт-Росса оказывалась своего рода российским «анклавом», но окружённым на протяжении добрых десяти лет территорией не иностранного государства, а, фактически, ничейными пространствами. Лишь со второй половины 1810-х годов Испания смогла организовать противодействие русскому «калифорнийскому» проекту. Чтобы не допустить русских к заливу Сан-Франциско, испанцы основали к северу от него миссии Сан-Рафаэль — в 1817 году и Сан-Франциско Солано — в 1823 году, а это блокировало расширение российских владений и осложнило развитие Форт-Росса.

Особенно привлекателен был огромный залив Сан-Франциско — одна из лучших естественных гаваней в мире. Вход в него со стороны океана возможен лишь через узкий пролив Золотые Ворота. На прикрывающем залив с юга холмистом полуостровке в 1776 году испанцы основали укреплённое поселение (Президио), ставшее административным центром военного округа Сан-Франциско, и миссию Сан-Франциско де Асис. В этом же районе находилась торговая стоянка Йерба-Буэна.

История Верхней Калифорнии ко времени появления там Кускова насчитывала более двух с половиной веков, но богатой не была. Первым исследователем Верхней (Северной) Калифорнии стал испанец Х.Р. Кабрильо, открывший в 1542 году залив Сан-Диего и Монтерей. Но даже Монтерей — это существенно южнее залива Сан-Франциско. В 1579 году английский пират и мореплаватель Дрейк объявил Калифорнию британским владением Новый Альбион, однако осваивать эти широты англичане не пожелали, как, впрочем, и испанцы. Двигаться от южного побережья Тихого океана на север испанцев вынудило появление в зоне Верхней Калифорнии русских промышленников, добиравшихся сюда от Охотска, Камчатки и Алеут. Спешное основание крепости на входе в залив Сан-Франциско и стало первой реакцией Испании на русское присутствие здесь — тогда ещё не частое и не оседлое.

Основание Форт-Росса было воспринято испанцами нервно, однако если бы сразу после Отечественной войны 1812 года Россия предприняла решительные действия в Калифорнии, то конечная судьба Форт-Росса была бы иной. Он, скорее всего, в итоге оказался бы окружённым владениями США, но сохранил бы официальное положение российского анклава.

А могло быть и вообще иначе — коль уж американский адмирал Ван Дёрс считал позднее, что действия Резанова, останься он жив, могли бы сделать Калифорнию не американской, а русской. Если Ван Дёрсом так расценивались возможности Резанова — всего лишь потенциальные, то уж реальные-то действия Баранова и Кускова — если бы они были поддержаны в Петербурге императором Александром и высшими сановниками, могли тем более закрепить Верхнюю Калифорнию за Россией. Собственно, можно было не допустить на тихоокеанское побережье между Форт-Россом и архипелагом Александра и янки. Тот же Орегон мог стать не американским, а русским.

Изгнав Наполеона из пределов Отечества, Александр вполне мог бы этим и ограничиться — что и предлагал Кутузов. Российский же император предпринял европейский поход, где Россия израсходовала те материальные, финансовые и человеческие ресурсы, которые — если бы они были ориентированы на Русскую Америку и Русскую Калифорнию — могли бы уже к началу 1820-х годов полностью изменить тихоокеанскую геополитическую ситуацию. Однако шанс был бездарно и недальновидно упущен.

Много позднее, в 1833 году, в Форт-Россе появились три большие русские фермы: рядом с крепостью — ранчо Василия Хлебникова, к югу от устья реки Славянки — ранчо Петра Степановича Костромитинова, агента РАК и правителя Форт-Росса с 1829 по 1836 год. (В 1850-е годы этот «великоустюжский купеческий сын» занимал должность русского вице-консула в Сан-Франциско.) В пяти милях к северу от залива Бодега имелось также ранчо помощника Костромитинова — дипломированного агронома Егора Черных. Но это ничего не меняло по существу — Форт-Росс не развивался как перспективная российская территория.

Если же говорить о Кускове, о его итоговом значении и роли, то надо сказать, что он, вне сомнений, на протяжении добрых тридцати лет был не только ближайшим сподвижником Баранова, но и вполне самостоятельной крупной фигурой в Русской Америке, особенно ярко проявив себя в деле «калифорнийского» закрепления России. 3 октября 1820 года новый Главный правитель русских колоний на Аляске капитан-лейтенант М.И. Муравьёв писал правителю крепости и селения Росс: «Вы первый камень заложили в Альбионе, и покамест им Росс будет существовать в Калифорнии».

А 20 апреля 1822 года Кусков на шлюпе «Константин» отправился с женой-туземкой Екатериной Прохоровной в Охотск, куда они прибыли 17 августа. Тем же рейсом на «Константине» было вывезено вместе с семьями в Россию 120 русских промышленников, состарившихся на службе РАК.

До Вятки Кусковы добрались 5 марта 1823 года, до Тотьмы — 4 июля. Но там коренного тотемца ждал неприятный сюрприз — из-за бюрократической ошибки его официальный социальный статус оказался неопределённым и его в родном городе лишили гражданства. А через три месяца после возвращения в Тотьму — 18 октября 1823 года — Ивана Александровича не стало. Похоронили его в Спасо-Суморьином монастыре.

Говоря об Иване Александровиче Кускове-Кусове, надо, пожалуй, упомянуть и его однофамильцев — род известных петербургских купцов Кусовых, тоже близко причастных к делам РАК. Основатель рода — Василий Григорьевич Кусов (1729 года рождения) с 1766 года вёл обширную заграничную торговлю, в том числе и «колониальными» товарами. Скончавшись в 1788 году, он до времён РАК не дожил, а вот его сын — Иван Васильевич и внук — Николай Иванович стали: первый — одним из учредителей РАК, а второй — одним из её директоров. Иван Кусов имел торговые конторы в Петербурге, в Москве и Амстердаме, в 1800 году от императора Павла получил орден Св. Иоанна Иерусалимского — Мальтийский орден (русский император был с 1798 года Великим магистром мальтийских рыцарей).

Не всем, как видим, Павел лишь тычки раздавал.

ВЕРНЁМСЯ, однако, к Баранову.

Как любого талантливого и жёсткого человека, его не терпели люди посредственные и ленивые. На него обоснованно, а чаще не очень обоснованно, жаловались в Сенат, особенно — в последние его годы. В 1816 году у Баранова произошёл серьёзный раздор с самолюбивым молодым командиром судна РАК «Суворов», двадцативосьмилетним Михайлом Лазаревым. Старый упрямец и молодой упрямец не поладили… А жаль — оба были русскими людьми высокой пробы. Позднее Михаил Петрович Лазарев (1788–1851) трижды обогнул земной шар, вместе с Фаддеем Беллинсгаузеном открыл Антарктиду, командовал Черноморским флотом, имея под началом таких офицеров, как адмиралы Корнилов, Нахимов, Истомин…

О Баранове иногда пишут, что он поддерживал в факториях «палочную дисциплину» и предпочитал вести дела с позиции силы. Что ж, он сам называл себя «Пизарро Российский», постоянно носил под одеждой железную кольчугу… Но смог ли бы Александр Андреевич десятилетиями удерживаться с горсткой русских в дальней стороне и развивать свою деятельность, если бы вёл себя по отношению к туземцам несправедливо? Ведь во времена Баранова в русских колониях жило (по официальным сведениям) 448 русских, 553 креола, 5334 алеута, 1432 кенайца и 479 чугач. А их окружали десятки тысяч «диких» индейцев.

На Баранова охотно клеветали, тем более что в его натуре имелись как положительные черты воистину петровского калибра, так и такая отрицательная черта того же Петра, как склонность — иногда — к вселенскому разгулу. Однако даже недоброжелатели признавали, что свою власть Баранов не использовал для личного обогащения. Но для чего тогда? Ответ очевиден и содержится в «песне Баранова» — его манифесте и Credo.

Пожалуй, надо пояснить насчёт «Пизарро»… «Пизарро Российским» Карамзин назвал Ермака, а Баранов карамзинскую «Историю государства Российского», конечно же, читал. Так что отождествление себя с российским «Пизарро»-Ермаком для него было вполне уместным и логичным: Ермак дал России Сибирь, а Баранов своими трудами хотел дать России Америку.

Сравнение с Франсиско Писарро могло прийти на ум и потому, что испанец, как и Баранов, не открывал Америку, но именно в Америке, как и Баранов, основывал новые города, дал своей стране новые земли и новые возможности… Пусть и — далеко не дамскими приёмами.

В 1912 году в «Товариществе Ивана Дмитриевича Сытина» (Сытин, к слову, сразу после революции передал издательство Советскому государству и скончался в 1934 году, восьмидесяти трёх лет, персональным пенсионером) вышла в свет «Военная энциклопедия» с биографиями полководцев, военачальников и военных деятелей России. Александр Андреевич Баранов не имел военного чина и звания, однако чисто военными составителями сытинской энциклопедии забыт не был, удостоившись лестной и честной статьи. В ней, в частности, сообщалось, что «необычайные природные способности и замечательная энергия помогли ему только путём чтения и путешествий приобрести обширные и точные познания».

Там же было сказано:

«В 1812 году Баранов основал в северной Калифорнии, на берегах Нового Альбиона, русскую колонию Росс. В этом видели лишь первый шаг для приобретения более плодородных и подходящих местностей. В 1815 году Баранов принимал участие в организации экспедиции на Сандвичевы острова»…

Да, мысли давно увлекали Баранова далеко южнее Форт-Росса — на Сандвичевы острова… Сейчас это название не в ходу, потому что янки позднее переименовали их в Гавайские (что, вообще-то, вернее, поскольку созвучно с названием мифической прародины полинезийцев Гаваики). Но даже история с двойным названием доказывает, что не всё с Гавайями-Сандвичами было просто и однозначно. Двойные географические названия — это, чаще всего, истории с «двойным дном» (вспомним хотя бы острова Мальвинские-Фолклендские, Данциг-Гданьск, Чехию-Богемию, Мемель-Клайпеду, Тайвань-Формозу)…

Сандвичевы острова — самый крупный архипелаг Океании — были открыты 18 января 1778 года Джеймсом Куком по пути к берегам Берингова пролива (на обратном пути он зашёл туда в расчете на тёплую зимовку, вошёл в конфликт с вождями и в результате был островитянами убит).

Испанцы, впрочем, бывали там уже в XVI веке, но интереса к своему открытию почему-то не проявили. Кук же назвал острова в честь первого лорда Адмиралтейства графа Сандвича, но тоже английский флаг там не поднимал. Да и вряд ли Кук смог бы это сделать — островитяне были не так уж слабы и нетрусливы. С Куком они, разозлившись, сумели расправиться весьма решительно.

Гавайский архипелаг пересекает Северный тропик, растянулся с северо-запада на юго-восток на две с половиной тысячи километров и состоит из добрых двух десятков островов — от крохотных до весьма крупных: Молокаи (672 км2), Кауаи (1409 км2), Оаху (1554 км2), Мауи (1885 км2) и самого крупного Гавайи (10 399 км2).

В северо-западной части архипелага расположены несколько отдельно стоящие Кауаи, Ниихау, Каула и Нихоа… А юго-восточная группа островов включает в себя Гавайи, который выглядит линкором во главе островной «эскадры» и тянущихся за ним Мауи, Кахулави, Молокаи, Ланаи и Оаху (где находится Гонолулу).

Глядя на карту Тихого океана, сразу понимаешь, что стратегическая роль Гавайских островов исключительна. Они как бы специально поставлены для того, чтобы служить базой для ведущей тихоокеанской морской державы. И если бы Гавайи в начале XIX века стали русскими, то у России появлялся бы прочный шанс таковой — то есть ведущей державой стать и навсегда ею остаться. «Игра» тут стоила не то что свеч, а большего — серьёзного политического риска и связанных с ним возможных осложнений.

В 1804 году на Сандвичах побывала «Нева» Лисянского, в 1816 году там был совершавший свою вторую «кругосветку» на бриге «Рюрик» Отто Коцебу. Первый раз Коцебу был у Сандвичей ещё с Крузенштерном, на «Надежде»… Бывали там и другие русские моряки. С Гавайями поддерживала связь и РАК…

В 1804 году Крузенштерн и Лисянский подошли к архипелагу со стороны Маркизских островов вместе, но в виду его Лисянский с флагманом разделился и зашел на Сандвичи. Крузенштерн торопился доставить в Японию посольство Резанова, а Лисянский направился к Овиги (так он именует остров Гавайи). Тогда русские и познакомились впервые со старым пройдохой, матросом-янки мистером Юнгом и янки Льюисом Джонсоном — «министрами» короля Томи-Оми, правителя Гавайских островов. Тогда же Тамари — относительно самостоятельный король островов Кауаи (Отувай) и Ниихау (этот остров в русских документах именуется также Онегау и Онигу-Тамаури) попросил Лисянского принять его в русское подданство.

Насчет того, кто и когда из русских моряков был на Сандвичах, разнобоя нет. У моряков — судовые журналы, а это — документ серьёзный, подробный и обстоятельный. История же неудачного политического русского «гавайского проекта» в разных источниках излагается, во-первых, скупо, а во-вторых — с разночтениями. Вне сомнений тут лишь факт наличия идеи сделать Сандвичи русским владением, а также — факт её краха. Что же до того, кто первым сказал «Э-э-э…» и как развивались текущие события, сегодня установить вряд ли возможно — слишком много и тогда, и сегодня было желающих ситуацию замутить.

Но примерно всё происходило так…

УЖЕ к моменту появления на Сандвичах Лисянского один из влиятельных верховных вождей завершал создание на большинстве островов единого королевства и воцарился в нём под именем Камеамеа Первого (он же встречается в источниках под именами Тамаамаха, Гаммамея, Мамеамеа, Камехамеха, Камехаха, Ки`мре`маре, Тооме-Оме-о и, наконец, — Томи-Оми).

Король Камеамеа был с помянутым выше королём Тамари (именуется также — Каумуалия, Томари, Тамарей) в конфликте, хотя формально Тамари от него всё более зависел.

Судя по всему, Камеамеа лаптем щи не хлебал не только потому, что ни щей, ни лаптей в тропиках не водится, а потому, что личностью был незаурядной. Начал он править вначале на острове Гавайи — с 1789 года («Брокгауз и Ефрон» утверждает, правда, что королём он сделался «через четыре года после убийства Кука», а это вообще-то — год 1783-й). К 1810 году Камеамеа завершил объединение всего архипелага и царствовал по 1819 год. А тридцать лет власти в первом поколении над горячими курчавыми головами — это не шутка. Недаром Камеамеа иногда называли Петром Великим и Наполеоном Полинезии.

Есть портрет Камеамеа, сделанный неизвестным художником (возможно — М. Тихановым, бывавшим на Гавайях с судами РАК). На этом портрете король худощав, одет по-европейски и со вкусом — белоснежная рубашка, чёрный жилет, изящный чёрный галстук-завязка… Лицо умное, европейское, глубоко посаженные глаза смотрят внимательно и жёстко, волевые губы крепко сжаты. На начисто пробритой голове с темени на лоб идет узкая, высотой сантиметра в три, полоса седых волос, торчащих «ёжиком» — на манер современных «панков», которые, возможно, как раз Камеамеа и брали за образец для подражания.

Двести лет назад, во второй половине 10-х годов позапрошлого столетия, вокруг Сандвичей разгорелись немалые страсти, в которых и оказался замешан этот король-«панк». Первым европейским кораблём, который он увидел, был корабль Кука. Вторым — американское судно «Колумбия» под командой первого невольного «кругосветчика» США капитана Роберта Грея. Грей шёл от северо-западного берега Америки с грузом пушнины в китайский Кантон (в одном из источников его судно названо почему-то «китобойным») и в 1789 году наткнулся на цепь Гавайских островов.

Ни первый, ни второй опыт общения с белыми особой радости Камеамеа не доставил, но ружья белых и их суда ему понравились. Позднее, правда, он использовал и управленческий опыт белых, привлекая некоторых из них к своим делам, но под безусловное их влияние не подпадал.

Вначале Камеамеа смог обзавестись в достатке ружьями, поскольку янки были заинтересованы в ароматном гавайском сандаловом дереве, высоко ценимом в США и Китае, и были вынуждены пойти ещё не королю, а вождю навстречу. Уже эта деталь доказывает ум Камехамехи-Камеамеа и его натуру. Другой какой дурак позарился бы на бусы, виски, «Сникерсы», «памперсы» и «Тоёты» с «Шевроле»… А Камеамеа предпочёл получить могучий фактор силы.

К ружьям вскоре прибавился пусть и небольшой, но «настоящий» корабль. А уж управлять им гавайцев — природных мореходов учить долго не пришлось. Желание иметь свой корабль вождь высказал при посещении Гавайев экспедицией бывшего офицера Кука — Джорджа Ванкувера в марте 1791 года (француз Лаперуз был на Гавайях в 1786 году, что называется, мимоходом, и высаживался лишь на Кауаи). Проводя тщательные съёмки западного побережья Северной Америки от 30 до 60° северной широты, Ванкувер заходил потом на Гавайи ещё не раз.

Получив в придачу к ружьям и корабль, Камеамеа начал добывать славы и верховной власти. Через десять лет он имел флот из двадцати пяти кораблей и прочное положение властителя островов.

Неглупо!

Правда, всё это — ценой прогрессирующей вырубки сандаловых лесов, единственного предмета гавайского экспорта. Кроме того, Гавайи постепенно становились базой для американских китобоев в тихоокеанских водах со всеми вытекающими из этого текущими и будущими последствиями.

В 1804 году островитяне столкнулись уже с новым типом белых — с русскими, да ещё с такими славными нашими соотечественниками, как русские военные моряки! Да ещё и под началом такого командира, каким был умница Юрий Фёдорович Лисянский. Юрию Фёдоровичу шёл тогда тридцать первый год. А в двадцать лет лейтенант Лисянский в числе 12 (по другим данным — 16) лучших перспективных морских офицеров был направлен Екатериной на стажировку на английский флот — волонтёром. Вместе, заметим, с Крузенштерном.

Был Лисянский на чужбине пять лет… Сделал несколько кампаний, воевал с французами, был ранен в голову, ходил к Северной Америке и в Ост-Индию, огибал южную оконечность Африки — мыс Доброй Надежды, некоторое время жил в Филадельфии. И полностью сохранил при этом душу русскую, прямую, а характер — счастливый.

Если не ко времени визита Лисянского в 1804 году, то позднее, Камеамеа, судя по дальнейшему, понял, что против белых ему долго не выстоять. В этой ситуации логичным решением оказывался прочный политический союз с кем-либо из белых. Но — с кем? Чью руку выбрать, а точнее — под чью руку идти?

Можно было идти под холёную руку Англии Кука, нарвавшегося на копья островитян, под руку английских прощелыг-авантюристов, услугами которых Камеамеа пользовался…

Можно было идти под загребущую лапу Соединённых Штатов, откуда к Гавайям приплывали бесцеремонный Грей, норовивший урвать побольше выгоды, и ещё более бесцеремонные китобои…

Но была же ещё и десница России Лисянского — доброго и уважительного, исполненного непоказного благородства, с курчавинкой в волосах, с немного вывернутыми губами, делающими его чуть похожим на островитянина…

Король глупцом не был. Но и влияние янки усиливалось. Поэтому, хотя Камеамеа и попытался не раз заручиться покровительством русских, о непосредственном переходе в подданные русского императора не заикался. Впрочем, надо полагать, при умном подходе Петербурга к возникающей возможной «гавайской» перспективе всё могло бы быть и по-иному даже с Камеамеа. И, так или иначе, о русском подданстве подумывал король Тамари-Каумалии с островов Кауаи и Ниихау…

В КОНЦЕ 1808 года Баранов отправил на Гавайи 14-пушечный шлюп «Нева» под командой лейтенанта Леонтия Гагемейстера — с этим морским офицером мы ещё познакомимся поближе — на зимовку. Одновременно Гагемейстер должен был проводить обычные в плавании исследования. Уйдя из Ново-Архангельска 10 ноября 1808 года, «Нева» пришла на Сандвичи-Гавайи в начале января 1809 года, и там Гагемейстеру удалось установить с Камеамеа неплохие отношения. Камеамеа и принял его радушно, и пообещал выделить землю под русское поселение. Удивительного и неожиданного тут ничего не было. Ещё Резанов в письме министру коммерции Румянцеву от 17(29) июня 1806 года сообщал: «Король Сандвичевых островов Тооме-Оме-о предложил г. Баранову дружбу свою… Купил до 15 одномачтовых судов… а ныне купил у американцев трёхмачтовое судно… Тооме-Оме-о хочет быть в Ново-Архангельске. Положив основание торгу, он обещает возить сюда произведения свои в плодах хлебного дерева, кокосах, таре, древесных верёвках, свиньях и хлебе… а получать отсюда тики, холсты, железо и лес для кораблестроения…»

Перспектива была обрисована вполне определённо и заманчиво. И, очевидно, Резанов имел в виду то первое торговое соглашение РАК с Камеамеа, которое заключил с ним в 1806 году мореход РАК Сисой Слободчиков, пришедший на остров Оаху на шхуне «Николай».

А 18 июня 1809 года Гагемейстер уже с Камчатки отправил министру коммерции Румянцеву рапорт с планом организации на Гавайях сельскохозяйственной колонии для снабжения продовольствием Русской Америки. Он считал, что на первое время хватит одной крепостной башни-блокгауза, двух десятков русских и одной пушки… Интересно, что через десять лет РАК в своей «гавайской» инструкции от 12(24) августа 1819 года тому же Гагемейстеру высказывала ту же идею: «Всего лучше для первого случая… построить в выгодном месте здание в виде обширной башни, которую, чтоб островитяне и другие имели в должном уважении, снабдить несколькими пушками…»

5 ноября 1809 года Главное правление РАК обратилось с таким предложением к самому царю, но основание русской колонии на Гавайях в дворцовых гостиных Петербурга сочли авантюрой. И хотя отказ от «гавайской» идеи был для России геополитическим идиотизмом, столичные англосаксонские и масонские «кроты» явно убеждали Александра в обратном.

И — как видим — убедили.

Тем не менее Камеамеа к русским относился в целом лояльно (противодействие этому со стороны его «министров»-янки и просто янки было при этом огромное!). Достаточно сказать, что король подарил Баранову земельные владения на острове, и состарившийся Баранов, готовясь отойти от дел в 1818 году, не исключал мысли поселиться на Гавайях. Старые кости здесь было где погреть: средняя температура самого тёплого месяца (августа) составляла от +21° до +25°, а самого холодного (февраля) от +18° до +21 °C.

Итак, русские, нуждаясь на Гавайских островах в постоянной базе, там её не имели и появлялись в тропиках периодически. Зато янки были у Камеамеа под боком — в советниках. К тому же капитаны американских судов и торговцы-«бостонцы» толклись на Гавайях постоянно. Островные же короли (и Камеамеа, и Тамари-Каумалии) были людьми достаточно капризными, а их ещё и целенаправленно подзуживали против русских. Так, во время англо-американской войны, в 1813 году, капитан корабля американской меховой компании Астора (и о ней в своё время будет сказано) Уильям Хант отплатил Баранову за укрытие от англичан в Ново-Архангельске тем, что, объявившись потом на Гавайях, оклеветал русских перед Камеамеа. И тот перестал доверять им и Баранову лично.

Не был последователен и Тамари (в 1821 году в одном из документов РАК говорилось об «известном его диком непостоянстве»). Поэтому «гавайская» русская политика должна была проводиться аккуратно и кропотливо — при постоянном наращивании присутствия там. И, конечно же, раз какие-то виды уже обозначились, эту политику надо было проводить по-державному, то есть силами державы. А проводилась она, по сути, лишь силами РАК.

И вдруг ситуация приобрела обвальный характер… В 1815 году Баранов отправил на Сандвичевы острова экспедицию во главе с агентом-комиссионером РАК доктором Егором Николаевичем Шеффером. В то время островитяне были уже достаточно централизованы, да и — сильны. Ещё Кук оценивал их число в 200 тысяч человек, и, при всей своей приблизительности, эта цифра уважение внушает.

Эмиссар Баранова — бывший судовой врач родом из Баварии Георг Антон (Егор Николаевич) Шеффер — родился в 1779 году и был на русской службе с 1809 года, а на службе в РАК — с 1813 года. Ближайшей его задачей определялось улаживание конфликта с погибшим у берегов Отувая (Кауаи) компанейским кораблём «Беринг». Груз на сумму в 20 тысяч пиастров был «спасён» подданными короля Тамари. История эта была тёмной — скорее всего капитан корабля Беннет (янки на службе РАК) намеренно посадил «Беринг» на камни, в расчёте именно на «спасение»-разграбление и свою долю после этого.

В донесении Шеффера от августа 1816 года и в записке РАК на имя министра иностранных дел Нессельроде от января 1818 года (составленной по донесениям того же Шеффера) суть последующих событий излагается несколько разно, но в целом получается вот что… Шеффер вначале пристал к главному острову короля Камеамеа-Томи-Оми, то есть к острову Гавайи (Овиги, Овеиги). Баранов послал в дар Камеамеа с Шеффером большую серебряную медаль на Владимирской ленте из числа тех, которые ему привез ещё Резанов. Но король принял посланца Баранова так, что тот «находился даже в опасности потерять жизнь»… Причина была, как пояснял Шеффер, всё в том же — в «подущении (науськивании. — С.К.) живущих при нём иностранцев»…

Глава 4

Аляскинские «пятилетки», «берингов» указ, доктрина Монро и «Всевидящий глаз»

В КОНЦЕ осени 1818 года эпоха Баранова в истории Русской Америки завершилась. И на первое время Баранова сменил опытный, боевой, хорошо образованный моряк и судостроитель тридцативосьмилетний Леонтий (Людвиг) Андреянович фон Гагемейстер (1780–1834). В 1798–1800 годах он мичманом ходил из Архангельска к Англии, в 1803–1804 годах волонтёром на английском флоте плавал к Антильским островам, к Африке, в Средиземном море. Научные дневники в плаваниях он писал на русском, немецком, английском, французском, испанском и португальском языках. Вот какой «сменщик» был у Баранова!

В своё первое «русско-американское» путешествие Гагемейстер отправился 20 октября 1806 года из Кронштадта на «Неве», только что — 5 августа пришедшей под командой Лисянского из первой русской «кругосветки». В 1810 году через Охотск Гагемейстер вернулся в Петербург, завершив лично своё первое кругосветное путешествие не по морю, а по суше. Затем три года, с 1812 по 1815-й, был начальником Иркутского Адмиралтейства и первым начал строить суда для плавания по Байкалу. Позднее командовал компанейскими судами «Суворов» и «Кутузов», плавал к Гавайям и в Верхнюю Калифорнию.

Ранее «Суворовым», состоя на службе РАК, командовал в своей первой «кругосветке» 1813–1815 годов будущий знаменитый адмирал Михаил Петрович Лазарев (тогда он открыл пять необитаемых атоллов, назвав их островами Суворова). А на «Кутузове» свой первый полный морской виток вокруг земного шара «намотал» в 1816–1819 годах сам Гагемейстер. В 1821 году он вышел в отставку и 7 лет жил в своём имении в Латвии, но в 1828 году вернулся на флот и, командуя военным транспортом (шлюпом) «Кроткий» в чине капитана 2-го ранга, по воде обошёл Землю в 1828–1830 годах во второй и последний раз — опять с заходом в Русскую Америку. В 1834 году — в пятьдесят три года, капитан 1-го ранга Гагемейстер начал готовиться к третьему кругосветному плаванию, но скоропостижно скончался на похоронах товарища.

Всем был хорош Леонтий Андреянович, однако долго на управлении Русской Америкой не пробыл, в том же 1818 году сдал колонии новому правителю лейтенанту Семёну Яновскому — зятю А.А. Баранова, и на мостике «Кутузова» вернулся от русских американских к русским европейским берегам, по пути предав океану тело Баранова.

Менее чем через год Гагемейстер уйдёт в отставку, чтобы заняться сельским хозяйством, но, как уже было сказано, всё же вернётся затем «от сохи» на мостик «Кроткого»… Во главе поселений РАК он пробыл недолго, но судьба его с Компанией была связана прочно, что лишний раз доказывает и широту интересов РАК, и её далеко не только коммерческий характер. Недаром тот же Гагемейстер во время своего недолгого управления совершил ряд морских экспедиций в малоисследованные области Русской Америки.

Отправляя в апреле 1818 года с острова Кадьяк экспедицию «промышленного человека» Петра Корсаковского — она должна была пересечь узкий южный аляскинский выступ в «коренной» его части и выйти к Бристольскому заливу — Гагемейстер говорил: «Дай бог, чтобы Север открыл нам сокровища: Юг не так-то благостен — Сандвичевские острова отказались, и в Россе нет бобров, и всякий промысел в малом количестве»… Почему «отказались» Сандвичи, мы знаем. А вот слова Гагемейстера о Россе показывают, что геополитиками Резанов и Баранов были посильнее Леонтия Андреяновича и видели дальше бобровых шкур.

Впрочем, упрекать тут Гагемейстера особо не за что. Баранов оказался нужным человеком на нужном месте в нужное время, а Гагемейстер, хотя и был с Русской Америкой связан прочно, стал управителем Русской Америки не по сердечному устремлению и неотвратимому выбору судьбы, а по назначению. В «Пизарро российские» его не тянуло. Став первым временным «назначенцем», он открыл собой длинную череду их, из пятилетки в пятилетку (откуда такой счёт, сейчас станет ясно) бывших уже не столько борцами, сколько свидетелями постепенной утраты Россией своего тихоокеанского геополитического потенциала и возможного могучего будущего.

Написав «постепенной утраты», подразумеваю утрату именно перспектив, потому что если иметь в виду первые десятилетия после Баранова, то видимым образом Русская Америка разрасталась и развивалась. Лишь темп развития вначале замедлялся, а затем вообще сошёл «на нет». Хотя потенциал развития сохранялся в Русской Америке до тех пор, пока она была Русской.

О пятилетках же выше сказано потому, что после Гагемейстера, который отбыл на посту Главного правителя владений РАК неполный 1818 год, его сменщика лейтенанта Семёна Ивановича Яновского, управлявшего колониями РАК в 1819 и 1820 годах, да ещё капитана 2-го ранга Рудакова, почти все остальные правители назначались, как правило, на пятилетний срок.

Вот их полный список после Яновского…

Капитан-лейтенант Матвей Иванович Муравьёв (1820–1825), капитан-лейтенант Пётр Егорович Чистяков (1825–1830), капитан-лейтенант Фердинанд Петрович Врангель (1830–1835), капитан 1-го ранга Иван Антонович Куприянов (Купреянов) (1835–1840), капитан 2-го ранга Адольф Карлович Этолин (1840–1845), капитан 2-го ранга Михаил Дмитриевич Тебеньков (1845–1850), капитан 2-го ранга Николай Яковлевич Розенберг (1850–1853), капитан 2-го ранга Алексей Ильич Рудаков (1853–1854), капитан 1-го ранга Степан Васильевич Воеводский (1854–1859), капитан 1-го ранга Иоганн (Юхан) Хампус («Иван Васильевич») Фуругельм (1859–1864)…

Последний Главный правитель, капитан 1-го ранга князь Дмитрий Петрович Максутов, занимал свой пост три года — с 1864 по тот 1867 год, в котором Русская Америка прекратила своё существование.

Как видим, это всё строевые, на государственной службе находившиеся чины… Один из разделов ещё советской монографии знатока вопроса Н.Н. Болховитинова «Россия открывает Америку. 1732–1799» так и называется: «Морские офицеры управляют русскими владениями в Америке». Причём Болховитинов заявлял там, что хотя они и были знающими, честными и добросовестными людьми, но, как правило, в коммерции и экономике разбирались не очень-то, да и смотрели на своё пребывание в Америке как на явление временное.

Как всегда, наш американист вольно или невольно передёргивает… Например, Адольф Карлович Этолин (1799–1876) вошёл в историю Русской Америки достойно и прочно. В 1817–1818 годах «вольным мореходом» на шлюпе «Камчатка» под командой будущего вице-адмирала Василия Михайловича Головнина Этолин перешёл из Кронштадта вокруг мыса Горн в Петропавловск-Камчатский, а оттуда — в Русскую Америку и поступил на службу РАК. Служил он умело и был на хорошем счёту.

В 1821 году Компания снарядила из Ново-Архангельска «северную экспедицию» на двух судах. Бригом «Головнин» командовал Василий Степанович Хромченко, который к тому времени на «Рюрике» вместе с Коцебу уже совершил первое из трёх своих кругосветных путешествий. Вторым же судном — кутером «Баранов» командовал как раз Этолин.

В 1825 году Этолин на фрегате «Крейсер» под командой Лазарева совершил плавание от острова Баранова до Кронштадта и был переименован в мичманы. С 1826 года он — вновь на службе РАК и до 1836 года командовал компанейскими кораблями, доходя на севере до острова Св. Лаврентия, а на юге — до Вальпараисо в Чили. В 1828 году основал промысловый посёлок на курильском острове Уруп.

Дослужившись на службе РАК до капитан-лейтенанта, Адольф Карлович через Сибирь вернулся в Петербург, но в 1838 году в чине капитана 2-го ранга был назначен Главным правителем Русской Америки.

В 1839–1840 годах на корабле РАК «Николай» через Рио-де-Жанейро (где купил второе судно) он, вторично обойдя мыс Горн, прибыл к острову Баранова и приступил к своим обязанностям. Колонии при Этолине имели вполне цветущий вид, что отмечал и Лаврентий Загоскин, как раз в правительство Этолина предпринявший свои знаменитые экспедиции по Аляске. Карьеру Главного правителя Этолин завершил капитаном 1-го ранга, а по возвращении в Петербург получил чин контр-адмирала.

Можно ли назвать Этолина «временщиком», фигурой в Русской Америке случайной? И был ли случайным гастролёром в Русской Америке Михаил Дмитриевич Тебеньков (1800-е гг. — 1872 г.), будущий вице-адмирал? Тебеньков состоял на службе РАК с 1825 года, в 1829–1831 годах произвёл опись залива Нортон-Саунд и архипелага Александра, а когда был назначен Главным правителем, организовал ряд экспедиций по описи берегов Русской Америки, островов в заливе Аляска и всех групп Алеутских островов, лично участвуя в некоторых описях. Основанный в 1833 году редут Св. Михаила (впоследствии американский Форт Сент-Майкл) был назван в честь Тебенькова, которому, как пишет Лаврентий Загоскин, «за год до этого был поручен осмотр местности, удобной к основанию нашего заселения в Нортоновом заливе».

Пётр Егорович Чистяков (ум. в 1862 г.) в 1819–1821 годах — уже опытным моряком в чине лейтенанта — совершил под командой Захара Ивановича Понафидина кругосветное путешествие на компанейском корабле «Бородино», а в 1824–25 годах, командуя компанейским кораблём «Елена», из Кронштадта прошёл к острову Баранова через мыс Доброй Надежды и остров Тасмания. Во время управления колониями, повышаясь в чине до капитана 1-го ранга, организовал две экспедиции для исследования Русской Америки: в 1829 году — И. Васильева и в 1830 году — Этолина. Это Чистяков фактически закрепил за Россией южные Курильские острова, послав туда в 1828 году Этолина для организации на Урупе постоянного промыслового посёлка.

Вице-адмирал Иван Антонович Куприянов (Купреянов) (1799–1857) трижды обогнул земной шар, и два его кругосветных плавания связаны были с Русской Америкой (впервые он стал кругосветчиком, участвуя мичманом в первой русской антарктической экспедиции 1819–1821 годов на шлюпе «Мирный» Лазарева). После второй кругосветки на «Крейсере» всё того же Лазарева Куприянов служил на Балтике и на Чёрном море, а когда был назначен Главным правителем русских владений в Америке — с 1835 по 1840 год, организовал в 1838 году гидрографическую экспедицию под начальством креола Александра Филипповича Кашеварова.

Не были чужаками в Русской Америке и капитан 1-го ранга Степан Васильевич Воеводский, управлявший ею с 1854 по 1859 год, и Главный правитель с 1850 по 1853 год капитан 2-го ранга Николай Яковлевич Розенберг, поступивший на службу РАК в 1829 году и командовавший разными компанейскими судами.

Конечно, даже Этолин, Тебеньков, Чистяков не мыслили на уровне первопроходцев Шелихова, Резанова и Баранова. Тем более это было верным в отношении многих других Главных правителей американских колоний РАК. Все они были хорошими флотскими офицерами, опытными мореплавателями, все более или менее длительное время были связаны с РАК, однако они были далеко не мыслителями и не мечтателями — в отличие от Резанова. И даже лучшим из них не был свойственен неукротимый, подвижнический дух первопроходцев-пионеров, который гнал в новое Шелихова, Баранова, Кускова… Но и они ходили неизвестными до них маршрутами, открывали и описывали новые земли. Такой уж нестандартной, не рутинной по самой своей сути была служба в Российско-американской компании…

Для большинства был характерен образ мыслей и действий, проявившийся в позиции правителя Муравьёва относительно Сандвичей, занятой им в 1821 году. Он писал тогда в Петербург: «Чтобы иметь торговлю с Сандвичевыми островами, сперва надо знать, что мы можем продавать им. И что можем брать взамену своих товаров?.. Торговля с Калифорнией для хлеба и доставки пушных товаров в Россию — вот статья, на что нужно обратить внимание и сим ограничиться».

Купец Баранов мыслил по-государственному. Морской офицер Муравьёв тут ему явно уступал, и за коммерческой якобы бесперспективностью Сандвичей он не сумел увидеть стратегической их перспективы! Да и в Калифорнии он видел лишь продовольственное, а не потенциально политическое и геополитическое подкрепление Русской Америки. Но при том же Муравьёве в северо-западной зоне Тихого океана не прекращались исследования. Показательна в этом отношении история с открытием острова Нунивак в 1821 году.

Когда суда «северной экспедиции» Хромченко и Этолина после работ в Бристольском заливе разошлись, Хромченко (первым) и Этолин — независимо друг от друга — оба открыли Нунивак, о существовании которого знали из описания экспедиции Петра Корсаковского (Корсановского), служащего РАК. (Корсаковский зимой 1817/18 года на собаках переправился на остров Кадьяк, оттуда — на озеро Илиамна и вниз по реке Квичак вышел к заливу Бристоль, а в 1819 году вместе с мореходом-алеутом Устюговым обследовал северный берег залива, залив Кускоквим и восточное побережье Берингова моря до устья Юкона.)

Однако приоритет Хромченко в открытии Нунивака был оспорен, поскольку за три дня до него на острове был поднят российский военно-морской флаг командиром мореходного бота Александром Павловичем Авиновым (1786–1854) — будущим адмиралом, участником кругосветной экспедиции 1819–1822 годов под начальством Михаила Николаевича Васильева (1770–1847), будущего вице-адмирала. Такая плотность гидрографических работ в районе от Бристольского залива до залива Нортон сама по себе доказывает, насколько активно действовали русские люди в северной зоне Тихого океана у берегов Америки.

Но это уже было всё же не время Баранова — ни по накалу, ни по результатам. В снижении государственного масшаба формальных преемников Баранова сказалось, впрочем, общее снижение уровня понимания государственных и геополитических возможностей и задач России, которое стало одной из удручающих черт поздней России Александра I, а затем — и России Николая I.

Не говоря уже о России Александра II…

В ПЕРВОМ издании книги в списке Главных правителей у всех, кроме трёх человек, стояли перед фамилией только инициалы, поскольку имена и отчества не отыскались. Позднее удалось расшифровать ещё несколько инициалов, восстановив полные имена Семёна Ивановича Яновского, Матвея Ивановича Муравьёва, Петра Егоровича Чистякова, Ивана Антоновича Купреянова и Степана Васильевича Воеводского — по изданию 1952 года «Русские мореплаватели».

Вообще-то, я всегда стараюсь приводить полные имена тех, о ком хотя бы мельком упоминаю, поскольку терпеть не могу обыкновение «записных» историков ограничиваться в документальном повествовании инициалами. Это и по отношению к носителям инициалов неуважительно, и — к их отцам, да и к читателю — тоже. Однако в случае с некоторыми Главными правителями Русской Америки я тогда оказался бессилен. И лишь в данном — втором, дополненном и переработанном, издании инициалы заменены именами и отчествами — помог не столько Интернет, сколько монография Владимира Рокота о последнем Главном правителе — князе Максутове.

В трёх же, как выше сказано, случаях полные имена и тогда отыскались легко, и об обладателях двух имён читатель уже извещён. Именем военного моряка и «вольного морехода» на службе РАК Адольфа Карловича Этолина назван пролив между американским материком и островом Нунивак (как раз Этолин одним из первых Нунивак и обнаружил). А гидрограф Михаил Дмитриевич Тебеньков после своей «американской» службы издал в 1852 году «Атлас северо-западных берегов Америки от Берингова пролива до мыса Карриэнтес и островов Алеутских с присовокуплением некоторых мест северо-восточных берегов Азии» и «Гидрографические замечания к атласу…». Достижение это было весомым само по себе, почему Тебеньков и попал в «сталинскую» Большую советскую энциклопедию. Остальные Главные правители — хотя кое-кто из них и достиг в конце концов адмиральских чинов, и был полезен России в Русской Америке — упоминания в энциклопедических словарях не удостоились.

Отдельно же надо сказать о третьем крупном Главном правителе — бароне Фердинанде Петровиче Врангеле (1796–1870)… В отличие от «чёрного барона» Врангеля, этот Врангель упомянут в «сталинской» БСЭ весьма почётным образом.

Пожалуй, тут о нём время и сказать…

Биография Фердинанда Врангеля начиналась вполне типично для способного русского морского офицера того времени. Родился в год смерти Екатерины, то есть в 1796 году. Двадцати одного года был выпущен из Морского кадетского корпуса и уже через два года ушёл под началом выдающегося нашего мореплавателя Василия Михайловича Головнина в кругосветное плавание на шлюпе «Камчатка». Тогда Врангель и оказался в Русской Америке впервые.

Последние годы царствования Александра I, с 1820 по 1825-й, лейтенант Врангель провёл в Колымской экспедиции, обследуя берега Северо-Восточной Сибири. Была у этой экспедиции и ещё одна задача — окончательно выяснить, соединяются ли азиатский и американский материки? Как видим, даже через сто лет после первой экспедиции Беринга этот вопрос ещё не был закрыт полностью.

Странно, конечно… В 1778 году Кук, а в 1779 году Чарльз Кларк, сменивший Кука, избороздили арктическую зону за Беринговым проливом очень тщательно — от чукотского мыса Северный (Шмидта) до аляскинского мыса Айси-Кейп. Маршруты их пролегали так, что после них задаваться вопросом о некоем арктическом азиатско-американском перешейке было вроде бы и ни к чему. Тем более что Кларк ведь, напомню, отдавал главному командиру Камчатки Магнусу Карлу Бему карты, снятые экспедицией Кука. Но, видно, — снятые по эту, «берингову», сторону Берингова пролива. А вот показать карты, снятые по ту, «чукотскую», сторону, похоже, забыл… Нет, не очень-то англичане своими полными картами этих мест с русскими делились — в отличие от нашего простодушного Измайлова. А может — и делились, но такими, которые впоследствии вызывали у русских законное недоверие.

С Колымской же экспедицией связана и непростая история острова, названного позднее именем Врангеля. Я о ней потом расскажу особо.

Остзейский барон по крови, Врангель был русским человеком по преданности России. После Колымы он в 1825 году уходит уже в самостоятельное кругосветное плавание на военном транспорте «Кроткий», а в тридцать три года назначается Главным правителем заокеанских владений РАК. Исследователь планеты по натуре и по судьбе, он много постранствовал по этим владениям: Кенайский залив, Кадьяк, Еловый остров, Форт-Росс… При Врангеле на севере Аляски, в глубине Нортонова залива недалеко от устья Юкона был заложен Михайловский редут, названный им по имени лишь будущего правителя Михаила Тебенькова, соратника Врангеля.

Пять своих правительских лет — с 1830 по 1835 год, Фердинанд Петрович энергично боролся с хищническим уничтожением пушного зверя и стремился внести в его добычу плановое начало, причём — не без успеха. В 1971 году советский исследователь доктор географических наук Г.А. Агранат в работе «Об освоении русскими Аляски» доказывал, что промыслы РАК не вели к подрыву природных ресурсов русской Аляски. С 1820-х–1830-х годов РАК принимала меры по охране поголовья наиболее ценных пород морского зверя с запретом охоты в определёных зонах, запретом охоты на самок морских котов и т. д. Профессор Фёдорова со ссылкой на американские отчёты конца XIX века подтверждает этот вывод и пишет: «О том, что поголовье ценных пород морского зверя во владениях Российско-американской компании не было истреблено, свидетельствует резкий рост показателей добычи пушнины американскими зверобоями после 1867 г. (то есть после продажи Русской Америки. — С.К.)».

Зверски били зверя не русские, а браконьеры-англосаксы (на этом моменте у нас будет повод остановиться отдельно и не раз). А Врангель обладал чувством хозяина и одновременно был учёным, что проявилось и в организации им исследовательских экспедиций, и в создании магнитно-метеорологической обсерватории в Ново-Архангельске. Деятельным помощником Фердинанда Петровича стал правитель Новоархангельской конторы РАК Кирилл Тимофеевич Хлебников, дружба с которым продолжилась позднее и в Петербурге, когда оба вошли в число директоров РАК.

Врангель заботился и о русских поселенцах, и о местных жителях. После Баранова и Кускова это была третья и, увы, последняя действительно крупная фигура в истории американских владений РАК.

14 сентября 1835 года во «врангелевский» Ново-Архангельск на транспорте «Америка» попал лейтенант Василий Завойко (1809–1898) — будущий полный адмирал. В 1840 году он поступил на службу в РАК начальником Охотской фактории, а в 1844 году перенёс факторию в порт Аян, основанный Компанией, и стал также начальником Аянского порта. С 1850 года Завойко занял пост военного губернатора Камчатки и командира Петропавловского порта. На последнем посту он в Крымскую войну блестяще отразил нападение на Петропавловск-Камчатский англо-французской эскадры.

А осенью 1835 года молодой Завойко знакомился с Ситхой, и его описание Ново-Архангельска даёт картину процветания колонии под рукой Врангеля, чья, как писал позднее Завойко, «просвещённая благонамеренность все дела американской компании быстро продвинула к улучшению».

Завойко восхищался: «Надобно удивляться, в каком стройном порядке текут здесь дела, как ясно видно во всех заведениях попечение и искусство руки, которая управляет всем краем с истинным расположением к добру и пользам человечества». Завойко описывал Адмиралтейство с удобными и красивыми мастерскими: столярными и токарными, литейной, оружейной, компасной и отмечал: «Мастерства по этим искусствам доведены, можно сказать, до совершенства, чему служит лучшим доказательством отделка судов нашей компании, которыя по своей чистоте и красоте не уступают ни английским, ни американским военным судам на всех рейдах, где сходятся с ними, заслуживают полное внимание и англичан и американцев, хотя, может быть, они не без зависти смотрят на наши успехи. Все суда вооружаются здесь по методе американцев, и все железные вещи выковываются в своих мастерских с таким искусством, что в прочности и чистоте не уступают иностранным…»

Отмечал Завойко и то, что на эллинге Ситхи построены прекрасные суда, флаги которых «развеваются во славу русских у берегов Охотска, Сандвичевых островов, Калифорнии и Южной Америки»… Бриг купца из США Френча после ремонта и обновления в новоархангельском эллинге в знак признательности принял новое название «Леди Врангель» — в честь жены Главного правителя Елизаветы Васильевны.

В Ситхинском училище обучались 45 человек — преимущественно сироты служащих РАК и креолы. Госпиталь Ситхи, по оценке Завойко, было бы «не стыдно перенести в любой из городов Европы»…

Таковым было правление в Русской Америке Фердинанда Петровича Врангеля. После ухода из Главных правителей он возвращался в Россию через Мексику и небезуспешно (в смысле согласия мексиканцев) договаривался об уступке земель вокруг Форт-Росса. Николай I на это не пошёл.

Вернувшись в Россию, Врангель получил чин контр- адмирала, а от общего собрания акционеров РАК — премию в размере годового жалованья Главного правителя, то есть в 30 тысяч рублей. С 1840 по 1851 год года он занимал пост директора РАК и много постарался для расширения её предпринимательской деятельности и улучшения снабжения наших американских владений. Впрочем, то время было для РАК уже далеко не победным, хотя и относительно безбедным.

На период директорства Врангеля в РАК приходится и «правительство» в Русской Америке двух капитанов 2-го ранга: Этолина и Тебенькова, которые оба были хорошо Врангелю знакомы.

С 1855 года Врангель был управляющим Морским министерством, а в 1856 году стал полным адмиралом и генерал-адъютантом. Владимир Рокот, автор современной монографии о последнем правителе Русской Америки князе Максутове, написал о Врангеле: «Он не был флотоводцем. Географом он был выдающимся и администратором авторитетным». Эту характеристику можно дополнять, но её нет нужды оспаривать, она вполне объективна.

С ФЕРДИНАНДОМ Петровичем мы встретимся ещё раз — в те невесёлые времена, когда царь Александр II вознамерился продать Русскую Америку Соединённым Штатам Америки… А пока что у нас далеко не закончен долгий и обстоятельный разговор об эпохе императора Александра I. И этот разговор применительно к теме Русской Америки не может не быть обширным.

Царствование Александра I длилось с весны 1801 года до осени 1825 года, и «александровская» четверть XIX века оказалась не просто бурным периодом мировой истории, но ещё и периодом особого вовлечения России в общемировую политику. С другой стороны, именно Александровская эпоха стала для Российско-американской компании триумфальной — в это время были достигнуты все наиболее выдающиеся результаты в деле освоения Русской Америки, именно на «александровско»-императорскую эпоху наложилась александровско-барановская эпоха.

Но «александровско»-императорская эпоха оказалась — в отношении геополитических перспектив России на Тихом океане и в Америке — одновременно и фатальной, ибо под конец этой эпохи возникли такие обстоятельства, которые заложили тенденции, для судьбы Русской Америки губительные. Вот почему верно увидеть проблему мы сможем лишь тогда, когда посмотрим на неё через призму 10–20-х годов позапрошлого века. А при этом необходимо хотя бы бегло обозреть те более ранние времена и обстоятельства, которые запрограммировали 1810–1820-е годы так, как они были прожиты миром, Европой, Россией и Александром.

Своё царствование Александр I начинал, казалось бы, как открытый и сильный энтузиаст выхода России на океанские рубежи и активной колонизации русских приобретений в Америке. Царь вошёл в число акционеров РАК (не для доходов, конечно, а для поднятия статуса и престижа компании), он благоволил к Резанову и Булдакову, поощрял Баранова, снарядил на казённый счет «Надежду» Крузенштерна и деятельно поддерживал идеи всё новых и новых российских кругосветных плаваний, почти каждое из которых промежуточным финишем имело Русскую Америку.

Наполеоновская эпопея на время отвлекла его от Америки, но, победив «Бонапартия», он вновь к этому своему интересу вернулся. Это при Александре была снаряжена в 1819 году наша первая антарктическая экспедиция Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена и Михаила Петровича Лазарева. Она-то Антарктиду и открыла.

Пиком «американской» активности императора стало издание его Указа от 4(16) сентября 1821 года о запрещении плавания иностранным судам на расстоянии ближе 100 итальянских миль (190 км) от побережья российских тихоокеанских владений — от 51° северной широты в Америке до 45° 50ʼ северной широты в Северо-Восточной Азии, а также о запрете иностранной торговли в этой зоне русского Тихого океана.

Указ передвигал официальную южную границу русских владений с 55° ниже — к 51°, то есть почти к острову Ванкувер. И это лишний раз доказывает, что западное побережье Америки южнее русских владений было в то время фактически ничейным.

Вообще-то, 51° был, возможно, и перебором. Но официальный вывод русских рубежей на этот дальний от Русской Америки градус показывал, что Россия Александра I была настроена не только сохранять за собой Русскую Америку, но и расширять её. Вспомним, что в екатерининские времена Испания пыталась забраться к 61°, под Аляску… А тут Россия вдруг стала претендовать даже на 51°.

О подлинной сути этого Указа, имевшего шанс стать историческим, но историческим не ставшего, позднее будет сказано неоднократно, ибо событие того вполне заслуживает… Но всему — своё время. Здесь же просто сообщу, что принятие Указа было инициировано Российско-американской компанией при утверждении её нового устава, продлевающего привилегии РАК на новое двадцатилетие. И этот Указ делал Берингово море фактически русским внутренним морем.

Это было, конечно, потенциально сильным ударом по англосаксонскому разбою и англосаксонским же контрабанде и провокациям в русских водах. Но решение России было абсолютно своевременным и по всем международным законам — правомочным. Для того чтобы в этом убедиться, надо просто посмотреть на карту. Русские (тогда) Алеуты и русские (по сей день) Командоры полностью отделяли Берингово море от остальной акватории Тихого океана. А все острова внутри этого моря и вся его береговая линия — как в Азии, так и в Америке — принадлежали в то время России.

Спорить тут было вроде бы и не о чем… Ну, смотрела Россия — до поры, до Указа от 4 сентября 1821 года — сквозь пальцы на абсолютно незаконные действия иностранцев в своих тихоокеанских владениях. А потом, наконец, решила впредь такого положения вещей не терпеть! Не претендовали же янки на право рыбной ловли и свободное плавание, скажем, в русском Азовском море.

Однако не тут-то было!

И что тут сразу же началось…

СОЕДИНЁННЫЕ Штаты Америки в лице тогдашнего государственного секретаря Джона Куинси Адамса подняли форменный крик, а министр иностранных дел Англии Джордж Каннинг вторил ему так, как будто они всю свою предыдущую жизнь провели за спевками… Роль хора исполняла «свободная» англосаксонская пресса по обе стороны Атлантического океана (на западном — тихоокеанском, побережье Северной Америки тогда с цивилизацией и прессой было туго).

Шум поднялся немалый… Ещё бы — англосаксам запрещали выбивать подчистую котиков, бобров и соболей в русских владениях, запрещали спаивать контрабандным виски алеутов и индейцев, запрещали выживать русских из Русской Америки!

Насилие над правами человека — и всё тут!

Джон Куинси Адамс у историков имеет почему-то репутацию сторонника дружественных связей с Россией, и, надо сказать, сей «русофил» — в начале карьеры секретарь миссии Дейны в Петербурге, заслуживает того, чтобы задержать на его фигуре наше внимание. Уж очень этот янки был и нагл, и типичен как представитель американской политической элиты во все времена.

Будущий 6-й президент США, он происходил из могучей политической династии Адамсов, основатель которой, прапрапрадед Джона — Генри Адамс, прибыл в Америку в 1636 году. Потомки Генри набирали с годами всё больший политический вес, и Джон Куинси Адамс в своей политической карьере перепрыгнуть «планку», достигнутую его отцом, не смог бы при всём желании, поскольку был сыном 2-го президента США Адамса — тоже Джона. Максимум, что мог сделать сын, — это повторить карьеру отца. Что и было со временем проделано.

Мать Джона Куинси — Абигайл Смит была дочерью влиятельного в Массачусетсе священника, преподобного Уильяма Смита из Уэймута, и аристократичной Элизабет Нортон Куинси из Маунт-Уолластона. Став женой второго американского президента, она установила основные (и, с учетом её происхождения, естественно — ханжеские) нормы поведения для всех последующих «первых леди». Она ведь была по матери «из Нортонов и Куинси», а те вели свою родословную от предков, якобы сопровождавших ещё Вильгельма Завоевателя из Нормандии в Англию. Что же до Адамсов, то они, имея такую фамилию, вели свой род, надо полагать, прямо от Адама и Евы.

Напомню, что Джон-младший впервые столкнулся с Россией в четырнадцать лет, будучи личным секретарём Френсиса Дейны, главы первой американской дипломатической миссии в Россию в 1781–1783 годах. Незадолго до появления в русской столице Дейна был секретарём у Адамса-старшего, направленного в Европу для ведения с Великобританией мирных переговоров, завершавших войну американских колоний с метрополией. Теперь Адамс-младший был секретарём у бывшего секретаря своего отца. Но ещё до завершения миссии Дейны Джон Куинси возвратился на родину.

Блестяще (по утверждению биографов) закончив Гарвардский университет, он на адвокатской ниве особых успехов, тем не менее, не достиг, хотя материально не бедствовал — не забывал своими щедротами папа-президент. А в 1809 году, сорока двух лет от роду, будущий 6-й американский президент стал первым посланником США в Петербурге и оставался им до 1814 года.

Вот этот-то Джон Куинси Адамс — уже в качестве государственного секретаря — и начал с протестов по поводу русского Указа, а продолжил переговорами с Россией и Англией об его отмене. В ходе них он (а может, и не он, а кто-то ещё) сформулировал впервые положение о том, что отныне Америка не может быть объектом дальнейшей европейской колонизации. О приоритете Адамса-сына в части вышеприведенного тезиса пишут обычно историки, но они же приводят на сей счёт и другие данные, с которыми мы позднее познакомимся.

Под нажимом Адамса и Каннинга Александру I пришлось свой Указ к лету 1822 года если и не отменить, то фактически не применять на деле. История эта для перспектив Русской Америки (и для мировых перспектив России на добрый век вперёд) оказалась настолько же неприглядной, насколько и значительной, в связи с чем о ней мы поговорим позже и рассмотрим её всесторонне. Пока же отмечу, что публичные вопли и тихие дипломатические каверзы, порождённые Указом от 4 сентября 1821 года, стали началом англосаксонского нажима на Александра I и Россию…

Нажимали на царя, похоже, и другие — уже наднациональные — силы, для которых США были любимым и перспективным детищем. И, как тут ни крути, пару слов об этом не сказать нельзя…

ЕСЛИ МЫ возьмём в руки американскую банкноту достоинством в один доллар, то с её стороны, обратной по отношению к портрету Джорджа Вашингтона, на нас посмотрит внимательный глаз в сияющем треугольничке над усечённой пирамидой.

Говорят, что «Всевидящее око» — это символ христианский. Однако это — символ, прежде всего, масонский. И люди, с проблемой знакомые, хорошо знают, что «независимые» Соединённые Штаты были созданы не столько волей людей, населявших к семидесятым годам XVIII века английские колонии в Америке, сколько волей кругов, от Северной Америки географически весьма далёких. Не вдаваясь в пикантные детали глубоко, сообщу, что в «великой войне за независимость» приняло участие ничтожное число американцев. И даже это ничтожное число в два десятка тысяч человек не пользовалось никакой общественной поддержкой. Так, зимой 1777 года армия генерала Вашингтона, чей портрет украшает долларовую банкноту, стояла на холмах Вэлли-Фордж, и в голодной, раздетой и разутой, в этой армии за зиму от болезней и истощения умерло две с половиной тысячи человек.

Итак, «борцы за свободу» голодали.

А вокруг всего было в изобилии.

Солдаты же голодали потому, что окрестные фермеры предпочитали продавать продукты… англичанам в Филадельфию за твёрдую валюту — за фунты стерлингов. Так же «патриотично» поступали нью-йоркские торговцы зерном, бостонские поставщики, да и вообще почти все в Америке… Только прибыль не менее чем в тысячу (!) процентов могла сделать среднего янки патриотом из патриотов.

Вообще-то, грош цена солдатам, которые, вместо того чтобы умирать от холода и голода в обильном краю, не способны прибегнуть к вполне уместным здесь реквизициям. А страдальцев в Вэлли-Фордж даже на это не хватило, из чего резонно сделать вывод, что «войско» Вашингтона внутренней правоты за собой не чувствовало и, в основном, представляло собой люмпенизированный и небоеспособный сброд, набранный даже не с бору по сосенке! Шёл он под «знамёна свободы» от нужды и нежелания набивать трудовые мозоли, зато в надежде поживиться хорошим заработком. Находились ловкачи, нанимавшиеся воевать за «идеи независимости» по несколько раз, каждый раз получая «подъёмные»! И для таких пришлось вводить смертную казнь.

Тем не менее в ходе набора «освободительной армии» проворачивались фантастически наглые и фантастически же удачливые махинации! Известный советский историк-публицист Николай Николаевич Яковлев, не замечая в том горького трагикомизма, а не подлинной трагедии, без тени иронии констатирует: «Америка сражалась за независимость в тяжёлом пароксизме спекуляции и бесстыдной наживы». Каково?!

Но вот в том-то и штука, что не Америка сражалась за свою независимость — за неё сражалась Франция! Победы французского экспедиционного корпуса под командованием генерал-лейтенанта графа де Рошамбо и предопределили капитуляцию англичан в Йорктауне 19 октября 1781 года. И весь план победных военных действий был разработан французами.

Вскользь замечу, что за семь лет «войны» за «независимость» общие (боевые и небоевые) потери американцев не составили и пяти тысяч человек, половина из которых умерла в Вэлли-Фордж. «Великая» же трёхнедельная «битва» при Йорктауне между семью с половиной тысячами англичан и семнадцатитысячным союзным корпусом (9,5 тысячи американцев и 8 тысяч французов) стоила оборонявшимся англичанам 552 человека убитыми и ранеными, а осаждавшим их союзникам — 262 человека.

Да и могла ли быть борьба ожесточённой, если английские экспедиционные войска состояли в основном из немецких наёмников, которых английская корона закупала оптом у мелких германских владетельных князей? В американской истории укрепилось понятие «гессенцы». Это как раз и есть германские наёмники, навербованные в шести германских княжествах за четыре с половиной миллиона фунтов стерлингов в количестве 30 тысяч человек, 19 тысяч из которых были выходцами из Гессена. «Отработав» своё в Северной Америке в интересах Англии, многие «гессенцы» остались в Америке, превратившись в фермеров и ремесленников. И, надо полагать, в «патриотов» США — со временем, конечно, когда это стало выгодным. Так что вся «война» за «независимость» была просто спектаклем, окроплённым, правда, хотя и не густо, живой людской кровью, а не клюквенным соком.

Но почему королевская Франция воевала за свободу республиканских Соединённых Штатов? И не просто воевала! Автор «Севильского цирюльника» Бомарше, умевший оборачиваться и тут и там получше своего Фигаро, в 1776 году получил от короля Франции Людовика XVI первую субсидию в миллион ливров, основал подставное акционерное общество «Родригес Порталес и компания» и летом того же года писал Континентальному конгрессу: «Мы будем снабжать вас всем — одеждой, порохом, мушкетами, пушками и даже золотом для оплаты войск и вообще всем, что вам нужно в благородной войне, которую вы ведёте. Не ожидая ответа от вас (!?! — С.К.), я уже приобрёл для ваших нужд около двухсот бронзовых четырёхфунтовых пушек, двести тысяч фунтов пороха, двадцать тысяч отличных мушкетов, несколько бронзовых мортир, ядра, бомбы, штыки, одежду и т. п. для войск, свинец для мушкетных пуль…»

Задумаемся — можно ли в здравом уме и ясной памяти ухнуть миллион золотых ливров на прорву вооружения и военного снаряжения, предварительно не спросясь у того, кого собираешься снабжать, а надо ли всё это ему?

Но Бомарше, конечно же, знал — надо!

Надо если не тем, кто будет закупленный порох жечь, то уж — во всяком случае — тем, в чьих интересах этот порох будет сожжён.

Во имя обретения Соединёнными Штатами «свободы» Франция израсходовала — в современных ценах — десятки миллиардов долларов, если не больше… Эти расходы легли на королевский бюджет так весомо, что стали одной из причин скорого падения самой королевской власти! Но зачем тысячелетнее королевство помогало янки усиливаться, приближая такой политикой собственное падение? Всего лишь — из-за колониальных владений на североамериканском континенте?

Конечно, не ничтожный король Людовик XV (это он сказал, что после него — хоть потоп!), скончавшийся в своей постели в 1774 году, и не бездарный король Людовик XVI, принявший смерть в 1793 году под ножом революционной гильотины, жаждали избавить английского короля Георга III от его заокеанских подданных… Но кто тогда? Сами-то подданные более интересовались свободно конвертируемой валютой, чем политической свободой.

Н.Н. Яковлев объясняет всё тем, что французские политики надеялись, мол, «вызвав к жизни Новый Свет, выправить баланс сил в Старом Свете, нарушенный английскими победами в Семилетней войне». Но баланс был «выправлен» так, что уже через двадцать лет США вели с благодетельницей Францией необъявленную войну, а ещё до этого, в 1795 году, находившийся в то время в Америке известный лис Шарль-Морис Талейран писал оттуда: «Соединённые Штаты Америки хотят и могут быть полезными Англии в значительно большей мере, чем Франции». И это было так во всех отношениях — от экономического до политического…

Впрочем, замечу в скобках, что и Англия была для США лишь прикрытием — вскоре США опять с англичанами воевали. А потом — опять тесно с ними сотрудничали. Нет, тут всё решали не короли, а те, кто держал в руках ниточки, дёргая за которые можно было управлять и королями, и президентами. И «забота» монархической Франции о янки объяснялась просто: почти всесильный Кто-то решил, что в дальней исторической перспективе в Новом Свете должна возникнуть новая могучая держава, которая в итоге станет новой, могучей, географически неуязвимой резиденцией Золотой Элиты мира. То есть Кем-то было решено создавать «независимые» США.

Но не самой же Англии провозглашать независимость своих колоний, которые и без независимости жили вполне безбедно! Выходит, надо было изобразить видимость борьбы. Однако сами заокеанские кандидаты на «независимость» были склонны бороться за неё не очень-то, и их надо было подпереть союзником извне…

А кто мог сыграть такую — союзную «борцам за независимость» роль?

Первоклассных (или хотя бы на что-то годных) военных держав было в то время в мире — на пальцах пересчитать: Англия, Франция, Австрия, Россия, Турция, Испания, Пруссия, пожалуй ещё — Швеция… Кто из этого списка, кроме Франции, мог быть назначен почти всесильным Кем-то на роль союзника янки?

Россия? Ей, напротив, устами Англии предлагали послать в США двадцатитысячный не «освободительный», а карательный корпус. Однако Екатерина предпочла послать подальше самих просителей.

Не очень содействовали Америке и попавшие в формальные её «союзники» Испания и Нидерланды. Австрии, Пруссии и тем более Турции за океаном делать было нечего с любой точки зрения. Так что не надо долго думать, чтобы понять, что лишь Франция была просто-таки обречена на роль деятельного друга американской «свободы»… Франция эту роль и сыграла, окончательно истощив себя на этом деле как монархия.

Почти всесильного Кого-то это вполне устраивало, потому что приходила пора разделаться и с французской монархией, надоевшей уже не только Кому-то, но и придавленному ею Жаку-простаку. Впрочем, пока ещё королевскому, Версалю было определено стать местом подписания в 1783 году американо-английского мирного договора, признающего независимость США (условия его вырабатывались втайне не только от Испании с Нидерландами, но и от Франции).

Казалось бы — мелочь, но «независимость» провозгласили не сколько-нибудь, а именно 13 бывших колоний! Как будто нельзя было или объединиться двум из них, или разделиться одной — что было вполне реализуемо. Так нет — символику Кто-то соблюдать любил. Соответственно, над американским орлом с долларовой банкноты блистают не сколько-нибудь, а именно 13 звёзд, выстроившихся к тому же в форме шестиконечной звезды. В левой лапе у орла 13 стрел, как и 13 листиков на лавровой ветви в его правой лапе, а в дополнение к ним на этой ветви — 13 шариков-бутонов. Это ведь всё неспроста — Кто-то намекающую символику любит…

Причём, запуская в дальний полёт американского белоголового орлана, его покровители — ещё до обретения Соединёнными Штатами формальной независимости — обеспечили себе неплохие начальные дивиденды с неё. Ведь французское золото было не только Францией на нужды США истрачено, но и Кем-то получено! Порох сгорел, штыки проржавели, мундиры истлели, околели обозные лошади и испарился винный перегар после потребления солдатских порций виски… Но золотые-то монетки на сумму в миллионы ливров никуда ведь не исчезли? Они просто перекочевали из одних карманов в другие… При этом укреплялось положение новых хозяев этих ливров, расшатывалась их старая хозяйка — французская монархия, а в Новом Свете пока ещё слабо разгоралась новая то ли пяти-, то ли шестиконечная американская звезда.

И ещё немного о Франции… Французскую американскую колонию — Луизиану французам пришлось в 1763 году уступить Испании, хотя Наполеон уже в начале своего правления, в 1800 году, восстановил юрисдикцию Франции над огромной и богатой территорией. Однако не прошло и трёх лет, и после разрыва Амьенского мира с Англией Наполеон продал Луизиану Соединённым Штатам за 80 миллионов франков. Историки объясняют этот плохо объяснимый (тем более — для самолюбивого Бонапарта) шаг опасением императора, что иначе Луизиану займут англичане, но такое объяснение, в общем-то, смехотворно. А вот то, что договор о продаже был подписан 13 (символика есть символика!) апреля 1803 года, проясняет ситуацию больше. Ведь и Наполеон был далеко не так независим от наднациональных сил, как это порой представляется широкой публике.

В результате американская звезда с началом XIX века светила над всё большей частью огромного североамериканского континента. И вот на великую будущность этой звезды вдруг замахнулся русский император своим Указом от 4 сентября 1821 года.

Да-а-а, дела!

А ТУТ ВЕДЬ и ещё вот что надо бы иметь в виду…

Отгремела «гроза двенадцатого года», и пришло время награждать русского солдата и мужика хотя бы медалькой — раз «вольной» не дают. Медали в количестве 250 тысяч штук отчеканили и раздали. Но вид у этих медалей был для русской наградной традиции непривычным — на них не было царского портрета. Вначале медаль в память Отечественной войны предполагалось выполнить именно с профильным портретом императора Александра I, но, как сообщают в современном двухтомнике «Наградная медаль» фалеристы А. Кузнецов и Н. Чепурнов, «по каким-то неведомым причинам вместо этого изображения медаль была отчеканена с лучезарным «всевидящим оком» всевышнего».

Ох уж эти «какие-то» «неведомые» причины… На самом-то деле автор у такого решения был? Государева награда — это ведь не пустяк! «Неведомо», незаметно тут пройти ничего не могло! Медаль-то на груди, почитай, у каждого александровского солдата висела! И с каждой русской солдатской груди на русского царя смотрел не он сам, а то самое внимательное всевидящее Око, что поглядывает на мир и с долларовой зеленоватой банкноты…

Правда, простодушные российские воины считали, что это единственный глаз их любимого вождя Кутузова озирает землю. Но думал ли так сам формальный вождь этого одноглазого вождя? А на реверсе (обратной стороне) новой медали ещё и надпись была: «Не нам, не нам, но имени твоему».

Считается, что эти слова — библейские. И это — так. Но это, вообще-то, ещё и масонский девиз, а одновременно — и девиз храмовников-тамплиеров, память которых масонство очень чтит как память предшественников и духовных братьев. И поэтому маленькая деталька-медалька историю александровского царствования освещает, пожалуй, несколько иным светом.

Александр I каким-никаким, но патриотом был и к могуществу России, пусть и неудало, стремился. И в сентябре 1821 года издал, несомненно, патриотический и державно значимый «американский» Указ. Но слишком много в жизни императора и, соответственно, в его царствовании было событий и фактов неоднозначных и странно непоследовательных… Как часто он опирался не на патриотов, а на шкурников… Как часто он хотел одного, а делал другое… И только ли двойственность натуры была тому причиной?

Воодушевлённый успехами РАК и поддержанный энтузиазмом её директоров, Александр вначале принял «американский» Указ. Потом он же, явно — кем-то одёрнутый, этот Указ, по сути, отменил. И уже с учётом одной такой сдачи позиций долговременная судьба Русской Америки оказывалась под вопросом. Своим «Беринговым» указом царь фактически завершал создание восточного «фаса» Российского геополитического пространства, и теперь оставалось лишь осваивать его по-настоящему и укреплять. Отказ же от Указа был чреват самыми нехорошими последствиями.

А вскоре ситуация приобрела ещё более неприятную и зловещую остроту…

НО ЗДЕСЬ придётся сделать ещё одно, и — далеко не лирическое, отступление, без которого обойтись не получится. Что делать — в мире всё иногда перепутывается так, что, лишь видя картину в целом, лишь окидывая взглядом всю планету и во времени, и в пространстве, можно понять то, что иначе понять сложно. Например, понять, что внешняя путаница событий и фактов в мире «золотой» политики чаще всего прикрывает собой вполне железную внутреннюю логику могущественных наднациональных сил… Мы говорили о русском императоре и Русской Америке, а пришлось свернуть в историю образования США… От неё возвращаемся вроде бы вновь к России и русскому императору, а оказывается, надо заглянуть ещё и в Испанию 1814 года, освободившуюся от Наполеона, но попавшую под власть ничтожного Фердинанда VII…

В 1810 году испанские колонии в Южной Америке начали свою борьбу за независимость — намного более естественную, чем на севере Америки. И эту борьбу (отнюдь не из любви к свободе народов) поддержали как Англия, так и США. Известный нам Франсиско Миранда медленно умирал в испанской тюрьме в Кадисе, но войска Боливара, Сан-Мартина, Сукре занимали в разных частях Южной Америки город за городом.

Но и в самой Испании королю Фердинанду становилось жарко… В 1819 году в экспедиционном корпусе, подготовленном к отправке на подавление восставших колоний, поднимается восстание офицеров во главе с полковниками Риего и Кирогой. Начинается 2-я испанская буржуазная революция (1-я сбрасывала в 1808–1814 годах французов). Выборы в кортесы 1 марта 1822 года дают большинство радикалам — эксальтадос, и их лидер Риего избран президентом кортесов. Политическая борьба переходит в открытую гражданскую войну.

А в ноябре 1822 года в Вероне собирается конгресс Священного союза… Священный союз монархических Австрии, Пруссии и России был заключён 26 сентября 1815 года в Париже, а вскоре к нему присоединилась и вновь монархическая Франция. Одной из целей Союза было как раз противодействие революциям, и в Вероне было решено организовать против Испании «священный» крестовый поход монархий.

7 апреля 1823 года в соответствии с решением Веронского конгресса в Испанию вторгается французская оккупационная армия. Революция разгромлена, Риего торжественно повешен в Мадриде… Французы устраиваются в Испании «как дома». Последняя оценка принадлежит не мне, а французскому историку XIX века Антонэну Дебидуру, которому и предоставляю слово: «Испанская война… с другой стороны привела к окончательной победе революционных начал в Америке (Южной. — С.К.), где Каннинг в конце концов нанёс непоправимый удар Священному союзу… Мексика под влиянием Соединённых Штатов реорганизовала своё государственное устройство по типу федеративной республики».

Министра иностранных дел Англии Каннинга более устроила бы мексиканская конституционная монархия, но в вопросе о политическом строе Мексики он тягаться с янки не стал, а вступил с ними в соглашение. Французы же спровоцировали Александра I на безнадёжный проект. Они предлагали решить вопрос об испанских колониях в рамках Священного союза так, чтобы эти колонии «помирились» с Фердинандом и в качестве автономных королевств управлялись или испанскими, или французскими бурбонскими принцами.

Персонально проект принадлежал (во всяком случае — формально) одному из трёх полномочных представителей Франции на Веронском конгрессе виконту Шатобриану, личности не столько яркой, сколько высокого о себе мнения (сразу после Вероны он был назначен французским министром иностранных дел). Александра же тут, что называется, чёрт попутал! Ну что ему до испанских колоний, когда у него в Америке были колонии собственные? Ему ли было подыгрывать тут кому бы то ни было? Тем более что его царственная бабка в своё время чуть ли не поддержала латиноамериканца Миранду в борьбе против испанского правления в Южной Америке!

Злую шутку с царём сыграла его приверженность к Священному союзу, но, думаю, не последнее обстоятельство было тут определяющим. Зловещую роль сыграл министр иностранных дел Нессельроде, всё более забиравший власть в российском внешнеполитическом ведомстве и всё более уверенно представлявший иностранные дела вРоссии.

Допустим на минуту, что Священный союз действительно решился бы на союзную интервенцию в Латинскую Америку… Кто бы тогда реально посылал туда войска? Испания Фердинанда? Однажды она уже собиралась посылать их, однако нарвалась на крупные внутренние неприятности.

Франция Людовика XVIII? У неё все силы уходили на интервенцию в Испании. На словах французский премьер Виллель был готов дать Испании и перевозочный флот для экспедиционных испанских сил, и чуть ли не солдат, но это были обещания в рамках бумажных «войн».

Австрия и Пруссия? Что им — делать было больше нечего? К тому же у них не было и потребного для этого флота.

Оставалась Россия, но и Россия вряд ли реально подвиглась бы на такое немыслимое дело… По всему выходило, что прожект Шатобриана — Александра был пустой затеей, однако напакостил он России далеко не пустым образом.

Итак, Александр, а в его лице — Россия, глупо и опасно «подставились» под ловкую провокацию, а о дальнейшем тот же Дебидур пишет: «Вся Англия пришла в ярость… Сильно возмущались также и Соединённые Штаты. Каннинг счёл необходимым предложить (в августе 1823 года) вашингтонскому кабинету, чтобы он совместно с лондонским двором оказал энергичное сопротивление… Англия первая подала пример… 17 ноября лондонский двор назначил консулов в главные города Испанской Америки.

Наконец, 2 декабря президент Соединённых Штатов Монро в торжественном послании Вашингтонскому конгрессу категорически установил принцип, сделавшийся впоследствии догматом для американцев и гласивший, что свободные правительства Нового Света отныне должны быть неприкосновенны для Европы…»

Так родилась та знаменитая «доктрина Монро» (тогда, впрочем, говорили о «послании Монро»), которая провозглашала, что территории в Западном полушарии не должны рассматриваться «в качестве объекта для будущей колонизации любой европейской державой».

На первый взгляд, Монро выступил на защиту лишь «южноамериканских братьев». Он даже подчеркнул: «Мы не вмешиваемся и никогда не будем вмешиваться в дела существующих колоний». Однако у «его» доктрины, составленной Джоном Куинси Адамсом (а может, даже и не им), было и второе (если — не первое) острие, направленное как в реальном масштабе времени, так и в перспективе на Русскую Америку. Ведь тезис «Америка для американцев» на самом деле означал «Америка для США»… (В дальней перспективе подразумевалось: «не только Америка для США»)…

Монро упорно говорил не просто о Южной Америке, а именно о «Западном полушарии». Конечно, в этом полушарии лежала и английская Канада, но этот факт Монро выводил за скобки — с Британией Каннинга он был заодно, а точнее — заодно с Америкой была Британия. Как резонно замечала в 2009 году курский историк Мария Филимонова, США не располагали тогда военной силой для подкрепления доктрины Монро, но их политически поддержала Англия. Лондон нажал на Францию Людовика XVIII и добился от Парижа обещания не помогать Испании в возвращении колоний, бросив на весы всю мощь флота «владычицы морей».

В то же время, как только известие о послании президента Монро от 2 декабря 1823 года пришло в Европу, британский министр иностранных дел Каннинг заявил, что оно направлено главным образом против России. Любопытно, что советская «История США» издания 1983 года под редакцией Н.Н. Болховитинова интерпретирует это заявление Каннинга как всего лишь попытку «возбудить недовольство Петербурга». В изложении академистов вроде Болховитинова получается, что когда Каннинг узнал о выдвижении Соединёнными Штатами «принципа неколонизации», он якобы «решительно отказался действовать совместно с американцами». Фактически Болховитинов преподносил советской читательской аудитории сознательно искажённое описание событий. В действительности же Каннинг тогда просто проговорился.

Собственно, та же Филимонова отмечает, что принципы доктрины Монро не были новыми и что ещё в 1787 году Гамильтон писал в знаменитом сборнике политических статей «Федералист»:

«Политически и географически мир можно разделить на четыре части, каждая из которых со своими интересами. К несчастью для трёх из них, Европа своим оружием или дипломатией, силой или обманом установила своё господство над всеми ними. Африка, Азия и Америка последовательно ощутили это господство… Слишком долго эти высокомерные претензии европейцев подкреплялись фактами. На нашу долю выпало защитить честь человеческого рода (! — С.К.) и научить умеренности этого зарвавшегося брата».

И это — при том, что если даже у Монро в 1823 году не было реальных сил подкрепить свои слова делом, то уж у Гамильтона в 1787 году их не было тем более! Откуда же такая спесь и самоуверенность?

Причём, как видим, тезис о том, что Европе лучше не лезть на американский континент, высказал впервые не Джон Куинси Адамс в 1821 году — как считается, а, пожалуй, Гамильтон. Хотя и он, возможно, высказал его в чуланах американской политики не первым.

В конце XVIII века опытнейший политикан и дипломат Шарль-Морис Талейран после вынужденного пребывания в Америке — во Франции он мог тогда и на гильотину угодить — прозорливо предупредил Старый Свет:

«На Америку Европа всегда должна смотреть открытыми глазами и не давать никакого предлога для обвинений или репрессий. Америка усиливается с каждым днём. Она превратится в огромную силу, и придёт момент, когда перед лицом Европы, сообщение с которой станет более лёгким в результате новых открытий, она пожелает сказать своё слово в отношении наших дел и наложить на них свою руку. Политическая осторожность потребует тогда от правительств старого континента скрупулёзного наблюдения за тем, чтобы не представилось никакого предлога для такого вмешательства. В тот день, когда Америка придёт в Европу, мир и безопасность будут из неё надолго изгнаны».

И Талейран явно знал, о чём говорил. Он тогда, в эмиграции, и с Гамильтоном тесно общался. Вот и иронизируй тут над конспирологами.

Пожалуй, уже Гамильтон имел в виду не только Западную Европу, но и Россию. А уж свежие намёки Монро относительно Западного полушария были брошены явно по адресу России. Россия осваивала северо-западную часть американского континента, прибрежную островную зону и с 1812 года обосновывалась в Верхней Калифорнии, поставив там Форт-Росс.

Собственно, с России, с угроз Русской Америке Штаты и начинали ещё в 1821 году. Да и намного раньше американское поведение в этом регионе было однозначно антироссийским. История с испанскими колониями просто дала лишний повод лишний раз показать зубы… На первый взгляд — всей Европе, а на самом деле — России. Ведь ко времени появления послания Монро конгрессу русско-американские переговоры о статусе русских владений в Америке стояли, что называется, в текущей повестке дня.

В этих переговорах России вполне можно было быть жёсткой. Русский посланник в США барон Тейль-фан-Сероскеркен сообщал 9 декабря 1823 года: «Американская казна отнюдь не располагает денежными средствами, необходимыми для крупных вооружений. К тому же весьма сомнительно, чтобы правительству удалось добиться разрешения ввести для таких целей достаточно высокие налоги…»

Но, сами по себе в военном отношении ещё очень слабые, североамериканцы ощущали неизбывную поддержку своих подлинных, то есть закулисных «отцов-основателей», и поэтому вели себя не по видимой силе нагло. Монро вещал:

«Мы должны заявить, что будем смотреть на всякую их (членов Священного союза. — С.К.) попытку распространить свою политическую систему на какую-нибудь страну, лежащую в этом полушарии, как на угрозу нашему спокойствию и нашей безопасности… Если союзные державы пожелают провести свою политическую систему на том или другом из американских материков, то они не могут достигнуть своей цели, не угрожая нашему благосостоянию и нашему спокойствию…»

Попробуем рассуждать логически…

В 1823 году Соединённые Штаты «согласно, — как заявил Монро, — с принципами справедливости» выступили в защиту независимости испанских колоний в Америке Южной. (Чуть позднее Джон Куинси Адамс и Боливар даже затевали создать некий союз американских республик, собирали в 1826 году в Панаме на сей счет конгресс.) Но принцип (а особенно — «принцип справедливости» в его американской интерпретации) есть принцип. И «согласно» с ним Соединённые Штаты должны были быть готовыми завтра выступить в поддержку «независимости» уже русских колоний в Америке Северной. Монро ведь заявил об угрозе со стороны членов Священного союза «спокойствию» США «на том или другом из американских материков», а на североамериканском материке имел крупнейшие владения лишь один из ведущих членов Священного союза — Россия.

Не так ли?

Американская же «демократия» — дело серьёзное, заранее задуманное «на вырост» в глобальном масштабе…

Позднее, уже в 60-х годах XX века, советские академические источники утверждали, что появление доктрины Монро якобы не было связано с указом 1821 года, но ранее, в томе 40-м первой БСЭ за 1938 год прямо отмечалось, что эта доктрина была «первоначально противопоставлена» во вторую голову «планам Священного союза организовать интервенцию в Америку, где бывшие испанские и португальские колонии отделились от метрополии», а в первую — «претензиям царской России, владевшей тогда Аляской».

Вот так!

Да что там «историки» хрущёвско-брежневского ЦК КПСС! Такой оригинальный умница, как Николай Яковлевич Данилевский, автор глубокого труда «Россия и Европа», во времена, когда на Вашингтонском договоре 1867 года об уступке Русской Америки только-только просохли чернила, с явным одобрением писал о «простом и незамысловатом учении», носящем «славное имя учения Монроэ (старая форма написания «Монро». — С.К.)», не усматривая антирусского аспекта этого «славного» учения.

Просты мы всё же в России даже тогда, когда провозглашаем, как Данилевский, что не мешало бы и Россию иметь, в том числе — и для русских, если уж Америка — для американцев. Впрочем, возможно, Николай Яковлевич не был знаком непосредственно с текстом послания Монро и с параграфом седьмым этого послания… Об этом хитром параграфе будет рассказано много позже — в главе 11 «Немного об историках и о геополитике».

Индийский националист Джавахарлал Неру в своём «Взгляде на всемирную историю», написанном в английских тюрьмах для дочери — Индиры Ганди, оценил доктрину Монро именно как деятельный националист, боровшийся за независимость собственной родины, и наивно утверждал: «Соединённые Штаты предотвратили с помощью доктрины Монро вмешательство Европы в дела Латинской Америки». Однако Неру был честным человеком и антиимпериалистом, поэтому он тут же прибавил: «Но когда они разбогатели, они стали искать новых сфер для внешней экспансии. Их взоры, естественно, обратились прежде всего к Латинской Америке».

О Русской Америке Неру нигде не упоминает — она была для него таким же третьестепенным фактом мировой истории, как и для авторов советских академических источников 1960–1980-х годов. Однако насчёт Америки Южной отец Индиры Ганди сказал всё верно, так ведь оно и было! Янки не стеснялись заявлять о правах США на любые земли в Западном полушарии в самом глумливом стиле… Скажем, имея в виду Кубу, Джон Куинси Адамс писал в 1823 году американскому послу в Испании, что «эти острова по своему местоположению являются естественным придатком к североамериканскому континенту».

Острова как придаток к континенту — это было в географической науке чем-то вроде открытия. Но почему бы его и не сделать члену Московского общества испытателей природы с 1810 года Адамсу? Вот он и доказывал правомерность своего избрания в «испытатели природы», заявляя также и то, что как яблоко, «оторванное бурей от родного дерева, не имеет выбора и может упасть только на землю», так и Куба, если перестаёт быть испанской, «может тяготеть только к материнскому лону, к североамериканскому континенту».

Ну, Ньютон от политики, да и только!

Адамс же заявлял, что континент Северной Америки должен стать достоянием янки подобно тому, как Миссисипи должна течь к морю. И, собственно, ещё до Адамса, в 1805 году, госсекретарь Мэдисон «открыл», что Канада — это «груша», которая упадёт в лоно США, «когда она созреет». А после Адамса, в 1869 году, лидер республиканцев Сьюард (этот нам ещё в зубах навязнет!) сравнил Антильские острова со сливой, готовой упасть в руки США…

Вот уж как эти «фрукты» любили разные вкусные фрукты!

Но сравнивать с каким-либо плодом, или ещё с чем, Русскую Америку Адамсы до поры до времени воздерживались. Уж очень они опасались — до поры до времени, — что наиболее верным будет сравнить её с бомбой, если США захотят заполучить для себя и этот «плод». Тем не менее на одном англосаксы настояли уже тогда, одного они уже тогда — уже от Александра I — добились…

Они добились согласия России на унизительную для неё договорённость.

И даже — на две.

УЖЕ к лету 1822 года Россия фактически была вынуждена отказаться от исполнения Указа от 4 сентября 1821 года. А 5(17) апреля 1824 года российский министр иностранных дел Нессельроде, бывший посланник России в США Полетика и посланник США в России Генри Мидлтон подписали в Петербурге русско-американскую конвенцию «о дружественных связях, торговле, мореплавании и рыбной ловле». Переговоры в некоторых источниках определяют как «недолгие», но если они таковыми и были, то — лишь по конкретному тексту конвенции. Сама же она стала итогом очень долгого спора, начавшегося ещё в 1808 году. Однако об этой конвенции будет подробно рассказано значительно позднее… Выше упоминались две унизительные договорённости. Так вот, второй была англо-русская конвенция 1825 года сходного смысла, но о ней, впрочем, — тоже в свой час. А пока что нам предстоит совершить ещё одну «временную петлю» и вернуться в год 1808-й и даже пройти дальше — в самое начало XIX века, и даже ещё дальше — опять в конец XVIII века.

Итак, конец века XVIII…

В 1781 году Соединённые Штаты Америки через посредство миссии Дейны впервые попытались установить с Россией — тогда екатерининской, официальные дипломатические отношения, но у Дейны ничего не вышло, хотя он пробыл в русской столице два года. Россия признавала США лишь де-факто. Когда же появилась возможность признания Соединённых Штатов Россией де-юре, Штаты сами от этой возможности отказались, и — не без причин. Об этом ранее уже говорилось.

Устанавливать дипломатические (то есть политические) отношения с Россией янки было не с руки, хотя объёмы взаимной торговли вынуждали Америку стремиться иметь в России какого-то официального представителя. В 1796 году закончилась долгая екатерининская эпоха… 11 марта 1801 года насильственно прервалась недолгая павловская эпоха, которая ознаменовалась, однако, учреждением полугосударственной Российско-американской компании. И с началом царствования Александра I стало ясно, что предъявлять претензии России по поводу её владений в Америке преждевременно, а без официальных отношений с Петербургом не обойтись.

Наднациональные элитарные круги европейского Старого Света вынуждали видимое его руководство к игре с янки в поддавки. В России эти круги были далеко не так сильны, как в Европе, поэтому с Россией необходимо было продумывать более тонкие многоходовые геополитические комбинации. Начало им было положено появлением в александровской России Л. Гарриса. Он прибыл в Петербург осенью 1803 года и 16(28) октября был признан в качестве американского консула.

В 1804 году началась переписка Александра I и президента Джефферсона, а осенью 1807 года Джефферсон через посланника в Лондоне Монро (того самого) предложил Александру установить прямые дипломатические отношения.

В апреле 1808 года министр иностранных дел Николай Петрович Румянцев известил Гарриса о назначении Андрея Яковлевича Дашкова генеральным консулом в Филадельфии и поверенным в делах при конгрессе США. А через год Фёдор фон дер Пален был назначен указом Александра I от 1 апреля 1809 года первым чрезвычайным посланником и полномочным министром России в США. 14(26) июня 1810 года он вручил верительные грамоты президенту США Дж. Мэдисону. То, что дата назначения Палена посланником в США по европейскому стилю летоисчисления пришлась на 13 (!) апреля, можно объяснять случайностью. Но вряд ли случайным было то, что Пален добирался до страны пребывания больше года! На этом обстоятельстве мы чуть позже остановимся.

Ещё раньше, 5 ноября 1809 года, посланник Джон Куинси Адамс вручил русскому императору те верительные грамоты, которые когда-то шеф Адамса — Фрэнсис Дейна так и не смог вручить бабке Александра. Несмотря на это, екатерининская Россия была к США лояльной, хотя единственная зона, где русские соприкасались с янки, а именно — русская часть Тихого океана, была однозначно зоной конфликта по вине исключительно американцев — тогда ещё де-юре подданных английского короля Георга III.

Александровский Петербург тоже был почему-то к США политически лоялен и видел в Америке — при всей её тогдашней военной слабости — своего рода соперника Англии. В инструкциях 1810 года графу Палену граф Румянцев писал, что в американских интересах «если и не положить предел осуществляемому Великобританией на море пагубному деспотизму, то по крайней мере его ограничить»… Россия тогда уже четвёртый год вела с Англией чисто морскую и скорее символическую войну. Но даже с учётом этого надежды Румянцева на США выглядят странно… К моменту написания его инструкций американский флот был просто жалок — его гордость составлял сорокашестипушечный фрегат «Эссекс» постройки 1799 года, плюс — канонерские лодки для охраны побережья… И с такими силами пытаться хотя бы ограничить морской «деспотизм» Британии?

Американская история полна мифами, ибо и сама она по сей день во многом — миф. Одним из таких мифов явно стал «героический» миф об «Эссексе». После начала англо-американской войны 1812–1814 годов «Эссекс» в 1812 году захватил целый английский военный шлюп «Алерт», ставший первым боевым трофеем США в этой войне. В марте же 1813 года «Эссекс» первым из кораблей американского флота обогнул мыс Горн и с 17 апреля по 3 октября 1813 года в районе Галапагосских островов захватил несколько английских торговых и 12 китобойных судов, что якобы «привело к уничтожению английского промысла и заложило основы для последующего расцвета американского китобойного промысла».

С одной стороны, вряд ли все китобойные силы Британии ограничивались двумя-тремя десятками судов, так что потеря дюжины их вряд ли могла подорвать английский промысел силами одного крейсера. С другой стороны, американские китобои уже имели базой Гавайи и не бедствовали уже тогда.

(Замечу в скобках, что окончательно «расцвёл» американский китобойный промысел к 40-м годам XIX века, когда американский китобойный флот состоял из 594 судов, в то время как все остальные страны имели 230. Но были ли способны действия одного фрегата устрашить на десятилетия Англию — самую могучую морскую державу? Скорее всего наднациональные покровители США увидели в развитии китобойного промысла в США удобный способ экономического усиления США. Амбра, спермацет, китовый ус, жир для освещения — это было тогда золотое дно… И американцам китов просто любезно «уступили».)

Что же до «героического» «Эссекса», то 8 февраля 1814 года он и ещё один корабль — «Эссекс джуниор», были блокированы в чилийском порту Вальпараисо английским фрегатом «Феба» о 36 пушках и шлюпом «Череб» о 26 пушках. При попытке прорыва 28 марта 1814 года 46-пушечный «Эссекс» принял якобы «неравный» бой и, потеряв из 300 человек экипажа 58 убитыми и 31 пропавшими без вести, «был вынужден сдаться». Потери англичан составили 5 человек.

В своём месте будет сказано о подвиге русского 20-пушечного брига «Меркурий». 14(26) мая 1829 года он выдержал бой с двумя турецкими линейными кораблями о 110 и 74 орудиях и прорвался в Севастополь. Цифровая же картина «подвига» «Эссекса» показывает крайне низкую выучку янки и их невысокий боевой потенциал. При этом «подвиги» «Эссекса» в районе Галапагос, находящихся на экваторе, никак не подрывали английское браконьерство в водах Русской Америки, которое уступало лишь американскому браконьерству в тех же водах. Так что граф Румянцев, надеясь на подмогу янки против бриттов, явно давал маху, как и сам его царственный шеф.

РОССИЯ была неизменно дружественна к США, имея в ответ со стороны Америки выдержанную в лучших демократических традициях, но всё-таки сдержанную благодарность на словах и… чёрную неблагодарность на деле. Янки пытались вести себя в российских американских владениях как на собственной — тогда ещё, между прочим, и не очень-то большой — территории. Отсюда и трения, и споры по поводу нарушения американскими подданными прав русских подданных.

Однако возникали планы и совместной торговли… США через Петербург ввозили в Россию уже много, а вот русские купцы в США не появлялись. Инициативу торговых отношений России с США надо отдать, пожалуй, купцу Ксенофонту Алексеевичу Анфилатову. В 1806 году он получил от правительства ссуду в 200 тысяч рублей и снарядил за океан два корабля отечественной постройки. Один потерпел крушение у Ревеля (эстонцы сейчас называют его Таллином), второй привёз из Штатов ром, кофе, какао, сандал, гвоздику, перец, сахарный песок, шоколад, лавр, корицу, индиго и ещё кое-что по мелочи. По составу товаров видно, что добрых две трети из них были реэкспортными, и все — «колониальными», а не промышленными. Это лишний раз подтверждало, что промышленный потенциал Соединённые Штаты имели тогда, что называется, аховый.

Далее дела у Анфилатова не заладились, зато янки стали посылать корабли в Архангельск и устраивать там свои конторы. В марте 1810 года первое американское судно пришло из Балтимора уже в Одесский порт, о чём генерал-губернатор Новороссийского края герцог Ришельё докладывал в Петербург министру коммерции графу Румянцеву.

К 1811 году велась активная торговля, в которой успешно участвовал и сын неуспешного посланца Континентального конгресса США к Екатерине Фрэнсиса Дейны — Фрэнсис Дейна-младший, вице-консул в Архангельске. В этом году разрешение на заход в российские порты получили полторы сотни судов под американским флагом, а на деле их было ещё больше, потому что часть американских судов плавала под флагами других стран. Уже тогда!

Объём американского экспорта достиг 6,1 миллиона долларов. Сумма по тем временам очень приличная. Но с учётом «списка Анфилатова» она требует пояснения… Скажем, в это же примерно время в Бразилию Штаты завезли товаров на 1,6 миллиона долларов. США были тогда преимущественно аграрной страной, Бразилия — чисто аграрной. Поэтому объём экспорта США в Бразилию был невелик, но и он более чем наполовину состоял из фабрикатов европейского происхождения. Для США это был приём традиционный, и он имел свое название — «треугольная торговля»…

Начало ей положили коммерсанты Новой Англии в XVIII веке. Они имели свою прибыль с того, что вывозили в порты Гвинейского залива ром и «африканское железо» (всякие мелочи и т. п.), приобретали за них рабов, везли их в Вест-Индию, продавали или меняли рабов на сахар и патоку, а потом возвращались с этим грузом в Новую Англию, чтобы из патоки и сахара выгнать ром для следующего «челночного» тура.

То есть и в случае с Россией это была всё та же «треугольная» торговля, только — в европейском исполнении. В 1811 году стоимость реэкспортных товаров, которые американцы перепродавали в Россию, превышала стоимость товаров американского производства в 2,8 раза! Показательна при этом и структура экспорта: хлопок, сахар, кофе… Товары, повторяю, чисто «колониальные»…

Зато Россия поставляла за океан не только традиционные лён и пеньку, но и промышленные товары — высококачественное уральское железо, мануфактуру, морские снасти. Америка-то была в промышленном отношении развита слабо. И ещё более слабыми были в начале века её вооруженные силы.

Не имея подлинного воинского духа и серьёзных боевых традиций, янки не верили и в силу России. Пребывающий в Петербурге Джон Куинси Адамс доносил в мае 1811 года госсекретарю Монро о надвигающейся франко-русской войне, а в августе уже считал её неминуемой. 11 октября 1811 года он писал Монро в Вашингтон: «С учётом информации посла Франции в России, о том, что в русской армии нет способных генералов, и основываясь на предсказаниях мыслящих людей России, можно сделать вывод, что Россия войну проиграет».

В этом же не сомневался некий Ли, американский генеральный консул в Бордо. А американский еженедельник «Weekly Register» с весны 1812 года постоянно давал такую информацию, что ни у кого из читателей не возникало и тени сомнения в скором крахе России. (В скобках будь сказано, историческая параллель с оценками Америкой потенциала сопротивления Советского Союза агрессии Германии напрашивается сама собой.)

С началом русско-французской войны стало ещё хуже… Российский посланник Дашков, сменивший в 1811 году Палена, доносил, что официоз «National Intelligencer» «обыкновенно переписывает недоброжелательные по отношению к нам статьи из иностранных газет». Таким был начальный период «дружбы» России с Америкой! Да и можно ли представить себе иное развитие отношений Соединённых Штатов — будущей Империи Зла и извечной носительницы идей Добра — России?

Победа над Наполеоном мировое значение России, конечно, подняла. И в марте 1813 года Монро принял предложение Александра о посредничестве России в прекращении англо-американской «войны» 1812–1814 годов (причина постановки здесь кавычек станет ясна после рассказа об этой «войне»). Англия российское посредничество отклонила, но объективно позиция России способствовала заключению 24 декабря 1814 года мирного Гентского договора между Англией и США.

Что же Россия имела в ответ?

Ещё во времена Шелихова в Русской Америке начала разрастаться нелегальная активность американских торговцев вроде «финансиста американской революции» Роберта Морриса — у нас их называли «бостонцами». Они безжалостно били пушного зверя и бойко вели «треугольную торговлю» уже в аляскинско-алеутском исполнении. «Треугольник» тут получался такой: «виски — пушнина — китайское золото»… Другими словами, «бостонцы» перебивали русским торговлю пушниной с аборигенами русских американских владений, расплачивались с ними виски, ружьями, порохом, свинцом, подстрекая к выступлениям против русских и РАК, а потом везли пушнину в Кантон, где с большой выгодой для себя перепродавали её китайцам. Часть выручки шла на новое виски и новый порох.

Вот что докладывала РАК в уже упоминавшемся мной «всеподданнейшем донесении» Александру от 29 июля (10 августа) 1802 года со слов главного правителя колоний Баранова: «Бывши на Ситке, имел он свидание с англичанами и американцами из Бостона, приходившими в 1800 году на пяти кораблях для вымена мягкой рухляди и отвозу оной в Кантон, и в глазах его, Баранова и в самое короткое время наменяли они на сукно, платье, ружья, порох, пули и полосовое железо до 2000 морских бобров, у нас на Кяхте (центр русской азиатской торговли. — С.К.) от 60 до 70 рублей продающихся… Ежегодно приходит туда до десяти иностранных судов и предполагать можно в десять лет полученной ими чистой прибыли до 3 мил. рублей, по приобретению мест одним россиянам принадлежавшей».

Николай Петрович Румянцев в официальной ноте консулу США Гаррису от 17(29) мая 1808 года предлагал уладить ситуацию и заключить специальную конвенцию, но переговоры на сей счет в обеих столицах кончились ничем.

Вообще-то, другой Николай Петрович — Резанов ранее предлагал и иной вариант решения проблемы: основать военно-коммерческий флот, вытеснить «бостонцев» силой и обеспечить русскую монополию на торговлю пушниной с китайцами. Он предлагал также создать мощную русскую тихоокеанскую эскадру, заключить союз с Испанией (это было ещё до её аннексии Наполеоном) и доминировать в северной (то есть русской) части Тихого океана.

Вне сомнений, реализация идей Резанова могла бы обеспечить и иной исход российско-американских переговоров 1808 года, но — увы… Резанов странно и скоропостижно умер в Красноярске. И в Русской Америке по-прежнему процветала «треугольная торговля» «бостонцев».

НЕУСТУПЧИВОСТЬ официального Вашингтона имела неофициальную, но вполне прочную подоплеку. Дело в том, что уже к 1800 году ведущие позиции в американской торговле пушниной занял Джон Джейкоб (Иоанн-Якоб) Астор, двойной выходец: вначале из Германии, где он в 1763 году родился в бедной семье в Вальдорфе близ Гейдельберга, затем в Англию, а оттуда — в Америку.

В Англии Астор под руководством старшего брата освоил ремесло изготовления музыкальных инструментов, а в Америке — уже самостоятельно — ремесло удачливых земельных спекуляций. Затем перешёл и на меха, а в 1808 году основал «Американскую меховую компанию» («American Fur Company»). Когда в 1834 году Астор удалился от дел, то продал «Американскую меховую компанию» за 20 миллионов долларов — сумма по тем временам бешеная, по нынешему курсу — более 80 миллиардов долларов! Идя же к такому богатству, Якоб Астор с начала XIX века под бешеные же проценты кредитовал американское правительство. Могло ли это правительство пойти на конвенцию с русскими, признающую их законные права в ущерб незаконным «правам» Астора?

Цитировавшийся ранее американский профессор Б. Селигмен написал об Асторе:

«…Он отправлял охотников всё дальше и дальше на Запад, мечтая о создании торговых пунктов на всём континенте вплоть до северо-запада Тихоокеанского побережья. По мере продвижения «Америкен фер компани» по континенту, она поглощала конкурентов или же просто не давала им возможности действовать. В своих усилиях обеспечить добычу пушнины компания не останавливалась перед применением силы и обмана. За пределами границ не было правительства, и люди Астора делали, что хотели».

Пожалуй, не будет преувеличением уточнение оценки Селигмена в том смысле, что люди Астора и в пределах границ США делали почти всё, что хотели. Астор влезал в тихоокеанский промысел пушного зверя правдами и неправдами. И тут ему очень поспособствовала трансконтинентальная экспедиция капитанов (не морских, а сухопутных) Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка. Астор её не снаряжал — это был человек не закваски Резанова или Булдакова, а космополит, перекати-поле. Финансирования экспедиции в размере двух с половиной тысяч долларов добился от конгресса президент США Джефферсон, поскольку Льюис был одним из его секретарей. Зато Астор в полной мере воспользовался результатами Льюиса и Кларка.

Целью экспедиции 1804–1806 годов был поиск сухопутного прохода через североамериканский континент к Тихому океану, к тем местам, где текла загадочная «река Запада» Колумбия, открытая морским капитаном-зверобоем Греем. То есть тогда, когда русские уже вовсю осваивали западное американское побережье Тихого океана, когда на острове Ситка уже дымил печными трубами русский Ново-Архангельск, Соединённые Штаты только-только сподобились поискать к этому побережью проход.

14 мая 1804 года экспедиция в сорок три человека ушла от Сент-Луиса, расположенного близ слияния рек Миссисипи и Миссури, вверх по Миссури к её истокам. Перевалив через Скалистые горы, экспедиция вышла на реку Снейк, которая впадает уже в Колумбию.

В ноябре 1805 года Льюис и Кларк дошли до Тихого океана и зазимовали у устья Колумбии в том пустынном месте, где потом возникла современная Астория. Это — примерно 46° северной широты.

Всё тот же неугомонный Резанов ещё раньше предлагал Петербургу занять устье Колумбии, а позднее об этом же безуспешно хлопотало руководство РАК. И надо сказать, что сил для такого дела у России тогда было намного больше, чем у американцев. Им надо было до океана четыре тысячи километров хлебать — да не киселя, а тяжкого пота, и посуху, через горы! А нам к этим местам было несложно добраться по океану. От Ново-Архангельска до устья Колумбии было всего восемьсот морских миль!

В 1806 году американская экспедиция вернулась в Сент-Луис, и её возвращение стало национальным праздником, а заодно — и поводом для претензий США на Дальний Запад, на Орегон. В марте 1811 года там была основана торговая фактория «Тихоокеанской меховой компании» Астора, названная, естественно, — Астория. Гешефтам Астора, правда, помешала англо-американская война 1812–1814 годов, но в конце концов Астория, временно занятая англичанами, отошла в 1818 году опять к Штатам.

Относительно устья Колумбии александровская Россия прозевала, и «колумбийский» градус северной широты заняли — очень непрочно, впрочем, — американцы. Однако при этом они упорно и беззастенчиво забирались и за русские американские градусы, в том числе — и Астор со своими людьми.

РАК пыталась договориться с Астором полюбовно — не вышло. Заключённое в 1812 году на четыре года частным путём соглашение РАК с Астором оказалось пустой бумажкой и возобновлено не было.

В 1812 году был основан Форт-Росс.

В 1815 году русские заняли Париж.

В 1819 году в Русской Америке закончилась «эра Баранова».

В 1821 году был принят указ от 4 сентября о фактическом закрытии Россией Берингова моря.

В 1822 году на этом Указе был поставлен фактический крест, но юридически он ещё существовал. И надо было как-то официально урегулировать то, что на деле урегулировать было невозможно, если…

Если не употребить русскую силу.

Однако насколько русскому делу в Америке начала XIX века везло на толковых и преданных России людей из среды деловой — одни Баранов и Кусков чего стоили! — настолько же России не повезло с большинством русских дипломатических представителей в США.

НЕ ПОВЕЗЛО, начиная с самого первого из них — Фёдора фон дер Палена (1780–1863). Граф Фёдор Пален был сыном Петра-Людвига (Петра Алексеевича) Палена. А отец, являясь фаворитом и доверенным лицом императора Павла, одновременно сумел стать во главе заговора против Павла и был в числе убийц императора. Как скупо отметил дореволюционный «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона», Пален вместе с Зубовыми «присутствовал при кончине Павла I»… Вот уж точно — «присутствовал»!

Подростком Пален-младший был записан в Конногвардейский полк, но вскоре из него вышел и пошёл по дипломатической линии, занимая различные посты в посольствах России в Швеции, Франции, Англии. В Англии он пробыл долго и, скорее всего, неспроста… С Англией был давно связан его отец, и связан прочно, надёжно — кровью императора Павла. Мог ли сын не повторить идейный путь отца? Думаю — вряд ли… И сдаётся мне, что двуличие отца и его связи с наднациональными силами передались по эстафете сыну.

Интересная деталь: после назначения посланником в США Пален по пути в Америку на полгода «задержался» в Париже — как сообщают источники, «в связи с нерешённостью вопроса о назначении американского посланника в Россию». Однако это объяснение не просто малопонятно, оно фактически неверно. Вопрос о назначении первого посланника США в России решился действительно не сразу, потому что первую кандидатуру Уильяма Шорта сенат отклонил. Но одобренный сенатом Джон Куинси Адамс был аккредитован при российском дворе уже 5 ноября 1809 года. Пален же был назначен Александром ещё 1 апреля 1809 года и имел все возможности по крайней мере к концу 1809 года прибыть к месту назначения. Тем не менее до Вашингтона Пален добрался лишь в июне 1810 года, когда президентом США был не Томас Джефферсон, а Джеймс Мэдисон, которому Пален 14(26) июня 1810 года и вручил верительные грамоты.

Так зачем русский посланник в Америке полгода проболтался во Франции, в Париже?.. Что он там делал? На этот вопрос ответа мы не получим никогда, но известно со слов самого Палена, что, размышляя в Париже о своей будущей службе, он пришёл к выводу о «роковой эпохе упадка Европы и новых возможностей для Америки, которая пробуждается от летаргического сна (?! — С.К.) и поднимется на наших развалинах».

Подобный блестяще точный прогноз ещё раньше сделал Талейран. Однако будущий князь Беневентский имел и ум блестящий, глубокий, а к тому же своё предостережение Старому Свету сделал после личного знакомства с Новым Светом.

Но как Пален, не отличавшийся ни особыми умом и образованием, ни склонностью к глубоким размышлениям, да ещё и ни одного дня не проведя в стране будущего своего пребывания, мог оказаться способным на столь глубокий геополитический анализ, на такие пророческие наития, что куда там записным политикам и мыслителям?

Скажем, много позднее Фёдора Палена о «закате Европы» рассуждал Освальд Шпенглер. Но Шпенглер был эрудитом и, как-никак, философом. А всего-то конногвардеец Пален не позднее 14(26) ноября 1809 года рассмотрел этот будущий «закат» за добрый век до Шпенглера. А заодно предвосхитил и Збигнева Бжезинского, заявившего в конце ХХ века, что новый порядок США создают на обломках не Европы, правда, но — на обломках России. (Впрочем, Америка и от Европы не прочь оставить те же обломки.) Неужто Палену помогла так точно провидеть будущее атмосфера «столицы мира», благотворная для размышлений о судьбах мира?

Если же говорить серьёзно, то плохо объяснимая полугодовая задержка в Париже наиболее убедительно объясняется необходимостью проведения кем-то обстоятельной идейной обработки и инструктажа Палена перед его американской миссией. Свои футурологические геополитические «размышления» Пален изложил в странно «прозорливой» записке, где предрекал будущую независимость испанских колоний в Южной Америке (ставшую фактом значительно позднее), ослабление Испании, будущее ослабление Франции, «долгие и разрушительные» войны с участием Германии и Польши, а также — будущий триумф «могучей природы Америки, свободной от всяких притеснений, над дряхлой, угасающей Европой»…

Зато в записке Палена нет ни тревоги за судьбу собственной родины — России, ни размышлений о том — какая же роль уготована в таком вот будущем мире ей?.. Отсутствовали в записке Палена и какие-то идеи насчёт того, как обеспечить России среди будущих мировых держав место, ею заслуженное, то есть первоклассное… В записке Палена вообще нет слова «Россия»! А ведь это были мысли человека, направляющегося в чужую страну, заочно так его восхитившую, в качестве официального дипломатического представителя своей страны! Можно ли было рассчитывать на то, что подобный посол будет представлять свою Родину за океаном гордо и достойно?

Его записка напоминает ученический реферат, в котором не излагаются собственные выводы, а старательно повторяется то, что только что рассказал наставник. Думаю, в результате именно умелого «наставничества» наш неудавшийся конногвардеец и проникся идеями будущего «величия» Америки… И проникся настолько крепко, что сдуру бухнул на бумаге о том, о чём стоило бы и помолчать…

Нет, похоже, что задачи Палену ставил не только (да и — не столько) граф Румянцев, но и кто-то ещё… Очень уж этот фон дер Пален бездарно — с позиций обеспечения интересов России — провёл свои американские, да и прочие «дипломатические» годы, и похвалиться мог разве что тем, что в 1829 году при заключении Адрианопольского мирного договора между Россией и Турцией содействовал тому, чтобы черноморские проливы открылись не только для русского, но и для американского судоходства.

Уже первый американский отчёт Палена от 18(30) июня 1810 года носил отпечаток некритического взгляда первого русского посланника на страну пребывания. Граф писал: «Республиканская простота поражает человека, привыкшего к блеску европейских дворов, но когда за этой простотой видишь истинное достоинство, то легко с ней свыкаешься».

Истинное достоинство бывает только у подлинно благородного человека. Но Мэдисон, Адамсы, Астор и благородство? Их именитые сограждане и благородство? В 1810 году будущему 7-му президенту США (с 1829 по 1837 г.) Эндрю Джексону исполнилось 43 года и он уже играл в американской политике значительные роли. Позднее один американский историк заметил: «…Джексон никогда не защищал дело народа. Он лишь побуждал народ защищать своё дело». О каком достоинстве у подобной — типичной для элиты США — фигуры может быть речь? Нет, Пален смотрел на Америку явно через розовые очки!

А возможно, и через голубые…

Представлял он Россию в Америке и неумно, и недолго. Вскоре его сменил Андрей Яковлевич Дашков, пробывший российским официальным представителем до лета 1817 года (потом из-за кризиса в российско-американских отношениях Дашкова официально отозвали, хотя фактически он исполнял обязанности главы миссии до 1819 года).

Итак, пробыл Пален в Америке недолго и в феврале 1812 года её покинул… А вместе с ним покинул её тогда и Пётр Полетика — советник русской дипломатической миссии и будущий третий российский посланник в США.

Карьерный дипломат Пётр Иванович Полетика был старше Палена на два года, начал службу в Коллегии иностранных дел ещё в 1798 году — в двадцать лет. Но, происходя из рода невысокого, находился у Палена в подчинении. На пост советника Полетика был назначен одновременно с Паленом и явно ему в подмогу. Состоял Полетика и членом литературного кружка «Арзамас» — под именем «Очарованного члена».

Известный мемуарист (а также и известный в России гомосексуалист) Филипп Филиппович Вигель отзывается о Полетике (как и о Палене) весьма доброжелательно: «исполненный чести и прямодушия», «всеми был любим и уважаем, сам же ни к кому не чувствовал ненависти» и т. п. И тот же Вигель сообщает, что этот карьерный дипломат «одержим был сильною англоманиею».

Как и — Фёдор Пален…

Как и — отец Фёдора Палена…

Вернулся Полетика в Соединённые Штаты в 1819 году — уже посланником, заменив Дашкова. Как и у Палена, разрыв между его назначением на пост и появлением на этом посту был странно большим: назначен в ноябре 1817 года, а прибыл в США только в апреле 1819 года. Кризис в отношениях США и России, выбивший из кресла официального посланника Дашкова, тут был явно ни при чём. Кризис относился к лету, а уже осенью Полетика был назначен. Но вот же, тоже не спешил…

Странным для русского дипломатического представителя было и начало второго периода его деятельности в Америке. Будучи опытным дипломатом, хорошо знающим тогдашний дипломатический мир, Полетика использовал своё влияние в дипломатических кругах для того, чтобы способствовать ратификации Испанией важного для… США (но — не для России) договора Адамса — Ониса. Этот договор, подписанный в Вашингтоне 22 февраля 1819 года нашим знакомцем Адамсом и испанским посланником Луисом Онисом, оформил захват испанских колоний Западной и Восточной Флориды генералом Эндрю Джексоном, будущим 7-м президентом США. Договор продвигал территорию США на запад, к Орегону, к Тихому океану (он, в частности, разграничивал испанские владения в Мексике и территорию, на которую претендовали США). И уже этим договор Адамса — Ониса был для России вреден.

Ну, в самом-то деле! К чему надо было улаживать конфликт, который давал России возможность блокироваться с Испанией против тихоокеанских претензий США, а заодно и упрочить положение Форт-Росса? Кроме того, Вашингтонский договор 1819 года прокладывал Америке дорогу к Орегону, к тихоокеанскому побережью. Не понимать этих моментов Полетика не мог, однако хлопотал за США, утишал страсти, и ровно через два года после подписания — день в день — испано-американский договор был ратифицирован. Полетика тут действовал прямо против русских интересов!

Зато после выхода Указа от 4 сентября 1821 года он «уговаривал» Вашингтон так, что осложнения, вызванные русским указом, были разрешены… путём отказа России от своего законного решения. Видно, не до закрепления прав России в Русской Америке было «русскому» посланнику — весь пыл уходил на закрепление американских прав на расширение территории США.

Идейно «сдав» права России и юридически отстояв права США, Полетика 25 апреля 1822 года был отозван и по прибытии в Петербург назначен уполномоченным на переговорах с США и Англией по конфликтным вопросам, создаваемым действиями двух англосаксонских держав в зоне российских владений в Америке. И к Петру Полетике нам ещё придётся вернуться.

ПРЕДСТОЯЩИЕ русско-английские и русско-американские переговоры ни лёгкими, ни взаимно доброжелательными быть не могли — это было ясно заранее. Русская внешняя политика после Наполеоновских войн оказалась вообще делом запутанным, и считается, что виноват в том был сам Александр I.

Что ж, и он был не без вины… Ну, скажем, выражение «министерская чехарда» относят к последним годам правления Николая II и Последнего… Однако Александр I устроил в своём внешнеполитическом ведомстве и кое-что почище, одно время занимаясь тиражированиемминистров иностранных дел. Вначале, с 8 сентября 1802 года по 16 января 1804 года, МИДом руководил граф-англоман Воронцов, нам известный. Как ни странно, первая Большая советская энциклопедия подаёт братьев Воронцовых чуть ли не как либералов, сторонников конституционной монархии и сообщает, что прозвище «англоманы» им приклеило окружение братьев Зубовых. Однако на деле братья Воронцовы любили в английской политической системе лишь резкое ограничение прав короля, но отнюдь не предоставление некоторых прав и свобод «простонародью»… Братья любили себя в России, а не Россию в себе…

Англомана Воронцова сменил князь Адам Чарторыйский (Чарторижский) — тоже англоман. С ним мы ещё встретимся, но сразу сообщу, что опять-таки Филипп Вигель свидетельствует: князя-министра, «последователя английской системы», многие открыто называли предателем. 17 июня 1806 года князь-предатель был отставлен, и чуть больше года — до 30 августа 1807 года — министром был Андрей-Готхард Яковлевич Будберг. Но параллельно с ним с марта по июнь 1807 года управляющим МИД был ещё и князь Александр Николаевич Салтыков.

После них на семь бурных лет у руля российской внешней политики встал пятидесятитрёхлетний князь Николай Петрович Румянцев — человек известный и России, и Европе. Он же занимал пост министра коммерции. Но как раз масштаб Румянцева и его линия царя не устраивали, и он частенько вёл свою внешнюю политику не через министра, а лично. Это ситуацию, естественно, лишь запутывало, но никак не проясняло. Однако европейская ситуация была тогда настолько нестабильной (это был разгар наполеоновской эпопеи), что Александр не рискнул продолжать линию министров-«перчаток» и терпел Румянцева. Но уже тогда приближал к себе Карла-Роберта Нессельроде, введя его с августа 1812 года в руководство российского МИД на правах статс-секретаря.

Наполеон пал, и к началу 1814 года у российского МИД было, по сути, четыре (!) шефа: министр (до 1 августа 1814 года) Румянцев, далее — «докладывающий по всем делам иностранного департамента» Нессельроде, и кроме них — «управляющий Коллегией иностранных дел» Иван Андреевич Вейдемейер и статс-секретарь граф Иоанн Каподистрия (Капо д’Истрия), «управляющий азиатскими делами МИД».

С 9 августа 1816 года на сорок (!!!) лет — до 15 апреля 1856 года — министром становится Нессельроде. Однако и ему с апреля 1819 по 1825 год (а формально и дольше — по май 1837-го) приходилось делиться властью с Константином Константиновичем Родофиникиным. От всего этого голова кругом шла у многих — как внутри России, так и вне её…

Но кто в том виноват — Александр?

Что ж, уже было сказано, что с царя вину снять нельзя… Однако стоит ли упускать из виду и вину той правящей русской элиты, которая была русской лишь по названию? Впрочем, многие не были русскими даже формально — по причине национальных корней, как Чарторийские, Потоцкие, Нессельроде, Палены. А кого-то нельзя было назвать русским по полному безразличию к земле, его взрастившей, как это было с целой чередой бездельников-аристократов вроде Зубовых, Воронцовых, Новосильцевых, Кочубеев и прочих…

Граф Кочубей с 1802 по 1807 год был министром внутренних дел, и для его оценки в последний раз сошлюсь на Вигеля: «Лорд Кочубей, который в течение пяти лет усиливался при дворе… казался первым министром… Сначала дивились, наконец стали приписывать колдовству быстрое и чрезвычайное приращение его состояния… Из двух тысяч не с большим душ выросло у него вдруг до двадцати… Пошли толки о тесных связях его с Перецом, с Штиглицом, евреями-миллионерами, кои по его покровительству имели в руках своих важные отрасли государственных доходов...»

Филипп Филиппович Вигель хотя и был злоречив, его оценкам высших сановников можно, как правило, доверять. И в части Кочубея он всё сообщил верно.

Среди негативных оценок Александра есть и такая — «кочующий деспот»… После парижского триумфа 1815 года император действительно перемещался очень много, подолгу был в Европе, вдали от России. Не бежал ли он от всех этих «негласных» «друзей» и советчиков — и своекорыстных, типа Кочубея, и мутно-умных, типа Сперанского? Не умея, не имея внутренних сил опереться на действительных патриотов (а их хватало и в сиятельных родах и, тем более, в кругах неродовитых!), Александр I и тут оказался непоследователен и противоречив.

Конечно, каков «поп», таков и «приход». С другой стороны, «короля делает окружение». Александр раз за разом, в разные периоды своего царствования, собирал вокруг себя негодный, антинациональный, антигосударственный сановный «приход», а потом это негодное окружение делало из него негодного государя.

Вот и на этот раз вместо того, чтобы бороться, искать, найти и назначить российским представителем на переговорах по Русской Америке, скажем, двадцатисемилетнего патриота Кондратия Рылеева, или дать карты в руки такому знатоку бесстыжести янки, как «разменявший» пятый десяток Андрей Дашков, царь уполномочил вести переговоры космополита Петра Полетику.

Увы, именно космополита…

В БИОГРАФИИ Петра Полетики отыскивается занятная деталь. Ещё при Палене, накануне своего первого отъезда из США, он установил контакты с Американским Философским обществом — старейшим и самым престижным учёным обществом США. Ядром общества, основанного в 1743 году в Филадельфии при активном содействии Бенджамена Франклина, был клуб с красноречивым названием «Клуб кожаных фартуков». Другими словами, ядро записных американских «философов» составили масоны (были членами общества и отец с сыном Адамсы).

Вот с такими «философами» и свёл знакомство Полетика. Став русским посланником в США, он это знакомство упрочил, и незадолго до своего второго отъезда из Вашингтона был 18 января 1822 года избран членом этого элитного американского «фартучного» клуба. Иностранных членов было в нём тогда наперечёт… Из русских до Полетики членами общества избирались подруга Екатерины Великой и президент Российской академии Екатерина Дашкова, знаменитый академик Пётр Паллас, основатель Румянцевского кружка граф Николай Румянцев и хорошо знакомый нам Иван Крузенштерн… Всего-то — четыре человека, каждый из которых вошел в российскую историю первоклассным образом и был избран в силу их очевидного научного и культурного авторитета!

Ко времени избрания Полетики в живых были лишь два последних российских члена Американского Философского общества, так что Полетика удостоился чести весьма редкой и высокой.

За что?

Ах да! Он же был «Очарованным членом» в кружке «Арзамас»! Но вряд ли о том знали в Америке, как и о самом этом кружке, даром что его членом был и Александр Пушкин. И, надо полагать, Петра Полетику приняли в почётные «фартучники» не за талант к российской словесности. Да и, судя по всему, не за дипломатические таланты или из уважения к России. После Петра Ивановича русских посланников в члены АФО не избирали, как и до него… Хотя тот же Андрей Яковлевич Дашков заслуживал этой чести намного больше, если стоять на позициях развития дружбы двух народов и стран.

Полетика знался с масонскими «философами», якобы налаживая с янки «культурные» связи, а вот протеже Румянцева (и член-корреспондент РАК, между прочим) Дашков налаживал связи экономические и считал важнейшим результатом своей американской деятельности доставку в Россию хлопкоочистительной машины Уитни. Но вот же, заокеанского фартука не удостоился. Возможно, потому, что кроме мирной машины Дашков умудрился переправить на Родину ещё и многозарядное морское орудие Берри, использовавшееся на американских фрегатах во время англо-американской войны. Полетика же зарекомендовал себя личностью, испытывающей к Америке заискивающую симпатию. Поэтому, с учётом его служебного положения, янки надо было симпатию посланника к Америке холить и лелеять…

Тут и членский фартук АФО дать не жалко!

Реноме Полетики в глазах царя поднимали в США и иначе… Когда Полетика прибыл в США уже как посланник, русско-американские отношения были осложнены арестом в 1815 году нашего генерального консула в Филадельфии Николая Яковлевича Козлова. О нём известно немного, но, судя по его донесениям Румянцеву, это был умный, честный и скромный патриот — как и его коллега Дашков. Козлов и Дашков отношения с янки «портили», а вот Полетика их сразу же «наладил». Ну как тут не отличить российскому МИДу такого мастера дипломатии!

Объявившись в 1822 году в русской столице, Полетика засучил рукава, подвязался новеньким «философским» фартуком и вскоре ринулся в переговоры с Англией и США по определению статуса Берингова моря…

НАПОМНЮ, что александровским Указом от 4 сентября 1821 года иностранным судам запрещалось свободное плавание на расстоянии ближе 190 километров от российского тихоокеанского побережья в зоне от 51° северной широты в Америке до 45° 50ʼ северной широты в Северо-Восточной Азии.

Запрещалась и иностранная торговля в этой зоне.

Как уже говорилось, сдвигая нашу южную тихоокеанскую границу на четыре градуса ниже — с 55° к 51°, Россия, может, и прихватывала «лишку». Но и тут не всё было глупо! В чём Россия могла уступить при переговорах? Да вот как раз в этом! Можно было повысить градус южной границы, возвратившись к рубежу 55°, и тем понизить «градус» температуры взаимных отношений.

Ну, можно было ещё согласиться на выдачу американским промышленникам лицензий при условии жёстких штрафных санкций с конфискацией судов за нарушение условий лицензии.

Но после переговоров Петра Полетики с посланником США Генри Миддлтоном Россия пошла на настолько странное соглашение, что…

Впрочем, вначале несколько слов о Миддлтоне. Он прибыл к нам осенью 1820 года, но лишь 17 июня 1821 года был аккредитован. Американцу пришлось быть терпеливым, и он был терпелив, потому что янки могут быть очень сдержанными и обходительными, когда попадают в сложное для себя положение — вспомним миссию Дейна. Вот и на этот раз положение для США было сложным — не поладив с Англией, янки ввязались с ней в войну, которая длилась с 1812 по 1814 год и в ходе которой Астория Астора, например, временно стала английским Форт-Джорджем… Завершилась англо-американская война Гентским договором 1814 года, но и к 1821 году «внутрисемейная» англосаксонская свара полностью улажена не была. Гентский договор стороны трактовали по-разному, и США рассчитывали на поддержку России, которая предлагала своё посредничество ещё в 1812 году.

До Миддлтона менее двух лет посланником в Петербурге был Джордж Вашингтон Кэмпбелл, по рождению — шотландец. Его посланничество ничем особо примечательным отмечено не было, кроме того, что в Петербурге пятидесятилетний Кэмпбелл пережил страшную личную трагедию — во время эпидемии тифа он потерял трёх из четырёх своих детей.

До Кэмпбелла Соединённые Штаты представлял в России один из членов клана политиков Пинкни — Уильям Пинкни. Он прибыл в русскую столицу накануне русского Нового года — 26 декабря 1816 года, и ему был оказан демонстративно дружественный приём. Россия всё надеялась на поддержку (хотелось бы знать — чем конкретно?) Америки в условиях конфликта России с Англией. О Пинкни не могу сказать тоже ничего определённого, потому что о нём ничего определённого не смогло сказать само русское ведомство иностранных дел.

В обзорной записке статс-секретаря Ивана Каподистрии о Соединённых Штатах Америки от 19(31) декабря 1818 года о Пинкни говорилось так: «Начиная с 1815 года их правительство сохраняет в отношении нас полное молчание. Г-н Пинкни был прислан в С.-Петербург. Он пробыл там почти два года, но не имел никаких объяснений с императорским министерством. Он даже не проявил к тому ни малейшего желания».

А ведь как встречали!

Далее Каподистрия писал: «Остаётся узнать, будет ли г-н Кэмпбелл вести себя столь же сдержанно, а также установить, было ли рассчитанным или естественным такое проявление сдержанности».

Каподистрия наивно упускал из виду, что в любом случае эта сдержанность была характерной! Характерной для США в том отношении, что чувство благодарности и искренность органически не свойственны политикам США. Они со времён «отцов-основателей» строят свою карьеру на лжи и лицемерии и лицемерием живут. А Каподистрия намеревался побудить посланника Соединённых Штатов «пойти на откровенное и чистосердечное объяснение». Так или иначе, но потрясённый личными потерями, Кэмпбелл летом 1820 года уехал домой. И его сменил Миддлтон, который пробыл на своём посту в Петербурге до августа 1830 года — дольше, чем любой другой американский представитель в России.

Первоначальной целью миссии Миддлтона было добиться от России благоприятного для Соединённых Штатов решения в их споре с Англией о толковании Гентского договора. И арбитраж Александра I был в пользу Америки. 22 апреля 1822 года по русскому стилю он вынес решение, на основании которого через два месяца была принята трёхсторонняя конвенция, а в 1826 году — англо-американская конвенция.

И вот теперь Миддлтон начинал переговоры с Полетикой по вопросу, касающемуся уже отношений непосредственно США и России. Казалось бы, момент для предъявления политического счёта Штатам и ожидания от США понимания русской позиции в сфере российских интересов на северо-западе Тихого океана был более чем благоприятным.

Но вот что вышло на деле…

5(17) апреля 1824 года Нессельроде, Полетика и Миддлтон подписали конвенцию, по которой Россия отказывалась от продвижения южнее 54°40, северной широты в направлении Орегона. Статус Форт-Росса при этом оговорен не был.

Такой отказ был со стороны России уже немалой принципиальной уступкой. Да, США тогда уже вышли на побережье Тихого океана в районе устья Колумбии, где была основана Астория. Но существенно южнее Астории и раньше неё Россия основала в Верхней Калифорнии Форт-Росс. И хотя Испания (тогда уже, впрочем, собственно, Мексика) не признавала за Россией юридического права на эту территорию, для Соединённых Штатов это существенным быть не могло, поскольку сами США уже вступали в территориальные споры с Испанией и Мексикой, и их конфликт принимал затяжной характер.

Взаимно оговоренный перенос крайнего южного «российского» градуса широты на 55° был более-менее для России приемлем… Именно — «более-менее», причём даже в 1824 году менее, чем более. Баранов в «песне Баранова» недаром ведь заявлял, что «Нутка — его мета», то есть что цель (мета) России — остров Ванкувер с заливом Нутка. Свою песню Баранов написал в 1799 году, и Россия могла достичь цели Баранова и сделать Ванкувер русским. Увы, к 1820-м годам это потребовало бы намного больших усилий, чем в 1800-е годы, так что можно было согласиться и с 55°, как крайним, но — не забывая о Форт-Россе и зоне вокруг него.

Зато вторая принципиальная уступка России на переговорах с США в 1824 году была и недопустимой, и необъяснимой. Было ли достойным великой державы то, что она соглашалась допустить на 10 лет свободу иностранного мореплавания, торговли и промыслов в пределах своих владений!

Фактически это была легализация американского браконьерства, бесконтрольного бесчинства и подрывной антироссийской деятельности в территориальных русских водах и на русском побережье. Американцы получали право даже в русскую Азию запускать загребущие руки!

Среди бела дня, не потерпев никакого поражения от США и не опасаясь угрозы подобного, в ранге победителя великого Наполеона Российская империя позволила янки грабить себя если не на большой дороге, то — на Большом, Великом океане. Фиговые листики в виде положения конвенции о «безусловном запрете импорта алкогольных напитков, оружия и военного снаряжения», а также закона США от 19 мая 1828 года о наказании нарушителей этого «запрета» ничего в происходящем не меняли.

В 1825 году тот же Полетика подготовил и русско-английскую конвенцию. Англия получала по ней ещё более льготные, чем США, условия мореходства и торговли в русской зоне Тихого океана. Конвенция 1825 года давала английским судам право «навсегда (?! — С.К.) плавать свободно… по всем рекам и речкам, кои протекая в Тихий океан, пересекают черту разграничения» в пределах узкой прибрежной полосы севернее 54° 40ʼ северной широты.

Одно хорошо было в этой второй — русско-английской конвенции: она устанавливала черту разграничения русских и английских владений в Америке по той линии, по которой по сей день проходит граница американской уже Аляски и Канады. Хотя и тут — по мнению умных русских людей — Россия уступила неоправданно много. Так, например, считал в начале ХХ века генерал-майор Вандам — оригинальный русский геополитик.

В целом же обе конвенции, заключённые в 1824 и 1825 годах с двумя англосаксонскими державами, были двумя актами геополитической «тихоокеанской» капитуляции России. Пока ещё — не полной и безоговорочной, однако — весьма реальной и существенной. РАК и круги, к ней близкие, протестовали, но безрезультатно. Конвенции Россией были «ратификованы».

Обращаясь к болховитиновской «Истории США» 1983 года, убеждаешься, что в отношении описания ситуации вокруг конвенций советские американисты предперестроечного образца злостно искажали прошлое, причём просматривается и причина этого: стремление американистов попрочнее обеспечить своё личное будущее постперестроечного образца. Вот почему они писали в 1983 году:

«В литературе отмечалось… что Россия, заключив конвенцию от 5(17) апреля 1824 г., отступила перед лицом объединённых действий США и Англии… Изучение документальных материалов не подтвердило подобных утверждений… Окончательные условия конвенции, согласованные во время переговоров Г. Миддлтона с К.В. Нессельроде и П.И. Полетикой весной 1824 г., отражали общую умеренную и примирительную позицию правительства России».

Такая оценка граничит со злостной ложью, да ложью и является, поскольку — как мы увидим в своём месте, переговоры начала 1824 года были трёхсторонними, и янки Миддлтон и бритт Бэгот вполне дополняли друг друга.

Причём выше высказанное мнение о том, что в 1983 году авторы «Истории США» уже рассчитывали на гранты США после 1991 года, подкрепляется и тем, что текст изданного в 1983 году издательством «Наука» первого тома «Истории США» под редакцией Н.Н. Болховитинова на страницах 301–303 практически без изменений повторён на страницах 341–343 монографии 1994 года «История внешней политики и дипломатии США. 1775–1877», изданной издательством «Международные отношения» под редакцией всё того же Н.Н. Болховитинова.

«Болховитиновцы» положительно отозвались и о Нессельроде, отметив, что тот в письме российскому посланнику в США Тейлю фон Сероскеркену 20 мая (1 июня) 1824 года утверждал, что конвенция закрепляет границы российских владений в Северной Америке и «даже распространяет их за первоначальные пределы». Это, конечно, тоже было ложью. Напомню, что на момент заключения конвенции территориальное присутствие США на тихоокеанском побережье Америки имело всего лишь точечный характер.

Более того, заключением конвенций Россия исключала себя из числа претендентов на Орегон — обширную область между Русской Америкой и Верхней Калифорнией. На зону Орегона, включая остров Ванкувер, который вначале носил совместное англо-испанское наименование «Ванкувер-Куадра», в своё время претендовала Испания, но после конфликта 1789 года с Англией в бухте Нутка (Нутка-Саунд) Испания прекратила продвижение на север, а по испано-американскому договору Адамса — Ониса от 22 февраля 1819 года Испания вообще отказалась от всех претензий к северу от Калифорнии. При этом остров Ванкувер с островком и заливом Нутка почти прямо граничил с Русской Америкой — через острова Королевы Шарлотты. Резанов ещё в 1806 году прозорливо предлагал Александру I занять устье реки Колумбия, чтобы предотвратить американскую экспансию, и эту идею поддерживало руководство РАК. К середине 1820-х годов Орегон был ещё фактически ничейным, на него с примерно равными правами могли претендовать прежде всего Россия и Англия, и с меньшим правом — Америка. Но теперь Россия — по конвенциям с англосаксами — сама отказывалась от возможности российского Орегона.

В кругах РАК заключение конвенций было встречено, естественно, только негативно. По словам директоров РАК, «дозволенное совместничество иностранцев» менее «нежели в десять лет» не только разорит Компанию, но и лишит Российское государство «обильного источника богатства, открытого предприимчивостью, трудами и пожертвованиями его подданных, из которых в течение столетия отдалённый и суровый край почерпал жизнь и силу».

Директора РАК совершенно справедливо отмечали, что американские торговцы, получив свободный доступ в российские владения, начнут не только усиленно промышлять зверя, но и будут «предпочтительно от самих коренных жителей приобретать всё то, что они получают от Компании».

Руководство РАК писало: «Должно только вообразить, что селения наши не составляют более двух тысяч жителей, в том числе до 500 русских, рассеянных на пространстве нескольких тысяч вёрст, и тогда откроется, сильны ли они противустать совместничеству предприимчивых, богатых капиталами и многочисленных американских купцов, издавна стремящихся к разрушению нашей компании…»

Александр I этому голосу русского разума не внял, зато принял антирусскую сторону Нессельроде. Последний, представляя царю осенью 1826 года повторные жалобы РАК по поводу заключения конвенций с англосаксами и нарушения ими договорённостей, лживо утверждал: «Многие их предложения, как, например, конфискация кораблей с грузом, осмотр их в море не в военное время и купеческими судами, противны и общему праву, и точным условиям договоров с Англией и Америкой». А ведь можно было наделить суда РАК правами военно-морского патруля!

Нессельроде просто-таки издевательски заявлял в доношении царю, что высказываемые РАК опасения якобы противоречат её собственным интересам (!) и «достоинству двора нашего». Это прозвучало на фоне заявления президента Монро, что договор с Россией относительно Северо-Западного побережья и Тихого океана предоставляет США «всё, о чём они могли просить или желать».

Когда срок действия обеих конвенций истёк, янки и бритты, несмотря на взаимные претензии в Орегоне, в тесном единении навалились на РАК ещё жёстче и наглее. Но это уже была эпоха не Александра I, а Николая I, о которой у нас будет отдельный разговор и рассказ…

Полетика же после заключения конвенций получил чин тайного советника и звание сенатора. В 1826 году он анонимно (?!), в Лондоне (?) на французском языке (!) опубликовал одну из первых в Европе книг о США. В том же году она была переиздана, но не в России, а в Америке, с переводом не на русский, а на английский язык. Как будто в США не знали о том, что собой представляют США! В то же время российская общественность и государственные круги крайне нуждались в объективном обзоре Соединённых Штатов, причём — на русском, естественно, языке. Но об этом у Полетики заботы не было. Такой вот оказался у Русской Америки «русский» официальный защитничек…

Почему Александр I пошёл в середине 1820-х годов на попятный вместо разумного обострения ситуации, я понять не могу! У России было всё для того, чтобы на основании странных и наглых претензий англосаксов усилить, наконец, российские военно-морские тихоокеанские силы и закрыть Берингово море не только росчерком императорского пера, но и русскими пограничными морскими патрулями…

Сегодня военно-морской флот США — самый мощный и агрессивный в мире. Но двести лет назад Соединённые Штаты были страной преимущественно сельскохозяйственной. Да и структура промышленности была в США не сказать что передовой. В 1810 году 31 % от стоимости всей промышленной продукции США дала текстильная промышленность, 14 % — кожевенная, 13 — винокуренная и лишь 11,2 — железоделательная. А ведь лист железа стоил намного дороже выделанной телячьей шкуры.

США имели тогда, в начале XIX века, качественно иной по сравнению с нынешним облик, и до англо-американской войны 1812–1814 годов военный флот США был слаб. По программам 1813–1816 годов в США было построено 10 первых линейных кораблей, которые прикрывали Атлантический, но — отнюдь не Тихоокеанский бассейн. В 1815 году паровое колёсное судно американца Роберта Фултона «Демологос» начало охранять гавань Нью-Йорка, и только в 1844 году в США было построено первое винтовое судно «Принцесса» с винтами шведа Эриксона.

В России первый пароход появился тоже в 1815 году. Он был построен в Петербурге на первом русском Гутуевском литейно-механическом заводе обрусевшего англичанина Чарльза Берда, приехавшего к нам в 1776 году и много потрудившегося как на благо новой родины, так и на собственное благо. До 1825 года завод Берда построил 11 пароходов и до 130 паровых машин.

Казённый Ижорский завод в 1818 году дал Балтийскому флоту пароход «Скорый» с машиной в 32 силы, а в 1832 году — военный пароход «Геркулес», на котором впервые в мире была установлена паровая машина без балансира в 240 сил (лидеры в этом деле — англичане смогли сделать то же самое лишь в 1837 году на пароходе «Горгон», после неудачных попыток 1822 и 1826 годов). А первый винтовой фрегат «Архимед» с машиной в 300 сил русский флот получил в 1848 году. К тому времени в Англии эксплуатировался коммерческий железный винтовой «Great Britain» водоизмещением 3000 тонн и машиной в 1000 сил, и военный «Ретлер» с машиной в 200 сил, а во Франции в 1847 году заложили винтовой линейный корабль «Наполеон» водоизмещением 5288 тонн при машине в 900 сил. Но в США крупные суда даже во второй половине XIX века не строили — только к концу 1880-х годов там появились первые стальные крейсеры «Атланта», «Бостон» и «Чикаго».

Впрочем, до начала 1850-х годов всё решал парусный флот. А тут Россия была в 1820–1840-е годы вполне на уровне, и опасаться серьёзного противодействия со стороны янки на Тихом океане не приходилось. Вернёмся к истории с фрегатом «Эссекс» — постройки 1799 года, водоизмещением 860 тонн, с экипажем в 300 человек при 46 орудиях. В ходе войны с Англией в марте 1813 года уже весьма старый корабль начал крейсировать в районе экваториальных островов Галапагос в видах «пресечения английского торгового мореплавания на Тихом океане», захватив несколько торговых и 12 китобойных судов. В итоге «всё и всех устрашающий» фрегат был блокирован в чилийском порту Вальпараисо английским фрегатом «Феба» (36 орудий) и шлюпом «Череб» (26 орудий). «Эссекс» попытался прорваться, но не смог и сдался при соотношении потерь примерно 1 к 17 в пользу англичан. Не так уж, выходит, и доминировали янки даже в экваториальной зоне Тихого океана…

Действия «Эссекса» для нас, русских, могли стать показательным и поучительным прецедентом. Закрыть Берингово море в 1821 году Россия имела право. И тем более Россия имела право поступать в своих водах с англосаксонскими браконьерами так, как это проделал в 1813 году американский «Эссекс» с судами враждебной державы — Англии. И если уж янки хватило одного «Эссекса» для того, чтобы припугнуть все тёплые воды Тихого океана, то России тем более должно было хватить нескольких вооружённых патрулей, чтобы навести порядок в холодных тихоокеанских водах!

Пример «Эссекса» показывает и то, что давнее предложение Резанова о вооружённом пресечении «бостонской» нелегальщины в Русской Америке было реальным и — в случае его реализации — эффективным!

ЭТО были дела морские… А насколько были сильны янки на суше? Чтобы понять это, надо взглянуть трезвым взглядом на англо-американскую войну 1812–1814 годов (её конец датируют 1814 годом, но боевые действия шли и после подписания 24 декабря 1814 года мирного договора в Генте).

Считается, что война была вызвана рядом причин, и прежде всего — английским эмбарго на торговлю Нового Света с Европой, в связи с Наполеоновскими войнами. Отношения-де накалялись, и 18 июня 1812 года конгресс США объявил Англии войну. Но уже удивительная синхронность действий конгресса и действий Наполеона («Великая армия» вторглась в Россию 24 июня 1812 года) кое о чём говорит. Да и вообще странно — с началом войны русских и французов англичанам вроде бы должно было полегчать, а янки вдруг расхрабрились в момент вроде бы для них не очень удачный.

В монографии иркутского историка Владимира Владимировича Ярового «Происхождение англо-американской войны (1812–1815)», изданной в 1987 году тиражом в пятьсот (увы!) экземпляров, — труде обстоятельном и интересном, хотя почему-то и несколько куцем в части напрашивающихся из излагаемого выводов, верно сказано, что англо-американская война рождалась «в угаре разнузданного стяжательства, которое в эпоху Наполеоновских войн охватило буржуазию по обе стороны Атлантики». Однако представляется, что некоторые важные причины войны никогда вслух никем не назывались. А эти тайные причины — кроме вышеуказанных, похоже, были.

Дело в том, что в первые годы XIX века особого развития американского патриотизма в США не наблюдалось. Многие в США ничего против англичан не имели как в период «борьбы» за «освобождение» колоний, так и — тем более — теперь. И это не могло радовать наднациональных архитекторов «независимых», соединённых ими, Штатов. Надо было срочно стимулировать американский «патриотизм». Но как? Ура-патриотизм подогревают войной — но с кем тогда могли воевать янки?

Только с Англией.

При этом затеваемая «война» не должна была закончиться конфузом, янки должны были обязательно побить англичан. Иначе — стоило ли огород городить? И вот тут «архитекторы» по обе стороны Атлантики, похоже, переоценили Наполеона. Они-то были уверены в его победе над Россией, а значит, и в новых трудностях для Англии. При «русском» успехе Наполеона можно было быстро спроворить небольшую победоносную войну янки с бриттами в пользу янки, а неуспех бриттов объяснить их европейскими проблемами. Томас Джефферсон писал виргинскому торговцу Липеру: «Мы глубоко заинтересованы в том, чтобы Бонапарт смог полностью изолировать Англию от континентальной Европы». То есть, говоря попросту, якобы «дружественная» России Америка была глубоко заинтересована в том, чтобы Наполеон разгромил Россию, которая срывала Наполеону «континентальную блокаду» Англии.

Под шумок наполеоновской победы над русскими можно было организовать и американскую «победу» над Лондоном во «Второй войне за американскую независимость» (как её позднее стали именовать). Вышло, однако, иначе: пришёл Кутузов, разбил французов, и янки вынуждены были воевать более-менее по-настоящему. А вот к этому-то никто готов и не был, «война» затянулась на два года… И история её настолько удивительно неправдоподобна и курьёзна, что, знакомясь с ней, порой глазам своим не веришь!

Началось с того, что, объявив войну первыми и объявив её Англии под копеечными предлогами, Соединённые Штаты к войне были абсолютно не подготовлены. К началу войны «армия» насчитывала 6744 человека, а флот — 16 судов при «могучем» флагмане «Эссексе». Правда, и английский корпус в Канаде состоял из 4500 мало боеспособных штыков. Американский генерал Джексон — будущий 7-й президент США — разглагольствовал о «военной прогулке» в Канаду.

Дальнейшее развитие событий изложу, приведя ниже соответствующую статью из 2-го издания Большой советской энциклопедии:

«Боевые действия начались 12 июля 1812 года наступлением американского отряда (1600 чел.) от г. Дейтона к г. Детройту. Американский отряд (командовал им бригадный генерал Хэлл. — С.К.), несмотря на численное превосходство над противником, после ряда неудачных боёв в августе капитулировал. В октябре сложил оружие другой американский отряд (5 тыс. чел.)… В результате этих поражений США вынуждены были сдать Англии всю территорию Мичигана. Зимой 1812/13 конгресс США принял закон об увеличении армии до 57 тыс. чел., однако правящие круги оказались неспособными создать такую армию, доведя численность её только до 19,5 тыс. чел. В течение 1813 американцы добились нек-рых успехов… Наряду с этим в 1813 американские войска потерпели ряд поражений. Закон об увеличении армии до 62 733 чел., принятый конгрессом США в начале 1814, также не был выполнен; удалось увеличить армию только до 38 тыс. чел.

Весной 1814, после окончания войны с Францией, Англия… перебросила в Америку новые силы. 24 авг. 1814 английский отряд (5000 чел.) после короткого боя с 7-тысячным отрядом американцев овладел столицей США — Вашингтоном; при этом англ. войска сожгли Капитолий и ряд других зданий (в том числе и Белый дом. — С.К.). Правительство с остатками войск бежало».

Такая вот шла в Штатах «война» — в строго энциклопедическом её освещении. Могу добавить, что ещё в начале 1812 года конгресс постановлял увеличить численность армии до 25 тысяч человек, затем призвать 50 тысяч волонтёров и 100 тысяч — в милицию штатов. Как всё это было «реализовано», мы уже знаем. И крах мобилизаций был неудивительным — «война» вызвала… волну протестов в Новой Англии и штате Нью-Йорк, в Коннектикуте и Массачусетсе… Эти штаты снабжали «английских оккупантов» продовольствием. Да и не только они.

Дела в США принимали такой оборот, что могла рухнуть вся североамериканская «независимость». Ведь замыслы наднациональных «архитекторов» — замыслами, но не всегда при всей мощи «вольных каменщиков» и финансовых баронов можно осуществить самые хитрые замыслы тогда, когда в события вовлечены массы. С ними-то тоже иногда приходится считаться!

Англия должна была, по идее, поддаться, но проникнутая уж точно воспрянувшим патриотизмом после разгрома Наполеона, она направила в Штаты 14 тысяч ветеранов армии Веллингтона! И они были настроены решительно. В боях за форт Эри в августе — сентябре 1814 года американцы потеряли 511 человек убитыми и ранеными, а англичане — 609. Немного, но — всё же…

И вот тут начались вещи странные…

Скажем, Вашингтон был занят 24 августа 1814 года солдатами генерала Р. Росса. В ходе скоротечного сражения у Бладенсберга они обратили в бегство семь тысяч человек генерала Уиндера из милиции штатов Мэриленд и Виргиния… Белый дом превратился в Чёрный — от копоти и сажи. Однако не надо представлять себе погром американской столицы как нечто грандиозно-апокалипсическое. Вот картина Вашингтона, нарисованная в июне 1810 года российским посланником Фёдором Паленом в его донесении в Петербург: «Чтобы дать представление о столице Соединённых Штатов, сообщу лишь, что на площади в 5 английских миль длиной и 3 английских мили шириной проживает самое большее 10 тыс. жителей, и жилища их очень удалены друг от друга. Внутри города ещё можно охотиться на куропаток. Его положение на Потомаке великолепно, и когда-нибудь он может стать одной из самых красивых столиц мира».

Итак, утопающий в зелени Вашингтон не стал после его занятия англичанами пустыней Гоби… Но, как сообщает хорошо осведомлённый «Словарь американской истории», изданный в 1997 году под редакцией академика А.А. Фурсенко, уже утром 25 августа 1814 года «непогода вынудила англичан», занявших город, «вернуться на свои корабли».

Это какие же ураганы и тайфуны должны были бушевать над тихими водами Потомака в августе, чтобы триумфаторы-победители так поспешно ретировались? Не знаю — кому как, но мне подобная поспешность английской ретирады кажется необъяснимой, если не принять версию, что победителям попросту приказали в спешном порядке из Вашингтона убраться.

А затем, под бдительным взором «Всевидящего ока», всё вообще пошло для янки как по маслу… Почему-то вышло так, что именно 13 (ну, бывает!) сентября 1814 года некто Фрэнсис Скотт Ки вдохновился видом овеянного пороховым дымом звёздно-полосатого флага над фортом Мак-Генри и создал текст будущего национального гимна. И почему-то всего сутки постреляв по Мак-Генри, англичане опять скоренько отступили на корабли, а через месяц уплыли на Ямайку.

И почему-то ещё 8 августа 1814 года в Европе, в Генте начались мирные переговоры, завершившиеся подписанием 24 декабря 1814 года мирного договора между США и Англией.

И почему-то «под занавес» этой странной «войны» произошло ещё одно почти неправдоподобное событие… В Генте завершались мирные переговоры, а с Ямайки к берегам США почему-то направился английский генерал Кин (иногда в источниках указывают, как на командующего, на генерала Эдуарда Пакенхэма, но он принял командование уже потом) с армией в 7500 штыков. Высадившись, Кин двинулся к Новому Орлеану — якобы с целью установления контроля над долиной Миссисипи. Направление не совсем понятное, но — ладно.

Так и не нагулявшийся по Канаде генерал-янки Джексон пошёл на перехват Кина и Пакенхэма во главе армии из 5 тысяч штыков (впрочем, тут надо говорить не о штыках, а именно о ружьях, а почему так — сейчас объясню). И именно в ночь на 24 декабря 1814 года (какая опять-таки удивительная синхронность с событиями в Европе!) Джексон якобы остановил продвижение английского авангарда.

Тут командование над англичанами принял сэр Эдуард Пакенхэм (Пейкенем) и 1 января 1815 года атаковал американцев — без особого успеха. А 8 января 1815 года происходит уже сражение основных сил под Новым Орлеаном. Почему оно не изучается во всех военных академиях мира как наиболее выдающееся сражение мировых войн — не знаю… Но в одном отношении, если верить авторитетным источникам, оно абсолютно беспрецедентно — в соотношении потерь победителей и побеждённых!

Впрочем, обо всём по порядку… 8 января 1815 года Пакенхэм, дождавшись подкреплений, силами более пяти тысяч человек идёт вперед. У Джексона — четыре с половиной тысячи «опытных, — как сообщают источники, — стрелков из Кентукки и Теннесси». Вот они — ружья против штыков!

А далее, как сообщают историки, под непрерывным огнём следуют две английские атаки, и наступление захлёбывается после потери англичанами убитыми и ранеными более двух тысяч человек (словарь «Битвы мировой истории» Томаса Харботла говорит, правда, о полутора тысячах)! Погиб и сам сэр Эдуард Пакенхэм…

Потери же Джексона составили, если верить «Словарю американской истории», 8 (восемь) человек убитыми и 13 (тринадцать) ранеными. Итого — двадцать один! При пусть полутора тысячах с противной стороны. Такого соотношения потерь не достигали, наверное, даже европейские колонизаторы, вооружённые огнестрельным оружием против копий и стрел туземцев!

Можно ли в это поверить?

Конечно, масса снайперов в одном месте — это серьезно, но… Но: 1) скорострельность ружей в то время была очень низкой; 2) особых укреплений у американцев под Новым Орлеаном не было и быть не могло; 3) штаты Кентукки и Теннесси — не очень-то «охотничьи» штаты и вряд ли были центрами стрелкового спорта, так что тысячи снайперов там вряд ли имелись…

Главное же…

Главное же — чепуха всё это, уважаемый мой читатель! Несусветная чепуха! Я даже не знаю, как тут всё объяснять… Ну, пусть, у Джексона было несколько тысяч чудо-снайперов…

Пусть!

Но с чего это — при настолько плотном и убийственно эффективном снайперском огне янки — англичане не отступили? Что — им так уж не терпелось идти и идти волнами на верную смерть, на манер «чёрных» белых киноофицеров, бодро шагавших на убийственные очереди чапаевской Анки-пулеметчицы? Впрочем, даже киноофицеры отступили.

Что-то не верится в подобную стойкость солдат и безрассудство командующего… Ну, одна атака — куда ни шло, да и то…

Но две?

И с чего это генералу Пакенхэму было вести 8 января 1815 года на убой своих солдат и самому сложить при этом голову, если он не мог не знать, что с 8 августа 1814 года в Генте ведутся мирные переговоры и дело идёт к миру.

Нет, причину тут надо искать не в снайперах!

Источники сообщают, что блестящая-де победа у Нового Орлеана на исход войны не повлияла (ну, конечно, мир был решён, фактически, уже за месяц до того), но «мощно подняла моральный дух страны и сделала Джексона национальным героем». В этом-то, похоже, и отыскивается ключ к самой невероятной в истории войн победе одной вооружённой силы над другой…

Не знаю, насколько верны цифры потерь, насколько верны изложения обстоятельств битвы — уже было сказано, что история США полна сознательно сфабрикованных «героических» мифов. Но не могу найти иного рационального объяснения ходу и итогу битвы при Новом Орлеане, кроме как в подлой провокации, которую провернули «архитекторы» обеих сторон.

Зачем эта кровавая провокация понадобилась?

А вот зачем…

Ко времени экспедиции Кина — Пакенхэма мир был уже решён, и в чисто военном отношении эта экспедиция была бессмысленна. Но война заканчивалась без такого важного для будущего Соединённых Штатов результата, как «национальное единение» и «подъём американского духа». Чёрный, обгоревший Белый дом вряд ли мог стать вдохновляющим примером и эпохальным символом… Что оставалось предпринимать «архитекторам» — устраивать третью «войну за независимость»?

Это был бы уже перебор, и не проще ли было сделать следующее…

1) Послать на заранее подготовленный убой плохо оснащённый отряд (Харботл сообщает, что атака 1 января не удалась англичанам из-за недостатка боеприпасов)…

2) Составить этот отряд, в основном, из иностранных наёмников, о которых в Англии никто не пожалеет…

3) Вначале поручить командование одному (надо полагать — нерадивому и безынициативному) генералу, а затем, сознательно внося неразбериху, спешно заменить его генералом гордым и энергичным. Тут надо, впрочем, оговориться… Не имея сведений о качествах генерала Кина и генерала Пакенхэма, не могу сказать, кто кем был. Возможно, что энергичным и непосвящённым в аферу был первый из них, а второй был как раз бестолковым и посвящённым. Пакенхэм погиб, но мог быть и убран. Причём убран как в случае его соучастия — по причине понятной, так и не соучастия — чтобы избегнуть ненужных разговоров с его стороны.

4) После такой подготовки оставалось устроить бойню (не такую, конечно, кровавую, как это потом расписали в реляциях и газетных репортажах, но всё же…).

5) А уж затем устроить и «торжество национального духа»! Дабы Америка обрела, наконец, новый стимул к развитию то ли национальной гордости, то ли — национальной спеси… Ещё бы — такой разгромный разгром врага при почти полном отсутствии собственных потерь!

Я могу поверить в разные версии. Не могу поверить в одно — в то, что у Нового Орлеана была действительно одержана блестящая победа янки над англичанами… А не веря в это, могу и твёрдо заявлять, что на самом деле вояки из янки уже тогда были далеко не блестящие. Не очень-то умея воевать на море, они тем более не умели воевать на суше, да и не очень-то воевать хотели. Неприбыльное это дело — менять кровь в жилах на свинец в ранах.

А русские воевать испокон веку умели — вынуждены были научиться, защищая Родину. И подлинные победители Наполеона — русские вполне были способны, коль в том возникла бы нужда, приструнить янки на Аляске, сказав им жёсткое «Цыц!».

А вот же — не сказали…

Не потому ли, что и над полем «сражения» у Нового Орлеана, и над короной Российской империи сиял всё тот же незримый и «всевидящий» глаз?

Он смотрел — не мигая и зловеще, он исходил холодным светом, способным, однако, при необходимости испепелять… Он действительно претендовал не только на всевидение, но и на всесилие.

Но далеко не все в России были готовы ему подчиниться. Не только янки провозглашали принцип «Американское — американцам»… Находились и русские, осмеливающиеся заявлять, что русское должно принадлежать и приносить пользу и выгоду русским.

Вот только если Америка устами Монро трубила о своих более чем сомнительных правах на весь мир, то русские патриоты заявляли о законных правах России не то чтобы вполголоса. И даже — не шёпотом…

Они говорили об этом в… секретных записках.

Увы, уважаемый мой читатель, я здесь не шучу…

И сейчас это докажу.

Глава 5

О правах россиян на владение пространством Северо-Западной Америки…

ОДНАКО вначале — кое-что об исторических источниках…

4(16) сентября 1821 года император Александр I подписал «берингов» Указ Правительствующему сенату. Но отыскать текст этого указа оказалось проблемой, поскольку вторичные источники ограничиваются лишь кратким его изложением. И вот у моего рабочего стола (именно «у стола», а не «на столе») оказалась высокая стопка книг весом двадцать (специально взвешивал!) килограммов под общим названием «Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел». Это капитальное издание, начатое в 1960 году, к 1985 году добралось лишь до декабря 1926 года… Год 1821-й был представлен томом четвёртым серии второй (1815–1830 гг.), а по общему счёту — двенадцатым, выпущенным в свет издательством «Наука» в 1980 году.

Дрожа от вполне понятного нетерпения, я открыл этот том, нашёл в «Перечне документов» сентябрь, и… И Указа от 4(16) сентября 1821 года в перечне не обнаружил! Глазам своим не поверив, начал просматривать оглавление ещё раз и увидел теперь уже «Перечень аннотаций на ранее опубликованные документы», где и нашёл в числе других упоминание о нужном мне Указе, но, открыв страницу 286-ю, был, мягко говоря, разочарован… Вот полностью представший моему взору текст (без заголовка):

«Утверждаются «правила о пределах плавания и порядок приморских сношений вдоль берегов Восточной Сибири, Северо-Западной Америки и островов Алеутских, Курильских и проч.». Право китобойного промысла, рыбной ловли «и всякой промышленности» на северо-западном побережье Америки от Берингова пролива до 51° северной широты и на других упомянутых выше территориях «предоставляется в пользование единственно российским подданным».

ПСЗРИ, т. XXXVII, стр. 823–832».

Пять с половиной строк петитом, излагающих документ объемом в девять страниц! Причём ссылка на том XXXVII «ПСЗРИ» отсылает нас к… «Полному собранию законов Российской империи с 1649 года» ([Собрание 1-е], т. XIX–XXI, XXIII, XXV, XXXI, XXXIII–XXXVIII, XLV. Книга тарифов. СПб., 1830).

Итак, советский академический коллектив в 1980 году отсылал за полным текстом одного из важнейших документов русской истории XIX века к раритетному источнику 1830 (тысяча восемьсот тридцатого) года! Думаю, им располагает библиотека далеко не каждого провинциального университета. А скорее всего — вообще ни одна!

Что это? Небрежность? Академическая пунктуальность? Или всё-таки причину надо усматривать в том, что «Всевидящий глаз» не обошёл вниманием Русскую Америку и здесь — через более чем полторы сотни лет после первой русской «американской» капитуляции? Зачем, мол, даже русским историкам знать некоторые деликатные факты из «российско-американской» истории, а особенно — волнующие русское сердце её страницы!

Но выше рассказанное — не более чем своего рода развёрнутый эпиграф к дальнейшему рассказу…

13(25) сентября (прошу обратить внимание на сакраментальное число «13» — позднее мы к нему в связи с Александром I ещё вернемся) 1821 года царь Александр подписал ещё один Указ Сенату — о возобновлении сроком на 20 лет привилегий Российско-американской компании и об утверждении новых правил Компании (этот двенадцатистраничный в оригинале документ брежневскими академиками также был изложен в двух с половиной строках петитом и тоже со ссылкой на ПСЗРИ).

Последовательность актов императора была вполне логичной… Вначале держава и её монарх обеспечили 4 сентября права в Русской Америке исключительно своим подданным, а затем 13 сентября конкретизировали особые права для тех своих подданных, которые уже реально действовали в этой части Российской державы.

В тот же день, 13 сентября 1821 года, царь утверждает и «Секретные правила для Российско-американской компании», которые не смогу привести полностью, но процитирую по возможности обширно…

«В правилах для Российско-американской компании, долженствующих быть обнародованными ко всеобщему сведению, — гласил этот документ, — не могли быть помещены следующие особенные статьи:

Пар[аграф]. 1. Компания, наблюдая собственные выгоды, никогда не должна упускать из виду выгод государства…

Пар. 2. Компания не должна принимать к себе в услужение в колониях или для заселения оных иностранных подданных, не испросив на сие предварительно соизволения от правительства.

Пар. 3. Компания, пользуясь высоким покровительством е.и. в-ва и получив значительные преимущества от правительства, не должна из излишней расчётливости оставлять без защиты свои колонии даже от малейшего нападения купеческого судна, но, напротив, она обязана стараться, чтобы главные пункты её владений приведены были в такое положение, которое внушало бы иностранцам должное к ним уважение.

Пар. 4. Компания в особенности обратит внимание на предприятия подданных Соединённых Американских Статов, поселившихся на устье реки Колумбия (это как раз район острова Ванкувера, Орегон. — С.К.). Намерения оных могут быть, с одной стороны, отправление лёгких судов на промыслы по берегам, нами занимаемым, а с другой — возбудить народы, населяющие берега сии, к вооружению против русских…

Пар. 5. Компания должна стараться разведывать, какого рода сношения имеют американцы Соединённых Статов с независимыми народами занимаемых ею стран, а как Компания не менее имеет возможности и способов к приобретению уважения, доверенности и даже дружбы сих народов, то от старания и благоразумных мер управляющих её в тех местах будет зависеть предупредить все невыгодные последствия неприязненного соперничества…»

События, развернувшиеся после обнародования «ко всеобщему сведению» Указа и открытых правил РАК, быстро подтвердили, что издание «Секретных правил» было вполне необходимым, оправданным и своевременным.

По поводу даже открытого Указа шум у англосаксов поднялся неимоверный, истеричный. И 7 октября 1821 года управляющий МИДом Нессельроде в циркулярной депеше дипломатическим представителям России за границей поручал им уведомить правительства иностранных держав, что издание Указа от 4 сентября вызвано как желанием оградить РАК от «разного рода иностранных авантюристов и контрабандистов», так и стремлением положить конец контрабандному ввозу оружия во владения Компании, и что эти новые правила не затрагивают интересов какого-либо государства. Причём сам факт посылки такой депеши доказывает, что весь «цивилизованный мир» был прекрасно осведомлён о принадлежности к России северо-запада американского континента и островов в северной части Тихого океана.

В ТОТ ЖЕ день ушла ещё и отдельная депеша посланнику в Вашингтоне, хорошо известному нам Петру Полетике, с предписанием заверить Адамса, что действия России не враждебны США, а имеют целью лишь положить конец незаконным действиям некоторых американских мореходов у берегов владений РАК и тем самым избежать нежелательных осложнений между Россией и США.

Но не так всё было тут просто…

Ещё 21 января 1821 года Полетика направил Нессельроде очередное донесение…

«Господин граф, — писал посланник, — за время своего пребывания в этой стране я имел возможность неоднократно убеждаться в том, что в торговых кругах проявляют всё более сильное желание знать, в каком положении находятся наши поселения на северо-западном побережье Америки. Об этом интересе убедительно свидетельствовали статьи, появлявшиеся время от времени в ежедневных газетах. Было легко заметить, что предприимчивые американские негоцианты, видя, как европейский рынок всё больше сужается для изготовленных в Соединённых Штатах товаров, ищут себе новые рынки сбыта, устремляя взоры на северо-западные берега Тихого океана, обещающие стать обильным источником обогащения благодаря торговле мехами, которой американские расчётливые коммерсанты надеются полностью завладеть с помощью поселений, создававшихся в устье реки Колумбия начиная в 1805 году».

То, что янки разевали рот на меховой промысел в Тихом океане, было известно и без Полетики — иначе в Петербурге не подготавливали бы «берингов» Указ. Да и Астория Джейкоба Астора не на Луне находилась. Однако якобы российский посланник почему-то оставлял за скобками факты незаконных действий янки в русской зоне — севернее «устья реки Колумбия»…

А дальше Полетика сообщал нечто, что прямо доказывало его фактическую измену интересам России:

«До заключения Вашингтонского договора от 22 февраля 1819 года (договора Адамса — Ониса. — С.К.) все эти далеко идущие замыслы, порождённые стремлением к быстрой наживе, могли рассматриваться лишь как проекты, рассчитанные на весьма отдалённое будущее. Но с тех пор как в соответствии с одной из статей означенного договора Испания уступила Соединённым Штатам полосу побережья Атлантического океана, простирающуюся от 48° до 50° северной широты, нельзя не признать, что то, что казалось в прошлом мечтами, стало в конце концов обретать некоторое реальное содержание…»

Итак, сам российский посланник признавал в 1821 году, что договор Адамса — Ониса был для интересов России вреден. Но, как мы знаем, Полетика активно способствовал его заключению в 1819 году. И это ещё не всё! Далее, сразу за абзацем, только что процитированным, Полетика написал строки, которые трудно не назвать бесстыже откровенными и саморазоблачительными:

«В самом деле, начиная с той поры, любопытство американцев в отношении северо-западного побережья Америки и наших поселений на нём усилилось до такой степени, что весьма поразило меня. Нередко даже лица, известные благодаря своему положению в обществе… неожиданно обращались ко мне, причем в моём собственном доме, с просьбой поведать им, что русские намерены предпринять на северо-западном побережье Америки. Я не чувствовал у них желания проявить неделикатность и потому, учитывая простодушие (?! — С.К.), с каким они спрашивали меня, с улыбкой отвечал, что, как ни слабы наши права на поселения в Америке (жирный курсив мой. — С.К.), они во всяком случае сильнее прав Соединённых Штатов, ибо восходят к временам, предшествовавшим появлению этой страны в качестве государства»…

Уже одним заявлением американцам о якобы слабости российских прав в Америке российский дипломат Полетика совершал не то что служебное, но самое настоящее государственное преступление! Да ещё сам в том и признавался!

Ну и ну!

Полетика — даром что мнил себя человеком тонких материй — то ли обнаруживал здесь полную профессиональную некомпетентность, то ли, говоря попросту, ваньку валял… Уж со времён-то хотя бы Витуса Беринга и Алексея Чирикова (а это — за полсотни лет до образования США) русские права в Америке Полетика отсчитывать был обязан. Он, правда, об этом и говорил, но — как! Он — официальный дипломатический представитель России — обязан был на сей счёт дать всем своим американским собеседникам точную справку. И говорить он был обязан не о какой-то там «слабости» русских прав, а, напротив, об их очевидности и незыблемости!

Однако посланник был своим «остроумным» ответом явно доволен, ибо пояснял: «Такой ответ, носивший одновременно и шутливый и серьёзный характер, неизменно приводил к тому, что больше ко мне не обращались с подобным вопросом»…

Слова в рамках нормативной лексики по поводу написанного Полетикой отыскиваются с трудом! Это надо же — не видеть никакой «неделикатности», зато увидеть «простодушие» в наглых, настырных, провокационных вопросах! Заниматься сомнительным острословием, «шутливо» признавая слабость русских прав в Америке! И это — вместо того, чтобы вежливо, но твёрдо ответить, что намерения России в Русской Америке — чисто внутреннее дело России, и не интересуется же российский посланник у янки, что они намереваются предпринять на территории Флориды, полученной от Испании по Вашингтонскому договору 1819 года…

А как понимать «шутливое» заявление Полетики насчёт того, что права России в Северо-Западной Америке «сильнее» прав Соединённых Штатов? На русской Аляске, на русских Алеутах и прочих русских американских землях, включая архипелаг Александра, у США вообще не было и не могло быть никаких прав! И русский дипломат был обязан быть тут жёстким — пусть и при сколь угодно глубокой вежливости и учтивости, и внятно внушать эту мысль всем официальным и неофициальным лицам в стране своего пребывания!

Да, приходится повторить — хорош у России был в Штатах посланничек!

Далее Полетика сообщал, что высылает также доклад специального комитета конгресса США, где «доказывалась» правомерность и целесообразность занятия Соединёнными Штатами бассейна реки Колумбия. Доклад утверждал также, что «Республика Соединённых Штатов имеет неопровержимое право на обладание всем северо-западным берегом Америки, заключающимся между широтами 36° и 60°».

Претендовать на 60° северной широты тихоокеанского побережья, еле-еле выйдя на устье Колумбии! Южнее 60° находились и русские Алеуты, и русский полуостров Аляска, и русский остров Кадьяк, и весь архипелаг Александра со столицей Русской Америки — Ново-Архангельском!

Да, губу уже тогда янки раскатывали не дуру…

Вот уж где впору было шуметь и негодовать Петербургу, российскому императору и российскому министру иностранных дел по поводу ущемления достоинства Российского государства и российского императорского двора.

Однако всё прошло молчком…

В конце же посланник приписывал:

«В связи с изложенным я не должен оставлять Ваше сиятельство в неведении о том, что за два года моего пребывания в этой стране я не получал ни от Правления нашей Американской компании в С.-Петербурге, ни от её представителей в Америке никаких сведений о нынешнем состоянии поселений Компании… Полагаю, однако, весьма важным, чтобы здешняя императорская миссия получала все географические и иные сведения по данному вопросу, необходимые для того, чтобы, насколько это в её силах, заботиться об интересах Компании.

Имею честь…

Пётр Полетика».

Чести, конечно, Полетика не имел, а его лукавая якобы «озабоченность» интересами Российско-американской компании была вызвана, конечно же, одним — желанием получить фактически разведывательную информацию о Русской Америке из первых рук, то есть от РАК. И нужна была эта информация Полетике для осведомления его «фартучных» друзей-«философов». О том же, как Полетика вместе с Нессельроде «позаботился» об интересах РАК и России, ведя через три года после написания цитированного письма переговоры в Петербурге, мы уже знаем.

НО ПОКА что мы находимся в 1821 году, и тогда ответ России на поползновения США был дан с подлинно русским простодушием — простодушием без кавычек, но достаточно внятный и достойный. Дан он был, правда, небыстро. Депеша Полетики датирована 21 января 1821 года, но лишь 8 октября 1821 года министр финансов Российской империи Дмитрий Александрович Гурьев в сопроводительном письме управляющему МИД Нессельроде сообщил, что препровождает при сём записку для МИДа и Полетики, «доказывающую права Российской империи на всё пространство, означенное в постановлении, 4 сентября настоящего года высочайше утверждённом».

Если сопоставить даты, то можно корректно предположить, что как раз депеша Полетики с изложением наглого экспансионистского доклада специального комитета конгресса США, пришедшая в Петербург зимой 1821 года, стала поводом для подготовки «берингова» Указа Александра I от 4 сентября 1821 года, на который и ссылался Дмитрий Александрович Гурьев.

В записке Гурьева излагалась история русских открытий в Северо-Западной Америке и ход освоения нами этих земель начиная с XVIII века… Её авторы напоминали, что такие известные мореходы, как Кук, Лаперуз, Ванкувер, «единодушно удостоверяют наличие наших поселений в этих краях», и продолжали:

«Если бы мы своевременно обнародовали открытия, сделанные нашими мореплавателями после Беринга и Чирикова (в частности, Хлодиловым, Серебрянниковым, Красильниковым, Пайковым, Пушкарёвым, Лазаревым, Медведевым, Соловьёвым, Левашовым, Креницыным и другими), то никто не оспаривал бы у нас права первооткрытия, равно как никто не может оспаривать у нас права первозанятия».

О ком-то из вышеприведённого списка РАК (материалы для записки министерства финансов готовила, конечно, Компания) уже было сказано, о ком-то — скажу хотя бы пару слов сейчас… Но можно легко заметить, что в этом списке не упомянуты многие даже знаменитые наши тихоокеанские мореплаватели — тот же хотя бы Андреян Толстых. И это лишний раз доказывает: упоминать всех — бумаги не хватит! Но и упомянутые русские имена звучат славно и весомо…

Фёдор Хлодилов (Холодилов) — купец из Тотьмы, в 1753–1755 годах плавал на севере Тихого океана на судне «Иоанн»…

Андрей Михайлович Серебрянников — московский промышленник и исследователь, в 1744–1763 годах снаряжал на Камчатке суда для зверобойного промысла и исследования Алеут…

Тульский купец Семён Красильников был также и мореходом, в 1754–1758 годах и в 1766 году бывал на Алеутах на судне «Пётр и Владимир»…

Дмитрий Пайков — подштурман на боте «Святой Владимир»…

Гавриил Пушкарёв участвовал во 2-й Камчатской экспедиции на пакетботе «Святой Пётр», а в 1777–1782 годах плавал на судах «Гавриил» и «Андрей Первозванный»…

Казак Максим Лазарев исследовал Андреяновские острова вместе с Андреяном Толстых на судне «Андреян и Наталья»…

Боцман Василий Медведев был участником Великой Северной экспедиции…

Тобольский купец Иван Максимович Соловьёв, о котором ранее говорилось и ещё будет сказано, исследовал Алеутские острова, в 1758–1775 годах был передовщиком на плававших у берегов Аляски судах «Иулиан», «Святых апостолов Петра и Павла», «Николай», «Павел»… О екатерининских же морских офицерах Левашове и Креницыне читатель знает неплохо.

Что же до замечания записки министерства финансов о том, что если бы Россия не медлила с объявлением своих прав, так их бы никто у нас и не оспаривал, то в таком замечании сквозила неизбывная и чисто русская простодушная порядочность… Западный бизнесмен порядочен постольку, поскольку это ему выгодно. А если он без урона для делового реноме может быть непорядочным, он — будьте уверены — вас без масла съест и без ножа зарежет. А русские (если они русские) порядочны, потому что — как же иначе? Вот только не мешало бы русским понимать, что пытаться быть порядочными с негодяями и подлецами — себя не уважать. Доказывай им словами, не доказывай — у них прав тот, у кого больше прав. К доброму слову янки предпочитают добавлять «кольт», так что и русское Добро должно быть с кулаками.

При этом насчёт того, что Россия не сразу обнародовала свои открытия, записка министерства финансов несколько ошибалась… Тот же Кук знал об открытии, например, геодезиста Гвоздёва (собственно, само министерство финансов ссылалось на Кука), и не кого-либо, а Кука снабдил русской «американской» картой шелиховский штурман Измайлов в 1778 году. О ряде результатов экспедиции Креницына — Левашова англичане были осведомлены не позднее 1780 года…

И ещё одно — о чём в Правлении РАК могли не то что забыть за давностью лет, но и просто не знать, но о чём не имели права забывать в российском МИДе. Имеется в виду давний рескрипт Павла, направленный в марте 1799 года русскому послу Воронцову в Лондон. Напомню, что император поручил Воронцову сделать официальное представление британскому кабинету по поводу «замашек аглицких промышленников». К рескрипту было приложено донесение Баранова от 7(18) июня 1798 года, где указывалось: «Пришельцы аглицкой нации весьма силятца утвердить в соседстве наших занятий свои мочи и права», а также — карта русских владений в Америке! То есть и официально свои права на Русскую Америку Россия заявляла давно — ещё в конце XVIII века.

Ведь даже Пётр Полетика «шутил» верно — о каких правах США на Северо-Западную Америку могла идти речь, когда русские на американском континенте появились раньше, чем на этом континенте появилось государство «Соединённые Штаты»! Причём когда США на политической карте мира появились, их границы и близко не подходили к западному побережью американского континента даже в районе Орегона, не говоря уже о районе архипелага Александра, где стоял наш Ново-Архангельск, и тем более, — о районе Аляски и Алеут.

Русская записка напоминала о том, что опубликованный в 1799 году Указ Павла об учреждении РАК передавал в исключительное владение Компании земли от 55° северной широты и позволял основывать русские поселения южнее при условии, что Компания не будет посягать на земли, занятые какой-либо державой. И что этот акт «не вызвал никаких возражений со стороны других правительств и даже мадридского двора (у которого единственного тогда были на западном побережье Тихого океана владения в Верхней Калифорнии. — С.К.)».

Заканчивалась же записка Гурьева так:

«Если в 1799 г. мы не запрещали иностранцам доступ в наши колонии и плавание вдоль наших берегов, то это ни в коей степени не лишает нас прав на владения, которые, как явствует из вышеизложенного, являются неоспоримыми. Наконец, даже применяя выработанный американским комитетом принцип, согласно коему северная граница будет простираться до 53-й параллели, мы находим, что поскольку наше последнее поселение на юге (Ново-Архангельск), основанное в 1799 г., расположено на 57-й параллели, то граница, которая должна отделять нас от американского поселения на р. Колумбия на 46-й параллели, должна находиться на широте 51°30, Следует полагать, что из-за такого незначительного расхождения американское правительство не станет вести спор».

Наивен был Дмитрий Александрович Гурьев… Какой там «спор»!.. Впереди был тотальный и подлый нахрап англосаксов на всех уровнях, включая и высший государственный. Но в руководстве РАК «тревогу» Полетики насчёт отсутствия информации от РАК приняли за чистую монету, и 21 октября 1821 года директора РАК Венедикт Крамер и Андрей Северин отправили Полетике письмо, где сообщали о высылке записки министерства финансов и писали:

«Нам весьма будет приятно, естли Ваше превосходительство благосклонно примете сведения, изложенные в означенной записке, и весьма утешительно, когда, вняв воле и определению правительства, значащимся в дарованных Компании привилегиях, оспорите иногда умствование тех республиканцев, кои жадным желаниям своим и деятельным пронырствам не полагают пределов».

Письмо директоров РАК не было предназначено не то что для печати, но и вообще для чужих глаз. Оно имело чисто деловой информационный характер, поэтому то, что писали директора дальше, было, конечно же, правдой. А писали они вот что:

«Просим Ваше превосходительство заметить, что мы долго-долго искали у нашего правительства об отвращении зла, наносимого нашим колониям мореплавателями Соединённых Штатов, кои, привозя к индейцам пушки, всякое оружие огнестрельное и холодное, также порох и свинец, промениваемые ими на принадлежащую одним русским по торговле мягкую рухлядь, отвозимую ими к Кантон, научали ещё индейцев и употреблению тех орудий, внушая им противу русских гибельные предположения, отчего многие наши промышленники лишились жизни. И хотя наше правительство ходатайствовало у Соединённых Штатов о запрещении гражданам своим привозить те пагубные вещи, но никакое внушение не подействовало… Наконец, Компания достигает своего удовлетворения изданием вышеприложенных морских постановлений(имеются в виду Указы от 4 и 13 сентября 1821 г. — С.К.), которые будут соблюдаться со всею точностью».

Защитником интересов России и РАК Полетика, вопреки надеждам директоров РАК, быть, конечно, не мог. И уже с 1822 года вместо весомого подкрепления точного соблюдения «морских постановлений» Россия начала в вопросе о Русской Америке впервые пятиться назад, а англосаксы начали официальный «накат» на российский императорский двор, о реноме которого якобы заботился Нессельроде.

В НАЧАЛЕ 1822 года — 28 февраля Полетика был вынужден, однако, во исполнение полученной инструкции направить государственному секретарю США Джону Куинси Адамсу письмо, где приводил аргументацию Петербурга в обоснование прав России на территорию в Северо-Западной Америке до 51-й параллели, вытекающих «из первооткрытия, первозанятия и, наконец, неоспариваемого ранее первовладения».

Адамс же 9 марта 1822 года вручил Полетике ноту протеста.

Протеста!!!

2 апреля Полетика примирительно пояснил Адамсу вновь, что Россия не будет ограничивать права американских граждан на торговлю с местным населением «на территории, находящейся вне юрисдикции российского правительства». Формулировка расплывчатая, позволяющая толковать её по-разному, но янки не устроило и это…

Английский же государственный секретарь Каслри запротестовал по поводу намерений России отстоять свои права ещё раньше — 18 января 1822 года (очевидно, потому, что до Лондона дипломатическая почта добиралась раньше, чем до Вашингтона). Впрочем, в тот момент занятые на Востоке англичане не были особо активны. Однако они ещё отыграются потом — в 1825 году…

Напряжение постепенно нарастало.

27 июля (8 августа) 1822 года посланник США в России Миддлтон просит Нессельроде уведомить о «мерах, которые императорское правительство собирается предпринять, дабы избежать осложнений, могущих возникнуть в случае практического выполнения упомянутых обязательств (т. е. Указа от 4 сентября. — С.К.)».

Ранее — 3 июля Нессельроде в подробном письме графу Гурьеву разъяснил взгляд императора на ситуацию вокруг Русской Америки и запросил дополнительную информацию от РАК — чтобы назначаемый в Вашингтон вместо Полетики генерал-майор барон Фёдор Васильевич Тейль-фан-Сероскеркен мог более осмысленно вести переговоры с американским правительством.

Тейль и должен был дать ответы на вопросы Миддлтона.

В тексте письма Нессельроде уже была оговорка о том, что возможно такое развитие событий, когда бы «мы не были более вынуждены запрещать плавание иностранных судов до пределов, определённых правилами от 4 сентября, и могли ограничиться охраной морского пространства, находящегося обычно под юрисдикцией любой державы, владеющей морским берегом и организацией на самом берегу системы мер предосторожности…».

Это была пока ещё небольшая, но явная трещинка в монолите «берингова» Указа. На письме Нессельроде Александр лично пометил: «Быть по сему». Царь ещё не начал отступать, но уже дрогнул…

1(13) августа 1822 года Нессельроде ответил Миддлтону нотой, в которой сообщалось, что затронутые проблемы будут обсуждаться в Вашингтоне Тейлем… Но ещё 13(25) июля Нессельроде вручил Тейлю инструкцию, где указывалось, что Александр требует от посланника в США уделить особое внимание трём вопросам: защита интересов РАК, заключение конвенции о разграничении между русскими и американскими владениями в Северо-Западной Америке, а также третейское решение царя по поводу трактовки Гентского договора.

Намеренно устроенная Александром неразбериха в МИД сказалась в получении Тейлем того же 13 июля ещё и личного письма статс-секретаря Каподистрии (вряд ли рискнувшего бы проявлять инициативу без воли царя), где Каподистрия ориентировал нового посланника только на одну проблему — защиту интересов РАК и обоснование юрисдикции России над частью Тихого океана, омывающего Русскую Америку. Что ж, деталь это интересная. По внешней видимости Александр всё более полагался в практической внешней политике на Нессельроде — но вот доверял ли он ему при этом? Судя по дублированию инструкций Тейлю через Каподистрию — не очень.

Наводит на размышления и тот факт, что именно в инструкции Нессельроде поднимался вопрос о конвенции — России не очень-то нужной, а точнее — вообще не нужной при внятном осознании своих прав. Причём Нессельроде мог действовать и за спиной царя.

Вскоре Тейль отправился в Париж — транзитом в Вашингтон. И 5(17) августа 1822 года Нессельроде отправляет ему в Париж письмо, которое Тейль получил 23 августа (4 сентября). Вначале я пытался изложить или процитировать его кратко, но потом махнул на все попытки рукой и приведу письмо почти полностью, ибо это — тот случай, когда оригинал убедительнее любого переложения…

Итак, по прямому поручению Александра, Нессельроде дополнительно инструктировал Тейля вот в чём:

«Желая, как и Соединённые Штаты, не допустить применения насилия…мы не колеблясь дали понять г-ну Миддлтону, что император справедливо ожидает взаимности от его правительства.

Нам хочется верить, что указанное правительство употребит отныне все имеющиеся в его распоряжении средства, дабы рассеять ложные слухи, которые недоброжелатели стремились распространить в Америке относительно возможности или даже близости неприятельских действий вследствие вступления в силу регламента от 4(16) сентября. Мы далеки от намерения вызвать эти действия, и заявления, с которых Вы начнёте переговоры с правительством Соединённых Штатов, послужат лучшим тому доказательством. Но оно могло бы в свою очередь также представить нам гарантию своих намерений в этом смысле, рекомендовав газетам, находящимся под его влиянием, сказать всю правду…»

(В скобках замечу: «тоталитарный» монарх, русский царь не понимал, что «свободная» пресса — это «свободная» пресса, и если отнять у неё право провоцировать, лгать, поощрять дурные мысли и наклонности, то что же тогда от её свободы останется? Официальный Вашингтон не смог бы полностью заткнуть рот щелкопёрам, даже если бы захотел. Другое дело, что на деле-то эти щелкопёры исполняли свою роль в том же балагане, где была своя роль и у Адамса с Монро!)

Впрочем, продолжим цитирование:

«Такие… шаги были бы уместны и достаточны для того, чтобы призвать к порядку тех людей, которые вознамерились бы спровоцировать задержание своих судов в прибрежных водах, находящихся под нашим наблюдением, либо с намерением повредить отношениям между двумя государствами, либо в расчёте получить позднее возмещение в том случае, если задержание станет предметом переговоров или соглашения между нашим правительством и правительством Соединённых Штатов.

Чем больше последнее будет стараться убеждать американских негоциантов и мореплавателей в своём намерении объясниться и полюбовно разрешить с императорским кабинетом затруднения, связанные с регламентом от 4(16) сентября, тем скорее его подданные уверятся в дружелюбных намерениях российского двора и тем меньше будет предположений относительно возможности разрыва между обоими государствами и лиц, строящих такие предположения»…

Как видим, кое-кто в США уже представлял дело так, что Россия и США идут к войне, и всё — из-за «регламента от 4(16) сентября»! А Александр резонно считал, что если власти США чётко заявят, что они не будут поощрять браконьеров-янки и не будут брать их под защиту, то и браконьеров этих не будет или почти не будет. В депеше Нессельроде об этом было сказано далее вполне недвусмысленно:

«Когда судовладельцы или капитаны американских судов будут знать, что их правительство не оспаривает у нас права нести наблюдение за непосредственно прилегающей к нашим поселениям береговой полосой в пределах, указанных в наших новых инструкциях, никто из них, вне сомнения, не осмелится вести торговлю, являющуюся предметом жалоб с нашей стороны. Тогда и крейсерская служба наших кораблей не будет иметь целью наблюдение за американскими судами. Будет исключена любая возможность столкновения, и никакие насильственные действия не осложнят… важных переговоров».

Казалось бы — всё сказано и вежливо, и внятно… Но янки не были бы янки, если бы руководствовались логикой, а не наглостью… Ещё до получения вышецитированного письма барон Тейль 14(26) августа направил из Парижа Нессельроде ответ на его депешу от 13 июля. Он докладывал: «Я намереваюсь отплыть 1 октября ст. ст. из Гавр-де-Граса на американском судне The Six Brothers, следующем в Нью-Йорк под командованием капитана Уильямса». И там же Тейль изложил свою беседу с посланником США при французском дворе Альбертом Галлатином.

Абрахам Альфонс Альберт Галлатин был личностью и яркой, и тёмной одновременно. Родившись в 1761 году в богатой аристократической семье в Женеве, он после окончания Женевской академии переехал в Северную Америку для «борьбы» за её «независимость», потом занимался земельными и политическими спекуляциями, в 1801–1813 годах был министром финансов, а много позже стал президентом Национального банка Нью-Йорка, названного впоследствии его именем.

В 1813 году Галлатин, будучи посланником в Петербурге, вёл переговоры о мире с Англией при посредничестве России.

Прожил этот просвещённый и во многое посвящённый человек без малого девяносто лет, умер в 1849 году, и в Париже в свои шестьдесят лет был ещё вполне энергичен и напорист:

— Я уже осведомлён, господин барон, о вашем новом назначении.

— Да, я скоро отплываю на вашу вторую родину, господин Галлатин. И мне там предстоят серьёзные переговоры.

— Ну, — швейцарский янки был безапелляционен, — если бы речь шла не о России, а о любой другой державе, то моё правительство выступало бы ещё решительнее.

— То есть?

— Ну, скажем, для Штатов важен лишь вопрос о морской юрисдикции, а вот Англию кроме этого беспокоит ещё и территориальное разграничение.

Спокойный по натуре и по своему пониманию долга Тейль слушал внимательно и молча, а Галлатин не останавливался:

— Сейчас Англия не поднимает большого шума, она озабочена тем, чтобы не ввязаться в новую войну, но договариваться относительно разграничения вам придётся с ней…

Если вспомнить, что в Штатах уже тогда наиболее наглые политиканы смотрели на Канаду как на свою будущую территорию, то лицемерие Галлатина было очевидно, но это была только присказка, а сказки американец стал рассказывать вот какие:

— Я не понимаю, о чём между нами недоразумение? Ваши меры по защите поселений Российско-американской компании странны. И ваш принцип расширения территориальных вод будет решительно отвергаться. Согласно установившимся обычаям ширина национальной полосы не должна превышать трёх-четырёх миль от берега…

Тейль пожал плечами, но его собеседник не унимался:

— Вы закрываете всё Берингово море для наших китобоев и рыбаков… Что же до торговли пушниной, то она не представляет для Соединённых Штатов особого значения. Да и наши поселения на северо-западном побережье надо рассматривать как чисто временные…

Тут Галлатин умолк, надулся и важно закончил:

— Столь обширные края не могут не обрести рано или поздно полной независимости…

Что тут имел в виду американский посланник, понять сложно… О какой независимости и каких территорий на северо-западном тихоокеанском побережье Америки можно было вести речь? Морские бобры, что ли, республику вознамерились бы объявить? Или алеутам парламентского образа правления вдруг захотелось бы?

Но, бог бы уж с ним, с этим Галлатином, но он был бесстыже не прав и в другом — в рассуждениях о том, что согласно-де установившимся обычаям ширина национальной полосы не должна превышать трёх-четырёх миль от берега.

В северной части Тихого океана характер расположения суши и островов совершенно уникален. То есть более нигде на планете такой картины не наблюдается, и нигде в другом месте естественная граница государства не определяется так зримо непрерывной островной цепью… В момент парижской беседы двух посланников узкий русский полуостров Аляска, островным продолжением которого была Алеутская островная гряда, сами русские Алеуты, русские Командорские острова неподалёку от русской же Камчатки, настолько очевидно отгораживали Берингово море от остального Тихого океана, что при тогдашней политической карте мира — с Русской Америкой на ней — Берингово море оказывалось, по сути, внутренним русским морем с чисто географической точки зрения, не говоря уже о политике и геополитике.

Ведь янки не претендовали на свободный промысел в русском Азовском море? И посмотрел бы я на галлатинов ХХI века, если бы российские атомные подводные лодки, обосновывая своё право аргументами Галлатина и его шефа Адамса, попытались бы войти в воды, скажем, глубоко вдающегося в североамериканский континент Гудзонова залива. Свобода торгового плавания в чужих водах — это одно, но свобода промысла и прибрежной торговли — простите, совсем другое.

Увы, барон Тейль ничего такого не сказал, а просто заметил:

— Вы, господин Галлатин, как мне кажется, проявляете несколько большую горячность. Но я надеюсь, что мы в состоянии устранить возникшие трудности и примирить взаимные интересы…

— Ну, конечно, — не замедлил согласиться Галлатин, — я думаю, что между двумя правительствами, заинтересованными в том, чтобы поддерживать дружественные отношения, не возникнет серьёзного спора в вопросах по сути дела маловажных…

Этот разговор не вымышлен и не домыслен — он полностью документален. И из него видно, что американцы прикидывались простачками и пытались уверить русских, что дело-то — пустяковое. Подумаешь — какие-то там временные американские поселения, и — при чём здесь права русских на Берингово море?..

Да, в 1822 году на чашу исторических весов было положено многое.

ЛЕГЛА на неё в конце июля этого года и записка Главного правления Российско-американской компании министру финансов Гурьеву «О правах россиян на владение пространством Северо-Западной Америки, отданной в ведомство Российско-американской компании»…

Эта обширная записка достойна издания отдельной иллюстрированной брошюрой. С одной стороны, это — официальный документ, и в качестве такового он строг. Но — далеко не сух! Порой стиль записки оказывается волнующим и страстным манифестом свободного русского духа…

«Все просвещённые народы согласны, что право обладания неизвестными странами основано единственно или на первом открытии, или на заведении в них постоянных жилищ, — так начиналась записка. — Все европейские державы, открывшие неведомые страны, обитаемые или необитаемые, присоединяли их немедленно к своему скипетру, и, естли предвидели выгоду, заводили на них поселения, созидали крепости, образовали правление и составляли из них области, известные под наименованием колоний. Отдалённость таковых заселений, неуверенность в преданности или благорасположении жителей, обилие богатых произведений тех стран и многие другие причины были поводом к установлению так называемой колониальной системы, состоявшей в том, что никто не мог пользоваться правом иметь сношения или производить торговлю с сими странами, кроме подданных той нации, которая их основала. Система сия, признанная и утверждённая всеми морскими державами, самая справедливая. Открытие подобной страны и заселение оной сопряжено с величайшими затруднениями; на сие потребно время, труды, значительные иждивения, а часто и самая кровь и жизнь граждан.

Итак, по какому праву мог бы каждый пришлец пользоваться теми же выгодами, кои приобретены такою дорогою ценою?

Вот основание, на котором утверждены права европейских народов на владение странами, открытыми в Новом Мире, вот причины, по коим они владеют разными землями в Америке и бесчисленными островами, рассеянными по морям»…

Как видим, на открытие некой правовой «Америки» Правление РАК не претендовало, а, напротив, напоминало, что юридический международный статус колоний установлен не русскими.

Правление РАК зато утверждало право русских на открытие Америки географической — в части её северо-западных земель и констатировало:

«Сие же самое основание служит и россиянам опорою на владение Курильскими, Алеутскими и другими островами и теми землями Северо-Западной Америки, кои российским правительством отданы в распоряжение Российско-американской компании. Россияне первыми открыли все сии земли и острова, они первые завели на них постоянные жилища, и кто же другой, кроме них, имеет право пользоваться теми выгодами, которые представляются там для промышленности?

Что россияне первые открыли сии страны и первые завели на них жилища, сему убедительным доказательством служит история открытия оных. Кому не известны экспедиции, отправленные российским правительством для открытий в морях, лежащих на восток от берегов российской Восточной Азии? И кто не знает успехов, с какими выполнили они предначертания и виды правительства? Открытия сих экспедиций были новизною для всего учёного света. Прежде сих экспедиций ни один в мире ни малейшего не имел понятия не только о берегах Северо-Западной Америки, но и о том, соединяются ли сии берега с берегами Азии или разделены между собою каким-либо проливом…»

Рассказав об истории, авторы записки делали вывод:

«Итак, основываясь на праве первооткрытия, те страны принадлежат россиянам. Но они не только первые открыли, но первые же населили некоторые из тех стран… А посему Россия, как по праву первенства открытия, гораздо ранее существования Республики Американской сделанного, так и по первоначальному занятию, имеет неоспоримое право на обладание островами Северо-Западного океана и северо-западным берегом Америки, начиная с 55° северной широты и за Берингов пролив, а к югу до 51°, до которого подданные её наиболее простирали свои плавания…»

Много места в записке было отведено под перечисление «заведений» РАК в Русской Америке. «На Уналашке, — сообщала, например, записка, — лежащем под 57°7, северной широты и 210°45, долготы от Ферро, при небольшой речке находится селение, названное от г-на камергера Резанова селением Доброго Согласия в ознаменование приязни, существующей между русскими и природными тамошними жителями».

А вот как описывался Ново-Архангельск: «На Ситхе находится главная фактория Компании. На сём острове заведено порядочное селение с церковью, училищем и больницею и устроена небольшая крепость, снабжённая нужным количеством орудий…»

На самом материке упоминалось семь русских поселений: Павловская, Георгиевская, Александровская, Воскресенская, Константиновская, Николаевская и Симеоновская «крепостцы»…

Справедливости и точности ради придётся сообщить, что Главный правитель российско-американских колоний Матвей Иванович Муравьёв, ознакомившись с запиской правления РАК, уже в своей записке правлению уточнил: «Нашёл я, что между сими заведениями означены имена крепостей, кои или никогда не существовали, или ныне не существуют». Муравьёв выражал недоумение и замечал, что «естли сие по каким-либо политическим видам», то истина всё равно устанавливается иностранцами при желании легко, а «ежели сие изложено по неведению Главного правления», то вот вам — точный и более скромный список поселений.

Правы были тогда, как я понимаю, и Муравьёв, и Главное правление. Просто в Петербурге ещё жили «номенклатурой» Русской Америки времён великого Баранова, а в действительности это уже было время посредственного Муравьёва. И кое-что в Русской Америке уже начинало хиреть… Но никаких сомнений не могло быть в том, что на тихоокеанском побережье Америки есть «русская оседлость, называемая Россом».

О Форт-Россе записка говорила особенно подробно, да это было и понятно — это был пункт проблемный. Форт-Росс был далеко оторван от Русской Америки, рядом находились испанские поселения. Но заслуживает внимания следующая деталь из записки — местный индейский вождь Валенила при посещении Росса капитаном Головниным, «просил у него русского флага, для того, чтобы при появлении русских судов поднимать его в знак дружбы к русским управляемого им народа».

В целом обстановка вокруг Форт-Росса тогда была достаточно спокойной. В отличие от янки, подстрекавших индейцев Аляски к раздорам с русскими, испанцы не рисковали мутить наши отношения с калифорнийскими индейцами, а сами русские поводов к их недовольству не давали.

Ссылаясь на Указ от 4 сентября 1821 года, англосаксы обосновывали своё недовольство тем, что они-де промышляют в северных водах китов и ловят рыбу, а Указ-де промысел им запрещает. Записка РАК справедливо замечала на это: «Кто поверит их рассказам, будто они плавают в тамошних водах единственно для промысла китов или для рыбной ловли? И можно ли предполагать, чтобы они пущались в такие отдалённые моря единственно для промысла китов и рыбы, в то время когда ближайшие моря представляют полную возможность удовлетворить их желаниям?»

В действительности янки и англичан из компании Гудзонова залива влекла в Русскую Америку, «ослепляла их воображение», — говоря словами записки, конечно же, «мягкая рухлядь», пушнина… Причём они не просто браконьерствовали и воровали у России её национальное достояние, а ещё и подрывали русско-китайскую торговлю, которая шла тогда через Кяхту.

Ныне Кяхта (бывший Троицкосавск) — маленький городок в Бурятии на самой границе с Монголией (а когда-то — с Китаем), километрах в двухстах юго-западнее Улан-Удэ. А в XVIII и XIX веках это был главный пограничный русско-китайский торговый центр, и тут был заключён в 1727 году Кяхтинский русско-китайский договор о торговле и границах. Заключал его ставший сподвижником Петра серб — граф Савва Лукич Рагузинский-Владиславич. И в том же 1727 году, в Троицын день близ новой границы была заложена Троицкая крепость, а рядом — селение Троицкосавск, объединившее в названии имя петровского графа-дипломата и название крепости.

Русская Америка была богатейшим источником пушнины… Причём мех котиков и морских бобров можно было получить только оттуда. Были, конечно, промыслы и южнее — на тех же островах Королевы Шарлотты, но это были не Алеуты… Мех в Китае ценился высоко, а привозили его в основном русские, и привозили в Кяхту. В какой-то период это было удобно и для нашего экспорта, и для нашего импорта из Китая.

Для англосаксов был бы выгоднее и удобнее, естественно, морской торговый центр. Собственно, иного они и иметь не могли. И такой центр был в Китае уже не один век назад — южнокитайский порт Кантон (Гуаньчжоу). В 1720 году в Кантоне была создана купеческая корпорация Кохонг, имевшая монополию на торговлю с иностранцами, а в 1757 году все китайские порты были для иностранной торговли закрыты — кроме Кантона…

Англичане и янки везли в Кантон опиум, вывозя серебро. Но они же везли туда и свою браконьерскую добычу — русские аляскинские и алеутские меха, которые, как было сказано в записке, «составляют единственный род промышленности, помощию коего они надеются быть в состоянии отвлечь китайцев от Кяхты, где взаимный их с россиянами довольно важный производится торг, и приманить их в Кантон, естли бы удалось им найти способ доставлять в тамошний порт те промысловые приобретения, которыми Компания снабдевает Кяхту».

Способ доставлять-то был известный — по океану, и тут препятствий и проблем не было. Проблема для янки была в том, что способ «промысловых приобретений» пушнины был, как ни крути, — браконьерским, незаконным. И всегда можно было вместо Кантона оказаться, скажем, в Петропавловске-Камчатском или в Ново-Архангельске, задержанным русским крейсерским патрульным судном.

Пока что янки чаще всего всё сходило с рук, но Указ от 4 сентября 1821 года создавал убийственную для их бизнеса юридическую базу. А если бы её подкрепило расширенное патрулирование — прощай, кантонские англосаксонские гешефты «русско-американского» происхождения. Тем более что и судам РАК в Кантон путь заказан не был…

ОПАСНОСТЬ же для англосаксонского нелегального «бизнеса» становилась всё реальнее. Сразу после принятия Указа от 4 сентября 1821 года, в воды Русской Америки был направлен шлюп «Аполлон» для несения уже обычной в практике Русской Америки патрульной службы. Он вышел из Кронштадта 28 сентября 1821 года под командой капитана 1-го ранга Иринарха Степановича Тулубьева. После смерти Тулубьева в Индийском океане от туберкулёза шлюп принял лейтенант Степан Петрович Хрущёв (будущий адмирал), который и привёл его в Петропавловск в августе 1822 года, затем начав патрулирование. На «Аполлоне» плавал лейтенантом и будущий декабрист Михаил Карлович Кюхельбекер.

В октябре «Аполлон» задержал и досмотрел американское судно «Pearl» («Жемчужина»), которое до этого уже было вынуждено оставить в Ново-Архангельске свой первый контрабандный груз пушнины. Вскоре эта «жемчужина» утонула в навозной куче «негодующих» статей американских газет.

16 августа 1822 года на смену Хрущёву вышли фрегат «Крейсер» под командой капитана 2-го ранга Михаила Петровича Лазарева-знаменитого и шлюп «Ладога» под командой его старшего (с годом всего, правда, разницы) брата, капитан-лейтенанта Андрея Петровича Лазарева (был ещё и третий, младший брат Лазарев — Алексей, тоже кругосветчик-«американец», и тоже будущий адмирал).

«Крейсер» и «Ладога» были ещё в пути, а начальник Морского штаба адмирал Антон Васильевич Моллер докладывал 7 марта 1823 года императору:

«По высочайшему в. и. в-ва повелению, 25-го числа прошедшего генваря последовавшему, приуготовляется для посылки к российско-американским колониям на предмет охранения их от влияния иностранных контрабандистов 24-пушечный шлюп под командой гвардейского экипажа капитан-лейтенанта Коцебу.

Ныне министр финансов по ходатайству Российско-американской компании, желающей отправить в будущую навигацию одно или два судна в свои колонии под прикрытием военного фрегата, объявил мне высочайшую в. и. в-ва волю, дабы назначаемый в сём году военный фрегат непременно был приготовлен к отправлению для вышеизъявленной цели с открытием наступающей навигации и чтоб вместе с ним отправлена была экспедиция оной Компании.

Полагая назначить для удовлетворения сей надобности 44-пушечный фрегат «Вестовой» сверх означенного шлюпа, я всеподданнейше испрашиваю на сие высочайшего в. и. в-ва разрешения».

На рапорте Моллера Александр пометил: «Исполнить. С.-Петербург, марта 11-го 1823 г.».

Лазарев же 10 декабря 1823 года, по прибытии в Ново-Архангельск, направил в Адмиралтейств-коллегию рапорт, где докладывал о вручении инструкций правителю колоний Муравьёву и о том, что Муравьёв предписал шлюпам «Ладога» и «Аполлон» вернуться в Санкт-Петербург, а «Крейсеру» — отправиться за грузом продовольствия в Калифорнию (то есть в Форт-Росс).

К месту будет заметить, что в начале этого же, 1823 года Муравьёв сообщал в Петербург о возвращении из Калифорнии компанейского брига «Волга» с грузом хлеба и указывал, что «заводимое вокруг селения хлебопашество в последствии времени могло бы принести ощутительную пользу для всех здешних колоний, ежели б сие селение было удержано за нами»…

Вернёмся, однако, к миссии Лазарева…

Тридцатитрёхлетний Михаил Лазарев, герой Наваринской битвы, настоящий русский патриот, был моряком смелым, решительным, самолюбивым, горячим и при этом — очень опытным. В 1813 году, командуя кораблём РАК «Суворов», он начал своё первое кругосветное путешествие с заходом в Русскую Америку, в 1819–1821 годах капитаном шлюпа «Мирный» в составе экспедиции Беллинсгаузена участвовал в первом русском кругосветном антарктическом плавании.

Выбор Лазарева в качестве командира патрульного отряда говорил сам за себя и показывал, какое значение Петербург придавал этому походу. Однако перед выходом отряда адмирал Моллер вручил Лазареву инструкцию, где ему предписывалось «производить свои наблюдения сколь можно ближе к твёрдой земле (то есть к береговой черте. — С.К.)», а вскоре поступили и дополнительные указания: «Поелику производить наблюдение для крейсирующих судов определяется по высочайшей воле сколь можно ближе к твёрдой земле, то сия возможная близость расстояния должна быть принята к исполнению на пушечный выстрел от берега»…

Пушечный выстрел от берега — это были даже не «три-четыре» мили Галлатина… И Александр, хотя и отправлял весной 1823 года русские военные фрегаты на охрану русских промыслов и владений, заранее уступал в вопросе об изменении статуса Берингова моря не в пользу РАК без видимого боя. Причём фактически вопрос стоял шире — не в экономическом, и даже не в политическом, а в перспективном геополитическом ракурсе. Объективно в те годы решался вопрос — быть ли России в будущем великой тихоокеанской державой или нет? И уже закладывалась база для решения этого вопроса не в пользу не просто РАК, но — не в пользу будущего России.

Влияние Нессельроде и прочих «грязных» и «чёрных» «кардиналов» российской политики было здесь налицо. Всё здоровое в России, начиная с её военных моряков, было готово пушками подкрепить права россиян на владение пространством Северо-Западной Америки. И лишь их формальный верховный вождь всё более колебался и поддавался влияниям, чуждым и враждебным интересам России. Он то санкционировал верную линию, то сам же её запутывал, а то и обрывал.

Не очень настойчивыми (хотя тому могли быть разные причины) оказались и директора РАК. Показательна в этом отношении история с крейсерством русских военных судов. Для целей крейсерства около берегов, принадлежащих РАК, а также и для доставки грузов на Камчатку начальник Морского штаба в ноябре 1822 года предписал построить на Охтенской верфи 24-пушечный шлюп, получивший название «Предприятие». В январе 1823 года командиром строящегося судна был назначен Отто Евстафьевич Коцебу, а 22 мая шлюп был спущен на воду и стал готовиться в поход для обеспечения патрулирования (крейсерства) русских американских вод.

Летом 1823 года РАК решила направить в Русскую Америку судно с грузом, для чего Александром и был назначен дополнительно 44-пушечный фрегат «Вестовой» — в качестве конвоя. «Предприятие» было переориентировано Адмиралтейским департаментом на совершение научной и гидрографической экспедиции. Однако, как писал позднее сам Отто Коцебу: «Российско-американская компания нашла излишним посылку судна в свои колонии, а при такой перемене и отправление другого военного судна для конвоя сделалось ненужным». В итоге, говоря словами всё того же Коцебу, «последовала перемена, и цель путешествия была заменена первым назначением — т. е. шлюп отправлялся для доставления груза и для крейсерства».

Фрегат «Вестовой» в Русскую Америку так и не ушёл, хотя царь и выражал Моллеру на сей счёт свою «высочайшую волю».

Объяснять это одним лишь изменением планов РАК вряд ли стоит. Присутствие серьёзно вооружённого русского военного судна само по себе стало бы внушительной военной демонстрацией силы — в зоне Русской Америки настоятельно необходимой. Такая демонстрация имела бы двойной сдерживающий характер. Во-первых, она ограничивала бы браконьерство англосаксов. Во-вторых, она нейтрализовала бы сохраняющуюся враждебность колошей, которая постоянно подогревалась провокациями англосаксов. Сложно понять в этом отношении Главного правителя Муравьёва, предписавшего шлюпам «Ладога» и «Аполлон» вернуться в Санкт-Петербург, вместо того чтобы настойчиво доказывать необходимость их постоянного базирования на Ново-Архангельск с зимовкой в Форт-Россе или в заливе Сан-Франциско.

Собственно, России давно было пора заводить отдельную постоянную Тихоокеанскую эскадру и более активно заселять Русскую Америку — хотя бы теми же государственными крестьянами или ссыльными. И тех, и тех у крупнейшего помещика России и, по совместительству, — самодержца всероссийского Александра I Романова хватало.

Вспомним, что в 1787 году бабка Александра — Екатерина II отправляла в Тихий океан эскадру Муловского из четырёх кораблей именно в целях предстоящего государственного освоения обоих русских тихоокеанских побережий — и азиатского, и американского, а также — тихоокеанских островов. А первоочередной задачей «ескадры» Муловского должно было стать противодействие «покушениям со стороны аглинских торговых промышлеников на производство торгу и промыслов звериных на Восточном море». Лишь удачно спровоцированная англичанами Русско-шведская война, на которой Муловский погиб, и тайные антироссийские дворцовые каверзы сорвали этот могучий геополитический план.

Через почти сорок лет, в 20-е годы XIX века, внук к идеям бабки мог бы и вернуться — на не менее высоком уровне замысла. Увы, в Тихий океан 28 июля 1823 года ушёл всего лишь один шлюп «Предприятие» под командой Отто Евстафьевича Коцебу. Он вёз «из Кронштадта для Петропавловского и Охотского портов разных вещей более шести тысяч пудов» и должен был сменить «Крейсер» Лазарева для обеспечения военно-морского патруля. Для Коцебу это было уже третье его кругосветное путешествие, но первое не с чисто исследовательскими, а прежде всего служебными — крейсерскими задачами.

10 августа 1824 года, после захода на Камчатку, «Предприятие» стало на якорное место против Ново-Архангельской крепости. Там Коцебу нашёл и русский фрегат «Крейсер» под командой капитана 2-го ранга М.П. Лазарева, «которому, — отмечал Коцебу, — наш шлюп был послан на смену». Впрочем, почти сразу Главный правитель Муравьёв отпустил Коцебу на зимовку в Калифорнию в порт Сан-Франциско. Муравьёва более всего волновала безопасность Ново-Архангельска, «когда, — как писал Коцебу, — сюда съезжаются в большом количестве колоши (природные жители сей части Америки) и когда открывается навигация парусных судов, крепость остаётся в бессильном положении». Задач на крейсерство в 1824 году Муравьёв Коцебу не поставил, и 19 сентября «Предприятие» отправилось на зимовку. К тому времени уже почти полгода действовала русско-американская конвенция по Тихому океану, о чём в Русской Америке ещё не знали.

Не мешает привести следующее место из описания Коцебу своего третьего кругосветного путешествия. Дойдя 27 сентября 1824 года до «порта Св. Франциска», он нашёл его «в точно таком же положении», в каком он находился во время пребывания там Коцебу в 1816 году на бриге «Рюрик», «с той только разницей, что тогда жители Калифорнии считали себя зависящими от Испании, а ныне, следуя общему отложению всей западной части Америки от испанской короны, так же объявили себя независимыми».

В военном отношении зона Сан-Франциско была слаба — когда «Предприятие» проходило «на ружейный выстрел» от крепости Св. Иоакима, запирающей вход в залив Сан-Франциско, то в ответ на салют русского шлюпа «калифорнийскому республиканскому флагу» комендант крепости смог салютовать лишь после того, как сам Коцебу «снабдил крепость нужным для этого порохом». Иронизируя, Коцебу назвал её «самой миролюбивой на свете», ибо «вооружена пушками, которые по своему состоянию должны поневоле держать строгий нейтралитет».

А далее Коцебу писал: «Впрочем, Калифорния, кажется, скоро будет составлять особую часть или область Мексиканской республики, чего многие из здешних благомыслящих жителей желают и ожидают. В войске существует только один голос: «Кто нам заплатит жалованье, удержанное за многие годы испанским королём, тому мы принадлежим!»…»

Вот бы те суммы, которые дворцовое ведомство отпускало на императорские балы — да направить на подкуп калифорнийцев в видах перехода их в российское подданство. Один залив Сан-Франциско как база гипотетической Тихоокеанской эскадры чего стоил бы! Причём по спокойной воде и при попутном ветре от него было чуть больше недели до Ново-Архангельска, а между двумя возможными российскими пунктами назначения лежал остров Ванкувер с «метой» Баранова — Нуткой, да и устье реки Колумбии. Астория Астора могла бы стать лишь анклавом, да и тот Россия у Астора могла бы выкупить. Вот тебе и русский Орегон — в придачу к русской Калифорнии.

Геополитическая ситуация в средней зоне западного побережья североамериканского континента тогда лишь оформлялась, и многое зависело от многого. России вполне можно и нужно было действовать по принципу: «Кто смел, тот и съел». Вместо этого Александр и дворцовая элита предпочли быть регистраторами бурных событий — в отличие от янки. В итоге Сан-Франциско стал не мексиканским портом, а американским.

ЕЩЁ В МАЕ 1821 года очередная депеша Полетики сообщала о снаряжении американской военной экспедиции в Тихий океан в составе 90-пушечного линейного корабля «Франклин» и брига «Дельфин». 25 сентября Полетика продублировал своё майское сообщение, прибавив, что эскадра коммодора Стюарта, к которой должен был присоединиться уже находящийся в чилийском Вальпараисо фрегат «Констеллейшн», имеет задачу «оградить американскую торговлю в столь отдалённых краях от помех, чинимых судами лорда Кохрейна».

Полетика почему-то не сомневался при этом, что экспедиция коммодора Стюарта, у которой и так предполагалось хлопот полон рот, займётся ещё и исследованием северо-западного побережья Америки, хотя сам же посланник и оговаривался: «Маловероятно, чтобы… американцы предприняли сколь-нибудь серьёзную попытку обосноваться на северо-западном берегу»…

Предупреждение Полетики, который выглядит типичным агентом влияния США, представляется скорее не искренним предупреждением, а тонким психологическим давлением на Россию в преддверии принятия нового устава РАК… Давлением, оказанным через Полетику с целью несколько охладить русские энтузиазм и решительность — мол, не очень-то надо русским «раскатывать губу» — янки уже претендуют чуть ли не на господство в Тихом океане, и русским, мол, надо вести себя соответственно.

Вообще-то сорокашестилетний английский адмирал Томас Кохрейн, впоследствии граф Дандональд, в то время был командующим военно-морскими силами не Англии, а Чили (в 1823–1825 годах он командовал «инсургентским» бразильским флотом, а в 1827–1828-м — уже флотом греческим). Англичане тогда (вспомним их покровительство Миранде) споспешествовали, конечно, в Латинской Америке «борцам за свободу». Но как чилийский флот мог всерьёз мешать американской торговле, понять сложно.

То есть всё это были настолько откровенно хитрые игры и «намёки тонкие на то, чего не ведает никто», что России было бы уместно просто брезгливо пожать плечами и идти вперёд по разумному для неё и определяемому ею самой историческому пути — к величию и мощи в расширяемой Россией русской зоне Тихого океана.

Тем не менее Полетика «сигнализировал», а при этом «предупреждал» директоров РАК, что «наилучшей мерой предосторожности, какую они могли бы принять в отношении американских авантюристов, было бы… упорядочение патрульной службы в портах различных владений Компании после надлежащей подготовки к обороне». Звучало всё это — с учётом вялости государственной позиции России — издёвкой. А Полетика ещё и с сарказмом советовал РАК не забывать о «постоянных усилиях с целью расположить к себе, насколько возможно, туземное население, проживающее на подвластных Компании землях».

Это «подвластных Компании…» в устах российского дипломата вместо «подвластных Российской империи…» особенно «умиляет», как и «советы» Полетики. Он ведь прекрасно знал, что дело не в неумении русских жить с аборигенами в мире и согласии, а в провокациях, скрыто поощряемых Вашингтоном уже потому, что он их официально никогда не осуждал, а просто разводил руками — я, мол, не я, и лошадь не моя, и я — не извозчик…

Но и это ещё не всё… В конце сентябрьской депеши Полетика совсем уж зарапортовался и писал в таком тоне, который был бы понятен скорее в американской ответной ноте:

«Что касается трудностей, которые гг. директора часто встречают со стороны американцев, то они (т. е. — директора РАК. — С.К.) должны окончательно уяснить себе, что правительство Соединённых Штатов не только к сему не причастно, но и не в состоянии исправить положение. Все переговоры, объяснения и даже письменные соглашения на сей счёт не приведут ни к чему, ибо таков характер правительств как республиканцев, так и федералистов. Таким образом нашей Американской компании остаётся рассчитывать лишь на собственные силы (а сила России что — уже не в счет? — С.К.), чтобы избавляться от проникновения американских авантюристов в её поселения…»

Официальный Вашингтон направлял в Петербург угрожающие ноты, американские газеты заходились в крике… А Полетика уверял, что ко всему этому правительство США не имеет никакого отношения. Спрашивается, как можно иметь дело с правительством, для которого даже «письменные соглашения» с ним изначально будут представлять собой пустую бумажку? Выходило, что правительству янки закон не писан, а понимает оно только право силы. То есть США признают не закон, а силу! И только реальной силой, а не бумажками Россия способна утвердить свои юридические права в Америке.

Вот какой логический вывод следовал из депеши Полетики, но Полетика-то этого не писал… А ведь он составлял официальное донесение своему внешнеполитическому ведомству и просто обязан был не предлагать МИДу «отписочные» формулировки для РАК, а прямо настаивать на мерах мощного государственного противодействия со стороны России поползновениям США как единственной возможности устранить эти поползновения.

Российский посланник зачем-то запрашивал информацию по РАК — якобы для того, чтобы ограждать интересы РАК. И тут же расписывался в собственном бессилии защитить её (а точнее — российские) интересы: «Я… считаю, что твёрдая, но сдержанная (?? — С.К.) позиция во всех тех случаях, когда права Компании будут явно нарушаться американцами, принесёт больше пользы, чем все примирительные усилия императорской миссии в Вашингтоне».

Н-да..

Последней же фразой сентябрьской 1821 года депеши Полетики была следующая: «Но прежде всего нужны хорошо налаженная внутренняя патрульная служба и оборонительные меры, которые оказывали бы сдерживающее влияние».

Как Полетика настоит позднее на русском праве патрулировать собственные воды и ограждать интересы, говоря языком Указа от 4 сентября, «единственно российских подданных», мы уже знаем по результатам его петербургских переговоров с янки о русско-американской конвенции. Да я об этом позднее и ещё раз скажу — оно того стоит.

К тому же Полетика, что — не понимал, что частная Компания (пусть и под высочайшим покровительством) не может воевать или вооружённой силой противодействовать на море даже браконьерским судам чужой державы? Тут нужны официальные государственные меры. А Полетика фактически предлагал России бросить РАК на произвол судьбы и янки…

Таким был фон 1821–1822 годов, на котором начиналось отступление России от её собственных «американских» завоеваний.

ВОЗМОЖНО, одной из «пружин», обеспечивших возвратное продвижение России от позиций, заявленных ей осенью 1821 года, стало некое соглашение, подписанное 17(29) мая 1822 года в Лондоне российским послом Ливеном с… Натаном Мейером Ротшильдом о размещении займа для российского двора в 43 миллиона серебряных рублей под пять процентов годовых.

Как сообщает современный исследователь Борис Васильевич Ананьич, уже во второй половине XVIII века в деловой жизни империи начинают играть «заметную роль» придворные банкиры. Ананьич пишет, что выходец из Голландии Фредерикс «посредничал при заключении Екатериной II одного из первых русских заграничных займов у амстердамских банкиров Раймонда и Теодора де Смет». (Интересно бы узнать — когда Россия «заглотала» иностранный заём в первый раз?) Потом посредническую роль играл англичанин Сутерланд, который «вывел» Россию на амстердамский банк «Гопе и К°», но в 1791 году Сутерланд разорился и покончил самоубийством. А может — и не само… Кто их там, международных банкиров, разберёт?

Надо сказать, тёмным банкирам Россия доверяла не всегда. В 1721 году, после победоносного завершения Россией Северной войны, польский король и саксонский курфюрст Август II подкатился к Петру с идеей о разделе Польши между Саксонией, Пруссией, Австрией и Россией при помощи проекта банкиров Лемана и Мейера. По словам знатока Петровской эпохи, профессора Николая Николаевича Молчанова, «ловкость, богатство, связи этих дельцов, действовавших в масштабах многих стран, создали им репутацию некоронованных властителей, способных влиять на государства эффективнее, чем короли официальные»…

(В скобках замечу, что на таких ролях не Леман и Мейер были первыми «некоронованными королями» Европы! Например, гульдены банкира Якоба Фуггера оказались важнейшим фактором при избрании испанского короля Карла I германским королём и императором Священной Римской империи под именем Карла V ещё в начале XVI века! И даже не с Фуггера всё это началось.)

Однако у Петра банкирам не «обломилось»… Он в чисто петровской, то есть — открытой, исполненной достоинства и благородства — манере, презрительно отверг «вымыслы бездельных людей» и заявил, что они «противны Богу, совести и верности»… Как тонко и точно замечает Н.Н. Молчанов, Пётр понимал, что новые земли Россия получит ценой поглощения Польши тремя немецкими государствами. А это было отнюдь не в интересах России.

Увы, преемники Петра оказались далеко не прозорливы и разборчивы и к помощи иностранных банкиров и внешним займам прибегали не раз. В 1798 году русское правительство конвертировало свои «голландские» займы и подписало общее обязательство на 88 300 000 серебряных голландских флоринов из 5 % годовых с обязательством погасить долг в течение 12 лет. Похоже, Павел намеревался в перспективе ликвидировать долговую зависимость России от Запада, но не успел — ликвидировали самого Павла.

Наступившая затем эпоха Александра I исключением в отношении русских царей к внешним займам не стала. Считается, что русская экономика и финансы были расстроены военными расходами, войнами, континентальной блокадой, к которой Россия присоединилась по требованию Наполеона… Однако намерение одолжиться у «Батавской республики» (Голландии) Александр высказывал уже в мае 1802 года. Да и заём у Ротшильда был для него не первым займом за границей. 12(24) сентября 1820 года в Лондоне и 16(28) сентября того же года в Амстердаме министр финансов Гурьев заключил соглашение с банкирскими домами «Беринг и К°» и «Гопе и К°» об условиях предоставления России займа в 28 миллионов рублей серебром под залог русских государственных облигаций на сумму в 40 миллионов.

Френсис Беринг был председателем английской Ост-Индской компании, но уже тогда окидывал взором и всю планету, потому что наживался-то он на колониальном грабеже… Позднее его наследники займут руководящую роль в экспорте капитала ещё и в Южную Америку. Что же до Натана Ротшильда, то он в письмах Дмитрию Александровичу Гурьеву выражал горячее желание быть полезным российскому правительству. Ну, просто хлебом Ротшильда не корми — так он стремился увеличить могущество России…

Все эти за Россию «радетели» не только не оздоровляли финансовую ситуацию, но и загрязняли ситуацию политическую, в том числе — и внешнеполитическую.

Конечно, по ряду причин с деньгами у Александра было не так чтобы очень хорошо, и, скажем, обыкновенные государственные доходы России в 1822 году снизились до 391 миллиона рублей по сравнению с 447 миллионами рублей в 1821 году. Тем не менее сумма в примерно 400 миллионов рублей дохода впечатляет. Имея такой доход, при умелом расходе, можно было даже в монархической России обойтись и без ротшильдов… Позднее будет приведено несколько ошеломляющее свидетельство современника событий о внутрироссийской экономической ситуации 10-х годов XIX века, но уже сейчас скажу, что она была отнюдь не такой вялой, серой и безнадёжной, как мы это себе чаще всего представляем, поскольку нам её так представляют.

Например, как читателю покажется следующая историческая деталь… После отмены протекционистских российских таможенных тарифов 1810 и 1816 годов и замены их фритредерским (то есть разрешающим «свободную торговлю») тарифом 1819 года, в Лондонепо этому поводу были даны празднества. Не в Петербурге, а в Лондоне! Ещё бы — уже остановившиеся английские фабрики пришли в движение, а «рабочий народ, — как пишет современник, — получил занятие за счет России». Ну как тут не кредитовать правительство, которое позволяет за счёт своей силы усиливаться другим и путём создания проблем для себя решать чужие проблемы?

Резко и быстро повысить государственные доходы можно было по-всякому — например, проведя давно назревшие социальные реформы, ту же ликвидацию крепостного права. И очень не лишним в любом случае был бы вариант естественной монополизации Россией мирового пушного рынка.

Указ от 4 сентября 1821 года и прокладывал дорогу к ней. Лишить англосаксов браконьерского дохода — значит соответственно увеличить свой доход. Смотришь — и Ротшильд не был бы нужен. Причём резервы повышения доходов отыскивались и в повышении качества обработки исходного сырья. Как показал С.Б. Окунь, канадские меха теснили потенциально лучшую пушнину Российско-американской компании на китайском рынке постольку, поскольку, несмотря на высокое качество сырья, РАК получала меха среднего, а иногда и низкого сорта из-за скверной их обработки. Усиление экономического участия государства в деятельности РАК могло принести казне огромные дополнительные доходы. Этот момент тоже работал против Русской Америки в её восприятии международными банкирами.

Но для России-то усиление «казённого» фактора в делах РАК было бы более чем выгодным. Причём это усиление неизбежно усиливало бы и российский геополитический фактор.

ДЛЯ подтвержения вывода об особой важности для России «пушного» дохода полезно знать о существовании записки Василия Николаевича Берха. В ней Берх расставлял всё на свои места с подлинным знанием ситуации. Его имя уже возникало на страницах книги, а тут добавлю, что оно встречается и на географической карте. Русские моряки назвали в честь Берха остров в Баренцовом море — это сделал Литке в 1822 году. А мыс на южном острове Новой Земли в Карском море наименовал мысом Берха Пахтусов в 1833 году.

Сорокадвухлетний отставной капитан-лейтенант (позднее — полковник) Василий Берх, участник первой русской «кругосветки», историк, аналитик, в то время — чиновник Адмиралтейского департамента, накануне окончания русско-американских переговоров 1824 года по статусу Берингова моря подал адмиралу Мордвинову, тогда — председателю Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета и президенту Вольного экономического общества, некую записку.

Николай Семёнович Мордвинов остался в русской истории одной из крупных положительных национальных её фигур, 20 февраля 1824 года он препроводил записку Берха Нессельроде, сообщив и собственное мнение: Россия имеет давние исторические права на северо-западное побережье Америки вплоть до «Кордильерских или Каменных (Скалистых. — С.К.) гор», а английские притязания ограничить наши владения прибрежной полосой в 30–40 миль не обоснованы и наносят ущерб жизненным потребностям русских поселений.

Вот это было по-русски, по-петровски, по-ломоносовски!

Карл же Нессельроде 11 апреля 1824 года ответствовал: «Мы не имеем на то ни права, ни возможности». А ведь Мордвинов на прототип гоголевского Манилова не походил.

Информационно-аналитическая, говоря языком современным, записка Берха имела заглавие, свидетельствующее само за себя: «Известие о меховой торговле северо-западного берега Америки и о принадлежности оного россиянам от полярных пределов до 50° с.ш.». Берх доказывал необходимость сохранения режима промысла и торговли у берегов Русской Америки, установленного Указом от 4 сентября 1821 года… Но это был лишь один из аспектов его исследования. Записка носила комплексный характер и заключала в себе геополитический и исторический анализ, экономические выкладки, статистические данные и — что тоже немаловажно — не была чужда умной и доказательной публицистичности. Прекрасно понимая значение печатного слова как для просветления, так и для загаживания мозгов публики, Берх анализировал нападки иностранных журналистов на указ Александра и приводил доводы, их опровергающие.

Берх отмечал, что северо-западное побережье Америки с конца XVIII века интенсивно осваивалось РАК, и это не встречало никаких возражений со стороны иностранных держав вплоть до начала 20-х годов XIX века. РАК вложила в освоение этих земель значительные средства… Берх писал:

«Ежели просвещённая Европа мало одолжена россиянам за географические открытия в разных частях света — то неоспоримо должна быть ей весьма обязана за точное определение островов Курильских, островов Алеутских, полуострова Аляска и северо-западного берега Америки. Словом, все берега Азии и Америки, омываемые водами Великого океана от широты северной 50° до твердостоящих льдов, были открыты и описаны с неутомимою деятельностью российскими мореплавателями».

Это, конечно, и до Берха было сказано много раз. Однако Василий Николаевич писал и другие — интереснейшие для нас — вещи! Он писал, что до издания Указа от 4 сентября РАК несла такие сокрушительные убытки от контрабандной торговли пушниной, которой занимались американские и английские предприниматели, что к 1821–1822 годам оказалась на грани разорения. Конкуренция американских негоциантов, особенно активно добывавших шкуры пушных зверей у берегов Русской Америки, а затем сбывавших их в Кантоне, способствовала резкому падению цен на меха на китайском рынке…

Напомню, что РАК вела промысел по-хозяйски, с расчётом на воспроизведение поголовья промыслового зверя, а браконьеры-англосаксы били всё подряд, в спешке, и к этому же подстрекали аборигенов. И уже на этом получали сиюминутное экономическое преимущество перед русскими промышленниками как в темпах промысла, так и в промысле особо ценного меха. Бандиту всегда проще обеспечить себе «первоначальное накопление» — если он ощущает безнаказанность.

Берх сообщал убийственные факты (жирный курсив мой. — С.К.):

«Можно принять безошибочно, что граждане Соединённых Штатов нанесли российской меховой торговле вреда более нежели на пятьдесят миллионов рублей (а это ведь были не «ассигнационные» бумажные, а полновесные золотые рубли! — С.К.), ибо, по вернейшим сведениям, вывезли они в Кантон от 1790 до 1822 г. 200 тыс. морских и 100 тыс. речных бобров, кои собраны были не токмо что выше широты 51° у принадлежащих нам северо-западных берегов Америки, но даже большею частию в тех самых местах, где находятся селения наши».

А ведь контрабандная пушнина вывозилась не только в Кантон, но и в Европу, в азиатские и южноамериканские колонии европейских держав! Вот оно — мягкое «золото», которое должно было обеспечить устойчивость русской экономики и русских финансов без внешних займов, но которое было украдено у России американскими и английскими хапугами.

И которое позволяли расхищать разного рода уроды и нессельроды…

Приведу ещё и позднейшее, высказанное уже в начале ХХ века, мнение геополитика генерал-майора Генерального штаба Вандама (Едрихина):

«С появлением этих соперников на промыслах началась настоящая вакханалия. Драгоценный морской бобёр истреблялся, не разбирая ни самцов, ни самок, ни детёнышей. Не знавшие до той поры ни рому, ни огнестрельного оружия, туземцы из работавших в полном согласии с русскими мирных охотников превращались в опасных бандитов. Охота становилась менее выгодной и весьма опасной»…

Это — оценка из некоторого исторического отдаления. Современник же событий — Берх «верноподданнически» заявлял:

«Ежели бы мудрое правительство не поспешило оградить берега наши двумя военными судами против… контрабандной торговли (Берх имел в виду и торговлю мехом, и торговлю оружием и боеприпасами. — С.К.), то чрез два или три года уничтожилась бы Российско-американская компания, пропали бы все колонии наши…»

Но «мудрое правительство» уже чинило перья для простановки подписей под капитулянтской конвенцией от 5(17) апреля 1824 года с Соединёнными Штатами. И уже бродили по российским просторам гуси, перьями из которых будет подписана российско-английская конвенция 1825 года. А ведь Берх в конце своей записки делал вполне логичный вывод: права русских в Русской Америке неоспоримы, и российское правительство может управлять этим районом по своему усмотрению.

Автор записки предполагал опубликовать её в одном из петербургских журналов. Его, конечно же, поддерживал Мордвинов. И даже такой не очень прояснённый человек, как министр финансов Егор Францевич Канкрин, обратился к Нессельроде с запросом на предмет возможности опубликования записки Берха. Последнее особо свидетельствует о весомости, обстоятельности и доказательности труда Берха.

Нессельроде с ответом тянул, а 11 апреля 1824 года ответил Канкрину отрицательно, что и неудивительно — 5 апреля в русской столице была заключена та антирусская конвенция, от идей которой записка Берха камня на камне не оставляла. И этот давний факт — как наличия записки, так и её неопубликования — имеет далеко не только историческое значение. Он даёт нам информацию для вполне актуальных размышлений и в XXI веке!

Записка Берха не опубликована по сей день! Впрочем, сегодня она, возможно, уже и уничтожена новыми «радетелями» за Россию.

ПОЛНАЯ русская юрисдикция над Русской Америкой ломала дальние геополитические планы могущественных наднациональных сил. Но она же была им невыгодна и в ближней экономической перспективе. Поэтому задолго до заключения конвенций 1824 и 1825 годов на Александра I начали воздействовать всё активнее и со всех антирусских сторон…

История, увы, знакомая и нам — в России не XIX, а XXI века.

Как это делается в веке нынешнем, можно узнать, и не обращаясь к архивам. А в позапрошлом веке это делалось вот как…

В апреле 1823 года российский посланник Тейль-фан-Сероскеркен уведомил госсекретаря Адамса о предложении России провести в Петербурге переговоры по режиму мореплавания в прибрежных водах Русской Америки. Одновременно Тейль успокоил Адамса, что командирам русских военных кораблей, крейсирующих в этих водах, дано указание воздерживаться от действий, вытекающих из точного соблюдения положений Указа от 4 сентября 1821 года.

Вскоре Адамс ответил, что Монро готов вести переговоры и полномочия на их ведение будут даны посланнику в России Миддлтону. Американские же газеты принялись распускать слухи об отмене Александром Указа от 4(16) сентября 1821 года. Тон статей отличался «безрассудной злобностью», и это не я так его оценил, а барон Тейль в своём донесении от 24 июня (6 июля) 1823 года. Правда, 30 июня официоз «Daily National Intelligencer» слухи опроверг и сообщил о предстоящих переговорах в выражениях, внешне уважительных.

Через три недели после отправки первой депеши от 6 июля (по новому стилю) Тейль составляет 24 июля 1823 года ещё одну депешу для Нессельроде, пользуясь, как он сам определил, «надёжной оказией». Этой оказией стал поверенный в делах США при шведском дворе Кристофер Хьюз, возвращавшийся через Лондон в Стокгольм и «согласившийся» захватить вместе с инструкциями Миддлтону в Петербург также депешу русского посланника.

Собственно, если быть точным, сию «надёжную оказию» Тейлю предложил сам Адамс. Использование дипломата державы, с которой предстоят щекотливые переговоры, в качестве своего дипкурьера вызывает, вообще-то, недоумение, но спишем всё на сложности с путями сообщения в позапрошлом веке. Хотя услужливость Адамса выглядит, конечно же, весьма подозрительно. Данных на сей счёт нет, но депешу Тейля янки наверняка перлюстрировали.

И сразу же проявилось намерение янки и стелить русским не очень-то мягко, а уж чтобы спать им не жёстко, так о том — вообще не разговор… Тейль писал:

«Мне представляется, что это правительство будет оспаривать любые притязания России на материковую часть северо-западного побережья (Галлатин в Париже уверял Тейля в прямо обратном! — С.К.), станет доказывать, что торговля пушниной свободна и всегда была свободной… В этой связи я смог убедиться, что г-н Адамс не совсем правильно представляет себе степень заинтересованности российского двора в данном вопросе и значение, которое имеет для нас торговля пушниной…»

Тут Тейль обнаружил, конечно, наивность, а Адамс валял, что называется, ваньку. Но при этом янки, поднявшие знамя доктрины Монро, начинали показывать зубы, что и Тейль заметил:

«Американское правительство, вероятно, воспользуется предоставившимся случаем и потребует, чтобы был установлен общий принцип, в силу которого иностранные державы окончательно и навечно обязались бы не основывать новых колоний в обеих частях Америки».

В то время никто, кроме России, новых колоний в Америке уже не основывал — Испания их, наоборот, лишалась, а Англия была рада удержать то, что имела. И реально это надо было понимать так, что США не желают укрепления лишь одной «иностранной державы» — России и лишь в одной части Америки — в той, в которой Россия имеет владения.

А вообще-то Адамс вёл себя как опытный рыбак — он то натягивал леску, то немного отпускал её и уверял Тейля, что «императорское правительство может счесть для себя необходимым настаивать на сохранении исключительной системы» в вопросе о русской морской юрисдикции. Но при этом Адамс вручил Тейлю пухлую папку с выдержками из высказываний известных политических деятелей и юристов о международно-правовом аспекте завладения малонаселенными и незаселенными землями — Ваттеля, Пуффендорфа, а также лично Адамса.

Естественно, что все эти «политические мыслители», включая и Адамса, доказывали правоту США и неправоту России.

ДЕПЕША действующего русского посланника в США Тейля с «надёжной оказией» отправилась по месту назначения. Однако ещё до её получения Нессельроде передал 18 августа 1823 года бывшему посланнику России в США действительному статскому советнику Петру Полетике документ, вручающий в руки Полетики судьбу — формально — переговоров о режиме мореплавания в северной части Тихого океана и пределах российских владений, а фактически — долгосрочную судьбу и Русской Америки, и тихоокеанской политики России. Инструкция касалась переговоров как с представителем США Миддлтоном, так и с английским делегатом — «кавалером Бэготом», поскольку переговоры предполагались трёхсторонними.

На три года младше Полетики, Чарльз Бэгот в 1815–1820 годах был посланником Англии в США, а с 1841 года стал генерал-губернатором Канады. Так что предмет переговоров он знал неплохо, тем более что был послом в Петербурге с 1820 года.

Рассказать о Генри Миддлтоне повод уже был…

Мне часто приходится прибегать к обширному цитированию, но я всего лишь поступаю по отношению к читателю так, как хотел бы, чтобы другие авторы поступали по отношению ко мне тогда, когда я сам выступаю в качестве читателя. Вот и сейчас не вижу лучшего выхода, чем без «испорченных телефонов» привести содержательную часть инструкций Нессельроде (то есть, по сути, — царя Александра) Полетике в виде простой цитаты.

Управляющий российским МИДом наставлял своего подчинённого:

«Чтобы в точности знать меру, которую следует соблюсти при изложении наших пожеланий, дабы они были исполнимы, нам требуется прежде всего в точности выяснить намерения Англии и Соединённых Штатов. Что касается Англии, то… Ваша главная задача — постараться узнать во время Ваших переговоров с кавалером Бэготом, какие градусы широты и долготы мы сможем, не вызывая особых затруднений, установить в качестве крайних пределов нашей территории… какой способ разграничения может предложить Англия и где она попытается расширить территорию, занятую её компаниями: Северо-Западной и Гудзонова залива.

Я касаюсь здесь только Англии… ибо согласно самым достоверным сведениям и самым последним картам можно считать доказанным, что наша территория может соприкасаться лишь с территорией, где расположены английские поселения, и что не возникает никаких сомнений в отношении наших островных владений, а равно и полуострова Аляска (жирный курсив везде мой. — С.К.), которые тем не менее должны быть включены в перечень принадлежащих России территорий, если дело дойдёт до подписания нами договора о разграничении…»

Относительно последнего возразить нечего — договорным образом закрепить с Англией территориальное статус-кво России в Америке было к тому времени вовсе не лишним.

А далее Нессельроде писал уже отдельно о США:

«Что касается Соединённых Штатов, то поскольку они, по-видимому, не склонны вести дискуссии по каким-либо территориальным вопросам, нам скорее всего придётся согласовать с ними пределы нашей морской юрисдикции вдоль побережья… Прежде чем выработать торговую систему для наших американских колоний, нам важно знать, могут ли и намерены ли Соединённые Штаты применить меры против недружественных действий их мореплавателей… или же мы можем рассчитывать, что с их стороны будет оказано всего лишь пассивное содействие, т. е. они просто опубликуют наши соответствующие регламенты и полностью согласятся с принципами, на которых они будут основаны».

В инструкции Полетике показательно то, что о свободном допуске англосаксов в зону Русской Америки для промыслов вначале не было не то что речи на переговорах, но даже в секретной инструкции — как о возможном пункте уступки. Как возможные уступки назывался отказ от юрисдикции до 51° широты и от 100-мильной запретной зоны. Это нам надо понять и помнить крепко!

Можно ещё, пожалуй, отметить, что вначале английский министр Каннинг и госсекретарь Адамс договаривались о проведении общей линии на трёхсторонних переговорах. Причём источники сообщают, что Каннинг рассчитывал на общую с янки линию там, где предполагал заинтересованность Штатов, то есть в вопросе о свободе грабежа в российских прибрежных водах. А территориальные проблемы он считал вопросом двусторонним — русско-английским.

Но не только известное хрюкающее животное опасно приглашать за стол… Янки ведь тоже имели привычку выкладывать на стол (переговоров в том числе) некие своеобразные аргументы — под стать свинье. Поэтому русским предстояло убедиться, что далеко не одной свободы мореплавания намерен добиваться Вашингтон от Петербурга.

Бэгот получил официальные полномочия с Английского острова, конечно, раньше, чем Миддлтон с американского континента, но всё же 3 ноября по старому русскому стилю Полетика доложил Нессельроде о начале переговоров.

Миддлтон не проявил интереса к территориальному вопросу, сразу выпятив проблему условий торговли и промысла на русском берегу Америки.

Бэгот же выдвинул территориальные претензии до 57° северной широты.

И переговорный процесс «пошёл»…

Наступил 1824 год.

12 февраля Полетика и Нессельроде в вербальной ноте (то есть в письменном заявлении без подписи на правах устного заявления) предложили Бэготу провести границу по 55°.

24 февраля последовала вторая вербальная нота России по разграничению.

Процесс шёл… Англия выдвинула новый план разграничения, но 17 марта 1824 года он был Россией отвергнут.

Посреди всего этого Нессельроде 28 февраля испрашивал у императора высочайшего повеления казённым питерским заводам изготавливать в год на тысячу рублей хрустальных и фарфоровых ваз для традиционных ежегодных подарков генерал-губернатора Восточной Сибири китайским пограничным правителям-амбаням. Русский фарфор представителям родины фарфора — это было неплохим достижением русских мастеров. Но вот российские дипломаты на тройственных переговорах по Русской Америке похвалиться достижениями не могли. В частности, американцы вели себя как карточные шулеры, то и дело передёргивая факты и логику, опровергая собственные заявления…

Янки, как мы знаем, якобы не интересовал территориальный вопрос. Их волновало якобы право промысла. Но зверя-то промышляли они на русских островах, и требование свободного промысла ущемляло уже не морскую юрисдикцию России, а её юрисдикцию над частью национальной территории. В конце концов с янки пришлось договорным образом «разграничиваться» по широте 54° 40, При этом в ходе переговоров они даже на 61° претендовали, как на якобы уступленный им Испанией по Вашингтонскому договору 1819 года!

Британцы вели себя не честнее. Их якобы волновал, напротив, лишь вопрос разграничения по суше… Но в заключённой через год русско-английской конвенции 1825 года оговаривались не только границы, но и свободный промысел англичан в наших водах!..

На Россию нагло нажимали, а Россия в лице Александра, Нессельроде и Полетики вяло уступала. 25 марта 1824 года Нессельроде в ноте Миддлтону меланхолично уведомлял адресата, что «император желал бы (вот как — не «требует», а «желал бы…». — С.К.), чтобы оружие, боеприпасы и спиртные напитки были исключены из списка товаров, свобода торговли которыми с туземным населением северо-западного побережья Америки была бы установлена Россией и Соединёнными Штатами сроком на 10 лет конвенцией, готовящейся к заключению обеими сторонами»….

Нессельроде пояснял:

«Что касается запрещения торговли спиртными напитками, то император горячо желает, чтобы оно было объявлено, и не сомневается, что г-н Миддлтон и правительство Соединённых Штатов отнесутся самым благожелательным образом к этому пожеланию, продиктованному соображениями человеколюбия и морали».

Итак, начиналось с жёсткой позиции по градусам географическим, с жёсткого провозглашения Указом от 4 сентября 1821 года прав исключительно российских подданных, а заканчивалось…

А заканчивалось униженными, по сути, просьбами царя относительно градусов горячительных напитков.

Эх!

ФИНАЛ позора наступил «апреля дня в 5(17) лето от Рождества Христова 1824», когда граф Карл Нессельроде, Пётр Полетика и Генри Миддлтон «во имя пресвятой и неразделимой троицы», «разменяв свои полномочия, найденные ими в полной и надлежащей форме», заключили и подписали «Конвенцию между Россией и США о мореплавании, рыболовстве, торговле и поселениях на северо-западном побережье Америки»…

Ниже прямо цитируются первые четыре её статьи. Статья пятая — о запрете ввоза оружия и спиртного, и статья шестая об условиях ратификации особого интереса не представляют, зато с тем, что было установлено первыми четырьмя статьями, читателю лучше познакомиться не в переложении автора. Вот что подписал якобы заботившийся об эффективном патрулировании, об охранных мерах Полетика и его увешанный двумя десятками российских и европейских орденов шеф:

«Статья первая

Постановляется с общего согласия, что во всех частях Великого океана, обыкновенно Тихим океаном или Южным морем именуемого, граждане или обоюдные высоких договаривающихся сторон подданные могут пользоваться беспрепятственно и с полной свободою мореплаванием, производством рыбной ловли и правом приставать к берегам в таких местах, которые ещё не заняты, для торговли с природными тамошними жителями, наблюдая, однако же, изъясненные в последующих статьях изъятия и правила.

Статья вторая

Для предупреждения, чтобы предоставляемые гражданам и подданным высоких договаривающихся сторон права мореплавания и рыбных промыслов на Великом океане не послужили предлогом к торговле непозволенной, постановляется, что граждане Соединённых Штатов не могут приставать в тех местах, где находится российское селение, без позволения тамошнего правителя или начальника, а равным образом и российские подданные не могут приставать без позволения к селениям Соединённых Штатов на северо-западном берегу.

Статья третья

Постановляется сверх того, что на предбудущее время не могут быть заводимы гражданами Соединённых Штатов или под властию сих Штатов никакие селения на северо-западном берегу Америки и ни на одном из островов, прилежащих к северу от 54° 40, с.ш., а также и российскими подданными или под властию России не могут быть заводимы никакие селения к югу от той же параллельной линии.

Статья четвёртая

Разумеется, однако же, что в продолжение десяти лет, считая со дня подписания сей конвенции, кораблям обеих держав или таковым же, принадлежащим гражданам или обоюдным их подданным, будет позволено взаимно заходить без малейшего помешательства во все внутренние моря, заливы, гавани и бухты, находящиеся на берегу, в предыдущей статье обозначенном, для производства там рыбной ловли и торговли с природными той страны жителями».

Так на что же Российская империя фактически согласилась и что допустила «апреля дня в 5(17) лето от Рождества Христова 1824»?

А вот что!

Первая статья конвенции допускала янки не то что в Русскую Америку, но даже в русскую Азию — в Восточную Сибирь. То есть Россия поступалась национальным суверенитетом самым очевидным образом.

Статья вторая была издевательской, потому что какой же американский браконьер будет приставать к русскому поселению? А российским подданным приставать без позволения к селениям Соединённых Штатов на северо-западном берегу не то что нужды не было, а и возможности — по причине практического отсутствия таковых поселений в договорной зоне.

Статья третья была со стороны США особенно подлой. Янки до этого всё время долдонили о незаинтересованности в территориальном вопросе, и вот — нате вам, полностью удовлетворившись по самым наглым своим притязаниям в вопросе о морской юрисдикции, они от России ещё и уступок по территориальному разграничению добились, ничего к югу от разграничительной линии не имея.

К тому же третья статья в перспективе могла породить и вопрос о Форт-Россе… А Форт-Росс — это было не просто «статусное» селение, на него возлагались большие надежды как на перспективную базу продовольственного самоснабжения Русской Америки. Это — как миниум. О геополитической стороне вопроса умалчиваю.

И ещё одно замечание по статье третьей… Уже после заключения Конвенции, 28 мая 1824 года, Нессельроде в отношении министру финансов Канкрину обосновывал необходимость конвенции тем, что, подписав её, США-де сами признали «прежде ими оспариваемую законную власть, которую Россия имеет над этими территориями».

Но простите, ведь янки поднимали, насколько помнится, шум по поводу одной лишь морской юрисдикции, относительно мореплавания и торговли? Это — раз… А два — если они признали законность русских прав в Русской Америке, то как могли настаивать на заключении соглашения, явно ущемляющего российский суверенитет в этой части российских владений? Да и вспомнить, что писал Нессельроде Полетике в инструкции на переговоры, не мешает… Наконец — имела ли Америка какое-либо право оспаривать российские права в северо-западной зоне Тихого океана?

Статья же четвёртая, выглядевшая как некое достижение России, на деле лишь поощряла безудержное американское хищничество и подрывала доходы РАК в силу формально временного характера конвенции. Если Россия позволяла янки хищничать в Русской Америке лишь десять лет, то уж можно было не сомневаться, что всё это время они будут заниматься грабежом не то что во всю «ивановскую», а — во всю «дяди-сэмовскую»… О праве на пушной промысел в Конвенции речи не было, но что уж там… И так всё было ясно — не за китами же и треской янки отправлялись в холодные русские северные воды…

В целом статьи Конвенции были весьма расплывчатыми и давали повод для различного толкования. «Очарованный член» литературного общества «Арзамас» Полетика литераторской любви к точности выражений тут не обнаружил. Итак, повторю: «Среди бела дня, не потерпев никакого поражения от США и не опасаясь угрозы подобного, в ранге победителя великого Наполеона Российская империя позволила янки грабить себя если не на большой дороге, то на Большом, Великом океане».

Однако формальное невключение в договорные статьи права на пушной промысел давало России основание или расторгнуть Конвенцию в случае хищничества янки, или — просто топить браконьеров, если бы жёстких мер против них не предприняли бы власти США.

Хотя о каких реальных мерах могла быть тогда речь!

КОНВЕНЦИЯ 1824 года, заключённая Россией с США, казалось бы, автоматически снимала вопрос о разграничении и с Англией. Ведь Россия юридически уже отступила до северной широты 54°40, По одну сторону от этой условной линии — севернее находился русский архипелаг Александра, а южнее — острова Королевы Шарлотты, тогда почти ничейной, вообще-то, принадлежности.

Итак — каждому своё?

Нет!

Переговоры Полетики с Бэготом застопорились, а возобновились лишь зимой 1825 года, для чего в Петербург со специальной миссией прибыл Стрэтфорд Каннинг — двоюродный брат английского государственного секретаря по иностранным делам (министра иностранных дел) Джорджа Каннинга. До назначения делегатом на переговоры Каннинг-младший был посланником в Вашингтоне. Опыт ему черпать было откуда, информацию — тоже. И всё вскоре пошло по уже накатанной колее — 16(28) февраля 1825 года русско-английская Конвенция была заключена.

И тут — очередное замечание почти в скобках… Уже много позднее, в советские времена, соглашение с США определялось брежневскими историками как Конвенция «о мореплавании, рыболовстве, торговле и поселениях на северо-западном побережье Америки» без каких-либо комментариев. Формально всё верно — именно таким было полное наименование конвенции 1824 года. Но ведь эта Конвенция определила также территориальное разграничение, хотя реально со стороны США разграничивать было нечего ни тогда, ни позднее. Если мы посмотрим на современную политическую карту мира, то мы увидим, что между бывшей Русской Америкой — ныне американским штатом Аляска, и основной территорией США лежит широкая полоса канадской — бывшей английской — территории. В свете этого Статья третья российско-американской Конвенции 1824 года выглядит особенно издевательски, как ничем со стороны США реально не подкреплённая. Не подчеркнуть этого момента, не прокомментировать его для отечественного историка — не просто недосмотр, это, собственно, должностное преступление и уж тем более гражданственное.

С другой стороны, соглашение с англичанами именовалось «Конвенция между Россией и Великобританией о разграничении владений в Северной Америке», хотя оно, как и предыдущее соглашение с янки, касалось далеко не одних границ, а ещё и открывало дорогу в русские владения английским хапугам из объединённой Компании Гудзонова залива и Северо-Западной компании, да и просто вольным авантюристам.

Странные кульбиты получались с приоритетами в ходе петербургских переговоров 1824 и 1825 годов с англосаксами! Не переговоры, а цирк! То главное на них — мореплавание, то — границы. То — право ловли, то — право торговли. Англосаксы — и янки, и бритты, то выкладывали на стол переговоров аргументы, словно из шляпы иллюзиониста, то ловко ими жонглировали, но в целом всё это — если продолжать цирковые аналогии, походило на тонкую дрессировку русского партнёра. Собственно, Нессельроде и Полетику особо дрессировать не приходилось — оба были несомненными агентами влияния чуждых России сил. Но был ведь и император Александр I, и вот он в политической дрессуре нуждался.

А что уж вовсе необъяснимо, так это — странные перестановки акцентов в определении сути двух давних документов, которые наблюдались через полтора века и у советских историков. В толстенном XIV томе свода документов «Внешняя политика России XIX и начала XX века» они проделали тот же фокус, что и при «публикации» текста Указа от 4 сентября 1821 года в виде всего лишь краткой петитной аннотации с отсылкой к раритетному источнику 1830 года.

На этот раз была приведена петитная аннотация русско-английской Конвенции со ссылкой на то, что полный (шестистраничный) текст её был ранее опубликован в издании Ф. Мартенса «Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами», вышедшем в свет в Санкт-Петербурге в… 1878–1895 годах.

Вот эта аннотация полностью:

«Устанавливается черта разграничения между владениями обеих договаривающихся сторон на континенте и островах Северной Америки; определяются правила торговли, мореплавания и рыбных (опять! — С.К.) промыслов для российских и английских подданных в пограничных районах».

Негусто…

И это, конечно, ещё один пример злостного исторического умолчания на грани исторической фальсификации. Причём русско-английская Конвенция 1825 года ещё более определённо, чем русско-американская Конвенция 1824 года, игнорировала суверенитет России и давала английским судам право «навсегда плавать свободно… по всем рекам и речкам, кои протекая в Тихий океан, пересекают черту разграничения в пределах прибрежной полосы севернее 54°40, северной широты». Соответственно, итоги переговоров 1824–1825 годов с США и Англией по статусу Берингова моря надо было уже в реальном времени определять как катастрофу — если не произошедшую, то будущую, которая должна произойти рано или поздно…

Избежать катастрофы можно было лишь в случае коренного изменения русской государственной политики в отношении Русской Америки. И высшую российскую власть о будущей катастрофе предупредили прямо, недвусмысленно и задолго до того, как она разразилась в 1867 году.

Выглядело это вот как…

Вскоре после заключения русско-американской Конвенции 1824 года Главное правление РАК направило министру финансов генералу Канкрину донесение за номером 346. Датировано оно было 14 (русского стиля) мая 1824 года:

«Его сиятельство господин управляющий министерством иностранных дел (то есть Нессельроде. — С.К.) изволил лично объявить господину директору Северину, что с Северо-Американской Республикой заключена 5-го числа минувшего апреля особая конвенция, которой между прочим постановляется новый предел для заселений и промыслов нашей Компании в Америке и даётся гражданам упомянутой республики на 10 лет право производить в наших водах всякую ловлю и торговать непосредственно с прибрежными жителями; следовательно, допускается совместничество, изменяющее совершенно 2-ю статью высочайше дарованных для Компании привилегий в 13-й день октября 1821 года и параграф 56 правил, высочайше для Компании утверждённых.

Сии два пункта доселе служили главнейшим основанием и существенной опорой Компании; без них она не могла ни составиться, ни существовать».

Горечью была напитана последняя фраза, горечью и усталостью было напитано и всё донесение № 346…

Первенствующий директор Михаил Булдаков, директора Компании Андрей Северин и Иван Прокофьев, правитель канцелярии Кондратий Рылеев, чьи подписи засвидетельствовал начальник стола Александр Острогорский, доносили министру, что 10 мая собирался Совет, «высочайше при Компании учрежденный», и что он с «чувством верноподданнической к августейшему монарху благодарности» воспринял решение царя ограничить торговлю с иностранцами во владениях РАК одним портом — Ново-Архангельском, где весь обмен проходил бы под контролем РАК.

И вот теперь — нате вам…

Получилось и впрямь нечто не то несусветное, не то несуразное, но — получилось! Ещё 2 апреля 1821 года царь Александр в очередной раз дал РАК доказательство своей поддержки, а через три дня его полномочные представители Нессельроде и Полетика сдали все устойчивые перспективы РАК «на корню». И теперь её Главное правление в надежде на то, что «ратификация трактата ещё не последовала», пыталось ситуацию спасти хоть как-то и втолковывало:

«Естли ранее всякое непосредственное сношение иностранцев с народами, состоящими в ведении Компании, не могло быть вовсе преграждаемо, то по крайней мере считалось непозволительным и даже неприязненным поступком; следовательно, удерживало посещавших наши воды иностранцев в пределах умеренности, а других отвращало и вовсе от плавания в столь отдаленное, бурное и опасное море, где притом нельзя было им надеяться дозволенным образом получить значительные выгоды.

Теперь же напротив, как скоро иностранцы (и притом те самые, кои всегда имели причину с неудовольствием смотреть на благоденствие нашей Компании в Америке и не упускали случаев тайно и явно вредить ей) получат законное право вступить в состязание с Компанией в самых промыслах её, составляющих единственный источник её богатства, то не только посещавшие прежде берега и воды наши, но и те, кои никогда не думали о подобном предприятии, устремятся туда и, конечно, не упустят случая соединиться для усиления звериных промыслов и непосредственной торговли с прибрежными жителями… К тому же иностранцы, побуждаемые коммерческими выгодами, внушат в приверженных к России дикарях отвращение к прежней зависимости от Компании…»

О том, что руководящие круги РАК восприняли русско-американскую Конвенцию 1824 года как катастрофическую, говорилось в своём месте и ранее. Приведенный выше документ подтверждает это ещё раз. Причём в нём Главное правление РАК прямо и без околичностей констатировало, что обуславливаемые Конвенцией новые обстоятельства для Компании «ничего иного в будущем не обещают, кроме её неизбежного падения»…

А впереди была ведь ещё и русско-английская Конвенция 1825 года. И она лишь усиливала конечную неизбежность падения и крушения РАК, а с ней — и всей Русской Америки, а с ней — и всех великих геополитических перспектив России на Тихом океане. Неизбежность, повторяю, в том случае, если не произойдёт коренного изменения отношения государственной власти к проблеме Русской Америки с жёсткими и реальными гарантиями государства по обеспечению исключительных прав РАК и России в целом на все виды деятельности в русской зоне Тихого океана, кроме торгового плавания иностранных судов.

В НАЧАЛЕ июня 1824 года Главное правление (ГП) РАК получило уже не устное извещение шефа МИДа о самом факте заключения Конвенции 5 апреля, а её копию. Нессельроде 28 мая направил эту копию Канкрину специально для передачи в Правление РАК.

Анализ текста в ГП РАК много времени не занял — всё ведь было на поверхности, и уже 12 июня 1824 года на стол Канкрина легла «Записка о положении Российско-американской компании по конвенции 5 апреля». Это была последняя перед ратификационными «похоронами» русского будущего в Америке записка РАК. Язык её скуп, ибо это — документ деловой. И он же одновременно выразителен, потому что «Записка…» была хотя и поданным официально, но — криком души. Правление РАК адресовалось к Канкрину на основании «65-ой статьи высочайше утверждённых 13 сентября 1821 года правил Компании», по которой ГП имело право обратиться к «всемилостивейшему государю» через министра финансов.

Ниже приведён почти полный текст «Записки…». Конечно, я мог бы кратко или пространно изложить его своими словами — но стоит ли выдавать «раскавыченный» текст за свой? И имею ли я право лишить читателя возможности прямо прикоснуться к важному и убедительному документу эпохи, к самой этой эпохе, после того, как сам прикоснулся к ним и получил возможность увидеть давние события не в кривом зеркале ангажированных монографий, а в окошко, отворившееся непосредственно в то время?

Итак, в пространной и хорошо обдуманной бумаге те же четыре человека — Булдаков, Северин, Прокофьев и Рылеев (он появляется здесь во второй, но не в последний раз) сообщали, что:

«Совет и Главное правление Компании вникли ещё во все подробности сего столь важного дела и по непосредственной связи оного не только с благосостоянием, но с самим существованием Компании, почитают долгом… всепокорнейше просить Ваше высокопревосходительство удостоить внимания Вашего следующие обстоятельства:

A. Исключительное право торговли и ловли зверей по берегам Северо-Западной Америки и островам Восточного океана или Тихого моря, открытым издавна российскими мореплавателями, есть первое основание не только выгод, но и самого существования Компании.

B. С учреждением оной в 1799 г. торжественным актом государя императора Павла I обнародовано право обладания России как сими берегами до 55° северной широты, так и островами Алеутскими и Курильскими. Сим же актом право торговли и ловли даровано Компании на двадцать лет, и оным удалено совместничество иностранных.

C. В течение двадцати пяти лет право обладания Россией никем не было оспариваемо (жирный курсив мой. — С.К.) и Компания под высочайшим покровительством пользовалась дарованными ей привилегиями.

Случалось временно, что появлялись там суда подданных Американских Штатов и производили потаённую… торговлю с природными жителями, но таковые покушения частных людей… как и всякая потаённая и противозаконная торговля сопряжены со всегдашней опасностью, а потому и не могли быть обширны, ни постоянны…»

Из записки Берха мы знаем, что убытки и от браконьерской деятельности янки были как раз значительны, но, забегая вперёд, замечу, что в «Записке» РАК давалась меткая образная характеристика ситуации, показывавшая, что по сравнению с ожидаемым грядущим бывшее было пустяком. Авторы «Записки» писали: «Здесь да позволено будет привести известное уподобление о действии контрабанды, что в калитку невозможно провезти того, что провезётся в ворота». Это было сказано точно, сочно и хорошо, в чём явно чувствовалось перо Кондратия Рылеева. Впрочем, продолжу цитирование:

«D. При всемилостивейшем возобновлении привилегий Компании в 1821 г. благоугодно было оградить Компанию и от сих покушений изданием особых правил о пределах плавания и порядка приморских сношений вдоль берегов Восточной Сибири и Северо-Западной Америки.

Сими правилами воспрещено иностранным судам приставать к берегам и островам, подвластным России, и к самой Камчатке и приближаться к оным в расстоянии ста миль.

E. Сие учинено по видам, известным правительству, но Главное правление Компании никогда не осмеливалось просить столь сильного ограждения своих прав…»

На последнее обстоятельство стоит обратить особое внимание, потому что из него ясно видно, что Указ от 4 сентября 1821 года не только имел далеко «компанейскую» подкладку, а был прежде всего актом большого государственного смысла, «сильно» ограждавшим де-юре права всей Российской державы над морским регионом, давно ставшим для нее де-факто внутренним водоёмом.

«F… Таким образом, Компания поныне в течение двадцати пяти лет пользуется исключительным правом торговли с природными жителями и звериных промыслов по берегам и островам Северо-Восточного океана, и на сём только праве основано её существование… Но конвенция 5 апреля изменяет существенно таковое положение дела Компании и неизбежно поведёт к её уничтожению.

G. Господин управляющий министерством иностранных дел (Нессельроде. — С.К.) в переписке его с адмиралом Мордвиновым и с Вашим высокопревосходительством опровергает сии опасения следующими доводами:

1. американцы уже давно производят торг… и ловлю зверей, ибо не признают нашего права удалить их от сего промысла;

2. запрещение и доныне, можно сказать, не существовало, ибо американцы не покорялись оному;

3. нельзя думать, чтобы они предпочтительно стали торговать с прибрежными дикими, а не с русскими колониями…».

«Доводы» Нессельроде выглядели не то что смехотворно, не то что беспомощно, но, прежде всего, некомпетентно — с учётом того, что высказывались они не просто высшим сановником, а управляющим министерством иностранных дел!

Игнорирование иностранцами национального права державы как обоснование отказа державы от своих прав? Такой взгляд высокопоставленного дипломата был прежде всего доказательством, во-первых, его непонимания сути международного права, во-вторых — признаком его непатриотичности и равнодушия к мощи державы, а в-третьих — свидетельством его полного служебного несоответствия.

Директора РАК не могли, конечно же, даже тенью мысли высказать подобную оценку Нессельроде, но они могли убедительно ответить на «доводы» шефа российского внешнеполитического ведомства.

И ответили:

«Не в виде возражения на сии доводы, но для объяснения оных мы осмеливаемся представить:

1. Обладание странами Нового Света основано европейцами на праве первого открытия и занятия. На сём праве и Россия обладает островами и северо-западным берегом Америки. Непризнание сего права Американскими Штатами не уничтожает оного (как видим, директора РАК не только в торговле, но и в международном праве разбирались лучше Карла Нессельроде. — С.К.). Торг, который они производили в сих местах, почитался досель непозволительным и даже неприязненным поступком, и сие удерживало и отвращало иностранцев от распространения оного… звериной же ловли по берегам в заливах и около островов они никогда сами не производили, и во всё время существования Российско-американской компании ловля сия производилась исключительно промышленниками Компании.

2. Исключительное право, дарованное Компании в 1799 г., налагало запрещение торговать в означенных местах не только иностранцам, но и российским подданным, не принадлежащим к Компании (в силу полугосударственного характера РАК. — С.К.). Сие запрещение ещё определительнее утверждено вновь дарованными в 1821 г. привилегиями и правилами о пределах плавания. Не покорялись сему запрещению одни самовольные нарушители оного, каковые восстают противу всех законов и во всех частях света, и как контрабанда, хотя она повсюду существует, не уничтожает силы запрещения, так и не может она причинить столько вреда к разрушению собственной народной промышленности, сколько угрожает оной свободный и всем законно дозволенный торг. Здесь да позволено будет привести известное уподобление о действии контрабанды, что в калитку невозможно провезти того, что провезётся в ворота.

3. Компания и колонии наши на берегах Северо-Западной Америки существуют тем, что они одни имеют право всегда и постоянно промышлять зверей и торговать с коренными жителями, и, приобретая от них добываемые ими меха и шкуры, продавать и обменивать иностранцам, в том числе и американцам, которые приезжают за ними в наши селения. Дозволение им самим производить… ловлю и торговлю… отнимет у Компании… сие единственное средство существования, ибо американцы непременно воспользуются дозволением и будут, во-первых, промышлять и ловить сами зверей и, во-вторых, предпочтительно от самих коренных жителей приобретать всё то, что они получали от Компании; ибо от жителей получат дешевле»…

Здесь требуется кое-что пояснить… Если в русской Азии ушлые русские купчишки и могли спаивать, скажем, чукчей, в целях неравноправного торгового обмена, то в Русской Америке РАК чисто экономически было выгодно проводить линию на умное цивилизаторство. Чисто экономически было выгодно не спаивать местных жителей, а постепенно развивать в аборигенах образованную и лояльную к русским прослойку — ведь среди служащих РАК в её американских колониях процент русских был не так уж и велик даже в крупных поселениях. Кроме того, РАК была полугосударственным предприятием и её деятельность проводилась с учётом государственных политических соображений. Поэтому пусть читателя не смущают выражения в документах РАК типа «зависимость дикарей от Компании…». Эта зависимость шла не во вред будущему «природных жителей».

С другой стороны, именно янки могли подорвать не только процветание РАК, но и долговременный источник пропитания аборигенов. Записка РАК указывала и на это обстоятельство:

«Нельзя оставить без замечания и того, что Компания при ловле морских зверей, из коих главнейший предмет торговли составляют морские котики, упрочивая свой промысел, наблюдала строго, чтобы ловить одних молодых котов, оставляя маток для приплода. Без сего правила в немногие годы истребился бы весь промысел. Но американцы в чужих водах, куда допускаются на срочное (на срок 10 лет! — С.К.) время, не только не будут иметь причины наблюдать сию осторожность, но устремятся к совершенному искоренению зверей и того достигнут. Сим образом по истечении десяти лет весь тот край, суровость коего представляет одно богатство в обилии звериных промыслов, на которых основываются прочные выгоды государственной торговли, обратится в бесплодную пустыню…»

Как видим, заключённая Нессельроде и Полетикой конвенция прямо открывала путь к уничтожению русского богатства американцами. Было сказано в «Записке» от 12 июня 1824 года и о подрыве русской меховой торговли в Кяхте… Но авторы «Записки» понимали, что просто отказаться от уже подписанной конвенции и не ратифицировать её, скорее всего, — невозможно. Поэтому они писали так:

«Естли же необходимо сделать какое-либо отступление от изданных в 1821 г. правил о пределах плавания, то, по мнению нашему, желательно было бы для дела Компании оставить в том положении, в котором они находились до 1821 г., и для сего в пояснение или дополнение ст. I и IV конвенции постановить следующее:

что из статьи I исключаются берега Восточной Сибири и Камчатки, равно острова Курильские, Алеутские, Кадьяк и берег Северо-Западной Америки, начиная с Уналашки, с включением Ситхи, Ново-Архангельска и по 54° 40, и что по IV статье конвенции в сем пространстве, где поныне с отдалённых времен производят россияне свои промысла, хотя позволяется иностранцам плавание и пристанище к таким местам, где есть заселения Компании, равно и торговля с самой Компанией, а не с природными жителями, но ловля зверей, кроме природных жителей, исключительно предоставляется россиянам».

Документ был «верноподданническим», и упрёки в адрес высшей власти авторы могли позволить себе только «всепокорнейшие». То есть они себе их позволить не могли… И они действительно лишь скрыто, уже в конце Записки, мягко напомнили царю и его окружению, что просят всего лишь о том, что сама же высшая власть дала Компании при её основании в 1799 году, а затем подкрепила державным актом от 4 сентября 1821 года и что уничтожала Конвенцией от 5 апреля:

«Правление Компании чувствует в полной мере все затруднения, с которыми может быть сопряжена негоциация о новых дополнениях или пояснениях конвенции, но как оно не домогается ни новых прав, ни распространения прежних, да и желание оставить дело в том положении, в каком оно находилось с 1799 г. доныне, основано не на том только, чтобы сохранить свои собственные пользы, но чтобы предупредить общие государственные потери, то и не дерзает умалчивать о предвидимых ею опасениях»…

Увы, это был глас вопиющего русака в российской столице, которая в смысле отзывчивости на защиту подлинных российских интересов всё более оказывалась для русских пустыней.

ПРИЧЁМ русских в русской столице не только не слышали. Над ними ещё и издевались! Ещё до появления «Записки…» РАК — при направлении Канкрину копии Конвенции — Нессельроде выражал лицемерную «надежду», что министр финансов обратит внимание директоров Компании «на важные доставляемые ей сей конвенциею выгоды» и постарается «рассеять возникшие, быть может, но, по мнению моему (то есть Нессельроде. — С.К.), совершенно неосновательные опасения или неудовольствия»…

А далее Нессельроде издевательски заявлял, что успех деятельности РАК будет-де «полностью зависеть от её распорядительности», а также от «неутомимости, благоразумия и кротости» в отношениях с местными жителями.

Ну почему они, уважаемый читатель, не только обобрать нас норовят, но ещё и унизить при этом стараются?!

Да понятно, в общем-то — почему…

Для того, чтобы затем ещё раз обобрать и унизить — ещё жесточее!

Но — не из одних же нессельродов и прочих нравственных уродов и выродков состояла русская государственная власть. Возмущение и вопросы множились, и Нессельроде вынужден был юлить. Не позднее 20 июля 1824 года он подал Александру I доклад, где сообщил о своей переписке с Канкриным, о замечаниях Мордвинова, о записках РАК и оговаривался, что «…управляющие делами Компании считают заключённый с Северо-Американскими Штатами акт невыгодным для её торговли», и что он-де, Нессельроде, «старался краткими, но, как смею думать, достаточными суждениями доказать неосновательность изъявляемых Компаниею опасений…». Докладывал Нессельроде и о просьбе Главного правления РАК однозначно исключить Восточную Сибирь, Камчатку, Курилы, Алеуты и Аляску до Ново-Архангельска из зоны действия Конвенции.

Нессельроде юлил, и это видно также из того, что то новое отношение в адрес Канкрина, о составлении которого он поспешил доложить царю, было составлено в июле, а отправленоадресату лишь 18 августа. Такая «необъяснимая» задержка сама по себе объясняет почти всё!

В этом новом послании шеф МИДа писал, кроме прочего, что уже в 1801 году «в тамошних морях было до 16-ти иностранных больших судов, в том числе 15 американских», и что «против постановления, в 1799 г. изданного, не было протестаций единственно потому, что наш кабинет не сообщал оного другим, но с самого начала непосредственных сношений России с Соединёнными Штатами Северной Америки споры о делах Компании нашей почти не прекращались».

Нессельроде лгал настолько откровенно и нагло, что если бы император взял себе за труд поднять архивы или просто пораскинуть умом, то лживость заявлений министра иностранных дел в России быстро выявилась бы. Однако для царя Александра всерьёз управлять государством — «не царским» было делом.

Что ж, придётся пройтись по ситуации ещё раз нам самим. И возвращаться раз за разом к одному и тому же приходится, кроме прочего, потому, что в России, царской, «временной», «советской» и, тем более, постсоветской, не стала общепризнанной простая истина — простая, если знать историю, конечно, и честно её анализировать. А истина эта заключается в том, что с момента образования Соединённые Штаты Америки, а точнее — правящая элита США были органически враждебны России, никогда на Россию как на равного партнёра не смотрели и смотреть не хотели, Россию не-на-ви-дя…

С самого начала своей истории, то есть с конца 1770-х годов, США проводили по отношению к России политику провокационную, своекорыстную, подрывную и ослабляющую Россию… И проводили её во все периоды своей истории: в конце XVIII века, весь XIX век и весь XX век — за исключением краткого периода с примерно осени 1943 года по 12 апреля 1945 года, когда президент США Франклин Делано Рузвельт и круги, стоявшие за ним, намеревались после окончания войны не ослаблять Россию, а относительно честно сотрудничать с ней.

В конце Второй мировой войны Рузвельт и здравомыслящая часть «верхов» США были готовы признать в СССР Сталина самобытное геополитическое явление, имеющее право на существование и развитие. Но этот период был краток, а конструктивная для мира тенденция была пресечена антироссийскими кругами США простейшим способом — ликвидацией Рузвельта.

Сразу за этим началась эра Трумэна… А он в 1941 году рекомендовал помогать русским, пока сильнее немцы; помогать немцам, если те окажутся слабее русских, а затем — наоборот, и так до тех пор, пока они не уничтожат друг друга. Причём это не значило, что Трумэн так уж не любил немцев — он просто ненавидел русских, и как коммунистов, и как просто русских. С тех пор антироссийская политика опять является стержнем международной доктрины США, и в начале XXI века Америка продолжает ту линию, исток которой уходит в конец XVIII века.

История Русской Америки наиболее полно и всесторонне иллюстрирует всё то, что было сказано выше, и поэтому внимательное её изучение и внимательный анализ — хороший способ прийти к выводам, имеющим не столько историческое, сколько актуальное практическое значение для обеспечения будущего России. Вывод этот тоже, к слову, прост: «Соединённые Штаты Америки будут считаться лишь с самостоятельной, самодостаточной Россией, и чем она будет самостоятельнее и самодостаточнее, тем больше Америка будет с Россией считаться».

А теперь вернёмся в век XIX, чтобы окинуть ретроспективным взглядом истоки проблемы, затронутой Нессельроде, упоминавшем о 1799 годе…

К СОЖАЛЕНИЮ, каждый интересный документ в текст не вставишь, и поэтому лишь сообщу читателю о существовании инструктивно-информационного (не по названию, а по сути) письма Главного правления РАК от 20 августа 1808 года Андрею Дашкову, назначенному генеральным консулом в Филадельфии и отъезжающему в США. (Компания сделала Дашкова по этому случаю своим членом-корреспондентом.) Из знакомства с письмом ГП РАК можно понять, почему могла возникать некая неразбериха с разграничением в Америке…

Англосаксы появились впервые в русских поселениях в Америке ещё до образования РАК — примерно в 1792 году, уже найдя там, естественно, русских. С учётом того, что англичане и американцы пришли на северо-запад Америки после русских и позже русских, разговора о спорности прав быть вроде бы не могло!

Однако в определении границ российских владений имелся тонкий момент. Даже в 1808 году у Баранова, оказывается, была инструкция: о «границах принадлежности российских» отвечать уклончиво. Любопытствующим на сей счёт иностранцам, «приезжающим по торговым делам», велено было коротко отрезать, что они «не имеют права делать подобные вопросы», а офицерам иностранных флотов — что «от двора не имеется о том никаких приказаний»…

Так вот, письмо информировало Дашкова:

«Объявив Вам черты российских владений, нужным почитает Правление дополнить, что о их границах и о будущих занятиях российское правительство с правительствами других держав не имело ещё сношения и трактатов, а почитает принадлежностию своею всё то, что ныне компаниею занято и впредь занято будет по праву первооткрытий и независимости тех мест».

Русских деловых людей к внешней политике не подпускали… И поэтому директора РАК, скорее всего, не знали о том, что император Павел именно что сносился с Лондоном на предмет сообщения о границах российских владений в Америке. А Соединённым Штатам не сообщал о них потому, что в павловские времена Америка не выходила на берега Тихого океана даже в отдельных точках типа Астории Джейкоба Астора.

Но даже если бы ни Павел, и никто другой «правительства других держав» о правах русских в Америке не осведомлял, ничего страшного тут не было бы. Не оговаривали же с Россией свои права Испания, скажем, на Кубу, Голландия — на Яву, Англия — на Индию и Франция — на Мартинику. Другое дело, что в XIX веке «бостонская» активность приняла уже такие размеры, что наносила России убытка на миллион рублей в год, и имело смысл ограждать наши права договорами. Но — ограждать, а не сдавать их!

Поэтому ещё в «до-нессельродные» времена — 1 мая 1808 года министр иностранных дел и министр коммерции Румянцев письменно испросил у Александра I санкцию на переговоры с американским генеральным консулом Гаррисом о «принятии надлежащих мер» и установлении таких правил торговли американцев в Русской Америке, «как то существует и в прочих европейских колониях в обеих Индиях».

И царь такую санкцию дал.

17 мая 1808 года Румянцев направил Гаррису ноту, где шла речь о необходимости заключить соглашение и упорядочить торговлю в русских владениях в Америке так, чтобы она шла только с уполномоченной на то российским правительством компанией: «…меновая торговля осуществлялась исключительно на Кадьяке и производилась через агентов компании»…

Уже через два дня, 19 мая, Гаррис в ответной ноте выразил «искреннее удовлетворение» по поводу предложения, которое положит конец «нарушениям правил», и обещал при первой возможности довести до своего правительства «содержание этой интересной ноты, которой оно уделит всё внимание, какого она заслуживает»…

Вопрос, однако, «завис», а янки наглели… Даже в Китае они незаконной — с точки зрения китайцев — торговли тогда не вели, а во владениях РАК они это себе позволяли в той мере, в какой могли.

Можно было надеяться, что что-то наладится после назначения первого полноправного посланника США в России, которым должен был стать Уильям Шорт. Но судьба у его посланничества оказалась полностью соответствующей фамилии («Short» по-английски — «короткий»). В апреле 1809 года он был уже в Париже, но 17 апреля прислал записку нашему послу Куракину с сообщением, что сенат США принял решение отказаться от назначения посланника в Петербург. Факт сам по себе показательный — янки всё ещё не желали иметь с Россией полноценных дипломатических отношений, и не исключено, что причиной было желание Петербурга наконец-то поговорить с Вашингтоном «без дураков», а как это принято в цивилизованных странах, то есть на официальном полномочном дипломатическом уровне.

Тем временем добравшийся 12 июля 1809 года до Вашингтона Андрей Яковлевич Дашков уже при первой встрече с президентом Мэдисоном поднял вопрос о заключении торгового договора. И Мэдисон вроде бы был не прочь — во время протокольной беседы. А потом всё пошло худо — янки всё наглели. Дашков раз за разом протестовал и пытался добиться от Вашингтона какого-то вразумительного ответа. С января по март 1810 года Дашков семь раз встречался с государственным секретарём США Смитом — без видимых результатов.

В октябре 1809 года Дашков направил письмо Баранову, где сообщал, что после знакомства с конституцией США убедился, что правительство США не может запретить своим гражданам торговать где бы то ни было и с кем бы то ни было.

С одной стороны, спрашивается — можно ли было и надо ли было с таким «правительством» о чём-то серьёзном договариваться? С другой стороны, коль США являли собой страну анархическую, без полномочного правительства, то имело ли это «правительство» право брать под свою защиту тех своих граждан, которые нарушали чужие законы?

Была здесь и третья сторона — с колониями других держав янки бесконтрольно не торговали, поскольку эти колонии были давними, с давно и прочно установившейся колониальной администрацией и т. д.

В то же время Дашков (а позднее — Пален) сообщали, что более реально договориться о режиме торговли с «Пушной компанией» Астора. 20 апреля (2 мая) 1812 года РАК действительно заключила с Американской меховой компанией конвенцию сроком на четыре года.

Янки есть янки. 20 декабря 1812 года правление компании Астора конвенцию утвердило, а выполнять не собиралось, и по истечении срока её действия (точнее — бездействия) возобновления не последовало. Собственно, некий реальный торговый обмен с Астором у РАК всё же был. Но факт непродления соглашения показывает мизерность этого обмена.

Всё это время элемент неопределённости с границами русских владений хотя и существовал, но — лишь в зоне весьма «южных» градусов северных широт. Так, в переговорах с компанией Астора РАК добивалась права совместного промысла в Орегоне, в районе реки Колумбия, а это — далеко южнее Русской Америки. Но всё, что было севернее 55°, признавалось российским без каких-либо сомнений обеими сторонами. И в ноябре 1809 года Дашков в очередной депеше сообщал министру иностранных дел Румянцеву:

«Я не иначе буду отзываться в сношениях моих со здешним правительством обо всех диких (то есть о немирных индейцах-тлинкитах и прочих. — С.К.), около наших селений на северо-западных берегах Америки и на островах обретающихся, как о находящихся под державою Российской империи (то есть как о российских подданных. — С.К.), а об их нападениях на наши селения и о вреде, причиняемом от них посредством доставленного американцами оружия, как о бунтующих…»

Умница был Андрей Яковлевич Дашков (1775–1831). Недаром к нему доброжелательно относился граф Николай Петрович Румянцев, определивший Дашкова в 1804 году своим помощником в Департамент коммерции. А когда Румянцев стал ещё и управляющим министерством иностранных дел, он забрал с собой и Дашкова, после чего тот и пошёл по дипломатической линии.

Вопрос о российском подданстве тлинкитов Дашков поставил как подлинно блестящий дипломат-патриот, и подобная постановка вопроса никаких протестующих реакций в Вашингтоне не вызвала. Не наблюдалось на сей счет возражений и со стороны нашего знакомца Адамса, ставшего с октября 1809 года первым, наконец, посланником США в России.

В конце 1810 года Александр тоже назначил первого посланника России в США — действительного камергера графа фон дер Палена. В своей инструкции Палену от 27 декабря 1809 года (8 января 1810 года), контрассигнованной «канцлером империи» графом Румянцевым, император отмечал:

«Как Вам известно, несколько лет назад некоторые русские торговцы основали под моим покровительством общество, носящее имя Американской компании… Я хочу, чтобы Вы всем, чем только можете… поддерживали его перед правительством Соединённых Штатов… Канцлер сообщит Вам копию ноты, вручённой здесь генеральному консулу Соединённых Штатов по вопросу о ведущейся с американских кораблей контрабандной торговле с туземцами российских владений в Америке».

С тех пор подобные документы появлялись периодически. И если их было меньше, чем могло быть, то тут имелся ряд причин, начиная с саботажа Нессельроде — во-первых, и частых отсутствий в Петербурге американских посланников — во-вторых…

Кончилось всё, как мы знаем, апрельской Конвенцией 1824 года. Причём всё, о чём написано выше, современникам тех давних событий, причастным к этим событиям, было хорошо известно. Однако у наиболее заинтересованных участников событий — директоров РАК времени на реакцию было мало. Напомню, что 20 июля 1824 года Нессельроде подал императору доклад, и хотя официально провокационная «бумага» Нессельроде не покидала стен МИДа, о её подготовке в РАК знали. Так что как-то реагировать и что-то решать было надо и Главному правлению РАК, и царю — очень уж очевидным становилось попрание российским МИДом важнейших русских прав.

ОЧЕВИДНО, поэтому уже на следующий день — 21 июля 1824 года, по указанию царя собралась «Конференция» специально учреждённого комитета для рассмотрения положения дел. В комитет вошли Нессельроде, министр финансов Канкрин, член Государственного совета Сперанский, директор канцелярии министерства финансов Дружинин и Полетика…

Характерно, что на эту Конференцию не пригласили ни адмирала Мордвинова, ни бывшего посланника в США Дашкова, ни графа Румянцева. А ведь все они были бы тут не лишними. Не было на Конференции ни военных моряков, ни директоров РАК…

Комитет ознакомился с проектом отношения Нессельроде к Канкрину, с записками РАК, и в один день пришёл почти к общему согласию. То, в чём согласились члены комитета, изложу, в основном, своими словами, потому что поэта Рылеева на конференции не было, и в тяжеловесных периодах её протокола, проект которого был изготовлен явно в МИДе, я и сам разбирался не без труда.

В общем, порешили на том, что:

1. «Условие 5(17) апреля утверждает за Россиею права, доныне подвергавшиеся сомнению»… При этом умалчивалось, что до начала переговоров янки ни о каких таких сомнениях даже не заикались. Тем не менее в протоколе утверждалось, что США оказали нам тут чуть ли не великую милость, потому что, мол, могли бы наши права «с большою выгодою оспаривать и с большим удобством наносить им вред».

2. Коль уж конвенция запретила янки продажу спиртных напитков и оружия, то для РАК наступит не жизнь, а разлюли малина.

3. РАК должна также радоваться по поводу отказа янки от поселения на северо-западном берегу Америки (где они и так не селились и селиться не собирались).

4. Через десять лет РАК и России вообще ни о чём не надо будет беспокоиться, потому что янки из наших вод уйдут, а права наши на эти воды останутся (это было чепухой как в силу срочного характера конвенции, так и явно намеренной нечёткости её формулировок).

5. Насчёт ущемлений кяхтинской торговли заявлялось, что РАК участвует в ней на 800 000 рублей из общего оборота (почему-то давался общий русско-китайский оборот) в 50 миллионов рублей, а это, мол, пустяки.

6. Поскольку «власть России над берегами Сибири и Алеутскими островами издавна уже признана всеми державами, — говорилось также в протоколе, — то означенные берега и острова ни по чему не могли быть упомянуты в статьях вышесказанного условия, которое относится только к спорным землям на северо-западном берегу Америки и прилежащим островам…».

Заявляя это, Нессельроде вряд ли мог бы внятно ответить на вопрос — а какими официальными актами подтверждается признание «всеми державами» русских прав на Алеуты и чем наши «всеми признанные» права на Алеуты отличаются от якобы спорных наших прав на Аляску, на Кадьяк?

И почему, начав — ни с того ни с сего — оспаривать российские права на Аляску, янки помалкивают насчёт более южного Ново-Архангельска и всего архипелага Александра? Не потому ли (а это было именно так!), что Ново-Архангельск являлся тогда единственным цивилизованным центром в огромной тихоокеанской северной зоне, и только там янки могли получить помощь в случае нужды или беды?

Протокол конференции высокомерно отмёл все тревоги и сомнения РАК, однако единодушия среди членов её комитета протокол зафиксировать не смог. Напротив, пришлось зафиксировать обратное…

В составе комитета было пять человек. Вряд ли стоит сомневаться, что Нессельроде и Полетика, опоясавшись кожаными фартуками, «играли» на стороне янки…

Михаил Сперанский своих «фартучных» склонностей никогда особо и не скрывал, что лишний раз подтвердил, безоговорочно став на сторону двух якобы российских дипломатов…

Егор же Францевич Канкрин приложил к протоколу такое своё особое мнение, которое было равнозначно, по сути, отказу от подписи, прямо отказаться от которой он мог разве что ценой отставки от недавно полученного им поста.

Канкрин записал:

«Что касается вопроса торгового, то министр финансов не находит возможным отказаться от мнения, что для Американской компании было бы куда выгоднее сохранить непрочное положение, определяемое её правами на 1821 г., нежели регулировать деятельность жителей Соединённых Штатов… Однако, учитывая, что министерство иностранных дел придаёт большое значение вопросу территориальному, а отказ ратифицировать уже подписанный договор поставил бы нас в невыгодное положение, министр финансов…считает нужным приложить записку с изложением своего мнения.

Генерал Канкрин».

Иными словами, Канкрин, с одной стороны, вред Конвенции признал, но с другой — уклончиво развёл руками: мол, по моей части — бред и вред, а как там по части внешнеполитической, пусть господа дипломаты разбираются сами, им, мол, и географические карты в руки. Хотя как раз с территориальными вопросами всё было яснее ясного — даже к моменту продажи Русской Америки в 1867 году янки до сопродельных с ней территорий так и не добрались.

Пятидесятитрёхлетний действительный статский советник Яков Александрович Дружинин (с 1825 года ставший членом совета РАК) в выражении своего подлинного мнения был стеснён, естественно, ещё более, чем его шеф Канкрин, но и Дружинин, хотя и подписал протокол без особого мнения, счёл необходимым письменно напомнить о просьбе РАК конкретизировать географические объекты, исключаемые из сферы действия Конвенции от 5 апреля…

В результате в протоколе была зафиксирована необходимость разъяснить янки, что право торговли с туземцами и отлова рыбы и морского зверя в прибрежных водах Русской Америки, предоставленное им Конвенцией 5(17) апреля 1824 года, распространяется только на область, расположенную между 59°30, с.ш. (залив Якутат) и 54°40, с.ш. (южная граница разграничения). Если это было бы так, то из зоны соглашения исключались Алеуты, Аляска, острова Прибылова и ещё кое-что — тоже существенное… Увы, дальнейшая история с «конкретизацией» окончательно показала и доказала как лицемерие янки, так и фактическое предательство петербургских дипломатов.

Требование о точном указании географической зоны вынуждены были записать в протоколе от 21 июля 1824 года постольку, поскольку Конференция не могла просто так отмахнуться от мнения министерства финансов (Канкрин тоже настаивал на конкретизации). Поэтому 16 августа 1824 года даже Нессельроде был вынужден в соответствии с протоколом 21 июля направить депешу в Вашингтон Тейлю-фан-Сероскеркену. В этой депеше российскому посланнику предписывалось заявить правительству США при обмене ратификционными грамотами, что:

— императорское правительство не считает, что на побережье Сибири и Алеуты распространяется десятилетнее разрешение рыбной ловли, охоты и торговли;

— начиная с 59°30, с.ш. на северо-западном побережье Америки, Россия не позволит иностранным кораблям ни подходить к берегу ближе чем на две морские мили, ни заниматься охотой, рыболовством или торговлей с туземцами.

Такое уточнение было корректным, но этого надо было добиваться раньше — до подписания Конвенции. Тем более что такой поворот дела никак не устраивал США, которым надо было залезть к русским в карман до самого дна!

Причём при всей сложности и длительности коммуникаций того времени можно предполагать взаимный сговор клики Нессельроде и клики Адамса. Ну, действительно, в протоколе от 21 июля 1824 года оговаривалось, что Тейль «должен упомянуть о сём последнем предложении (относительно «географии» Конвенции. — С.К.) не прежде как тогда, когда будет уверен, что оное примется за благо и что сим предложением не воспрепятствует он правительству Соединённых Штатов утвердить условие 5(17) апреля». Но, во-первых, с чего вдруг Нессельроде полагал, что янки обрадуются нашему разъяснению? Во-вторых, Нессельроде предписывал дать это разъяснение не предварительно, а в момент обмена ратификационными грамотами. По сути, глава российского МИДа предлагал Тейлю махать кулаками после драки…

Своей инструкцией Тейлю Нессельроде формально спасал своё лицо перед царём, но ничего не добивался по существу и добиться не мог. Более того — то, как развернулись события в Вашингтоне, позволяет предполагать именно предварительный сговор, а точнее — предварительную тайную договорённость между Нессельроде и Миддлтоном (то есть фактически между Нессельроде и Адамсом) о том, каким образом торпедировать все попытки здоровых сил в России если не отменить Конвенцию, то хотя бы сделать её условия более приемлемыми для России.

А уж то, что всё вышло в Вашингтоне для России оскорбительно и унизительно, — вне сомнений.

ДЕПЕШУ Нессельроде от 16(28) августа 1824 года доставил в Вашингтон юный Ахиллес Шабельский, второй секретарь миссии в Филадельфии. И доставил он её 23 ноября (6 декабря) 1824 года. На следующий же день Тейль отправился к Адамсу. Как раз в этот день открывалась и очередная сессия конгресса.

— Господин Адамс! Наша Американская компания после подписания апрельского условия возбудила столько жалоб, что его величество император надеется найти у вас понимание… Дело вот в чём…

И Тейль начал рассказывать Адамсу о том, о чём мы уже знаем, то есть о том, что необходимо более точно и конкретно определиться с зоной действия Конвенции. При этом Тейль подчёркивал, что Россия не намерена ограничивать свободу мореплавания, а всего лишь намерена не допускать неконтролируемое присутствие иностранных судов в прибрежных (собственно — территориальных) водах.

Адамс, хотя и слыл человеком раздражительным, слушал внимательно, не перебивая, с выражением спокойствия и даже благожелательности. А выслушав, благодушно же ответил:

— Господин барон! Если бы вы вручили подобную ноту при обмене грамотами, то не могли бы вызвать с нашей стороны иного ответа, кроме следующего: «Правительство Соединённых Штатов не облечено властью давать собственное толкование Конвенции… тут всё решает конгресс, а в сомнительных случаях — судебный орган Союза… После ратификации Конвенция становится законом, и правительство с той поры ничего не может изменить»…

Как видим, «разделение властей» и «систему сдержек и противовесов» за океаном выдумали, конечно, неглупо… Всегда можно было Ивану кивать на Петра, Петру — на Ивана, Адамсу — на Монро, Монро — на конгресс, конгрессу — на Верховный суд, а суд мог сказать «нет». А на «нет», как известно, и суда нет.

Заявив то, что он заявил, собеседник Тейля спокойно предупредил движением ладони вопрос российского посланника и неторопливо продолжал:

— Поэтому ваше заявление при обмене грамотами ничего не даст… Если же сообщить о нём до ратификации, то противники Конвенции в сенате могут воспользоваться этим предлогом для отсрочки на основании того, что мы ещё не достигли единогласия в толковании договора…

Тейлю бы тут сказать: «Так в чём дело?! Давайте его достигнем! Пока Конвенция подписана лишь правительством! А мы ведь просим вас о том, с чем вы вроде бы должны быть согласны…»

Увы, ничего подобного он не сказал.

Барона Фёдора Васильевича Тейля-фан-Сероскеркена (1772–1826) обвинять в сговоре с кем-то не приходится. Он просто отличался скорее обстоятельностью, чем быстротой реакции и остротой мысли. Поэтому ничто не мешало Адамсу разглагольствовать и далее, чем он и занялся, вволю отыгрываясь за свою притворную сдержанность в начале беседы:

— Наша Конвенция произведёт на общественное мнение этой страны самое выгодное впечатление и настроит его в пользу России… Но если бы затруднения возникли в самый момент обмена ратификационными грамотами, это привело бы к иному результату… Я рассматриваю наши страны как естественных друзей. Как президент, так и я исполнены самого искреннего желания сделать всё от нас зависящее, дабы уважить его императорское величество, и мы с неизменной готовностью и почтением встретим предложения, которые нам будут сделаны с его стороны…

Такое поведение Адамса стоило бы оценить как наглость, однако наглость и бесстыжесть — родовые признаки американского политикана, поэтому следует сказать, что Адамс всего лишь вёл себя естественно — для себя. Но логика у Адамса хромала: Тейль сделал ему вполне конкретные предложения, а Адамс заявлял, что готов принять всё, что Россия в лице царя ему предложит, лишь для того, чтобы тут же вежливенько послать предложенное Россией ко всем чертям!

Более того! Увлёкшись собственной спесью, Адамс ляпнул такое, что позже позволило Тейлю его немного поддеть, хотя до конца оплошкой Адамса Тейль не воспользовался. Беседа официальных представителей двух стран — это не болтовня в уютном ресторанчике, она фиксируется взаимно и нередко взаимно же потом согласовывается в виде резюме. Соответственно, выше- и нижеприведённые диалоги взяты из документа. Так вот, Адамс заявил Тейлю:

— Лично я придерживаюсь мнения, что наши соотечественники не имеют никакого намерения распространять свои торговые предприятия ни на Сибирь, ни на Алеутские острова; я не думаю также, что они собираются направиться на 59° или даже на 57° северной широты… Отнюдь не такого рода деятельность имелась в виду. Но официальный демарш на сей счёт мог бы породить такую идею…

Итак, государственный секретарь США Джон Куинси Адамс милостиво оставлял Сибирь полностью русским… Но при этом пробалтывался, что мнению США, имеющийся текст Конвенции от 5 апреля 1824 года якобы даёт американцам основания претендовать на свободу рук не то что на Алеутах или на Аляске, но даже в русской Азии!

Но и это еще не всё… Через несколько дней Тейль передал Адамсу на согласование резюме, где слова госсекретаря были изложены в том виде, в котором их услышал Тейль и в котором они выше приведены. И вот тут Адамс начал настаивать на поправке… Он хотел, чтобы слова «…ни на Алеутские острова; я не думаю также, что они собираются направиться на 59° или даже на 57° с. ш…» были исключены…

— Но, господин Адамс, — возразил Тейль, — моя память может скорее оказаться несовершенной, чем мне изменить… Я ведь слышал это так!

— Нет, нет, я не мог так сказать, — тут же стал отнекиваться Адамс, — или вы меня неверно поняли, или я неточно выразился! Я недостаточно сведущ в делах, относящихся к американской торговле в тех краях, чтобы высказываться подобным образом! Я мог говорить только о побережье Сибири…

Глава 6

Русская Америка и «старец Кузьмич»…

РАССКАЗ о царе — даже если царь незначителен — будет неизбежно и рассказом о жизни подвластной ему державы, о его времени… А Александр I был натурой не менее сложной, чем его эпоха… И, рассматривая конец Александровской эпохи через личность царя, приходится идти по пути не только реконструкции событий, но и по пути обоснованных предположений.

Одним из таких предположений автора является версия о том, что негативный поворот в истории Русской Америки, обусловленный русскими Конвенциями 1824 и 1825 годов с англосаксами, стал одной из основных внутренних причин окончательного надлома царя и его ухода с трона в конце 1825 года.

Именно — ухода, а не смерти…

Официально считается, что Александр I осенью 1825 года, находясь на Юге России, простудился, 27 октября неожиданно в Таганроге слёг, а в 10 часов 50 минут 19 ноября скончался. Однако уже давно по печатным страницам — не академических монографий, правда, — блуждает история «старца Кузьмича»… Она гласит, что царь не скончался в Таганроге, а инсценировал кончину, ушёл в небытие лишь политическое и случайно оказался в поле зрения властей только в 1836 году в городе Красноуфимске Пермской губернии — уже в качестве «не помнящего родства старца Фёдора Кузьмича».

Битый батогами как бродяга, Кузьмич был сослан в Томскую губернию на поселение в деревню Зерцалы. В Сибири он — в условиях, впрочем, свободных и спокойных — провёл последние почти тридцать лет жизни, скончавшись 20 января 1864 года. То есть если это был бывший царь — восьмидесяти семи лет от роду.

Версия ухода царя в старцы сегодня становится всё более весомой и популярной. Так, например, последняя часть биографии Александра I, принадлежащей перу А.Н. Архангельского и изданной в 2005 году в издательстве «Молодая гвардия» в серии «ЖЗЛ», прямо названа: «Жизнь после жизни». Причём над «феноменом Кузьмича» задумывался и задумывается не один Александр Архангельский. По теме постепенно накапливается всё более обширная фактография, и — отнюдь не только бульварного характера. Достаточно сказать, что в августе 2015 года газета «Комсомольская правда» опубликовала большое интервью с академиком-историком Андреем Сахаровым, где тот однозначно подтверждал идентичность императора Александра и Фёдора Кузьмича… Конечно, сам Сахаров — фигура политически сомнительная, но его историческая эрудиция сомнений не вызывает.

Истории с кончиной (?) императора и со старцем Кузьмичом в этой главе будет уделено достаточно внимания, и — без ухода от основной темы. На мой взгляд, царь Александр, старец Кузьмич и Русская Аляска взаимно связаны. Судьба «старца Кузьмича» для меня — лишь малая часть судьбы императора Александра, как и сама судьба Александра — лишь часть судьбы Русской Америки…

А вот судьба Русской Америки…

Судьба Русской Америки — вначале величественная, позднее трагическая, а затем фарсовая — к концу XIX века и в веке ХХ определила всю геополитическую картину на Дальнем Востоке и на Тихом океане… Не исключаю, что её история не окончена даже в новом, только что начавшемся XXI веке. Как это ни фантастически выглядит на первый взгляд, Аляска вновь может стать российской, хотя и не в условиях путинской «России». Но это — очень уж отдельный разговор!

Если же иметь в виду прошлое, то не приходится сомневаться в том, что судьба Русской Америки мощно повлияла как на будущее всей России, так и на картину мира в целом. Это по сей день мало кем осознано в полной мере, зато многими лукаво и сознательно замалчивается, но это — так. И проблема верного взгляда на Русскую Америку — не только историческая проблема. Она способна повлиять и на будущее планеты. А история «старца Кузьмича», в которого, скорее всего, преобразился царь, оказывается каплей, отражающей и русский микрокосм, и русский макрокосм… К тому же от русских «американских» черт эпохи Александра I тянется прямая линия к политическим диверсиям Витте на рубеже XIX и XX веков, к Порт-Артуру, к Русско-японской войне…

Вот почему мы временно отойдём от темы непосредственно Русской Америки, чтобы попытаться хотя бы немного разобраться в психологическом облике «победителя Наполеона»…

ИМПЕРАТОРУ Александру I нельзя отказывать в определённом патриотизме — весьма своеобразном, более манерном, чем подлинном, но всё же патриотизме. И уж вне сомнений то, что царь был человеком образованным и воспитанным в духе весьма либеральном. Напомню, что воспитателем его (и его брата Константина) был знаменитый впоследствии швейцарский республиканец Фридрих-Цезарь Лагарп, с которым Александр поддерживал отношения и после отъезда того на родину.

Не без влияния Лагарпа император мыслить умел, и даже — мыслить широко, но, к сожалению, широта мысли редко проявлялась у Александра в сфере действия. Вот фраза из его инструкции от 11(23) сентября 1804 года своему доверенному представителю Николаю Новосильцеву, отправляющемуся в Лондон:

«Не желая заставлять человечество идти в направлении, обратном прогрессу (что, впрочем, ввиду успехов, достигнутых просвещением, было бы предприятием, обречённым на неудачу, которое обернулось бы против самих вдохновителей), я хотел бы, чтобы оба наших правительства (России и Англии. — С.К.) согласились между собой не только не восстанавливать в странах, подлежащих освобождению от ига Бонапарта, прежний порядок вещей со всеми его злоупотреблениями, с которым умы, познавшие независимость, не будут уже в состоянии примириться, но, напротив, постарались бы обеспечить им свободу на её истинных основах»…

Занятно, что это написано будущим «столпом» «Священного союза монархов».

Александр не раз задумывался об освобождении крестьян и в последний раз поручал разработать соответствующий проект Аракчееву в 1818 году. Но жизненного «запала» у царя тогда уже не было, проект остался проектом. Однако само это намерение тоже о чём-то говорит. Как, впрочем, и отказ от него.

Был, правда, в феврале 1802 года Указ «о вольных хлебопашцах», была в 1816 году отмена крепостной зависимости в прибалтийских губерниях… Но было в предпоследнем «александровском» 1824 году и снятие ограничений с торговли крестьянами.

Александр был патриотом, что сказалось даже в таком вот разговоре его посланца генерал-адьютанта Александра Дмитриевича Балашова с Наполеоном 13 (26) июня 1812 года.

— Какая дорога ведёт на Москву? — высокомерно спросил Наполеон у Балашова.

— Ваше величество, — ответствовал тот, — сей вопрос меня немного затрудняет…

— То есть?

— Ну, русские, как и французы, говорят, что все дороги ведут в Рим…

— Да, но я вас спрашиваю о Москве, генерал!

— Так и я о том же… Дорогу на Москву избирают по желанию… Король Карл Двенадцатый шёл через Полтаву…

Такой чисто русский ответ — даже если считать его апокрифом мог дать царедворец лишь такого монарха, который таким ответом стал бы гордиться, причём из побуждений именно патриотических. Но при этом Александр был патриотом непоследовательным: в чём-то — деятельным, в чём-то — нет. Любил русских, а отличал остзейцев или иностранцев на русской службе, удостаивая их и чинов, и орденов и — что ещё прискорбнее — доверия и важных поручений.

Не отличался он и благодарностью… Характерна в этом отношении мысль Пушкина, высказанная им в письме Кондратию Рылееву в июне 1825 года. Пушкин писал, что вот, мол, его, Пушкина, за последние годы в журналах хвалили «поделом и напрасно», и далее продолжал: «А об нашем приятеле (это он имел в виду царя. — С.К.) ни гугу, как будто на свете его не было. Почему это? Уж верно, не от… радикализма такого-то журналиста, нет, — а всякой знает, что хоть он расподличайся, никто ему спасибо не скажет и не даст ни 5 рублей — так лучше ж даром быть благородным человеком»…

Да, ценить людей царь не умел, даже тех, кто готов был «расподличаться», не говоря уже о тех, кто был благородным не по той причине, что его не покупали, а потому, что имел благородную и деятельную русскую душу. И в то же время окружение царя и его администрация включали в себя людей и достойных. Иначе дела в России вообще шли бы из рук вон плохо.

Главное же — ни в чём Александр не проявлял не то что силы духа, но даже настойчивости… Причиной были, очевидно, как природные черты характера, так и некоторые обстоятельства его личной биографии.

Его бабка Екатерина Великая снабдила его воспитателей не только рядом инструкций-«наставлений» относительно различных сторон воспитания внуков Александра и Константина, но и «выборными (избранными. — С.К.) российскими пословицами» в количестве 126 штук…

Начинался список с пословицы «Аще царство разделится, вскоре разорится», а заканчивался так: «Ешь не кроши, а больше не проси»… Детский ум цепок, а у Александра и вообще с памятью всё обстояло более чем хорошо. Так вот, были в екатерининском списке и две такие пословицы, над которыми в зрелые годы император имел повод задуматься не раз… Это — «Чем кого взыщешь, впредь и себе того сыщешь» и «Чем поиграешь, тем и зашибёшься». Иначе можно сказать и так: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе»…

А Александр сделал — отцу.

Александр стал отцеубийцей…

И знал это.

И знал, что все знают это — вплоть до императора Наполеона, который однажды прозрачно и обидно ему на это намекнул — и в грозной статье в своём официозе «Монитёр», и в ответной ноте на протест России после расстрела герцога Энгиенского во рву Венсенского замка.

Наполеон тогда ответил, что не протестовал бы, если бы Александр подобным образом поступил с убийцами своего отца, павшего жертвой происков Англии. Царя ответ императора французов обидел смертельно, хотя этот ответ был абсолютно Александром заслужен.

Тогда — в 1804 году — Александр был молод, но затем наступила зрелость… Всё чаще приходил тот пушкинский «жизни холод», который с годами способен вытерпеть без душевных потерь далеко не каждый.

А скорее всего — вообще никто.

Мысли об отце не могли не томить всё жёстче и всё чаще… И уже одно это почти автоматически с какого-то момента обеспечивало сыну, согласившемуся на убийство придворными ренегатами своего отца, сильнейший душевный надлом. Тем более что со временем он не мог не понимать, что отец был не таким уж и самодуром. Недаром Александр не только не оттолкнул от себя отцовского фаворита Аракчеева, но до конца опирался на него.

Было у царя немало и других поводов для накапливающейся усталости и нарастающего опустошения. А с ними усиливались непоследовательность и половинчатость решений. Так, в 1809 году он увлёкся проектом Сперанского о постепенном переходе к конституционной монархии, а в марте 1812 года Сперанского отставил и сослал… А потом — опять возвысил.

Дело тут не в самом Михаиле Михайловиче Сперанском — фигуре лично для меня по сей день тёмной. Дело в том, что в отношении к Сперанскому непоследовательность Александра, сопровождавшая его всю его жизнь, проявилась, может быть, лучше, чем в чёмлибо еще…

А Наполеон?

Этот почти безродный, но «баловень» — как могло показаться взгляду поверхностному — судьбы не мог не раздражать Александра уже самим фактом своих успехов. Он заслонял фигуру русского императора, претендовавшего на собственную незаурядность европейского и мирового масштаба. И царь — без особого к тому повода, начал в 1806 году войну с Наполеоном, был им бит, потом заключил с ним в Тильзите в 1807 году наступательный и оборонительный союз, присоединился к континентальной блокаде Англии.

Англия была враждебна России… Наполеон был враждебен петербургской и московской аристократии — и как аристократии, и как русским «лендлордам», то есть крупным помещикам-землевладельцам. И Александр опять колебался…

СЧИТАЕТСЯ общим местом, что континентальная блокада якобы подрывала экономику России. И цифры в исторических монографиях это вроде бы подтверждают. И вроде бы тот же Сперанский именно губительностью блокады для русской торговли объяснял царю неизбежность войны с Францией (хотя по другим сведениям, он, напротив, был сторонником русско-французского союза). Но вот наш, затюканный во время оно академиком Е.В. Тарле, историк Михаил Николаевич Покровский сообщает, что расцвет русского бумагопрядильного производства был создан, оказывается, именно Тильзитским миром, через год после подписания которого появилась первая русская бумагопрядильня («бумажными» тогда называли ткани, которые позднее стали называть «хлопчатобумажными»).

А в 1812 году — году «предсказанной» Сперанским войны с Наполеоном их, русских прядильных фабрик, в одной Москве было одиннадцать. А с исчезновением английских купцов русские купцы сделались «царями петербургской биржи».

У того же Покровского попадается «Патриотическое рассуждение московского коммерсанта о внешней российской торговле», относящееся к началу 20-х годов XIX столетия… И вот что писал «московский коммерсант», сожалея о временах континентальной блокады:

«Не только многие богатые коммерсанты и дворяне, но из разного состояния люди приступили к устройству фабрик и заводов разного рода, не щадя капиталов и даже входя в долги… Всё оживилось внутри государства и везде водворилась особенная деятельность.

Звонкая монета явилась повсюду в обороте, земледельцы даже нуждались в ассигнациях; в московских же рядах видны были груды золота; фабрики суконные до того возвысились, что китайцы не отказывались брать русское сукно, и кяхтинские торговцы могли обходиться без выписки иностранных сукон. Ситцы и нанка стали не уступать отделкою уже английским; сахар, фарфор, бронза, бумага, сургуч доведены едва ли не до совершенства. Шляпы давно уже стали требовать даже за границу. При таком усовершенствовании русских фабрик в Англии едва ли не доходили до возмущения от того, что рабочему народу нечего делать».

Читаешь, и глазам своим не веришь! Ну, знал, ну, понимал, что континентальная блокада дала мощный толчок промышленному развитию Франции и европейского континента, но узнать, что такой же эффект она имела и в России!

Эх, господа историки!

Неоднозначной, неоднозначной была российская ситуация первой четверти XIX века, но ещё более неоднозначной была натура того, от кого в этой ситуации зависело очень многое, если — не почти всё…

ВОТ ЕЩЁ кое-что к вопросу о положении России до 1812 года… А также — к вопросу о необходимости внешних долгов, о якобы трудностях в экономике и в финансах Российской империи, на расписывание каковых трудностей историки тоже горазды…

В апреле 1810 года придворные банкиры братья Пётр и Андрей Ивановичи Северины составили записку «Некоторые соображения о необходимости запрещения ряда ввозимых в Россию товаров как средства улучшения её торгового баланса, а следовательно, и состояния её финансов».

Что интересно… Эта записка была в 1967 году опубликована в многотомном издании «Внешняя политика России XIX и начала XX века», но — без каких-либо указаний на то, куда записка была подана и кто её «спустил» «на тормозах». А вопрос это — первостепенно важный.

К кому адресовались Северины — не знаю и я… Могу лишь сообщить, что братья Северины входили в контору придворных банкиров в последний период её существования, что старший брат Пётр скончался в 1828 году почти шестидесяти лет от роду, а брат Андрей был в 1820-е годы одним из директоров РАК. Однако можно предполагать, что записка Севериных адресовалась министру коммерции Румянцеву и адмиралу Мордвинову (оба эти имени читателю известны, а о графе Мордвинове ещё будет сказано впоследствии особо), но — для последующей передачи Александру, потому что написана была записка на стандартном деловом языке российского двора, то есть на французском.

Северины давали сложную картину российских финансов и писали: «В нынешних условиях больше нельзя ограничиваться полумерами… следует принять решительные меры, с тем чтобы эффект оказался столь же быстр, сколь неоспоримо предлагаемое лекарство…»

Рекомендация была действительно очевидна: сокращение импорта и поощрение экспорта. А соображения двух русских (без подмены) финансистов были так просты, верны и по сей день актуальны, что их приведу дословно:

«Несмотря на то что Россия находит в продуктах своей земли, в счастливых способностях своих жителей всё необходимое для жизни, располагает в более чем достаточном количестве сырьём и необходимыми навыками для развития и совершенствования промышленности и может под покровительством мудрой администрации (жирный курсив везде мой. — С.К.) превратиться в полностью независимое от других наций государство, тем не менее сейчас она ещё не в силах полностью обойтись без них. Существует целый ряд товаров, хотя и не первой необходимости, импорт которых полезен и необходим по многим причинам. Поэтому нельзя запретить импорт всех товаров иностранного происхождения, следует их классифицировать и выделить те товары, отсутствие которых меньше всего отразится на процветании государства и благополучии его жителей. Импортируемые в Россию товары можно разделить на две категории: 1) предметы, необходимые для потребления, сельского хозяйства, промышленности, искусства и науки; 2) предметы роскоши и комфорта».

Широта кругозора братьев Севериных очевидна уже из того, что они, как видим, предметы, развивающие искусство, к предметам роскоши не относили, зато резюмировали: «Насколько важно, чтобы запрет не коснулся первой группы товаров, настолько же необходимо, чтобы он был направлен против второй»…

Записка сообщала, что даже без учёта неизбежной контрабанды объём импорта в Россию некоторых, отнюдь не жизненно необходимых, товаров был в 1809 году примерно следующим:

сахар-рафинад — 17 358 800 руб.

кофе — 3 610 000 руб.

вина, водки, ром — 1 605 000 руб.

шелка, шитые золотом и серебром ткани — 8 500 000 руб.

фарфор, бронза, хрусталь — 950 000 руб.

Итого (в серебряном исчислении) — 32 023 800 руб.

Государственные расходы России в 1810 году в переводе на серебро составили 71 743 164 рубля (бюджет министерства народного просвещения составлял менее миллиона рублей серебром). Так что на отказе от всего пяти указанных выше статей элитарного импорта при переводе денег в казну Россия могла бы не то что полностью выправить свой торговый баланс, но вообще привести финансы в непоколебимо устойчивое состояние! При этом внутреннее производство получило бы мощнейший, сравнимый, пожалуй, лишь с Петровской эпохой толчок!

И всё это — ценой отказа имущей кучки, скажем, на два-три года всего-то от рафинада, кофию и шитых золотом и серебром тканей (уж чёрт с ними, фарфор, ром и «романеи» пусть оставались бы!).

Чуть позднее, 21 ноября 1810 года, были написаны следующие строки:

«Распространение роскоши породило тысячу потребностей, чуждых природе человека, которые основаны лишь на беспокойном и необузданном воображении. Отсюда эта погоня за новинками, за дорогими, издалека привезёнными предметами. Ежегодно Россия выплачивает иностранцам огромные суммы за предметы совершенно бесполезные, служащие только роскоши. Можно прийти в ужас, когда узнаёшь, что только в 1808 году мануфактуры только одного города отправили в Россию на 34 миллиона франков шёлка.

Благо государство, являющееся высшим законом для монарха, настоятельно требует, чтобы всему этому были поставлены границы».

Это можно было прочесть не в «подрывной» прокламации, не в запрещённом цензурой рукописном «списке», ходящем по рукам, а в коллективной записке комитета санкт-петербургских купцов в Государственный совет, подписанной уполномоченными А.С. Раллем, Штиглицем, Пихлером, П.И. Блессигом, Я. Молво, Фридрихом-Вильгельмом Амбургером, Шёлем, П. Севериным, Иоганном Карстенсом!

Даже носители не очень-то русских имён не выдерживали, как видим, идиотизма роскошествующих аристократов — системных предтеч «новых русских». Предлагаемые же деловыми (действительно деловыми!) людьми меры по отказу от «элитарного» импорта были тем больше разумными и — при всей простоте — дипломатически тонкими, что, укрепляя ими себя, Россия одновременно ослабляла бы Францию и Англию. Причём — не давая ни той, ни той поводов для обоснованного недовольства.

В самом-то деле!

Всякие там кофии и рафинады — это «колониальный» товар, и отказ от него, с одной стороны, создавал бы проблемы для Англии, а с другой — не мог не радовать Наполеона с его режимом континентальной блокады.

А шелка — это французский товар… Отказываясь от него, Россия создавала бы трудности для Франции, однако Наполеон не смог бы по этому поводу протестовать, если бы Россия одновременно запретила импорт колониальных товаров его основного недруга — Англии.

(Скажу сугубо в скобках, что были и другие интересные идеи относительно поправки российских дел на несколько миллионов рублей в год за счёт умной политики в совершенно ином, специфическом регионе. Не позднее 23 ноября 1810 года полковник Григорий Никанорович Струков, ведавший военным строительством по реке Илеку и в Киргизской степи, направил из Оренбурга записку министру финансов Гурьеву, озаглавленную «Описание обстоятельств и состояния с соображениями по торговле России меною товаров с народами киргиз-кайсацких орд и с городами Малой Азии, Бухарии, Хивии, Ташкента, Кокании, Кашкара и других там соседственных народов»… Заглавие тяжеловесное, зато мысли были основательные, для России однозначно и весомо прибыльные… И, увы, сановным Петербургом отвергнутые.)

С предложением запретить ввоз в страну иностранных изделий обращался к Александру Николай Семёнович Мордвинов, тогда — председатель департамента государственной экономии Государственного совета. Он предлагал использовать отсутствие английской конкуренции для развития отечественной промышленности и писал: «Выдача трудопоощрительных пособий побудит частных людей к заведению внутри собственных границ вырабатывания всех тех вещей, которые до сего времени были заимствуемы от чужих земель».

То, что предлагали царю умные и верноподданные русские люди, программировало будущее величие России и, очень вероятно, её законное первенство в Европе, да и в мире… Это был уместный повод умерить паразитизм российского поместного дворянства и знати и создать массовый противовес им в виде деятельного среднего разночинного слоя…

Это позволяло, между прочим, создать и базу для достаточно быстрого освобождения крестьянства.

Избегала бы тем самым Россия и разорительной войны с Наполеоном, поскольку отпадал бы главный спорный момент — участие или неучастие России в континентальной блокаде Англии, предпринятой императором французов.

Однако Александр не смог выдержать одну линию и здесь — ни во внутренней политике, ни во внешней. Во время последней встречи двух императоров в Эрфурте в сентябре 1808 года Наполеон был намерен породниться с Александром, жениться на его младшей сестре Анне Павловне. Это был бы приговор Австрии, враждебной России. Это был бы приговор Англии, тоже враждебной России. Союз Франции и России стал бы и преградой для быстрого усиления Соединённых Штатов Америки, угрожающего интересам России.

Увы, в Эрфурте Талейран предал Наполеона и настроил против него русского императора. Александр почти грубо отказал Наполеону в руке сестры и повёл дело к разрыву. Тогда он говорил с императором французов в последний раз, и разговор наедине был долгим. А ведь они и до этого не раз говорили о вещах далеко не праздных, оставались наедине часами…

АЛЕКСАНДР порвал с Наполеоном, но впоследствии вполне мог и задумываться — а стоило ли? Сразу после Тильзитской встречи он говорил французскому послу Савари: «Ни к кому я не чувствовал такого предубеждения, как к нему, но после беседы, продолжавшейся три четверти часа, оно рассеялось как сон». Как ни крути, Наполеон был жизнь — не то что все эти, утянутые в золото камзолов, мертворождённые питты, каннинги, шатобрианы, меттернихи, нессельроде…

А 1812 год?

Начало войны, отход армии… Колебания в назначении Кутузова… Бородино, растущая слава Кутузова и скрытое осуждение Александра даже любимицей-сестрой Екатериной Павловной за отъезд из армии… Хотя отъезд был не трусостью, а необходимостью, его желал и Кутузов. Это всё тоже были немалые камни, всё более отягощавшие душу… И опять непоследовательность — победили Наполеона русские, а генеральские чины всё чаще получали от царя немцы-остзейцы.

Александр был самолюбив, но скрытен… Кто-то называл его сфинксом… А Пушкин в 1829 году — уже после смерти царя — написал о нём:

Недаром лик сей двуязычен;

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин…

Но подобные «противочувствия» оставляют по себе в душе очень нехороший след. Да и всегда ли противочувствия были лишь следствием привычки?

Вот малоизвестная русским людям, а при том — небезынтересная, история с поэтом Гаврилой Романовичем Державиным, которого Александр назначил в 1802 году министром юстиции (первым, кстати, в истории российской государственности!) и генерал-прокурором…

Ещё при Павле Державин был послан «для обозрения положения белорусских крестьян» и пришёл к заключению, что, кроме «своевольства помещиков», одна из главных причин бедственного состояния — еврейские корчмари и винокуры, спаивавшие селян и обиравшие их до нитки. Соответственно, Державин предлагал законодательно ограничить такую деятельность евреев, «обратив их к земледелию и полезному для общества ремеслу»…

Кончилось тем, что 9 ноября 1802 года по распоряжению царя был создан особый пятичленный Еврейский комитет из Державина, министра внутренних дел графа Виктора Кочубея, графа Валериана Зубова, князя Адама Чарторижского (Чарторыйского), сенатора графа Северина Потоцкого и депутатов от губернских еврейских кагалов.

Чарторижский, Зубов, Потоцкий имели в Западном крае имения и получали с местных евреев доходы за аренду.

Кочубей занимался тем же на Украине.

Паника в кагалах поднялась, тем не менее, нешуточная… 13 (13-го!) декабря 1802 года Минский кагал принял постановление: «Вследствие распространившихся неблагоприятных слухов из столицы Петербурга… необходимо поехать в столицу Санкт-Петербург и просить Государя (да возвысится слава его!), чтобы не делали никаких нововведений...»

Поскольку предполагались «большие расходы» и предвиделось «много издержек», кагалом был введен процентный сбор, при этом постановлялось: «Кто не внесёт помянутого сбора, тот будет оглашён как человек, отделившийся от общины. Кроме того, даётся власть такового человека подвергать разным штрафам и преследовать его настолько, на сколько хватит силы Израильского народа».

Угроза, заметим, нешуточная во все времена, за исключением разве что египетского пленения евреев.

Собран был миллион рублей. Это — лишь с копеечных, собственно, отчислений. Какими же были тогда доходы?

Недёшево, выходит, обходились эти винокуры России!

Один из них, знакомый Державину делец Нотка, пришёл к поэту-министру домой, и там состоялся примерно такой разговор:

— С чем пожаловал, Нотка?

— Вот, подалок принёс Вам, Васе высокоплевосходительство!

— Подарок?

— Ага — сто тысяц…

Собран был миллион, членов комитета было пять, и «доля» каждого составляла, таким образом, двести тысяч. Однако Нотка, похоже, был не прочь погреть руки даже на кагальной взятке сановникам.

Державин сдвинул брови:

— Сто-о-о ты-ы-сяч?

— Езели мало, так вот двести…

— И за что же это?

— А вы в комитете согласитесь с тем, цто будут длугие говолить, и больсе ницего не надо…

Уважаемый читатель! Державин деньги… взял. И тут же отнёс их царю в расчёте на немедленную, бурную и действенную реакцию.

Александр деньги тоже взял.

И всё — ни государева слова, ни государева дела…

А на первом же заседании Еврейского комитета все — кроме Державина — высказались за то, чтобы оставить евреям право винной продажи. Видя это, Гаврила Романович, хотя и был он «жителем Парнаса», прибег к настолько энергичной «ненормативной лексике», что вопрос завис.

Не прошло и года, и 8 октября 1803 года поэт от министерского поста был отставлен. Накануне он был у царя и спросил прямо:

— Государь, чем я прослужился?

— Ты очень ревностно служишь, — хмуро ответствовал вопрошаемый.

Державина в министерстве юстиции и в Еврейском комитете заменил светлейший князь Пётр Васильевич Лопухин (он считался противником Сперанского), и с назначением этого сиятельного «лопуха» дела пошли на лад — быстренько разработали и приняли такое «Положение для евреев», которое вроде бы что-то им и запрещало, а на самом деле — всё по-прежнему разрешало.

Указом императора от 9 декабря 1804 года «Положение» было утверждено. И доведено было до общего сведения следующее:

«Лучше и надёжнее вести евреев к совершенству, отворяя только пути к собственной их пользе, надзирая издалека (?! — С.К.) за движениями их и удаляя всё, что с дороги сей совратить их может, не употребляя, впрочем, никакой (??!! — С.К.) власти, не назначая никаких особенных заведений, не действуя вместо их, но раскрывая только собственную их деятельность. Сколь можно меньше запрещения, сколь можно более свободы (!!! — С.К.)».

Еврейский историк Фин писал позднее: «В указе своём… император Александр I открыл перед светом свою справедливость относительно нас, евреев, и рекою потекла на нас великая его милость».

Ещё бы! Ведь в ответ на царёву милость разливанной рекою в раззявленные русские рты потекла вонючая сивуха, протекающая в корчмарские, винокурские и сановные карманы уже червонным золотом!

Формулировки «Положения…» просто восхищают! Это же надо так здорово, демократично и политично всё об евреях в России объяснить — что надо для их пользы русским делать!

Кто бы нечто такое и для русских в России написал?

Автором же «Положения для евреев» (тут уж точно — «для...») стал тридцатилетний Михаил Сперанский, проживавший в то время в доме петербургского дельца-миллионщика Перетца и трудившийся под началом графа Кочубея. Это о последнем Филипп Вигель сообщал, что тот крутил с Перетцем финансовые шашни… («Пошли толки о тесных связях его (Кочубея. — С.К.) с Перецом, с Штиглицом, евреями-миллионерами, кои по его покровительству имели в руках своих важные отрасли государственных доходов...»

Делец Перетц был связан с банкиром Николаем Штиглицем, а брат Штиглица — Бернгард занимался винными откупами в Кременчуге.

Такие вот «деловые» связи…

Державин считал, что Сперанского купили, а историки считают, что «взять» он всё же не взял, а просто обеспечивал себе карьеру. Лично я думаю, что правы и поэт, и историки, с одним лишь замечанием: Сперанский — как неглупый человек, не взять взятку не мог! Не мог, потому что — как неглупый человек — не мог не понимать, что даже если бы он ничего и не взял, то всё равно в это (и — вполне резонно) ни в реальном масштабе времени, ни позже никто бы всё равно не поверил. Кроме разве что господ историков, ибо им обязательно подавай документы! А документов, подтверждающих приём «подарка», в архивах, естественно, не отыщешь.

Зато в исторических архивах хранятся документы о других давних событиях… И эти документы свидетельствуют, что 21 ноября 1818 года уполномоченные России внесли на обсуждение Аахенского конгресса Священного союза монархов записку бывшего секретаря прусского короля по иностранным делам пастора Дома. Если кто-то удивится — с чего это вдруг сей труд приняли на себя русские? то отвечу: записка поступила на имя Александра. Сутью же записки была следующая реформа европейского гражданского и политического законодательства: 1) предоставление евреям равных с христианами прав; 2) обязательство правительств предписать иерархам церкви проповедовать самую широкую терпимость в отношении евреев.

Доктор Шеффер в те же дни так и не смог пробиться к русскому императору со своей запиской о возможных русских Сандвичах-Гавайях. А вот пастор Дом пробился! Видно, Александр даже в 1818 году считал, что он пролил на избранный народ ещё не все потоки своего благоволения. Однако остальные цивилизованные участницы конгресса — Англия, Франция, Пруссия и Австрия были в этом отношении менее любвеобильны и записали в совместном протоколе: «Конференция, не разделяя безусловно всех мнений автора документа, воздаёт должное общей направленности и похвальной цели его предложений».

Тем и ограничились.

Истории с «Положением для евреев» Сперанского и запиской пастора Дома приведены здесь не только для того, чтобы дать примеры некоторых «противочувствий» Александра… Они приведены, прежде всего, для того, чтобы стала более очевидной вся корректность постановки следующего вопроса: «Если на императора так могла «надавить» внутренняя, от него полностью, казалось бы, зависевшая великосветская шушера вместе с шушерой кагальной, то как же на него могла «надавить» и, конечно же, «надавила» внешняя мировая «золотая» шушера за его «американские» мечтания?»

По видимости, Россия была великой империей, а на деле её уже постепенно затягивали в сети внешних займов и долгов, причём долги делались не в интересах экономического и промышленного развития России, а — впустую. В результате в 1823 году консолидированный государственный долг России составлял 672 миллиона рублей, займы у банков — 78 миллионов серебряных рублей, а к концу царствования Александра общая сумма долга вместе с ассигнациями, признанными в 1810 году государственным долгом, составила 1 миллиард 345 миллионов рублей. Бумажный рубль постоянно обесценивался, Александр это знал, однако не только не противодействовал процессу, но сам ему своим безволием способствовал. А при этом не мог не испытывать некоего внутреннего бессильного «противочувствия» происходящему по его формальной воле, но — противно его желанию.

В глазах Европы Александр был окружён ореолом победителя Наполеона и был столпом Священного союза монархов. Франция его ослушаться не могла, Австрия, в общем-то, — тоже.

Англия?

Уже тогда замахиваясь на весь мировой колониальный небосклон, Англия не могла всё же позволить себе роскошь прямой военной конфронтации с Россией…

Америка же тогда была страной по преимуществу земледельческой. На западном побережье Тихого океана Америка не имела тогда ни сильных военных позиций, ни военного флота… Собственно, США не имели тогда, по сути, и самого западного побережья!

Ни Америка, ни Англия в 1820-е годы не смогли бы эффективно противодействовать России на Тихом океане военным путём — если бы Россия повела себя решительно. Тем не менее царя вынудили дезавуировать его «берингов» Указ от 4 сентября 1821 года и заключить с англосаксами две унизительные конвенции по Тихому океану. Его ведь к этому вынудили, явно на него «надавив».

Изменить ситуацию можно было лишь крутыми, решительными мерами. Но решительности не проявляли ни держава, ни её верховный вождь. Не было у Александра Павловича Романова натуры Александра Андреевича Баранова. К 1822 году он всё менее занимался делами государства, передоверяя их нередко проходимцами вроде Нессельроде и Полетики.

У РЕШЕНИЯ Александра удалиться в историческую тень могло быть и было немало причин, начиная с того, что он не мог не опасаться повторения с ним самим истории с его отцом. Но очень вероятно, что именно история с неудавшимся «американским» Указом 1821 года, а точнее — с двумя «англосаксонскими» Конвенциями 1824 и 1825 года, окончательно психологически сломала Александра. И он после этого какое-то время просто «тянул лямку», а потом ему тянуть её надоело.

Хотя не исключено, что тот надлом, которым его судьба была чревата уже с 11 марта 1801 года, когда Пален и Беннигсен в роли тёмных убийц вошли в спальню его отца, и который стал очевиден для всех с начала 1820-х годов, произошёл уже в 1815 году — сразу после видимого триумфа, после Венского конгресса… Там его окружали лицемеры, людишки мелкого, хотя формально и европейского калибра. И не понял ли он там, что отныне его удел — быть окружённым ими до конца своих дней? Не пришло ли ему на ум, что вышло так потому, что единственного человека-явление, единственного великого по своим личностным качествам его современника-политика он в Эрфурте «сдал» этой раззолоченной, мишурной и шкурной сволочи?

Александр ещё властвовал и распоряжался, но был всё более нерешителен в своих замыслах и всё менее последователен. В сентябре 1817 года, за обедом по случаю отъезда из Киева, он вдруг публично с твёрдостью заявил:

— Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш… он должен оставаться на своём посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться…

Гости и флигель-адъютанты запротестовали, а царь с выразительной улыбкой ответил:

— Пока я чувствую себя хорошо, но через десять или пятнадцать лет…

А в декабре 1818 года умерла подруга молодости, сестра-любимица Екатерина Павловна. Отчуждение с жизнью нарастало, приходили отнюдь не державные мысли и настроения… Летом 1819 года закончились маневры под Красным Селом, и император Александр напросился на обед к двадцатитрёхлетнему командиру 2-й бригады 1-й гвардейской дивизии Николаю Романову.

Слово «напросился» тут вполне уместно, потому что старший брат решил пообедать у родного младшего брата. И вот после обеда император вдруг начал разговор, поразивший августейшего гвардейца, по его собственному признанию, «как громом».

— Николай, — сообщил император, — я чувствую себя худо и скоро лишусь потребных сил, чтобы по совести исполнять свой долг так, как я его разумею…

За тихим столом, где кроме братьев была ещё жена Николая — Александра Фёдоровна, беременная старшей дочерью Марией, сразу стало окончательно тихо.

— Так вот, — продолжил Александр, — я в недалёком будущем думаю отречься…

Тишина стала мёртвой.

— Константин бездетен и к трону питает природное отвращение…

Николай замер, а старший брат закончил:

— Достоинство монарха со временем придётся принять тебе…

Царская невестка охнула и заплакала. Николай не выдержал и заплакал тоже.

— Ну-ну, братец, к чему? — успокаивал его царь.

— Но я совершенно не готов! У меня и духа нет на такое великое дело!

— А и я был не готов, и принял дела в совершенном запустении, а тебе сдам державу в полном порядке…

Александр вскоре откланялся, а Николай остался наедине с чувствами, как он сам писал, «человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами, и с которой открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться»…

Георгий Иванович Чулков — автор давней книги 1928 года «Императоры. Психологические портреты», откуда я, лишь развернув их в диалог, и взял эти сведения (сам Чулков взял их у биографа Николая I — Шильдера, а тот — из записок Николая), сообщил также, что Николай записал этот разговор только через семнадцать лет и что-то, по мнению Чулкова, мог напутать.

Думаю всё же вряд ли… Николай, как и его брат, имел отменную память, да и разговор такой должен был врезаться в неё глубоко. Да и через семнадцать ли лет он его положил на бумагу?

Так или иначе, это был разговор лета 1819 года… А в феврале 1821 года Александр в течение недели пишет из австрийского Лайбаха, где проходил очередной конгресс Священного союза, длиннейшее письмо князю Голицыну, в котором то и дело попадаются признания типа: «…никогда боязнь общественного мнения не была для меня помехой; я только заботился о судилище собственной души, которая вся в Боге…», или: «…не от меня зависит побороть влечение сердца, а когда оно заговорит, то нет человеческой силы, чтобы меня переубедить против моего внутреннего влечения»…

При этом царь цитировал Послание апостола Павла к римлянам (глава XIV, стих 23): «Он осуждён, ибо поступал против убеждения, а всё, что делается против убеждения, грех» и прибавлял: «Вообще следовало бы прочесть всю XIV главу, потому что она поясняет обоюдные отношения, основанные на вере».

Если последовать совету императора и прочесть всю XIV главу Послания к римлянам, то информация к размышлению получается интересная — читатель тут может поверить мне на слово, а может и сам прочесть её…

«Августейший» историк великий князь Николай Михайлович (я на него буду позднее ссылаться часто), приводя это письмо в своей монографии «Император Александр I», пишет, что письмо носит отпечаток какой-то внутренней борьбы и необычайной нервности. Что ж, оценено абсолютно верно!

А В СЕНТЯБРЕ 1821 года Александр, казалось бы, встряхивается и издаёт Указ, делающий Русскую Америку окончательно, юридически русской на вечные времена. Он окончательноустанавливает над этими землями неотъемлемую юрисдикцию русской короны.

Если проанализировать последнее «александровское» пятилетие, то станет ясно, что «американский» Указ Александра от 4 сентября 1821 года был пиком его тогдашней внешней политики. А, скорее всего, он был пиком вообще всей его внешней политики — во всяком случае, в психологическом отношении! Да и только ли в психологическом, если отдавать себе отчёт в потенциальном значении этого Указа?

Успех в Отечественной войне 1812 года был успехом, собственно, Кутузова и лучших сил русского народа. Царь не мог этого втайне не понимать, да и вынужден был это публично признавать. А вот Указ от 4 сентября 1821 года — это был его личный триумф! Ведь Российско-американская компания и Русская Америка были детищами не только Шелихова, Резанова, Булдакова, Баранова, Кускова… Они были и его детищами! Он тоже вложил в них не только капиталы, но и часть души! Недаром же царь принял на себя половину расходов по плаванию Крузенштерна! И пусть нас не смущает, что формальным поводом для этого стало нахождение на флагманском шлюпе «Надежда» дипломатической миссии в Японию во главе с Резановым.

Лишить Российско-американскую компанию гордого права на половину финансирования первого русского кругосветного плавания Александр не мог. Однако он не мог и не захотел отказать уже себе в гордом праве зримо поддержать авторитетом русского монарха право России на добытую кровью и потом её сынов Русскую Америку!

Русскую!

За двадцать лет она действительно стала Русской… Русские там укреплялись и стояли прочно. Но туда же настойчиво стремились и англосаксы, хотя юридически Аляска ничем фактически не отличалась от Чукотки или Рязани…

Закончились первые славные двадцать русских «американских» лет, истекали привилегии и полномочия РАК по управлению русскими владениями в Америке. Пришло время их продлить, и они были продлены…

И вот теперь, в начале нового двадцатилетнего мандата РАК, он, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсониса Таврического, царь Грузинский, государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; государь и великий князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий и прочая и прочая и прочая (в том числе и «всея Северныя страны повелитель») Указом об объявлении зоны Берингова моря внутренними российскими водами совершал акт величайшего державного и геополитического значения!

Не в одном праве русских на котиков и бобров в этом море было тут дело! Ну что ему было до тех котиков?! Нет, он совершал, если вдуматься, величайший акт не только своего царствования, но и открывал новую волнующую страницу в книге великой будущности России! Он логически и юридически завершал (и завершал державно, достойно!) дело, начатое Петром, продолженное Екатериной и…

И — его отцом, так трагически преданным сыном!

Уж не знаю, но надеюсь, что, подписывая этот Указ, Александр был подлинно велик и, возможно, впервые в жизни счастлив именно как государь, как Всероссийский верховный вождь! И не мог он, изощрившийся в политических комбинациях в Европе и исправлявший должность монарха великой державы уже двадцать (!) очень неспокойных лет, не понимать, что против него не могут не ополчиться именно англо-саксы!

Ну и что!

Англосаксы стравили его с Наполеоном, сорвали его союз с ним, и всё более пёрли к власти над миром! Они нагло и нахально лезли в его законные владения, а при этом на всех углах и во всех закоулках разглагольствовали о законах, о справедливости!

Так вот же, он им покажет, что он — в своём праве!

А после всего этого, вместо обеспечения великого тихоокеанского будущего Российской державы, Александр был вынужден пойти на бесславный, конфузливый отказ от него… Летом 1822 года пришлось вместо расширения прав России в Америке поручать Полетике проведение переговоров об умалении их… Тайные внешние силы, с которыми император иногда контактировал очень тесно, оказывались сильнее его.

И если Указ от 4 сентября 1821 года стал для него психологическим пиком, личнойполитической вершиной его царствования, то русско-американская Конвенция 1824 года и русско-английская Конвенция 1825 года стали психологически (да и политически) низшей точкой его падения.

Надлом рос…

Возможно, надломом, а одновременно — и внутренним, тщательно скрываемым возмущением англосаксами, объясняется то, что именно летом 1822 года, 1 августа, он в рескрипте на имя управляющего министерством внутренних дел графа Кочубея повелел: «Все тайные общества, под какими бы именами они ни существовали, как-то масонских лож или другими, закрыть и учреждение их впредь не дозволять: всех членов этих обществ обязать, что они впредь никаких масонских и других тайных обществ составлять не будут…»

Александр знал явно многое — в том числе и о том, из чего вскоре составится выступление декабристов. В 1823 году он отставляет и Кочубея, масонского функционера, и ещё ряд сановников-масонов…

Но сил и уверенности это ему не прибавляет.

КОНЕЦ 1822 года царь провёл в Вероне на четвёртом и последнем дипломатическом конгрессе Священного союза, проходившем с 20 (по новому стилю) октября по 14 декабря. Историки сообщают, что там он необъяснимо часто и странно уединялся, был меланхоличен, чем удивлял Меттерниха, и даже вроде бы признавался тому, что хотел бы отречься…

Ещё бы! Ведь уже тогда ему пришлось фактически аннулировать свой «американский» Указ, Полетика вёл невесёлые переговоры с янки, а Веронский конгресс как раз и был посвящён делам «американским». Англосаксы — идеологи убийства его отца — готовились торжествовать и в Южной Америке, и в Северной. «Знаток России» — Адамс-младший уже готовил для президента Монро «его» послание конгрессу, и идеи будущей антирусской доктрины Монро уже витали над Вероной и над царём.

Надлом разрастался и подходил всё ближе к сердцу… Возможно, именно с досады на всё происходящее он и поддался тогда на провокацию Шатобриана с его проектом о спасении в том или ином виде юрисдикции испанской короны над землями Южной Америки.

Александр не мог не понимать, что ничем путным и конкретным эта затея с испанскими американскими колониями, чьё стремление к независимости подогревалось англосаксами, не закончится. Но, весьма вероятно, не смог отказать себе в горьком удовольствии хотя бы позлить и попугать англосаксов, хотя бы — призраком новой европейской коалиции уже не против наполеоновской Франции, а против англосаксонского союза…

В 1820 году бездетный средний брат Константин, главнокомандующий Польской армией, женился морганатическим браком на шляхтянке — графине Иоанне (Жанетте, Ирене) Грудзинской, получившей титул княгини Лович. В манифесте от 20 марта (1 апреля) 1820 года Александр объявил, что члены императорской семьи, вступающие в брак с лицами невладетельной крови, лишаются права на русский престол. И 14 января 1822 года Константин в письме брату-императору от своих прав отрёкся.

Бездетный Александр закрепил это положение в секретном манифесте от 16 августа 1823 года, где наследование передавалось их младшему брату Николаю. Однако факт этот царь скрыл почти от всех (вначале, возможно, даже — от Николая), лишь надписав на пакете, переданном митрополиту Филарету: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия(жирный курсив мой. — С.К.)».

Вначале был один этот пакет — для Филарета, но митрополит, посвящённый в секрет (собственно, он-то манифест и составлял), резонно удивился: Москва если и столица, то лишь древняя, восшествие на престол происходит в Петербурге… И по совету (а возможно, и настоянию) Филарета копии манифеста были направлены в Государственный совет, Святейший синод и Сенат.

Бо`льшую часть 1822 года Александр особенно много кочует по Европе: Вильна, Варшава, Вена, Верона… Этому обстоятельству он и обязан оценкой — «кочующий деспот». Однако с лета 1823-го и в 1824 году он много ездит по России… Так, лишь с 16 августа по 24 октября 1824 года он объехал Пензу, Тамбов, Самару, Симбирск, Оренбург, Уфу, Златоустовские заводы, Пермь, Екатеринбург, Вятку и Вологду…

С учётом версии о «Кузьмиче» всё это выглядит как некое освоение «топографии» его будущих странствий по России уже в качестве частного лица, как знакомство с Россией в будущих чисто практических целях.

Весной 1824-го в Петербурге была подписана капитулянтская русско-американская Конвенция. И в то же примерно время царь говорит князю Иллариону Васильевичу Васильчикову: «В глубине души я не был бы огорчён, если бы смог освободиться от короны, которая ужасно давит на меня».

А 7 ноября 1824 года в столице произошло очередное страшное наводнение — то самое, описанное Пушкиным в «Медном всаднике». Как только вода спа´ла, Александр отправился в Галерную гавань, прошёл в плачущую толпу, глядя на разрушения, плакал сам… И в ответ на чей-то вздох из толпы: «За грехи наши Бог нас карает», пробормотал: «Нет, за мои»…

20 ноября скончался доверенный любимец — граф Фёдор Петрович Уваров, командир гвардейского кавалерийского корпуса, вместе с атаманом Платовым отличившийся при Бородино рейдом в тыл противника, а потом — в боях под Вязьмой и Красным…

В Париже умер король Луи XVIII. Хоть и никчемный был монарх, но тоже — часть жизни. А 13 (13!) декабря шестидесяти лет от роду скончалась баронесса Варвара-Юлия Криденер (Крюденер), достаточно долгое время бывшая настолько близкой (на почве общих мистических склонностей) к Александру, что они проводили в беседах наедине долгие часы. Баронесса даже заявляла, что это якобы она вдохновила царя идеей Священного союза…

Весьма вероятно, что погружённого в себя царя эта смерть именно 13 числа не просто сильно ударила, но прямо-таки оглушила! Ведь царь, по словам его биографа и двоюродного внука великого князя Николая Михайловича, с 1821 года часто пребывал в состоянии психоза (Николай Михайлович употреблял и ещё более жёсткое слово «маразм»)…

Так заканчивался год 1824-й…

16(28) ФЕВРАЛЯ 1825 года была подписана уже русско-английская Конвенция по Тихому океану… И она была ещё более обидной, ещё более унизительной, чем русско-американская Конвенция. А весной 1825 года царь сообщает приехавшему в Петербург принцу Оранскому о твёрдом желании оставить трон и уйти в частную жизнь. Ужаснувшийся принц старается отговорить его от этого намерения.

Надлом проходит уже по самому сердцу. И 1(13) сентября 1825 года Александр навсегда уезжает из столицы. Как пишет один из «негативных» исследователей версии о старце Кузьмиче — Г. Василич, «отъезд совершился при совершенно исключительных обстоятельствах». И они были действительно исключительными… Царь отправился вначале один, без свиты, из Каменноостровского дворца. В полпятого утра коляска, запряжённая тройкой, остановилась у ворот Александро-Невской лавры. В сюртуке без шпаги, в шинели, в фуражке, Александр прошёл в ворота, приложился к кресту, окропился святой водой, принял благословение митрополита Серафима, приказал запереть за собой ворота и направился вдоль длинного ряда монахов в утопавшую во мраке соборную церковь, где была ярко освещена только рака Александра Невского.

Началась долгая молитва…

Затем он прошёл в келью лаврского схимника Алексия и после беседы с ним опять начал молиться. Окончив молитвы, спросил старца, где тот спит. Алексий молча показал на чёрный открытый гроб. Царь опять принял благословение — у схимника и, крестясь на ходу, покинул лавру.

За заставой он приказал остановить лошадей, встал в коляске и долго-долго, обернувшись к городу, смотрел на него.

Потом приказал трогать.

Александр уезжал в Таганрог — врачи рекомендовали императрице провести зиму на юге. Выбор Таганрога в качестве зимнего курорта выглядел более чем странно, и к этому выбору мы ещё вернёмся.

Выехал император в Таганрог с минимально возможным для монарха сопровождением: начальник главного штаба генерал-адъютант барон Дибич, лейб-медик баронет Виллие, доктор Тарасов, вагенмейстер полковник Соломка, четыре обер-офицера и немногочисленная прислуга.

Приехав в Таганрог, он начал устраиваться в небольшом одноэтажном домике (на нём я тоже остановлюсь отдельно). Готовясь к приезду вскоре последовавшей за ним императрицы, сам чистил дорожки в саду, сам развешивал в комнатах лампы, сам вбивал гвозди для картин и перетаскивал диваны. Он как будто готовился не только к приезду жены, но и ещё к чему-то… Не готовился ли он к новой своей жизни — уже не в качестве царя, которому служит вся держава, а в качестве простого человека, обслуживающего себя собственными руками?

20 октября 1825 года в той же узкой компании (Дибич, Виллие, Тарасов, Соломка) Александр уезжает в Крым. Там, в купленной им у графа Кушелева-Безбородко Ореанде, он вслух помечтал:

— Скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку…

3 ноября 1825 года император подъезжал к Мариуполю (это — в ста километрах от Таганрога). На последней станции он случайно встретился с едущим из столицы фельдъегерем Масковым, принял от него бумаги и приказал сопровождать себя. По дороге ямщик погнал и вывалил фельдъегеря на мост. Ударившись головой, тот остался неподвижен… Царь оставил с ним доктора Тарасова с приказанием лично доложить о состоянии Маскова…

Вскоре доктор доложил о том, что пострадавший скончался… У царя возбуждённо блеснули глаза — Масков имел с ним большое внешнее сходство. И — на том сходятся многие, включая академика-историка Сахарова, — похоже, что Александр понял: для него вдруг неожиданно открылась возможность скорого финала.

Впрочем, это был лишь пролог финала…

НА ЭТОМ точные исторические факты почти исчерпываются и начинаются версии, сходящиеся в итоге на фигуре Фёдора Кузьмича как новой ипостасти Александра. В то же время обстоятельных исследований, непосредственно посвящённых версии: «Александр — это Кузьмич», имеется не так уж много — вопреки её загадочности, охотников углубиться в тему почему-то почти не нашлось.

Среди самостоятельных источников здесь стоит отметить три:

1) изданную в 1911 году четвёртым изданием монографию Г. Василича «Император Александр I и старец Феодор Кузьмич. По воспоминаниям современников и документам» («Легенда о старце Кузьмиче и Александре I»);

2) труд князя Барятинского «Царственный мистик (Александр I — Фёдор Кузьмич)» — первое издание в 1912 году;

3) исследование великого князя Николая Михайловича «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Фёдора Кузьмича», опубликованное в № 7 «Исторического вестника» за 1907 год, а потом — и за границей на немецком языке, плюс монографию всё того же августейшего историка «Император Александр I».

Последнюю работу надо определять как весьма посредственную, глубиной не отличающуюся (зато — верноподданную). Однако именно «августейший» труд особо интересен ввиду крайней и достоверной осведомлённости его автора, хотя он нередко о многом просто помалкивает.

И ещё надо упомянуть о принадлежащих перу Льва Толстого «Посмертных записках старца Фёдора Кузьмича». Толстой заинтересовался проблемой в 1890 году (если не значительно ранее), то есть до выхода в свет работ и Василича, и Николая Михайловича, и Барятинского… Но опубликована неоконченная повесть Толстого была лишь в начале 1912 года в Берлине, в «Свободном слове» в публикации посмертных произведений графа Толстого. В феврале этого же года она появилась с купюрами в журнале «Русское богатство». Номер тут же был задержан цензурой, а редактировавший журнал Короленко — предан суду. Скорее всего, причиной было убеждение Толстого в истинности версии о прижизненном преображении царя.

Попадаются весьма прозрачные намёки в пользу этой версии и у такого авторитета, как Николай Карлович Шильдер, автора официальной истории царствований Павла и его сынов Александра и Николая. Относительно же Василича должен сказать, что, читая его книгу, то и дело наталкиваешься на логические неувязки — факты, им приводимые в пользу версии, противоречат его же негативным выводам.

Усматриваются несообразности (возможно, невольные, обусловленные задачей доказать противоположное видимой позиции пишущего) и в великокняжеском произведении. Николай Михайлович явной нелогичностью выводов из им же сообщённых фактов как бы намекал читателям: сами, мол, соображайте, согласен ли я с версией о том, что «Кузьмич»-Александр — легенда. Прямо поддержать версию об аутентичности царя и старца великий князь, естественно, не мог, даже если и был убеждён в её справедливости (точнее — знал о ней).

В то же время соображения в пользу версии: «Александр — это Кузьмич», высказанные князем Барятинским, логически вполне корректны. Причём, как и великого князя Николая Михайловича, «просто» князя Барятинского следует рассматривать как фигуру, хорошо осведомлённую без «испорченных телефонов». Владимир Владимирович Барятинский, родившийся в 1874 году в Петербурге и умерший в Париже в 1941 году, воспитывался в тесной дружбе с сыновьями Александра III. Сам из Рюриковичей, сын урождённой графини Стенбок-Фермор и внук наместника Кавказа, Барятинский недостатка в сведениях — писаных и не записанных — об Александровской эпохе не испытывал, как и недостатка в литераторских талантах. Одновременно он являл собой личность независимую и критически настроенную к предрассудкам дворянско-чиновничьей среды. Так что его труд в обоснование тождества императора и старца выглядит очень убедительно как в фактическом, так и в логическом отношении.

Между прочим, по предположению (и — отнюдь не беспочвенному) Барятинского, в Александро-Невской лавре служился не молебен, в принципе, перед привычным и частым очередным отъездом императора из столицы, а служилась панихида! Отсюда — и запертые двери, и отсутствие оружия, и таинственность обряда, и глухие последующие слухи о его сути…

ЦАРЬ, убедившись в смерти фельдкурьера Маскова, вернулся в Таганрог 5 ноября 1825 года, с лёгким недомоганием… И Барятинский очень тщательно и критически проанализировал записи тех, кто был рядом с Александром с начала по середину ноября, то есть жены, князя Волконского, медиков Виллие и Тарасова.

Так или иначе, официальной датой смерти императора стало 19 ноября 1825 года, и события после этой даты оказываются такими же противоречивыми, как и жизнь царя до неё. Подробно описать и проанализировать их было бы интересно, но мне предстоит сказать об Александре ещё столько, что останавливаться на подробностях, не рискуя отклониться недопустимо далеко в сторону от основной темы книги о Русской Америке, я просто не могу.

Сообщу лишь, что слухи о подмене императора кем-то другим поползли почти сразу… Что те немногие, кто знал императора при жизни и видел лицо покойного, считали, что черты его сильно изменились, это прямо признавал и Николай Михайлович… Что на необъяснимо долгом пути траурного «поезда» было много проблем и странностей почти до самого его конца… Что ближайший друг царя князь Волконский в траурном кортеже отсутствовал по причинам, так и не выясненным…

Сообщу также, что, вникая в феномен Александра, был поражён тем, как настойчиво его судьба в его последний год царствования оказалась связанной с тем числом «13», которое не могло не стоять у него перед глазами каждый раз, когда он вспоминал о смерти баронессы Крюденер. Да и — не только о ней.

В Петербург из своих многочисленных странствий по России он вернулся последний раз 13 июня 1825 года (эта дата, как и последующие, приведена по старому русскому стилю). Вернулся он, кстати, из Варшавы — после открытия третьего польского сейма, который был им открыт 1 мая по старому стилю, но 13 мая — по европейскому.

Совпадение?

Возможно…

Но в Царское Село из Варшавы он вернулся 13 июня. Но его последний день в Петербурге приходится на 13 сентября по европейскому стилю… Но, уехав из столицы, чтобы уже больше никогда в неё не возвращаться, под утро 1 сентября, в Таганрог он прибыл 13 сентября…

Двенадцать дней на такую дорогу по тем временам — очень немного. Выходит, он делал более сотни километров на день! Выехавшая за ним 3 сентября императрица затратила на тот же путь двадцать дней. Так зачем царь настолько явно, без какой-либо видимой причины, спешил? По дороге не было ни обычных смотров, ни маневров, ни парадов, кроме небольшой инспекционной задержки в Чугуевском военном поселении. И не спешил ли царь потому, что сознательно подгонял прибытие на свою последнюю «царскую» станцию именно к «магическому» числу»?

Он ведь и из Петербурга уехал почему-то как раз накануне четырёхлетней годовщины подписания Указа от 4 сентября 1821 года. Закончилось его царствование тоже в дату символическую — в трёхлетнюю годовщину проведения рокового Веронского конгресса 1822 года, предшествовавшего провозглашению доктрины Монро.

Далее…

На первый консилиум Александр согласился 13 ноября… У Барятинского, цитировавшего Виллие и Волконского, этой детали, правда, нет, зато она отыскивается у Василича! Тоже странно… Недомогал царь (если верить Виллие) далеко не первый день, но вот же — именно 13-го на уговоры Виллие «сдался».

Плохо объясним и выбор места жизни в Таганроге… Таганрогский «дворец» — последнее жилище императора представлял собой небольшой одноэтажный каменный домик. При этом — с 13 опять-таки окнами на улицу…

Считается, что в Таганрог царь приехал в 1825 году потому, что тяжело заболевшей императрице Елизавете Алексеевне (в 1826 году она умерла) было рекомендовано провести зиму на юге. И выбор медиков якобы пал на Таганрог.

Медики, правда, указывали на Италию, на Южную Францию, что было намного понятнее. Указывали и на «Южную Россию», но под этим явно понимался Южный берег Крыма…

Великий князь Николай Михайлович объясняет отказ от заграницы тем, что нервная, мол, императрица Елизавета от одной такой мысли приходила в расстройство. Хорошо, пусть так… Но что — она лично настаивала на абсолютно неведомом ей Таганроге? Нет, Таганрог выбрал явно сам царь.

Чем уж так оказался привлекателен продуваемый ветрами город по сравнению с Крымом, издавна рекомендуемым всем немощным, не знаю… Не понимали этого и современники, например друг царя и его генерал-адъютант князь Пётр Михайлович Волконский. Да, выбор царём Таганрога более чем непонятен, если… Если не учитывать его отдалённость от крупных центров и полное отсутствие там — в отличие от Крыма — отдыхающей знати. Так что Таганрог — как город мнимой «кончины» — оказывался вполне приемлем.

А чем был обусловлен выбор царём того жилища, которое он выбрал? По приезде в Таганрог он мог поселиться в месте и более пристойном — Таганрог был богатым портовым и торговым городом, так что где остановиться царю нашли бы. К тому же предполагалось, что супруги проживут там всю зиму, а императрица была вроде бы больна. И вот вместо максимального и привычного комфорта, по петербургским понятиям — чуть ли не лачуга из десяти комнат при самой скромной мебели.

Я понимаю, что смешно как бы связывать выбор царя именно с 13 окнами «дворца», но вряд ли настолько убогое жилище мог выбрать для императорской четы кто-либо иной, кроме самого царя. А он мог выбрать его лишь по приезде — ибо откуда он мог знать местную «топографию» заранее? Впрочем, памятливый Александр был в Таганроге в 1818 году и мог случайно тринадцатиоконный домик заприметить, а потом — вспомнить о нём во второй приезд и лишний раз ввести в свои последние царские дни цифру «13». Ведь я не сам считал, сколько было в таганрогском «дворце» окон на улицу, — об этом незначительном, казалось бы, факте почему-то сообщают биографы императора. Так, эта деталь отыскивается у Василича…

Между прочим, сама скромность выбора доказывает, что Александр вряд ли рассчитывал, что жизнь в Таганроге будет длительной и что Елизавета Алексеевна будет жить там с ним всю зиму. К слову, она «хоронить» мужа не отправилась, а уехала из Таганрога лишь в апреле 1826 года, что тоже несколько странно, но может объясняться болезненным состоянием.

Наконец, последнее Александрово «13» оказалось уже «посмертным»… После того как тело царя (вот только — царя ли?) 28 февраля 1826 года было доставлено в столицу, после положенных обрядов в течение не одного дня, погребальная процессия направилась из Казанского собора в Петропавловскую крепость почему-то именно 13 марта, да ещё и при сильной метели.

Возможно, это были совпадения…

Но, может, дело было всё же в ином? И не было ли так, что всё это являлось скрытыми, масонского толка, намёками, которыми Александр обставил свою «кончину»? Он ведь хорошо был знаком с масонской символикой и обрядностью, да и с самим потаённым духом масонства. Он, конечно, знал, как этот тайный союз высокородных извращенцев и не имеющих Родины вырожденцев любит такие намёки, которые — при всей их прозрачности для посвящённых — «профанам» бы ничего не говорили. И, возможно, порывая со всем мирским, он, как его однажды точно определили — «византиец», этим, разбросанным там и тут по его последнему «царскому» году, числом «13» намекал могущественной мировой силе: «Если я не нашёл в себе державной силы и мощи сказать тебе: «Изыди, Сатана!», то у меня ещё хватит личной душевной силы самому изойти из подвластного тебе мира мирской суеты».

Он, между прочим, как раз 13 марта 1820 года изгнал из России иезуитов.

Сама разница в тогдашнем русском и европейском летоисчислении в 12 (в XIX веке — в 12) дней создавала дополнительные возможности для подобной тонкой игры-намёка: первый день русского месяца был тринадцатым днём европейского.

Не знаю, так ли это было на самом деле. Но не исключаю, что на самом деле это было именно так.

СРАЗУ после смерти императора пошёл слух о том, что он не умер. Уже позднее, 28 февраля 1826 года, князь Александр Сергеевич Меншиков записал в дневнике, что находившийся при императрице Елизавете князь Волконский полагает, что «у покойного Государя действительно приходило на ум отречение от престола» и он был «в состоянии удалиться в монастырь». Если Александр и впрямь так нестандартно отрёкся, то князь Пётр Михайлович Волконский был одним из посвящённых и огромный психологический груз знания мог вызвать у него такое вот полупризнание «своему» — князю Меншикову…

Слух волновал и будоражил… И не потому ли Николай колебался принять верховную власть даже после того, как точно узнал об истинном положении вещей с престолонаследованием? Ранее он знал об отречении в его пользу, возможно, только со сказанных вскользь слов бабки-императрицы, а теперь об этом ему было сказано официально, хотя и без публичного оглашения.

Николая понять можно… А вдруг старший брат передумает? А вдруг он опять перерешит, как делал это в своей жизни уже не раз?

Константин, сидя в Варшаве, резко отказывался… Время шло, на троне никто не появлялся. И надо было садиться на него тому, кому это определил сам Александр.

То есть Николаю…

Он стал императором, а летом 1826 года короновался… И в дневнике жены Николая, императрицы Александры Фёдоровны, 15 августа 1826 года — в дни коронации — появилась такая вот любопытная запись: «Наверно, при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своём отречении, сказал: «Как я буду радоваться, когда я увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам «ура»…» Эти слова, не упоминаемые даже Шильдером, привёл в своём якобы «антикузьмичёвском» произведении великий князь Николай Михайлович, чем, по мнению Барятинского, «выказал большое мужество и беспристрастие».

Можно расценивать это и так… Но, может быть, это был важный намёк на истину, противоположную утверждениям… самого Николая Михайловича? Ведь, как писал в рецензии на труд Николая Михайловича А. Голомбиевский: «С появлением… исследования великого князя… в разных концах России возник живой интерес к уже почти забытому вопросу, в печати сообщаются новые данные в подтверждение легенды, предпринимается издание жизнеописания материалов о Фёдоре Козьмиче». Не означает ли это, что Николай Михайлович Романов, не имея, как член августейшей фамилии и, в качестве такового — родственник Александра, возможности сказать известную ему правду, избрал для привлечения интереса к проблеме такой вот оригинальный способ?

Нельзя исключить даже согласованности в действиях великого князя Романова и «просто» князя Барятинского! Великий князь дал фактографическую основу, по видимости отрицая тождество царя и старца, а «просто» князь, используя, в том числе, и важнейшие данные великого князя, дал внятное и убедительное подтверждение и обоснование этой версии.

Собственно, имеется важное свидетельство того, что августейший историк Николай Михайлович на самом деле был прямо уверен в обратном тому, что сам же публично утверждал. Дело в том, что родной брат Николая Михайловича — великий князь Александр Михайлович был сыном великого князя Михаила Николаевича, внуком императора Николая I, племянником императора Александра Второго, двоюродным братом императора Александра III и, в качестве такового, — двоюродным дядей императора Николая II. В эмиграции Александр Михайлович написал интересные воспоминания, которые, между прочим, прямо начал с описания ухода своего двоюродного деда Александра I из таганрогского «дворца» в безвестность…

Но более того! Двоюродный внук царя Александра сообщает, что его родной дед — царь Николай во время одного из путешествий по Сибири «выразил желание побеседовать со старцем, известным под именем Фёдора Кузьмича, и сделал большой крюк с пути, чтобы посетить его убогую хижину в глуши Сибири»…

А дальше великокняжеский текст таков:

«Свидание произошло без свидетелей. Император оставался с глазу на глаз со старцем более трёх часов. Он вышел от него в глубокой задумчивости. Свите царя показалось, что на его глазах были слёзы»…

«Мой покойный брат, — продолжал августейший мемуарист, — великий князь Николай Михайлович, работая несколько лет в наших семейных архивах (напомню, что эти архивы были личными бумагами императорской фамилии! — С.К.), старался найти подтверждение этой удивительной легенды. Он верил в её правдоподобие, но дневники нашего деда Николая I, как это ни странно, даже не упоминают о посещении им старца Фёдора Кузьмича»…

Биохроника жизни русского императора — это нечто, фиксируемое обычно с подробностями детальнейшими. При этом в факте посещения старца императором можно не сомневаться, как и в факте отсутствия дневниковых записей. И само их отсутствие более чем убедительно. Если бы старец был просто старцем, то запись о личном развенчании легенды в дневнике Николая просто обязана была быть. Если же император царствующий обнаружил в «Кузьмиче» императора скрывшегося, обнаружил родного старшего брата, то… То о каких тут «записях» может быть речь! После такого шока самому впору клобук надевать!

Немногомудрый (хотя — кто его знает, может, напротив — иезуитски мудрый!) А. Голомбиевский полностью труд и «антикузьмичёвские» выводы великого князя Николая Михайловича одобрял и приводил свои собственные, крайне натянутые, соображения против версии старца экс-императора. Самым «сильным» из них является рассуждение о том, что, мол, Елизавета Алексеевна, умирая через полгода после 19 ноября 1825 года «от полного истощения сил» в Белёве, написала 3 мая 1826 года матери: «Notre Ange est au ciel, et moi, je vegette encore sur la terre…» (Наш ангел на небе, а я прозябаю ещё на земле). Мол, не могла умирающая так притворяться! Тем более что «Notre Ange» было семейным прозвищем императора.

Ну, во-первых, не питая к мужу нежных чувств (а это — достоверно), императрица как раз вполне могла и притворяться. Скорее всего, она просто изображала официальную «скорбь» — муж ведь к ней тоже нежных чувств не питал (и это — тоже достоверно).

Во-вторых же…

Что написанное могло значить? Если её супруг был на самом деле жив, то с момента его «кончины» Елизавета Алексеевна должна была находиться в состоянии тяжёлого непрерывного стресса, хотя мужа и не любила. Вот если бы царь действительно умер, стресса не было бы. А он был! Так что скорая кончина — без кавычек — императрицы может быть ещё одним подтверждением в пользу версии. При этом кроме борьбы со стрессом надо было ещё и прибегать то и дело к иносказаниям, к умолчаниям. И не относилось ли это «Notre Ange» (употреблённое и в ноябрьских письмах 1825 года) не к мужу, а к умершей в младенчестве, в 1800 году, дочери Марии? Если это так, то «вдова», употребляя как уловку безличное «наш ангел», с одной стороны — формально не лгала, а с другой — работала на новый интерес удалившегося от трона императора. Тем более что особо нежных чувств супруги, повторяю, не испытывали друг к другу с самого начала брака, как-то странно сблизившись лишь под его конец…

И опять странная странность, перестающая быть таковой лишь при допущении версии об уходе, а не кончине Александра… Как только Елизавета умерла в забытом богом Белёве недалеко от Калуги, её свекровь, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, лично прибыла в город, забрала все бумаги покойной, в Петербурге прочла их с сыном-императором, а затем… сожгла.

Зачем?

Свои многолетние дневники Мария Фёдоровна незадолго до смерти, последовавшей в 1828 году, тоже приказала сжечь. А она вела их полвека.

Зачем она их вела? Для того лишь, чтобы сжечь?

Вряд ли…

Но если в них было что-то, проливающее свет на тайну из тайн, то сжечь лишь дневники, начиная с осени 1825 года, означало эту тайну почти раскрыть. И выходило, что надо жечь всё.

Тот же А. Голомбиевский видит доказательство истинности смерти императора в «необыкновенном согласии всех свидетелей (в том числе — и Елизаветы Алексеевны), писавших в разное время, по разным поводам и разными способами (записки, воспоминания, письма и т. п.)» с «самыми мелочными показаниями» доктора Тарасова и других врачей о ходе болезни. Но мало-мальски компетентный аналитик именно в этом «необыкновенном согласии» увидит доказательство как раз обратного, а именно — того, что все писавшие писали, так сказать, под диктовку, то есть имели при письме перед глазами один и тот же образец!

Впрочем, князь Барятинский показал, что хватало в «свидетельствах» и противоречий… И он же разослал «посмертный» эпикриз для постановки диагноза нескольким выдающимся русским докторам, убрав из него, естественно, слова «государь император»… Результаты впечатляют: диагноза брюшного тифа — официальной причины «кончины» — не поставил ни один из них!

А ОСЕНЬЮ 1836 года к кузнице в окрестностях Красноуфимска подъехал верхом на холёной лошади видный, красивый мужчина лет шестидесяти и попросил кузнеца её подковать. Манеры у клиента были мягкими, но барственными, одежда же — крестьянской… Любопытствующий кузнец принялся за расспросы… Тут и другие любопытствующие подошли, но ответы были уклончивы. В итоге всадника задержали и — без всякого сопротивления с его стороны — доставили в город. Там он назвался крестьянином Фёдором Кузьмичом и объявил себя бродягой, не помнящим родства.

Был он бит батогами…

Великий князь Николай Михайлович в своём труде «Император Александр I» именно в этом наказании усматривает доказательство отсутствия тождества «бродяги» и императора. Мол, мог ли такой человек. как Александр, «добровольно пойти на такого рода публичное истязание».

Но ведь в 1836 году это был уже не император! Назвался Кузьмичом — будь готов лечь на лавку. Зато цветущий вид «бродяги, не помнящего родства» как раз версию об императоре-Кузьмиче подтверждает!

После наказания Кузьмича в Красноуфимске появился великий князь (!) Михаил Павлович. Он прибыл туда по указанию Николая I Павловича, до которого странная история странным образом дошла. Михаил Павлович посетил бродягу прямо в остроге, разбранил начальствующих, но Кузьмич сам попросил сослать его в Сибирь, что и было сделано.

О жизни старца в Сибири написать подробнее тоже соблазнительно, но я если и отклоняюсь от темы в ходе своего повествования, то — лишь в интересах темы же. И поэтому придётся сообщить лишь кое-что из обширных и интереснейших сведений — например, что жил там старец в нескольких местах, никем не стесняемый, что поражал знанием высшего света, образованностью, памятью, что постоянно через странников получал сведения о положении дел в России и вёл таинственную переписку, что одна из его любимиц, молодая крестьянка Саша, была принята и обласкана царём Николаем, что знал старец то, чего знать вроде бы никак не мог…

Всего этого и многого другого не отрицают даже Василич и великий князь Николай Михайлович — противники версии Барятинского.

Сегодня утверждают, что версию о тождестве якобы подтверждают и графологи, однако автографов от старца почти не осталось, а имеющиеся написаны затейливыми, но фактически печатными, отдельно стоящими буквами, как будто почерк скрывался.

К старцу часто приходили и приезжали разные люди… Был у него однажды и граф Лев Николаевич Толстой. Приехал утром, просидел до позднего вечера… Потом уехал. Если вспомнить то, как часто впоследствии Толстого посещало желание уйти в безвестность, и то, что он в конце концов такую попытку предпринял, то факт его беседы с Кузьмичом может осветить в биографии великого писателя многое, на первый взгляд непонятное.

Есть ещё и история любимицы старца Кузьмича и знакомой царя Николая — Саши, Александры Никифоровны… История абсолютно сказочная и в то же время приводимая за достоверную самим Василичем. Одно внимательное её прочтение способно убедить в тождестве императора и старца!

Есть и интереснейшее — в том числе и потому, что сделано оно мимоходом, — сообщение князя Илариона Сергеевича Васильчикова (1881–1969) в его мемуарах… Князь — видный государственный и думский деятель начала ХХ века, происходил из древнего рода черниговских бояр, переселившихся в Москву в XV веке. Анна Васильчикова была пятой женой Ивана Грозного, а братья Васильчиковы: Иларион, Дмитрий и Николай Васильевичи — герои Отечественной войны 1812 года, чьи портреты работы Доу находятся в Военной галерее Эрмитажа. Васильчиковы веками принадлежали и к аристократической, и к служилой элите, были посвящены во многое и причастны были ко многому.

Тот Васильчиков, который оставил в эмиграции мемуары «То, что мне вспомнилось…», особого уважения не вызывает. Но что касается фактов (особенно — дореволюционной поры), то верить ему, как правило, можно. К слову, его дочь — Мисси Васильчикова, тоже не была чужда литераторских наклонностей и стала автором знаменитого «Берлинского дневника», и тоже по части фактов — не лживого.

Так вот что пишет Васильчиков о своём деде Николае Васильевиче Исакове, возглавлявшем управление по военно-учебным заведениям при Александре Втором: «При объезде военно-учебных заведений моему деду приходилось также заезжать и в Сибирь. Постоянно сопровождавший его курьер Михайлов рассказывал, что, бывая в Сибири, мой дед каждый раз заезжал на могилу известного старца Фёдора Кузьмича, находящуюся вблизи города Томска».

Царедворец и старец… Что их могло связывать? Во-первых, как ни странно, — шёлковые чулки… Исаков стал курировать военно-учебные заведения с 1860 года — за четыре года до смерти старца. И уже Васильчиков-правнук (сын мемуариста, Георгий Иларионович) поясняет в комментариях к мемуарам отца со слов своей тётки графини Адлерберг, что, когда старец ещё был жив, прадед Георгия поехал инспектировать Иркутское пехотное училище, а по дороге остановился в Томске, чтобы навестить «известного на всю Сибирь отшельника старца Фёдора Кузьмича» и передать ему «от имени государя Александра II пакет, который Михайлову всю дорогу было велено беречь как зеницу ока». В пакете и было «множество пар шёлковых чулок»…

Зачем?

Георгий Васильчиков поясняет: «Содержимое этого пакета… несведущим может показаться странным подарком для старца-отшельника. Но не такой уж он странный, если вспомнить, что Александр I во время учений в зимнюю стужу, на которых настаивал, ради закалки здоровья, его отец (Павел I. — С.К.), так отморозил себе ноги, что они покрылись чем-то вроде экземы, и он более не переносил обычных ситцевых или шерстяных чулок, лишь шёлковые, которые специально выписывались для него из Франции… Даже Наполеон… благородно давал специальное разрешение лионским шелководам… экспортировать товар своему врагу».

Был тут и второй связующий момент… Использовать Николая Исакова как оказию в таком деликатном деле было вполне уместно и потому, что — по словам Георгия Васильчикова — его прадед, родившийся 10 февраля 1821 года, был незаконным сыном… Александра I и воспитанницы московского Екатерининского института, красавицы-сироты Катеньки Карачаровой, которую в начале беременности срочно выдали замуж за молодого флигель-адъютанта царя Василия Исакова. (Николай Исаков был извещён об этом лично Николаем I в 1848 году, когда наметился роман Исакова с дочерью императора, великой княжной Ольгой. «Исаков» — кстати, как две капли воды похожий на сына Николая I, будущего Александра II, собственно, своего двоюродного брата — приходился ей фактически двоюродным братом, и брак между ними был по законам православной церкви невозможным.)

Мемуарист Васильчиков-отец писал и вот что: «Историк Н.К. Шильдер (1842–1902) был одно время адъютантом героя Севастопольской обороны генерала Тотлебена, сын которого рассказывал моему отцу, что, будучи допущен ко всем, даже самым тайным архивам, он был в душе убеждён в тождестве Александра I и Фёдора Кузьмича, хотя об этом не полагалось говорить, главным образом потому, что к тому времени монархия и без того подвергалась систематическому злословию… и признать, что в 1825 году в Таганроге был совершён подлог… значило бы ещё более её дискредитировать».

Подобных историй — и точно достоверных, и недостоверных — я начитался в ходе своей работы более чем достаточно…

Ну, скажем, вот такое знаменательное «совпадение»… После 19 ноября 1825 года в кармане царского платья нашли пакет, с которым император никогда не расставался… Думали, что в нём — завещание, а оказалось, там были две молитвы и заметки из Священного Писания. Кузьмич же, умирая, так своего имени и не открыл, но указал на мешочек, всегда висевший в изголовье его кровати, со словами: «В нём моя тайна»… А нашли в мешочке лишь две (!) то ли бессвязные, то ли шифрованные записки на лентообразной бумаге…

«Фёдор Кузьмич» скончался 20 января русского стиля 1864 года. Возраст старца в момент его смерти определяли примерно в 87 лет… Как раз столько было бы и Александру, родившемуся в 1777 году.

Похоронили старца на кладбище Томского Богородице-Алексеевского мужского монастыря…

А ТЕПЕРЬ мы опять прямо возвращаемся к теме Русской Америки…

На одной из лент «тайны» Фёдора Кузьмича была фраза, истолкованная Барятинским умно и, как представляется, точно… Старец написал: «Но егда убо, а. молчатъ, П. невозвещаютъ». (У Барятинского стоит «А» заглавное и без точки, но в оригинале «а» строчное и с точкой, что, пожалуй, существенно.)

Барятинский раскрывает смысл записи так: «Но когда Александры молчат, то Павлы не возвещают», то есть: «Когда Александр хранит молчание, его не терзают угрызения совести относительно Павла».

Да, Павел, преданный им отец, стал для Александра вечным укором. Он, похоже, и бездетность свою и Константина рассматривал как наказание за их соучастие в отцеубийстве. У отца было десять (!) детей — братьев и сестёр Александра. У его брата Николая — девять (шесть из которых родились до 1826 года)… А у Александра и Константина — ни одного! Дочь Александра Мария умерла младенцем. Так что резон в трактовке Барятинского есть. Замечу уже я, что понятны тогда, пожалуй, и строчная «а» при заглавной «П»… Сын умалялся перед отцом… Возможен, правда, и несколько иной вариант: «Когда ангелы молчат…», то есть — когда ангелы отцеубийцу не обличают. Но суть и здесь остаётся той же.

Ещё более интересно — причём интересно для нашей основной темы! — объяснение князем фразы на второй записке: «а. крыются струфианъ». Заинтересовавшись словом «струфианъ», князь нашёл в словаре Даля: «Строусъ, страусъ, струсъ и струсь, струфь, строфионъ… Будутъ селения сириномъ и селища струфиономъ, Исаiа». Соответственно, князь Барятинский истолковал фразу так: «Я скрываю тебя, Александр, как страус, прячущий голову под крыло»… Лично я расшифровал бы короче: «Александр скрылся как страус»… Или: «Александр притворился страусом». Если старец был ранее царём, то всё понятно и похоже на правду!

Но это — не всё…

Барятинский дал мне ценнейшее указание, сам о том не ведая… Найдя у Даля ссылку на ветхозаветную «Книгу пророка Исаии», он не поленился её проштудировать и выяснить, что «струфиан» присутствует в стихе 21-м главы 13-й… Этот стих в качестве примера и привёл Даль. Князь сим розыском удовольствовался и на том остановился. Я же пошёл дальше, задавшись вопросом: «Почему старцем был выбран именно этот стих именно этой главы?»

13-я глава Исайи содержит пророчество о Вавилоне и о том, что Вавилон будет ниспровержен. В современной русской Библии стих 21-й выглядит так: «Но будут обитать в нём (Вавилоне. — С.К.) звери пустыни, и домы наполнятся филинами («сирин» — это и сказочная птица-сирена с женскими лицом и грудью, и род филина. — С.К.); и страусы поселятся, и косматые будут скакать там».

Даль привёл стих усечённым, в «Словаре древнерусского языка» Измаила Ивановича Срезневского тот же стих приводится полностью (как пример при слове «сиринъ»), но в несколько иной редакции. С учётом всего представляется наиболее точным следующий современный перевод: «И поселятся там звери, и наполнятся дома их голосами, и поселятся там филины и страусы, и бесы туда вернутся». И это — стих 21-й главы 13-й библейской Книги пророка Исайи…

Но почему именно эти цифры?

Вот к какой догадке, благодаря подсказке Барятинского, я, в конце концов, пришёл… Александр и до 19 ноября 1825 года Библию читал и знал… Удалившись от суеты в образе Кузьмича, он времени — уже для глубочайших штудий Библии — имел в избытке. Так не поразился ли он однажды, в очередной раз читая Исайю, рядом удивительных совпадений?

Именно в главе под номером 13, то есть под магическим, полным мистики числом, говорится в Книге пророка Исайи «о падении Вавилона». (Своего рода аннотация к 13-й главе выглядит так: «1 Пророчество о Вавилоне: 6 День Господа близок. 19 Вавилон будет ниспровержен».) Но именно новым Вавилоном не мог не выглядеть для Александра — в его новом качестве — англосаксонский Запад. Даже фонетически «Вавилон» (Babilon) и «Альбион» (Albion) весьма сходны — одно почти анаграмма другого.

А 13 (25 по европейскому стилю) сентября 1821 года царь Александр подписал Указ Сенату о возобновлении сроком на 20 лет привилегий Российско-американской компании и об утверждении новых правил Компании. То есть в пророческой — в глазах Александра-Кузьмича — 13-й главе Исайи о падении Вавилона, номер которой совпадал с днём подписания им Указа о привилегиях РАК и секретных правил для РАК, содержался пророческий же для Александра 21-й стих, отмеченный цифрами года принятия как этого, так и ещё одного главного, но, увы, не исполненного его Указа — Указа о Беринговом море… И сорвал выполнение этого Указа Запад-Вавилон. Причём в 21-м стихе говорилось и о будущем торжестве над Вавилоном страуса, с которым Александр в своём новом качестве не мог не отождествлять уже себя. А ведь Александр ещё в бытность царём был полон мистических чувствований и представлений!

Если бы Александр-Кузьмич просто сравнивал себя со страусом, то в «Тайне», скорее всего, присутствовала бы эта или схожая с ней форма слова. Библейской же формой «струфиан» из Книги Исайи делался намёк на соответствующее место Библии.

И это место тайным образом намекало на ту боль, оставленную в душе бывшего императора Русской Америкой, которую к 1860-м годам племянники Александра уже почти продали, и уж точно — забросили как ненужный в державе хлам.

Возможно, читатель-скептик, прочтя это, просто пожмёт плечами. Однако автору хочется верить именно в такое объяснение текста «Тайны» «Фёдора Кузьмича».

Глава 7

Кондратий Рылеев, Николай Романов, граф Нессельроде и прочие…

АЛЕКСАНДР ушёл то ли в духовный скит, то ли — в небытие. И на российском троне оказался самый младший из сынов Павла — Николай, при живом среднем брате Константине, фактическом наместнике в Варшаве («техническим», так сказать, наместником Польши был тогда князь Иосиф Зайончек)…

Отказ среднего брата от трона в пользу младшего и решение императора в его же пользу были во время царствания Александра I, по сути, государственной тайной. Так поставил дело сам император Александр. И поскольку почти все были уверены, что наследовать Александру Павловичу должен Константин Павлович, а не Николай Павлович, в конце 1825 года в России установилось нечто вроде междуцарствия. И закавыка тут была не только, да и не столько в морганатическом браке Константина с пани Грудзинской (княгиней Лович), сколько в том, что у обоих великих князей были сильные сторонники.

В высших кругах образовалось две «партии». Двор, знать были в большинстве за Николая. Армия и, особенно, гвардия поддерживала Константина. Между прочим, малоизвестно, что на Константина «ставил» и граф Аракчеев.

И — не он один.

Что такое дворцовый гвардейский переворот в России, Николай знал неплохо. Знал он и характер старших братьев… Возьмёшь трон «не в очередь» — пусть и с согласия и даже по требованию Константина, а тот потом вдруг возьмёт и передумает! А гвардия недовольна, да ещё и с братом Александром непонятно — то ли он умер, то ли необычным образом отрёкся и жив. Остальное тоже наводило на тревожные думы… Нессельроде, например, поспешил разослать по российским посольствам циркулярную ноту от 27 ноября (9 декабря) 1825 года о том, что после получения известия о смерти Александра I в Таганроге утром 27 ноября великий князь Николай Павлович, а за ним члены императорской семьи, министры и члены Государственного совета присягнули на верность новому императору Константину I.

Лишь после присяги в экстренном заседании Государственного совета (он почему-то собрался официально лишь после акта присяги, а не до) был вскрыт пакет с манифестом Александра от 16 августа 1823 года о назначении наследником престола Николая. То есть всё произошло вопреки прямому указанию Александра вскрыть пакет в случае извещения о его кончине ранее любых других действий.

После вскрытия произошла немая сцена… Нарушил её военный губернатор Петербурга граф Милорадович, заявив, что дело, мол, сделано: Николай присягнул Константину… И вскоре «присяжная» волна докатилась до столичных воинских частей и министерств! Братья же завязали переписку, взаимно уступая друг другу.

Смятение тем временем нарастало…

Была настораживающей для Николая и история со знаменитым (но знаменитым отнюдь не в реальном масштабе времени) «константиновским» рублём! Все историки и нумизматы сходятся на том, что этот таинственный серебряный рубль с надписью «Б.М. КОНСТАНТИНЪ I ИМП. И САМ. ВСЕРОСС.» («Божьей милостью Константин I император и самодержец всероссийский») вокруг профильного портрета лысоватого человека с густыми, «свирепыми» бровями и упрямо сжатыми губами был действительно отчеканен на Санкт-Петербургском монетном дворе — по тайному указанию министра финансов Канкрина.

После воцарения Николая срочно уничтожили и штемпели, и пробные рубли — почти всё, что впоследствии сделало «константиновский рубль» исключительной нумизматической редкостью. Но готовили-то его выпуск и чеканили этот рубль не на протребу коллекционерам будущего.

Непросто, непросто было тогда Николаю… Было ему тогда почти тридцать лет, мужчина он был видный, но, очевидно, и тогда было в нём что-то, не располагавшее толковых генералов и офицеров из будущей декабристской среды к попыткам сближения с ним. А на первый взгляд, заговорщикам было разумнее ставить на младшего великого князя. Ну и что, что об отречении Константина и решении Александра в пользу Николая знали единицы! Морганатический-то брак был у всех на виду. А это был серьёзный повод для того, чтобы сторонники глубоких реформ сделали своим знаменем «безупречного» великого князя, даже не извещая его об этом.

Ан нет!

Так или иначе, окончательный ответ брата из Варшавы с решительным отказом от трона Николай получил 12(24) декабря, и в тот же день пришло строго секретное письмо из Таганрога от начальника Главного штаба Дибича с известием о готовящемся «ужасном заговоре» и близящемся «бунте». Надо было решаться, и без пяти минут (точнее — без двух дней) император решается. 12 декабря он подписывает свой первый манифест о восшествии на престол и повелевает «время вступления считать с 19 ноября (1 декабря) 1825 г.»… На 14 декабря 1825 года назначается переприсяга.

Того же 12 декабря Николай отправляет записку Дибичу, где пишет: «Решительный курьер воротился (из Варшавы. — С.К.); послезавтра поутру я — или государь, или — без дыхания… Я Вам послезавтра, если жив буду, пришлю — сам ещё не знаю кого — с уведомлением, как всё сошло».

О душевном состоянии будущего царя говорит не только стиль записки, но и сам факт её написания и отсылки. Ну, казалось бы, подожди два дня и пиши уже как «государь». Однако, похоже, что Николай накануне решительных событий не столько Дибичу писал, сколько хотел хоть как-то душу вылить, хотя бы — отсутствующему доверенному лицу.

И вот пришёл и прошёл день 14 декабря 1825 года…

«Бунт» декабристов произошёл и был подавлен.

Началось следствие по «ужасному заговору»…

И ТУТ — в самом начале царствования нового императора — русскому «американскому» делу не повезло опять. Не повезло уже потому, что слишком уж прочно декабристские круги оказались так или иначе связанными с идеями развития и укрепления Русской Америки, да и — непосредственно с РАК. Достаточно сказать, что в доме № 72 на Мойке, где с 1824 года помещалось Главное правление Компании, жил на служебной квартире один из руководителей Северного общества Кондратий Рылеев, с 1824 года — правитель канцелярии РАК.

Именно в доме № 72 часто проходили собрания членов Северного общества. А после 14 декабря 1825 года любое общественное явление и любая общественная фигура, хоть как-то причастные к выступлению декабристов, рассчитывать на режим наибольшего благоприятствования у русского императора не могли. Николай и ненавидел их, и боялся, причём основания для этого у него были.

Если посмотреть на непосредственно день восстания 14 декабря, то всё произошло так, что остаётся лишь пожать по поводу восстания плечами. Однако потенциально восстание было далеко не так незначительно и ходульно, как это может показаться на первый взгляд. В дневнике Александра Ивановича Тургенева, историка, археографа, директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий, за 1836–1837 годы есть две практически идентичные записи о некоем пикантном обстоятельстве. 9 «генваря» 1837 года пятидесятитрёхлетний Тургенев записал: «Я зашёл к Пушкину… Потом он был у меня и мы рассматривали франц. бумаги и заболтались до 4-х часов. Ермол. Орл. Кисел. всё знали и ожидали: без нас дело не обойдётся…»В записи от 15 декабря 1836 года помянут ещё и «кн. Менш.».

«Ермол.» — это знаменитый «кавказский» Ермолов, герой Отечественной войны 1812 года, генерал от инфантерии…

«Кисел.» — это граф Павел Дмитриевич Киселёв, проводивший первое расследование заговора, а уже при Николае — автор «реформы Киселёва» по управлению государственными крестьянами, сторонник отмены крепостного права…

«Орл.» — это генерал-майор Михаил Фёдорович Орлов, принимавший капитуляцию Парижа, — самый высокопоставленный декабрист, наказанный «слегка»…

Что же до «кн. Менш.», то это — светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков, правнук петровского «Данилыча», будущий главнокомандующий в Крымскую войну 1854–1855 годов…

Вот кто «знал», «ожидал» и считал, что без него «дело не обойдётся». Иными словами, не так всё и просто было в выступлении декабристов. За ними стояли весьма мощные силы и фигуры, причём многие понимали или знали об этом в реальном масштабе времени. Например, австрийско-богемский граф Карл Иозеф Кламм-Мартиниц (Непомука), бывший доверенным лицом Меттерниха и сопровождавший в 1825 году эрцгерцога Фердинанда д’Эсте в его миссии в Петербург, подал Меттерниху ряд записок о событиях 14 декабря. Среди них была и «Записка о состоянии общественного мнения относительно событий декабря 1825 г. Изложение морального и политического значения этих событий и их связи с внутренним положением Российской империи». Уже само название этого документа было «говорящим», и там Мартиниц писал: «Заговорщики были неумелы и трусливы в деле, но их проекты были такого рода, что успех первого шага доказал бы на деле правильность их расчётов самым плодотворным образом. Бестужев говорил генералам, которые хулили его 15(27) — го в приёмной императора: «Мы подняли восстание на два часа позже, в этом вся ошибка; иначе вы все стояли бы перед нами на коленях»…

И Николай это знал и понимал прекрасно! Поэтому всё, на чём лежал отсвет декабрьского огня, было ему неприятно лично. Ну как царь мог соглашаться с идеями усиления государственной поддержки Российско-американской компании, если в руководстве РАК был декабрист Рылеев, если эти идеи поддерживал адмирал Мордвинов, которого декабристы намеревались выдвинуть чуть ли не в диктаторы?

А переступить через себя новому императору и можно было, и нужно было, ибо логика созидательного развития державы была на стороне декабристов. Уже в конце царствования у Николая как-то вырвалось — да не при всех, а в дневнике: «Вступая тридцать лет тому назад на Престол, я страстно желал знать правду, но, слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи». Но кто, как не сам Николай, оказался виноват в том, что его тридцать лет окружали лесть и ложь? Правду он мог услышать лишь от отторгнутых им декабристов, да он и услышал её, знакомясь с их программными документами, с их показаниями… Та же «Русская правда» Пестеля давала для размышлений вполне достаточно информации.

При этом и декабристы, и околодекабристские круги представляли собой по большей части не расслабленных мечтателей — это были гвардейские и армейские офицеры, то есть люди, привычные к оружию, способные при императоре-реформаторе утвердить идеи и практику реформ, при необходимости, силой оружия же! На них можно было надёжно опереться новому императору — как в своё время не на родовитое боярство, а на энергичных служилых людей опёрся Великий Пётр…

А до него — Иван Грозный.

Высочайшее прощение и приглашение декабристов к сотрудничеству вместо казней и каторги — это была бы как раз та «шоковая терапия», которая благотворнейшим образом встряхнула бы всё тогдашнее русское общество. А флотская часть декабристского движения смогла бы придать совершенно иной вид русским перспективам в Америке и на Тихом океане, включая Дальний Восток.

Увы, Николай I в отличие от Петра I Великого не смог и не захотел стать Николаем Великим… Вместо Русской Правды он выбрал Лесть и Ложь нессельродов и сановных уродов.

«ДЕКАБРИСТСКИЙ» феномен русской истории всесторонне по сей день так и не исследован, несмотря на ряд «классических» работ, начиная с трудов академика Милицы Нечкиной. Однако вне сомнений то, что декабристы оказались видимой частью «айсберга» недовольства, а сам «айсберг» в своей «недекабристской», невидимой части был достаточно внушительным. Причём движение декабристов, хотя и было по своему составу почти исключительно дворянским, фактически представляло собой — по своим целям — незрелое, зачаточное, но буржуазно-демократическое движение! А это означает, что оно могло при успехе получить весьма широкую общественную поддержку при достаточно массовой социальной базе.

В этой книге тема декабристов появилась постольку, поскольку она прямо связана с темой Русской Америки не только именем Кондратия Рылеева. В то же время эта связь, как было сказано, негативно повлияла на судьбу РАК при Николае. Так что о декабристах-«американцах» и тех, кто имел касательство к ним и к Русской Америке, надо рассказать особо, начав, пожалуй, с лейтенанта Завалишина.

Дмитрий Иринархович Завалишин, сын младшего сподвижника Суворова, шефа Астраханского гарнизонного полка Иринарха Ивановича Завалишина, родился в 1804 году, умер в 1892-м (в 1882 году у него родилась последняя дочь Екатерина!). Жил он, как видим, долго, хотя в возрасте двадцати двух лет был приговорён к смертной казни, заменённой каторгой.

За свою недлинную до 14 декабря 1825 года жизнь Дмитрий успел столько, что поверить в это сложно и почти невозможно… Окончив Морской кадетский корпус пятнадцати лет — в 1819 году, он остался там преподавать астрономию, высшую математику, механику, высшую теорию морского искусства, морскую тактику, а также, как сообщает Русский биографический словарь, «другие (! — С.К.) предметы».

Уже преподавая в Морском корпусе, он слушал лекции в университете, в Горном корпусе и в Медико-хирургической академии. Изучил языки английский, немецкий, французский, итальянский, испанский, польский, латинский, греческий и даже еврейский (переведя исключительно «для собственного разумения» Библию с подлинника)… Имел обширные познания в литературе и следил за всем новым в ней и в науке. Особой скромностью мичман-преподаватель не страдал, однако незаурядность натуры и активность мысли были у него налицо… Он был явно упорен и к тому же обладал «пробивными» способностями.

В августе 1822 года Завалишин ушёл на фрегате «Крейсер» под командой Михаила Лазарева в кругосветное путешествие, но по прибытии в начале 1824 года в Русскую Америку был отозван в мае с острова Баранова в Петербург и «замкнул» «кругосветку» по суше — через Сибирь. Отозвали Завалишина по приказу императора Александра, которому Завалишин осенью 1822 года написал из Лондона письмо с проектом организации некоего «Ордена восстановления» — своего рода рыцарской организации с геополитическими целями.

В декабре 1823 года на пути к Ново-Архангельску Завалишин познакомился с Калифорнией и Форт-Россом и проникся идеей целесообразности — в интересах Русской Америки — провозглашения независимости Калифорнии от Мексики с последующим присоединением её к России. Инструментом захвата власти должен был стать «Орден восстановления». Завалишин беседовал об этом с рядом местных деятелей и определённое понимание нашёл. Если учесть, что переселение американцев в долину калифорнийской реки Сакраменто началось по так называемой «калифорнийской тропе» из Миссури с 1841 года, то ясно, что идеи Завалишин высказывал отнюдь не авантюрные. В реальном масштабе времени они были, напротив, своевременными и реалистичными — впоследствии по этой же схеме Калифорнию присоединят к себе Соединённые Штаты. С интересом отнёсся к идее «Ордена восстановления» настоятель миссии Св. Франциска Хосе Альтимира. В благожелательном интересе калифорнийцев к России было, конечно, немало конъюнктурного, но, как известно, нет ничего более долговечного, чем временные постройки. Так что виды России на Калифорнию в те годы были достаточно благоприятными, что моряк Завалишин и уловил.

После Русской Америки, Ситхи, Ново-Архангельска, Форт-Росса у молодого эрудита возникают и другие — более практические и толковые мысли. Они обогащаются ещё и сибирскими впечатлениями. В поездке по Сибири лейтенант Завалишин знакомится со всеми значительными фигурами тогдашней Сибири, с промышленниками, и по приезде в столицу 3 ноября 1824 года представляет Александру записки о присоединении Калифорнии, о занятии Амура и развитии флота.

К слову, Завалишин — как генератор государственных и геополитических идей — был в декабристской среде вполне типичным. Тот же барон Штейнгель сибирско-дальневосточную ситуацию знал прекрасно уже в силу того, что немало в тех краях послужил, с 1802 по 1806 год командовал в Охотском море транспортом «Святой Иоанн Богослов», сделал две навигации. Ещё в 1812 году — задолго до Невельского, Владимир Иванович Штейнгель, как он позднее вспоминал, «имел возможность сообщить адмиралу Мордвинову свою мысль о возможности разведать Амур, не подав повода китайцам к подозрению и неудовольствиям». Мордвинов признал эту мысль «удобоисполнимою», хотя претворилась она в дело лишь через тридцать с лишком лет Невельским.

Предложения Завалишина по крайней молодости автора были далеко не во всём продуманы, но была в них хорошая хватка молодого Бонапарта: мол, надо ввязаться в бой, а там — видно будет… Некоторый же избыток избранности в характере энтузиаста мог сослужить русскому делу лишь полезную службу, потому что в далёкой Русской, а особенно — в не русской, Америке быть нахалом оказывалось делом чаще всего выигрышным. Конечно, если кроме нахальства имелось ещё и трудолюбие, а трудолюбия у Завалишина, к счастью, хватало.

Завалишин считал, что Росс надо с юга подпереть зоной Сан-Франциско, поднявшись от Росса выше к северу. Он писал: «Превосходный порт залива Сан-Франциско, благоприятный климат и богатая почва представляют главную цену Калифорнии». При этом он отмечал слабость колонии Росс и критиковал нерешительность РАК, что поощряло притязания как испанцев, так и янки. В записке говорилось:

«Развитие нашей колонии (Росс. — С.К.) и вследствие того безопасность от покушений американцев… возможны лишь в том случае, когда, с одной стороны, мы расширили бы колонию к северу до границы Соединённых Штатов (т. е. как можно ближе к устью Колумбии с Асторией. — С.К.), и к востоку (т. е. вглубь от побережья. — С.К.) до какой-нибудь естественной границы, например до реки Сакраменто или Сиерра-Невады, а с другой стороны, примкнули бы к заливу Святого Франциска с юга».

Это был не просто смелый план, это был точный и реалистический план, но план наступательный, требующий людей, средств и широты действий. В принципе Россия всё это зоне Росса дать могла.

Записки молодого моряка изучал специальный комитет под председательством графа Алексея Андреевича Аракчеева, куда вошли адмиралы Шишков и Мордвинов, а также Нессельроде.

Адмирала Шишкова, министра народного просвещения и главноуправляющего ведомством иностранных исповеданий, привлекли, очевидно, в связи с запиской об «Ордене восстановления», и по проекту ордена Шишков 3 декабря 1824 года сообщил автору идеи, что император находит её «увлекательной, но неудобоисполнимой». И ещё сложнее было с идеями развития Русской Америки…

Как мы знаем, здесь дела с началом 1820-х годов обстояли уже невесело. Мордвинов Завалишина поддержал, сознавая важность закрепления России в Калифорнии, а Нессельроде не менее решительно возражал.

О позиции Аракчеева источники умалчивают, но само молчание историков позволяет предполагать, что жёсткого «нет» он не сказал. Граф Аракчеев был человеком достаточно широкого ума, и хотя у историков он имеет репутацию гонителя флота, русские моряки как-никак дважды нанесли его имя на морские карты мира. В 1817 году Коцебу открыл атолл Аракчеева, а Беллинсгаузен в 1820 году — остров Аракчеева. А ведь русские океанские моряки лебезить не умели, да и граф любил не лесть, а точность исполнения приказа. Но даже если Аракчеев был на стороне лейтенанта, это не изменило бы ничего… На записке Завалишина от 3 ноября 1824 года лежала чёрная тень Конвенции от 5 апреля 1824 года, а скоро эту записку окончательно перечеркнёт англо-русская Конвенция февраля 1825 года.

Завалишин разочарован, но остаётся ещё непосредственно хозяин Форт-Росса — РАК. Директора Компании знакомятся с мыслями Завалишина и заинтересовываются ими — у них ведь и самих были соображения на сей счёт. Начинают разрабатываться некие совместные планы.

Одновременно в конце 1824 года, если верить некоторым источникам, Рылеев привлёк Завалишина в Северное общество, хотя здесь достоверности нет. Позднейшие «Воспоминания» самого Завалишина проясняют далеко не всё, в них лишь подтверждается факт широких контактов молодого лейтенанта и Рылеева, а также общая осведомлённость первого о планах тайного общества, одним из руководителей которого был второй. К тому же 14 декабря 1825 года Завалишина в Петербурге не было. Однако 30 декабря он был арестован в Симбирске, доставлен в столицу, допрошен и 18 января 1826 года освобождён. А 2 марта арестован вновь.

Сам по себе арест по «делу 14 декабря» ещё не был гражданской смертью, что доказывает пример известного всем нам Александра Сергеевича Грибоедова… Он был арестован 21 января 1826 года в Грозном, привезён фельдъегерем в столицу на главную гауптвахту 11 февраля и освобождён лишь 2 июня 1826 года, но — как! По высочайшему повелению Грибоедова освободили с оправдательным аттестатом, с производством в следующий чин и выдачей не в зачёт годового жалованья!

Не всегда, видно, от ума — горе.

Но вообще-то любой арест вызывал у окружающих, конечно, панику. Много позднее в своих мемуарах Дмитрий Иринархович вспоминал: «Директор (РАК. — С.К.) Прокофьев со страху после 14 декабря сжёг все бумаги, где только упоминалось моё имя, а не только те, которые шли лично от меня». Однако настырный Завалишин успел 24 января (5 февраля) 1826 года направить письмо уже Николаю, где были и такие строчки:

«Калифорния, поддавшаяся России и заселенная русскими, оставалась бы навсегда в её власти. Приобретение её гаваней и дешевизна содержания позволили бы иметь там наблюдательный флот, который доставил бы России владычество над Тихим океаном и китайскую торговлю, упрочили бы владение другими колониями, ограничили бы влияние Соединённых Штатов».

Если бы идеи Завалишина, развивавшие идеи петровские, ломоносовские, шелиховские, резановские, барановские, стали во второй половине 1820-х годов реальной государственной линией, то к концу XIX века у России не было бы никаких проблем на Тихом океане и не надо было бы искать незамерзающих гаваней для русского флота то в японском Нагасаки, то в незадачливом русском Порт-Артуре на китайской земле…

И ВОТ тут возникает некое предположение… Американист Н.Н. Болховитинов, приводя в 1990 году вышецитированный отрывок из письма от 24.01(5.02).26 года, утверждает, что Завалишин написал его в тюрьме. Но лейтенант Завалишин был освобождён из-под ареста ещё 18 января 1826 года, а вторично был арестован у дежурного генерала Главного штаба лишь 2 марта и до 4 апреля содержался в Главном штабе, а уже потом был переведён в Петропавловскую крепость. Причём эти сведения доверия заслуживают, ибо взяты из биографического справочника «Декабристы», изданного издательством «Наука» в 1988 году под редакцией академика Нечкиной.

Чем же объяснить получающийся разнобой?

Если письмо было написано 24 января, то оно было написано не в тюрьме, а на воле. Но почему кому-то надо было наводить тень на ясный день и представлять дело так, что письмо ушло из тюрьмы? И если это письмо — потенциальная «бомба» под будущее владычество США на Тихом океане — было написано Завалишиным на воле, то не кроется ли в нём, в этом «калифорнийском» письме, тайна вторичного ареста? Ведь настырный Завалишин на воле мешал Нессельроде и ему подобным уродам более чем сильно!

История с письмом, как и вообще история опалы Завалишина, выглядит странно, если не усмотреть за ней сознательной злонамеренной воли. В своих «Воспоминаниях» Завалишин пишет, что сразу после того, как его привезли из Симбирска в Зимний дворец, его принял вечером сам Николай и заявил арестованному: «Я очень много слышал о вас хорошего. Надеюсь, что не будет недостатка в случаях употребить с пользою ваши способности… Изложите ваши идеи о флоте и по другим предметам, о чём найдёте нужным, и завтра представьте мне лично вашу записку в шесть часов вечера».

Вскоре Завалишина освободили из-под стражи и у него появился неожиданный реальный шанс на реальные государственные роли. Новый арест всё перечеркнул — навсегда.

Никакие, даже самые тщательные, исследования и разыскания уже не дадут ответа на вопрос: «Что сыграло в аресте и суровом осуждении Завалишина решающую роль — его весьма косвенная причастность к движению или происки тех, кто боялся влияния «американских» идей Завалишина на императора, боялся потенциального государственного значения Завалишина?» Но логика истории и логика борьбы враждебных России сил против русского дела на Тихом океане верный ответ подсказывают: Завалишина перед Николаем сознательно оболгали и оклеветали, причём здесь явно не обошлось без Нессельроде.

Хотя ведь и тот же Миддлтон в то время в Петербурге пребывал — в качестве посланника США, и пребывал там уже пять лет. За этот срок можно было обрасти и информаторами, и влиятельной агентурой во всех кругах петербургского общества, а уж в дворцовых — наверняка.

ДА, ТОЧНЫЙ ответ, будь он ей задан, вряд ли смогла бы дать даже такой крупнейший знаток проблемы, как покойная академик Нечкина… Но дополнительную информацию к размышлению мы у неё найдём… В помянутом выше справочнике «Декабристы» был также опубликован «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведённому Высочайше утверждённою 17-го декабря 1825 года Следственною комиссиею». Этот «Алфавит…» был составлен в 1827 году правителем дел Следственного комитета А.Д. Боровковым.

В «Алфавите…» есть имена братьев Львовых (оба были 21 февраля 1826 года освобождены с аттестатом), и я приведу — полностью — справку на второго из них:

«ЛЬВОВ 2-ой Василий Федоров. Поручик лейб-гвардии Измайловского полка.

В показании мичмана Дивова между прочим упоминалось, что накануне 14-го декабря в квартире его и Беляевых поручик Измайловского полка Гудим рассказывал слышанное им от Львова и брата его, вышеозначенного, будто бы член Государственного совета Мордвинов, уезжая из дому отца их, Львовых, во дворец для присяги государю императору Николаю Павловичу, говорил: «Может быть, я уже не возвращусь, ибо решился до конца жизни своей противиться сему избранию», и обратясь к детям Львова (сим двум братьям), сказал: «Теперь вы должны действовать». Беляевы подтвердили сие слово в слово. Гудим, допрошенный в Комиссии, после долгого запирательства признался, что говорил вышеизложенное и слышал оное от Львовых. Но Львовы, по приказанию его высочества вытребованные в Комиссию 24 февраля, как при допросе, так и на очных ставках с Гудимом отвергли сие показание, утвердив, что они ничего даже и подобного сами не слыхали и ему не говорили и что адмирал Мордвинов и не был у отца их между 27-м ноября и 14-м декабря.

Комиссия оставила сие без внимания, и оба Львова тогда же отпущены».

Этот эпизод очень странен. Братья Львовы явно не лгали, и доказывает это не их оправдательный аттестат, и даже не столько то, что они смогли на трёх (!) очных ставках в экстремальных условиях опровергнуть утверждения Гудима и Беляевых, сколько то, как они всё отрицали.

Заявить, что Мордвинова вообще не было более полумесяца в доме их отца, они могли только в том случае, если Мордвинов к ним действительно за этот период не являлся. Ведь выяснить истину было просто, ибо сановники типа Мордвинова живут в домах со «стеклянными» стенами и бывают они в таких же домах (отец Львовых был директором придворной певческой капеллы)… Опрос слуг «с пристрастием», и всё — «сгорели» Львов 1-й и Львов 2-й! Если, естественно, они глупо изворачивались, а не говорили правду. Выходит — лгали Дивов, Беляевы и Гудим…

Но зачем и почему?

Двадцатилетние мичманы Гвардейского экипажа Дивов и Беляевы однозначно к Северному тайному обществу не принадлежали. Они состояли членами тайного «Общества гвардейского экипажа», но были на Сенатской площади, и 15 декабря в казармах экипажа их арестовал генерал-фельдцехмейстер великий князь Михаил Павлович, что тоже несколько странно. И как раз Дивов и братья Беляевы показали не только на Мордвинова, но и на Завалишина.

Беляевы были из мелкопоместных дворян, однако вертелись, что называется, «при знати»… Отец, отставной коллежский советник, управляющий имениями графа А.К. Разумовского в Пензенской и Рязанской губерниях, был масоном, другом Александра Лабзина — действительного статского советника, крупнейшего русского масона рубежа XVIII–XIX веков, и Иосифа Поздеева — начальника канцелярии графа З.Г. Чернышева и руководителя русских масонов в начале XIX века. Сын, Александр Беляев (он был старше брата Петра на два года), с 10 лет жил в Петербурге в семье князя В.В. Долгорукого, тоже масона.

Братья Беляевы с Дмитрием Иринарховичем Завалишиным связаны были — он принял их в свой, им основанный таки, малочисленный и символический «Орден восстановления». Но в том особого греха не было. Однако если судить по «Алфавиту…» Боровкова, то как раз показания трёх мичманов и решили судьбу Завалишина, который свою вину отрицал (а ведь практически все действительные декабристы её признавали даже с какой-то поспешностью).

Судьбы же этой «антизавалишинской» троицы оказались схожими…

Дивов был осуждён по I разряду в вечную каторгу, однако вместо каторги был направлен в арестантские роты в Бобруйск без срока, но с нарастающим послаблением, в 1835 году переведён рядовым в Черноморский линейный батальон, потом — на Кавказ, где и погиб в стычке с горцами в 1841 году. Братья Беляевы были осуждены по вышесреднему IV разряду на 12 лет каторги с немедленным сокращением срока до 8 лет и при облегчении крепостного режима; отправлены в Сибирь в 1827 году; в 1832 году — освобождены от работ; в 1839 году определены в Кабардинский егерский полк; в 1844 году произведены в прапорщики, вышли в отставку и спокойно дожили: один — до шестидесяти, а другой — даже до восьмидесяти четырёх лет… Справедливости ради замечу, что смягчения приговора с течением лет были характерны для участи большинства декабристов, но трёх мичманов начали «жалеть» почти сразу.

Гудим, хотя отношения к движению не имел, четыре месяца просидел под арестом в полку, а потом с тем же чином был переведён в армейский полк в Дербент, где в 1828 году умер.

Почему Дивов и братья Беляевы пытались оговорить Мордвинова? Не потому ли, что Мордвинов был фигурой крупной, для многих внутренних и внешних «нессельродов» — крайне неудобной? Неудобной, в том числе — и из-за его отношения к РАК. Такое предположение более чем основательно.

Но не оговорила ли мичманская «троица» также и Завалишина? Сломать молодых мичманов было не так уж сложно, тем более что далеко не все декабристы вели себя достойно. Припугнуть, сломать, потом пообещать послабление…

А в итоге: нет у России потенциального преемника Резанова — Дмитрия Завалишина, к мнению которого был готов прислушиваться сам царь Николай.

НЕПРОСТО было тогда и графу Николаю Семёновичу Мордвинову… Он был связан с многими из тех, кто готовил выступление на Сенатской площади, связан давно и зримо! Скажем, в не пропущенной цензурой и распространявшейся в списках оде «Гражданское мужество», посвящённой Мордвинову, будущий государственный преступник 1-го разряда Рылеев в 1823 году восклицал:

Но нам ли унывать душой,

Когда ещё в стране родной,

Один из дивных исполинов

Екатерины славных дней,

Средь сонма избранных мужей

В совете бодрствует Мордвинов?

. . . . .

Благодаренье небесам

За их святое снисхожденье!

От них, для блага русских стран,

Муж добродетельный нам дан…

Между прочим, в том же 1823 году Николай Семёнович был награждён высшим российским орденом Андрея Первозванного, а имел он и «Анну», и «Владимира», и «Александра Невского» первых степеней!

Президент Вольного экономического общества, он выступал за развитие промышленности и внедрение научно-технических достижений, настаивал на финансово-кредитной поддержке отечественных предпринимателей, писал труды по экономике и банковскому делу, по сельскому хозяйству…

В 1825 году Рылеев посвятил Мордвинову отдельное издание своих знаменитых «Дум», в числе которых был и «Ермак», ставший песней: «Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии летали…», и т. д. Многие декабристы видели Мордвинова в будущем правительстве.

Мордвинов же оказался единственным членом Государственного cовета и Верховного уголовного суда, который отказался подписать смертный приговор пяти главным — «вне разрядов» — «преступникам», повешенным в день 13 июля 1826 года. И Мордвинов был в то время наиболее значительным и влиятельным радетелем перспектив Русской Америки. Но тем более неприязненно относился к Русской Америке царь Николай I.

К декабристам был близок и видный российский «американец» Василий Головнин, в 1825 году — капитан-командор, управляющий исполнительной экспедицией Адмиралтейств-коллегии со званием генерал-интенданта флота. При нём в качестве офицера для особых поручений состоял декабрист мичман Феопемт Лутковский, дважды «кругосветчик», ушедший в своё первое плавание к Русской Америке с Головниным, имея четырнадцать лет от роду. В 1824 году Василий Михайлович написал «Заметку о состоянии Российского флота в 1824 году», а опубликована она была уже после его смерти — в 1861 году, под именем мичмана Мореходова. Головнин был всегда справедливо критичен, но и это не укрепляло «российско-американского» кредита у нового русского императора.

Декабристом был участник антарктической экспедиции, адъютант начальника Морского штаба, капитан-лейтенант Константин Петрович Торсон, член учреждённой по его предложению «Комиссии для составления сметных исчислений на построение кораблей, фрегатов и других судов»… Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен назвал его именем остров в Антарктике, переименованный после осуждения Торсона в 1826 году в остров Высокий…

Декабристом был лейтенант Гвардейского экипажа Антон Петрович Арбузов, родственник одного из соратников Лисянского по кругосветному плаванию на «Неве» лейтенанта Павла Арбузова…

А уже знакомый нам барон Штейнгель!

Правитель Ново-Архангельской конторы РАК с 1818 по 1832 год Кирилл Тимофеевич Хлебников попал в следственные бумаги просто как один из адресатов Завалишина и «был оставлен без внимания». С движением декабристов его имя ассоциировалось тем самым очень слабо, но — как в том анекдоте, не всегда каждый мог припомнить — «то ли он, то ли — его…». А Хлебников и РАК — это были для всех очевидные «близнецы-братья»…

И «декабристский» «флёр» на деле Русской Америки уже с самого начала нового царствования стал мешать этому делу. Сомнения и антипатии Николая, усиливаемые не отмеченной в исторических анналах, но несомненно имевшей место работой агентуры влияния, разъедали скрепы здания РАК, суля ему в будущем крах. Современный биограф Николая — Леонид Выскочков уделил отношению Николая к РАК внимания немного, но хорошо уже то, что он не обошёл щекотливый вопрос стороной, при этом верно отметив, что отношение царя к РАК было сдержанным.

Весьма верно, хотя и вскользь, была указана Л. Выскочковым и причина такой сдержанности — несогласие со взглядами декабристов на перспективы российской торгово-экономической экспансии в бассейне Тихого океана. Здесь, конечно, следует уточнить, что декабристы имели в виду не столько экономическую экспансию, сколько разумную геополитическую перспективу, а уж она при её реализации обеспечила бы и экономические интересы России на Тихом океане и в Русской Америке.

Что же до описания деятельности РАК, то биограф Николая был далеко не во всём корректен, утверждая, например, что «…организация пушного промысла носила хищнический характер и иногда сопровождалась жестокостью по отношению к местному населению…». Впрочем, история РАК извращается уже давно как на Западе, так — теперь — и в России. А честные попытки ряда провинциальных историков дать истинную картину подавляются историками столичными.

Но, так или иначе, в 1826 году на очередном историческом перепутье оказалась не только Россия и не только высшая власть России, то есть царь-самодержец. На свой перекрёсток вышла и судьба Российско-американской компании, хотя в 1826 году до конца Русской Америки ещё оставалось чуть больше сорока лет.

В одном доме с Рылеевым (то есть в доме Правления РАК) жили писатели Александр Александрович Бестужев-Марлинский и Орест Михайлович Сомов. Бестужев был декабристом однозначно, Сомов — столоначальник в Правлении РАК — был со многими декабристами знаком. Он был арестован, но уже 7 января 1826 года освобождён по высочайшему повелению с оправдательным аттестатом. Однако при его освобождении Николай бросил характерную реплику: «То-то хороша собралась у вас там компания». И эта короткая, брошенная как бы вскользь фраза была, в некотором отношении, психологическим приговором Российско-американской компании со стороны нового императора. Эта же фраза обрекала на прогрессирующее прозябание и всю николаевскую Русскую Америку. А это программировало и будущую второсортность всей последующей тихоокеанской и дальневосточной политики России.

В НЕ РУССКОЙ Америке — в США высшая фигура видимой государственной власти в 1826 году тоже сменилась. Президентом стал наш старый знакомец Джон Куинси Адамс.

Известительные грамоты о своём восшествии на трон были подписаны Николаем 19(31) декабря 1825 года и через 19 российских представителей направлены в 54 адреса, в том числе — и президенту США. В начале апреля 1826 года временный поверенный в делах России в США Франц Мальтиц известил Нессельроде, что грамота вручена им государственному секретарю Клею, а 20 апреля Адамс написал ответное письмо, явно выходящее за чисто протокольные рамки…

«Великий и добрый друг, — собственноручно писал новому русскому царю новый президент США, — я получил письмо от 19 декабря 1825 г., которое Ваше императорское величество соизволили мне направить с уведомлением о смерти Вашего уважаемого брата… постоянного и верного друга Соединённых Штатов…

Я выражаю… заверения в моём твёрдом и искреннем стремлении к поддержанию дружественных отношений и полезного сотрудничества, которое всегда счастливо существовало и сейчас существует между двумя нашими нациями. Ради этой цели я никогда и ничем не буду пренебрегать…»,

ну — и так далее….

На фоне же всех этих эпистолярных словоизлияний в истории Русской Америки начинался процесс, который может быть охарактеризован двумя словами: «прогрессирующий застой»… Невесело каламбуря, можно сказать, что эру Баранова начинала сменять эра царственных и вельможных баранов.

Вот об этом мы далее и поговорим…

ДАЖЕ положительно оценивающие феномен Русской Америки современные исследователи — например, Иван Миронов, автор книги «Аляска преданная и проданная», — резко негативно отзываются лишь об одном высшем властителе Русской Америки — Александре II, который её и продал. Так, Миронов пишет: «Беспрецедентное решение от отказе от колониальных территорий принято правительством Александра II, но до той роковой сделки был потрясающий по мощи, воле, героизму русских людей полувековой период освоения Аляски при содействии и покровительстве императоров Павла I, Александра I и Николая I. А потом десятилетие «опалы» Аляски в среде сподвижников-реформаторов Александра II, создавших условия для ликвидации Северо-Американских владений Российской Империи». Согласиться здесь можно лишь с оценкой усилий низовых русских людей, но никак не с оценкой роли и вклада монархов, за исключением Павла I.

Павел действительно поставил дело Русской Америки на государственный уровень, основав РАК. И, останься император жив, он почти наверняка наращивал бы и наращивал русские «американские» усилия, используя потенциал Шелихова — если бы Шелихов дожил до воцарения Павла.

Александр I сделал для Русской Америки не так уж и мало — об этом ранее было сказано. Однако уже Александр I не сделал для русского дела в Америке и на Тихом океане очень многого из того, что мог сделать и обязан был сделать. А в конце царствования, пойдя на поводу Нессельроде, Александр заложил системную и внешнеполитическую базу будущего захирения РАК.

В царствование Николая I Россия в Русской Америке и на Тихом океане если и продвигалась вперёд, то — по инерции. Если бы Николай действительно активно содействовал делу Русской Америки, то не возникла бы афера «фиктивной продажи» владений РАК Соединённым Штатам в 1854 году во время Крымской войны, да и реальная продажа Русской Америки в 1867 году не состоялась бы.

Для мощного усиления России в Америке, включая Калифорнию, Николай имел в своём распоряжении целых тридцать лет, а прошли они бездарно — как для России в целом, так и для Русской Америки в частности. Позднее об этом будет сказано подробно, а сейчас кратко отмечу, что даже десятой части тех огромных средств, которые Николай истратил на подавление европейской революции 1848 года, хватило бы для подлинного расцвета Русской Америки и обеспечения самых блестящих геополитических перспектив России в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

И ещё три необходимых замечания к мнению Ивана Миронова…

Во-первых, перечислительный ряд монархов, так или иначе поддерживавших и даже инициировавших тихоокеанские усилия русского народа, обязательно должен начинаться с Петра I и продолжаться Екатериной II. Без Петра не было бы той России, которая смогла обеспечить себе Русскую Америку, а Екатерина закладывала реальную исходную базу для того русского «американского» рывка, который стал фактом с начала XIX века. Екатерина скончалась в 1796 году, а уже в 1799 году основывается РАК, а уже к 1804 году русские обосновываются на Ситке. Всё это произросло на почве александровской Русской Америки из тех «зёрен», которые были брошены в неё ещё в екатерининскую эпоху, и даже раньше.

Во-вторых, ну сколько же раз можно повторять, что само употребление слова «Аляска» применительно к феномену Русской Америки сужает проблему, и даже искажает её, поскольку существовала, развивалась, а затем была предана и продана не Аляска, а именно Русская Америка — с полуостровом Аляска, Алеутскими и другими тихоокеанскими островами, с архипелагом Александра — этой россыпью геополитических «жемчужин», и широкой береговой полосой к югу до примерно 51° северной широты.

И, наконец, в-третьих… Можно понять русского морского офицера Павла Головина, который в своём отчёте о состоянии дел в Русской Америке за несколько лет до её продажи — в 1862 году пытался «верноподданнически» воззвать к несуществующему государственному разуму Александра II и подчёркивал, что «…император Павел I и его сыновья Александр I и Николай I поощряли развитие компании…». Но в 2014 году расшаркиваться перед «Государем Императором Николаем I» или другим каким «государем» — значит мало что понимать и в проблеме Русской Америки, и в русской истории как таковой, и тем более в сути последних тридцати лет этой истории начиная с 1985 года…

Я уже имел поводы упомянуть о русском геополитике Алексее Вандаме. В 1912 году из типографии Суворина вышла в свет его интересная работа «Наше положение». Алексей Ефимович Вандам (Едрихин) в своих геополитических оценках был удивительно прозорлив (хотя, увы, серьёзно ошибался в текущих политических оценках). Ниже будет приведён ряд обширных цитат из упомянутой работы. И дело не только в желании автора более подробно познакомить читателя с мыслями и стилем оригинального, но почти забытого русского мыслителя, хотя Вандам дал во многом блестящий обзор «нашего положения» по всему геополитическому спектру. Опираясь на оценки и анализ Вандама, я одновременно продвинусь в своём повествовании и хронологически, выходя, наконец, за пределы 20-х годов XIX столетия.

Вандам в 10-х годах уже ХХ века очень точно сказал и о Русской Америке, и об упущенных Россией перспективах на Тихом океане. Аттестовывая Баранова как «гиганта», он писал:

«С уходом этого великого человека кончился героический период русской деятельности на Тихом океане и русские, выдвинувшись за море с такою же смелостью, с какою выдвигались в своё время голландцы, испанцы и французы, подобно им же должны были отступить перед англосаксами».

Вандам вспоминал и о Шелихове:

«Выработанный им для борьбы с иностранцами план заключался в следующем: объединении всех русских промышленников в одну могущественную компанию; распространить русские владения на никому не принадлежавшем северо-западном берегу Америки от Берингова пролива до испанской Калифорнии; установить торговые отношения с Манилой, Кантоном, Бостоном и Нью-Йорком. Поставив, наконец, все эти предприятия под защиту правительства, устроить на Гавайских островах арсенал и станцию для русского флота, который, защищая русские интересы и имея обширную и разностороннюю практику на Тихом океане, мог бы выработаться в первый в мире флот».

Здесь можно было бы дополнительно отметить, что примерно так смотрел на проблему и Павел, но Шелихов пришёл к таким идеям первым — по сути, абсолютно первым! Его идейным преемником стал Резанов, но грандиозность замыслов Шелихова и Резанова не вдохновила даже Александра I, а уж Николай I и подавно в таком масштабе не мыслил. Николай был, пожалуй, по-своему большим патриотом, чем его старший брат, но был ещё более плохим геополитиком, чем он.

Вандам же в своём мнении о том, что лишь Тихий океан мог дать России первый в мире флот, был абсолютно прав! После выхода России на её естественные западные морские рубежи — на берега Балтики, Балтийский флот серьёзных стратегических задач иметь не мог. Береговые батареи островов Эзель и Даго, форты Кронштадта — вот что охраняло теперь покой России на Балтике.

На Чёрном море флот был заперт проливами, и все успехи России по её выходу на кавказские рубежи обеспечивались, по сути, действиями на суше. А Севастополь становился мощным оборонительным (но — не более того!) и охранительным черноморским бастионом.

Северные моря в военном флоте не нуждались — там надо было развивать ледокольный и торговый флот.

А вот на Дальнем Востоке первоклассных перспектив у России к первой трети позапрошлого века без первоклассного флота быть не могло. И уже простой своевременной переброской десятка-двух военных русских кораблей с Балтики и Чёрного моря с выходом их в зону Форт-Росса Россия необратимо изменяла бы ситуацию в русской зоне Тихого океана в свою пользу.

Пара караванов транспортных судов с удельными (государственными) крестьянами-поселенцами и всем необходимым для обустройства в Калифорнии довершала бы начатое и обеспечивала проекту продовольственную и экономическую базу. Упустив Гавайи, России в начале 1830-х годов было ещё не поздно отыграться в Калифорнии! Реальность же дала иное…

Говоря об этом, Вандам упомянул, естественно, и об Указе 4 сентября 1821 года, и о доктрине Монро: «…маленькие, только что выглянувшие на свет С.-А. Соединённые Штаты устами президента Монро громко объявили всему миру, что на открытый испанцами, французами и русскими американский материк они смотрят как на свою собственность...».

Далее Вандам не совсем точно фактически — соединяя две конвенции в одну, что само по себе характерно, но абсолютно точно в системном отношении, — описывал ситуацию с «англосаксонскими» Конвенциями 1824 и 1825 годов:

«Англосаксы обоих государств, ещё далеко не дошедшие с востока до Скалистых гор, от хребта которых на запад начиналась уже русская земля, потребовали от России разграничения владений.

Результатом возникших переговоров явилась чрезвычайно важная конвенция, подписанная в один и тот же день, 16 февраля 1825 г., и с Англией, и с С.-А. Соединенными Штатами. По этой конвенции, заключённой с одной державой, Россия отнесла свою границу на запад от Скалистых гор до 142° гринвичской долготы. Северная половина уступленного нами пространства была отдана Англией Гудзонбайской компании, из которой же образована была так называемая Британская Колумбия. Разграничение с С.-А. Соединёнными Штатами состояло в простом отказе с нашей стороны от принадлежавших нам земель, составляющих ныне богатейшие северо-западные штаты Вашингтон и Орегон. В общем, по конвенции 16 февраля 1825 года из наших владений на материке Америки за нами осталась лишь одна треть, известная под именем Аляски, а две трети отданы были англосаксам без всякого вознаграждения с их стороны».

Так аналитик русского Генерального штаба генерал-майор Вандам описал в 1912 году те события, о которых уже было рассказано.

А вот как он описывал последующее:

«После уступки этих земель, девственные леса которых изобиловали пушным зверем, а прибрежные воды морским бобром и котиком, — весьма прибыльная меховая торговля, находившаяся до тех пор на всех меховых рынках почти исключительно в русских руках, начала переходить теперь к англичанам и американцам; подрезанная в самом корне сужением её промыслового района, Российско-американская компания принуждена была упразднять понемногу свои фактории и сокращать судоходство, а Россия — отходить на ту базу, откуда Беринг начал свои исследования Тихого океана, т. е. на Камчатку»…

Относительно абсолютной русской монополии на мировом меховом рынке Вандам тоже поднапутал, но самые ценные меха шли на мировой рынок действительно из русских колоний, даже если поставлялись браконьерами-англосаксами. Но в целом всё было сказано верно: Русская Америка уже к началу 1830-х годов начинала хиреть…

1 марта 1827 года от дел окончательно удалился Михаил Матвеевич Булдаков — четвёртая фигура в истории РАК после Шелихова, Резанова и Баранова. Последние годы он прибаливал, частенько отлучался в своё имение в родной Великий Устюг, но поста в РАК не оставлял по просьбе акционеров. Теперь же он ушёл, через три года скончавшись на родине пятидесяти четырёх лет от роду.

А В РУССКОЙ политической жизни всё более утверждался Карл-Роберт Нессельроде.

Автор популярной, но крайне поверхностной биографии Николая I — лауреат Гонкуровской премии Анри Труайя в 2000 году разглагольствовал насчёт того, что, мол, из поколения в поколение российские государи пытались средствами войны и дипломатии получить доступ к морским путям через Балтийское и Чёрное моря и что эта экспансия, которая, мол, нужна как воздух огромной стране, «лишённой естественных границ», сопровождалась соображениями о величии России. А далее напрочь отрицающий у России естественные границы француз утверждал, что «яростный»-де «патриот» Николай смотрел на будущее мира через призму России. Увы, на деле Николай всё чаще смотрел на будущее России через очки Нессельроде.

И тот же Труайя сообщает о российском министре иностранных дел, что он, сын немецкого католика из Вестфалии и еврейки, перешедшей в протестантизм, был-де «до конца предан своей новой отчизне».

Наглы всё же европейские щелкопёры! Нессельроде был предан Меттерниху и прочей тогдашней европейской элитарной шушере, но он не был предан даже Николаю. А уж преданность России? Если и были Нессельроде и Россия связаны каким-то словом с корнем «пред», то это было слово не «преданность», а «предательство»!

Нессельроде заявлял, что он — «лишь простой инструмент выполнения приказов и политических планов Его Величества», однако был хотя и инструментом, но — далеко не царя. Так что на рубеже 1820—1830-х годов Николай в вопросах внешней политики оказывался всё чаще не ведущим, а ведомым… Его вёл Нессельроде, который, в свою очередь, был ведом внешними антироссийскими силами.

Александр внимательнейшим образом читал всю дипломатическую переписку, и по его пометам заметно, что он ориентировался достаточно профессионально даже в деталях. Николай переписку читал тоже, но в первые годы, как правило, просто фиксировал факт ознакомления с депешей и помечал: «Одобрено». И — не более того.

У руля же стоял «верный» Карл.

Удивительно, но, например, советский историк Виноградов всерьёз писал, что «за долгие годы службы Карл Васильевич научился оставлять своё мнение на пороге императорского кабинета». Если здесь что и верно, так это утверждение о том, что у миниатюрного по габаритам любителя хороших вин и кушаний, дамского общества и музыки собственного мнения не было. Однако не было не потому, что Нессельроде руководствовался мнением царя, а потому, что он руководствовался мнением Меттерниха и К°, да и — ещё кое-кого… Связи Нессельроде с Соединёнными Штатами никогда не анализировались, но если бы кто-то за это и взялся, то результатом был бы, вне сомнений, ноль. Здесь, как и в случае, например, с дезавуированием перед Николаем Завалишина, что-то могут дать не архивы, а логика. И логика политики на фоне вполне видимых действий Нессельроде позволяет уверенно предполагать ангажированность Нессельроде антироссийскими силами не только Старого, но и Нового Света.

29 июля 1826 года — ещё при Булдакове — РАК обратилась к Николаю, «всеподданнейше» извещая, что после вступления в силу российских конвенций с англосаксами Компания «находится в таком бедственном положении, что угрожается не только для себя уничтожением существования своего, но и для всего тамошнего края совершенным оного разрушением». (Замечу в скобках, что литературный стиль этой записки был далёк от той былой яркости, которую ранее придавал концептуальным документам РАК повешенный царём Рылеев.)

В ответ на этот крик души и вопль о помощи Нессельроде издевательски повторял, что конвенции выгодны РАК и что через десять лет мы-де можем запретить англосаксам и ловлю, и торговлю. Котиков, тем временем, истребляли, индейцев — спаивали и настраивали против русских. Нессельроде же увлечённо занимался выращиванием камелий в своей загородной оранжерее — его коллекция этих крайне капризных цветов была на редкость хороша.

Камелия может сбросить бутоны при простой перестановке с места на место, она очень привередлива к температуре, освещению и влажности воздуха, и от любителей-цветоводов требуется большое терпение и заботливое отношение. И на камелии у Карла Васильевича души хватало.

На Россию же…

Не только поэт, но и дипломат Фёдор Иванович Тютчев, долгие годы подчинённый Нессельроде, в 1850 году писал о нём:

Нет, карлик мой! Трус беспримерный!

Ты как ни жмися и ни трусь,

Своей душою маловерной

Не соблазнишь Святую Русь…

Чувства в этих строках много, но истине они, увы, не соответствовали. И Нессельроде был не так уж труслив, и Русь он соблазнял не раз…

Вот ещё одна его оценка:

«Сын исповедовавшей протестантство еврейки и немца-католика, друга энциклопедистов, пять раз менявшего подданство, крещённый по англиканскому обряду, рождённый в Португалии и воспитанный во Франкфурте и Берлине, до конца жизни не умевший правильно говорить и писать по-русски, граф Нессельроде был совершенно чужд той стране, национальные интересы которой он должен был отстаивать в течение 40 лет».

Эта цитата взята не из монографии советского историка, а из книги уже знакомого нам историка августейшего — великого князя Николая Михайловича.

НО С КАКОЙ стати Нессельроде — этого убеждённого космополита — столько лет терпели? Да и не то что терпели, а доверяли ему важнейший государственный пост? Нет, «карлик» был не так уж и слаб.

Нессельроде стал ведущей фигурой в российском МИДе уже в 1812 году и ведал внешней политикой России до 1856 (!) года, всё это время будучи фактически министром иностранных дел в России.

Приобретал в николаевской России всё больший вес и такой внешнеполитический «эксперт», как француз-эмигрант граф «Яков Осипович» Ламберт, который в начале 1817 года заявлял, что России вследствие её географического положения не предначертано большое развитие её морских сил.

В николаевской России особое влияние приобретал и ещё один иностранец — министр финансов с 1823 по 1844 год (в 1845 году он умер) Канкрин. Честно скажу: я так и не смог разобраться в такой сложной фигуре русской истории, как уроженец гессенского города Ганау, ставший в России графом, Егор Францевич Канкрин, российский министр финансов на протяжении двадцати лет. Даром что он вроде бы не раз ходатайствовал за РАК. В то же время крупный приверженец дела Русской Америки граф Мордвинов был принципиальным противником Канкрина. Сходясь с ним во мнении о необходимости сокращений расходов военного ведомства, о введении серебряной валюты и ещё кое в чём, Мордвинов, как сообщает нам «Русский биографический словарь» под редакцией Половцева, «осуждал общий дух системы Канкрина — неподвижность, отрицание общественного кредита, питейный откуп, систему налогов, сохранение в тайне бюджета, и, начиная с 1828 года, писал обстоятельные критики на государственные росписи Канкрина, доказывая, что он действует нецелесообразно».

Мордвинов у Николая кредитом доверия не пользовался, а вот Канкрин имел почти неограниченный кредит. Воспрепятствовать гибельной линии Нессельроде в Русской Америке мог, пожалуй, только он — Канкрин. Но вот же — не воспрепятствовал.

Канкрин, возможно, и искренне заблуждался — и в финансовых делах, и в делах внешнеполитических вкупе с делами внешнеэкономическими. Нессельроде же… Нессельроде сознательно подменял приоритеты русской внешней политики так, чтобы оптимальные перспективные решения не принимались, зато поощрялись решения, для России невыгодные.

И атмосфера для такой тонкой и эффективной антироссийской деятельности была тогда подходящей. Так, уже в начале первого «николаевского» года — 1826-го, пятидесятишестилетний (умер он восьмидесяти семи лет в 1857 году) барон Григорий Строганов, бывший посланник в Константинополе, направил 18 января из Парижа императору письмо, в котором «возлагал к стопам» царя «плоды размышлений, подсказанных самой искренней преданностью, лишённых всякого своекорыстия, всякой задней мысли...».

Всё может быть — может, мыслей у барона задних и не было. Но его письмо — по сути, своего рода манифест — было очень уж некстати… Строганов призывал царя на восток, на помощь грекам, на борьбу «за святую веру» против турок. А это означало для России расходы, кровь, пот. И всё — без какого-либо материального возмещения этих расходов и тяжких трудов.

Зададимся вопросом — что дало России втягивание в «восточный вопрос» на рубеже 1820-х и 1830-х годов и позднее?

Обеспечение территориальных приращений в рамках выхода России на её естественные (хотя и отрицаемые труайя позапрошлого, прошлого и нынешнего веков) южные рубежи на Кавказе, в зоне Дуная и Бессарабии? Это было делом необходимым. Но здесь всё можно было решить с затратами намного более скромными, чем те, которые России предстояло понести в её восточных войнах XIX века.

Части, лишь части «восточных» усилий и расходов, если бы она была уделена Русской Америке, хватило бы для того, чтобы её дело было спасено, прочно обеспечено и успешно развивалось! А вместо этого Россию втянули в войну за… устранение Турции с Балкан, из Греции! То есть, пользуясь выражением мемуариста Андрея Болотова о Семилетней войне, очередной раз «вплели» Россию в «до неё нимало не касающееся дело»…

Начавшись в 1828 году, война с Турцией привела русские войска к стенам Царьграда, к Константинополю… Султан Махмуд II вынужден был начать переговоры, и 2(14) сентября 1829 года был заключен Адрианопольский мирный договор. Как сообщает нам второе издание БСЭ, «греческий вопрос, длительное время волновавший Европу, был в основном разрешён благодаря успехам русского оружия».

Но успех оружия всегда имеет цену крови. По самым скромным подсчётам, независимость Греции стоила русскому народу десяти тысяч только убитыми. А наши приобретения на Кавказе, обеспеченные Адрианопольским миром, обошлись нам менее чем в тысячу человек. Итак, лишь 10 % кровавых русских усилий шли на пользу России. Остальные же девять десятых можно было и не предпринимать.

В заключении Адрианопольского мира активно поучаствовал знакомый нам Фёдор фон дер Пален. И по Адрианопольскому миру Чёрное море впервые открылось для свободного… американского судоходства — якобы в интересах русской торговли. Реально же янки получили односторонние дополнительные торговые преимущества.

Англичане решали русскими руками свои европейские проблемы. А вот свои тихоокеанские проблемы они решали собственными руками, активно внедряясь в Китай и подготовляя те «опиумные войны» 1840–1842 гг. и 1856–1860 гг., которые обеспечили англичанам и отчасти французам господство в Поднебесной империи и серьёзные позиции в зоне Тихого океана. Приведу свидетельство результатов «цивилизаторской миссии» англичан, относящееся уже к концу 80-х годов XIX века:

«Сингапур. Я желал бы, чтобы какая-нибудь пресыщенная леди, пьющая чай на террасе своего красивого имения в Англии и жалующаяся на вечное отсутствие мужа Фрэдди, находящегося на Востоке, имела возможность осмотреть Сингапур и видеть процесс добывания денег, на которые покупаются её драгоценности, туалеты и виллы… Китайский квартал… Каждый второй дом — курильня опиума… Развращённость в высшей степени развития… Разврат в грязи и мерзости, запах гниения, разврат голодающих кули, которые покупают свой опиум у европейских миллионеров… Голые девятилетние девочки, сидящие на коленях у прокажённых… А невдалеке от этого ада — очаровательные лужайки роскошного британского клуба, с одетыми во всё белое джентльменами…»

Это — отрывок не из записок революционера. Это великий князь Александр Михайлович — «дядя Сандро» описывает впечатления от своего плавания 1886 года на крейсере «Рында».

АНГЛОСАКСАМ доставались «вершки» в Европе, доставались они им в Азии и на Дальнем Востоке, а также — всё больше — и на Северо-Западе Америки. Тем не менее время потихоньку шло, и приближался срок окончания действия русско-американской Конвенции 5 апреля 1824 года, истекающий 5 апреля 1834 года. Русской Америкой в это время уже четвёртый год управлял Фердинанд Петрович Врангель…

Но вначале — о русско-американском Договоре о торговле и навигации, подписанном в Петербурге 6(18) декабря 1832 года Нессельроде, с одной стороны, и американским посланником Джеймсом Бьюкененом — с другой.

Удивительно, но — факт. В монографии профессора Болховитинова «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867», изданной издательством «Наука» в 1990 году, об этом договоре почти ничего нет. Правда, о нём, как сообщает сам автор, шла речь в предыдущей его монографии, но уж хотя бы пару абзацев такой серьёзной вещи, как русско-американский договор 1832 года, можно было и посвятить…

В 1999 году увидел свет трёхтомник «История Русской Америки. 1732–1867» под редакцией уже академика Болховитинова, где о договоре вообще нет ни слова! А ведь он ударял по Русской Америке почище Конвенции 1824 года! Он объявлял торговлю и мореплавание «во владениях сторон» свободными и основанными «на взаимности» (об этой «взаимности» чуть позже ещё будет сказано).

Жителям обеих стран разрешалось торговать везде, где допускалась иностранная торговля. Торговля могла вестись и на русских, и на американских судах. И этим же договором жителям обеих стран гарантировалось ведение дел и та же безопасность, что и жителям страны пребывания.

Короче, зачем было продлевать в 1834 году Конвенцию от 5 апреля 1824 года, если существовал договор 1832 года?! Он был заключён до 1839 года, но продлевался и оставался в силе до 1912 (!) года. И все эти годы он давал янки законные основания для грабежа русских богатств, сводя их в северной зоне Тихого океана «на нет». Только через семьдесят семь (!!) лет — в 1912 году договор был американской стороной расторгнут на том основании, что его-де статьям противоречит практика России в отношении евреев — граждан США, бывших выходцев из России.

В своей торговле с Россией янки реализовывали спекулятивный «треугольный» принцип. Вначале янки привозили на Кубу продовольствие и промышленные товары, грузились там кубинским сахаром и везли его в Петербург, откуда вывозили в США парусное полотно, пеньку и железо. И в 1833 году Джеймс Бьюкенен мог довольно заявлять: «Мы практически располагаем монополией на торговлю сахаром во всей этой империи. За последний год только этого товара на наших судах в Россию привезено 37 370 818 фунтов».

В среднем в 1827–1839 годах в Россию из США доставлялось «колониальных» товаров более чем на 20 миллионов рублей ассигнациями, а в США уходило более половины всего экспорта русского парусного полотна и равендука (толстой парусины) и более 2/3 фламского полотна… Экспортировалось также значительное количество русской пеньки и уральского железа, которые по своему качеству существенно превосходили американские аналоги.

Итак, «взаимность» в русско-американской торговле получалась какая-то однобокая. Вместо того чтобы усиливать торговый флот, используя высококачественные русские корабельные материалы, и ходить на Кубу за сахаром, Россия Николая I «корабельным» экспортом усиливала флот своего самого опасного геополитического океанского конкурента, получая взамен кофе и сахар к нему.

В то же время экономический эффект от торговых связей с Америкой был невелик: вывоз в США в 1830-е годы держался на уровне 4 % российского экспорта, а ввоз из США — на уровне 10 % привозимых товаров. То есть отказ от экспорта в США стратегических товаров был вполне возможен без особых издержек, а свой (точнее, купленный по дешёвке кубинский) сахар янки всё равно в Россию везли бы…

Что же до положения дел в Русской Америке начала 1830-х годов, то оно было тогда ещё относительно устойчивым — не в последнюю очередь благодаря умелому управлению Главного правителя Фердинанда Врангеля. И нам пора бы вернуться в Русскую Америку, однако на этих страницах ещё не появлялся в полный рост один из крупных героев российской тихоокеанской эпопеи — Василий Михайлович Головнин (1776–1831). Именно под его командой ушёл в своё первое (из трёх) кругосветное плавание 1817–1819 годов на шлюпе «Камчатка» 23-летний мичман Врангель.

СОБСТВЕННО, имя Василия Михайловича уже упоминалось мной и до этого не раз, что и неудивительно. Головнин — выдающийся наш мореплаватель, член-корреспондент Академии наук и государственный деятель, это — и крупная фигура в истории русского флота, и яркий характер, и яркая, хотя и непростая, судьба…

Он родился в 1776 году в старинной, но небогатой дворянской семье в деревне Гулынки Пронского уезда Рязанской губернии… Места — самые сухопутные. Он и записан был в малолетстве в Преображенский полк, но, в десять лет осиротев, «переписался» в Морской кадетский корпус. То есть море звало его уже тогда, когда он его ещё и в глаза не видел. А в четырнадцать лет — гардемарином, он уже воевал в шведскую войну на корабле, название которого, передаваемое из одного корабельного поколения в другое, всегда восхищало меня чисто русской удалью без похвальбы — «Не тронь меня»… Был награждён золотой медалью за отвагу и храбрость.

Молодым лейтенантом Головнин крейсирует в Немецком море, у берегов Англии и Голландии. С 1802 по 1806 год служит стажёром-«волонтёром» в английском флоте, плавает в Средиземном море, у берегов Африки, в Атлантике и у Антильских островов. Служил он под началом адмиралов Корнуэлса, Коллингвуда и самого Нельсона, от которого получил благодарность.

По возвращении из Англии тридцатилетний Головнин составил «Сравнительные замечания о состоянии английского и русского флотов», позднее странным образом не сохранившиеся, а вскоре был назначен командиром шлюпа «Диана», уходящего в кругосветное путешествие на Камчатку и в Русскую Америку… Помощником командир взял капитан-лейтенанта Петра Ивановича Рикорда — своего сверстника и товарища по английской командировке, будущего адмирала и академика.

«Диана» ушла из Кронштадта 25 июля 1807 года, а в Петропавловск-Камчатский пришла лишь 25 сентября 1809 года. По сравнению с обычной продолжительностью таких походов задержка составила более чем год.

Однако тому была причина…

Головнин должен был пройти к цели вокруг мыса Горн — «направо», но противные ветра вынудили его изменить курс «налево» — в сторону мыса Доброй Ндежды. А на подходе к мысу Доброй Надежды шлюп перехватили англичане, а в Саймонстауне командующий английской эскадрой объявил о начале англо-русской морской войны в связи с «тильзитским» переходом России на сторону Франции. «Диану» арестовали «до получения соответствующих указаний»…

Головнин вынужденную стоянку использовал для научных наблюдений и исследований, но это были не просто действия склонного к науке, образованного моряка. Это была ещё и боевая рекогносцировка: Головнин, выходя на шлюпке в море, изучал господствующие направления ветров у берегов и в океане.

«Диана» стояла в глубине Симанского залива рядом с флагманом «Прозерпина», окружённая английскими судами. Стерегли её крепко, и всё же, после пребывания под арестом в течение года и 25 дней, Головнин ушёл! 16 мая 1809 года дождался под вечер шквала, поднял якорь, поставил штормовые паруса и ушёл! «Все офицеры, гардемарины, унтер-офицеры и рядовые — все работали до одного на марсах и реях», — записал в дневник Головнин.

Дойдя осенью 1809 года до Камчатки, весной 1810 года Головнин в чине капитан-лейтенанта уходит с грузом продовольствия в русские американские поселения на остров Баранова и обратно на Камчатку. А весной 1811 года начинается его вторая «одиссея». Он получает задание исследовать русскую зону Тихого океана, в том числе — Курильские острова.

Головнин точно установил, что Курильская гряда состоит из двадцати четырёх, а не двадцати одного острова. На Расшуа — острове в середине гряды — жители с гордостью предъявили ему грамоту, выданную ещё в конце XVIII века иркутским генерал-губернатором о принятии их в русское подданство.

Зато Южные Курилы были зоной, по сути, «ничейной», а на Кунашире находились японцы. «Диана» более двух недель лавировала у островов Итуруп, Шикотан и Кунашир, а 4 июля 1811 года стала на якорь у гавани Кунашира, и Головнин с семью матросами отправился на остров. Японцы встретили его вроде бы радушно, провели в крепость, а там… захватили в плен. Позднее они объясняли это как отместку за акцию Хвостова — Давыдова, по указанию Резанова сжёгших японские склады на Сахалине и Южных Курилах.

Рикорд хотел идти на выручку, но подойти к берегу «Диана» не смогла из-за малых глубин, да и опасения за результаты исследований, которые могли погибнуть, тоже играли свою роль. Головнин ухитрился передать Рикорду приказ уходить.

14 июля 1811 года Рикорд ушёл. В сентябре он выехал в Иркутск, где губернатор сообщил ему о своём ходатайстве организовать спасательную экспедицию.

22 июля 1812 года «Диана» Рикорда и бриг «Зотик» вышли к Кунаширу, но недалеко от него встретили судно японского купца Такая Кахи, и тот рассказал, что Головнина и его товарищей перевели в тюрьму города Хакодате на Хоккайдо. За это время Головнин, между прочим, успел совершить побег — 24 апреля 1812 года, но через девять дней его и его товарищей схватили.

Рикорд от японцев ничего не добился. До Страны восходящего солнца дошли первые вести о вторжении Наполеона, причём подозрительная быстрота, с какой эти вести добрались до Японии, позволяет предполагать антироссийские каверзы тайных агентов англосаксов на Японских островах. Соответственно, японцы повели себя заносчиво.

Всё изменилось через год — русские войска одерживали победы в Европе, а результаты сказывались на Дальнем Востоке — японцы стали предупредительны, вежливы и 1 октября 1813 года пленников освободили.

В академическом трёхтомнике «Русская Америка» издания 1999 года под редакцией Н.Н. Болховитинова такая уступчивость японцев объясняется иначе — японцы, мол, убедились в непричастности русского правительства к действиям Хвостова и Давыдова, которые академик Болховитинов аттестует, между прочим, как «разбойные». Какое жалкое, исторически ублюдочное объяснение, вполне достойное времён, когда русских не без успеха пытаются принизить в их собственных глазах и в глазах внешнего мира… Да, японцы могли свою новую лояльность к русским объяснить именно так — сохраняя лицо. Не могли же они признаться, что освобождают Головнина под впечатлением краха Наполеона! Но подлинная причина крылась, конечно же, в этом крахе и в русском триумфе. Неужели так сложно это понять, не проявляя удивительную научную и нравственную слепоту?

Японский плен дал возможность Головнину создать удивительное сочинение «Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах…» Батюшков назвал его «Монтенем у японцев»…

История «Записок» уникальна не менее, чем они сами. Не имея бумаги, Василий Михайлович вёл свой тюремный «судовой журнал», искусно связывая и сплетая в разные «морские» узелки (а уж запас их у него, опытнейшего моряка, был велик) разноцветные нитки! Каждому разговору, событию, факту соответствовал свой цвет и узел.

Нитки он выдёргивал из манжет, мундира и подкладки мундира, из офицерского шарфа… «Записки», изданные впервые в 1816 году, быстро перевели на все европейские языки. А потом — и на японский. Что примечательно! Декабрист Кюхельбекер, читая «Записки» во время заключения в Свеаборгской крепости в 1832 году, записал в дневнике: «Это и по слогу, и по содержанию одна из самых лучших книг на русском языке. Читая Головнина, нельзя не полюбить японцев, несмотря на их странности». Вывод на первый взгляд неожиданный, однако вполне закономерный для русского восприятия мира. После плена, после сырой тюремной камеры, захваченный японцами вероломно, русский моряк пишет записки о Японии так, что его соотечественник проникается к чужому народу любовью!

В 1816 году сорокалетний Головнин был назначен почётным членом Государственного Адмиралтейского департамента, а через год ушёл во второе своё кругосветное путешествие на шлюпе «Камчатка», в котором ему сопутствовали как подчинённые Фёдор Матюшкин, Фёдор Литке и Фердинанд Врангель.

Есть удивительный, если вдуматься, документ, относящийся к этому второму плаванию и связывающий сразу два славных русских имени — Гавриила Андреевича Сарычева и Василия Михайловича Головнина. Документ этот — «Инструкция государственного адмиралтейского департамента командиру шлюпа Камчатка капитану В.М. Головнину» от 13(25) августа 1817 года, подписанная вице-адмиралом Сарычевым; действительным статским советником А. Лабзиным; обер-берг-гауптманом 4-го класса Логиновым и Фёдором Шубертом.

Адмирал Сарычев в отдельном представлении не нуждается… Александр Фёдорович Лабзин — это писатель и член Адмиралтейского департамента с 1804 года; Матвей Иванович Логинов — директор Паноптического института и непременный член Адмиралтейского департамента, а Фёдор Иванович Шуберт — астроном, с 1783 года на русской службе, с 1813 года почётный член Адмиралтейского департамента.

Несмотря на такую представительную коллективную подпись, «Инструкция…» носит явные следы авторства Сарычева. Только он, сам проводивший картографические съёмки на кожаной байдаре, мог дать такие конкретные советы (именно советы, а не «начальственные указания») о том, как лучше организовать описание камчатских и аляскинских берегов с использованием байдары, или написать об одном из аляскинских заливов: «Сей залив во время бывшей там экспедиции капитана Биллингса капитан Сарычев намерен был осмотреть, но позднее время и противные ветры тогда ему попрепятствовали; а посему желательно было бы при случае бытия Вашего в тех местах, ежели время позволит, исполнить намерение Сарычева».

Эти «желательно…» и «ежели время позволит…» очень характерны для духа и стиля инструкции — предельно к Головнину и к его задачам уважительных. При чтении этого документа чуть ли не слёзы на глаза наворачиваются! Как уж нас, русских, выставляют лишёнными инициативы, рабски трепещущими начальства и т. д., а вот же — служебный приказ одного русского человека другому русскому человеку. И всё в нём наполнено идеями разумной инициативы, самостоятельности, доверия к опыту того, чьему опыту можно и должно доверять…

«При первом Вашем отправлении в путешествие вокруг света 1807 года, — писал Сарычев, — дана была Вам от Адмиралтейского департамента инструкция с подробным наставлением, как поступать во время плавания Вашего касательно определения пути, ведения журнала и внесения в оный полезных замечаний. Ныне департамент, удостоверясь на опыте в Ваших познаниях и способностях, не находит надобности повторять тех же предписаний и полагается во всём на Ваше искусство и благоразумие». А далее все необходимые директивные указания сопровождаются оговорками «судя по времени и обстоятельствам…», «полезно б было курсы Ваши располагать…», «естли обстоятельства позволят…»…

Есть в «Инструкции…» место, где связь времён обнаруживается самым убедительным — деловым — образом: «Приближаясь к Камчатке, постарайтесь перерезать курсом Вашим черту плавания судна «Слава России» 1790 года…»… На этом судне в том году плавал сам Сарычев…

И Головнин вновь ушёл из Кронштадта в Тихий океан — прокладывать новые курсы во славу России. Он заходил в Русскую Калифорнию, записав, между прочим: «Русские промышленники по одному и по два ходят стрелять в лесах диких коз, часто ночуют у индейцев и возвращаются, не получив от них ни вреда, ни обиды. Напротив того, испанцы в малом числе и без оружия показаться между ними не смеют, иначе все будут убиты. Индейцы сии отдают своих дочерей в замужество за русских и алеут, поселившихся у них; и в крепости Росс теперь их много…»

Головнин имел задание также провести инспекцию Русской Америки, и в своём отчёте о ней он высказал прежде всего возмущение безнаказанностью янки, ведущих в русских владениях разбой, хищничество, избиение морского зверя и постоянно провоцирующих индейцев против русских под вселенские крики о свободе и уважении «прав человека» (этой не изнашивающейся «тряпкой» они махали уже тогда!). Головнин удивлялся: «Я не понимаю, каким образом согласить явную к нам вражду сих республиканцев с правами народными?»

По поводу претензий комитета конгресса США на русский северо-западный берег Америки аж до 60°, Головнин писал: «Очень странно, что никому из членов сего комитета не удалось читать ни одной из множества книг, изданных на английском языке (который и им природный)… во всех коих… упоминается, что русские прежде всех европейцев открыли северо-западный берег Америки и прежде всех заняли его».

А далее он задавался правомерным и ироническим вопросом: «Разве комитет думает, что русские потому не предъявили своих прав на сии берега, что министерскими нотами не сообщили всем государствам об оных; но членам оного не кажется, что открыть землю, занять её и утвердиться в ней почиталось во всех веках и у всех народов самым действительным из всех дипломатических актов».

Ну конечно же!

Что — англичане, французы, испанцы, голландцы и прочие извещали друг друга «министерскими нотами» о своих колониальных открытиях и занятиях? Так с чего вдруг надо было тупить перья русским? Мы что — не равными правами обладали?

И ведь не дипломатом был Василий Михайлович Головнин, а вот же — опровергал претензии янки чисто дипломатическими аргументами на основе глубокого понимания сути и принципов международного права. Какими всё же врагами русского дела выглядят на фоне этих строк чужак Нессельроде и «англоман» Полетика…

Головнин во многом сходился с декабристами. Завалишин в своих позднейших записках признавался: «Меня и Головнина сблизило общее негодование против вопиющих злоупотреблений и общее стремление к отысканию мер против них для правильного развития общественного и государственного быта. Мы, наконец, сделались друзьями, насколько допускало это огромное различие в летах. Я часто проводил у него вечера».

Неудивительно — умного человека всегда тянет к умному человеку вне зависимости от возрастной разницы…

С горькой иронией и глубоко запрятанной злостью, отстаивая идеи могучего русского флота, Головнин писал: «Дерзновенно было бы с моей стороны в деле политическом возражать людям, политикой занимающимся по должности, людям, украшенным пудрою и шитыми кафтанами. Но, как известно, не всякий тот герой, кто носит шпоры и мундиры; не всяк тот тонкий дипломат, кто почтен званием посла, и не на всех тронах сидят Соломоны… И я не считаю себя обязанным слепо согласиться с мнением, что истребление русского флота для России нужно…»

Разносторонне образованный, подлинно интеллектуальный, Головнин был как выдающимся военно-морским мыслителем, так и выдающимся практиком. В 1823 году он назначается генерал-интендантом флота, а с 1827 года в его ведение были переданы также Кораблестроительный, Комиссариатский и Артиллерийский департаменты.

В своём труде «О состоянии русского флота в 1824 году», даже через тридцать лет после смерти автора изданном под псевдонимом «Мичман Мореходов», Головнин писал о миллионах, «от содержания наших морских сил похищенных». Но у генерал-интенданта были права немалые, а с 1827 года — немалые и возможности. И Головнин пользовался своими правами и возможностями в полной мере. Так поступали до него и другие. Но если почти все эти «другие» пользовались своими государственными постами для «поправки» личных дел, то Головнин хотя бы на время изменил направление казённого денежного потока — не в карманы казнокрадов, а на постройку кораблей. За время его генерал-интендантства на балтийских и архангельских верфях было построено 26 линейных кораблей, 26 фрегатов, а всего — до двухсот новых судов, включая десять военных пароходов!

Общерусское значение этой чертовски русской исторической фигуры выявляется и в том, что Головнин был избран почётным членом Харьковского университета. Как это верно! Ведь он, ставший формально сановником, так и не стал ни в чём «столичной штучкой», всю жизнь оставаясь истинным сыном всей земли Русской — от Петербурга и Харькова до Петропавловска-Камчатского и Ново-Архангельска. А в последние свои годы он был ещё и членом Совета РАК.

Скончался Василий Михайлович Головнин пятидесяти пяти лет от роду — в 1831 году. Как сообщают источники — от холеры. Его друг и одногодок Рикорд умер в 1855 году, и уже поэтому можно судить, что ушёл Головнин до обидного рано и, если позволено так сказать, — не вовремя. В том же году и от той же — если верить источникам — причины умер другой образованнейший и деятельный русский патриот — исследователь Русской Америки и Дальнего Востока адмирал Гавриил Андреевич Сарычев, с 1828 года — генерал-гидрограф Главного морского штаба (по некоторым данным, он в 1828–1830 годах исполнял также должности морского министра и начальника Морского штаба). И мы уже никогда не узнаем, как там было на самом деле — то ли адмиралы действительно пали жертвами холерного вибриона, то ли к их смерти приложил руку в удобной ситуации всё тот же туманный Альбион, а возможно, и Вашингтон.

При всей опасности быть обвинённым в политической паранойе, не могу не сказать, что подозревать «коварную англичанку» и здесь повод есть — совпадение сроков смертей двух великих русских адмиралов заставляет как минимум задуматься. Во время той холеры по столице ходили слухи, что, мол, народ травят поляки и доктора, подкупленные поляками. Польское восстание 1830–1831 годов, где шляхетных поляков самих подкупали, было только-только подавлено, и политические основания у подобных слухов об «отравителях» имелись. Однако имели ли эти слухи хоть какую-то реальную базу?

Не знаю… Но знаю, что и фактический наместник Польши цесаревич Константин Павлович скончался тоже в 1831 году. И тоже — как сообщают источники — от холеры. И от неё же — если верить источникам — скончался в 1831 году один из наиболее выдающихся усмирителей Польского восстания граф и фельдмаршал Иван Иванович Дибич-Забалканский…

Если бы речь шла о неграмотной Марусе, евшей немытые фрукты и не мывшей руки перед едой, то всё было бы понятно — холера, как известно, болезнь немытых рук. Но настолько повальная смерть высших сановников?

В истории русского парусного флота много славных имён, однако даже среди них не теряется имя Александра Ивановича Казарского, командира 20-пушечного брига «Меркурий», выдержавшего 14(26) мая 1829 года бой с двумя турецкими линейными кораблями о 110 и 74 орудиях. С тех пор в Севастополе стоит скромный памятник Казарскому с точной надписью на нём: «Потомству в пример». И вот что написал о Казарском современный биограф Николая I Л.В. Выскочков: «В 1831 году в чине капитана 1-го ранга он состоял при Николае I и руководил охраной императорской семьи во время эпидемии. Умер А.И. Казарский при невыясненных обстоятельствах, официально от холеры (скорее всего он был отравлен)…»

Тридцатипятилетний Казарский умер, правда, не в 1831-м, а в 1833 году — во время ревизии им Черноморского флота. Умер в Николаеве, где обнаружил крупные хищения. Однако смерть ещё одного способного русского моряка «от холеры» на размышления не навести не может.

10 мая 1831 года была образована Сибирская (Охотская) военная флотилия с главной базой в Охотске (с 1849 года главной базой стал Петропавловск-Камчатский, а с 1872 года — Владивосток). Флотилия имела задачей охрану берегов русской Азии и тихоокеанских островов. Как Головнин, так и, тем более, Сарычев не могли не иметь к этому важнейшему акту непосредственного отношения. А логическим развитием идеи отдельной Сибирской флотилии была идея уже Тихоокеанской флотилии с главной базой в Ново-Архангельске. Причём обе флотилии пополнялись бы судами с Балтики — как то делалось реально в случае Сибирской флотилии. Но можно было бы пополнять состав двух восточных флотилий и за счёт кораблей Черноморского флота — если бы Николай оставил южных славян их собственной судьбе под турками и не обострял постоянно «восточный» вопрос.

Останься Головнин и Сарычев в 1831 году живы, они, вне сомнений, сделали бы всё для доведения идеи о наращивании мощи России на Тихом океане до логической точки — образования и второй флотилии с перспективой организации единого Тихоокеанского флота. А это было бы серьёзным, если не смертельным ударом для перспектив гегемонии англосаксов на Тихом океане.

Так или иначе, в 1831 году Русская Америка и русское тихоокеанское дело лишились двух крупных не просто героических, но и системно значимых государственных фигур. В последующем выдвинулась лишь одна подобная — тоже крупная — фигура Фердинанда Петровича Врангеля.

ВОЗВРАЩАЯСЬ в Ново-Архангельск времён Врангеля, сразу отмечу, что в качестве Главного правителя русских колоний в Америке он сменил Петра Егоровича Чистякова. В современных описаниях правления Чистякова есть некоторое противопоставление его даже Баранову — мол, Чистякову удалось наладить отношения с тлинкитами. Но, в конечном счёте, всё это было плодами политики Баранова. Баранов продемонстрировал тлинкитам справедливость суровую во времена, когда пытался оградить Русскую Америку от произвола янки. Во времена Чистякова в этом нужды уже не было — произвол был узаконен Конвенцией 5 апреля 1824 года, и янки не было нужды подстрекать тлинкитов-колошей против русских.

Зачем?

Котиков янки били теперь практически беспрепятственно, и Чистяков так же беспрепятственно мог вешать на грудь вождям тлинкитов серебряные медали с надписью «Союзные России». Тем более что уже предшественник Чистякова — Муравьёв платил тлинкитам за каланью шкурку в десять-пятнадцать (!!) раз больше, чем за неё получали алеуты и кадьякцы — русские подданные. Янки и близко к такой цене не приближались. Они расплачивались с колошами валютой, для Чистякова (и вообще для русских) запретной — «огненной водой».

Впрочем, каланов и бобров в Русской Америке тогда ещё хватало и на русских, и в 1830 году капитан-лейтенант Хромченко доставил в Кронштадт пушнины на миллион двести тысяч рублей. Следующим рейсом он же привёз её в Россию более чем на миллион.

При Чистякове на Курилы ходил для устройства русского поселения на Урупе промышленник Сысой Слободчиков. При Чистякове верфи Ново-Архангельска спустили на воду два бота — «Сивуч» и «Бобр». Врангель эту линию продолжил — в 1832 году колониальная флотилия пополнилась гукер-яхтом «Мореход» и шхунами «Квихпак» и «Чилькат» местной постройки.

При Врангеле обветшавшие барановские постройки сменились «новыми и красивыми». Под «смотрением» его помощника Этолина получила преобразование школа для воспитанников Компании… Было сильно ограничено потребление спиртных напитков, возросли доходы служащих, улучшилось положение алеут.

При Врангеле же произошёл показательный инцидент с английским кораблём Компании Гудзонова залива «Дриад»…

В устье реки Стикин, впадающей в Тихий океан примерно в середине архипелага Александра на широте примерно 55°, в августе 1833 года был поставлен редут святого Дионисия (Дионисиевский). А менее чем через год в виду нового русского редута появился «Дриад» с намерением пройти выше и в верховьях Стикина (Стахина) основать британскую факторию.

Большая часть реки вместе с притоками принадлежала Гудзоновской компании, так что верховья Стикина были в пределах английской зоны. От границы русской зоны они отстояли километров на триста — водой. И более чем на две тысячи от Гудзонова залива — сушей. Ну и ради бога — хлебайте этой британской сушей русского киселя все две с лишком тысячи километров и основывайте факторию на договорной британской территории. А «Дриад», имея на борту агента Компании «Гудзон-бея» Питера Скина Огдена, провокационно шёл по русским водам, прикрываясь заканчивающейся в 1835 году русско-английской Конвенцией 1825 года о свободе английского нахальства в русских тихоокеанских пределах.

Русский парень Дионисий Заремба, командовавший компанейским 14-пушечным бригом «Чичагов» у редута Дионисиевский, эту свободу окоротил и «Дриад» арестовал. «Заремба» — фамилия происхождения польского и значит «зарубка»… Что ж, «зарубку» на англосаксонской спеси Дионисий Фёдорович сделал хорошую! Он был дважды «кругосветчиком», в 1814 году окончил штурманское училище, плавал на компанейских судах «Суворов» и «Бородино», позднее стал капитаном 1-го ранга, и русскую честь имел не в подписях под депешами — как Полетика, а в душе. Обычная судьба офицера РАК…

Врангель действия Зарембы одобрил. И начался дипломатический скандал. Лондон требовал за «срыв экспедиции на Стикин» ни мало ни много 22 150 фунтов (135 тысяч рублей). Нессельроде признавал «справедливость» английских претензий на «свободу действий», но «патриотично» опротестовывал сумму претензий… И эту пустейшую дипломатическую бодягу российский МИД терпел несколько лет. Огден тем временем отыгрывался, подкупая вождей индейских племён тлинкитов и цимшиан с целями для англосаксов в Северо-Западной Америке традиционными — антирусскими.

Врангель же в 1832 году возвёл в Ново-Архангельске новую стену с «колошенской батареей». Её орудия были направлены на примыкавшее к городу селение тлинкитов — на всякий случай.

«Ограда сия, — доносил Врангель директорам РАК, — кажущаяся Колошам чрезвычайною крепостью, такое произвела на них впечатление, что они сделались весьма смирны и осторожны, не переставая удивляться, как она могла воздвигнуться в такое короткое время».

Увы, зато всё более значимо нарастали другие проблемы — экономические. О геополитическом значении Русской Америки тогда задумывались не цари, а их умные подданные. Однако даже для царей было очевидным её значение как источника прибыли. Но как раз с последним начинались перебои. 28 октября 1807 года Главное правление РАК уведомляло императора Александра о своей текущей деятельности и прилагало к рапорту «Ведомость о вывезенном на бригантине «Марии» (под командой лейтенанта Машина. — С.К.) компанейском промысловом грузе».

Я привожу её полностью:

Это — цена груза одного лишь компанейского корабля! Но так было когда-то… А уже вскоре после ухода Врангеля (его сменил Купреянов) президент США Мартин Ван-Бюрен в ежегодном послании конгрессу 3 декабря 1838 года сообщал, что «капитал и тоннаж, использовавшийся гражданами США в их торговле у северо-западного берега Америки, за последние годы был слишком незначительным». Плоды безудержного разбоя наконец созрели: пушной промысел сокращался, сокращалось и число «бостонских корабельщиков». Тем не менее Ван-Бюрен считал, что «предмет заслуживает серьёзного рассмотрения». Ещё бы! Снижалось экономическое значение этой зоны, зато возрастало её потенциальное геополитическое значение.

В Петербурге считали иначе, и Русская Америка в стратегических планах Николая I никакого серьёзного места не занимала, даром что в трёхтомнике 1999 года Н. Болховитинова эпоха 1840-х годов именуется почему-то «расцветом РАК». Но вместо того, чтобы беспрепятственно усиливаться на Дальнем Востоке и в Америке, Россия увязала в избыточных для неё проблемах на Востоке Ближнем. После Адрианопольского мира она в счёт обеспечения выплат по контрибуции временно заняла дунайские княжества — Молдавию и Валахию. Французский историк Антонэн Дебидур оценивал ситуацию так: «Заключённый мир был самой блестящей победой, какую только могла одержать Россия в то время на Востоке. Высокомерная и решительная политика Николая I дала свои плоды… Он изображал из себя человека умеренного в своих требованиях и в то же время сделался повелителем Востока».

Француз лукавил, желая скрыть за громкими фразами о «высокомерии» Николая раздражение англо-французов перспективами союза между Турцией и Россией. Если бы Турция поняла, что единственный для неё шанс сохранить своё значение заключается в мире с Россией при уходе Турции с Кавказа и из своих европейских владений на выгодных для неё условиях (например, при финансовых компенсациях со стороны освобождаемых ею от своей власти народов или предоставлении им реальной автономии), то мир на южном фасе русских границ обеспечивал бы ускоренное внутреннее развитие как России, так и Турции.

Вскоре к тому появились и реальные основания — на Турцию пошёл войной её бывший вассал, «повелитель Египта и Аравии» Мехмед-Али. Он завоевал Сирию, занял крепость Сен-Жан-д’Акр и Дамаск, а 21 декабря 1832 года разбил наголову при Конии великого визиря Решид-Мехмеда… Не исключено, что англичане с французами дерзкого пашу и подстрекали, чтобы иметь в Турции большую свободу политического маневра. А султан неожиданно обратился за помощью к царю Николаю. И… получил её — в феврале — апреле 1833 года русская эскадра высадила на Босфоре в местности Ункиар-Искелеси первые десантные части — до 12 тысяч человек. Как пишет Дебидур: «Флот Николая I бросил якорь перед дворцом султана».

Махмуд приободрился. Но теперь в панику впали уже соотечественники Дебидура, а вместе с ними — и их «заклятые друзья» по ту сторону Ла-Манша. Как? Турки договариваются с русскими? В Стамбул прибыл новый французский посол — барон Альбин-Рейн, но его именовали и иначе — адмирал Руссэн. Предоставим слово опять Дебидуру: «Это был человек смелый, очень гордый и близко принимавший к сердцу достоинство своей страны. Его раздражал вид русского флага. Он попросил и даже потребовал его удаления».

Причина раздражения Руссэна понятна, но обоснованной её не назовёшь. Русский флаг он видел не на рейде французских Бреста, Тулона или Кале, а в турецкой бухте Золотой Рог. Думаю, и сам адмирал-барон появился в качестве посла в тот момент не случайно… Под давлением Англии и Франции в мае 1833 года в Кютахье между Махмудом II и Мехмедом-Али было заключено перемирие, и русских попросили удалиться. И вот тут Николай совершил свой, пожалуй, единственный бесспорно разумный восточный ход — 26 июня (8 июля) 1833 года граф Орлов заключил с Портой Ункиар-Искелесийский союзный договор о вечном мире, дружбе и взаимной обороне!

Увы, мыслил тут царь не столько как русский геополитик, сколько как монарх. Его доверенный представитель в Турции генерал Николай Николаевич Муравьёв-Карский приводил позднее слова Николая: «Я хочу показать султану мою дружбу. Надо защищать Константинополь от захвата. Вся эта война есть не что иное, как продолжающееся проявление революционного духа, охватившего Европу…» Но объективно чисто геополитическая и политическая рациональность договора была вне сомнений. В секретной статье султан обязывался по требованию России не допускать военные корабли иностранных держав в Дарданеллы. Как пишет Дебидур: «Закрыть Дарданеллы для всех врагов России».

В результате «лучшим друзьям России» пришлось на время показать своё истинное лицо — Англия и Франция послали в Архипелаг к турецким берегам сильные эскадры для военной демонстрации. И ещё раз сошлюсь на историка-француза: «В продолжение нескольких месяцев в дипломатических кругах полагали, что не исключена возможность разрыва и войны между этими державами и Россией».

Такой была реакция на всего-навсего суверенное право России мирно исключить возможность иностранной интервенции в свои черноморские губернии, а также на суверенное право Турции навсегда устранить законные опасения своего великого северного соседа! И это было реакцией той же самой Англии, которая вместе с янки нагло добивалась обеспечения своих несуществующих «прав» в русской зоне Тихого океана!

Была «обеспокоена» и Австрия… Ранее Меттерних «сближался» с Николаем, а Нессельроде такое «сближение» обеспечивал дипломатически. В сентябре 1833 года по инициативе Меттерниха в Мюнхенгреце состоялся «съезд монархов» Австрии, Пруссии и России, и 3(15) октября Берлинская конвенция трёх держав фактически восстановила Священный союз. Под внешние интересы России была заложена очередная долговременная мина…

А в Англии наступала тридцатилетняя эпоха ловкого пройдохи Пальмерстона, о котором Маркс сказал, что он «умеет казаться нападающим, когда на самом деле потворствует, и защитником, когда на самом деле предаёт». Английский «публицист» Уркварт публично заявлял, что Пальмерстон подкуплен-де Россией, но, скорее всего, Уркварт «разоблачал» Пальмерстона, подкупленный Пальмерстоном же.

Ункиар-Искелесийский договор, хотя и трактовал о вечном мире, был заключён на 8 лет. В 1841 году он подлежал продлению, однако продлён не был. Вначале 15 июля 1840 года была заключена Лондонская конвенция между Англией, Россией, Австрией, Пруссией и Турцией о помощи султану против всё того же египетского паши Мехмеда-Али, за которым уже почти открыто стояла Франция.

Лондонская конвенция 1840 года и ликвидировала Ункиар-Искелесийский договор, а 13 (13!) июля 1841 года теми же участниками плюс Францией была заключена вторая Лондонская конвенция по проливам, лишившая Россию и Турцию права на закрытие проливов в случае войны. Ну могли ли англо-французы и наднациональная элита мира допустить мирное развитие русско-турецких отношений?

После этого оставалось немногое — втянуть Россию в подавление антиавстрийской революции в Венгрии в 1848–1849 годах и спровоцировать вопрос о «святых местах» в Турции, прокладывая путь к Крымской войне начала 1850-х годов…

Венгерский поход русской армии ударил по России серьёзно. В 1848 году доходная часть государственного бюджета составила 196 556 тысяч рублей при расходах в 204 266 тысяч рублей. Фактически расходы были ещё больше — одна мобилизация стоила Николаю 17 617 143 рубля, а всего на военные расходы в 1848 году ушло свыше 90 миллионов рублей.

В 1848 году русскому правительству пришлось тронуть неприкосновенный валютный запас, взяв из него на 3090 тысяч рублей звонкой золотой и на 6000 тысяч — серебряной монеты. Итого — более 9 миллионов полновесных рублей, выброшенных на ветер венгерских равнин! После этого в «запасной кладовой» Петропавловской крепости осталось в монетах и слитках 105 588 595 рублей 19 копеек.

В 1849 году «золотой запас» пришлось уменьшать ещё два раза, а 9 декабря 1849 года через лондонскую банкирскую контору «Беринг и К°» был получен очередной иностранный заём на сумму в 5 миллионов фунтов стерлингов (35,2 миллиона рублей серебром). И всё — на покрытие расходов по Венгерскому походу.

Хотя бы после Лондонской конвенции 1841 года Николаю следовало образумиться и резко изменить ориентацию с обессиливающей Россию европейской и ближневосточной политики на возвышающую Россию активную политику дальневосточную. То есть на нейтрализацию угроз Русской Америке, укрепление позиций в Калифорнии, установление прочных контактов с Японией и решение «амурского вопроса». И одних лишь «венгерских» денег — если бы их израсходовали на усиление мощи России, а не на спасение австрийской монархии — хватило бы на всё вышеперечисленное! Увы, на деле ситуация складывалась иначе…

Уместно привести здесь оценку декабриста Завалишина. Давно отбыв каторгу, «помилованный», он писал в «Записках декабриста»:

«Наши дипломаты так намозолили себе глаза над задачами даже мельчайших немецких государств, что уже не могут замечать и крупных потребностей России».

В условиях царской России Завалишин не мог продолжить мысль до конца, заменив «наши дипломаты» на «наши монархи», однако именно такая редакция оценки Завалишина была бы наиболее точной.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ в первые «николаевские» десятилетия Русская Америка ещё развивалась и расширялась. Четвёртый после Баранова Главный правитель — Пётр Чистяков сумел закрепиться на Южных Курилах, организовывал новые экспедиции. В 1828–1830 годах снаряжённая Чистяковым экспедиция прапорщика (позднее — поручика) корпуса флотских штурманов Ивана Филипповича Васильева обследовала территорию, лежащую к северу от Александровского редута между устьем реки Нушагак и заливом Нортона, а также реку Кускоквим до среднего течения. В 1831 году Васильев на байдарах производил опись берегов полуострова Аляска, и в то время ему было уже далеко за пятьдесят.

В 1832 году управляющий Александровским редутом Фёдор Лаврентьевич Колмаков с разрешения пятого Главного правителя Фердинанда Врангеля поставил на Кускоквиме — при впадении в него реки Хулитнак новое русское «заселение». К слову, когда Врангель посетил Александровский редут, то на извинения Колмакова в неграмотности ответил, что пришлёт к нему десять писак, лишь бы дела оставались в его, Колмакова, распоряжении.

Основатель в 1820 году Александровского редута, Колмаков был сподвижником Баранова, и Лаврентий Загоскин писал о Колмакове: «Этот доблестный старик действовал по-барановски: выбрав место при впадении Хулитны в Кускоквим, он оставил там на житьё креола Лукина (Семёна Ивановича. — С.К.), бывшего толмачом у Васильева, с тремя человеками туземцев Бристольского залива, известных нам под видовым названием аглемют, и сбор пушных промыслов превзошёл ожидания…» Позднее это «заселение» было названо редутом Колмакова.

Однако показательно, что Фёдор Колмаков, продвигаясь вверх по Кускоквиму в 1832 году, награждал местных вождей серебряными медалями 1821 года, на аверсе которых был изображён двуглавый орёл с вензелем Александра I, а на реверсе — рельефная надпись: «Союзный России». Обеспечить РАК новыми медалями с вензелем Николая I не удосужились ни правительство Николая, ни сам царь.

В 1832 году в районе залива Нортон был основан и редут Св. Михаила, а через два года «помощник мореходства» креол Глазунов был послан оттуда для обозрения реки Квихпак (мы её более знаем как Юкон) и территорий вокруг Кенайского залива.

В 1836 году вокруг Михайловского редута закипели нешуточные страсти. Лаврентий Загоскин описывал это так: «Редут имел свою годину испытаний и славы русского имени: американские туземные торговцы (имеются в виду не янки, а аборигены. — С.К.), известные под общим именем азъягмют, то есть проживающих на острове Азияк, видя, что с водворением русских на берегах Нортонова залива с каждым годом падает их влияние на край, с которого они испокон века собирали обильную дань пушными мехами… вздумали уничтожить редут. Приехав на мыс Стефенс, в числе десяти байдар, под видом торговли, они высматривали, когда команда редута разделится для различных работ…»

Вначале нападение было произведено на высланную из редута группу из девяти человек для «набора леса», но в критический момент «архангельский мещанин» Курепанов — человек большой физической силы сумел захватить неприятельскую байдару и спасти самого себя и товарищей. Команда редута была вовремя предупреждена, и, как заканчивал эту историю Загоскин, «с той поры азъягмюты не смеют показываться на южном берегу Нортонова залива…».

Но в целом, надо сказать, особых проблем с местным населением уже не было, хотя вот как смотрел на ситуацию Лаврентий Загоскин ещё в 1840-е годы: «… русский человек везде одинаков. Где ни изберёт место, на полярном ли круге, в благословенных ли долинах Калифорнии, везде ставит свою национальную избу, стряпню, баню, обзаводится хозяйкой: но на службу в колонии поступают люди, видевшие свет не с полатей (жирный курсив везде мой. — С.К.); притом содержатся на полувоенной ноге, и потому место, отгороженное глухим забором, называют редутом, избу — казармой, волоковое окно — бойницею…»

При этом в осаде русские себя не чувствовали. Показательно, что сам Загоскин считал, что со стороны русских при определённых условиях было бы целесообразно и «полезно для края» вооружить туземцев огнестрельным оружием. Он писал: «Нам известно, что во всех местах, где основываются заселения Компании на материке, междоусобные вражды туземцев потухают сами собой или прекращаются посредством русских». Однако вооружать туземцев, по мнению Загоскина, можно было бы лишь в том случае, если преобразовать «всё управление материка, ввести единство действий во всех заселениях севера».

В 1842 году истёк очередной срок привилегий РАК, и его продление прошло без особых проблем, что было не удивительно — РАК постепенно теряла значение сверхприбыльного коммерческого предприятия, но русские колонии в Америке нуждались в управлении, а РАК его обеспечивала. Конечно, давно назрел вопрос о замене колониального управления полноценной государственной администрацией в новой русской территориально-административной единице с названием, например, Аляскинское генерал-губернаторство, или — Аляскинский край. Увы, Николай на это не шёл, да, похоже, о том даже не задумывался — в отличие от своего подданного Загоскина.

Однако произросли в то время плоды и положительных давних усилий предшествующих поколений русских американцев. Посаженные ещё Шелиховым, Лебедевым-Ласточкиным, Резановым, Барановым, Кусковым семена дали хорошие всходы, и в Русской Америке стали играть заметные роли русские креолы, готовые служить России вдали от её основной территории.

Обычно понятие «креол» мы связываем с Латинской Америкой, но вот его второе толкование 18-м стереотипным изданием «Словаря иностранных слов» 1989 года: «потомок от браков русских с алеутами, эскимосами и индейцами на Алеутских островах и Аляске в первой половине 19 века».

А вот — в качестве иллюстрации — конкретная, достаточно необычная, но в то же время и достаточно типичная судьба… Александр Филиппович Кашеваров… Родился 28 декабря (старого стиля) 1809 года в Павловской гавани на острове Кадьяк в семье учителя-русского и алеутки. Двенадцати лет как воспитанник РАК был отдан вначале в частный пансион в Петербурге, а затем — в штурманское училище. В 1828 году на компанейском судне «Елена» ушёл в своё первое кругосветное путешествие из европейской России в американскую Россию — на родину.

Был начальником гидрографической экспедиции по исследованию берегов Северо-Западной Америки. В 1850–1856 годах начальствовал над Аянским портом в Охотском море. В 1860 году произведён в капитаны 1-го ранга, а в 1865 году уволен в отставку с производством в генерал-майоры. Умер 25 сентября 1870 года, отрезанный продажей Русской Америки от отеческих мест так же, как ныне отрезаны от своих родных мест чёрной чертой «Белой Вежи» миллионы ныне живущих русских людей, о которых можно сказать: «Родился в Умани, а живёт в Рязани».

В 1861 году — за шесть лет до подлой царской сделки — Кашеваров писал в «Морском сборнике» (т. 54, № 7, с. 19):

«Неужели мы, уроженцы Р[оссийско]-А[мериканских] владений, должны вечно думать о пользе Р.А. компании, внушаемой нам с юных лет наших, и заглушать в самих себе естественное стремление, всякую идею о пользе Родины, о смысле гражданственном».

В 1862 году в том же «Морском сборнике» (т. 62, № 9, с. 167) Кашеваров, дискутируя с Главным правлением РАК, писал, что его родине уже нужна не «опека» Компании, что этот богатейший край должен выйти из-под получастной «опеки» и стать равноправной частью Российского государства. Эту свою статью Кашеваров завершил заявлением: «…довод правления, что мы ещё не подготовлены к лучшей и не зависимой от Компании будущности, мы уже не раз слышали от защитников крепостного права, ныне, на счастие России, упразднённого».

Сын учителя, русский американец Кашеваров был человеком государственного ума, но подлинно государственного уровня возможностей не достиг. Сопоставим судьбу Кашеварова с льстивой оценкой, данной великому князю Константину Николаевичу — сыну императора Николая I и брату императора Александра II, князем В.П. Мещерским. Мещерский утверждал: «Великий князь занимался исканием людей для своего брата, государя… Он мечтал… создать целую плеяду… государственных людей. И как только ему называли способного человека, он немедленно с ним знакомился…» Однако государственные люди вроде Кашеварова двум августейшим братьям не требовались — мы это ещё увидим.

Андрей Кондратьевич Глазунов тоже был сыном русского и алеутки. В 1834 году он по заданию Врангеля описал дельту Квихпака (Юкона). А в марте 1838 года Глазунов вместе с креолом Петром Васильевичем Малаховым дошёл до среднего течения Юкона, ведя геодезическую съёмку.

Пётр Малахов был сыном русского передовщика Василия Ивановича Малахова на службе компании Лебедева-Ласточкина. С 1786 года тот был байдарщиком Кенайской артели и с 1797 года — начальником Николаевского редута, им же и основанного. Сподвижник Баранова, Василий Малахов первым проплыл Юкон от русского поселения Нулато до взморья и установил торговые связи Михайловского редута с аборигенами в среднем течении Юкона. Сын Пётр вполне был достоин отца…

В том же 1838 году году мореход креол Пётр Фёдорович Колмаков (сын русского промышленника Фёдора Лаврентьевича Колмакова) положил на карту крупный приток Юкона — реку Инноко.

Известны в истории русской Аляски креолы Андрей Устюгов — мореход, гидрограф и картограф и Иван Семёнович Лукин — сотрудник РАК, торговец пушниной и тоже исследователь Аляски, который завершил открытие Квихпака (Квипака) — Юкона, поднявшись по нему до русско-канадской (точнее — русско-английской) границы.

А сын русского и алеутки Андрей Ильич Климовский, окончивший Балтийское штурманское училище! Посланный, как и Кашеваров, Барановым учиться морскому делу, пришедший в Кронштадт с Кадьяка на «Неве» Лисянского, он по окончании курса вернулся на родину и исследовал в 1819 году реку Медную. Потом Климовский плавал на компанейских кораблях, командовал шхуной «Акция», исследовал Шантарские острова у берегов Сибири…

Это — только лучшие, чем-то отличившиеся и историей отмеченные. Причём не могу не привести рассуждение Лаврентия Загоскина 1840-х годов о смысле образования в колониях. Он писал:

«Не моё дело разбирать вопрос: полезна ли грамотность без образованности? Здесь довольно пояснить, что истинно грамотными людьми, которым было бы можно доверить не только управление краем, но которые порядочно знали бы счетоводство, колонии весьма бедны.

До 1840 года управление севером, заключающееся единственно в редуте Св. Михаила, могло быть доверено просто грамотному торгашу… Но в промежутках времени от основания редута до означенного мной года дальновидные предположения главных правителей Ф.П. Франгеля и И.А. Куприянова выполнялись своим чередом: три посылки креолов Глазунова, две Малахова, одна П. Колмакова (сына Фёдора Колмакова. — С.К.), не громкие, но полезные разъезды С. Лукина, наконец, совершённая мной экспедиция раскрыли обширные источники богатств этого края. Более 5 тысяч туземцев, считая проживающих по низовью Кускоквима и рукавам Квихпака, готовы принять преобразование, и 500 человек из них уже приобщены к лону христианства.

В настоящее время, чтобы пользоваться и новыми подданными, и произведениями страны по тем условиям, которые раскрыты современным просвещением, торгаш должен замениться человеком образованным, который пользовался бы высшей доверенностью колониального начальства…»

Такие мысли делают скромному Загоскину отдельную честь — это мысли крупного государственного деятеля. Но — деятеля в потенциале, конечно. В реальности люди, способные мыслить широко, ни первой николаевской, ни второй александровской России не требовались.

И ТУТ надо, наконец, сказать более подробно об одной из последних ярких фигур в истории исследования русскими Аляски — Лаврентии Алексеевиче Загоскине, родственнике Михаила Николаевича Загоскина, автора исторического романа «Юрий Милославский».

1808 года рождения, из старинного дворянского рода, Лаврентий Алексеевич девятнадцатилетним гардемарином на фрегате «Проворный» плавал в Англию, а в двадцать четыре года, лейтенантом, получил под команду пароход «Аракс». Через три года «Аракс» сгорел, и командир его был по высочайшей конфирмации разжалован в матросы до выслуги без лишения дворянства. Чин ему, однако, вскоре возвратили, он остался в Кронштадте, а в тридцать лет поступил на службу в РАК. Командовал вначале бригом «Байкал», а затем — кораблём «Елена».

В 1842 году — тогда Главным правителем был Этолин, Загоскина назначают начальником экспедиции по исследованию крупнейших рек Аляски: Кускокуима (Кускоквима) и Квихкпака (джек-лондоновского Юкона). Русские люди там уже бывали — ещё в середине 90-х годов XVIII века отряд передовщика промысловой артели Василия Иванова прошёл на лыжах в бассейн Кускокуима и Юкона. Теперь туда отправлялся Загоскин. Два года, передвигаясь пешком, на собаках, на байдарах, он летом и зимой вёл геодезическую съёмку, определил много астрономических пунктов. Одной из его баз было береговое русское поселение редут Святого Михаила (нынешний Сент-Майкл), ещё одной — русское поселение на Кускокуиме редут Колмакова.

В итоге в 1847 году появилось первое развёрнутое географическое описание внутренних районов Аляски — «Пешеходная опись части русских владений в Америке, произведённая лейтенантом Лаврентием Загоскиным в 1842, 1843 и 1844 гг.».

Лаврентий Алексеевич точно указал уже самим названием, что им и его товарищами исследована только часть русских владений. Добытые же знания о материковой Русской Америке показали, как всё ещё мало о ней известно.

Увы, тогда постепенно начинался искусственный упадок РАК. Внутреннюю Аляску до конца исследовали уже американцы — почти через двадцать лет после того, как они её у нас купили, в 1880-е годы.

С 1847 года Загоскин стал членом Российского географического общества, а на следующий год вышел в отставку в чине капитан-лейтенанта. Жил он долго, скончался в 1890 году, то есть задолго до смерти стал свидетелем того, как рушится дело, которому он отдал лучшие свои силы. И естественно, что на продажу «Аляски» он реагировал болезненно. Внучка Л.А. Загоскина — Н.П. Гласко со слов матери рассказывала, что дед её до последних дней жизни не мог примириться с продажей Русской Америки и в кругу домашних резко осуждал правящие круги, считая, что её потеряли «по прихоти царя». Сомневаться в том, что Лаврентий Алексеевич думал именно так, не приходится. Свой труд «Пешеходная опись части русских владений в Америке…» он предварил введением, начало которого не могу не привести:

«Цель частных обществ, существовавших до составления нынешней Российско-американской компании, не была основана исключительно на обогащении. Дух завоеваний, не угаснувший в потомках спутников Ермака, управлял действиями первых обретателей Алеутских островов: казаки не умели, не были свычны, не чувствовали себя сродными пользоваться тем, что не было приобретено их кровью и потом. Полагала ли компания Лебедева-Ласточкина, учреждая заселения на острове Нучек, в Кенае, на озере Илямне, делая посылки к верховью Кускоквима, что по истреблении пушного зверя в тех местах она оставит свои заведения? Конечно, нет. Самое приволье пунктов, ею избранных, служит тому явным доказательством. Эта компания была сильна, цветуща, но в пору образования общей Российско-американской компании у неё не случилось человека с гибким изворотливым умом Шелихова и твёрдым предприимчивым характером Баранова: иначе весь материк северо-западной части Америки, принадлежащий ныне России, был бы давно открыт, описан и заселён».

Конечно же, это было написано истинно русским человеком и патриотом. Патриотом — не царям, в правление которых он жил, чета.

Если бы Александр I и Николай I обладали гибким умом Шелихова, твёрдым предприимчивым характером Баранова и мощью государственного ума Петра I, то Загоскин в своём путешествии 1840-х годов по Русской Америке переезжал бы не из одного редкого поселения-редута в другой, а из одного города в другой город. И, может быть, уже и по железной дороге. Ведь даже при бездарном отношении верховной российской власти к Русской Америке в её цивилизованной части, то есть в Ново-Архангельске, жилось неплохо. Загоскин писал:

«Тоска по отчизне везде и навсегда останется болезнью русского, но здесь, за семнадцать тысяч вёрст от родины, болезнь эта отягчает сердце только при необыкновенных случаях. В частной, обыкновенной жизни человека смело можно считать Ситху ближе к Петербургу, чем большая часть наших провинциальных городов».

А при этом тот же Загоскин свидетельствовал:

«Надобно побывать в Ситхе, чтобы понять ожидание почти тысячи человек прихода из Охотска судна, на котором единожды в год доставляются из Европы в американские колонии форменные бумаги, газеты и письма…»

Таким было положение даже в 1840-е годы!

Соответственно, Загоскин путешествовал по русским американским владениям в пору их наибольшего, пожалуй, развития по инерции, но — уже и в пору близящегося упадка. Не за горами был и упадок — прежде всего системный. В экономическом отношении ситуация была не такой уж и плохой. Так, хотя в двадцатилетие с 1842 по 1862 год добыча морских бобров упала по сравнению с периодом 1797–1821 годов почти втрое — с 1 232 374 до 372 894, добыча речных бобров возросла в четыре раза — с 34 546 до 157 484. При этом резкое сокращение добычи морских бобров-каланов и морских котиков объяснялось не столько подрывом промысловой базы (в РАК об охране ценного зверя постоянно заботились), сколько сокращением рабочих рук в колониях.

Уменьшилось число алеутов — почти вдвое, но не в результате сознательного геноцида — как это было в случае истребления индейцев в США, а прежде всего из-за завезённых на Тихий океан европейцами болезней, особенно оспы.

Помощник хирурга экспедиции Кука Д. Самвелл в своём описании Камчатки в дневнике писал: «Что до камчадалов, то следует сказать, что они совершенно порабощены русскими после ряда сражений, в которых они боролись за свою свободу и в этой борьбе погибли многие из них… Как все порабощённые народы, камчадалы скромны и покорны, и русские нам говорили, что они теперь не бунтуют и послушны велениям своих господ».

Оставим за скобками словарь Самвелла — оценки англичанина иными быть не могли, ибо в части любых аборигенов он мыслил себе лишь два состояния: «бунтовщик» или «раб». Взаимотношения русских и камчадалов, как и вообще русских с народами того азиатского Севера, куда русские пришли, были сложнее, они развивались от враждебности аборигенов в сторону их положительной адаптации к новым условиям. Но для нас существенно то, что одной из причин уменьшения численности камчадалов уже Самвелл называет оспу.

А вот что писал Загоскин о своих впечатлениях от речки Уналаклик, где стояло «заведение» Компании: «До оспы многолюдное туземное жило (жильё. — С.К.) находилось на берегу реки. Нынче оно заметно только по ямам огнищ, которые находились в зимниках… 13 душ перешли на правый берег и поселились в небольших зимниках, в 1/4 мили от компанейских строений».

Приведу ещё одно его же свидетельство: «На острове Св. Михаила находятся два туземных жила… Первое до оспы было многочисленно, но нынче состоит всего из 19 душ обоего пола. Оно называется Тачик… Второе жило называется Атхвик: в нём 45 душ обоего пола… Русские, при водворении своём в Нортоновом заливе, нашли многолюдные жилы туземцев: в Паштоле, в Пихмихталике, на мысе Стефенс, в Кикхтагуке, Уналаклике и Тачике… Куда девался народ? Вымер от оспы, — говорят туземцы, и слова их подтверждают старожилы редута».

Так или иначе, людей в колониях не хватало, и нехватку следовало восполнять, конечно же, за счёт государственного заселения американской территории российских владений. Устойчивое будущее Русской Америке на тихоокеанском побережье континента мог обеспечить — как в своё время английским колониям на атлантическом побережье континента — лишь возрастающий приток деятельного населения из России. В Русской же Америке шёл обратный процесс, и это становилось уже не просто недальновидной, но попросту преступной линией официального Петербурга во главе с царём.

В СОРОКОВЫЕ годы Русская Америка понесла и свою первую серьёзную системную и территориальную потерю — за бесценок был продан Форт-Росс. История основания и существования Форт-Росса освещена в России не лучшим образом, и хотя об этой колонии РАК уже говорилось, имеет смысл вернуться к ней ещё раз.

Ещё в 1806 году в секретной записке Резанова министру коммерции Румянцеву от 17(29) июня было сказано, что русская торговля с Калифорнией может иметь миллионный оборот. Тогда же Резанов составил «секретное предписание» Баранову, где считал необходимым «водворение» русских на «берегах Нового Альбиона», т. е. Калифорнии, в расчёте на поддержку этого проекта правительством.

Если брать план Резанова во всей его полноте, то его автор предлагал, заняв соседствующий с русским архипелагом Александра и с островами Королевы Шарлотты остров Кайганы, устроить на нём эллинги для строительства «военных бриков» и «отбить навсегда бостонцев от торга сего и… мало-помалу… простираться далее к югу, к порту Св. Франциска, границу Калифорнии составляющего». Резанов предполагал и занятие русскими устья реки Колумбия (Орегон). В то время, когда план выдвигался, он был вполне реален, и по оценке Резанова, для его реализации требовалось 200 человек.

28 января (9 февраля) 1808 года первенствующий директор Главного правления РАК Булдаков написал о том же самому императору Александру I, и некоторые места записки зятя Шелихова выглядят настолько невероятно, что при их чтении не знаешь — то ли прибегать к «ненормативной» лексике (становящейся, правда, в нынешней «России» почти нормативной), то ли — биться головой о вековечную российскую стенку от мысли: «Ну почему, ну почему мы упускали и упускаем выгоднейшие возможности!»…

Вот что писал Булдаков:

«Всемилостивейший государь! Покойный действительный камергер Резанов, осчастливленный поручениями в.и. в-ва обозреть североамериканские российские заселения… равно уполномоченный и со стороны Российско-американской компании по её торговым видам… сделал много полезных открытий и замечаний ко улучшению российской торговли… Между прочими его замечаниями, подтверждёнными и самоличным его опытом в бытность его в Калифорнии, есть одно такой важности, что я в лице всего сословия Российско-американской компании приемлю смелость всеподданнейше довести оное до сведения в.и. в-ва.

Калифорния изобилует премножеством хлеба и, не имея никуда оному отпуска, ежегодно оставляет в гнилости более 300 000 пудов (почти 5 тысяч тонн! — С.К.); напротив того, американские заселения должны получать хлеб, провозимый через Сибирь одним сухим путём более 3000 вёрст, отчего самой компании становится он около 15 рублей пуд. Также и отвозимый в Камчатку казною на тамошние войска становится более 10 руб. пуд…

Калифорния преизбыточествует в рогатом домашнем скоте и лошадях, кои водятся без призрения в лесах и распространились многочисленными табунами даже до реки Колумбии. Правительство гишпанское, чтобы предупредить вред, наносимый сим скотом на нивах, определило каждый год убивать оного от 10 до 30 тыс.; напротив того, Охотский и Камчатский край имеет в таковом скоте величайшую нужду, терпя весьма часто всеобщую голодовку…»

Булдаков писал, что когда Резанов закупил в Калифорнии зерно, то было убито несколько сотен голов скота только для того, чтобы в их шкуры это зерно положить, а мясо просто бросили. А на другом берегу Тихого океана — в месяце морского пути от Калифорнии — сибиряки припухали с голоду.

Однако не всё было изобильно и в солнечной Калифорнии, потому что, написав это, «первенствующий директор и кавалер» продолжал:

«Калифорния имеет величайший недостаток в полотнах всяких и железе. Вместо сего последнего употребляются там для укрепления домовых строений в связи кожаные ремни, поддерживающие даже потолки и всё прочее, висящее с большой тягости. Россия же не только сего металла, но и полотен имеет в преизбытке и может без оскудения себя снабдевать оными другие страны».

Итак, налицо была не только возможность взаимной выгоды, но широчайшая многоплановая перспектива. Тем более что Булдаков — по записям покойного Резанова — приводил мнение калифорнийского губернатора «дона де Ариллаги» (Хосе Хоакина Арильяги): «Ежели бы двор мадридский знал нужду здешнего края, то бы, верно, приступил к взаимным с Россиею торговым связям». Резанов намекнул Арильяге, что хлеб в русские владения можно возить и из Кантона, но лучше и проще — из Калифорнии, если на то будет согласие Мадрида. Арильяга поддакивал и одновременно жаловался на «наглость «бостонцев» — мол, они и контрабандную торговлю ведут и, как писал Резанов, «беспрестанно смуглируют по берегам и всеми наглостями ищут средств… водвориться в испанских владениях».

Русский камергер и испанский губернатор смотрели на проблему одинаково — если выступать совместно, договориться об общем крейсировании «для охранения своих новых подданных» с выделением для этого «по фрегату или военной корветте», то «колонии процветать будут, а берега наши, составляя взаимную между собой связь, всегда обеими державами равно будут защищаемы и никто уже между ними водвориться не отважится». Но Мадрид оставлял Калифорнию в запустении, особенно — в военном отношении, а Россия — точнее — РАК, в 1812 году «водворилась»-таки на берегах «Нового Альбиона», основав с «высочайшего» разрешения Форт-Росс.

Однако вся государственная «поддержка» русского Калифорнийского проекта ограничилась этим разрешением, причём правительство Николая I было к такому проекту равнодушно ещё более, чем правительство Александра I. Сочувствие адмирала Мордвинова и графа Румянцева реального значения не возымело. Как верно отмечают исследователи вопроса о продаже Форт-Росса А.Ю. Петров, Г.М. Капалин и А.Н. Ермолаев, статус Форт-Росса не был определён «на протяжении всего его существования», и формально земли, на которых была построена русская крепость, принадлежали Испании, но «связи испанской колониальной администрации с метрополией были слабы, к тому же начиналась борьба за независимость колоний».

Неопределённость статуса Форт-Росса и к концу 1820-х годов — это прямое должностное преступление министра Нессельроде и цивилизационное преступление царя Николая как верховного властителя.

Особой радости от основания Форт-Росса местные испанцы не испытали, но русские были всё же лучше «бостонцев». К тому же американские купцы были предвестниками будущей экспансии уже политической, за которой у янки логически следовала прямая аннексия, что с Верхней Калифорнией и произошло в 1848 году.

Возвращаясь же к записке Булдакова, дополнительно сообщу, что в 1808 году Булдаков просил Александра о договорённости с мадридским двором насчёт свободной посылки в Калифорнию не более двух кораблей в год с заходом в Сан-Франциско, Монтерей и Сан-Диего.

По указанию императора Румянцев снёсся с русским послом в Мадриде Строгановым. Но тут в Испании начались крупные политические перемены, наполеоновская оккупация, и дело заглохло. А Румянцев 1(13) декабря 1809 года сообщил правлению РАК, что царь позволил организовать в Калифорнии русское поселение — «на воле учредить оное от себя, обнадёживая во всяком случае монаршим своим заступлением». Формулировка была так себе — средненькая и туманная, но всё же калифорнийская идея получила новое развитие, и в 1812 году Иван Кусков утвердил её закладкой Форт-Росса.

К началу XIX века, как и в XVII веке, вся Калифорния (и материковая Верхняя, и полуостровная Нижняя) входила в состав испанской Мексики. Форт-Росс, однако, находился за пределами испанской колонизации — Иван Кусков его так и ставил. Удобнее было бы поставить «заселение» несколько южнее — в заливе Бодега (Румянцева), однако, как объяснял в 1818 году сам Кусков, РАК «не преминула бы сего сделать, если бы имела на то позволение, но гишпанское начальство… дальнее соседство предпочитало ближнему».

Ещё до Кускова, в 1804 году, тут побывал служащий РАК, мореход Швецов. По заданию Баранова он во главе отряда промышленников на двадцати байдарах прошёл от Кадьяка до бухты Сан-Диего на границе Верхней и Нижней Калифорнии. В 1808 году Швецов свой поход повторил и, не доходя залива Сан-Франциско, открыл залив Румянцева (Бодега) у 38° северной широты. На берегу он заложил медную доску с гербом и надписью «Земля Российского владения». Примерно здесь (чуть выше к северу) Кусков и выбрал место для Росса, который должен был стать по замыслу Баранова, Кускова, Булдакова — в рамках более ранних проектов Шелихова и Резанова — точкой роста и расширения российских владений от Форт-Росса к северу, в направлении территориального массива Русской Америки.

Однако, как уже было сказано, деятельной и весомой материальной государственной поддержки «калифорнийский» проект не получил, и потенциальная точка роста выродилась в анклав, окружаемый формально владениями Испании. Но то, что испанцы фактически признавали права России на этот небольшой анклав, доказывается уже тем, что они никаких официальных дипломатических демаршей в адрес новых соседей не предпринимали, а просто «подпёрли» в 1817 году свои владения «сбоку», заложив между Форт-Россом и Сан-Франциско свои миссии Сан-Рафаэль и Игнацио.

О состоянии дел в формально испанской Верхней Калифорнии достаточно много сказано в записках Коцебу, а также в дневниках, которые вели во время кругосветного путешествия на «Камчатке» 1817–1819 годов два Фёдора — Матюшкин и Литке. Два последних побывали в Форт-Россе, в заливе Малая Бодега с гаванью Румянцева и заливе Сан-Франциско в 1818 году. И из описаний Матюшкина и Литке, вполне согласующихся между собой, видна вполне определённая картина запустения, развала и разброда в умах. Фактически, можно было говорить о скором отложении Калифорнии от Испании, но будущее ещё было неясным.

Расширению русской колонизации могли помочь и настроения местных индейцев, которых испанцы за людей не держали. Число работающих в испанских католических миссиях индейцев пополнялось за счёт их отлова, и Литке писал: «Известно мне также, что из монтерейских солдат есть некоторые, которых вся должность состоит в том, чтобы раза 3 или 4 в год ездить на промысел индейцев (!) (выделено Литке. — С.К.) и явно, что ни для чего, как для миссий… Сии добытые подобно животным, индейцы подобно же им и содержатся».

О том же писал в дневнике и Матюшкин: «Должно себе представить положение такого пленника: привыкши всегда к свободной кочующей жизни, он вдруг делается совершенною машиною, работает весь день для монахов, пьёт и ест в указанный час весьма скудно…» Матюшкин же сообщал, что «первые два-три года» новые рабы католического Бога и его служителей «ходят в цепях».

Любопытно, что Отто Коцебу, бывший в тех же местах в 1816 году, писал: «…известно, что войско в Калифорнии служит только для защиты миссий от нападений диких народов; кроме того, оно помогает духовенству обращать дикарей в христианство и удерживать обращённых в новой вере». Это лишний раз доказывает, что даже умный человек может смотреть и ничего не увидеть — если видеть не хочет.

Зато, как сообщал Матюшкин, когда «испанцы распространяют свою травлю за людьми до самой Большой Бодеги… все индейские племена сбегаются под пушки Форт-Росса». И хотя Кусков дать им защиты не мог, не вступая в непримиримый конфликт с испанцами, аборигены имели возможность сравнивать испанцев и русских, и это сравнение было не в пользу первых, зато — в пользу последних.

Показательно, что так же лояльно относились к русским и в более цивилизованых местах испаноязычной Америки. Например, вскоре по выходе из Рио-де-Жанейро «Камчатка» встретила в море русское купеческое судно «Двина» из Архангельска, шедшее из Буэнос-Айреса в Гамбург. Командир «Камчатки» — Василий Головнин, описывая встречу, отмечал, что, по словам капитана «Двины», к русским «инсургенты» — сторонники независимости Южной Америки — относятся особенно хорошо. Они оказывали капитану «особенное перед другими командирами купеческих судов уважение и не иначе называли его как капитаном великой нации (выделено Головниным. — С.К.)».

А вот что записал об этой встрече в дневнике Литке: «По словам шкипера («Двины». — С.К.)… инсургенты… весьма радовались, видевши у себя судно, принадлежащее, как они говорили, великой нации. Итак, слава России гремит во всех концах вселенной! О, дражайшее моё отечество! Народы тебе удивляются, завидуют славе твоей, но слава сия стоит тебе весьма дорого! О! Когда придёт то время, что внутреннее твоё благосостояние будет равняться внешнему твоему величию!»

До заключения первой унизительной «тихоокеанской» конвенции с англосаксами оставалось всего шесть лет и двадцать три года — до продажи того Форт-Росса, который имела промежуточным финишем «Камчатка» в 1818 году.

Правителем Форт-Росса в 1818 году (и до 1821 года) оставался постаревший его основатель Кусков, о котором и Матюшкин, и Литке отозвались равно уважительно и тепло. Причём, как записал Литке, Кусков жаловался, что «гишпанцам дают потачку», и вздыхал: «Эдак, пожалуй, дойдут до того, что и выгонят нас». Местные испанцы действительно постоянно давили на Кускова, осенью 1815 года даже взяли в плен промысловую партию из 24 кадьякских эскимосов во главе с Таракановым, и этот инцидент разбирал Коцебу в 1816 году. Но для особо решительных действий испанцы не имели ни реальной силы, ни особого желания. К тому же Кусков, как уже было сказано в своём месте, заключил с местным индейским вождём договор, «которым, — писал Литке, — сей последний уступает всю землю, им занимаемую (чуть ли не всю Калифорнию), во владение Российского императора и сам себя с подданными подвергает его правительству».

Конечно, этот договор, как верно замечал Литке, «с человеком, не знающим ни грамоты, ни языка и вообще не имеющим малейшего понятия о том, что значит договор, может служить только придиркою, а не основательным правом», но в случае официальных демаршей России «договор» мог бы иметь и своё положительное значение, тем более что в истории европейских колониальных занятий заморских территорий прецеденты отыскивались. Так или иначе, права России на земли Форт-Росса сохранялись скорее де-факто, чем де-юре, и Литке не без горечи записывал в 1818 году в дневнике:

«…Но такого рода дела решаются не иначе, как в кабинетах… правительств. Гишпанский, думая, может быть, что наше правительство за сие вступится, не делает никаких представлений, почему и наше молчит… Однако… Государь наш столь мало расположен признавать законным то, что не есть законно, что, узнав всё дело в настоящем виде, при малейшем протесте гишпанского правительства нисколько не поколеблется повелеть компании оставить сие место. В сём ещё более можно быть уверену, если знать, с какой стороны его величество смотрит вообще на такие дела».

Человек вполне монархических, позднее — даже консервативных, взглядов, Литке, сам того, конечно, не желая, охарактеризовал двойственность политики Александра убийственно точно— как в отношении Форт-Росса, так и в отношении Русской Америки и вообще всей России и её интересов. Александр не только был несклонен признавать законным то, что «не есть законно», но был склонен не признавать законным даже то, на что Россия могла претендовать по вполне очевидным обстоятельствам.

А ДАЛЕЕ события развивались так…

В 1821 году Мексика провозгласила независимость от Испании, и уже в 1822 году в Форт-Росс прибыл мексиканский комиссар Ф. де Сан-Висенте с требованием к сменившему Кускова К.И. Шмидту ликвидировать русскую колонию. Но сделано это было вряд ли по собственной инициативе мексиканцев — проблема была не в их претензиях, а в том, что дело шло к аннексии Верхней Калифорнии Соединёнными Штатами. США тогда изображали «сближение» с Россией (позднее, уже при Николае, им в этом активно подыгрывал проамериканский российский посланник в США Бодиско), и поэтому действовать им приходилось окольными путями — через свои мексиканские креатуры. Ведь одно дело — ликвидировать Форт-Росс руками мексиканцев, и совсем другое дело — самим США потребовать от России ликвидации Форт-Росса. Так можно было разозлить даже лояльного к «легитимности» царя Александра, а впереди у США были петербургские переговоры о затеваемой ими русско-американской Конвенции 1824 года по Тихому океану. После заключения этой Конвенции полулегальное положение Форт-Росса сохранилось, поскольку его статус не был в Конвенции определён.

Шли годы… Серьёзного государственного подкрепления не получали ни Форт-Росс, ни Русская Америка. Постепенно окружаемый американцами, Форт-Росс можно было бы за Россией и удержать, но для этого нужна была сила государственной воли, а её-то Николай I и не имел.

11 апреля 1833 года губернатор Верхней Калифорнии генерал Хосе Фигероа обратился из Монтерея к тогдашнему Главному правителю Русской Америки Фердинанду Петровичу Врангелю с письмом. Фигероа писал Врангелю, что «мексиканское правительство… изъявляет желание, если возможно, через почтенное посредство Ваше, войти в дружеские отношения и согласие с императорским с. — петербургским кабинетом». Это был зондаж готовности России признать независимость Мексики в обмен на признание российских владений в Калифорнии. Но инструкций из Петербурга на сей счёт Врангель не имел и не получил.

В 1836 году Врангель, пробыв с 1830 по 1835 год Главным правителем Русской Америки, возвращался в Россию. По пути он заехал в Мехико и имел встречу с исполняющим обязанности министра иностранных дел Мексики Хосе Мария Ортис Монастерио — опытным дипломатом. В своём «Дневнике путешествия из Ситхи в Санкт-Петербург через Мексику» Врангель подробно освещает этот момент и неофициальные переговоры с Монастерио. И из записки Врангеля, поданной Главному правлению РАК 7 июня 1836 года, следовало, что в случае признания Россией независимости Мексики и заключения торгового договора Мексика не только признает права России на уже занятые территории вокруг Форт-Росса, но позволит расширить их. Врангель прямо заявлял: «Дипломатическому агенту России в Мексике по заключении торгового трактата будет нетрудно, думаю, утвердить за Россиею колонию Росс и, определяя границы сей колонии, можно оные отодвинуть на два десятка миль к востоку, югу и северу, чему не встретится затруднений… Необходимо польстить тщеславию молодой республики, и тогда только, а не прежде, доводы будут убедительны и может возродиться симпатия к России».

Времена были, что называется, горячие, и для обеспечения интересов России в Калифорнии благоприятные… США замахивались на территорию мексиканского штата Техас-Коауила, и как раз в 1836 году ими была создана марионеточная «Техасская республика», которая 29 декабря 1845 года стала 28-м штатом США. Отношения Мексики с Америкой постоянно были на грани конфликта, и периодически доходило до вооружённых столкновений.

В мексиканскую Северную (Верхнюю) Калифорнию приходили большие партии охотников за речными бобрами. Этих выходцев-янки с реки Колумбия называли «райфлменами» (riflemen), и они были намного опаснее для интересов Мексики, чем русский анклав. А Испания пока не признавала независимости Мексики (она пошла на официальное признание лишь 29 декабря 1836 года). Так что установление официальных дипломатических отношений России с Мексикой летом 1836 года имело бы для перспектив русского Форт-Росса решающее значение. Однако Николай I — вне сомнения, под влиянием Нессельроде — на признание Мексики не пошёл. В результате Форт-Росс был уже в ближайшей перспективе обречён, а это коренным образом вредило и всему делу Русской Америки.

В тартуском архиве Эстонской ССР (ЦГИА ЭССР, ф. 2057, оп. 1, д. 557, л. 20) сохранялся оттиск статьи В. Потехина «Селение Росс» (СПб., 1859) с вклеенным листом пометок Ф.П. Врангеля от 1860 года. Они так информативны, что ниже приводятся полностью:

«Хотя официальным путём мексиканское правительство и не могло вступить в какие-либо соглашения с б[ароном] Врангелем, однако же в приватной аудиенции б[арона] Врангеля у вице-президента республики, сей последний, убедясь в пользе, могущей произойти для Мексики от расширения и постоянной оседлости русской колонии с С[ан]-Франциско, где преобладание выходцев граждан Северо-Американских Штатов уже начинало возрождать опасения, сообщил б[арону] Врангелю, что насчёт уступки долины, занятия которой Р[оссийско]-А[мериканская] К[омпания] домогается, мексиканское правительство никаких затруднений не сделает, и посланнику республики в Лондоне даны будут предписания в этом смысле, с тем условием, что[бы] официальные соглашения по сему предмету ведены были между представителями правительств России и Мексики в Лондоне. Такое условие не соответствовало тогдашним политическим видам империи, а потому подготовленные переговоры в Лондоне не состоялись, хотя в успешном результате оных не представлялось сомнений».

Собственно, лишь возникающей независимой Мексике сохранение за Россией и расширение Росса было выгодно настолько, что республиканское правительство, скорее всего, пошло бы на уступку России даже залива Сан-Франциско, понимая, что Мексике его всё равно не удержать, и даже — всей долины реки Сакраменто. Одной умной акцией по части Росса Россия могла бы отыграть в свою пользу многие предыдущие просчёты последних десятилетий, получив удобнейшую и стратегически уникальную военно-морскую базу и торговый порт в Сан-Франциско.

Вот в чём должны были бы заключаться тогдашние «политические виды империи», но мог ли так смотреть на них император Николай I, окруживший себя фигурами вроде Нессельроде и посла России в Англии Бруннова?

ОБЪЕКТИВНО Форт-Росс был перспективен — он имел все возможности быстро стать крупной продовольственной базой не только Русской Америки, но и Восточной Сибири. Талантливый специалист по сельскому хозяйству Егор Черных, ранее работавший на Камчатке и приглашённый на службу РАК Врангелем, поднял к концу 1830-х годов сельскохозяйственный потенциал Форт-Росса на высокий уровень. При правителе Форт-Росса Кускове урожай ячменя и пшеницы составлял 100 пудов, при правителе Шмидте — около 1800 пудов, при правителе П. Шелихове (1825–1829) — 4500 пудов, а согласно донесению Главного правителя Русской Америки Купреянова от 29 апреля 1839 года, вывоз зерна в 1838 году достиг рекордной цифры в 9500 пудов при общей потребности русских колоний в Америке около 15 000 пудов в год. Форт-Росс снабжал Русскую Америку мясом, маслом, овощами, поставлял сено.

Для непосредственно РАК Форт-Росс представлялся убыточным, поскольку сходили «на нет» доходы от промысла зверя. Но геополитическое значение Форт-Росса для России лишь возрастало. Мексика была готова — в обмен на признание — включить в зону Форт-Росса удобную гавань — залив Бодега, и туда можно было бы сразу перебросить с Балтики русскую эскадру. Причём экстренные меры по правовому утверждению статуса Форт-Росса и государственному финасированию колонии на рубеже 1830-х и 1840-х годов открывали бы перед николаевской Россией — пусть уже и в урезанном временем виде — те перспективы, о которых мечтали ещё Шелихов, Резанов и Баранов. Ведь даже в 1848 году, когда Верхняя Калифорния по договору Гуаделупе-Идальго отошла к США, Сан-Франциско был небольшим портом с населением в 2000 человек.

Собственно, значимый выход США к Тихому океану тогда ещё не начинался не только в зоне Верхней Калифорнии, но и в районе Орегона. Коммуна Сейлем, ставшая позднее административным центром штата Орегон, была основана лишь в 1845 году, а главный порт Орегона — Портленд ещё позднее, в 1851 году. Времена, повторяю, были горячие, ситуация в районе 40-х широт в тихоокеанской зоне Северной Америки очень и очень не устоялась. Причём формально с 1834 года Россия — по окончании действия 10-летней русско-американской Конвенции 1824 года — могла претендовать на владения даже в зоне Орегона.

Ко всему этому Николай был глух, в беседах с директорами РАК он заявлял, что «им в этом поселении никакой помощи не окажет, и если чрез это заселение случится неприятное столкновение с каким-нибудь из иностранцев, он из-за компании войны ни с кем не заведёт».

Через десять лет Николай двинет массу войск в Венгрию, расходуя на это массу русского золота…

И ради чего?

В марте 1839 года Главное правление РАК обратилось к правительству с ходатайством об упразднении крепости Росс. В апреле 1839 года такое разрешение было получено. В том же 1839 году Форт-Росс посетил французский мореплаватель К.-П.-Т. Лаплас и был восхищён его богатствами, включая «укрепления, фермы, магазины, дома, обрабатываемые поля, многочисленные стада рогатого скота и табуны лошадей…».

Когда через несколько лет Лаплас узнал об упразднении Росса, то не мог в это поверить. Он писал, что действия РАК обнаружили её «близорукость в отношении интересов как России, так и её собственных…», и он же указывал — как на одну из причин продажи — на «требования Гудзонбейской компании, недовольной благосостоянием Росса и развитием русско-калифорнийской торговли в ущерб английским купцам».

Исследователи вопроса А.Ю. Петров, Г.М. Капалин и А.Н. Ермолаев отмечали, что Компания Гудзонова залива (КГЗ) — конкурент РАК — действительно «была заинтересована в упразднении Росса, чтобы самой снабжать русские колонии на Аляске продовольствием» и «получить надёжный рынок сбыта своей сельскохозяйственной продукции».

Впрочем, через пять лет после продажи Росса КГЗ прекратила поставки продовольствия в РАК.

Из исследования тех же трёх упомянутых выше авторов вытекает, что продажа Росса была обусловлена и финансовыми махинациями вокруг него. Но в любом случае Николай I и его окружение поступили в отношении Росса преступно. И это было второе — после заключения «тихоокеанских» Конвенций 1824 и 1825 годов — крупное государственное преступление в истории Русской Америки, совершённое самой высшей государственной властью.

Эвакуация Росса растянулась на два года, и в июле 1840 года в Росс, ещё населённый русскими, прибыл 24-летний сотрудник Зоологического музея Академии наук препаратор Илья Гаврилович Вознесенский (1816–1871). Вознесенский был руководителем и единственным научным сотрудником первой и последней комплексной академической экспедиции, призванной охватить все регионы, входящие в сферу влияния РАК, и провести исследования по ботанике, зоологии, этнографии и лингвистике.

При помощи обученных им местных жителей и содействии местной администрации РАК во главе с Главным правителем Адольфом Карловичем Этолиным, Вознесенский в экспедиции, длившейся с 1839 по 1849 год, совершил подлинный научный подвиг. Собранные им и его помощником креолом Филатом Дружининым коллекции были не только уникальными, но и объёмными в прямом смысле слова — в Академию наук уходили многочисленные ящики с материалами общим числом в 3687 экземпляров. Знакомясь с «американской» одиссеей Вознесенского, невольно думаешь — как была всегда богата Русь подвижниками, но как мало их ценили на Руси во все времена, за исключением тех немногих периодов, когда во главе России стояли вожди, достойные руководить великим народом.

Вознесенский пробыл в Калифорнии до 5 сентября 1840 года, вместе с русскими поселенцами Форт-Росса ожидая в заливе Румянцева компанейского корабля из Ситхи (Ново-Архангельска). Вывозил же Вознесенского Лаврентий Алексеевич Загоскин, командовавший трёхмачтовиком РАК «Елена». За месяц они подружились, и уже в Ново-Архангельске Вознесенский обучал Загоскина правилам сбора различных коллекций и т. п. Всё это очень пригодилось Лаврентию Алексеевичу в ходе его собственных экспедиций. Как он признавался, именно дружбе с Вознесенским он обязан тем, что «сделался минералог, энтомолог, конхиолог, и пр.».

В 1840 году РАК вывезла из Росса 120 своих служащих и движимое имущество. Скот был забит, мясо вывезено в Ново-Архангельск. А в декабре 1841 года Форт-Росс был продан американцу швейцарского происхождения Джону Суттеру (встречается и — Саттер, Иоганн Зутер), основавшему в Калифорнии колонию «Новая Гельвеция». Суттер обязывался уплатить РАК 30 тысяч пиастров (42 857 рублей 14 копеек серебром) с рассрочкой платежа в 4 года, начиная с 1842 года. Впрочем, он и того не уплатил.

Итак, великую державу в роли владельца этих мест сменил авантюрист-скваттер. А через семь лет после «продажи» Форт-Росса работник Суттера — плотник Джон Маршалл 24 января 1848 года случайно открыл в долине реки Сакраменто золото. Вскоре в этих местах началась калифорнийская «золотая лихорадка».

Восьмой (с 1845 по 1850 год) Главный правитель Русской Америки Михаил Дмитриевич Тебеньков, начавший службу в РАК в 1825 году, был опытным управленцем, однако близоруко оценил продажу Росса как «своевременную», поскольку, по его мнению, русский анклав был бы «просто сметён» золотоискателями. Однако всё могло бы быть иначе, если бы Николай в 1836 году «обменял» признание Мексики на расширение Росса с последующей переброской в Калифорнию русской эскадры и соответствующего воинского контингента.

Плодородие земель, благодатный климат и резкое расширение официально русской территории до примерно 2000 квадратных километров с 1836 года не только вполне обеспечили бы продовольствием полторы-две тысячи русских солдат, но и увеличили бы значение Росса как продовольственной базы РАК. Через десяток лет Росс было бы не узнать, причём анклав можно было и расширить. Вряд ли тогда авантюристы со всего света неуправляемо хлынули бы на территорию России. Одно дело «смести» поселение такого же, как они, проходимца Суттера, и другое дело — посягнуть на законные права Российской державы, утвердившей в Верхней Калифорнии свой мощный военно-хозяйственный форпост.

В 1849 году чиновник особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири Николае Николаевиче Муравьёве (будущем Амурском) и его родственник Михаил Семёнович Корсаков (Карсаков) — позднее преемник Муравьёва на посту генерал- губернатора Восточной Сибири — записал в своём дневнике: «Главная причина продажи, я думаю… смелости недостало продолжить начатое, обеспечив себя хорошим управлением и строгим надзором за поселенцами от неприятных столкновений с иностранцами».

Корсаков был, конечно, прав, однако смелости не хватило не у РАК, а у императора Николая I, не умевшего обеспечить хорошим управлением вверенную ему державу. А «неприятные столкновения с иностранцами» были бы так или иначе неизбежны после открытия золотых россыпей, которое рано или поздно произошло бы. Однако показательно то, что Корсаков не считал продажу Росса неизбежной даже в 1849 году, уже после открытия Маршалла. И Корсаков был прав — сильная «калифорнийская» политика России в середине и конце 1830-х годов могла бы удержать богатейшее калифорнийское золото за Россией. Увы, реально вышло так, что золото мыли в бывших российских владениях не русские.

Не принесло счастья золото Сакраменто и самому Суттеру. Стефан Цвейг посвятил этому тёмному — Цвейг его подавал, правда, как романтического чудака — авантюристу новеллу в цикле «Звёздные часы человечества», но умер Иоганн Суттер в нищете и безвестности.

Мне его, впрочем, не жалко.

НАСТУПИЛ 1848 год — год европейской революции… Современные русские псевдонационалисты утверждают, что её подлинными творцами были не борцы за свободу народов, а радетели за свободу прибылей. Думаю, что к этой революции были на самом деле причастны и те, и другие. С одной стороны, монархический принцип себя действительно изживал, но с другой стороны, европейские потрясения были выгодны и тёмной элите мира… Недаром будущий первый премьер независимой Индии Джавахарлал Неру в своём «Взгляде на всемирную историю», написанном в 1930-е годы в английской тюрьме, верно заметил:

«Пока Европа переживала революцию и репрессии, Соединённые Штаты расширяли свои территории на Западе. Репрессии в Европе способствовали эмиграции, рассказы об огромных просторах и высоких заработках (ныне это называется «политические технологии». — С.К.) привлекали в Америку множество иммигрантов из европейских стран. По мере заселения Запада страны там образовывались новые штаты, которые присоединялись к Союзу».

А в Европе всё ещё существовал другой союз — Священный союз монархов, и эта «мина», заложенная ещё Меттернихом, сработала: император Николай I двинулся в «венгерский» поход — подавлять революцию в Венгрии в интересах Австрии.

Глава 8

Как баре Романовы Аляску продавали…

В ОГРОМНОЙ — на пятьсот с лишним страниц — статье об императоре Александре II в «Русском биографическом словаре» издания 1896 года о Русской Америке было сказано 21 (двадцать одно) слово на страницах 662–663, и вот в каком контексте:

«В продолжение 1867 года состоялись: подписанный в Петербурге 18-го марта договор (в действительности он был подписан в Вашингтоне, почему иногда и называется Вашингтонским. — С.К.), коим Россия уступила Соединённым Штатам владения свои в Северной Америке, и возведение князя А.М. Горчакова, 15 июня, в день исполнившагося пятидесятилетия его службы, в достоинство государственного канцлера. Вспыхнувшее между тем, вооружённое возстание на острове Крит опять привлекло внимание Императорского кабинета на Восток…», и т. д.

Итак, продажа Русской Америки авторами «Словаря» расценивалась как событие, равнозначное по важности возведению в канцлерский чин князя Горчакова…

В 1867 году Россия, кроме материковых владений в Америке, сдала янки Алеутские острова, острова Прибылова, острова Святого Матвея и Святого Лаврентия, архипелаг Александра (I).

И вот «возстание» на острове Крит, оказывается, было делом, для императорского кабинета Александра II более важным. Нет, не говорят, не говорят в доме повешенного о верёвке.

А вот нам придётся кое о чём поговорить… И — не об острове Крит, а о той критической ситуации, в которую официальная Россия впадала в 1860-е годы, сохраняя при этом то почти флегматичное спокойствие, которое было так свойственно двум августейшим братьям Романовым — Александру и Константину Николаевичам.

Нет, внешне всё выглядело благопристойно. Конечно, на начало царствования Александра II сразу же легла тень поражения в Крымской войне. Парижский мир 1856 года отказал России в праве на мощный Черноморский флот. Но мог ли кто-либо отказать второй «александровской» России в праве не только считаться, но и быть великой державой?

«Освобождение» крестьян без земли Манифестом от 19 февраля 1861 года прошло относительно гладко, если не считать многочисленных волнений крестьян, не веривших, что царь может «освободить» их так, как он их «освободил». «Облагодетельствованные» царём смерды посчитали, что в подлинном царском манифесте была объявлена «настоящая воля» — с землёй, но помещики и чиновники «царёв» текст от народа утаили, «спрятали».

Впрочем, волнения подавили и, теперь уже «пореформенная», Российская империя двинулась дальше… Ещё до «освобождения» — в 1860 году был основан Государственный банк, и в том же году был основан Владивосток…

В том же 1860 году был основан и Всемирный союз израэлитов, созданный Исааком-Адольфом Кремье под патронажем банкирского дома Ротшильдов. А барон Лайонел Натан Ротшильд стал на двадцать лет финансовым агентом русского правительства за рубежом и активно орудовал в сфере русских железнодорожных займов.

Если граф Канкрин считал, что Россия может обойтись и без железных дорог, то сэр Лайонел, напротив, считал, что без них у России будущего не будет. Он вообще любил пути сообщения, этот неугомонный барон. Он и покупку Англией Суэцкого канала финансировал. (О его личном «наваре» с такой любви к победам над временем и пространством, пожалуй, лучше умолчать.)

И — нет худа без добра! Получив не столько хорошую трёпку, сколько звонкую «крымскую» пощёчину за свою неумную активность в «восточном» вопросе, выгодную лишь англичанам, Россия временно взялась вроде бы за ум и обратила своё внимание на вопрос «азиатский» — что англичанам было абсолютно не выгодно.

В середине XIX века ещё николаевская Россия заняла Заилийский край, а чуть позднее была учреждена Сыр-Дарьинская линия. При этом со стороны Сибири в сторону Средней Азии было выдвинуто русское укрепление Верное (будущая Алма-Ата), а со стороны Оренбурга линию держал форт Перовский. Во времена же Александра II было решено соединить их новой кордонной линией, и в мае 1864 года навстречу друг другу двинулись два отряда… 2500 человек под командой полковника Черняева выступили из укрепления Верное, а 1500 человек под командой полковника Верёвкина — из форта Перовский.

Черняев занял с боя кокандскую крепость Аулие-Ата, Верёвкин — городок Туркестан, а потом, соединившись, они 22 сентября 1864 года взяли приступом Чимкент. Так была учреждена уже Ново-Кокандская линия, прикрывшая окраинные русские области от набегов из Хивы, Бухары и Коканда.

Бороться русским отрядам пришлось в основном с жарой и расстоянием, и борьба эта была не менее успешной, чем общий результат — среднесуточный темп движения отрядов достигал полусотни километров. А это — очень много и в более мягких условиях.

Ещё не возведённый в канцлерское достоинство Горчаков сообщил иностранным державам о новых приобретениях России пространным циркуляром, в котором вначале справедливо отмечалось, что «величайшая трудность состоит в умении остановиться», а затем пояснялось, что цель императора Александра II «состоит не в том, чтобы расширить, вне всякой разумной меры, границы земель, подчинённых его скипетру, но утвердить в них свою власть на прочных основаниях, обеспечить их безопасность и развить в них общественное устройство, торговлю, благосостояние и цивилизацию».

Впрочем, тактически Горчаков занял линию не очень-то умную — он стал преждевременно заявлять, что Россия дальше двигаться не будет, что было геополитически просто невозможным. Однако в стратегическом отношении тут всё было верным: было заявлено, что всё, что России требуется, так это — выйти к пределам разумного, не перейдя их.

Но где они, эти пределы?

Пустынные земли от Верного, от озера Иссык-Куль через Арал к Каспию и между Аралом и Каспием были естественной буферной зоной для России и прилежали к ней с любой точки зрения. У кочевников на этих землях было неотъемлемое право жить на них и кормиться с них. Однако в стремительно колонизуемом европейцами мире такое право аборигенов обеспечивалось как раз при включении их земель в состав России.

Со степями всё было ясно, но оставалась ещё густонаселённая и древняя зона Хивинского ханства, Бухарского эмирата, Коканда и Ферганы.

Руководствоваться логикой геополитики — значит уметь вовремя остановиться. И Горчаков мыслил тут вроде бы вполне национально и в русле русской геополитической идеи — двигаться не далее естественных российских границ. Такими границами на юге и юго-востоке были горы — Кавказ, Копетдаг, Гиндукуш, Памир, Тянь-Шань, Алтай… Если мы посмотрим на карту России Николая II, то увидим, что к началу ХХ века русские вышли на эти горные геополитические рубежи и дальше них не пошли. К 70-м же годам XIX века на них ещё надо было выходить, потому что Ново-Кокандская линия была неизбежно промежуточной — в зону между ней и горными рубежными хребтами активно просачивались англичане из Индии. Поэтому вопрос о сохранении прежнего статуса среднеазиатских ханств не стоял. Дилемма была такова: или эти ханства тем или иным образом войдут в сферу государственного бытия России, или они будут подчинены Англии (сегодня место Британии в этой дилемме заняли США, внедряющиеся в Центральную и Среднюю Азию).

Интеграция Средней Азии с Россией была поэтому предрешена. Но — не более чем интеграция Средней Азии. А для этого России надо было всего лишь продвинуться вперёд — чтобы обеспечить безопасность основной национальной территории, не ущемляя местных народов. То есть для России это было одним из важных вопросов спокойного дальнейшего национального развития. Англия же хотела внедриться в Среднюю Азию и закрепиться на очередных землях, отстоящих от Английского острова за тридевять земель, морей и гор… (Как ныне к этому же стремятся США.)

России южнее азиатских гор — за них — продвигаться смысла не было, однако по золотому принципу английского джентльмена: «Обвини раньше, чем обвинят тебя», Лондон вдруг стал «тревожиться» за судьбу своих ост-индских владений, лежащих за горами. Уже в 1865 году сент-джеймский кабинет обратился к русскому двору с предложением обменяться нотами для выяснения взаимного положения обеих держав в Средней Азии. Россия резонно отказала — геополитически обоснованным могло быть лишь такое положение вещей, когда Россия включает в свой состав Среднюю Азию, причём — не как колонию, а как новый элемент национального государства, а Англия волей-неволей признаёт этот факт и не пытается приобрести в Средней Азии уже не заморские, а, так сказать, «загорские» колонии.

Не прийти в Среднюю Азию России было невозможно, зато Англии в Средней Азии, если по справедливости, делать было нечего. Однако англичане не успокоились, тем более что генерал-адъютант фон Кауфман успешно проводил Туркестанскую экспедицию и уже дошёл до Самарканда. Министр иностранных дел Англии лорд Кларендон начал зондаж — нельзя ли, как он писал Горчакову, «для успокоения общественного мнения в Англии и предупреждения несогласий и усложнений условиться о создании между обоюдными владениями в этой части Азии нейтрального пояса, который предохранил бы их от всякого случайного соприкосновения»?

Кларендон указал — как на подобную возможную зону — на Афганистан. Казалось бы — ну что России до якобы могущественного «общественного мнения» бриттов? В России ведь тоже имелось какое-никакое общественное мнение, о спокойствии которого русское правительство должно было бы заботиться в первую голову. Другое дело, что Россия в Афганистане ничего не потеряла и ничего бы не приобрела. Так что Горчаков с предложением Кларендона тут же согласился и поручил русскому послу в Лондоне Бруннову объявить, что такой вариант «как нельзя более отвечает видам и намерениям Императорского кабинета», что «Его Императорское величество считает Афганистан совершено вне той сферы, в которой Россия может быть призвана оказывать своё влияние» и что «никакое вмешательство, противное независимости Афганистана, не входит в русские намерения».

Итак, возможный конфликт улажен?

Э-э, английский джентльмен — хозяин своего слова! Коль уж Кларендон сам предложил в качестве буферной независимой зоны Афганистан, то имеет же он право от своего же предложения отказаться?

Он и отказался!

И предложил провести разграничительную линию по… Амударье! Не более и не менее! То есть, «беспокоясь» о том, как бы русские не вышли к истокам Инда, англичане нагло лезли в Среднюю Азию, рассчитывая на Хиву и выход к Каспию. Но тут уж сынам Британии не обломилось! Воевать на суше с русскими, да ещё при неблагоприятной коммуникационной обстановке было для бриттов делом гиблым. Зато для России занятие Средней Азии оказалось почти бескровным. При взятии Ташкента было убито и ранено 125 человек, Ходжента — 140.

Поход 1868 года для покорения Зеравшанского округа «дорого, — по мнению авторов отчета о походе, — обошёлся нашим войскам». И при этом речь шла о 250 раненых и 100 убитых… Общее же число русских солдат, погибших в среднеазиатских военных экспедициях, составило примерно 2 тысячи человек за более чем тридцать лет. То есть ожесточения борьбы не было, потому что не было со стороны русских жестокости. Среднеазиатская линия политики России выстроилась разумно и геополитически обоснованно, в национально состоятельном направлении.

Стала — пусть и со скрипом — налаживаться и русская дальневосточная политика в зоне Приморья. Благодаря инициативам Невельского и усилиям Муравьёва-Амурского и его соратников, Россия ещё во времена Николая I получила-таки свой Дальний Восток, выходя и здесь на естественную границу с Китаем по Амуру.

Русская же Америка оказывалась обречённой, ибо была предана ещё до того, как была продана.

В РАНЕЕ упомянутом мной письме А.М. Горчакову от 22 марта (3 апреля) 1857 года из Ниццы генерал-адмирал и патрон Морского министерства, великий князь Константин Николаевич, ссылаясь на «стесненное положение государственных финансов» и необходимость финансирования развития русского флота, предлагал поправить положение продажей Русской Америки.

Что ж, от насморка гильотина избавляет, но врачи, рекомендующие её в качестве средства лечения, лишь такого «лечения» и достойны! Не прибегая же к образным сравнениям, надо было признать — проблема флота для России, безусловно, существовала. Крымская война поставила крест во всём мире не только на парусном флоте, но и на флоте деревянном. К началу 1860-х годов в строй входили первые броненосцы во Франции и Англии, в Америке уже вот-вот — в ходе Гражданской войны Севера и Юга — должны были впечатляюще заявить о себе железные мониторы…

Россия к тому времени от Запада нарастающе отставала. Ещё во времена Александра I (не говоря о екатерининских временах!) сравнение промышленного и технологического развития России с развитием Франции, Америки да и Англии не давало серьёзных оснований для национального стыда. Однако ко второй половине 1850-х годов картина уже меняется, хотя и не настолько удручающе, как это порой изображается. Спору нет — зарубежная броня была лучше. И, как пишут нынешние историки флота, получив из Англии информацию об испытаниях там броневых плит и закладке мореходных броненосцев в 1858 году, великий князь Константин Николаевич, покровительствовавший Морскому министерству, «поднял вопрос о подобных исследованиях в России непосредственно перед Александром II». На бумаге это выглядит внушительно, а на деле «самоотверженная» великокняжеская апелляция «непосредственно» к «самодержцу» не стоила Константину ровным счётом ничего! Всего-то за очередным обедом после возвращения из «европ» сказать:

— Любезнейший Саша! Осмотр английских кораблей был небесполезен… Мы подсмотрели-таки многое хорошее и дельное… Надо бы и нам…

И услышать в ответ:

— Да, ты прав… Кораблестроение у нас ещё в детстве…

— Вот-вот…

— Да… И вообще нам ещё многому должно учиться…

Этот диалог не придуман, а взят, собственно, из дневника великого князя. Но вот и историки подтверждают, что хронические-де финансовые затруднения и отсутствие заводов, способных изготовлять броню, тормозили развитие в России современного военного судостроения.

Что ж, «затруднения» были, но — отнюдь не финансовые! Вот несколько цифр… На закупку станков для Адмиралтейских Ижорских заводов в 1860 году было выделено 30 тысяч рублей. На Кронштадтском пароходном заводе новое оборудование «потянуло» аж на 47,3 тысячи рублей. И «целых» 19 тысяч рублей было затрачено на сооружение полигона для испытания отечественных плит на Волковом поле рядом с Ижорскими заводами…

В России тогда было более ста тысяч помещиков. Средний помещик владел примерно шестьюстами десятинами при цене десятины в среднем 70 рублей. Итого — сорок две тысячи рублей. То есть при явно выявившемся отставании от передового мирового уровня металлургии и судостроения администрация Александра II выделила на ликвидацию разрыва сумму, не составлявшую стоимости и трёх поместий средней руки! Если учесть, что крупнейшим российским помещиком была сама царская фамилия, в распоряжении которой имелось 860 тысяч ревизских душ и более 9 миллионов десятин земли в двадцати губерниях, то…

Впрочем, дальнейшие подсчёты предоставляю самому читателю.

Но это — рассуждение умозрительное. А вот конкретный исторический факт, относящийся как раз ко времени продажи Русской Америки. Во второй половине августа 1867 года Фёдор Иванович Тютчев писал своей дочери от второго брака Марии Фёдоровне Бирилевой (Тютчевой):

«Разложение повсюду… В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию… Вчера я узнал от Мельникова подробность, поистине ошеломляющую. Во время последнего путешествия императрицы ей предстояло проехать на лошадях триста пятьдесят вёрст между двумя железными дорогами, причём на каждый перегон требовалось двести лошадей, которых пришлось пригнать за несколько сот вёрст и содержать в течение недель в местности, лишённой всего и куда надо всё доставлять. Ну так вот, знаешь ли, во что обошлось государству это расстояние в триста пятьдесят вёрст? В сущую безделицу: полмиллиона рублей! Это баснословно, и, конечно, я никогда не счёл бы это возможным, если бы цифра не была засвидетельствована мне таким человеком, как Мельников, который узнал об этом от одесского генерал-губернатора».

Александр Петрович Мельников был советником придворной конюшенной конторы и тестем Тютчева, так что этим сведениям верить можно. Добавлю, что в то же время английский промышленник Юз получил в возникающем Донецком бассейне от царского правительства бесплатно земельный участок с залежами угля и полмиллиона рублей ссуды.

Хорошо, конечно, что уж эти-то полмиллиона пошли на дело. Но почему — Юз? У русского правительства под рукой хватало и русских блестящих организаторов и металлургов! Павел Петрович Аносов, его ученик Павел Матвеевич Обухов, ученик Обухова — Дмитрий Константинович Чернов… Это — только гранды русской практической металлургии и металлургической науки того времени. А ведь они были не одиночками-энтузиастами, а лидерами школ, производственных коллективов… Так что могла, могла Россия иметь и свои броневые плиты, и броневые боевые корабли! И иметь их без продажи Русской Америки!

Уже значительно позднее времени этой продажи отставной флотский офицер, публицист Михаил Осипович Меньшиков писал в 1905 году:

«У нас нет колоний, нет коммерческого флота — да, но, может быть, только потому их нет, что нет могущества на морях. Если бы по замыслу Петра Великого мы развили серьёзную морскую силу, если бы вместе с западными державами приняли участие в дележе земли, то у нас были бы свои экзотические колонии, а с ними явилось бы что возить, явился бы и коммерческий флот. Пётр снаряжал же экспедиции на Мадагаскар и в Тихий океан…»

Меньшиков остался в истории фигурой реакционной, хотя в любви к России ему не откажешь. Однако любовь эта была непрозорливой, ибо смотрел Михаил Осипович на ситуацию через монархические очки, а так истинного положения дел не рассмотришь. Меньшиков был прав в том, что флот России ко второй половине XIX века был нужен мощный и современный. Однако он был нужен не на Балтике — против Англии или Германии, и не на Чёрном море — непонятно против кого. На Балтике основу обороны могли составить минные поля и береговые батареи Либавы, Риги, Ревеля, островов Эзель и Даго, плюс — форты Кронштадта… Флот нужен был России на Тихом океане — для нейтрализации поползновений янки на российскую часть Америки!

А неучастие в «дележе земель», по которому вздыхал Меньшиков?

К чему России было принимать участие в «дележе земель», континентально не прилежащих к России, когда у неё уже были подобные обширнейшие земли на североамериканском континенте? И в их числе — достаточно «экзотический» Форт-Росс… Вот что надо было защищать серьёзной морской силой, и наличие этих земель в составе России объективно стимулировало создание коммерческого флота.

Причём на том же Тихом океане можно было иметь и ещё немало других земель — без «дележа», а по праву занятия. Горячо же любимые Меньшиковым российские монархи XIX века раз за разом упускали «тихоокеанские» возможности — на Сандвичах, в Орегоне, в Калифорнии…

А теперь, во второй половине XIX века, Александр II — сын Николая I, он же — племянник Александра I, он же — внук Павла I и правнук Екатерины II, был готов упустить из рук даже то, что было приобретено Россией и русским народом при его предшественниках.

Императору Александру II надо было всего лишь удержать за собой Русскую Америку, а он её — с подачи непонятно кого — упускал. Великий князь Константин — это ведь была августейшая ширма, а за ней прятались те, о ком даже верноподданный Тютчев писал как о «шайке людей, которая так безнаказанно тяготеет над Россией и позорит государя», как о «презренной клике, которая сейчас пользуется влиянием», и, наконец, как об «отбросах русского общества», «антирусском отродье».

Эти оценки принадлежат ведь не революционным демократам Виссариону Белинскому, Николаю Добролюбову или Николаю Чернышевскому, так оценивал окружение царя вполне убеждённый монархист Тютчев!

КОНЕЧНО, одними происками «антирусского отродья» продажу Русской Америки не объяснить, поскольку среди тех, кто так или иначе способствовал или в должной мере не пряпятствовал утрате Россией её американских владений, были люди и достойные. Даже Фердинанд Петрович Врангель оказывался здесь не всегда и не во всём на высоте. Соглашательство в принципиальных вопросах общественного и государственного бытия — вещь страшная, всегда чреватая трагедией. И соглашательство вокруг вопроса о продаже Русской Америки расцвело пышным, махровым и отравным цветом.

А наиболее удивительным и даже странным следует считать, пожалуй, случай Николая Александровича Серно-Соловьевича (1834–1866) — одного из крупных революционных демократов той эпохи. Он родился в Петербурге в чиновничье-дворянской семье, с 19 лет служил в государственной канцелярии, затем — в Калужском комитете по устройству быта помещичьих крестьян и в земском отделе министерства внутренних дел, но в конце 1859 года под влиянием идей Чернышевского, Добролюбова, Герцена, Огарева резко отказался от либеральных взглядов. В начале 1860 года Серно-Соловьевич ушёл со службы, уехал в Лондон к Герцену, сотрудничал в «Современнике» Чернышевского и Добролюбова. В 1861 году он вернулся в Россию и в 1862 году стал одним из организаторов тайного революционного общества «Земля и воля». 7 июля 1862 года его арестовали одновременно с Чернышевским, заключили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости и после совершения обряда «гражданской казни» на Мытнинской площади Петербурга 2 июня 1865 года отправили в сибирскую ссылку. Скончался Николай Александрович Серно-Соловьевич тридцати двух лет в Иркутске — там же, где семьдесят лет назад скончался Шелихов.

Так вот, в 1860 году в книжке VIII герценовского периодического издания «Голоса из России» была анонимно опубликована большая работа Серно-Соловьевича «Проэкт действительнаго освобождения крестьян», где автор — среди прочих рассуждений — предлагал продать североамериканские русские владения Соединённым Штатам с назначением вырученной суммы на увеличение капитала для государственного раздела между помещиками и крестьянами…

Серно-Соловьевич писал:

«Взаимные отношения наши к Соединённым Штатам совершенно иные, как к Европе… Американцы всегда были хорошо расположены к России, и наша истинная политика состоит в упрочении дружеских сношений с ними…

Если бы наше правительство решилось следовать этой политике — оно имеет в руках средство расположить к нам Соединённые Штаты и вместе с тем поправить финансы: это не что иное, как уступка Соединённым Штатам наших американских владений.

Владения эти, находясь в монопольном пользовании Североамериканской компании, не приносят государству ровно никакой пользы. Да и сама компания ведёт дела рутинным образом… Из американских владений важно было удержать только колонию Росс в Калифорнии, но она-то и была отчуждена; затем, ни в политическом, ни в экономическом отношении они не имеют, да и не могут никогда иметь для России никакого значения. Для Американских же Штатов они важны потому, что могут образовать территорию, усиливающую влияние противоневольничьих штатов. Судя по распространению Штатов, можно предсказать, что наши владения рано или поздно будут принадлежать им. Лучше же добровольным действием приобрести себе друзей, чем быть вынужденным уступить силе обстоятельств…»

Рассуждение Серно-Соловьевича настолько совпадает с аргументацией сановных сторонников продажи Русской Америки — вплоть до использования слова «уступка», что Серно-Соловьевича можно было бы заподозрить в продажности и в обслуживании интересов антироссийских сил, если бы не его личная судьба — она гарантирует нас от любых подозрений в отношении конкретно молодого парня, резко отказавшегося от благополучных перспектив и сменившего их на судьбу революционера. Так или иначе, Серно-Соловьевич лишний раз подтвердил ту истину, что мало быть искренним и честным человеком, чтобы мыслить как государственный ум.

При этом не исключено, что кое-что из мыслей молодого энтузиаста впоследствии было дополнительно взято на вооружение теми, кто не был ни искренним, ни честным, ни государственно мыслящим человеком. Вокруг затеи с продажей множились тёмные интриги и тёмные личности. Они, не попавшие в протоколы, депеши и исторические монографии, играли тогда явно немалую, а скорее всего — решающую роль. Они задавали тот общий государственный (точнее, впрочем, антигосударственный) тон, который двум августейшим братьям оставалось лишь выдерживать.

Что они, надо сказать, и делали…

Так, письмо великого князя Константина министру иностранных дел А.М. Горчакову, написанное весной 1857 года из Ниццы, имело предысторию, начавшуюся зимой того же года, когда Константин в той же Ницце получил записку некоего Тенгоборского о состоянии финансов России после Крымской войны и «немедленно сократил расходы по морскому ведомству». А с чего вдруг? Поляк Людвиг Валерианович Тенгоборский, начинавший свою чиновную карьеру в царстве Польском, был, конечно, известным экономистом и статистиком. Но ведь он был не министром финансов, а всего лишь членом Государственного совета и председателем Тарифного комитета, курировал внешнюю торговлю. Да, он написал капитальный четырёхтомный труд по экономической статистике «О производительных силах России», но труд сей был вначале опубликован в Париже на французском языке в 1852–1855 годах, то есть когда ещё шла Крымская война, и лишь в 1854–1858 годах был издан на русском. Так что ещё непонятно, чем занимался бывший польский референдарий, бывший генеральный консул России в Данциге и бывший полномочный русский комиссар в Вене — российской экономической наукой или слабо замаскированной экономической разведкой в пользу врагов России?

Почему-то с Тенгоборского всё в деле продажи Русской Америки, похоже, и началось. И почему-то Тенгоборский в том же 1857 году умер, а был не так чтобы стар — шестьдесят четыре года, и излишествами не страдал…

7(19) декабря 1857 года великий князь Константин пишет ещё одно письмо А.М. Горчакову по поводу Русской Америки, которое было инициировано сообщением российского посланника в Вашингтоне Стекля. Последний нам ещё в зубах навязнет, а сообщал он о чуть ли не ультимативных предложениях США об «уступке» им российских американских колоний. К декабрьскому письму Константина мы позднее вернёмся, но сразу возникает вопрос — что, у великого князя кроме Тенгоборского и Стекля других советчиков не было?

Нет, конечно, советчики-то были… Однако им не внимали даже тогда, когда их мнение до царственных ушей доходило. Проживший долгую жизнь князь Пётр Алексеевич Кропоткин — географ, геолог и теоретик анархизма, вращавшийся, тем не менее, в кругах высоких, в своих «Записках революционера» написал:

«Приходилось слышать, что Александр II совершил большую ошибку, вызвав так много ожиданий, которых потом не мог удовлетворить… Александр II сделал нечто худшее. Уступив на время течению, он побудил по всей России людей засесть за построительную работу… И тем не менее из страха сделать что-нибудь всё оставили, как оно было. Тридцать пять лет вносили в разряд «подозрительных» всех тех, кто дерзал заметить, что нужны перемены…»

Ну, тут Кропоткин переборщил! Если бы всё обстояло совсем уж именно так, то Россия просто рухнула бы, а она всё же шла вперёд — даже с гирями идиотизма и маразма на ногах. И дерзающие в ней были всегда — наперекор всему! Вот и пример из времён на переломе царствований Николая I и Александра II: Пётр Васильевич Казакевич (Козакевич) и Александр Егорович Кроун… Оба в конце карьеры носили адмиральские эполеты: Казакевич «полного» адмирала, Кроун — вице-адмирала, а в середине 1850-х годов, когда их послали в США для закупки судов и «машинного заведения» Николаевского пароходного завода, Казакевич пребывал в чине капитана 1-го ранга, а Кроун — капитан-лейтенанта.

Офицеры это были опытные, с хорошей жизненной и мореходной выучкой, оба — кругосветные путешественники, оба огибали мыс Горн. Более старший Козакевич плавал старшим офицером на «Байкале» Невельского к Амуру. Дед Кроуна, выходец из Шотландии, был принят в русскую службу в екатерининские времена, дослужился до адмирала и был, как говорят моряки, «счастлив на попутные ветры», воспитал много хороших моряков.

Так вот, от начальства Казакевич и Кроун получили весьма широкие полномочия — действовать в закупках «по собственному их усмотрению, без всякого ограничения в суммах, но с соблюдением казённого интереса».

И они его соблюли!

Да ещё и как!

Закупили судов и оборудования на 1 276 316 рублей 30 копеек. И это был тот случай, когда копейки были проставлены отнюдь не для формального «ажура».

Купленный капитан-лейтенантом Кроуном транспорт «Японец» обошёлся казне в 445 069 рублей 74 копейки. А близкий по классу пароход «Камчатка» контр-адмирал Шанц закупил за 736 776 рублей.

За транспорт «Маньчжур» Кроун заплатил 259 215 рублей 23 с половиной копейки, а за аналогичный клипер «Всадник» финской постройки и корвет «Баян», построенный в Бордо, отдали 306 197 и 415 717 рублей.

Казакевич дёшево купил также пароходы «Америка» и «Амур», а баржу «Лена» — всего за 47 525 рублей 25 копеек.

Правда, несмотря на очевидную экономию и выгоду, чиновники Кораблестроительного департамента утвердили сделанные расходы только через три года после закупок — в конце декабря 1859 года. Видно, никак не могли поверить, что вот же — могли украсть, а не украли. И это было грустно. А грустнее всего было то, что России приходилось закупать машиностроительное оборудование и суда в США — в стране, ещё недавно сельскохозяйственной…

ВЕЛИКИЙ же князь Константин, генерал-адмирал русского флота, месяцами болтался за границей, развлекался лицезрением мёртвых античных и живых коронованных развалин, вояжировал… Это — вместо того, чтобы напряжённо и повседневно вникать в то дело, которое ему было поручено, то есть обеспечение морского могущества державы. 2 апреля 1859 года в Неаполе, после поездки в Capo di Monte и перед поездкой на виллу Аквиллы, он меланхолично записывал в дневнике: «Вчера приехал курьер из Питера. Я всё сижу и читаю бумаги. У нас из морского бюджета отрезали 1.300.000. Это колоссальное свинство, для которого, разумеется, воспользовались моим отсутствием. Ездил с жинкой в Capo di Monte». К этому времени Константин был за границей уже полгода, однако на осмотры иностранных верфей и кораблей не потратил в сумме и недели! До заводов же он не добрался вообще — это был не царь «Питер», «плотник саардамский»… Зато 13 октября 1858 года Константин полдня провёл за осмотром… квартала знаменитых гамбургских притонов: «После обеда с Гауровицем и Кудрявским отправились посмотреть известные улицы. Ужасное зрелище и ужасное впечатление».

Пренебрегая своими обязанностями, Константин фактически становился государственным преступником, потому что к Русско-турецкой войне 1877–1878 годов Россия, в отличие от передовых морских держав, современного флота так и не имела, хотя иметь могла. И Особое Совещание, созванное в 1881 году после смерти Александра II от бомбы «народовольцев», для определения стратегических задач и кораблестроительной программы, определило состояние русского флота как «застой и слабость».

Официальные биографы Константина взахлёб рассказывают о его заботе о флоте, приводя и его главенствующий якобы принцип: «Возможно большее плавание военных судов в дальних морях и океанах, необходимое как для создания истинных моряков, так и для поддержания международного значения России». Принцип-то провозглашался отличный и патриотичный, но, во-первых, как раз наличие у России Русской Америки обеспечивало практическую поддержку этого принципа, а Константин Россию Русской Америки лишал. Во-вторых же, приведу извлечение из письма цесаревича Александра (будущего императора Александра III), написанного им 11(23) сентября 1879 года Победоносцеву:

«Я очень сожалею, что морское министерство отсылает от нас офицеров и команды, это весьма грустно и неприятно.

Решительно не понимаю их расчёта, так как у них постоянно остаются на берегу лишние люди, которые ничего морского и не видят во всю свою службу. С подобным бестолковым и неприязненным министерством ничего не поделаешь… Генерал-адмирал делает, что ему другие вбивают в голову. Просто злость берёт иметь дело с подобными людьми».

Слова «отсылает от нас…» означали, что Константин отзывал военных моряков из патронируемого цесаревичем Добровольного флота — Доброфлота, замышлявшегося как резерв военного флота. Но любопытно другое: как племянник — будущий император оценивал своего дядю после пребывания того на посту генерал-адмирала в течение формально сорока восьми, а фактически — двадцати четырёх лет! Ведь оценка эта — убийственна. И насколько она не согласуется с панегириком Константину князя Мещерского — фигуры искренне холуйской.

Но, нет же! Находятся любители не видеть очевидного, и в военно-историческом справочнике «Российский императорский флот», изданном к 300-летию русского флота в 1993 году, о великом князе Константине нео-«верноподданно» сообщается: «Талантливый государственный деятель, видный реформатор, неординарная личность, глубоко вникавший в задачи правительственной политики — таким остался в отечественной истории Константин Николаевич». Авторам бы этого справочника — да на дворцовый паркет! Никаких полотёров порфирородным не потребовалось бы — эти языком бы всё вылизали.

«Талантливый реформатор», родившись в 1827 году, был назначен генерал-адмиралом в возрасте… четырёх лет, что само по себе было профанацией. Первый офицерский чин мичмана он получил к дню рождения в семь лет, а к совершеннолетию, в 1847 году, «дослужился» до контр-адмирала — в двадцать лет!

Воспитателем Константина был знаменитый адмирал Фёдор Петрович Литке, математику и физику преподавал академик Ленц, военные науки — четыре полковника, генерал-майор и контр-адмирал. Однако натура у августейшего их ученика была типично великокняжеская, то есть поверхностная… За восемь лет до крымского позора самодержавия он в девятнадцать лет представил записку «Предположение атаки Царь-града с моря», где лихо брал Константинополь — на бумаге — силами Черноморского флота с моря и не менее лихо отражал — на бумаге же — «всякие попытки флотов Англии и Франции выбить нас из Константинополя». А на деле преимущественно парусный флот «генерал-адмирала» не смог защитить от англо-французов даже Севастополь.

Получив после смерти Николая I возможность играть в «солдатики и матросики» вместе с братом-императором уже без ограничений, Константин 24 июня 1857 года написал князю А.И. Барятинскому: «Необходимо изыскать новые и притом колоссальные источники народного богатства, дабы Россия сравнялась в этом отношении с другими государствами…» Однако никаких источников для поправки государственных дел, кроме новых внешних долгов у Ротшильдов, продажи российской национальной территории Америке и передачи казённых уральских горных заводов в частные руки, всероссийские «баре» Романовы не видели.

Не видел Константин ни потенциального богатства России, ни талантливости русского народа и в образованной, и в необразованной его части и писал тому же Барятинскому: «Мы и слабее и беднее первостепенных держав… притом беднее не только материальными способами, но и силами умственными, особенно в деле администрации».

Ну, что тут скажешь?

Для того чтобы понять, что представляет из себя человек, не обязательно узнавать — кто его друг? Можно ведь и спросить — а кто его враг? Так вот, для более полной характеристики Константина Романова-старшего (был ещё и его сын Константин, поэт «К.Р.») расскажу о личном враге великого князя Константина Николаевича — Николае Михайловиче Баранове.

То, что Николай Баранов был именно личным врагом великого князя, сообщает в воспоминаниях «На службе трёх императоров» генерал от инфантерии Н.А. Епанчин — со слов сына «генерал-адмирала», того самого поэта «К.Р.». А вот что сообщу читателю дополнительно я…

НИКОЛАЙ Баранов поступил во флот восемнадцати лет — в 1854 году. В Русско-турецкую войну командовал пароходом «Веста» и 11 июля 1877 года у берегов Румелии выдержал пятичасовое преследование турецкого броненосца «Фехти-Буленд», ведя всё это время артиллерийский бой и потеряв 2 офицеров и 9 матросов убитыми и 5 офицеров и 15 матросов ранеными. Для морского боя это немало, то есть бой Баранов вёл жестокий, упорный… Помощником Баранова на «Весте» был, между прочим, молодой Зиновий Рожественский — будущий командующий 2-й Тихоокеанской эскадрой, закончившей свой долгий путь из Кронштадта на дне Цусимского пролива в 1905 году.

Лихо воевал Баранов и потом, взял в приз турецкий пароход «Мерсина» с десантом в 800 человек. Однако уже тогда у него были недоброжелатели, и пошёл слух о «мнимом сражении» с «Фехти-Буленд». Баранов, как человек прямой, сам потребовал следствия и суда над собой. Одновременно возник конфликт и с выплатой компенсаций за подъём некоего судна.

Константину такие офицеры на флоте не требовались, и, воспользовавшись удобным поводом, с Барановым просто расправились. 2(14) сентября 1879 года цесаревич Александр — будущий Александр III писал своему бывшему наставнику Константину Петровичу Победоносцеву из Бернсторфа: «Не могу высказать, как меня огорчает история с Н.М. Барановым. Не знаю, что бы я сделал на его месте, но правда, жизнь его становилась невозможной. И я понимаю, что можно довести всякого человека до отчаяния, если поступают с ним, как поступают с Н.М. Барановым в настоящую пору». А 15 января русского стиля 1880 года Александр сообщал тому же адресату: «Вчера решена была судьба Баранова. Государь смягчил наказание увольнением от службы вместо представленного приговора: исключения из службы… Государю было весьма тяжко решиться уволить Баранова. Константин Николаевич — тот недоволен даже тем, что государь смягчил наказание».

Затеяв историю с обвинением, Константин не мог её не довести до конца, а царь не мог поставить на всей этой истории крест. Иначе, как писал тот же цесаревич, «суд превратился бы в какую-то комедию». Баранова вынудили уйти в отставку, после чего он пошёл по административной линии: исполнял должность Ковенского губернатора, в 1881 году был столичным градоначальником, а потом — архангельским и нижегородским губернатором.

В Петербурге во время своего градоначальства он учредил совет выборных от горожан (барановские враги зло прозвали его «бараний парламент»). Один из современников эпохи дал такую картину этого начинания: «Баранов устраивал собрания домовладельцев и квартирантов, давал им на обсуждение различные вопросы, которые вообще едва ли полицейская власть могла давать на их обсуждение. Во всяком случае такой способ ведения дел для России был непривычен, в особенности в те времена».

Баранов же стал одним из инициаторов создания «Доброфлота» — морского судоходного общества, учреждённого на добровольные пожертвования с целью развития русского торгового мореплавания и создания резерва военно-морского флота, и на этой почве сошёлся с Победоносцевым.

Характерно поведение Баранова в Нижнем Новгороде во время очередной холерной эпидемии: когда холерные бараки оказались забиты больными, он тут же отвёл под холерный госпиталь свой губернаторский дом и настоял на том, чтобы газеты печатали точные сведения о ходе эпидемии, в то время как в других городах всё скрывалось.

Скончался Николай Михайлович в 1901 году — в 65 лет, в чине генерал-лейтенанта, и в память его один из черноморских эсминцев получил наименование «Капитан-лейтенант Баранов».

За свою жизнь Баранов, как я понимаю, немало насолил всякой сволочи, и поэтому небылиц о нём эта сволочь наплодила тоже немало… В частности, Сергей Юльевич Витте в своих тенденциозных «Воспоминаниях» не обошёл вниманием и Баранова. Витте, как фигура по сути своей нечистоплотная, к Николаю Михайловичу относился именно так, как человек типа Витте может и должен относиться к человеку типа Баранова, то есть неприязненно. Но как раз поэтому положительным свидетельствам Витте о Баранове можно верить.

«Когда я приехал в Нижний Новгород, — вспоминал Витте, — то там губернатором был генерал Баранов, бывший флотский офицер, известный не то по подвигу, не то по буффонаде (в которой потери немногочисленного экипажа составили 31 человек убитыми и ранеными. — С.К.). Одни говорят, что это был подвиг, другие утверждают, что это была буффонада… Судя по реляциям Баранова, наш корабль «Веста» оказал геройское сопротивление… Насколько правы те, которые говорят, что «Вестой» был совершён действительно выдающийся военный подвиг, или те, которые говорят, что это была скорее буффонада, чем подвиг, судить, конечно, довольно трудно, потому что свидетелями этого были только те, которые находились в то время на «Весте»… Но так как я в это время был в Одессе и очень много об этом слышал, то… у меня составилось впечатление, что… корабль «Веста»… под командой Баранова действительно оказал в известной степени (? — С.К.) геройство…»

Думаю, Витте всё знал прекрасно — какая там «буффонада» при таких тяжёлых боевых потерях! — но хотел значение подвига Баранова принизить, не опускаясь всё же до прямой клеветы. Возможно, прямой оговор Баранова мог ударить бумерангом по самому «мемуаристу», и все остальные оценки Николая Михайловича Витте делал тоже с этакой оговорочкой. Мол, Баранов «был человек очень умный, ловкий, мастер говорить, очень находчивый», но «казался… не особенно твёрдых моральных правил», и хотя был «вообще человек недурной, ничего особенно дурного не делал», однако был всё же «большой карьерист». Особенно впечатляюще выглядит у Витте — воплощения человеческой и общественной беспринципности, его «фиоритура» относительно «не особенно твёрдых моральных правил» Баранова.

Сообщал Сергей Юльевич и о том, что Баранов писал хлёсткие и умные статьи на морские темы, но он не был бы Витте, если бы не усматривал за этим лишь желание автора статей «спихнуть некоторых власть имущих в морском министерстве и сесть на их место»…

Витте жаловался, что, когда он приехал с инспекционным визитом в Нижний во время холеры, Баранов-де хотел над ним «посмеяться»… Но тут же Витте вынужден был признать: «Я видел Баранова очень деятельным; вообще он был единственным губернатором, который действительно принимал живое участие во всём этом бедствии и оказывал влияние на ход эпидемии. Ни в Самаре, ни в Саратове ничего подобного не было. Одним словом, он был действительно распорядительным губернатором, и население поэтому относилось к нему с доверием и благодарностью».

Конечно, Баранов был человеком своего времени. В 1880 году по заданию «диктатора сердца» князя Лорис-Меликова он ездил за границу для организации надзора за русскими революционерами и по своим политическим взглядам не поднимался выше буржуазного либерализма. Баранов не смог увидеть потенциала ориентации на русско-германский, а не на русско-французский союз и писал в 1890 году: «Русский не хочет и не пойдёт к Бисмарку». Ну, что же, не всем дано видеть далеко вперёд. Но Россию Баранов любил и никогда не делал из служения ей прибыльного занятия.

«Военная энциклопедия» Сытина пишет о Николае Михайловиче так:

«При всей своей талантливости, редкой энергии, огромной инициативе и индивидуальности Баранов был неудачником. Его выдвигали исключительные обстоятельства: война, смутное время, холерные эпидемии… В Баранове было много черт характера, родственных С.О. Макарову (знаменитому русскому адмиралу. — С.К.), карьера которого началась в то же время, на том же военном Черноморском театре, с такой же головокружительной быстротой. Оба они были тружениками, изобретателями в лучшем смысле этого слова, настоящими военными людьми, рождёнными администраторами и полководцами. В Н.-Новгороде Баранова недаром звали орлом; говорили, что он действует «вне закона», но слушали и исполняли его приказания, потому что знали, что Баранов всегда брал на себя ответственность и умел защитить своих подчинённых… Человек с железной волей в вопросах, которым он придавал государственное значение, Баранов в частной жизни был мягким и на редкость добрым человеком. Весь в долгах, закладывая собственные вещи, он помогал не только знакомым, но ещё чаще своим подчинённым… Прекрасно владея пером, он выступал в периодической печати в разное время и по разным вопросам… Баранов сам верил и других умел убедить в том, что правда спасает, а ложь и обман всегда только губят…»

И такой искрометно-русский орёл числился у Константина во врагах. Нужны ли тут ещё какие-то пояснения?

Пожалуй, да…

Главная точка над «i» в конфликте Николая Баранова и Константина Романова была поставлена очень жирно и чётко, и этот эпизод передам в изложении Витте:

«Баранов писал различные статьи, критикуя наш флот и вообще действия морского министерства… И вот однажды, когда Баранов, написав одну из таких очень резких статей (под псевдонимом. — С.К.)… явился к великому князю Константину Николаевичу, этот последний во время приёма в присутствии других лиц спросил капитана Баранова: он ли написал статью или нет? Когда Баранов ответил, что статья написана им, великий князь сказал ему нечто вроде того, что такую статью может написать только подлец, на что Баранов ответил:

— Ваше императорское высочество, я не знаю, как бы мне надлежало ответить тому, кто мне сказал бы такое слово, но я не отвечаю на оскорбления только двум категориям лиц, а именно: французским кокоткам и великим князьям».

И вот уж тут никаких дополнительных пояснений не требуется точно! И так ясно, почему Николай Баранов стал смертельным врагом великого князя Константина Николаевича — второй, если не первой видимой фигуры в истории с продажей Русской Америки.

А КАКОЙ же была формально первая фигура в этой неприглядной, преступной истории, то есть император Александр II?

Ну, он был, например, лично мужественным человеком. Князь-анархист Кропоткин со слов спасённого царём медвежатника сообщает, что однажды, когда медведь, не убитый первым выстрелом Александра, смял охотника, бросившегося на выручку с рогатиной, царь теперь уже сам пошёл на помощь и застрелил медведя выстрелом в упор.

Ну и что нам после этого — пустить слезу от умиления?

Пожалуй, всё же нет… От самодержца, единолично ответственного за державу, требуется, прежде всего, иная смелость — смелость государственного замысла и решимость претворить его в дело. А как раз этой смелости у царя и не наблюдалось. Он был этаким несколько флегматичным шармёром, вальяжным русским барином средней руки, среднего интеллекта, средних вкусов и даже средней порочности, заставлявшей его заказывать порнографические картинки придворному художнику Зичи… У него и увлечения были типичного русского барина: охота, карты и женщины… А возглавлял-то он огромное государство на одном из важных переломов его исторического бытия.

Вот ещё оценки Кропоткина, и верить им можно, поскольку князь память имел прекрасную, ум — ясный и связи — высокие:

«Повсеместно в министерствах, в особенности при постройке железных дорог и при всякого рода подрядах, грабёж шёл на большую ногу. Флот, как сказал сам Александр II одному из своих сыновей, находился «в карманах такого-то». Постройка гарантированных правительством железных дорог обходилась баснословно дорого…

Один мой знакомый захотел основать в Петербурге одно коммерческое предприятие… Ему прямо сказали в министерстве внутренних дел, что 25 % чистой прибыли нужно дать одному чиновнику этого министерства, 15 % — одному служащему в министерстве финансов, 10 % — другому чиновнику того же министерства, а 5 % — ещё одному. Такого рода сделки совершались открыто, и Александр II отлично знал про них. О том свидетельствуют его собственноручные заметки на полях докладов государственного контролёра…

Много раз было доказано, что сельское духовенство так занято требами, что не может уделять времени народным школам… Тем не менее высшее духовенство, пользуясь ненавистью Александра II к так называемому революционному духу, начало поход с… лозунгом «или приходская школа, или никакой»…

Вся Россия желала реальных школ; но министерство открывало только классические гимназии…

На техническое образование — в стране, нуждавшейся в инженерах, учёных агрономах и геологах, — смотрели как на нечто революционное… Ежегодно несколько тысяч молодых людей не попадали в высшие технические учебные заведения по недостатку вакансий».

Такой была та подлинная «идейная» база, на которой строились августейшие прожекты продажи Русской Америки. Вернёмся, однако, к августейшему брату императора — великому князю Константину Николаевичу… В весеннем письме Горчакову из Ниццы в 1857 году Константин писал:

«Продажа эта была бы весьма своевременна, ибо не следует себя обманывать и надобно предвидеть, что Соединённые Штаты, стремясь постоянно к округлению своих владений и желая господствовать нераздельно в Северной Америке, возьмут (?! — С.К.) у нас помянутые колонии, и мы будем не в состоянии воротить их. Между тем эти колонии приносят нам весьма мало пользы, и потеря их не была бы слишком чувствительна и потребовала только вознаграждения нашей Российско-американской компании. Для ближайшего обсуждения этого дела и вычисления ценности колоний казалось бы полезным истребовать подробные соображения бывших правителей колоний: адмирала барона Врангеля, контр-адмирала Тебенькова и отставного контр-адмирала Этолина, находящихся в Петербурге, имея, впрочем, в виду, что все они могут иметь несколько пристрастный взгляд как члены Американской компании и притом как лица, которые провели лучшие годы жизни в колониях, где пользовались большой властью и значением».

Итак, генерал-адмирал Константин предлагал Горчакову воспользоваться опытом бывших правителей Русской Америки и тут же, с маху, обвинял адмиралов в предвзятости. Это было и не очень понятно, и не очень красиво — особенно по отношению к Врангелю, бывшему морскому министру, который в Петербурге пользовался, надо полагать, большими всё же властью и значением, чем у чёрта на куличках в Русской Америке. Да и директор Кораблестроительного департамента Морского министерства Тебеньков тоже был в русской столице не совсем без власти и значения.

Но это ещё — ладно!

Однако в письме Константина и вообще всё было: что ни слово, то — вопрос. Откуда, например, у великого князя, если и выезжавшего дальше Ниццы, то — в Лондон, возникло мнение, что колонии приносят мало пользы? Он что — там бывал? Значит, кто-то его соответственно ориентировал… Но кто? Хотя Константин сам называл компетентных экспертов, и все они были его подчинёнными, все — по морскому ведомству, он их для своего осведомления перед написанием серьёзнейшего письма Горчакову не привлёк. А мог бы адмиралов и вызвать в Ниццу, собрать совет. Мог бы и сам из Ниццы до русской столицы ради такого дела добраться.

Казалось бы, надо было вначале посоветоваться с людьми знающими, а уж потом теребить через Горчакова брата-царя — именно с этой целью письмо великим князем и было написано. Конечно, Константин был не так чтобы светлого ума, но для того, чтобы понять необходимость квалифицированных консультаций, особого-то ума и не надо — достаточно минимума здравого смысла, минимального чувства ответственности и минимальной порядочности.

Но кто же Константина в этой его Ницце надоумил насчёт поправки российских финансов за счёт продажи российских колоний? Да ещё и уверил в их абсолютной бесперспективности?

А?

И ещё вот о чём надо бы сказать…

Н.Н. Болховитинов, приводящий письмо Константина в монографии 1990 года «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867» и в трёхтомнике «История Русской Америки» 1999 года, прикладывает в обоих изданиях также записку графа Н.Н. Муравьёва-Амурского, якобы адресованную им ещё в 1853 году Николаю I, где Муравьёв якобы утверждал, что владычество Североамериканских Штатов по всей Северной Америке «натурально» и что «нам нельзя не иметь в виду, что рано или поздно придётся им уступить североамериканские владения наши».

Тут тоже возникает ряд вопросов. Во-первых, если было так, то почему Болховитинов утверждает, что впервые идея о возможности продажи была официально выдвинута Константином? А что, записка генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьёва-Амурского императору Александру II — документ неофициальный?

Далее, Болховитиновым же сообщается, что записку Муравьёва от 1853 года рассматривали в комитете с участием генерал-адмирала Константина. Но почему тогда Константин в 1857 году не включил в число возможных экспертов и Муравьёва? Тот был авторитетен, был — если верить Болховитинову — сторонником продажи, да и лично был к великому князю достаточно близок. И официальные биографы Константина подчёркивали, что «каждое, сколько-нибудь важное, дело было изучаемо им лично»…

Но вот в том-то и штука: а был ли мальчик?

Всю историю с официальной (!) запиской Муравьёва и её рассмотрением Болховитинов приводит, ссылаясь почему-то не на её архивные реквизиты по типу: «Архив…, фонд №, опись №, дело №, лист хранения №», как обычно, а на давнюю — 1889 года книгу некоего Б.В. Струве «Воспоминания о Сибири, 1848–1854 г.».

А как же «лист хранения»? Почему вдруг ни записки, ни протоколов комитета нет в архивах? А если они есть, почему Николай Болховитинов кивает на Бернгарда Струве? Этот заурядный статский советник, назначенный в 1858 году вице-губернатором в Астрахань (Константин называет его Штруве Астраханский), к великому князю отношение имел. Причём Бернгард Васильевич был, кроме прочего, отцом Петра Бернгардовича Струве — фигуры тоже не очень чтобы ясной… Ренегат от марксизма, кадет, идеолог Белого движения, организатор эвакуации армии Врангеля из Крыма и профессор-эмигрант в одном лице — вот краткий исторический портрет Струве-сына… А ведь яблоня от упавшего яблока стоит недалеко, и граждански сомнительный сын вряд ли имел граждански состоятельного отца. Так что история с «запиской Муравьёва» выглядит скорее как давняя фальсификация, призванная облагородить неприглядную историю с продажей Русской Америки и пригладить роль в ней великого князя Константина… А заодно и бросить тень на Н.Н. Муравьёва-Амурского, мягкостью к бездарям типа Струве не отличавшегося.

Правда, если быть точным, то в сдаче интересов Русской Америки обвинял Муравьёва и постаревший декабрист Дмитрий Иринархович Завалишин (1804–1892), однако и здесь не всё просто. Завалишинские «Записки декабриста» были опубликованы посмертно — в 1906 году, и не исключено, что Завалишин относительно позиции Муравьёва пользовался «испорченными телефонами» того же Струве-отца. Хотя особым энтузиастом оставляемой в небрежении и постепенно хиреющей Русской Америки Н.Н. Муравьёв-Амурский быть не мог, считая, что надо всемерно развивать русский Дальний Восток.

Много поработавший в архивах Иван Миронов цитирует, правда, записку Муравьёва (ещё не Амурского) от весны 1853 года, указывая её место нахождения в архиве (АВПРИ. Ф. Канцелярия. Оп. 34. Д. 3. Л. 16). Однако, во-первых, не только ведь в горбачёвские времена изготовлялись фальшивки типа «катынской». Во-вторых же, в письмах и записках великого князя Константина конца 1850-х и начала 1860-х годов ссылок на мнение Муравьёва, как мы это увидим, почему-то нет.

ВЕРНЁМСЯ, впрочем, опять к нашим августейшим баранам… 23 марта 1859 года Константин писал брату из Неаполя: «Любезнейший Саша! Душевно благодарю Тебя за милое и интересное это письмо. Так же как и Ты я надеюсь, что наш союз с Франциею поведёт к пользе и славе нашей дорогой Матушки России… Если Англия не перепутает всего своей всегдашней двойственностью, я убеждён, что тогда всё пойдёт хорошо и что мы останемся в покое». А через несколько лет этот же адресат будет отправлять эскадры Попова и Лесовского к атлантическим и (увы!) тихоокеанским берегам Америки для антифранцузских и антианглийских демонстраций.

Оба монархических брата будут «сближаться» с «республиканцами»-янки в непонятно кем внушённой им уверенности, что США, распространяясь по континенту, «рано или поздно встретятся там с нами…», и, значит, Русскую Америку надо сдавать, пока не поздно. А ведь на деле этого не произошло — штат Аляска по сей день отрезан от основной территории США, и от ближайшей бывше-русской и ныне-американской точки штата Аляска на тихоокеанском побережье Северной Америки до штата Вашингтон — чуть ли не тысяча километров! Между Аляской и основной территорией США как была в XIX веке, так и осталась Канада.

Однако Константин почему-то верил во всесилие США, одновременно разглагольствуя о патриотизме, и в конце 1857 года — 7(19) декабря возобновил своё представление Горчакову. Он — то ли с собственного «большого» ума, то ли с чей-то подачи — заявлял, что не следует-де соединять в одном лице «купца и администратора» и что «подобное соединение крайне вредно для подвластных компании народов». Речь — о прекращении компанейского управления Русской Америкой.

Якобы широко образованный «реформатор» Константин как-то упускал при этом из виду, что на «подобном соединении» держались все успехи колониальной политики западных держав, что Вест-Индская и Ост-Индская компании как раз и были образцами такого соединения и что нечто подобное представляла собой соперница РАК — «Гудзонбайская» компания, Компания Гудзонова залива. Да и русские Григорий Шелихов, Александр Баранов, Иван Кусков, Михаил Булдаков были не только талантливыми купцами, но и талантливыми администраторами. А вот соединять пост высшего администратора с замашками русского барина как в случае компании братьев Романовых, было действительно крайне вредно для подвластных этой «компании» народов.

Креол Кашеваров тоже считал, что в Русской Америке необходимо от компанейского управления переходить к прямому государственному, но эта идея высказывалась им в предположениях, прямо противоположных великокняжеским. Константин тем самым хотел упростить акт продажи, а Кашеваров имел в виду упрочнение положения Русской Америки как неотъемлемой части Российской империи.

Письмо Константина от 7(19) декабря 1857 года излагало, кроме прочего, пожелания США относительно «уступки» им российских американских владений, переданные через российского посланника Стекля. «Пожелания» были изложены, говоря языком современным, в стиле «мягкой силы», но великий князь (и ещё более «великий патриот») Константин находил эти пожелания приемлемыми. Кроме прочего, в письме содержалось предложение направить в колонии РАК «несколько самых способных гражданских чиновников и морских офицеров для отревизования колониального управления Российско-американской компании…». Через несколько лет эта идея найдёт своё воплощение в посылке в Русскую Америку ревизора министерства финансов С.А. Костливцева и капитан-лейтенанта П.Н. Головина, о чём — в своём месте.

В письме Горчакову Константин писал: «Все соображения сии прошу, Ваше Сиятельство, повергнуть воззрению Государя Императора и уведомить меня о последующем повелении Его Императорского Величества». Современный исследователь вопроса Иван Миронов справедливо оценивает последний великокняжеский словесный пассаж как указание Константина «на необходимость давления А.М. Горчакова на Императора («императора» почему-то и у Миронова с заглавной буквы. — С.К.)» и, одновременно — просьбу Константина о поддержке такого «наиболее авторитетного в международных делах лица, каким являлся А.М. Горчаков».

Однако и «наиболее авторитетное в международных делах лицо» не рвалось проявлять инициативу. При всей бюрократической холодности Горчакова к подлинным интересам России он был — как-никак — в юности сотоварищем по Лицею Пушкина, Пущина, Кюхельбекера и не мог, как умный человек, не понимать, что дело-то затевается царями не просто сомнительное, а прямо преступное! Впервые в русской истории верховная российская власть намеревалась не прирастить национальную территорию, а сбыть часть её как штуку лежалого сукна. Да и не клочок какой-то там, а огромные земли, составляющие более 10 % территории всей империи…

Поэтому Горчаков в своём ответе сообщил, что «желательно, чтобы продажа, если она должна состояться, была следствием предложения Соединённых Штатов, а не нашего Правительства», для чего «предписать Действительному Статскому Советнику Стеклю, чтобы он, не компрометируя ни себя, ни Императорское Правительство, осторожно внушил Вашингтонскому Кабинету мысль о возможности склонить Россию к уступке колоний на выгодных условиях…».

Умри, Горчаков, но яснее — при всей «дипломатичности» формулировок — не скажешь! Понимал, понимал будущий канцлер Российской империи, что означает предлагаемая Константином «уступка», и поэтому желал заранее переложить инициативу на янки.

Но и янки — в лице того же Сьюарда и Ко — были не дураки! Прирождённые торгаши, потенциальные покупатели Русской Америки повели себя точно так, как одесская покупательница бычков на Привозе у торговки «мадам Стороженко» из катаевского «Белеет парус одинокий…». Не могу отказать себе в удовольствии привести этот диалог почти полностью…

«Она («мадам Стороженко». — С.К.) кричала осипшим голосом:

— Мадам, о чём может быть речь? Таких бычков вы нигде не будете иметь! Разве это бычки? Это золото!

— Мелочь, — говорила покупательница, презрительно отходя, — нечего жарить.

— Мадам, вернитесь! Если эту рыбу вы называете нечего жарить, то не знаю, у кого вы будете иметь крупнее! Может быть, у жидов! Так идите до жидов! Вы же меня хорошо знаете. Я никогда не позволю себе всучить постоянной покупательнице мелочь!

— Такие бычки — десять копеек десяток? Никогда! Самое большее — восемь.

— Возьмите два десятка за девятнадцать…

— Лучше я возьму у кого-нибудь другого…

— Мадам, последняя цена — восемнадцать…

Наконец торг состоялся, и, отпустив рыбу, торговка высыпала в кошель деньги…»

Примерно так и шли позднее переговоры о продаже Русской Америки… Вот только скудные деньги в уплату за покупку Америка высыпала в казённый российский «кошель» далеко не сразу — мы это ещё увидим.

Великий же князь Константин ещё и в геополитики метил, заявляя в письме от 7 декабря 1857 года: «Сообразно особенной природы и исторического развития, России целесообразно укрепляться в центре своём, а Соединённые Штаты, следуя естественному порядку вещей(?!? — С.К.), должны стремиться к обладанию всей Северной Америкой».

Этот «генерал-адмирал» российского флота, этот «образованный» «реформатор» рабски повторял подсказанные кем-то плоские, убогие, чернящие русский народ мысли, полностью игнорируя идеи великого Ломоносова, да и ту геополитическую реальность, которая через полгода продиктует статьи русско-китайского Айгуньского договора о закреплении за Россией её земель по Амуру.

Между прочим, академик Болховитинов по поводу этих «идей» великого князя замечает: «В целом… ему нельзя отказать в способности к стратегическому мышлению…» Угу! При этом «стратегическое» и «геополитическое» «мышление» Константина находилось на уровне «идей» приснопамятного Фёдора фон дер Палена… А с учётом того, что сей последний «мыслитель» скончался восьмидесяти трёх лет от роду в 1863 году, возможно, Константин именно Паленом и вдохновлялся.

ГОРЧАКОВ, естественно, показывал императору уже первое письмо Константина — от 22 марта (3 апреля) 1857 года, и тот на первой странице сделал тогда помету: «Эту мысль стоит сообразить». Вообще-то факт двойного обращения Константина к Александру по деликатному вопросу через посредника, а не прямо выглядит странно и для отношений братьев не характерен. Так что тут видится тоже чья-то хитрая игра, да уж бог с ней…

Так или иначе, после первой пометы царя Горчаков решил проконсультироваться с Врангелем. Когда продажа уже состоялась, Фердинанду Петровичу Врангелю шёл семьдесят первый год (через три года он скончался). Он успел побывать во главе Морского министерства, стать полным адмиралом и почётным академиком, членом Государственного совета и в 1864 году выйти в отставку.

И когда одному из детищ его бурной жизни, одной из надежд России стала грозить во второй половине 1860-х годов реальная бесславная кончина, Врангель, в конце концов, — «как патриот своей родины, горячо протестовал против… продажи» (это о нём так написала «сталинская» 2-я БСЭ). Но, увы, далеко не сразу он повёл себя решительно, и ответ Горчакову составил в тонах весьма дипломатичных.

В записке от 9 (21) апреля 1857 года Фердинанд Петрович писал:

«Если наше правительство в видах предусмотрительной осторожности и по своим политическим соображениям находит, с одной стороны, неудобным удержать владения России в Америке и на разбросанных островах Восточного океана за нами и тем лишит нас желательного поощрения к морским торговым предприятиям в дальние моря (жирный курсив мой. — С.К.); а с другой — признает нужным или полезным уступить эти владения прав. Соед. Штатов Сев. Америки, то сделка эта могла бы быть основана на следующем расчёте…»

Далее в этой первой записке Врангель называл возможную сумму для запроса — 7 442 800 рублей серебром. Однако на следующий же день он направил Горчакову ещё одну, краткую записку, где уточнил:

«Если бы не будущие опасения, то без всякого сомнения и 20 милл. р. серебром не могли бы почитаться полным вознаграждением за утрату владений, обещающих в развитии промышленной деятельности важных результатов».

Итак, Врангель:

1) обращал внимание на то, что в сферу проблемы входят не только материковые владения, но и острова;

2) напоминал, что Русская Америка — это непреходящий и практический стимул к дальней морской активности России;

3) увы, резко и «горячо» против продажи не протестовал и лишь считал необходимым не продешевить.

Впрочем, как видно из им же написанного, Врангель не считал предлагаемую затею ни нужной, ни полезной для России, предоставляя правительству самому оценить и нужность, и полезность её, а заодно и взять на себя ответственность за суть этой оценки. А факт написания второй записки сразу же за первой говорит о явном волнении и растерянности Фердинанда Петровича… Ещё бы — такое известие должно было его оглушить как обухом по голове! Однако решительно на защиту Русской Америки он не встал — будучи не только патриотом, но и реалистом. Хотя, думаю, скрытую борьбу с этой идеей повёл сразу же…

Горчаков же быстро подготовил свою записку.

Эта записка МИДа «Об уступке Соединённым Штатам наших владений в Северной Америке» с грифом «Весьма секретно», датированная 29 апреля (11 мая) 1857 года и подготовленная для «Высочайшего доклада», начиналась словами: «Министерство иностранных дел вполне разделяет мысль его Императорского Высочества Великого князя Константина Николаевича относительно уступки наших владений…»

Итак, Горчаков с идеей продажи соглашался (он всегда был принципиален лишь в непринципиальных вопросах), но признавал, что необходимо в строжайшей тайне поручить русскому посланнику в Вашингтоне Эдуарду Стеклю «выведать мнение Вашингтонского кабинета по сему предмету» и что «передача должна совершиться через 4 с лишком года, когда закончатся права и привилегии, а равно условия, заключённые с Североамериканской компанией. Отсрочка эта необходима уже и для того, чтобы дать время компании привести к окончанию свои операции и дела…».

Что занятно! Ещё не зная — а нужна ли янки Русская Америка? — петербургские сановники уже говорили об её «уступке» как о деле решённом. Видно, кое-кто в русской столице не так уж и пребывал в неведении относительно подлинных намерений янки по части русских «американских» владений. Собственно, государственный секретарь США Сьюард уже несколько лет назад в Сент-Поле всё назвал своими словами. Напомню, что, имея в виду русские «гавани, поселения и укрепления» в Америке, он заявил, что всё это станет «аванпостами» США — «монументами цивилизации Соединённых Штатов на Северо-Западе»…

И тут надо сразу отметить тёмную суть Эдуарда Стекля — одной из ключевых фигур предстоящей сделки. Далее Стекль будет появляться в моём повествовании то и дело, но от этого яснее не станет, а приобретёт ещё большую загадочность.

Впрочем, всему своё время.

ЖЕЛАНИЕ отложить решение до окончания «условий» то ли с РАК, то ли с Компанией Гудзонова залива, то ли — с непонятной Американо-Русской (Североамериканской) торговой компанией в Сан-Франциско выглядело странно — ведь срок этих «условий» так или иначе вскоре истекал. Возможно, что причиной являлась некая глухая оппозиция идее продажи — «царям» было не до деталей, а время тянулось.

Но тут в игру открыто вступил Стекль, хотя точнее будет сказать, конечно, «вступилиСтеклем»… Он направил Горчакову из Вашингтона одну за другой (13 ноября н. ст. и 2 декабря н. ст. 1857 г.) две депеши. В первой он пугал Петербург растущими-де претензиями янки. «Монополии — это учреждения не нашего века, — утверждал Стекль, — и на Тихом океане они так же невозможны, как и в любом другом месте».

Если вспомнить, что в доктрине Монро янки заявили о своём монопольном праве на целый континент и уверенно шли к монопольному положению в «банановых республиках» Центральной Америки, то сей извив мысли Стекля выглядел как почти саморазоблачение.

Ещё более удивительной была вторая депеша Стекля, где он стращал Горчакова и царя угрозой массового переселения в Русскую Америку… мормонов. Эта чисто американская секта Церкви Иисуса Христа Святых последних дней была основана в 1830 году Джозефом Смитом. В феврале 1846 года мормоны во главе со вторым президентом секты Янгом (он объявил частью доктрины многожёнство и имел 56 детей от 28 жен) начали переселение на Запад.

Жёсткая и жестокая дисциплина (вспомним вторую часть знаменитого дебюта Шерлока Холмса «Этюд в багровых тонах» под названием «Страна святых»), предприимчивость и трудолюбие обеспечивали мормонам успех, и их поселение Солт-Лейк-Сити в федеральной территории Юта процветало. Однако конфликты с федеральными властями были настолько сильны и постоянны, что позднее — в 1890 году — в конгрессе шли дебаты о лишении мормонов американского гражданства. Формально законом наказывалось и многожёнство (5 лет тюрьмы за каждую лишнюю жену), но мормоны были сильны и почти неуправляемы извне (внутреннее же самоуправление у них было почти деспотическим).

Мормоны оказывались «enfant terrible» («ужасным дитятей») американской «демократии». И вот теперь Стекль пугал ими царя и сообщал, что даже консультировался с президентом США Бьюкененом, и тот якобы, улыбаясь, ответил: «То, как урегулировать этот вопрос, ваша забота; что касается нас, то мы были бы очень счастливы от них избавиться…» Намёк был прозрачным — вот, мол, что вам, русским, угрожает, и чтобы на вас не свалилась наша головная боль, мы готовы избавить вас от неё, освободив от тех земель, на которые-де претендуют мормоны. При этом здравая мысль о том, что федеральные власти США в случае приобретения ими русских владений с переселившимися туда мормонами вновь получат старую головную боль, никому на ум не приходила.

Более того, при всей нелепости распускаемых кем-то слухов, при всём внешнем идиотизме угрозы (делать больше мормонам было нечего — им и в Юте было неплохо) она сработала… Царь «глубокомысленно» пометил на «мормонской» депеше Стекля: «Это подтверждает мысль о необходимости решить вопрос о наших американских владениях».

А тут и второе письмо Константина подоспело — от 7(19) декабря 1857 года, и оно явно согласовывалось с депешами Стекля, да и прямо опиралось на информацию Стекля… Однако в Петербурге всё ещё колебались — затевалось-то нечто очень уж небывалое, а по сути — и преступное.

Время тем временем шло… Одиннадцатого, после Баранова, Главного правителя Русской Америки с 1854 по 1859 год капитана 1-го ранга Степана Воеводского сменил в 1859 году капитан 1-го ранга Иоганн (Юхан) Хампус Фуругельм — родом финн, оказавшийся предпоследним Главным правителем.

Правление Воеводского пришлось на время Крымской войны, и он, как сообщает биограф последнего Главного правителя князя Максутова Владимир Рокот, «на свой страх и риск, дабы избежать аннексии российских колоний, разрабатывал план их фиктивной продажи частному лицу, гражданину США». В те же годы на Ситку в Ново-Архангельск была переброшена рота с двумя обер-офицерами из Сибирского линейного батальона № 14 — первое армейское воинское подразделение в Русской Америке за всю её историю. Причём в 1855 году начались нападения индейцев на русские поселения и даже на Ново-Архангельск.

Фуругельм начинал службу на Балтике, продолжил её на Чёрном море, а с 1850 года служил в РАК, командовал компанейскими судами «Кадьяк» и «Князь Меншиков», ходил на Гавайи, возил меха в Шанхай, позднее возглавлял администрацию РАК на Сахалине… Но «правление» его было рутинным, как и сама жизнь в российских американских владениях. Впрочем, и в последние годы Русской Америки это была жизнь вполне налаженная и вполне имеющая право на будущее.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ 27 октября 1859 года великий князь Константин Николаевич обратился к министру финансов Российской империи А.М. Княжевичу с письмом, где говорилось, в частности, следующее:

«Зимой 1857 года, получив в Ницце от покойного Тенгоборского записку его о состоянии наших финансов, я немедленно сократил расходы по морскому ведомству, испросив Высочайшее разрешение не вооружать весь Балтийский флот и не посылать в том году эскадры в Средиземное море, и в то же время изыскивая новые источники для получения денег, писал из Ниццы Министру Иностранных Дел, что было бы весьма полезно продать Северо-Американским Штатам наши владения в Северной Америке…»

Итак, Константин вновь долбил своё, а скорее, кто-то настойчиво вдалбливал ему в голову, что от Русской Америки России необходимо как можно скорее избавляться. Причём даже после блестящей обороны Камчатки «генерал-адмирал» не постеснялся заявить, что Россия-де «в случае войны с морской державой… не в состоянии защитить наших колоний».

Кого уж опасался Константин как потенциального морского агрессора в Русской Америке — ума не приложу! После Крымской войны Россия ни с кем не воевала до 1877 года — когда она опять глупейше, подрывая свой бюджет, влезая в огромные долги, ввязалась в войну с Турцией, вступившись за «братушек»-славян. Но Англия Турцию уже не поддержала. У Англии хватало своих проблем, она расширяла и расширяла очевидно доходные «тёплые» колонии, и ей не было нужды разевать рот ещё и на отдалённую и холодную русскую Аляску.

У Англии и так была огромная английская Канада.

Америка же — тем более в видах уже почти неизбежной гражданской войны Севера и Юга — воевать с Россией из-за Аляски тем более не рискнула бы, при минимально разумной государственной линии высшей российской государственной власти. Другое дело, что высшая-то власть в России наличествовала, но чаще всего проводила линию и не разумную, и антигосударственную…

В письме Княжевичу Константин опять ссылался на «нынешние финансовые трудности наши», а также на то, что по докладу самого Княжевича «мысль о продаже вообще государственных имуществ одобрена Государем Императором».

Любопытно также, что Константин сообщал министру финансов о том, что он «имел случай узнать по этому предмету мнение адмирала графа Путятина, капитана 1-го ранга Шестакова и посланника нашего в Америке Стекля, которые все одобряли помянутое предложение».

Как видим, в число экспертов не был включён ни один подлинный эксперт по Русской Америке — даже Врангель! А ведь под рукой у Константина были, кроме бывшего пятого Главного правителя Ф.П. Врангеля, ещё и седьмой Главный правитель — контр-адмирал и директор РАК А.К. Этолин, и восьмой — вице-адмирал М.Д. Тебеньков, и десятый — капитан 1-го ранга А.И. Рудаков… Даже если Константин расценивал их как пристрастных экспертов, он всё равно был обязан поинтересоваться их мнением, как и мнением Н.Н. Муравьёва-Амурского.

Но — не поинтересовался.

Относительно роли и сути как «эксперта» посланника Стекля можно не заблуждаться, однако и адмирал Е.В. Путятин (1803–1883) оказывался «экспертом» ещё тем… В 1855 году он, возглавляя русскую миссию в Японию, заключил первый русско-японский договор — Симодский… Почему-то его оценивают как «выгодный» для России, однако, не уходя далеко от основной темы, кратко сообщу следующее. На момент заключения договора Россия во главе с новым самодержцем Александром II была мировой и, как-никак, во многом по-европейски развитой державой, а Япония в тот момент была почти ничем, технологически отставая от внешнего мира на века… Симодский же договор закрепил размежевание на Курильских островах так, что русско-японская граница проходила в районе Курил между островом Уруп и островом Итуруп.

Итуруп, Кунашир, Шикотан и мелкие острова вокруг них получала Япония, хотя простой взгляд на карту убеждает в том, что для Японии нахождение в её составе Южных Курил не имеет серьёзного стратегического оборонительного значения, в то время как для Росссии всяКурильская гряда, протянувшись от Камчатки до северной оконечности японского острова Хоккайдо, представляет собой своего рода природное стратегическое «боновое» заграждение. И уже это отдавало всю Курильскую гряду — по совести — во владение России.

Сахалин же, который «прилип» к возникающему русскому Приморью, как прилипает рыба-«прилипала» к огромному киту, был признан по русско-японскому договору 1855 года «неразделённым между Россией и Японией, как было до сего времени».

Не более удалым образом действовал Путятин и в ходе своей миссии в Китай в 1858 году. Он ни шатко ни валко вёл переговоры в Тяньцзине с китайцами, которых уже вовсю третировали англичане. В это же время Николай Николаевич Муравьёв вёл переговоры с китайцами в Айгуне по вопросу русско-китайской границы в зоне Амура. 16(28) мая 1858 года в Айгуне всё решилось — благодаря напору Муравьёва — в пользу России. Вернувшись 30 мая 1858 года в Благовещенск, Муравьёв, вскоре получивший почётную приставку к фамилии «Амурский», имел полное моральное и историческое право отдать приказ по войскам, начинавшийся со слов: «Товарищи! Поздравляю вас! Не тщетно трудились мы! Амур сделался достоянием России…»

Когда в Пекине было получено известие о заключении договора в Айгуне, быстро решились дела и у Путятина в Тяньцзине — 1(13) июня 1858 года был подписан и второй договор, и он хорошо подкрепил «муравьёвский» трактат. Но велика ли была в том заслуга лично Путятина?

О третьем же «эксперте» Константина — капитане 1-го ранга Шестакове сейчас тоже будет сказано.

ЗАКОНЧИЛСЯ 1859 год, и 7(19) февраля 1860 года в российский МИД поступила чуть ли не анонимная, но пространная записка всё о том же — о необходимости продажи. Историки спорят — то ли «малозаметная и трудно читаемая» подпись расшифровывается как «Попов» (контр-адмирал), то ли как «Шестаков» (по количеству букв он подходит больше)… Могу их успокоить: написал записку, конечно же, ярый сторонник продажи, капитан 1-го ранга (позднее — адмирал) Иван Алексеевич Шестаков (1820–1888), друг Константина и его адъютант, личность ума подвижного, но авантюрного и ограниченного, а в отношении нравственных качеств — сомнительная. С 1882 года в чине вице-адмирала Шестаков управлял Морским министерством, ничем особенным в морской службе не отличившись. В молодые годы поплавал в тёплых морях — Чёрном, Эгейском и Средиземном, позднее на тендере «Скорый» проводил гидрографические работы опять же на тёплом Чёрном море.

Человек он был писучий, написал воспоминания «Полвека обыкновенной жизни», участвовал вместе со своим ровесником, героем Севастопольской обороны и реформатором флота Григорием Ивановичем Бутаковым, в написании «Лоции Чёрного моря», а в описываемые времена тиснул несколько статей в «Морском сборнике» под псевдонимом «Excelsior» (что переводится и как девиз «Всё выше и выше» и как эпитет «высший»). Иностранный псевдоним был взят не с потолка — статьи были об Америке, куда Шестакова командировали в 1856 году наблюдать за постройкой фрегата «Генерал-адмирал».

И вот этот «Excelsior», не ступая на землю Русской Америки, зато приобщившись к заокеанским «свободам», ничтоже сумняшеся заявлял, что «компания (РАК. — С.К.), не принося ровно никакой пользы отечественной промышленности, действует ещё во вред туземному населению»…

Профессиональный морской офицер, он даже мельком не оценивал стремительно возрастающее военно-стратегическое значение Русской Америки для будущего России, зато следующие его слова выдавали как его влияние на взгляды Константина, так и согласованность действий Шестакова и действий Стекля — не ими, надо полагать, обусловленную. В унисон со Стеклем Шестаков утверждал: «Время для подобных коммерческих компаний с особенной правительственной властью давно миновало».

А то, с каким пафосом, более подходящим какому-нибудь Адамсу или Сьюарду, якобы «русский» моряк писал о геополитических претензиях янки, заставляет вспомнить о пафосе проамериканской парижской записки Фёдора фон дер Палена от 1809 года и заподозрить, что Иван наш, не помнящий родства, прошёл схожую обработку. Только не в Париже, а в Вашингтоне.

Ну, в самом-то деле, может ли нормальный русский человек выражаться и мыслить следующим образом:

«Что бы ни говорили в Европе о цинизме догмата, известного в политической энциклопедии под именем Monroe Doctrine или догмата явного предопределения (manifest destiny), каждому, жившему североамериканской жизнью, понятно… что принцип этот входит более и более в жилы народа, что новейшие поколения всасывают его с матерним молоком и вдыхают в себя с воздухом. Идея manifest destiny уже и теперь осуществляется быстро поглощением соседних народностей, и та же судьба ждёт наши колонии. Защитить их очевидно невозможно, а то, чего удержать нельзя, лучше уступить заблаговременно и добровольно».

Это ж надо! В то время массы населения в США (говорить о «народе» тогда можно было вряд ли) были весьма не податливы на «высокие стремленья», как, впрочем, и сегодня. Идеи типа «Manifest destiny» были делом и уделом элиты, прикрывавшей высокими идеалами грязные корыстные планы. А у Шестакова «линчующие» Соединённые Штаты выглядели то ли новыми Афинами, то ли новой Спартой… Для России же этот Иван, не помнящий родства, тоже видел заранее предопределённый путь — идти как баран на заклание. И — никакой тревоги по этому поводу!

Зато академик-американист Болховитинов аттестует Шестакова как просвёщенного и образованного моряка. Даром что этот адепт американских доктрин оказался никуда не годным футурологом. Я уже отмечал и подчеркну ещё раз, что между Русской Америкой и Соединёнными Штатами находилась и находится Канада — в XIX веке английская, в XXI века канадская. Впрочем, с Болховитиновым всё ясно: моряк… то есть, пардон, рыбак рыбака видит издалека…

Интересна оценка Шестакова в воспоминаниях «На службе трёх императоров», принадлежащих перу генерала от инфантерии Епанчина, чей отец был начальником Морской академии и Морского кадетского корпуса. Так вот, со слов отца Епанчин-младший пишет: «Управляющим Морским министерством был генерал-адъютант адмирал Николай Карлович Краббе, человек довольно беспечный и мало знающий морское дело (характеристика абсолютно верная, Краббе всю жизнь болтался на штабных и адъютантских должностях и моря почти не знал. — С.К.). Шестаков же был умный человек, но интриган…»

И интриган этот в деле продажи русских национальных интересов оказался вполне на своём месте… А его слова: «То, чего удержать нельзя, лучше уступить заблаговременно и добровольно», — станут оправданием для всех тех соглашателей, кто не видел иного выхода, кроме продажи, и боевым лозунгом всех тех негодяев, кто продажи активно добивался.

ЭТИМ последним, руководствующимся не интересами и нуждами Отечества, а шкурным интересом, надо было спешить, чтобы успеть до времени, когда истекает двадцатилетний срок привилегий РАК и надо будет их продлевать, обновляя заодно и Устав РАК. И, похоже, что всё-то в принципе было решено уже тогда — на рубеже 1850-х и 1860-х годов, решено как у янки, так и у подзуженных и подкупленных ими «ванек». Но помешало хотя и давно ожидавшееся, но точно не предвидимое заранее обстоятельство — Гражданская война Севера и Юга, начавшаяся в 1861 году и закончившаяся в году 1865-м. Соединённые (тогда, скорее, впрочем, — Разъединённые) Штаты Америки бурлили на этот раз достаточно массово и сильно. И дело было не в стремлении уничтожить рабство. Сошлюсь на такого знатока освободительного движения, как Джавахарлал Неру:

«Рабство не было главной причиной Гражданской войны… Линкольн (президент США. — С.К.) до самого последнего момента заверял, что сохранит рабство там, где оно существует. В действительности осложнения возникли из-за различия и даже некоторых столкновений экономических интересов Севера и Юга…»

А доллары — это не какая-то там manifest destiny! Доллары — это серьёзно! И поэтому заинтересованность в реформах имела в США на этот раз хотя и не общенациональный, но достаточно широкий характер. А внутренние противоречия программировали гражданскую войну. Затевать в такой обстановке публичные попытки расправиться с Русской Америкой было рискованно — янки было не до того… Между тем Российско-американская компания к 1862 году в очередной раз исчерпывала свой мандат на монопольное положение в Русской Америке.

Монополия — вещь неоднозначная. Она может дело тормозить — если монополист корыстен и недальновиден. Она же может обеспечить и быстрый рывок вперёд — если монополист умён и деятелен.

18 февраля (2 марта) 1861 года Константин направил министру финансов Княжевичу ещё одну записку на 14 листах. Трудно (да почти невозможно!) поверить, чтобы эту записку писал он сам. И дело даже не в том, что для «талантливого реформатора» это был труд вряд ли посильный. Чьё-то авторство (скорее всего — того же Шестакова) выдаёт стиль — те же рассуждения о «туземцах», о «монополии РАК», о её «вреде» и т. п.

Согласиться тут можно было с одним — в том виде, в котором она существовала, РАК устарела. Фактически она на протяжении всей своей истории совмещала несвойственные коммерческому предприятию функции государственного управления владениями державы с чисто промысловой торговой деятельностью. И теперь можно было лишить её особых привилегий, дав возможность попробовать себя в Русской Америке и другим российским подданным, но…

Но при обязательном принятии на себя государством административных и системных функций РАК в целях укрепления и развития перспективных российских территорий по «американскую» сторону северо-западной части Тихого океана.

Административно Русская Америка входила в состав Восточно-Сибирского генерал-губернаторства, а пора было образовывать давно необходимый отдельный Аляскинский край с генерал-губернатором, размещать там гарнизоны… Это необходимо было сделать ещё в 1842 году — когда истекал второй срок привилегий и полномочий РАК. И если вопрос назрел при Николае I, то тем более его был обязан решить Александр II.

Требовалось создавать и базировать на Ново-Архангельск и отдельную Тихоокеанскую военно-морскую эскадру, особенно с учётом того, что военно-морские возможности России на Чёрном море были ограничены Парижским мирным договором 1856 года, по которому России и Турции запрещалось иметь там военные флоты и арсеналы. Вот и надо было переводить всё это на Тихий океан.

Можно и нужно было изменять статус РАК, оставляя за ней чисто коммерческие функции, но зачем же было продавать Русскую Америку? Зачем было жёстко связывать её судьбу с судьбой РАК? А если государство всё ещё не было готово к решительным административным шагам, то надо было сохранить на какое-то время существующую ситуацию, государственно подкрепив РАК политической жёсткостью по отношению к претензиям США.

На этих страницах уже не раз появлялся капитан-лейтенант (также — и капитан 2-го ранга) П.Н. Головин, посылавшийся в Русскую Америку как государственный ревизор в 1860 году. По возвращении он составил «Обзор русских колоний в Северной Америке», который уже цитировался и ещё будет цитироваться — он того стоит! Так вот, кроме прочего, говоря о необходимости жёстких государственных мер по пресечению иностранного браконьерства в русских водах Тихого океана, Головин ссылался на прецеденты, относящиеся тоже к тихокеанской зоне, но — тропической. Он приводил как пример действия правительства Перу, которое, несмотря на протесты США, арестовало и конфисковало два американских судна «Lizzie Tompson» и «Georgine» за незаконную добычу на перуанских островах ценнейшего естественного удобрения гуано. «Если Перу, — замечал Головин, — принимает подобные меры, вполне законные, то неужели русское Правительство будет менее энергично?»

Вопрос был законным, но оказывался риторическим, то есть ответа не требующим. Администрация императора Александра II в деле защиты национальных интересов оказывалась не просто менее энергичной, чем перуанское (!!) правительство, но была просто бездеятельна. В лучшем случае китобоя-браконьера могли оштрафовать, да и то не всегда, но конфисковывать суда — на это Петербург не шёл. И П.Н. Головин резонно заявлял:

«…ограждение промыслов и торговли, защита подданных лежит на прямой обязанности Правительства, и посылка для этой цели военных крейсеров есть не только необходимость, но и долг. Но при этом крейсеры должны быть снабжены инструкцией, на основании которой они могли бы действовать энергически, как того требуют и обстоятельства, и честь флага, который эти суда носят, а не опасливые и нерешительные предписания, возбуждающие насмешки тех, против кого они направлены».

Чтобы не только бездеятельность, не только полный управленческий кретинизм императора Александра II Николаевича и «генерал-адмирала» Константина Николаевича, но и прямая преступность их тихоокеанской политики выявились во всей полноте и очевидности, приведу и следующую информацию к размышлению…

Только что назначенный генерал-губернатором Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьёв (ещё — не Амурский) после посещения Камчатки писал в Петербург в конце 1840-х годов:

«Я много видел портов в России и в Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал; Англии стоит сделать умышленно двухнедельный разрыв с Россией, чтобы завладеть ею и потом заключить мир, но уже Авачинской губы она нам не отдаст, и если б даже заплатила нам миллион фунтов за неё при заключении мира, то выручит его в короткое время от китобойства в Охотском и Беринговом морях».

Уже для Николая I это сообщение умного администратора «с места» должно было стать импульсом для организации в кратчайшие сроки государственной китобойной флотилии при закрытии чисто русских Охотского и Берингова моря для иностранного китобойного промысла.

Однако всё ведь было иначе… Эти цифры ранее уже приводились, но они из тех, которые стоит напоминать и напоминать. Муравьёв был назначен в Восточную Сибирь в 1847 году, а в 1848 году прирост добычи китового жира, добытого американскими китобоями у берегов Русской Америки и в Беринговом и Охотском морях, возрос по сравнению с 1840 годом в сто раз! В сто раз за восемь лет! В 1840 году янки тремя судами добыли 1760 баррелей жира, а в 1848 году 159 судов добыли его 185 253 баррелей. В 1852 году было добыто 373 450 баррелей — в русских водах, браконьерски! Порфирородный сын Николая I и брат императора Александра II — «генерал-адмирал» Константин якобы выискивал источники дополнительного дохода в русскую казну… А они были на поверхности, точнее — под поверхностью русских вод Тихого океана! Жёсткая политика России в сфере китобойного промысла неизбежно обернулась бы быстрым и огромным доходом. Причём можно было до налаживания российского государственного промысла ввести лицензирование и квотирование добычи китов при эффективном морском патрулировании. Одно это в считаные годы принесло бы России сумму, посущественнее той, которая была выручена за Русскую Америку!

Всё тот же капитан 2-го ранга П.Н. Головин во всё том же своём «Обзоре» предлагал:

«Одно появление военных судов наших в Гонолулу (на Гавайях. — С.К.) и в Сан-Франциско, где обыкновенно снаряжаются китоловы и контрабандисты, будет иметь благодетельное влияние, когда прямо будет объявлено, что суда эти посылаются для преследования контрабандистов и китоловов, производящих промыслы в русских водах.

Если будет учреждена постоянная станция наших судов на Сандвичевых островах или в Калифорнии, то это произведёт самое благоприятное впечатление: своеволию китоловов и контрабандистов будет положен предел, дикие племена, населяющие колонии, убедятся, что мы сильны не на словах, а на деле, и влияние русских в Тихом океане будет фактическое, тогда как теперь его нет вовсе».

Требуются ли здесь комментарии?

Причём русский моряк Головин, скорее всего даже не зная о былых «сандвичевых» замыслах Шелихова, Резанова, Баранова, о смелой акции доктора Шеффера в 1816 году, писал в 1861 году:

«Сандвичевы острова представляют все удобства для содержания там постоянной станции: оттуда пути открыты и в Америку, и в Японию, и в Китай; и командиры военных судов наших будут иметь полную возможность ознакомиться с плаванием в местностях, в которых в случае войны должна будет сосредоточиться их деятельность».

По поводу последней мысли П.Н. Головина автор монографии о продаже «Аляски» Иван Миронов замечает, что игнорирование российским правительством предложения «собственного ревизора» «фактически» предрешило «поражение России в Русско-японской войне». Замечено это, конечно, по существу, но если бы предложение Головина было реализовано, то, весьма вероятно, и самой этой злосчастной войны не возникло бы…

НА ПРОТЯЖЕНИИ всего своего существования Российско-американская компания не стремилась осваивать «подведомственный» ей край по-настоящему, и особенно — внутренние районы Аляски. Это было и понятно — тут акционеров ждали не столько верные прибыли, сколько вероятные убытки — по крайней мере первое время. Однако неразработанность ресурсов внутренней Аляски и т. д. означала лишь то, что пора было браться за дело по-государственному, то есть с привлечением возможностей и средств непосредственно государства, разделяя функции по принципу: «Кесарю — кесарево, Компании — компанейское»… Ведь стратегическое и геополитическое значение Русской Америки было очевидным! Недаром Сьюард назвал то, что уже поставили русские люди в Северо-Западной Америке, «монументами цивилизации»! Вот только он же, зло ненавидя Россию, заявил, что ставила-то эти «монументы» Россия, а пользоваться и гордиться ими будет Америка.

Идиотизм происходящего становился всё очевиднее, и тут уж и Фердинанд Петрович Врангель вступил в открытый бой! 1(13) марта 1861 года он направил свои возражения министру финансов Княжевичу — «для справедливой оценки тяжких и незаслуженных обвинений (в адрес РАК. — С.К.), содержащихся в записке вел. кн. Константина».

Главное же правление РАК подготовило весной 1861 года «Краткое историческое обозрение образования и действий Российско-американской компании с самого начала учреждения оной и до настоящего времени». И его очень не мешало бы издать сегодня отдельно — потомству в пример и для науки…

К началу 1860-х годов РАК не имела, конечно, яркого личностного облика. Директором её был вполне обычный генерал Политковский, Главным правителем колоний был вполне рядовой капитан 1-го ранга Иоганн Хампус Фуругельм — финн, которого сослуживцы называли «Иваном Васильевичем». Не было у РАК и того духа, которым был движим «Пизарро Российский» Баранов и его сподвижники, даром что акционером РАК состоял в 1860-е годы «помилованный» декабрист Дмитрий Иринархович Завалишин. Он тоже возвышал свой голос в защиту РАК, и — не по причине тревоги о дивидендах… Но уж мнение-то Завалишина для «царей» вообще ничего не значило.

Иными словами, и РАК, и её деятельность явно посерели, но, несмотря на катастрофические последствия государственного отказа трёх монархов подряд (Александра I, Николая I и Александра II) от идей и норм «берингова» Указа от 4 сентября 1821 года, Компания жила. С 1822 по 1860 год в казну от Компании поступили 6 508 891 рубль 46 копеек различных сборов. Акционеры получили 4 500 556 рублей 85 копеек дивидендов. Капитал же Компании оценивался в 3 721 400 рублей при годовом доходе в 148 856 рублей серебром.

Основную долю в 1850-е годы составлял, правда, уже доход от чайной торговли — 1 649 724 рубля серебром за 1850–1859 годы. Пушной же промысел хирел и становился чуть ли не убыточным. Тем не менее подорванный промысел можно было восстановить, если бы воды Русской Америки были жёстко закрыты для хищнического иностранного промысла и браконьерства.

В 1859 году были усилены батареи и укрепления Ново-Архангельска, капитально реконструирован соседний Озерский редут, отремонтирована магнитная обсерватория. Компания располагала богатыми угольными запасами, строительным лесом, заготавливала и поставляла на рынок лёд и рыбу и, естественно, вела традиционные (но, увы, не традиционно доходные) для неё промыслы.

Были в Русской Америке и «превосходные» (оценка Врангеля) морские порты. Компанейский флот в 1860 году насчитывал 13 морских судов, и десять из них были построены в Северной Америке, но не все — в Соединённых Штатах! «Камчатку» (постройки 1853 года) и «Цесаревич» РАК получила из Гамбурга, бриг «Шелихов» — из Любека. В США Компания заказала семь судов: корабли «Николай I» (1853), «Царица» (1854), барки «Князь Меншиков» (1845) и «Нахимов», бриг «Великий князь Константин» (1840) и пароходы «Александр II» (1856) и «Великий князь Константин» (1856).

А вот три остальные были тоже американской, но — русской постройки! Шхуна «Тунгус» (1848) и пароходы «Николай I» и «Баранов» спустила на воду Ново-Архангельская верфь. В 1859 году там был заложен корпус нового парохода. Факт, в особых комментариях не нуждающийся.

Но так ли всё было и устойчиво? Ведь и открыто, и полуанонимно или анонимно Компанию обвиняли во всех если не смертных, то в серьёзных грехах, начиная с обременительности РАК для государства и заканчивая жестоким отношением РАК к аборигенам.

И для проверки положения дел в мае 1860 года в Русскую Америку были направлены два государственных ревизора с широкими полномочиями. От министерства финансов был назначен действительный статский советник Сергей Александрович Костливцев, а от Морского министерства — капитан-лейтенант Павел Николаевич Головин.

Головин много плавал на военных кораблях, ходил из Архангельска в Крым, а также имел немалый опыт инспекторских проверок, обревизовав Каспийскую флотилию и Ревельский порт. Опытным и честным администратором был и Сергей Александрович Костливцев.

ОБЫЧНО ревизоры бывают двух типов: или податливые и продажные, или неприступные и неподкупные. Павел Николаевич Головин был явно из не такого уж большого числа вторых, и, надо полагать, поэтому его имя почти затерялось на страницах писаной истории — полные имя и отчество Головина отыскать не так просто, даже используя ресурсы Сети.

«Штатский» генерал Сергей Александрович Костливцев оказался впоследствии тоже не избалован исторической известностью, и тоже — в силу своей достойной позиции в оценке дел в Русской Америке. Общий вывод, сделанный Костливцевым по результатам ревизии, укладывался в одну фразу: «Потребность России в Аляске несомненна». Выводы Головина были аналогичны, если не более категоричны.

Осенью 1861 года оба ревизора вернулись в Петербург. И если бы в царской России прислушивались к честному голосу, а не к не пойми чему и кому, то вопрос в принципе можно было бы считать прояснённым раз и навсегда. Костливцева и Головина посылали для того, чтобы они Русскую Америку закрыли. И надо было иметь душу ответственную и патриотичную, чтобы вместо этого представить «царям» нечто совсем иное. А как раз это ревизоры и сделали…

О разумности и даже допустимости отказа от российских владений в Америке в отчётах С.А. Костливцева и П.Н. Головина речи не шло вообще. При этом Костливцев — как финансист — смотрел на экономическую сторону дела и отмечал, что если лишать РАК особых прав, то надо сложить с Компании и несвойственные чистой коммерции обязанности, в результате чего «Правительство должно будет принять управление и содержание русских американских колоний на собственные свои издержки и ответственность…».

Никаких особых «насилий» в колониях ревизоры не нашли. Напротив, тот же Костливцев отмечал, что колониальная политика РАК становилась всё лояльнее к аборигенам по мере общего смягчения нравов и ситуации.

Однако для нас, пожалуй, интереснее отчёт Головина… Встретившись с российским посланником Стеклем, он с Костливцевым наслушался от него разного, но в конце посланник признался, что «о настоящем состоянии колоний» имеет «самые поверхностные понятия (?! — С.К.) и желал бы получить все необходимые сведения о производительности страны, её средствах, богатствах и проч., чтобы потом на основании всех этих данных можно было определить сумму, за которую можно уступить колонии без убытка»…

Стекль, конечно, валял здесь ваньку, потому что с оценками «суммы» Врангелем был знаком. Другое дело, что его вашингтонским приятелям нужна была точная текущая информация… Что ж, они её и получили — не информировать о своей работе официального представителя России ревизоры не могли!

Но каков был в Вашингтоне у России посланник, направленный туда тем якобы «великим» Горчаковым, которого подают как уж такого радетеля за внешнеполитические интересы России, что дальше уж и некуда! Ничего, по сути, не зная о Русской Америке, о её возможностях, ресурсах, развитии и т. д., Стекль смотрел на отказ России от её американской национальной территории как на дело, заранее решённое. Вопрос-де лишь в том — каким может быть запрос цены?

Всего лишь!

Павел же Николаевич Головин — как опытный военный моряк, и уже поэтому — естественный геополитик, в своём отчёте от 20 октября 1861 года рассуждал так (жирный курсив мой):

«Разрыв между северными и южными штатами надолго, если не навсегда, остановил выполнение этого предположения (о продаже. — С.К.).

Сожалеть ли об этом?

Общественное мнение России до сих пор негодует за уступку нашей бывшей фактории в Калифорнии, особенно с тех пор, как рядом с селением Росс открылись золотые прииски. А при преобразованиях, которые предполагаются для наших колоний, легко может случиться, что люди предприимчивые, принявшись за дело толково и с энергией, откроют и в колониях наших богатства, о существовании которых теперь и не подозревают (тут русский моряк попал в точку — с конца XIX века на Юконе начался бурный рост золотопромышленности. — С.К.). Что же касается до упрочения дружественных отношений России с Соединёнными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно; жертвовать же своими интересами для простых убеждений американцы никогда не будут».

Отчёт лёг на стол генерал-адмиралу Константину Романову, и хотя извлечения из него были опубликованы в «Морском сборнике», эта часть из публикации была исключена. При этом отчёт капитан-лейтенанта П.Н. Головина стал, по сути, единственным, кроме отчёта С.А. Костливцева, официальным документом, обосновывающим необходимость не продажи, а укрепления Русской Америки. Везло России на толковых капитан-лейтенантов! Жаль вот только, что этим капитан-лейтенантам не везло с генерал-адмиралами.

ЧАСТЬ последней обширной цитаты из отчёта Головина — о подлинной цене «дружественности» Америки к России — приводилась в 1-й главе этой книги, которая начиналась с описания прихода русских эскадр Лесовского и Попова в нерусскую Америку для дружественных — вот тут уж без кавычек — американцам-федералам российских военных демонстраций.

Напомню, что вскоре после прихода эскадры адмирала Лесовского в «атлантический» Нью-Йорк 24 сентября 1864 года в гавани тихоокеанского Сан-Франциско стал на якорь отряд судов Тихого океана под флагом адмирала Попова, пришедший из Владивостока.

Когда Павел Головин со своим коллегой отправлялся весной 1860 года в русские владения в Америке, Владивостока ещё не было не то что на картах, но и вообще в природе. Только 20 июня 1860 года в хорошо укрытую бухту Золотой Рог в заливе Петра Великого вошёл закупленный в своё время в США капитан-лейтенантом Кроуном военный транспорт «Маньчжур» под командой капитан-лейтенанта А.К. Шефнера. И с него на западный берег бухты высадились 40 солдат третьей роты 4-го Восточно-сибирского батальона во главе с прапорщиком Н.В. Комаровым. Они выполняли приказ Н.Н. Муравьёва-Амурского об основании военного поста Владивосток.

К зиме были готовы две казармы, кухня, дом для офицеров, баня и мастерская с кузницей. На зимовку пришёл корвет «Гридень» под командой капитан-лейтенанта Г.Х. Егершельда. А в 1864 году Попов уже привёл в Сан-Франциско из Владивостока (переименованного в порт) отряд из корветов «Богатырь», «Калевала», «Рында» и клиперов «Абрек» и «Гайдамак»…

Как видим, были у нас на Тихом океане к середине 1860-х годов пусть и не такие уж великие, но вполне реальные силы. П.Н. Головин в своём отчете отмечал, что систематическое плавание русских военных кораблей у берегов русских американских владений произвело бы необходимый эффект и «одно появление военных судов наших в Гонолулу и в Сан-Франциско, где обыкновенно снаряжаются китоловы и контрабандисты», отрезвит всех желающих поживиться на даровщинку в Русской Америке…

И вот русские военные суда в Сан-Франциско появились, но — для чего? Они ведь появились там не в рамках такого грозного «визита дружбы», когда гости ведут себя с хозяевами в чисто официальной манере сдержанной холодности, потому что особо улыбаться хозяевам причин нет. Отряд Попова пришёл в упущенный двумя российскими монархами подряд залив Сан-Франциско с широчайшей русской улыбкой под доброжелательно сдвинутыми козырьками офицерских фуражек… В подобной атмосфере, заданной указаниями и политикой Петербурга, как-то неловко было поднимать вопросы о разбое в русских водах американских китобойных судов, «дружественно» расцвеченных в порту Сан-Франциско в честь «этих милых русских»…

В коллективной монографии «История внешней политики и дипломатии США. 1775–1877», выпущенной в свет «болховитиновской» командой в 1994 году, академик Болховитинов пишет о том времени: «И в Вашингтоне, и в Петербурге понимали, что у обеих держав общий соперник — Великобритания. Именно поэтому русско-американские отношения, несмотря на противоречия и различия в политических системах, все эти годы продолжали оставаться благожелательными. Всю выгоду таких отношений США ощутили уже позднее, во время Гражданской войны 1861–1865 годов, когда позиция России стала важным фактором, противодействовавшим попыткам иностранного вмешательства в конфликт между Севером и Югом (жирный курсив мой. — С.К.)».

В одной этой констатации содержатся два разоблачения: во-первых, саморазоблачение Болховитинова как системного клиента современных США и, во-вторых, невольное разоблачение Болховитиновым антинациональности внешней политики администрации Александра II. Реально Англия не являлась опасным соперником России в вопросах, для России жизненно важных, а при этом любое вмешательство России в конфликт США и Англии в 1860-е годы на стороне США было для России, испытывающей всё более наглое давление США на Тихом океане, актом внешнеполитической глупости. А для правящей элиты России такая политика оказывалась актом государственной измены!

Чем дольше длилась бы в США гражданская смута, чем более Америка увязала бы в ней, и чем активнее и разрушительнее для США было бы «иностранное вмешательство в конфликт между Севером и Югом», тем проще было бы для России хотя бы теперь обеспечить себе выгодную и нужную ей линию на Тихом океане. Для того чтобы это понять, не надо быть академиком, для этого достаточно быть патриотом, а не получателем заокеанских «научных» грантов.

ПОЖАЛУЙ, на таком моменте, как Гражданская война 1861–1865 годов в США, надо остановиться более подробно и отдельно, соотнося эту тему с темой Русской Америки. Начну же с несколько более ранних времён…

В период Крымской войны — в апреле 1854 года — государственный секретарь Уильям Лернд Марси предложил Стеклю заключить морскую конвенцию на принципах: 1) «флаг покрывает товар», то есть груз воюющей страны на борту судна нейтральной державы не подлежит захвату; и 2) «нейтральная собственность на борту корабля воюющей державы не конфискуется», за исключением военной контрабанды. Стекль сообщил об этом Нессельроде.

В то же время Марси в инструкциях посланнику США в Петербурге Томасу Харту Сеймуру отмечал, что идеи предлагаемой России конвенции «станут постоянными принципами международного права». И никто и словом не заикнулся, что Марси всего лишь предлагает восстановить тот принцип «вооружённого нейтралитета», который был предложен екатерининской Россией в ходе войны за независимость США в 1775–1783 годах. Этот принцип уже тогда был признан всеми и очень помог США.

Можно понять «забывчивость» Марси, но то, что ни Нессельроде, ни Стекль не указали янки на давний российский приоритет, доказывает одно из двух: или шефу российского МИДа и посланнику России в США было глубоко плевать на русские дипломатические приоритеты, или они просто не знали о них. Впрочем, скорее всего, имело место и одно, и другое. Так или иначе, 10(22) июля 1854 года конвенция была подписана, хотя серьёзного значения для России она не имела — в то время и тем более к концу XIX века внешнеторговый оборот России и США был невелик. Основными торговыми партнёрами России оставались по-прежнему Германия, Великобритания и Франция — до 60 % от общего объёма торговли, а США находились лишь в конце первой десятки.

Бурный промышленный рост США был уже недалёк, но в начале 1860-х годов страну раздирали чисто внутренние противоречия. Они были чреваты для США весьма неопределённым будущим и ослабляли США как фигуру мировой жизни и политики. После победы на выборах президента Авраама Линкольна южные рабовладельческие штаты, составлявшие 40 % территории США, прибегли к сецессии. В Древнем Риме сецессией (от лат. secedo — «ухожу») назывался демонстративный уход плебеев, протестующих против политики патрициев, за черту города на Священную гору. В результате Рим оказывался без защиты. В случае же США сецессия означала уход из единого государства части несогласных штатов. 4 февраля 1861 года Конвент отделившихся штатов провозгласил свою Конфедерацию. Единство США оказалось под вопросом, зато неизбежность близкой гражданской войны ни у кого не вызывала сомнения.

Российский МИД образца Нессельроде был благосклонен к интересам кого угодно, но — не к интересам России. Позиция российского МИДа во главе уже с Горчаковым и при таком представителе России в США, как Стекль, в преддверии Гражданской войны Севера и Юга была по отношению к интересам России не более разумной и не более национальной, чем при Нессельроде. Без всяких видимых политических и экономических причин в российском внешнеполитическом ведомстве были к США лояльны, лояльны и ещё раз лояльны. А это формировало и позицию императора Александра II относительно США — не более разумную и национальную, чем позиция МИДа и Стекля.

На фоне начинавшейся отнюдь не игрушечной гражданской смуты в США Стекль в своих первых донесениях 1861 года резко высказывался против сецессии и подчёркивал, что «сохранение единства Союза» соответствует-де российским «политическим интересам». В этом же духе были выдержаны и все последующие депеши Стекля. В июле 1861 года он в панических тонах сообщал в Петербург: «Позиция Англии становится всё более враждебной. Франция, кажется, действует сообща со своей старой союзницей…», а также предупреждал об ухудшении и так «всегда малодружественных» отношений США с Испанией.

Казалось бы, всё поведение граждан США в русской зоне Тихого океана на протяжении десятилетий доказывало не большую — мягко говоря — дружественность отношения США к России, чем к Испании. Однако вот что сообщают нам авторы первого тома «брежневской» академической «Истории США» 1984 года на странице 447:

«Единственной великой державой, которая с самого начала заняла доброжелательную позицию по отношению к федеральному правительству, была Россия. Позиция правительства России определялась заинтересованностью в сохранении сильных и единых Соединённых Штатов в качестве противовеса Англии и Франции, с которыми у России были острые экономические и политические противоречия».

Относительно якобы острых противоречий в посткрымскую эпоху академисты-американисты, конечно, преувеличили, но интересно сопоставить эту цитату с приводимым в той же «Истории США» (на стр. 506) извлечением из дипломатического донесения в Петербург в 1868 году уже после продажи Русской Америки. В депеше из русской миссии, возглавляемой Стеклем, отмечалось:

«Ревнивая антипатия американцев к Франции и Англии, а не сомнительная дружба с нами будет всегда их ставить на нашу сторону… Американцы идут до определённого момента и не более. Их политика имеет одну цель — интерес».

Зная всё это, несложно было задуматься: отвечает ли долговременным политическим, а особенно — геополитическим, интересам России сохранение сильных и единых Соединённых Штатов, поставленное под сомнение Гражданской войной Севера и Юга? Казалось бы, вопрос уже в реальном масштабе времени следовало относить к риторическим, однако в июне 1861 года Горчаков направил Стеклю депешу следующего содержания:

«Американский союз в наших глазах является не только существенным элементом мирового политического равновесия, кроме этого он образует нацию, к которой наш Государь и вся Россия питают самые дружественные чувства, потому что обе страны, расположенные в противоположных частях мира (это было написано при ещё живой Русской Америке! — С.К.) и находящиеся в возрастающем периоде своего развития, призваны, очевидно, к естественной солидарности интересов и симпатий, взаимные доказательства которых они уже представили друг другу… Американский союз может рассчитывать на самое искреннее сочувствие со стороны нашего Государя во время тяжёлого кризиса, переживаемого в настоящее время».

В депеше подчёркивалось, что Россия выступает против иностранного вмешательства во внутренние дела США.

В федералистских кругах США это оценили, и 7 сентября 1861 года госсекретарь Сьюард просил Стекля сообщить в Петербург, что президент Линкольн рассматривает политику России как «новую гарантию дружбы между… государствами, берущей начало с первых дней существования США».

Екатерининская Россия действительно была лояльна к США, но императрица Екатерина исходила из очевидного принципа: враг моего врага — мой друг. Поддерживая в той или иной форме отложившиеся от Англии Соединённые Штаты, Екатерина обеспечивала кабинету короля Георга III серьёзную дополнительную головную боль, уменьшая этим возможность для «англичанки» «гадить» России в деле создания Новороссии на юге. Не буду утверждать, что пятнадцатилетний перерыв между двумя Русско-турецкими войнами 1768–1774 годов и 1787–1791 годов был прямо обусловлен тем, что с 1776 по 1783 год Англия увязла в «американских» проблемах, но связь здесь усматривается. Неизменно подстрекательская роль Англии, постоянно подталкивавшей Турцию на противостояние с Россией, общеизвестна. Но именно в период конфликта Англии и США были основаны Черноморский флот — в 1779 году, был издан манифест Екатерины II о присоединении Крыма к России — в 1783 году. То есть «дружественность» России к США при Екатерине имела рациональную для России основу.

А для России Александра II?

Ведь администрация Александра II в качестве одной из основных причин своей готовности «сдать» свои американские владения Америке выдвигала то соображение, что усилившиеся-де США «всё равно её заберут». Но коль так, желать сильных и единых США мог в России или полный идиот, или государственный изменник.

Не так ли?

Но именно безудержная «дружественность» к янки стала стержнем «американской» политики России в период Гражданской войны 1861–1865 годов.

АНГЛИЯ в лице правительства Пальмерстона оказывала конфедератам огромную помощь. Только летом 1862 года в Англии по заказу Конфедерации были построены 290 военных судов для каперских операций против флота северян. В их числе были знаменитый парусно-паровой крейсер «Алабама», который потопил 53 торговых судна северян, а также — 12 других крейсеров южан. Они нанесли ущерб северянам на 19 миллионов тогдашних — очень весомых — долларов. По окончании войны янки потребовали от бриттов возместить ущерб, и 14 сентября 1872 года третейский суд обязал Англию выплатить США 15,5 миллиона долларов!

Ну и прекрасно!

Чем больше Англия вмешивалась во внутренние дела США, тем для России это было выигрышнее. России были во всех отношениях выгодны не Соединённые, а Разъединённые Штаты Америки… Нет же, всё шло так, что 7 августа 1862 года газета «Нью-Йорк дейли трибюн» опубликовала статью о России под заголовком: «Наш настоящий великий союзник». При этом в статье говорилось, в частности: «Россия является абсолютной монархией… но имеются все причины верить в то, что империя в конце концов станет великой республикой или конфедерацией республик».

Вряд ли абсолютный монарх Александр II Николаевич Романов читал «Нью-Йорк дейли трибюн». Но ведь в США действовала русская дипломатическая миссия, и она была обязана известить российского царя — через российский МИД — о том, что один из влиятельных печатных органов северян желает его монархии республиканского будущего. Возможно, тогда самодержавный «Государь» был бы и менее лоялен к «великой нации», впавшей «в тяжёлый кризис»?

Однако царя на сей счёт никто не просвещал, и та же «Трибюн» 29 ноября 1862 года бестрепетно заявляла: «Нет причин, препятствующих тому, чтобы Россия и США объединились (! — С.К.) в искреннем и прочном союзе и оказывали неодолимое влияние на судьбы мира». А новый посланник США в Петербурге Саймон Камерон сообщал в Вашингтон, что император Александр заявил ему, что «всегда питал сердечные симпатии к Северу и стремится, чтобы силе и влиянию США не был нанесён ущерб».

Камерон уклончиво отвечал, что «миру и материальному благополучию народов наилучшим образом будут содействовать сохранение сильной и процветающей России в Старом Свете и сохранение системы, созданнной в США в Новом Свете».

О Камероне, пожалуй, надо сказать кое-что дополнительно. Саймон Камерон (1799–1889) был прирождённым мошенником и коррупционером, но — удачливым. В 1860 году штат Пенсильвания выдвинул Камерона кандидатом в президенты, а затем снял его в пользу Линкольна при условии, что тот в случае победы назначит Камерона министром. В итоге Камерон с марта 1861 по январь 1862 года был военным министром, но затем Линкольн его уволил, заявив: «Как я могу называться «честным» Эйбом, имея такого министра, как Камерон?» Вот этого Камерона и сплавили в Петербург — посланником к императору Александру II.

К слову, до Камерона и сразу после Камерона посланником США в России был до 1869 года Кассиус Марселас Клей (1810–1903) — сын богатого плантатора из Кентукки. Ставший «ярым противником рабства», Клей являл собой, впрочем, достаточно типичного американского политикана. Он принимал участие в одной из первых нефтяных афер в России и устроил своего племянника Грина Клея — секретаря миссии — на пост президента компании, занимавшейся разведкой нефти на Азовском море. Последние годы жизни Клей-дядя провёл в своём кентуккийском поместье, превратив его в замок с пушкой. Незадолго до смерти его признали душевнобольным.

Положение сердечно близких царю Александру северян осложнялось, и 25 ноября (7 декабря) того же 1862 года Стекль извещал Петербург: «Консерваторы (южане. — С.К.) не отказались от иностранного вмешательства в дружественной форме… Франция и Англия внимательно следят за ходом событий…» Сообщив об этом, авторы академической советской «Истории США» далее писали и о том, что «провалу интервенционистского курса европейских держав» способствовал визит в 1863 году двух русских эскадр в США, и оценивали его как «важное событие во внешнеполитической истории Гражданской войны». Академисты поясняли, что этот визит был вызван «обострением противоречий между Россией, с одной стороны, и Англией и Францией — с другой».

Обострение же было вызвано тем, что в связи с подавлением Россией Польского восстания 1863 года — очередной антирусской панской авантюры — Франция, Англия и Австрия направили правительству России протест, к которому присоединились Швеция, Италия и Испания. В июне 1863 года все они потребовали созыва конгресса для разрешения «польской проблемы». Россия резонно ответила переводом армии на военное положение, и уже в результате этого ни о какой войне речи быть не могло, а все тогдашние якобы тревоги о «правах человеков-поляков» были не более чем чисто политической провокацией без перспектив перерастания в реальный конфликт.

Далее прямо цитирую «Историю США» 1984 года: «В этой сложной (объективно не очень-то и сложной. — С.К.) обстановке федеральное правительство оказало действенную помощь России, отказавшись присоединиться к демаршу европейских держав».

Оказывается, высечь сама себя способна не только гоголевская унтер-офицерская вдова… Академисты, похоже, не поняли, что они ляпнули! Они поставили в заслугу северянам то, что те не присоединились к антироссийскому демаршу Англии и Франции, которые поддерживали южан и были склонны к интервенции в США для поддержки южан против северян. Да если бы северяне вместе с Англией, Францией & Со осудили действия России, то, пожалуй, оскорбился бы и сообразил что к чему даже немногомудрый царь Александр…

А так — после прихода русских эскадр, которые оставались в США девять месяцев, — поползли слухи о якобы тайном военном союзе России и США, который вступит в силу после начала войны России с Англией и Францией. И это было не совсем слухами — секретные инструкции командующим эскадрами гласили, что в случае войны России с Англией и Францией русские корабли должны были «перерезать морские коммуникации и начать каперские операции против их флотов». Потенциальная эффективность подобного каперства была при этом не более высокой, чем вероятность русско-англо-французской войны, то есть приближалась к нулю.

Зато уже известная нам «Нью-Йорк дейли трибюн» 20 октября 1863 года уверяла: «…на протяжении всего периода нашего существования как нации мы не имели серьёзных и сложных противоречий с этой державой. Более того, между Соединёнными Штатами и Россией всегда были сердечные отношения, а дружественное отношение России к США никогда не будет забыто».

Пожалуй, «Трибюн» была права… Особых противоречий между США и официальнойРоссией никогда не наблюдалось, но — по одной-единственной причине: как бы нагло и хищнически ни вели себя граждане США в русской зоне Тихого океана, официальнаяРоссия никогда — на протяжении царствования трёх монархов подряд — не пресекала это хищничество единственным действенным способом — вооружённой рукой военно-морских патрулей с конфискацией судов-браконьеров и штрафом их команд.

А янки витийствовали о «вечной дружбе»… На борту «Александра Невского» спикер палаты представителей Колфакс говорил:

«На берегу Тихого океана наша великая нация так близка к вам, что мы почти можем представить себе взаимное рукопожатие… Россия и США могут находиться в дружественных отношениях вечно, как вечно существуют звёзды…»

Даже звёзды существуют не вечно, а вот «взаимное рукопожатие» всего через четыре года стало намного более возможным, чем во время произнесения спича Колфакса… С американского — бывшего русского — острова Св. Лаврентия, благоприобретённого Америкой в 1867 году благодаря измене российских «верхов», до Чукотского «носа» дотянуться было весьма просто.

Но до этого было ещё четыре года. И ещё было не поздно принять такие меры, которые сохраняли бы Русскую Америку за Россией. Это было возможно, но возможно лишь при внятной государственной воле и при предоставлении полномочий в России тем фигурам и силам, которые желали укрепления и развития Русской Америки и дальше как русскойАмерики.

Один из тех, кто мог — если бы «цари» ему и таким, как он, позволили — спасти Русскую Америку, был Павел Головин. Он желал обеспечения на Тихом океане такого положения дел, когда все в этом регионе убедятся, что Россия сильна «не на словах, а на деле, и влияние русских в Тихом океане будет фактическое…». С приходом в воды Тихого океана Владивостокской эскадры необходимые силы вроде бы появились.

Оставалось их наращивать…

Да, силы уже были!

И сдержать они могли не только браконьеров.

ГОЛОВИН в своём отчёте упоминал о необходимости «преобразований», и они действительно назрели. Это признал и Особый комитет об устройстве русских американских колоний, образованный для рассмотрения отчётов Костливцева и Головина. Он был создан под председательством директора Департамента мануфактур и внутренней торговли Александра Ивановича Бутовского. (Родной брат Бутовского служил по тому же ведомству и с 1860 года стал директором Строгановского центрального училища технического рисования, так что род Бутовских был русскому духу не чужд.)

Среди членов комитета оказались: Яков Данилович Гинкулов, профессор Петербургского университета, румын по происхождению и первый русский румыновед — от министерства иностранных дел; Павел Николаевич Глебов, тайный советник, деятель военно-судебной реформы, генерал-аудитор флота — от морского ведомства (потом его сменил знакомый нам Шестаков) и ряд других видных, но не очень компетентных чиновников, в частности: Г.П. Неболсин от министерства финансов, А.Г. Щербинин от МИДа. Такой состав давал основания предполагать подход чисто формальный — по параграфам, а фигура Глебова говорила о желании высшей власти сделать упор на «туземной» проблеме.

О «положении алеутов» доклад комитета действительно трактовал подробно, но общий вывод оказался неожиданным — комитет высказался за сохранение РАК при некоторых реформах: продление привилегий Компании не на 20, а на 12 лет; установление правительственного надзора и назначение для управления краем военного губернатора; учреждение постоянного крейсерства; ряд административных нововведений, как сейчас говорят, в социальной сфере.

Главное правление Компании протестовало, причём некоторые протесты были и справедливыми и — в то же время — не очень… Скажем, Компания возражала против идеи заселения и развития внутренних районов Аляски. Такой шаг был, вообще-то, более чем нужен. Давно было пора исходить Аляску с геологическим молотком (тем более что данные о золоте уже имелись). Но это было делом не РАК, а — державы.

К тому же финансовое положение Компании продолжало ухудшаться, о некоторых причинах чего будет сказано чуть позже. В январе 1864 года собрание акционеров приняло решение на неопределённый срок отказаться от выплаты дивидендов, а в 1865 году курс акций стал ниже номинала. Продление привилегий могло что-то выправить, хотя и вряд ли кардинально.

В итоге наиболее существенным оказался тот факт, что идея продажи сникла. Причём, подчеркну ещё раз: Особый комитет об устройстве русских американских колоний среди прочих мер предлагал ввести постоянное крейсерство в водах Русской Америки. И весной 1865 года министерство финансов внесло в Государственный совет представление о новом уставе РАК и продлении её привилегий до января 1882 года. Общее собрание Государственного совета признало продолжение существования РАК «по многим уважительным причинам весьма желательным».

14(26) июня 1865 года мнение Государственного совета было подписано его новым председателем — великим князем Константином Николаевичем и утверждено Александром II. 8(20) августа 1865 года это мнение было опубликовано в «Московских ведомостях» (почему-то в них, а не в столичном официозе).

Возможно, на уступчивость царя и его брата повлияли польские события… В первой половине 1860-х годов Гражданская война в США была в разгаре. Но и в России произошло нечто, объективно не способствующее непопулярным внешнеполитическим авантюрам, — в январе 1863 года началось, как уже было сказано, Польское восстание. Бунтовали, как, впрочем, и ранее, «гоноровые» паны, а к ним присоединились и польские «хлопы» — те, что попридуристее… Те, что были поумнее, понимали, что царская власть хоть и не очень хороша, но получше панской.

Восстание быстро подавили, однако конфуз был большой, и внутренние проблемы заслонили внешние. Правительство популярностью не пользовалось, и усиливать недовольство актом продажи российской национальной территории было «царям» не с руки.

Надо сказать, что перспективы Русской Америки без РАК не радовали не только светскую часть национально ориентированных кругов, но и иерархов православной церкви. В письме на имя обер-прокурора Святейшего синода от 6 октября 1865 года архиепископ Камчатский сетовал:

«До меня дошли слухи, что Российско-американской компании не будут даны новые привилегии и что в колонии наши будут приходить для торговли все, кто хочет. И если это так, то что же будет с нашими колониями, с нашими церквами и миссиями и с моими достолюбезными алеутами?…»

Архиепископ Камчатский писал, что если в Русскую Америку будут свободно приходить американцы, уже прочно обосновавшиеся в Калифорнии и даже в Орегоне, то «они будут иметь здесь более свои выгоды, чем благосостояние туземцев, и, следовательно, главный товар будет у них водка, до которой, надобно сказать правду, очень падки наши алеуты…». Далее делался вывод, что уже через несколько лет всё придёт в расстройство.

Причём духовный пастырь Камчатки, сам того, естественно, не желая, фактически выносил обвинительный приговор общей казённой системе второй александровской России после десяти лет её деятельности. Архиепископ предрекал крах снабжения Русской Америки в случае «уничтожения существования Компании в Америке», а в подтверждение своего прогноза ссылался на плачевное состояние казённого снабжения Камчатки, как, к слову, и на прозябание там православного духовенства.

Но статус РАК вроде бы сохранялся. Казалось, диверсии под Русскую Америку отбиты и можно спокойно обдумать все очевидные и не очевидные накопившиеся проблемы.

Объективно главнейшей из них была конечно, проблема обеспечения устойчивых геополитических перспектив Русской Америки, невозможных без серьёзного, но вполне реального наращивания военного потенциала наших владений — как морского, так и сухопутного.

Вот ради этого можно было бы пойти и на займы!

Однако в действительности диверсии против РАК не только не прекратились, а были предприняты на высшем уровне. Представительная информация на сей счёт со ссылкой на отчёт РАК за 1863 год содержится в монографии Ивана Миронова, которая ниже и цитируется. Квалифицируя действия против РАК как «информационную, экономическую и политическую войну», Иван Миронов далее сообщает:

«…Уронить кредит компании» являлось целью в. кн. Константина Николаевича, что и было им виртуозно реализовано. Если в 1860 году валовой доход Компании составлял порядка миллиона рублей серебром, в 1861 году существенно меньше — 860 тысяч рублей серебром, то уже в 1862 году Российско-американская компания начинает нести убытки, и сразу какие! — 378 тысяч рублей серебром. Акции компании стремительно обесценивались…»

Эта сама по себе выразительная информация нуждается лишь в одном уточнении. Такое стремительное продвижение РАК к фактическому банкротству было организовано умело и реализовано действительно виртуозно, но сам Константин в этой войне против РАК был даже не формальным главнокомандующим, а, вне сомнений, «свадебным генералом» (в данном случае, впрочем, «свадебным генерал-адмиралом»). Планировали падение РАК другие, использующие «в. кн.» как прикрытие. И находились планировщики явно по обе стороны Атлантического океана, как в Петербурге, так и в Вашингтоне.

А скорее всего, не только там…

В 1866 году в Московском Манеже проходила Всероссийская этнографическая выставка. Главными экспонатами её были почти три сотни манекенов, представлявших все народности России. По этому поводу одна из московских газет писала: «Входя в Манеж, посетитель переносится в виртуальную империю, символическое пространство, определяемое разнообразием его обитателей. От алеутов Аляски до мазуров Центральной Польши народы Империи были представлены как маленькие фрагменты огромной мозаики, изображающей обширные пространства и разнообразие жителей России».

Увы, до момента, когда из этой «мозаики» выпадут алеуты Аляски, оставалось уже менее года.

ГРАЖДАНСКАЯ война в США закончилась. Целостность Федерации была сохранена. Рабовладельческий сельскохозяйственный Юг уступил, победа осталась за промышленным Севером. А этим, кроме прочего, обеспечивалось то, что было предопределено Соединённым Штатам их долгосрочными наднациональными покровителями, то есть бурное промышленное развитие, без которого США не могли выйти в мировые лидеры.

Теперь можно было вернуться к вопросу об «уступке» в пользу США Русской Америки… Или, иными словами, — к вопросу о резком изменении перспективной тихоокеанской ситуации в пользу янки и, соответственно, о лишении России серьёзных перспектив в этой части планеты. Ведь суть проблемы продажи заключалась именно в этом — что бы в то время и позднее ни говорили ангажированные газеты, политики и историки! Собственно, умные русские люди это понимали в реальном масштабе времени — вспомним хотя бы отчёт Головина!

Возможность детально познакомиться с Аляской янки получили не только по отчётам двух русских ревизоров, но и непосредственно. Дело в том, что ещё во время Крымской войны возникла идея прокладки трансконтинентального русско-американского телеграфа из США в Европу через британскую Канаду, русскую Аляску, Берингов пролив и Сибирь.

Проблема трансконтинентальной связи тогда оказывалась в тупике — первые подводные кабели, проложенные по дну Атлантического океана, были ненадёжны, отказывали, рвались, укладка их стоила дорого, а сигнал на больших расстояниях искажался до неузнаваемости. И американский предприниматель П.М. Коллинз пришёл к разумной идее минимизации подводного участка, а это было возможно лишь при варианте Берингова пролива. Работы начались в 1863 году американской «Компанией западных соединённых телеграфов» при участии РАК.

Проект, о котором сейчас знают мало, был поставлен на серьёзную основу, и американцами было вложено в него около трёх миллионов долларов — сумма для тогдашнего коммерческого проекта огромная. Ещё осенью 1866 года строилась соединительная линия от Николаевска-на-Амуре до Верхнеудинска: прорубались просеки, устанавливались столбы, на Амур были завезены материалы и оборудование…

И вдруг всё отменилось почти мгновенно! Летом 1866 года другому американскому предпринимателю — С. Филду удалось успешно проложить подводный трансатлантический кабель длиной 5100 километров и обеспечить неискажённую передачу сигнала. И 28 февраля 1867 года в Санкт-Петербурге получили сообщение президента «Компании соединённых западных телеграфов» Дж. Уэда «о прекращении работы по российско-американскому телеграфу».

Всё же в ходе проектно-изыскательских работ американская экспедиция на законных основаниях исследовала бассейн Юкона. Тогда и было окончательно установлено тождество русского Квикпака и британского канадского Юкона. Русский креол Иван Лукин поднялся по Квикпаку до русско-английской (была когда-то и такая!) границы, а американские геологи во главе с Робертом Кенникотом составили карту бассейна будущей «золотой» реки. Тогда же янки собрали обильную информацию по всей Аляске: пушные и рыбные богатства, леса, климат…

Драмы и трагедии последней классической «золотой лихорадки» XIX века на «джек-лондоновском» и «чарли-чаплиновском» Клондайке разыгрались на канадской территории, однако и бывшая русская Аляска её объектом стала тоже. Впрочем, это было значительно позднее — на излёте позапрошлого века. В то же время задолго до всяких «лихорадок» при бесстрастно ледяном анализе становилась понятной истинная цена стратегического значения зоны Аляски. И это значение заключалось для Америки даже не в месте Аляски в проблеме обеспечения будущего могущества США — важнее было исключить русский американский фактор из геополитических перспектив России. Территориальное присутствие России в Америке делало эти перспективы убедительными и привлекательными, поэтому не столько усиление мощи США, сколько лишение потенциала мощи России двигало организаторами «роковой сделки» в первую очередь… Обладание Аляской, Алеутами, архипелагом Александра на историческую судьбу США особого влияния оказать не могло. Зато обладание «Аляской» (или её утрата со всем прочим) в огромной мере влияло на историческую судьбу России. А тем самым — на общий облик будущего мира ХХ века и последующих веков. Мир, где у России по-прежнему была бы Русская Америка, и мир, где Россия лишалась Русской Америки, были двумя принципиально разными мирами, и лишь второй вариант устраивал США и те наднациональные силы, которые патронировали США.

Вот почему, несмотря на вполне определённое, казалось бы, решение Государственного совета, идея продажи Русской Америки была не похоронена, а лишь временно отложена. Подспудная, закулисная, тайная работа по её продвижению не только не затихла, но набирала и набирала обороты. И всё более активно тут действовал российский посланник в США Эдуард Стекль…

РОДИВШИЙСЯ в 1804 году Стекль был, конечно, фигурой тёмной. Даже точная дата смерти этого кавалера русско-польского ордена Белого Орла, тайного советника, барона — под сомнением. «Не ранее 1874 года» — сообщал в 1997 году «Словарь американской истории» под редакцией академика А.А. Фурсенко. И — всё. По другим данным, Стекль скончался в Париже в 1892 году на 88-м году жизни. Академик Болховитинов, сообщивший последние сведения в 1999 году со ссылкой на американский источник 1990 года, в 1990 году этого, во всяком случае, не знал, поскольку завершил свою монографию 1990 года о «продаже Аляски» так: «Дальнейшая (после продажи. — С.К.) судьба Э.А. Стекля остаётся пока неизвестной». Но вряд ли биографы Стекля могут похвалиться прояснением и вообще всей биографии барона.

Его видимая биография начинается с тридцати пяти лет, с 1839 года, когда он начинает служить в представительстве России в США. Посланником в это время был Александр Бодиско — сын директора «Московского ассигнационного банка» и, как утверждает постсоветский «Словарь американской истории», «представитель дворянского рода, основоположником к-рого является голл. мор. офицер, по приглашению Петра I поступивш. в 1697 на службу в рус. флот».

Несмотря на столь вроде бы почётную родословную, отец Бодиско получил дворянство лишь в… 1803 году. Сын же, родившись в 1786 году, неполных тринадцати (!) лет был записан титулярным юнкером в Коллегию иностранных дел уже в 1799 году. Ассигнации — они везде ассигнации, а уж если в ход идёт серебро, а то и золото, то можно не только в юнкеры, но и в камер-юнкеры выйти, в каковые Александр Бодиско был пожалован 13 августа 1818 года с назначением советником посольства в Стокгольм. С 5 февраля 1824 года Бодиско-сын — уже камергер двора.

Долгое время он вращался в сфере скандинавских дел, состоял при генерале фон Сухтелене, ездил дипломатическим курьером к Александру I, был осыпаем дождём наград… А 16 марта (русского стиля) 1837 года Бодиско получил пост «чрезвычайного посланника и полномочного министра при Северо-Американских Соединённых Штатах», на котором и пробыл до своей смерти, последовавшей в США 23 января (нового стиля) 1854 года.

Фигура якобы потомка петровского «мор. офицера» тоже ждёт своего исследователя, поскольку Александр Андреевич (надо же — двойной тёзка Баранова!) Бодиско тоже не очень-то ясен. Так, например, в 1840 году он становится тайным советником и примерно в то же время… женится на американке. Это не запрещается, конечно, даже если тебе пятьдесят четыре года, но Бодиско стал ещё и последователем епископальной церкви. Тоже не запрещается, но смена вероисповедания действующим дипломатическим представителем православной державы в стране пребывания несколько странна. Однако и это сходит ему с рук.

Между прочим, немало сходило с рук и его старшему брату Николаю. Этот служил на флоте, командовал придворной яхтой, воевал, в 1808 году стал контр-адмиралом, во время Русско-шведской войны занял остров Готланд с двухтысячным отрядом, но вскоре оставил его, атакованный пятитысячным шведским отрядом. И вот тут началось нечто удивляющее: вначале за готландскую экспедицию Николай Бодиско получает «Анну» 1-й степени, а потом его предают суду и 26 мая 1809 года исключают со службы с лишением ордена «за удаление с острова Готланда сухопутных войск, бывших под его начальством, и положение оружия без сопротивления», с высылкой в Вологду.

Однако 4 октября 1811 года Бодиско-брат был «всемилостивейше прощён» и вновь принят на службу (орден ему, впрочем, не «восстановили», то есть обвинение не было признано ошибочным, хотя за год до смерти в 1815 году он вновь был «Анной» 1-й степени награждён).

Относительно же Бодиско Андрея постсоветский «Словарь американской истории» под редакцией академика А.А. Фурсенко сообщает, что его донесения якобы отличались «точными характеристиками внешнеполитических действий США, что способствовало выработке адекватного курса со стороны России и сближению двух стран». Верить такой оценке не приходится, поскольку на действительно адекватные донесения могла быть лишь одна адекватная русская реакция: предельная настороженность в силу явной враждебности США. Одно давление США на Россию с целью лишить нас Форт-Росса (то есть полноценной продовольственной базы Русской Америки) говорит само за себя.

Опять-таки считается, что Бодиско как раз наоборот — пытался Росс для России сохранить, но в мексиканских отчётах действительно предпринимавшего такие попытки Фердинанда Петровича Врангеля имя Бодиско почему-то не упоминается вовсе.

Бодиско, как и его предшественник Крюденер, был, конечно, «соратником» Нессельроде. А деятельность Бодиско «на благо России» в США хорошо характеризуется тем, что по случаю его смерти конгресс США в знак траура на день прервал свои заседания, что в парламентской истории США явилось случаем беспрецедентным.

Президент США Франклин Пирс и члены правительства лично присутствовали на траурной церемонии. Причём хоронили русского посла в американском Джорджтауне, а это — примерно в двух сотнях километров от Вашингтона, да ещё и через Чесапикский залив надо было переправляться. Конечно, Бодиско был дуайеном дипломатического корпуса (семнадцать лет в одной стране — не шутка), но не каждого же дуайена провожает в последний путь вся официальная верхушка США. И уж совсем в редчайших случаях посла великой страны хоронят вдали от его страны (случай с сыном московского «ассигнационного» банкира, возможно, вообще единственный в новой истории мира!). Вот у этого Бодиско Стекль и подвизался в сотрудниках, а затем надолго занял пост посланника России в США.

Чтобы уж закончить с Бодиско, сообщу, что после 1854 года сия фамилия из списков русского посольства в Вашингтоне не исчезла, поскольку секретарём русской миссии числился сын Бодиско — Владимир Александрович. Сын оказался достоин отца, активно участвовал вместе со Стеклем в подготовке договора о продаже Русской Америки, а потом два раза ездил в Санкт-Петербург и обратно для скорейшей его ратификации. После отъезда Стекля в Россию Владимир Бодиско исполнял обязанности временного поверенного в делах и в конце 1870-х годов всё еще находился в Штатах. О дальнейшей его судьбе я не осведомлён и осведомляться не очень желаю.

Стекль же был малым ловким — правда, лишь для «умников» из российского МИДа. Так, в начале Гражданской войны в США он отбил в МИД депешу, в которой призывал правительство России остаться беспристрастным свидетелем «этих внутренних споров двух ветвей англосаксонской расы (имелись в виду янки и британцы. — С.К.), от которых человечество только выиграет», поскольку-де такая распря является «лучшей гарантией против честолюбивых замыслов и политического эгоизма этой расы».

Казалось бы — точно, блестяще, патриотично? Увы, вся эта несомненная правда была лишь наживкой, клюнув на которую русская высшая власть должна была «заглотнуть» уже иные рекомендации «патриота»…

Во-первых, заявлял Стекль, США — это важный элемент мирового баланса сил. Однако, заявляя это, будущий барон выдавал желаемое за действительное. Тогда это было совершенно не так, потому что США в то время, да и значительно позже, не обладали вооружёнными силами, мало-мальски способными — как в психологическом, так и в военно-техническом отношении — вести серьёзные военные действия вне национальной территории и вдали от родины.

Во-вторых, Стекль заявлял, что для России «нет Севера и Юга», а есть только американская федерация, существование которой для России «важнее, чем для любого иностранного государства», и что «сохранение единства Союза соответствует нашим политическим интересам».

Логический «курбет» Стекля оказывался воистину акробатическим! Он совершал некое политическое сальто-мортале, в процессе которого в какой-то момент голова и ноги меняются местами. Вначале Стекль заявлял, что России лучше остаться беспристрастным наблюдателем, и сразу же за этим предлагал вмешаться в ситуацию на том основании, что американские-де внутренние дела для России важнее, чем для кого бы то ни было другого!

Сохранение единства США отвечало интересам их наднациональных покровителей, и уже поэтому поражение заносчивого Юга, действительно пропитанного идеями «изоляционизма», было предопределено. Но для России при любом теоретически возможном развитии событий был выгоден только вариант максимального ослабления США, а ещё лучше — их раздробления.

Политическим и военным союзником России Америка не могла быть не только потому, что она могла быть «союзником» только своекорыстным, то есть вероломным, а прежде всего потому, что её чисто военный потенциал был тогда невелик. А с экономической, с торговой точки зрения какая разница, с кем торговать — с южанами, с северянами? Они и сами друг с другом во время Гражданской войны торговали! Доллары не пахнут!

Гипотетически надолго ослабленные США исключали реальную угрозу Русской Америке и вообще интересам России на Тихом океане, а сильные США им решительно угрожали. Стекль же утверждал обратное, и — что удивительно, к нему прислушивались! Так, организация визитов русских эскадр в США в ходе Гражданской войны не могла, естественно, не проходить через российского посланника в США и без его активного и лояльного содействия. А о глупости и антинациональности этого шага России уже говорилось.

Почему мнение Стекля — человека без прошлого, безродного, без каких-либо предварительных заслуг перед Россией вне его «поприща» в США — было всерьёз воспринимаемо в русской столице — само по себе загадка! Отечественные американисты задуматься над ней не удосужились, а вопрос-то — интересный.

При этом историки-американисты — тот же академик Болховитинов — считают, что именно Стекль вновь поднял вопрос о возможной продаже после своего очередного приезда в Петербург в октябре 1866 года. Стекль оставался в русской столице до начала 1867 года, и длительность его пребывания — да ещё в сырую, неуютную осеннюю и зимнюю пору — говорит о многом. Эта деталь, как и многие другие, позволяет видеть в Стекле не российского дипломата, а некоего эмиссара могущественных наднациональных сил — могущественных настолько, что не считаться с ними российская элита была уже неспособна. Нельзя исключать, конечно, и шкурной, чисто «рублёвой», заинтересованности как этой элиты, так и великого князя Константина лично, о чём ещё будет сказано.

Но, в конечном счёте, дело продажи Стекль мог обеспечивать лишь как доверенный консультант и курьер, а принципиальные моменты были обсуждены, надо полагать, не со Стеклем, а ранее приезда Стекла — летом 1866 года.

И об этом сейчас будет сказано…

ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ мнение Государственного совета в пользу Русской Америки было утверждено императором Александром 14(26) июня 1866 года. А 4(16) апреля этого года член кружка «ишутинцев» Дмитрий Каракозов стрелял в царя у ворот Летнего сада, и спасло Александра II лишь то, что находившийся рядом с Каракозовым крестьянин Комиссаров успел подтолкнуть руку террориста, и пуля прошла мимо (Комиссарова в тот же день возвели в дворянское достоинство).

Соответствующие случаю поздравления пришли от всех властвующих и царствующих особ «цивилизованного» мира, но янки тут вышли не то что из протокольных рамок, но и вывели ситуацию в разряд помпезного балагана, где везение царя стало лишь поводом для беспримерной до того и после того демонстрации их «любви» к России.

Вначале русского монарха приветствовал конгресс — особой высокопарной резолюцией, принятой единогласно обеими палатами по предложению лидеров радикальных республиканцев Стивенса и Самнера и утверждённой президентом Эндрю Джонсоном 16 мая 1866 года. Случай в политической истории США опять-таки беспримерный! Особенно если учесть, что «республиканцы» и «демократы» приветствовали монарха, да ещё и абсолютного, самодержавного.

Более того! Было решено отправить в Россию по случаю удачи царя и неудачи «врага эмансипации» Каракозова чрезвычайное посольство. Главой его был назначен заместитель морского министра капитан Густав Ваза Фокс.

Тогда уже был проложен трансатлантический кабель Филда, и резолюцию-поздравление можно было бы «отбить» и по нему. Кабель был новинкой, и всё можно было обставить тоже с помпой. Но вот же — Фокс отправился в Россию на огромном мониторе «Миантономо» в сопровождении фрегата «Огаста» и прибыл в Кронштадт 25 июля (русского стиля) 1866 года. По пути были задержки в Англии, в Дании, в Швеции, то есть торопились не особенно, хотя можно было все попутные визиты нанести и на обратном пути.

Когда морской министр Краббе получил от Стекля депешу, извещавшую о миссии Фокса, Александр II «высочайше повелел» Краббе: «Принять с русским радушием». Ну, это в царской России умели всегда, причём — до самозабвения, до потери даже внешнего чувства приличия… О потере чувства собственного достоинства не говорю, потому что для того, чтобы его терять, надо его предварительно иметь. Соответственно, академик Болховитинов сообщает, что приём Фокса «вылился в беспрецедентную демонстрацию дружественных чувств…», и т. д., а особенно, мол, отличились тут русские моряки.

Что же, штабные деятели типа адмирала Краббе и ловчилы типа адмирала Шестакова, может быть, и «отличились»… Но читатели статьи в «Морском сборнике» лейтенанта Збышевского о бесчинствах янки на Шантарских островах в русской Сибири, равно как и читатели в том же «Морском сборнике» отчёта капитана 2-го ранга Головина, а тем более — русские моряки, очевидцы этих бесчинств и браконьерства в Русской Америке? Уверен, что они чепчики (пардон, офицерские фуражки) в воздух бросали вряд ли…

Впрочем, шума и шампанского было действительно много.

Фокс отправился из Петербурга 3 сентября 1866 года, побывав в Москве и триумфально проехавшись по Волге от Нижнего Новгорода до Твери. На празднестве в Нижнем Новгороде, где, как сообщали газеты, «собрались представители народов со всех концов Российской империи (интересно — алеуты там были? — С.К.)», Фокс призвал слушателей не более и не менее как «к нравственному союзу не для угрозы кому-либо, а для счастья и благоденствия рода человеческого».

Глава 9

Как баре Романовы Аляску продали…

СТЕКЛЬ получил полномочия провести в Вашингтоне переговоры, однако не имел права окончательного решения и подписания договора без санкции Петербурга. Но вряд ли в трёхнедельный период — между приездом русского посланника в Вашингтон и заключением договора американской стороной — в русской столице шли какие-то серьёзные споры вокруг «уступки». О чём было спорить, когда Петербург всё и вся сдавал сразу же — без предварительных условий. И если верить депешам Стекля, главная проблема была в том, чтобы уговорить янки купить у России территорию, превышавшую по площади первоначальные 13 штатов-«основателей», и получить от США за эту часть Российской империи хоть что-то…

18 марта (нового стиля) 1867 года Стекль сообщал в российский МИД о беседе 14 марта с государственным секретарём. Сьюард тогда якобы заявил ему: «Президент… не расположен к сделке, но согласится с ней, если я сочту, что это дело было бы выгодным для Соединённых Штатов». Возможно, Сьюард нечто подобное Стеклю и говорил, но подмигивая: мол, это тебе для составления депеши в Россию. А далее, если верить Стеклю, состоялся примерно такой разговор.

Стекль сказал:

— Поскольку конгресс начал работу, я хотел бы прозондировать мнение некоторых сенаторов и членов палаты, если вы не возражаете…

— Возражаю, — сразу же запротестовал Сьюард, — эти переговоры должны вестись в строжайшей тайне. Давайте сначала посмотрим — сможем ли мы договориться? После этого можно будет проконсультироваться и с конгрессом.

— И какой будет цена?

— О, вполне приличная — пять миллионов!

Стекль (если верить Стеклю) пожал плечами…

— Мы могли бы дойти даже до пяти с половиной миллионов, — поспешно уточнил американец, — но не более…

— Ну, это мы ещё обсудим, — закончил разговор Стекль.

В депеше Горчакову он писал: «Я буду стремиться получить 6 500 000 или по крайней мере 6 000 000. Буду продолжать переговоры и надеюсь, что смогу сообщить Вашему превосходительству в течение двух недель что-то положительное».

Итак, Стекль хотел уверить своих высоких «коллег» по декабрьскому «Особому совещанию», что в США не то что не проявляют особого интереса к предложению России, но вообще не хотят слышать о покупке. Однако здесь нельзя верить ни Сьюарду, ни Стеклю. Напомню, что Сьюард во время Крымской войны заявил в Сент-Поле (штат Миннесота):

«Обращая взор к Северо-Западу, я вижу русского, который озабочен строительством гаваней, поселений и укреплений на оконечности этого континента как аванпостов Санкт-Петербурга, и я могу сказать: «Продолжай и строй свои аванпосты вдоль всего побережья вплоть даже до Ледовитого океана — они тем не менее станут аванпостами моей собственной страны — монументами цивилизации Соединённых Штатов на Северо-Западе»…»

Слова спесивые, высокомерные, тщеславные, но — что существенно — откровенные, да ещё и сказанные публично! И сказанные более чем за десять лет до мартовского разговора Сьюарда и Стекля в 1867 году. Ни посланник Бодиско, ни Стекль, возглавлявшие в годы Крымской войны русскую миссию в США, этих слов Сьюарда в Петербург не сообщали, что и понятно. А ведь одних этих слов было достаточно для того, чтобы в реальном масштабе времени понять, что элита США не просто нелояльна к России и русским, но глубоко, на уровне животного инстинкта, их не-на-ви-дит! Ненавидит потому, что США замышлялись, создавались и развивались как будущая Империя Зла. А Россия — пусть и терзаемая всякими там нессельроде и рейтернами — развивалась как Страна вселенского Добра.

Недаром Екатерина Великая называла её «Вселенной»!

Может ли Зло не желать зла Добру?

Отношение же среднего янки — якобы «простака» к России хорошо усматривается из тех цитат из Марка Твена, которые уже приводились. Томас Сеймур — достаточно искренне лояльный к России посланник США в Петербурге с 1854 по 1858 год — протестовал против представления американцев о России как о варварской стране и подчёркивал, что она заслуживает внимательного изучения, в том числе — и как потенциальный новый рынок для США в их соперничестве с Англией.

Возвращаясь же к мартовскому разговору Стекля со Сьюардом и речи Сьюарда 1850-х годов, скажу, что одна эта речь была ярким доказательством огромной заинтересованности США в Русской Америке. Стеклю достаточно было напомнить эти слова Сьюарду, чтобы как минимум вогнать даже этого наглеца в краску. И, кроме прочего, потому, что ничего подобного Стекль не проделал, в искренность депеш Стекля относительно сути переговоров по продаже русских земель не верится.

Зато вполне достоверно и не подлежит сомнению, что Сьюард 14 марта 1867 года обнаглел настолько, что попросил Стекля, чтобы Россия использовала своё традиционное влияние в Дании и склонила Данию к продаже Соединённым Штатам Америки её территориально мизерных владений в Вест-Индии за 5 миллионов долларов (это похоже, была в то время стандартная начальная цена янки за любые земли).

Годовой экспорт датских колоний составлял 2 миллиона талеров, и датчане о продаже и слышать не хотели. Что ж, Сьюард решил использовать Россию, не ценящую свои национальные богатства, как бесплатного политического посредника в деле давления на датчан. Но тут уж не выдержал даже покладистый — для янки — российский МИД, и вскоре Горчаков сдержанно ответил, что Россия не считает возможным для себя рекомендовать Дании продажу её вест-индских островов. Царская Россия предпочитала сохранить исключительно за собой право продавать свои земли за бесценок.

И ещё одну странность выявляет анализ документов…

В рамках Особого совещания 16 декабря 1866 года было решено, что: «Длительный опыт г-на Стекля, как и его знакомство с американскими государственными деятелями, позволят ему предварительно проконсультироваться с сенаторами и членами палаты, которые наиболее прямо заинтересованы во владении нашими колониями, и обсудить конфиденциально это дело перед тем, как придать ему официальную форму». Но если верить Стеклю, то Сьюард не согласился на такие консультации.

А почему? Ведь из цитированной выше бумаги, подготовленной Горчаковым, прямо следовало, что некое «проаляскинское» лобби в конгрессе было. И грех было его влиянием не воспользоваться. Тем более что — как следовало из той же бумаги — Стекль был с нужными людьми знаком лично.

Так почему этот стандартный для янки канал влияния не был Россией использован? Не правда ли — странно? Поэтому не исключаю, что речь у Стекля со Сьюардом об использовании «лобби» заходила, но было решено, что нечего заранее стучаться в якобы закрытую дверь.

И всё будет сделано так, как давно задумано.

НА СЛЕДУЮЩИЙ день после официальной беседы со Стеклем, 14 марта, Сьюард сделал доклад кабинету министров на первом же его заседании. И все сразу же одобрили якобы «никому не нужную» покупку. Причём — за цену в 7 миллионов долларов (госсекретарь подал её своим коллегам как предельную).

Впрочем, с ценой тоже получалось странно… Рейтерн в Петербурге назначил сумму в 5 миллионов. Её же назвал Стеклю как приемлемую Сьюард, повышая ставку не более чем до 5 500 000 долларов.

Стекль обещался в депеше Горчакову, что будет добиваться 6 500 000 или хотя бы 6 000 000. И вдруг в докладе Сьюарда кабинету выплывают 7 миллионов, но и они пределом не стали — окончательно всё было слажено за 7 200 000 долларов. Не давая себе труда ломать над этими трансформациями голову, просто обращаю на них внимание заинтересованного читателя.

15 марта 1867 года пришлось на пятницу. А сразу же после уик-энда, в понедельник — 18 марта, президент Джонсон подписал официальные полномочия Сьюарду на ведение переговоров. Тем самым американский делегат на переговорах имел достоверное, в любой момент проверяемое кем угодно, свидетельство того, что он обладает всей полнотой прав говорить не от своего лица, а от имени своей страны.

Вопрос о географических границах был решён в Госдепартаменте утром 19 марта Сьюардом на совещании с представителем береговой службы США Дж. Э. Хилгрдом, при этом восточные и западные границы уступаемой территории были определены в соответствии с предложениями Стекля (то есть в точном соответствии с запиской Краббе). Русскую Америку сдавали «чохом» — не оставляя России ни-че-го.

Даже — остров Св. Лаврентия…

В тот же день на новом заседании кабинета Сьюард представил на утверждение согласованный (!) текст договора, и в тот же день он был утверждён. Я не знаток истории дипломатии, но вряд ли этот рекорд был где-либо и кем-либо превзойдён: все полноформатные (с момента предоставления Сьюарду официальных полномочий) переговоры не заняли и одних суток! Даже Сергей Юльевич Витте-«Полусахалинский» сляпал Портсмутский мир с Японией в 1905 году за хотя и недолгий, но существенно больший срок. Однако, хотя всё — в основном — решилось 19 марта, лишь 25 марта Стекль отправил в Петербург шифрованную телеграмму, которая начиналась словами «Переговоры завершились…».

Сьюард спешил, ибо очередная сессия конгресса, должная утвердить акт покупки, заканчивалась 30 марта, но почему-то вышла некая заминка. Вызвана она была тем, что госсекретарь США передал Стеклю официальную ноту о согласии США на покупку только 23 марта, а через день, 25 марта, Стекль передал ему свою ответную ноту.

Почему ломящий напролом Сьюард немного притормозил? Точно не знаю, а предположение высказать могу. 25 марта по западному стилю — это 13 марта по русскому стилю. И, возможно, желание кое-кого лишний раз поиграть с излюбленным кое-кем числом как раз и объясняет задержку в экспрессном ходе дел почти в неделю.

В соответствии с решением особого совещания 16 декабря 1866 года Стекль по окончании переговоров должен был вернуться в Петербург «для отчёта о результатах этих переговоров». Тогда, надо думать, и предполагалось снабдить его письменными полномочиями типа Сьюардовых.

На деле он в телеграмме от 13 марта (по русскому стилю) 1867 года сообщил, что «простое телеграфное разрешение подписать договор, как сказал мне Сьюард, будет соответствовать формальным полномочиям». Опять-таки такой поворот дела выглядел странно. Подобное тоже вряд ли часто встречалось и встречается в международной переговорной практике. Тем не менее 28 (16 по русскому стилю) марта 1867 года Александр утвердил проект ответной телеграммы Стеклю с разрешением продажи за 7 миллионов долларов и подписания договора.

Тут тоже возникает ряд вопросов, на которые нет точных ответов.

Первое…

Почему вначале было решено, что Стекль приедет в Петербург лично, а потом всё ограничилось телеграфным обменом?

Второе…

Полномочия госсекретарю США по всей форме подписал президент США на официальном бланке. А «полномочия» Стекля были удостоверены подписью почтового клерка на телеграфном бланке. Это что — в международной переговорной практике тоже норма?

Третье…

Телеграфная переписка Стекля с Россией была, естественно, секретной, то есть шифрованной. Поэтому он даже часть точного расшифрованного текста — а не то что всю телеграмму! — показать американцам не мог. Это было бы почти равнозначно выдаче самого шифра, потому что телеграммы шли через телеграфный пункт Госдепартамента и, сравнив шифрованный текст с конструкцией хотя бы из двух-трёх точных слов из телеграммы, стоящих друг за другом в точной последовательности, можно было найти ключ к шифру даже во второй половине XIX века. Это вам любой криптограф подтвердит. Выходит, полномочия Стекля подтверждались с юридической точки зрения только словами самого Стекля?

Неужели и это принято в международной практике?

Если же спешку объясняли скорым закрытием сессии конгресса, то и это непонятно. Россию стращали тем, что янки стремятся занять весь континент и так или иначе поглотят Русскую Америку. Но если они так уж были заглотисты, то можно было подождать и до осенней сессии конгресса. Так что спешка если чем и объясняется, то именно тайным сговором, имеющим характер заговора, любое просачивание в общество информации или даже слухов о котором опасно для участников заговора.

Ответ из России пришёл в пятницу, 29 марта. И тут передаю слово сыну Сьюарда — Фредерику:

«Вечером в пятницу, 29 марта, У. Сьюард играл у себя дома в вист… когда объявили о приходе русского посланника.

«Я получил донесение, мистер Сьюард, от моего правительства по телеграфу. Император дает своё согласие на уступку. Если вы хотите, завтра я приду в Госдепартамент, и мы сможем заключить договор».

С улыбкой удовлетворения Сьюард отодвинул стол для виста и сказал:

«Зачем ждать до завтра. Мистер Стекль? Давайте заключим договор сегодня вечером». — «Но ваш департамент закрыт. У вас нет клерков, и мои секретари разбросаны по городу».

«Не беспокойтесь об этом, — ответил Сьюард. — Если вы соберёте членов вашей миссии до полуночи, вы найдёте меня ожидающим вас в департаменте, который будет открыт и готов к работе».

Менее чем через 2 часа свет разливался из окон Государственного департамента — работа шла там, как в середине дня. К 4 часам утра договор был переписан красивым почерком, подписан, скреплён печатями и готов к пересылке сенату президентом».

29 марта 1867 года — это была пятница, и на широте Вашингтона (чуть южнее Еревана) уик-энд сулил уже достаточно приятности тем, кто ему предавался. И не было никаких причин вечером накануне уик-энда торчать по домам, вместо того чтобы куда-нибудь отправиться. Однако госсекретарь не сомневался в готовности аппарата Госдепа к работе. Почему? Не потому ли, что он отлично знал о получении телеграммы и ждал прихода Стекля?

Более того, и секретари Стекля тоже не были привязаны к порогам квартир в тот уютный вашингтонский вечер. А вот же — всё быстро сладилось. Так что Фредерик Сьюард, сын Уильяма Генри Сьюарда, может просто прилгнул, и у его отца и Стекля всё было договорено заранее. А в быстром ответе из русской столицы были уверены оба, поскольку Стекль в депеше от 13 марта уверял, что Сьюард «встретил сильную оппозицию в кабинете из-за согласованной цены и для того, чтобы дело увенчалось успехом, необходимо торопиться»…

Цена «правдивости» утверждения о якобы оппозиции покупке видна уже из того факта, что с тех пор день 30 марта отмечают в США как «день Сьюарда». Годовщины маловыгодных акций так не отмечают.

И ещё одно — о злосчастной телеграфной депеше Стекля в Петербург… В ней были и такие слова: «Я посылаю эту телеграмму по просьбе Сьюарда, который её оплачивает…» Но когда Сьюарду представили к оплате счёт на 9886,50 доллара (сумма тогда, спору нет, — немалая!), то госсекретарь… платить отказался, ссылаясь на то, что он «не может считать себя обязанным платить за телеграмму князю Горчакову, которую он не подписывал и не заказывал».

Стекль напоминал, что была же договорённость — Госдеп оплачивает стоимость передачи депеши, а русское правительство оплатит ответ. Но договор был подписан, и Сьюард оказался полноправным хозяином своего слова: он его дал, он его — по праву собственности — и взял обратно. Телеграмму оплатил Стекль из денег, полученных за Русскую Америку. 22 августа 1868 года он выложил за неё 10 тысяч долларов золотом. Такая вот история из давней, «традиционно взаимно дружественной» российско-американской истории.

В статье «Освоение северных районов американского континента», опубликованной в № 6 журнала «Мировая экономика и международные отношения» за 1987 год, известный исследователь Г.А. Агранат писал:

«…Нельзя не сказать о самой продаже Аляски, которая явилась результатом прежде всего растущего экспансионизма США и непатриотической политики царского правительства. Вопрос об обстоятельствах продажи заслуживает дополнительного исследования, тем более что, пользуясь недостаточностью и запутанностью архивных и литературных источников (жирный курсив мой. — С.К.), ряд американских историков искажает факты американской экспансии в русскую Аляску и угрозы её захвата Соединёнными Штатами».

Уточнить здесь следует лишь два момента: 1) продана была всё же не Аляска, а именно Русская Америка, ныне составляющая штат США Аляска; 2) историю Русской Америки давно искажают не только американские историки, но и проамериканские историки в СССР, а ныне — в РФ. В целом же свидетельство такого эксперта, как Г. Агранат, относительно запутанности архивных и литературных источников оказывается весьма ценным.

ДАЛЕЕ предстояла история с ратификацией — не менее гнусная и неприглядная…

Начать с того, что янки абсолютно не хотели идти навстречу незначительным пожеланиям (не требованиям) Петербурга, в том числе — по порядку выплаты денег. С самой выплатой тоже потом была недостойная морока, при этом у Сьюарда хватало наглости — хотя, почему бы и нет? — заявлять, что он-де «опасается затронуть честь (??!! — С.К.) и национальную гордость американцев».

Зато императорское правительство ничего подобного не опасалось и без колебаний пошло на передачу во владение США всего русского колониального архива, хранившегося в Ново-Архангельске. А ведь это были не только ценные в дипломатическом, экономическом и историческом отношении документы, но ещё и национальные реликвии. Русскую Америку лишали не только будущего, но и её документированного прошлого! Теперь они хранятся в Национальном архиве США в Вашингтоне. А в Библиотеке Конгресса США хранится более 1000 (!) ящиков с «американскими» материалами Русской православной церкви.

Вся история вокруг ратификации выглядела заранее спланированным и неплохо разыгранным спектаклем — даром что академик Болховитинов пишет о серьёзной «борьбе» за ратификацию. В действительности всё было проще, однозначнее, а от этого — ещё подлее. В 4 часа утра 30 марта 1867 года на договор о продаже Русской Америки были поставлены печати, а уже в 10 утра 30 марта президент направил его в сенат для рассмотрения на предмет ратификации. Поскольку сессия конгресса в тот день заканчивалась, Джонсон созвал чрезвычайную исполнительную сессию сената.

В секретном донесении Горчакову от 3 апреля 1867 года Стекль сообщал: «Этот документ подлежит утверждению сенатом, и палата представителей должна затем выделить средства для оплаты покупки».

Стандартным клише относительно того, как янки покупали у нас Русскую Америку, в которой Аляска составляла лишь часть, является утверждение, что сенат был вначале против сделки, а почти вся американская Америка подняла возмущённый шум по поводу напрасной-де траты денег администрацией на покупку чуть ли не прошлогоднего снега. Но всё это — злостная и гнусная чепуха. Даже не очень внимательное изучение только небольшой части документов и фактов говорит о прямо противоположном.

Повторяю — о прямо противоположном!

Впечатление о неприятии Америкой нового территориального приобретения сразу же постарался создать сам Стекль в своих депешах в русский МИД. Он переслал туда целый ворох газетных публикаций с более чем броскими заголовками: «Глупость Сьюарда» («Seward`s folly»), «Ледяной сундук Сьюарда» («Seward’s ice box»), «Моржероссия» («Walrussia» от «walrus» — «морж» и «Russia» — «Россия») и т. д. и т. п.

Самыми весомыми и «душистыми» в этой куче были статьи из нью-йоркской «Трибьюн» Гораса Грили — той самой газеты, которая так восторженно славила русско-американскую дружбу во время визита в США русских эскадр.

Выходцу из семьи бедных фермеров, Грили было тогда пятьдесят шесть лет, и прожил он их бурно и сумбурно… В тридцать лет — в 1841 году он основал при поддержке Сьюарда (!) эту самую «New York Daily Tribune», выступал против рабовладения, поддерживал Линкольна, печатал Маркса и Энгельса, был противником рабовладельческого билля «Канзас-Небраска», довёл тираж своего еженедельника до 200 тысяч, потерял почти половину подписчиков на поддержке экс-президента рабовладельческих Конфедеративных Штатов Дэвиса (одного из инициаторов билля «Канзас-Небраска») и опять критиковал и критиковал, а если надо — одобрял…

Типичный самоуверенный янки-«self-made-man», то есть «человек, сделавший сам себя»… Хотя сделали его, конечно же, все эти дэвисы и сьюарды… А статьи Маркса? Ну, это — дань «свободе», удобный фиговый листок.

Академик Болховитинов пишет об «остроумии и высоком профессионализме» Грили, но профессионалом этот профессиональный социальный хамелеон был лишь в деле массового загаживания общественного сознания плоскими шуточками и самыми низкопробными чувствами — о мыслях тут говорить не приходится. Вот отрывок из его статьи «Русское шарлатанство»:

«На бумаге нет места лучше Русской Америки. Климат великолепный и вполне тёплый зимой; ледяные поля неисчерпаемы. А эскимосы ищут защиту от палящей жары арктического лета… Страна покрыта сосновым лесом, цветущими зелёными садами вдоль побережья, где имеется также множество моржей. Пшеница, тюлени, ячмень, белые медведи, нерпа, айсберги, киты и золотые жилы — всё вплоть до 60° северной широты…»

Читаешь, и думаешь — а не издевался ли Грили над русскими? Не писал ли он о «глупости» своего бывшего благодетеля Сьюарда, самим же Сьюардом на то благословлённый? Надо же было обеспечить видимость «дискуссии», а заодно и снабдить Стекля подходящими «информационно»-дезинформационными материалами для Петербурга.

В 1934 году даже американец — профессор Бейли показал, что большинство американских газет поддерживало покупку. Позднее было подсчитано, что против была примерно треть — дураки-то случались и в Америке, а кто-то, так сказать, «грилизировал». Но даже на Юге США почти две трети газет публиковали одобрительные статьи.

Ещё бы они были против! На самом-то деле янки давно присматривались к богатейшим — в потенциале — русским владениям. Советская «История дипломатии» 1959 года в полном соответствии с исторической истиной отмечала, что «покупки Аляски добивались в США зверопромышленники и рыболовные фирмы, стремившиеся заполучить пушные и рыбные богатства Аляски, её леса, золото». Там же отмечено, что покупка Аляски позволяла ослабить позиции англо-канадской Компании Гудзонова залива и как бы в тиски зажать британскую Колумбию между владениями США.

Как доказательство давнего плана заполучить русский Северо-Запад Америки не раз уже приводились амбициозные речи Сьюарда в Сент-Поле! Однако можно привести свидетельства и посерьёзнее…

Смитсоновский институт, открытый в 1846 году при поддержке Джона Куинси Адамса на завещанные английским химиком и минералогом Джеймсом Смитсоном сто тысяч фунтов стерлингов, был в то время крупнейшим исследовательским центром США, с которым не мог равняться ни один американский университет. И этот комплексный научный центр давно вёл тщательные и подробные исследования природных ресурсов Русской Америки. То есть вёл умный, многолетний, стратегический сбор информации при её последующем квалифицированном анализе. Затем — тут двух различных компетентных мнений быть не может! — следовала выдача соответствующих практических рекомендаций высшим властям США.

А мощный пропагандистский эффект в реальном масштабе времени обеспечил тот самый Коллинз, который был автором идеи американо-российского телеграфа. Он — эксперт вполне знающий — после согласования со Сьюардом опубликовал в начале апреля 1867 года меморандум, где подчёркивал богатые запасы рыбы, леса, пушнины и… золота в новых владениях США. Говорил Коллинз и о значительной ценности поставок из Русской (отныне, увы, уже не Русской) Америки «очень чистого льда» в Калифорнию. Тогда ведь электрических холодильников не было и холодильный лёд поставляла в США именно Русская Америка!

Меморандум Коллинза появился в наиболее солидных газетах: «New York Times», «New York Herald», «New York World», «Chicago Tribune»…

Нужны ли здесь комментарии?

Упомянутые влиятельные печатные органы среди прочих мнений в поддержку договора опубликовали письма генерала М.К. Мигса и командора Дж. Роджерса. (Между прочим, эти письма опубликовал и «противник» покупки Грили.) Мигс признавался: «Ценность Русской Америки, её рыбных и минеральных богатств превосходит жаркие прерии Мексики и плодородные плантации Кубы». А Роджерс, много лет изучавший север Тихого океана, отмечал «ничтожную (!!! — С.К.) цену покупки» и подчёркивал, что США «приобретают полосу побережья, равную Норвегии (это было преуменьшением в разы. — С.К.), снабжающей лесом чуть ли не всю Европу».

Вот бы эти публикации — да под нос рейтернам, краббе и горчаковым! Да они, похоже, и сами всё знали неплохо. А если не знали, то, проявляя служебное несоответствие и занимая высшие государственные посты, всё равно являлись государственными преступниками.

Как и их августейшие шефы…

И эта деталь лишний раз выявляет всю ничтожность высшего «государственного» «руководства» Российской империи образца 1860-х годов. Впрочем, и до этого, и после этого государственный масштаб августейших предшественников и преемников Александра II на российском престоле в XIX веке и в начале ХХ века был в итоге не крупнее.

ПЕРВОЕ сообщение о договоре появилось уже в 4 часа дня 30 марта в газете «New York Commercial Advertiser», издаваемой другом Сьюарда — Т. Видом. Вечером сообщение было передано в информационое агентство «Ассошиэйтед Пресс» и распространено по всей стране.

Газета Вида писала:

«Это приобретение более чем вдвое увеличивает Тихоокеанское побережье Соединённых Штатов… Уступаемая территория… включает ряд островов и имеет огромное значение в качестве морской базы (depot) по стратегическим соображениям. Она представляет собой ценную пушную область и включает огромную территорию, владение которой склонит в нашу пользу обширную тихоокеанскую торговлю»…

Независимо от неё «Philadelphia Inquirer» через три дня сказала об этом же:

«Полуостров Аляска и Алеутские острова могут стать очень полезными для любой державы, имеющей морские интересы… Придёт время, когда владение этой территорией обеспечит нам господство на Тихом океане».

Чикагская «Evening Journal», сомневаясь в текущей ценности новоприобретённой территории (но не отрицая, впрочем, её торговых перспектив), тоже подчёркивала стратегическую роль Русской Америки.

Всё они, как видим, прекрасно понимали! И на радостях проговорились! Рыба, меха, леса, холодильный лёд и даже золото — это было важно, но не решающе важно! Зато стратегическое геополитическое значение Русской Америки, прибираемой к рукам янки, было бесценным! Оно ценилось на вес не золота, а на вес будущего могущества и господства! Причём во вновь возникшей ситуации Америка обретала сразу два ключевых преимущества.

Первым было, как отмечали сами янки, получение Соединёнными Штатами контроля над огромными континентальными и водными пространствами… Но это было ещё не самым выигрышным моментом — в конце концов основные океанские базы Америка могла иметь и южнее — в зоне Сан-Франциско, на Гавайях. Наиболее существенным оказывалось другое: теперь на Тихоокеанском побережье Северной Америки и на стратегически перспективных островах Тихого океана своих баз не могла иметь Россия!

И поэтому остаётся лишь плечами пожимать, читая утверждения типа болховитиновских о том, что ратификация договора о покупке «оказалась отнюдь не лёгкой».

Утрата Россией уже одних её островных владений в Тихом океане, особенно — архипелага Александра, коренным образом изменяла геополитические перспективы в пользу Америки… До этого лишь полнейший политический и геополитический глупец, бросив взгляд на карту Тихого океана, не завидовал России, имеющей возможность заградить барьером Алеут, протянувшимся от русской Чукотки до русской Аляски, всё Берингово море и контролировать тот пресловутый Северо-Западный проход из Тихого океана в Атлантику, который «искал» Кук и которым в начале ХХ века впервые прошёл Амундсен.

Идиотствующие цари и литераторствующие славянофилы предавались пустопорожним и неосуществимым мечтам о черноморских проливах. И под эти мечты царская Россия упустила из рук реальный, уже давно достигнутый контроль над Беринговым проливом!

Приходится ли поэтому удивляться, что вся «борьба» в сенате заняла всего полторы недели. 7 апреля 1867 года Стекль в «частном» письме Горчакову утверждал: «Господин Самнер, председатель комитета по иностранным делам пришёл просить меня снять с обсуждения договор, который, по его мнению, не имеет шансов на утверждение. Я наотрез отказался. Если бы договор сразу же поставили на голосование, он был бы отвергнут». А 10 апреля 1867 года договор поставили на голосование, результатом которого было: «за» ратификацию — 37 голосов, «против» — 2. Такие вот получились единство и «борьба» «противоположностей»…

Якобы ведущим экспертом по проблеме в России считается Николай Болховитинов — ныне, правда, покойный… Он чаще всего точен в изложении тех фактов, о которых сообщает, хотя его замалчивание ряда других фактов оказывается сродни фальсификации сути событий. И уж тем более сомнительно большинство его оценок, полностью некритических в отношении ведущих фигур продажи Русской Америки.

Так, Болховитинов утверждает, что сенатор Самнер вначале предлагал Стеклю снять договор с обсуждения, и лишь якобы потом «взгляды Самнера претерпели серьёзные изменения». Но о таком странном предложении Самнера известно только из письма Стекля. А разве можно верить его словам? Ведь они сплошь и рядом имеют «двойное дно»! В действительности Самнер был одним из активных сторонников быстрейшей ратификации, да, собственно, противников у неё почти и не было, что и показало дружное «за» покупку.

Утром 8 апреля 1867 года Самнер на заседании комитета по иностранным делам предложил представить договор на утверждение сенату. Из восьми членов комитета — шесть «за». «Против» были Фессенден от штата Мэн и Паттерсон от Нью-Гемпшира. А в 13 часов 8 апреля Самнер уже начал свою трёхчасовую речь перед сенатом.

«Дискуссия» заняла один день — 9 апреля. Против выступали опять же всего лишь два сенатора: всё тот же Фессенден и Ферри от Коннектикута. В тот же день покупка Русской Америки была сенатом утверждена с известным нам итогом голосования: 37 «за» и 2 «против» — опять Фессенден и Морилл от Вермонта. Ну, так где же усматриваются тут хоть малейшие борьба и противодействие?

Всё время жёстко против покупки был лишь один Фессенден, хотя причина такого стойкого неприятия объясняется, надо полагать, не тем, что сенатор был так уж против покупки. Просто У.П. Фессенден возглавлял так называемый «Объединённый комитет пятнадцати» из 6 сенаторов и 9 конгрессменов, во всём противодействовавший президенту Эндрю Джонсону, и Фессендену требовалось в очередной раз подчеркнуть эту линию голосованием «против» акции администрации Джонсона.

РОССИЙСКАЯ миссия в Вашингтоне сообщала 10(22) декабря 1868 года, что на покупке Аляски обогатились многие члены конгресса: «ведущие общественные деятели и влиятельные лица из Союза получили большие суммы денег за услуги, оказанные ими в связи с покупкой Аляски».

Сегодня сложно сказать, чем было это сообщение — информацией или игрой? Всё зависит, пожалуй, от того, от кого конкретно сообщение исходило — лично от Стекля или от объективного сотрудника русской миссии?

Если сообщение исходило от Стекля (или — Бодиско-младшего), оно, скорее всего, являлось прикрытием его действий — мол, продать «Аляску» было не так и просто, даже ряд сенаторов и конгрессменов пришлось «смазать». Но информация ушла в Россию, похоже, в тот период, когда Стекля в Америке уже не было. И тогда депешу о коррупционной стороне сделки надо расценивать как достаточно рядовое сообщение, лишний раз освещающее нравы в конгрессе США. Впрочем, объёмы коррупции, связанной с продажей и покупкой Русской Америки, были с русской стороны, надо полагать, намного большими, и намного более статусными, чем с американской.

Примерно в тот же период русская миссия извещала Петербург о грубейших нарушениях американскими рыбаками суверенитета России в практически не охраняемой русской прибрежной зоне Тихого океана.

Ещё бы!

Ведь теперь от США до русской Азии было рукой подать — с бывших русских, а теперь американских Алеут, с островов Прибылова и т. д. И тем более — с острова Св. Лаврентия…

Формально посланником России в США после продажи Русской Америки оставался Стекль — официально он был освобождён от обязанностей 20 апреля (2 мая) 1869 года, и его сменил Константин Гаврилович Катакази (1830–1890), сын грека «из бояр княжества Валашского», принятого на русскую службу в 1815 году коллежским советником. Стекль же уже осенью 1868 года возвратился в Россию, «желая, — как он заявил, — подышать в более чистой атмосфере, чем в Вашингтоне».

Но вряд ли барона Стекля так уж привлекал воздух русской столицы — скоро он, получив от Александра II пожизненную пенсию и орден Белого Орла, уедет в Париж, где и проведёт остаток своей тёмной и нечистой жизни. Причём сообщу дополнительно некую любопытную деталь. 11 апреля 1879 года К.П. Победоносцев — тогда ещё не обер-прокурор Синода — получил краткое послание:

«Посылаю Вам это письмо г-на Стекля, может быть, со временем можно будет принять его услуги; во всяком случае оно интересно. Получил я это письмо от кн. Н.А. Орлова из Парижа.

А.».

Инициалом «А.» подписался цесаревич Александр Александрович — будущий император Александр III. Он был выучеником Победоносцева, наставлявшего как самого Александра III, так и его сына Николая II.

Царя Александра III Тяжеловесного нынешние «государственники» подают как якобы выдающегося патриота, и, может быть, так оно и было. Но государственным умом предпоследний русский царь, увы, не обладал, что лишний раз и подтвердил склонностью к опоре на фигуры типа Стекля.

9(21) июня 1869 года посланником России в США стал Катакази, и Александр II заявил ему при аудиенции: «Ваши инструкции очень кратки и определённы. Вы должны постоянно помнить, что наш лучший друг — американский народ». На фоне разбоя представителей американского народа на русском Тихоокеанском побережье подобная царская «установка» звучала бесподобно! В тот момент, когда были произнесены эти слова, янки вели себя ещё наглее, чем раньше. Как сообщает советская «История дипломатии», на Охотском побережье, на Курильских и Командорских островах, у берегов Чукотки в русских территориальных водах американские зверопромышленники вели незаконный хищнический промысел и контрабандную торговлю, спаивали местных жителей ромом, обирали, грабили и даже убивали.

Катакази в США был не новичком — карьерный дипломат, он работал в русской миссии в Вашингтоне с 1851 года, а в 1854 году с момента смерти посланника Бодиско до момента приезда в США Стекля фактически возглавлял миссию, после чего его перевели в Ганновер. Сложно сказать, кем был Катакази как личность и профессионал… Известно, что с 1856 по 1859 год он служил старшим секретарём русской миссии в Ганновере и вначале ему благоволил сам король Георг. Однако вскоре король попросил об отзыве Катакази, и тот был перемещён в Лиссабон. В Вашингтоне история повторилась — Катакази вступил в конфликт с администрацией президента Гранта, и США в 1871 году потребовали отзыва. После возвращения в Россию экс-посланника отправили в отставку «без прошения», и до самой смерти он проживал в Париже, как и Стекль.

Позднее, уже при посланнике в США лифляндском бароне Генрихе Оффенберге, в его сообщении Горчакову от 12(24) января 1873 года из Вашингтона об экспансии США в Санто-Доминго была высказана трезвая мысль: «Аннексия Санто-Доминго состоится… под прикрытием силы Соединённых Штатов, которую они распространяют на всех, кто их окружает».

Здесь требовалось лишь одно уточнение: «…на всех слабых, кто их окружает»! На аннексию, например, английской Канады Америка не замахивалась. Точнее, в связи с делом капера южан «Алабама», построенного в Англии, председатель комиссии по внешней политике сената США Чарльз Самнер предлагал захватить Канаду в счёт претензий США по этому делу. А член палаты представителей Робинсон, ссылаясь на «предопределение всемогущего бога», заявлял, что не только Канада, но и Ирландия, ввиду «сродства» их населения с населением США, должны войти в состав Соединённых Штатов. Но это относится уже к области политической паранойи пополам с традиционным для политиканов США самоуверенным нахальством.

А вот сюжет из области политического бесстыдства… В 1868 году Сьюард обратился к России с предложением подписать ещё одну конвенцию, которая под видом «взаимности» узаконила бы промыслы и контрабанду зверопромышленников США в русских азиатских водах. Одновременно Сьюард предлагал правительству России, чтобы русские власти не вмешивались в конфликты между янки и местными жителями русского Тихоокеанского побережья, а «в обмен» заявлял, что США не будут возражать против захвата Россией китайской Маньчжурии.

Но тут уж заартачились даже царь с Горчаковым, и этот «щедрый» жест Сьюарда оставили без ответа.

СУММА сделки составила 7 миллионов 200 тысяч долларов (немного более 11 миллионов рублей). В 1857 году, когда вопрос о продаже был впервые поставлен великим князем Константином — в том смысле, что Константином этот вопрос некие силы «поставили», бюджет Министерства Императорского Двора составил 11 миллионов 653 тысячи 600 рублей. В 1867 году этот бюджет царственных бездельников и их холуев был определён в 10 миллионов 933 тысячи 500 рублей.

Доходы государственного бюджета Российской империи в том же 1867 году составили почти 439 миллионов рублей. Итак, продажа Русской Америки увеличила доходы русского бюджета всего на два с половиной процента в одном-единственном году!

Янки же, выложив всего семь миллионов долларов, получили Русскую Америку и обеспечили себе перспективы тихоокеанского могущества за счёт добровольной геополитической кастрации России.

Даже Мексике — за Новую Мексику, Верхнюю Калифорнию и Техас — американцы заплатили в 1848 году по договору Гуаделупе-Идальго 15 миллионов более дорогих тогда долларов. И это были территории, принадлежащие слабой стране, а их потенциальная принадлежность США выглядела достаточно естественно уже потому, что достаточно естественной выглядела граница между США и Мексикой по Рио-Гранде. Да плюс янки пришлось выплатить тогда 3 миллиона 250 тысяч компенсации своим же гражданам. Итого — более 18 миллионов.

Англия по делу «Алабамы» выплатила Соединённым Штатам в 1872 году пятнадцать с половиной миллионов долларов.

И за что! Напомню, что во время Гражданской войны Севера и Юга по заказу Конфедерации Штатов Америки — государственного союза рабовладельцев-южан в Англии был построен и снаряжен парусно-паровой крейсер «Алабама», который эффективно вёл каперскую войну и потопил то ли 53, то ли даже 70 судов северных штатов до того, как сам был потоплен корветом «Кирсардж». Общий ущерб от действий «Алабамы» и двенадцати других крейсеров конфедератов английской постройки составил более 19 миллионов долларов.

После окончания войны янки подняли вселенский шум, требуя, чтобы Англия выплатила Америке компенсацию в 15,5 миллиона долларов за то, что американские суда топил корабль, построенный англичанами. Не английский военный корабль, а корабль, англичанами лишь построенный по заказу граждан США, рассорившихся с другими гражданами тех же США! Претензии были достойны сумасшедшего, однако специальный арбитражный суд в Женеве вынес решение в пользу США, и это решение стало основой Вашингтонских правил нейтралитета, впоследствии напропалую, естественно, нарушаемых самими янки.

А тут за неслыханное национальное унижение — да не разовое, а вечное! — Россия с трудом получила 7 миллионов! Зато влиятельный вашингтонский адвокат, бывший министр финансов Р.Дж. Уокер в июле 1868 года назвал покупку Русской Америки «величайшим актом» администрации Джонсона-Сьюарда. Он писал Сьюарду:

«Театром наших величайших триумфов призван стать Тихий океан, где у нас скоро не будет ни одного грозного европейского соперника. Конечным итогом станет политический и коммерческий контроль над миром».

Такие вот «изоляционистские» и одновременно «дружественные России» мысли и чувства испытывали «лучшие представители» того народа, который был «лучшим другом» императора Александра II. Причём Уокер был в то же время адвокатом русской миссии в Вашингтоне и «помогал» Стеклю — за 26 тысяч долларов золотом — «уговаривать» сенаторов «согласиться» на покупку. Впрочем, скорее всего, они просто поделили эту сумму.

Между прочим, о компенсациях и вознаграждениях… На донесении Стекля от 7(19) апреля 1867 года Александр собственноручно написал: «За всё, что он сделал, он заслужил особое «спасибо» с моей стороны». И лучший друг Ротшильдов и Штиглица, министр финансов Рейтерн выделил из казны для вознаграждения Стекля и его помощника — секретаря миссии Бодиско-младшего ровно 30 тысяч рублей! Пожалуй, Рейтерн с большей охотой санкционировал бы выплату им прямо 30 сребреников, но эта валюта имела хождение лишь в библейские времена.

Барона Стекля, надо полагать, не обидела и другая сторона, да и сам он в процессе выплат по покупке руки явно «погрел». Однако барон был «обижен»: на лично его долю пришлось только 25 тысяч рублей, поскольку 5 тысяч получил Бодиско-младший. Но ведь и Иуд было двое — посланник и секретарь миссии.

Затем «акт купли-продажи» был «ратификован» императором Александром II — за себя, а также «за… наследников и преемников». Как свидетельствовала запись на оригинале договора, «императорская ратификация» была дана «мая 3 дня в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот шестьдесят седьмое, царствования же нашего в тринадцатое». И так часто затёсывается в дело эта символическая чёртова дюжина, что задумываешься — может они, эти кое-кто, специально всё именно к тринадцатому году царствования Александра и приурочили?

Чёрт их знает…

Тем более что только чёрт это и знает!

ОФИЦИАЛЬНО Русская Америка была продана Российской империей и куплена Северо-Американскими Соединёнными Штатами весной 1867 года, хотя церемония передачи владений со спуском русского флага и подъёмом флага США произошла лишь осенью 1867 года. Но даже к этой осени расходы американского бюджета на «русскую» покупку не утвердила палата представителей.

А весной 1867 года российский император Александр II, веселящийся то и дело до легкомысленных слёз, принял приглашение французского императора Наполеона III посетить Парижскую всемирную выставку и двинулся туда вместе с семейством и свитой. Причём, ещё не доехав до Парижа, Александр телеграфировал в русское посольство приказ: заказать для него ложу в «Варьете», где шла оперетка «Дюшесс де Герольштейн». В результате ситуация создалась не самая достойная, ибо в спектакле «Варьете» в неприличном виде была представлена Екатерина II Великая.

В «Варьете» отправились всей компанией в приподнятом настроении — сразу после обеда у французского императора. Была там и старшая дочь Николая I, сорокавосьмилетняя великая княжна Мария Николаевна — «президент» Академии художеств. И её подруга, Мария Васильевна Воронцова (урождённая Трубецкая), говорила ей: «Маша, как тебе не стыдно, ведь она — великая государыня!»… Сказать же Александру, что некрасиво посещать парижский балаган, где даже в момент приезда русского царя дают антирусскую оперетку, позорящую его прабабку, никто, естественно, не мог.

А сам он этого не понимал.

Не понимал!!!

Понимаешь, уважаемый мой читатель, не по-ни-мал…

Так болела ли у него душа за какую-то там далёкую, в глаза никогда им не виданную, Русскую Америку?

Академическая история дипломатии — как советская, так и постсоветская — не расценивала и не расценивает акт продажи Русской Америки как некий переломный, рубежный в истории России. Тем более не берёт в расчёт этот акт зарубежная историография. Например, современный западный биограф Александра II Хайнц-Дитрих Лёве, профессор истории Восточной Европы в Гейдельбергском университете, описывая царствование Александра, вообще не упоминает об «аляскинском» договоре.

Однако в действительности это был акт, решающий в будущем многое, и даже очень многое. Ко второй половине XIX века Россия была окружена морями на огромном протяжении своих границ на юге, на западе, на севере и на востоке. Но только воды Тихого океана выводили Россию к положению великой морской державы.

Чтобы добраться до широких, нестеснённых океанских акваторий Атлантики, России требовалось пройти:

— или узкие, контролируемые Турцией и её англо-французскими патронами, Черноморские проливы, а затем — контролируемый Англией Гибралтар;

— или узкие балтийские проливы Скандинавии Каттегат и Скагеррак, а перед этим узкое «горлышко» Эресунна (Зунда)…

Или — давать «кругаля» вокруг Скандинавского полуострова из Архангельска через холодные Баренцево и Норвежское моря…

Владея же «обоими концами» северного Тихого океана — и азиатским, и североамериканским, а также владея островами Тихого океана, русский флот — и военно-морской, и торговый — сразу от пирсов и причалов уходил на широкие океанские просторы с возможностью идти куда угодно! Он мог идти куда России требуется, ни у кого не спрашиваясь, никем не контролируемые. Вот что давало России владение Русской Америкой и вот чего Россию лишили в 1867 году два августейших негодяя, а также действующая заодно с ними продажная и антинациональная часть правящей элиты.

Во время визита в Париж на Всемирную выставку на Александра было совершено второе из последовавшей за этим серии покушений. 25 мая 1867 года поляк Антон Березовский стрелял в царя, возвращавшегося в одной карете с Наполеоном III с военного смотра на ипподроме. Березовский промахнулся — под руку успел подтолкнуть террориста офицер из охраны царя. Покушавшийся заявил, что с юных лет «питал эту мысль, имея в виду освобождение родины».

Позднее Александр II удивится: «Что они имеют против меня, эти несчастные? Почему они преследуют меня, словно дикого зверя? Ведь я всегда стремился делать всё, что в моих силах, для блага народа».

Вряд ли это было лицемерием — как и его отец Николай I, Александр II был «не царь, а лицедей». Не будучи патриотом на деле, он умел искренне — как хороший актёр — внутренне уверовать в то, что он — патриот. За десять лет до продажи Русской Америки царь 20 мая 1857 года писал князю Барятинскому, назначенному главнокомандующим и наместником на Кавказе: «На том высоком месте, на которое Вас возвело моё доверие, Вы не должны забывать, что земли и войска, находящиеся у Вас в подчинении, составляют часть большого отечества. Заботясь об их благосостоянии, не упускайте из виду всеобщее благо».

Через десять лет Александр II бестрепетно расстанется с «американской» — более чем десятой — частью Большого отечества, не испытав по этому поводу ни малейшего душевного движения.

Глава 10

После продажи…

ТЕЛЕГРАФНОЕ сообщение Ассошиэйтед Пресс от 31 марта 1867 года о покупке Соединёнными Штатами Русской Америки ошеломило и американцев и русских.

Всех остальных, и особенно — англичан, впрочем, тоже.

Но если янки были ошеломлены радостно, то русские хотя тоже не верили своим глазам, читая это сообщение, но не верили потому, что это просто в голове не укладывалось — не то что в сердце! Газета издателя «Отечественных записок» Андрея Александровича Краевского «Голос» даже через несколько дней после получения сообщения из Вашингтона, в номере от русского 23 марта (4 апреля), называла его «невероятным слухом» и «злой шуткой над легковерием общества».

В номере от 6 апреля 1867 года «Голос» писал:

«Лиха беда начало: сегодня слухи продают николаевскую железную дорогу (её продали не слухи, а Рейтерн. — С.К.), завтра — русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут те же самые слухи продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет… Какой громадной ошибкой и нерасчётливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли повторить теперь подобную ошибку? И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь 5–6 миллионов долларов? Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их? Нет, решительно отказываемся верить этим нелепым слухам».

Но это были не слухи…

«Голос» возмущался открыто в реальном масштабе времени, а осторожный министр внутренних дел Пётр Александрович Валуев записал в своём дневнике 3 апреля (н. ст.) 1867 года лишь для отдалённых потомков:

«Получено известие об уступке нами наших американских владений… Никто из нас об этом не знал, кроме кн. Горчакова, министра финансов и Краббе. Странное явление и тяжёлое впечатление… Мы втихомолку продаём часть своей территории…»

В Европе все были удивлены, и от удивления русских иногда даже жалели. Бельгийская газета «Индепенданс белж» сгоряча написала правду:

«Что касается России, то трудно объяснить причины, побудившие её уступить американцам свои колонии в Америке, так как они составляют ключ от Берингова пролива и всегда так упорно отстаивались ею».

Русская Америка была, вообще-то, ключом ко всему Тихому океану, где в то время уже начинали формироваться совершенно новые геополитические условия. В Японии в следующем — 1868 году была открыта эпоха глубоких реформ — «революция Мэйдзи», которой предстояло быстро преобразить Японию и сделать её весомым фактором тихоокеанской ситуации.

Так чем же была продажа Русской Америки — глупостью, проявлением исторической слепоты или и впрямь холодным, точно обдуманным преступлением против настоящего и будущего России?

Наиболее просто было объяснить всё вульгарным шкурничеством… Скажем, Михаил Иванович Венюков, русский географ и этнограф, выпускник Академии Генерального штаба, член Русского географического общества с 1859 года — с 27 лет, член географических обществ Англии, Франции, Швейцарии, исследователь Дальнего Востока, Амура, Тянь-Шаня, Кавказа, был человеком явно хорошо осведомлённым. В 1877 году он эмигрировал из России, а в 1895–1901 годах издал свои воспоминания — бесцензурно, в Амстердаме. И там он, в частности, сообщал, что акционеры РАК после обнародования факта продажи вовсю занимались спекулятивными махинациями с акциями компании, чтобы получить за них от казны побольше, и особенно в том отличился… великий князь Константин.

Но сказать, что именно этим (или — прежде всего этим) поведение Константина и следует объяснять, — значит очень упростить ситуацию. Конечно, как во всякой социально-политической катастрофе, в растянувшемся на десяток лет позорном процессе умерщвления и похорон Русской Америки хватало всего и всякого, начиная с отвратительного своекорыстия. Ведь РАК, как и вся «элитная» Россия, тоже постепенно вырождалась. И в перспективе — при таких «царях», как Александр и Константин, при их министрах — РАК уже не смогла бы сохранить себя как явление национальное. И вполне логично — в рамках «логики» развала и краха, что внук Александра II Николай II, как и духовные потомки горчаковых, краббе и рейтернов, через тридцать лет после продажи Русской Америки привели Россию к авантюре Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), к бездарному порт-артурскому «проекту» «Желтороссии»…

Понимая это, видишь и полную несостоятельность, и очень вероятную ангажированностьутверждений академика Болховитинова насчёт того, что при анализе той ситуации якобы «отпадают все далеко идущие «гипотезы» и «предположения» о тайных мотивах «позорного решения», включая подкуп лиц из окружения Александра II».

Как это «отпадают»?

Наоборот! Изучение истории Русской Америки и обстоятельств её продажи однозначно наводит на мысль о сговоре внешних антирусских сил и их внутренних агентов влияния… Наводит с неизбежностью впадения рукавов дельты Волги в Каспийское море! Ясна и цель сговора и заговора: исключение условий для будущего могущества на Тихом океане России при обеспечении доминирования там, а также — и по всему миру, Соединённых Штатов Америки.

Это был давний, долго формировавшийся антироссийский заговор, возникший в англосаксонском мире параллельно с образованием США. И вряд ли простым совпадением было то, что в одном и том же 1776 году начались как «борьба» английских колоний в Америке «за независимость», так и третье плавание Джеймса Кука, которое было прежде всего акцией стратегической разведки русской зоны Тихого океана.

Нет, я не хочу сказать, конечно, что два этих события 1776 года были кем-то прямоскоординированы. Однако и рассматривать их независимо друг от друга будет для русских ничем не оправдываемым легкомыслием и верхоглядством — хотя бы в XXI веке. Эти два события объединяет их антирусский потенциал, объединяет антирусская линия Запада, давшая и «План договоров» 1776 года, и вояж Кука к берегам русской Азии и русской Америки. От этих примет 1776 года через доктрину Монро 1823 года тянется нить к сделке 1867 года.

И один ли Кук выступал тут агентом Запада?

Внешний мир, и особенно — силы наднациональные, очень волновал вопрос: «А что же происходит там, на таинственном Русском Севере?» Академик Вернадский в дореволюционных ещё «Очерках по истории естествознания в России» хорошо написал об этом:

«Ещё в 1712 году Лейбниц пытался выяснить и получить известия о «людях, отправившихся из Сибири на север так далеко, что они, наконец, пришли в тёплые страны»… Значительно позже — уже после не только экспедиции Беринга, но и Великой Северной экспедиции, во второй половине XVIII века — ряд учёных… считали, что около полюса находятся тёплые страны, что северо-восточный проход в Индию может быть найден и что только политические соображения… русских скрывают действительность, а академики Гмелин, Миллер и другие (члены русской Академии наук. — С.К.) заведомо писали ложное»…

Не только учёным, но и политикам, и вообще правящей элите Запада очень хотелось знать — чем реально располагают в полярных областях русские? Иностранная печать 40—60-х годов XVIII века нередко обвиняла русское правительство в том, что оно не сообщает об открытиях и плаваниях своих мореходов и промышленников… На сей счёт строились различные догадки вроде тех, о которых писал Владимир Иванович Вернадский, и они лишь разжигали любопытство, алчность, зависть и желание всеми этими русскими богатствами завладеть самим.

А вот мнение советского историка Александра Игнатьевича Андреева (1887–1959) — тщательного и крупного знатока проблемы… В предисловии 1948 года к сборнику документов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке» Андреев, имея в виду «соперничество западноевропейцев с русскими в Тихом океане в последней четверти XVIII века», писал:

«Между тем именно при учёте этих обстоятельств становится понятным тот усиленный интерес к Тихому океану, который был в Англии, Франции и Испании начиная с 70-х годов, когда русские успехи в открытии островов и земель Тихого океана стали широко известны. Отправка экспедиций Кука, Лаперуза, Ванкувера и других может быть понята только в связи с тем ревнивым отношением англичан и других, которое было проявлено ими уже в начале 70-х годов…»

Вернёмся к истории с экспедицией на Тихий океан капитанов Креницына и Левашова, которых туда отправила Екатерина II в 1764 году… Как известно, экспедиция считалась секретной, и подробные сведения о ней, основанные на документах Морского архива, были сообщены Гидрографическим департаментом Морского министерства только в 1852 году. Однако впервые отчёт об экспедиции был напечатан в 1780 году в одном из трудов Уильяма Кокса, члена Королевского колледжа в Кембридже и капеллана герцога Мальборо. Кокс имел в своём распоряжении даже судовые журналы Левашова и Креницына — в извлечениях.

Какие-то данные англичане получили официально — так, Екатерина распорядилась предоставить информацию королевскому историографу по Шотландии доктору Робертсону, автору изданной в Лондоне в 1777 году «Истории Америки» (в 1784 году она была издана в русском переводе). Робертсон специально приезжал за материалами в Россию, и вряд ли им двигал чисто научный интерес…

Был в Петербурге и Кокс, и, как сообщает доктор исторических наук А.И. Андреев, «несмотря на то, что источник Кокса не был известен, напечатанный им отчёт (об экспедиции Креницына — Левашова. — С.К.) был буквально переведён на немецкий язык и издан с некоторыми дополнениями Палласом, а позднее Бюшингом». Далее А.И. Андреев пишет, что Гавриил Сарычев с английского текста Кокса сделал новый перевод и «на основании его впервые на русском языке (жирный курсив мой. — С.К.) дал сведения об экспедиции Креницына — Левашова»!

Пример и показателен, и поучителен и даёт дополнительную пищу для вполне определённых размышлений…

Один из первых основательных исследователей истории Русской Америки — американский историк Банкрофт, работавший в архиве Ситки в 80-е годы XIX века, нашёл там секретную инструкцию Российско-американской компании А.А. Баранову. Компания требовала от Александра Андреевича непосредственных сношений с Петербургом, минуя Охотск и Иркутск, так как ни одна тайна там не сохраняется.

Как видим, предположения о широко разветвлённой уже тогда информационно-разведывательной сети англосаксов не только в русской столице, но и в Восточной Сибири оказываются не такими уж умозрительными и беспочвенными…

Завистливый и необоснованно подозрительный, меряющий всё на собственную своекорыстную мерку, ненавидящий Россию как раз за то, за что природная немка императрица Екатерина назвала её «Вселенной», англосаксонский Запад не мог оставить нас в покое и не мог не противодействовать нашему возвышению.

Во времена того же Кука «первенствующий профессор в университете в Единбурге и королевский историограф по Шотландии» Уильям Робертсон отправился в Россию за сбором материалов почему-то не по истории российского императорского двора, а о географических открытиях русских в Северо-Западной Америке…

Об англичанине Биллингсе и его коллеге по третьему плаванию Кука американце Джоне Ледьярде, совершившем разведывательное «путешествие» в Сибирь в 1787–1788 годах, уже говорилось… А вот странная фигура ещё одного англичанина — Макместра. Девять лет ходил в Восточную Индию, затем осел в Гамбурге, женился, народил пять детей. И вдруг с рекомендацией российского поверенного в делах в Гамбурге и Ганновере Форсмана явился в 1801 году в правление РАК и предложил свои услуги, наговорив с три короба… Он и Курилы поднять брался, и Баранову был готов помогать в Кадьяке, и рассказал о слабостях английской торговли, и оставлял в залог жену и детей в Петербурге, и половину просимого жалованья (немалого — 15 тысяч рублей в год) был готов оставить в компании её акциями, и в русское подданство был готов вступить…

Затем его след теряется… Авантюрист? Возможно… Но мне видится и в нём — уж да простится мне такая подозрительность! — ещё один английский разведчик.

А странные смерти светил Русской Америки?

А «конвенционные» страсти вокруг неё в конце царствования Александра I?

А доктрина Монро?

А зловещие фигуры Нессельроде и всех этих рейтернов и краббе?

А пока что ни разу ещё не упоминавшаяся фигура Джона Пола Джонса (1747–1792) — первого адмирала США, получившего свой адмиральский чин в России от Екатерины Великой? Пора, пора сказать и о нём…

Родившись в Шотландии под именем Джона Пола, он с юных лет ходил по морям, после тёмной истории с убийством «взбунтовавшегося» матроса на острове Тобаго перебрался в 1773 году в США, торговал рыбой и в 1775 году уже под именем Джона Джонса стал старшим помощником на фрегате «Альфред» — первом корабле «революционного» флота, поднявшем флаг «восставших» колоний. Затем успешно крейсировал у берегов Америки и Европы, единственный из моряков получил золотую медаль конгресса и в 1781 году был назначен командиром находящегося в постройке первого американского линейного корабля «Америка». В 1783 году Джонс появился в Париже — якобы как агент по продаже захваченных им кораблей, а там…

А там при содействии посланника США во Франции Томаса Джефферсона в начале Русско-турецкой войны 1787–1791 годов поступил на русскую службу в чине контр-адмирала. Уже тот факт, что самый вроде бы способный морской офицер США четыре года болтался в Париже, а не стоял на мостике «Америки», выглядит странно. В России же Джонс (Павел Жонс, Пауль Ионс, Поль Жонес, Ионсон) с мая 1788 года командовал эскадрой в Днепровском лимане и воевал — судя по уважительному отношению к нему Суворова, неплохо. Однако вскоре Джонс, к тому же склонный к употреблению виски (Суворов в письмо Д.И. Хвостову от 10.09.1791 включил четверостишие со строкой о «креслах висковых» «сэра Ионсона»), создал конфликтную ситуацию и уже осенью 1788 года укатил в Петербург. В январе 1789 года он предложил Екатерине вначале проект русско-американского союза против Турции и Алжира, а затем — идею широкой коалиции европейских держав во главе с Екатериной для полного разгрома североафриканских пиратов. Проекты были, конечно, авантюрой, но целью их было обеспечение безопасности плавания торговых судов США в Средиземном море с доступом в Чёрное море. Как минимум же принятие предложений Джонса к реализации отвлекало бы Россию от решения насущных для неё задач. В итоге Джонса вежливо сплавили в двухгодичный отпуск, и он в сентябре 1789 года уехал в Париж, где в 1792 году скончался.

«Русская» история Джонса в общем контексте «русской» политики ранних США выглядит как очередная попытка спровоцировать Екатерину II на действия, осложняющие положение во внешнем мире России, но упрочняющие положение США — исторический штрих, вполне для США характерный. Конечно, с Екатериной и Потёмкиным подобные номера успеха иметь не могли, но явный шармёр Джонс, умевший и крепко поддержать компанию за столом, не мог не обрасти за петербургский год дружественными «русскими» связями. Так что история и натура Джонса позволяют видеть в нём прямого стратегического разведчика и резидента США, внедрённого в Россию Джефферсоном как в видах провокаций, так и в разведывательных целях, поскольку дипломатические отношения с Россией Америка устанавливать не торопилась.

«Русская» история «Пауля Жонса» — это одна из странностей и загадок Америки для России XVIII века. А странности уже XIX века с «обоймой» из трёх подряд «российских» в кавычках посланников в США?

О двух из них — Бодиско (с 1837 по 1854 год) и Стекле (с 1854 по 1868 год) — сказано достаточно, и прибавлю лишь одно: они оказались абсолютными чемпионами по сроку пребывания в США среди русских дореволюционных дипломатических представителей — 17 и 14 лет соответственно. До них и после них типичный срок — два-четыре года, редко — семь. Бодиско и Стекль пробыли в США намного более десяти лет, и через этот десятилетний рубеж кроме них перевалил лишь ещё один — предшественник Бодиско, Павел Андреевич фон Криденер…

О нём тоже вполне намеренно ничего не было сказано тогда, когда речь шла об эпохе, в которую этот потомок старинного немецкого рода, восходящего к XIV веку, представлял Россию за океаном. Эпохой этой было царствование Николая I, которую можно назвать также и эпохой Карла Нессельроде…

В самом начале воцарения Николая (Карл «царствовал» уже несколько лет ещё при Александре), 15 июля 1826 года Криденер назначается посланником России в США с задачей «увековечить согласие, которое характеризует их настоящие отношения». Нессельроде в инструкциях ему указывал на «совпадение интересов и взаимность в выгодах», а также на то, что «между Россией и Соединёнными Штатами существует союз, который мы считаем нужным развивать».

Криденер сей «союз» и развивал, активно содействуя заключению того русско-американского торгового договора 1832 года, который закрепил «конвенционный» грабёж Русской Америки.

В 1828 году янки установили таможенные тарифы, названные потом «Tarif of Abominations» — «тарифы абсурда» («abomination» также означает «ужас, мерзость, отвращение»). Они составляли 37–49 % от стоимости ввозимых товаров. Причем тарифами абсурда облагались даже товары, в США не производившиеся и, следовательно, конкуренции внутренним производителям не составлявшие. От этого особенно страдал русский экспорт, и Криденер якобы активно добивался отмены тарифов и к 1832 году добился. А потом и заключил с янки торговый договор. Всё это напоминает опять-таки игру, отвратительную тем более, что Россия стараниями Криденера в 1830 году сыграла решающую роль в заключении договора США с турками. И этот американо-турецкий договор обеспечил янки выгодные торговые позиции в Турции и на Чёрном море — «под боком» у России.

Одиннадцать лет посланничества Криденера в США — это очень важные годы, многое определившие в будущем падении РАК и Русской Америки. И случайным ли совпадением это оказалось?

Павел Криденер был сыном русского посланника в Дании Алексея Ивановича Криденера и мистической знакомицы императора Александра I — Юлии Криденер. Влияние Криденер на царя было исключительно негативным в психологическом отношении, а как она влияла на него политически — сказать сложно… Но мне она представляется до некоторой степени чем-то вроде того, чем была для физика-ядерщика Андрея Сахарова Елена Боннэр — некой гипнотизирующей дамой, подавляющей личность ей доверившегося мужчины и навязывающей ему волю — не свою, а волю тех, чью волю она выполняет.

Через отца же Павла Криденера — Алексея Криденера, в его бытность посланником России в Копенгагене, решался вопрос о приглашении на русскую службу Джона Пола Джонса, находившегося при Джефферсоне в Париже. Деталь тоже ведь небезынтересная…

Сын такой вот матери и такого отца и представлял Россию в США с 1826 по 1837 год, то есть тогда, когда Соединённые Штаты Америки готовились к новому подъёму — в том числе и за счёт России, за счёт нарастающего грабежа Русской Америки.

Криденера сменил Бодиско.

А Бодиско — Стекль…

НЕТ, воля ваша, но вокруг Русской Америки с самого её начала вилось столько разного рода «тумана» англосаксонского и ещё кое-какого происхождения, что до него далеко и знаменитому туману лондонскому… И тем более не обошлось без густого тумана и ловко поставленных дымовых завес в финале!

Одно включение в число продаваемых земель острова Святого Лаврентия оказывается тем шилом, которое торчит из мешка и колет глаза откровенной правдой о продаже Русской Америки. Один бывший русский, а с 1867 года американский остров Св. Лаврентия доказывает, что «договор» о «продаже» «Аляски» был грязной сделкой, сговором, сознательным предательством продажной александровской элитой национальных интересов России…

Уж «Лаврентий»-то в договор можно было и не включать! И уж «Лаврентий» никак не встраивается в версию о том, что янки желали покупкой Аляски зажать в геополитические «клещи» англичан в Канаде. Как, впрочем, в эту версию не втиснуть и Алеуты, и острова Прибылова, и даже — архипелаг Александра с островом Баранова и Ново-Архангельском.

С момента продажи прошло более десяти лет, и 17 февраля 1870 года Маркс писал из Лондона своему другу Людвигу Кугельману в Ганновер о некоем аналитике Готфриде Кинкеле:

«В его глазах уступка русской части Северной Америки была не чем иным, как дипломатической хитростью русского правительства (?! — С.К.)… Но главное заключается в следующем: американский конгресс опубликовал недавно документы об этой сделке. Там имеется, между прочим, отчёт американского поверенного, который прямо пишет в Вашингтон: с экономической стороны приобретение это пока не стоит ни цента, но — но янки благодаря этому отрежут с одной стороны Англию от моря и ускорят присоединение всей британской Северной Америки к США. Вот где собака зарыта!»

Вряд ли можно безоглядно доверять «документам» конгресса, тем более что Маркс с ними был знаком, по утверждению некоторых источников, в изложении «Times». Приобретение «Аляски» давало экономический эффект сразу же — уже за счёт легитимизации деятельности граждан США в этом регионе, и даже — за счёт поставок аляскинского льда в Калифорнию.

Не оправдался и прогноз Маркса, впервые высказанный им, напоминаю, ещё 2 апреля 1867 года… США не смогли присоединить к себе британскую Северную Америку, и Канада — вопреки прогнозам Маркса, и не его одного, — так и не стала новым штатом (штатами) США.

Зато в сообщении Маркса 1870 года ценно и верно прежде всего то, что из него видно активное, инициативное отношение США к проблеме. Нам то и дело заявляют, что инициатива исходила якобы от России, от Константина, а оказывается — нет! Русскую правящую элиту — того же Константина — просто умно подталкивали к идиотским и предательским с точки зрения национальных интересов России инициативам. Исходный же толчок процессу давали другие…

Сын императора Александра II — император Александр III ещё в бытность наследником престола, в 1879 году, писал о своём дяде: «Генерал-адмирал делает, что ему другие вбивают в голову. Просто злость берёт иметь дело с такими людьми».

Вот уж что точно, то — точно!

И ещё одно… Маркс зря доверился уверениям в текущей экономической никчёмности сделки для США. Один, повторяю, чистый лёд для калифорнийских мясных туш по дешёвке чего стоил… А ведь в перспективе было же ещё и чистое золото! Однако янки действительно особо не стремились развивать доставшиеся им новые территории — к этому моменту мы ещё вернёмся. И поэтому Америке тогда было выгодно публично заявлять, что виноград-то если не зелен, то, дескать, мелок…

Далее… Публикации «документов конгресса», подобные тем, на которые ссылался Маркс, косвенно поднимали авторитет русского царя: мол, продажей он подрывал могущество вечной антагонистки России — Англии. А в действительности «собака была зарыта» не в желании России или США лишить Англию её заокеанского доминиона (Канада стала им как раз в год продажи Русской Америки — в 1867 году). «Собака» была «зарыта» именно в реализованном плане лишения России её части американского континента, которая придавала России принципиально иной облик не только на Тихом океане, но и на всей геополитической карте мира.

Этого Маркс, похоже, не понял. И уже не в развитие мысли, а просто так, «в довесок», приведу следующую деталь из его письма 1870 года… Маркс писал Кугельману, что курс рубля на лондонской бирже упал до 28–29 пенсов при норме в 40 пенсов. А одной из причин было то, что вследствие конкуренции американских хлебов на мировом рынке вывоз хлебов из России сократился на одну треть.

Такая вот была у России с Америкой «дружба» — как у мужика и медведя из русской сказки. Причём роль облапошенного раз за разом медведя янки отводили «дружественной» России.

Всего лишь одна историческая деталь, относящаяся ко временам после продажи Русской Америки. Но как перемешано в ней точное и ошибочное, подлинное и притворное. И это смешение точной информации и злонамеренного мифа было характерно для освещения (или — затемнения?) проблемы Русской Америки как в XIX, так и в XX веке, и остаётся характерным для века XXI…

ВОТ ЕЩЁ одна её сторона — алеуты…

«Словарь американской истории с колониальных времён до Первой мировой войны» издания 1997 года под редакцией академика Фурсенко сообщает, что алеуты (самоназвание — унанганы) к середине XVIII века имели численность «от 10 до 25 тыс. чел.». И уже эта исходная цифра даёт возможность для любых манипуляций. Если реально алеутов к моменту начала эпохи Шелихова было, скажем, 10 тысяч, а через полсотни лет стало реально же 15 тысяч, то всё равно можно заявлять, что русские истребляли алеутов массами, если принять их исходную — по Фурсенко — численность в 25 тысяч человек.

Поэтому не приходится удивляться, что в том же источнике сказано: «Алеуты, добившиеся высокого совершенства в морских промыслах, стали объектом жестокой эксплуатации со стороны русских купцов, в результате чего о-ва обезлюдели (ок. 2,5 тыс. чел. к 1834)». Ну, не русские, а просто людоеды — хоть в Нюрнбергский трибунал их отдавай!

Вторит экс-советскому академику Фурсенко и постсоветский академик Болховитинов… В изданной в 1994 году «Истории внешней политики и димломатии США…» заявлено следующее:

«После Второй мировой войны в нашей (то есть советской. — С.К.) литературе утвердилось мнение о прогрессивном характере русской колонизации, а само слово «колонизация» практически исчезло со страниц советских изданий (его стали заменять термином «освоение»). Между тем российская колонизация, как и колонизация английская, испанская или французская, была непрерывно связана с насилием, обманом, подчинением и эксплуатацией местного населения…»

Ещё один нео-«петербуржец», профессор Андрей Вальтерович (?) Гринёв, опубликовал в номере 8 журнала «Вопросы истории» за 2003 год статью с показательным названием «Характер взаимоотношений русских колонизаторов (жирный курсив мой. — С.К.) и аборигенов Аляски», где много распространяется о якобы жестоком избиении русскими промышленниками алеутов.

Вообще-то, Алеутские острова — это не Аляска, а Алеутские острова. Но профессор Гринёв имеет степень доктора исторических, а не географических, наук, так что — что уж там… Тем более что об историях он пишет неприглядных — да ещё и со ссылками на архивы Русского географического общества, на известных нам Сарычева, Головнина, Хвостова с Давыдовым…

Но как Гринёв ссылается, например, на Гавриила Сарычева? Он, со ссылкой почему-то на записки И.А. Вениаминова об островах Уналашкинского отдела 1840 года, так цитирует путевой журнал Сарычева 1790 года: «Жителей на Четырёхсопошных островах было прежде много (жирный курсив везде мой. — С.К.), но нониче нет». В изданном же в 1952 году «Путешествии флота капитана Сарычева…» в записи от 30 мая 1790 года на стр. 135 говорится: «На Четырёхсопошных островах прежде были жители, но теперь они необитаемы». Причём надо знать, что на Алеутах имела место миграция жителей как в пределах одного острова, так и между островами, а при этом нередко происходили и междоусобия самих аборигенов.

Степан Крашенинников в своём «Описании земли Камчатки» XVIII века описывал кочевых («оленных») и оседлых коряков. Он отмечал, что у них наблюдаются «различия и в характере их поведения и в обычаях», а далее сообщал поразительные вещи:

«Оленные коряки столь ревнивы, что убивают своих жён при одном только подозрении. Если же обнаружится неверность, убивается и женщина, и её любовник… Напротив, у оседлых коряков и особенно у чукчей лучшее свидетельство наличия дружеских отношений заключается в том, что во время поездок друг к другу они одалживают гостям своих жён и дочерей. Поэтому нестерпимой обидой считается, если гость откажется от жены хозяина. Тогда ему угрожает смерть, как человеку, пренебрегающему дружбой хозяина, что, как говорят, с нашими анадырскими казаками и происходило из-за незнания местных обычаев».

Уже отсюда видно, какой непростой и неоднозначной могла быть местная ситуация даже в пределах одного региона. И русским приходилось на этом фоне то и дело оказываться не просто в форс-мажорных, но и в плохо осознаваемых ими новых обстоятельствах. Причём немногочисленным русским грозили сразу разные и неожиданные опасности, поэтому они даже не из особого человеколюбия, а из чувства самосохранения не могли вести себя по отношению к аборигенам с немотивированной агрессивностью и спесью, как это было характерно для западноевропейских колонизаторов во всех частях света.

Тем не менее русский передовщик Иван Соловьёв выглядит в изображении профессора Гринёва холодным садистом. Якобы для того, чтобы проверить, на каком человеке остановится пуля, Соловьёв якобы простреливал двенадцать связанных вместе алеутов (Гринёв в скобках сообщает: «говорят, пуля остановилась в девятом»). Как можно связать в ряд двенадцать (!) человек, да ещё так, чтобы они стояли по струнке, когда их убивают, профессор не задумывается. И он же не даёт себе труда спросить — насколько достоверны используемые им сведения И.Е. Вениаминова, автора труда 1840 года «Записки об островах Уналашкинского отдела», жившего через семьдесят пять лет после Соловьёва? И всё ли верно говорили таким «информаторам» некие «старики-алеуты»? Ссылка на лейтенанта Давыдова не более достоверна — он был на Алеутах вместе с лейтенантом Хвостовым через сорок лет после Соловьёва.

Если мы обратимся к запискам К.Т. Хлебникова, собиравшего в XIX веке сведения и выписки за много лет из различных источников, то найдём там и описание одного из сражений Соловьёва с алеутами, когда русские отомстили за коварное убийство промышленников Дружинина и Медведева… Но в записях Хлебникова, относящихся к событиям полувековой давности, явно усматриваются несоответствия, которые он не анализировал, да и не обязан был анализировать. О конфликте с участием Соловьёва, когда тот взорвал порохом «одно (жирный курсив везде мой. — С.К.) укреплённое жилище», Хлебников пишет: «Очевидцы рассказывали, что убитых было не более 200…» Но, тут же цитируя замечания лейтенанта Давыдова «об истреблении русских судов», Хлебников пишет: «Они (спасшиеся от алеутов русские промышленники. — С.К.) пробыли там до прихода передовщика Соловьёва, который в отмщение истребил более 3000 алеутов, засыпая их иногда под развалинами юрт целыми селениями…» При этом и цифра в «200 убитых» явно была преувеличена, недаром у криминалистов есть профессиональная поговорка: «Лжёт, как очевидец».

Ссылаясь на подобные, десять раз искажённые, «данные», Гринёв называет цифры якобы «уничтоженных Соловьёвым» алеутов на одних лишь Лисьих островах, — то ли три, то ли — пять тысяч человек, оговариваясь, правда, что некоторые исследователи считают эти цифры «явно преувеличенными». Но у Соловьёва при таких масштабах избиения просто не осталось бы порохового припаса на морских бобров! Все стычки Соловьёва с алеутами происходили в формате предварительного и инициативного нападения аборигенов на русских мореходов и промышленников.

Ничтоже сумняшеся Гринёв упоминает «Репорт морехода Ивана Соловьёва прапорщику Т.И. Шмалеву», который цитировал и я… Но — лишь упоминает. Если же прочесть весь этот «репорт», охватывающий двухлетнюю — с 1774 по 1776 год — эпопею Соловьёва и его товарищей, то станет ясна вся ложь профессорских «обвинений» и будут разоблачены инсинуации самого Гринёва. Жаль, нельзя привести этот «репорт» полностью, однако вот небольшая, вполне представительно описывающая ситуацию, часть его…

Бывшие «толмачи»-алеуты Соловьёва — Агюяк и Кашмак, вышедшие к русским добровольно, рассказали гостям о систематических и коварных избиениях русских алеутами, и, как сообщает Соловьёв, предупредили: «Тоены (то есть старшины, вожди. — С.К.) того острова… мужиков (то есть простых алеутов. — С.К.) склоняли: как де русские придут и ежели благополучно выдут на землю и поселятся на наших островах, доколе станут жить вместе, тогда походами на них не ходить, нам де удачи не будет, а жить де сперва станем дружно; а как разъедутся на промысел по артелям, тогда де, учиним нападение вдруг, чтоб они из одной в другую артель не могли подать вести, и так обманом русских лутче можем прибить всех без остатку»…

Написав это, Соловьёв далее признался: «И я, как услышал о таком неблагополучии, весма стал жить осторожно…»

Иван Максимович Соловьёв не был профессором и образованным человеком. Он даже терминологией европейской морской не пользовался и в своём «репорте» писал так: «Курш(курс. — С.К.) имели глубником (по-поморски — ветер от северо-запада. — С.К.) на обедник (юго-восток и ветер с юго-востока. — С.К.)…», «курш имели между западом и шолоником (юго-западный ветер. — С.К.)…». И не предполагал русский передовщик, что его «репорт» через века будут изучать учёные и квазиучёные… Поэтому писал он просто и искренне — о том, что делал и что думал. А вот же — нет в его рассказе и намёка на презрение к алеутам, нет любования собой, несущим «бремя белого человека», которым так гордились англичане.

Скажем, Иван Максимович пишет об одной из своих поездок и честно сообщает: «А в том разъезде от тамошних народов никаких шалостей не видал, ибо я, охраняя себя, и с ними обходиться имел при том крепкую предосторожность».

СОЛОВЬЁВ описывает и стычки с алеутами. Ведь это было не кино — это была жизнь, жизнь в жёсткие и жестокие времена. Но было-то у Ивана-передовщика с самого начала всего 55 человек (из них 13 — камчадалы), да от болезней 28 человек умерло. Алеуты же умели искусно бить сторожкого морского зверя. Если бы им противостояла горстка алчных убийц, то вряд ли островитяне позволили бы ей истреблять себя тысячами (!). Нет же — «новорусские» академики и профессора облыжно уверяют нас, что наши предки были ничем не лучше в своём поведении с аборигенами осваиваемых ими мест, чем англосаксы, испанцы, французы, голландцы, бельгийцы и прочие европейцы в их колониях. Что аборигенов Северо-Западной Америки русские безжалостно, а то и для забавы, выбивали так, как это проделывали по другую сторону континента янки…

А ведь всё было не так!

Обратимся к некоторым схожим моментам последней экспедиции Кука, в ходе которой Кук был убит, после чего англичане предприняли акт мщения. Сразу отмечу, что в отличие от крайне неточных, кроме «репорта» самого Соловьёва, данных о деталях конфликта последнего с аборигенами, относительно инцидента с Куком мы имеем точные факты, зафиксированные в реальном масштабе времени в дневниках соплавателей Кука, его подчинённых.

Карательную экспедицию после гибели Кука проводил лейтенант Дж. Рикмен… Хирург экспедиции Дж. Лоу писал, что с островитянами обращались самым скотским образом и беззащитных людей истребляли с невероятной жестокостью и дикостью. Два тела обезглавили и выставили на кольях для устрашения гавайцев. В то же время штурман У. Блай считал, что только так можно было усмирить островитян.

Конечно, убийство Кука было в любом случае подлым и жестоким актом, но и англичане вели себя провокационно. Матрос У. Гриффин в своих записках отмечал, что ещё при живом Куке лейтенант Уильямсон без всякого повода выстрелил в островитян и убил одного из них, и «это действие, — как писал Гриффин, — трусливое и подлое, крайне рассердило капитана Кука». Причём сам Уильямсон позднее лицемерно «признавался»: «…сожалею, что наши добрые намерения в отношении туземцев не сопровождались той гармонией и дружбой, на которую мы горячо рассчитывали». Последнее заявление, впрочем, было явно рассчитано «на публику» — в отличие от чисто делового внутреннего «репорта» Соловьёва на имя прапорщика Тимофея Шмалева.

Не забудем, что экспедиция Кука не имела целью оседание её членов на Сандвичах-Гавайях, в то время как промышленные партии русских исходили из того, что острова ими объявлены российским владением, и они будут находиться здесь постоянно. Вопрос безопасности стоял для того же Соловьёва принципиально иным образом, чем для Кука и его команды. Кук пришёл и ушёл, а Соловьёв и другие русские мореходы осваивали новые земли, желая при этом не истребить аборигенов, а «привести» их «в российское подданство»…

Гринёв же, по сути, в своей «академической» статье тщательно собрал и выдал за историческую истину все слухи и сплетни тех лет, а порой — и похуже. Так, он подвергает сомнению лояльность Шелихова к аборигенам и описывает стычку Шелихова с кадьякцами, в которой, по словам самого Шелихова, тот старался вести пушечный огонь по скалам и хижинам, а не по людям. Шелихов писал: «сколько я ни избегал пролития крови, нельзя однако ж думать, чтобы не было при сем несколько из них убито».

Гринёв комментирует это в следующих выражениях: «По свидетельству подлекаря М. Бритюкова, этих «несколько» было более 500 человек, причём попавших в плен мужчин Шелихов приказал отвести в тундру и переколоть копьями (? — С.К.)».

Однако Гринёв умалчивает, что Бритюков был последовательным ненавистником Шелихова и подал на него форменный донос, поскольку обвинение в неоправданных репрессиях против аборигенов было в глазах российских властей серьёзным делом. Бритюков просто оговорил Шелихова — своего врага. И в письме от 30 августа 1789 года правителю русских поселений в Америке Евстратию Ивановичу Деларову Шелихов — среди наставлений, советов и новостей — сообщал: «Бритюков прошлого году на меня в ложных доносительствах, и за ложный ево донос по изследованию конечно будет законом наказан, хотя уже он и сам стократно раскаеваетца, но пособить ему никто не будет в силах, потому что донос его высоко пошол, где царствует справедливость одна (то есть к Екатерине. — С.К.)…».

Впрочем, как говаривал Александр Васильевич Суворов: «Бог — с нами, и бог с ними…» Так что бог с ними — с бритюковыми, болховитиновыми, гринёвыми..

Но как всё же всё было на деле?

ВО-ПЕРВЫХ, вряд ли и в лучшие времена на Алеутах было более 10 тысяч коренных жителей — основания так полагать есть, потому что мало-мальски достоверные переписи XIX века не приближаются даже к этой цифре, а при этом в разные периоды 1820—1840-х годов данные достаточно стабильны на уровне 5–8 тысяч человек. Причём не забудем, что в России привыкли вести счёт на «ревизские души», то есть подсчитывали лишь мужчин.

Во внутренней, «компанейской» записке РАК от 23 декабря русского стиля 1816 года сообщается, что в 1806 году «крещёных алеут и американцев… считалось более 20 тысяч душ обоего пола». Но тут учтены и материковые аборигены, которых было больше, а не только островитяне… И опять-таки, если для официальных данных была свойственна «ревизская» направленность, то при подсчёте христианских душ не забывали даже младенцев.

Коллектив академика Фурсенко сообщает о 2,5 тысячи алеутов к 1834 году, однако есть данные о примерно 6 тысячах их в те же годы. Тем не менее как быть с основным обвинением «новорусскими» историками Шелихова и соратников Шелихова фактически в геноциде?

Попробуем и в этом разобраться…

В непростом для России, но уже — прочно победном, 1944 году в Ленинграде в издательстве Академии наук СССР вышел в свет сборник материалов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII–XIX веках»… Сегодня это — уже двойной документ двух эпох: 1) эпохи подвижнического отстаивания русскими интересов России в Русской Америке и 2) эпохи отстаивания Советской Россией во время Великой Отечественной войны правды о русской истории… Так вот, периодом с 5 мая 1786 года по апрель 1787 года датировано помещённое в сборнике «Наставление Г.И. Шелехова главному правителю К.А. Самойлову»…

Прямое цитирование документов XVIII века осложнено тяжеловесным языком того времени — читать их нередко непросто, хотя и интересно. Однако кое-что процитирую прямо…

Пункт второй наставления начинался так: «По усиливании же российских компаний нашей людей в сем крае (на Алеутах и Аляске. — С.К.) стараться через всякие снисхождения кытатских, алексинских, кинанцов, чугачь приводить в совершенное российскому императорскому престолу подданство…» Высокомерные и жестокие пришельцы по мере усиления имеют склонность к подавлению аборигенов, а Шелихов говорит о «снисхождении» по мере «усиливания»… Что-то не вяжется это с обвинениями словаря Фурсенко и профессора Гринёва…

А вот извлечение из пункта третьего:

«Во время примерения вышесказанных обитателей объявлять каждому законныя и спокойственныя к человеческому благу и отечества нашего учреждения и растолковывать всегда… чтобы они древния свои поступки злыя оставили, как-то: междуусобныя разбои, воровства против россиян, убийственныя замыслы и всякое непостоянство…»

А вот — из пункта четвертого:

«А при том всегда во время объездов чрез разных и верных толмачей разведывать и… наблюдать, чтобы все пришедшия обитатели в подданство не имели от лености и нерадения здешних продуктов в пищи и в одеянии нужды, не так, как они по лености и распутно по воле своей до нас бедно жили…»

И, наконец, из пункта пятого, но — далеко не последнего:

«Заведенное мною российской грамоте здешних обитателей детское училище умножить… что весьма в сем краю почитать должно для познания просвещенного учреждения в благоденствии человеческого рода полезным и нужным…»

Неужели уже из этого чисто внутреннего документа компании, оставляемого Шелиховым на острове Кыктак (Кадьяке) енисейскому купцу Константину Алексеевичу Самойлову, не видна подлинная политика русского купца Шелихова по отношению к аборигенам Алеут и Аляски?

Убивать аборигенов русским, увы, приходилось. Потому что они — как уже было сказано выше — убивали русских. Аборигены Алеутских островов и Аляски были далеко не всегда дружелюбны уже в силу немотивированного неприятия чужого — того, что учёные называют «ксенофобией».

19 апреля 1787 года Шелихов в своём доношении «Его высокопревосходительству господину генералу поручику правящему должность Иркутского и Колыванского генерал-губернатора и разных орденов кавалеру Ивану Варфоломеевичу Якобии от морских Северовосточного океана вояжирований компаниона рыльского купца Григория Шелихова» писал: «В разсуждении многолюдственного числа (а русских у Шелихова не было и полутора сотен. — С.К.) обитающих на… островах… разных немирных народов, также по… сырости морского воздуха цынготной болезни, встречались всякие препятствия, кои я принужден был сносить бодрым духом и всеми способами… Но при всей такой… слабости, от покушаемых обитающими народами на нас зверских нападениев должно было недремлющим оком иметь всякую осторожность и оборону без страху и утомления…»

Григорий Иванович писал далее, что хотя «тамошние народы… часто и сильно многолюдством на нас нападали», но русские всегда успешно отбивались.

Собственно, у Шелихова были те же проблемы, что и у Соловьёва, и у других его предшественников. Алеуты нападали на промышленников и «работных людей», «покушаясь делать разбойническия по ночам и в сильный дождь и ветр нападения», но шелиховцы были весьма терпеливы, хотя Шелихов честно признавался Якоби, что «при том всемерно и нашей общественной стороне было не без крайности».

Конечно, сдерживаться в той ситуации можно было не всегда, но «возможным истолкованием через толмачей приласкивая», русские убеждали алеутов, «чтоб они, не имея ни о чем никакого сумнения, обходились с нами дружественно».

Вот какой оказывается документальная правда о проблеме…

«ДОНОШЕНИЕ» Шелихова Якоби взято из уже другого сборника материалов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке», изданного в 1948 году Государственным издательством географической литературы к 200-летию со дня рождения Григория Ивановича и посвящённого его памяти. Так Россия Советская почтила имя славного сына России Вечной…

Григорий Шелихов был не обычным купцом, как не был просто купцом и Андрей Баранов. Они были людьми широкого государственного ума, и уже поэтому с самого начала Русской Америки там не могло быть места ничему, похожему на геноцид. Отвлечение мужского населения Аляски и Алеут на промыслы РАК приводило в какие-то моменты к полуголодной ситуации среди аборигенов, хотя и не к голоду. Но тут уж что-то исправлять было сложно. Парткомов КПСС в факториях РАК не водилось, да и от идей социальной справедливости её директора были — спору нет — далеки. Но можно ли им ставить это в вину? Во времена Шелихова и Баранова капитализм ещё не превратился ни в помеху прогрессу человечества — как к началу Первой мировой войны, — ни в тот живой смердящий труп, которым он стал к началу XXI века.

С другой стороны, в первые годы Русской Америки сами алеуты жили так, что на особый расцвет и особо долгую продолжительность жизни рассчитывать не могли. Вот как описывал их быт в 1804 году Лисянский:

«Вообще можно сказать, что кадьякцы не имеют ни малейшей склонности к соблюдению чистоты. Они не сделают лишнего шага ни для какой нужды. Мочатся обыкновенно у дверей в кадушки, множество которых стоит всегда наготове. Эту жидкость они употребляют для мытья тела и платья, а также для выделки птичьих шкурок. Правда, как мужчины, так и женщины, большие охотники до бань, но они ходят в них только потеть, если у кого голова слишком грязна, то он моет её мочой. Впрочем, платье надевают прежнее, как бы оно ни было запачкано».

Таким был «замкнутый цикл» первобытного бытия алеутов — почти как у космонавтов. Конечно, сложный состав мочи обуславливает и её определённые антисептические свойства, но всё же режим гигиены был у алеутов несколько своеобразным. При такой «гигиене», плюс при проникновении в эту тихоокеанскую зону янки с их спиртом — да ещё и не вымирать!

В дополнение к сказанному приведу пример, географически немного не тот, но цивилизационно — схожий… Гиляки (нивхи) издавна населяли низовья Амура и Сахалин. И в своём «Острове Сахалине», написанном в 1890 году, Чехов (сам, напомню, врач) сообщал:

«Прямых наблюдений над болезненностью гиляков у нас нет. Но о ней можно составить себе некоторое понятие по наличности болезнетворных причин, как неопрятность, неумеренное потребление алкоголя, давнее общение с китайцами и японцами… Наши приамурские инородцы и камчадалы получили сифилис от китайцев и японцев, русские же тут ни при чём…»

Сказано определённо, и сказано человеком не только наблюдательным, но и абсолютно честным.

В записках К.Т. Хлебникова имеется немало цифровых данных о численности населения русских островов Тихого океана и т. д., однако относительно многих цифр он сам пишет: «Все сии заключения основаны на слухах, догадках и в скорое (т. е. непродолжительное. — С.К.) пребывание…»

Говоря языком современным, Хлебников отмечал, что оценки численности населения не могли не быть очень приблизительными и поверхностными со склонностью к завышению, поскольку эти оценки долгое время были результатом недолгих наблюдений, а не статистически достоверной переписи.

В то же время Хлебников, отмечая, что алеутов нередко вывозили для работ РАК на континенте и в промышленных партиях, далее свидетельствует, что «главнейшее уменьшение(численности. — С.К.) последовало не от вывоза, а от болезней, кои между европейцами будучи обыкновенны, у новооткрытых народов были гибельны»… О том же писал в своих разъяснениях относительно причин уменьшения численности аборигенов и А.А. Баранов.

Одним из факторов повышенной смертности аборигенов Русской Америки стала и великая эпидемия оспы 1835–1840 годов, пришедшая в Русскую Америку с юга, из английских владений. Она пришлась на правление И.А. Купреянова, и бывший в Ново-Архангельске в 1838 году Василий Завойко писал: «Колош, живущих в пределах [Русской Америки], т. е. от Кайгана до Якутата, теперь считается не более 6000 (до 1835 года, или эпохи появления здесь оспы, их было 10 000), а постоянных жителей колош подле крепости в Ситхе — до 750, на Алеутских островах до 2200, на Кадьяке — до 2300, в Чугаче кенайцев и других живущих на Аляске не более 3500».

Русских спасала вакцинация, проводимая компанейским врачом Эдуардом Леонтьевичем Блашке. Он же вакцинировал и аборигенов. Причём в наименьшей мере оспа затронула именно алеутов, и именно потому, что они были наиболее тесно связаны с РАК и охотнее шли на вакцинацию. Зато сохранившие обособленность колоши-тлинкиты стали сопротивляться вакцинации, отчего в окрестностях Ново-Архангельска погибло около 400 индейцев.

При всём при том в XVIII веке алеутов было, скорее всего, более 10 тысяч, а в XIX веке их столько не насчитывалось. Однако причиной была не «бесчеловечность» РАК, а нелегальная деятельность в Русской Америке «бостонцев» и прочих англосаксонских «цивилизаторов». Эти нравственные уроды любили убивать не то что ради выгоды, а просто ради убийства — достаточно вспомнить выбитые ими в считаные десятилетия огромные стада бизонов в прериях США. (Впрочем, здесь имелась и «рациональная» причина — так лишались продовольственной базы и обрекались на вымирание американские индейцы.) Более же всего янки и бритты любили прибыль — а что может быть более прибыльного, чем получить за «огненную воду» шкурку бобра? То, что алеут сопьётся и вскоре умрёт, — это «его проблема».

А огнестрельное оружие, продаваемое «бостонцами»? Оно использовалось аборигенами не только на промыслах и в первый русско-американский период — против русских, но в какие-то моменты — друг против друга в междоусобицах. А это численности алеутам и тлинкитам тоже не прибавляло.

О РОЛИ англосаксов, нагло, хотя и воровски проникавших в Русскую Америку, нынешние постсоветские «историки», кормящиеся на гранты США, помалкивают или говорят мимоходом. Но не русские истребляли алеутов. Если бы это было так, то не мог бы один русский служащий РАК управлять отдалённой островной факторией в течение многих лет! Управлять, живя в окружении тех же алеутов. Мир при этом гарантировался не угрозой репрессий, а осознанием алеутами того простого факта, что русские им — не враги.

К двадцатым годам XIX века в русских колониях в Америке уже имелась какая-то статистика. Так вот, в соответствии с ней там жило 448 русских, 553 креола, 5334 алеута, 1432 кенайца и 479 чугач. Это, естественно, — не всё местное население, а лишь та часть его, которая была прямо связана с русскими поселениями РАК. Однако русских тут немного, по современным представлениям — горстка. Но — лишь по современным… Для сравнения приведу данные официальной переписи населения Аляски в 1880 году — когда она уже тринадцать лет была «территорией США»: 392 белых, 1683 метиса, 1960 алеутов, 17 488 эскимосов, 8655 индейцев.

Цифры взяты из изданного в реальном масштабе времени словаря Брокгауза и Ефрона, и это, скорее всего, уже полная статистика. Резкое увеличение числа эскимосов следует отнести, очевидно, к особенностям и различиям демографического учёта в России и США и проникновению статистиков США в глубинные районы Аляски.

Возьмём данные промежуточные… В 1860 году в Русской Америке насчитывалось 12 007 христиан, среди них: русских — 784 (576 мужчин и 208 женщин), креолов — 1676 (853 и 823), алеутов — 4391, кускоквигмютов — 1395. А ведь не все алеуты были православными! Правда, внимательный читатель может заметить, что в 1806 году, по оценкам РАК, крещёных аборигенов было до 20 тысяч, а к 1860 году их стало существенно меньше…

С одной стороны, на то были причины, уже упомянутые, начиная с «английской» оспы… С другой же стороны, «конфессиональная» цифра РАК 1816 года была, скорее всего, завышена по вполне понятным причинам — если в горбачёвские времена качество работы партийных органов оценивалось по количеству принятых в КПСС, то тогда хвалили за прирост верующих во Христа… Русские же церковные данные 1860 года явно точнее.

Напомню, что по утверждениям коллектива историков-американистов во главе с академиком Фурсенко, алеуты якобы «стали объектом жестокой эксплуатации со стороны русских купцов», в результате чего население островов составило — по заявлению Фурсенко — около 2500 человек к 1834 году. Но по переписи 1860 года их было уже около 4400 человек. Прирост за четверть века в размере 175 % — это не очень похоже на «вымирание», не так ли? Хотя вся «аляскинская» статистика XIX века была, конечно, очень и очень неточной.

Зато при сравнении относительно точных данных РАК 1860 года с тоже достаточно точными данными американской переписи 1880 года видно, что после перехода территорий к янки число алеутов не выросло, а снизилось, причём — резко, более чем в два раза. Иными словами, с воцарением на бывших землях Русской Америки американцев алеуты быстро деградировали.

Даже в начале ХХ века их жестоко и за бесценок эксплуатировала американская «Alaska Commercial Company»… Потом геноцид прекратился — как-никак начинали считать людьми даже чёрных, и к 1939 году число алеутов составляло около 5600 человек. Как видим, даже в условиях, вполне позволяющих численности алеутов нарастать, она была примерно той же, что и во времена РАК.

В 1942 году на Тихом океане шла война. Японцы захватили алеутский остров Атту. Американцы же начали разворачивать на Алеутских островах военно-морские базы и всех алеутов насильно выселили оттуда на остров Адмиралтейства в архипелаге Александра. И даже в конце ХХ века положение их было весьма неблагополучным. Известный американист Г.А. Агранат в 1987 году сообщал, что в 1979 году средний доход коренных жителей Аляски составлял лишь 56 % дохода некоренных жителей, а по другим данным — значительно ниже. Смертность среди коренных жителей была в 2,5 раза выше, чем среди некоренных, и т. д.

Но об этом словарь академика Фурсенко издания 1997 года почему-то умалчивает. Профессор же Андрей Гринёв «забывает» о впечатлении, которое оставили отношения русских и туземцев у вполне постороннего, да ещё и не очень к русским расположенного, наблюдателя — известного нам капитана Ванкувера. Производя картографические и гидрографические съёмки в конце XVIII века, Ванкувер плавал в «русской» зоне долго и тщательно, часто контактируя с русскими промышленниками и моряками. И будет не лишним напомнить, что англичанин был поражён тем «спокойствием и добрым согласием, в каком они (то есть мы, русские. — С.К.) живут между самыми грубыми сыновьями природы… приобретая любовь их благосклонным обращением». В образ типичного «белого» колонизатора, ныне создаваемого многими постсоветскими американистами, свидетельство Ванкувера не вписывается никак.

Американист Светлана Григорьевна Фёдорова в своей монографии о Русской Америке писала, что влияние русской культуры на алеутов и эскимосов Юго-Западной Аляски отмечалось ещё в 1950-е годы — в языке, в элементах быта, в приверженности к православному ритуалу. «Но наиболее существенным, как отмечают американские исследователи, признаком русского влияния, — продолжала С. Фёдорова, — является та гордость русским наследием, которая находит выражение в языке эскимосов Кускоквима. У них существуют особые термины для обозначения людей, не сходных с ними в расовом и культурном отношении. Так, обычный белый человек, американец, обозначается ими как «гуссук», тогда как белый русский человек называется «гуссук-пиак» («истинно белый»)»…» Как видим, добрую память о русских автохтонное население бывшей Русской Америки сохранило крепко, и корни духовное русское влияние пустило глубоко, не исчерпав себя даже в XXI веке.

ПРИВЕДУ ещё два свидетельства, одно из которых отыскалось в книге участника первых русских экспедиций на ледокольных транспортах «Таймыр» и «Вайгач» перед Первой мировой войной, врача Леонида Михайловича Старокадомского «Пять плаваний в Северном Ледовитом океане». Позднее на эту книгу я сошлюсь ещё не раз.

Вот что написал Старокадомский о заходе наших ледоколов на Аляску в октябре 1913 года:

«Посоветовавшись с офицерами, начальник экспедиции решил идти в маленький, но закрытый от южных ветров посёлок Сан-Майкель (прибрежное селение неподалёку от устья реки Юкон. — С.К.)… До продажи русских владений в Америке Соединённым Штатам на этом месте находилось русское поселение — Михайловский редут. Основал его в 1833 году лейтенант русского флота Михаил Тебеньков. Это было самое северное поселение Русской Америки. Отсюда в 40-х годах прошлого века начал свой замечательный поход в глубь Аляски на великую реку Квихпак (Юкон) и Кускоквим лейтенант Лаврентий Загоскин…»

Когда Леонид Михайлович писал книгу, он, скорее всего, освежал в памяти свои знания о Русской Америке, но ясно, что он их именно освежал, а не приобретал. Эпопея Русской Америки и через полвека после её формального завершения была жива в умах и сердцах русских тихоокеанцев, и — не только их. Старокадомский продолжал:

«Много трудов отдали некогда русские люди освоению Аляски — далёкой заокеанской окраины своего государства. Они принесли сюда невиданные огородные культуры, приучали коренных жителей разводить домашний скот, положили начало разведке и добыче полезных ископаемых. Они создали здесь не только верфи, строившие вначале парусные, а потом железные паровые суда, но и школы, в которых обучались дети алеутов, эскимосов и индейцев. Прошло полвека, но память о Русской Америке, несмотря на усилия американцев, сохранилась в среде аляскинских жителей.

Купив Аляску за бесценок, американцы на широкую ногу поставили разграбление её богатств. Меньше всего их интересовали условия существования коренных обитателей этой страны. Потом на Аляску хлынули потоки золотоискателей и жизнь человека, тем более индейца или эскимоса, стала цениться там дешевле револьверной пули. Михайловский редут новые хозяева назвали Сан-Майкелем. Здесь зимовали пароходы, плавающие по реке Юкон…

В ту пору посёлок насчитывал 300–400 жителей и 120–140 человек местного гарнизона. Сан-Майкель имел школу, две небольшие больницы (одна из них для военных), католическую церковь и православный храм. Участок земли, на котором находился храм, и после продажи Аляски Соединённым Штатам считался русской территорией. Так обстояло дело вообще со всеми православными церквами на Аляске. Православие было широко распространено среди эскимосов и алеутов Аляски. Православная церковь в Америке была объединена в «Алеутскую епархию»…

Стоянка в Сан-Майкеле длилась 10 дней… Перед уходом судов нам преподнесли одну из старых чугунных пушек, составлявших некогда вооружение русского Михайловского редута».

Теперь же — свидетельство об американской Аляске и о том же Сан-Майкеле восьмидесятых годов XX века, принадлежащее английскому путешественнику Ранульфу Файнесу. Он совершил первое кругосветное путешествие не «вдоль» Земли, то есть в широтном направлении, а «поперёк», то есть по меридиану, через оба полюса Земли… Файнес был на Аляске в 1980 году, и вот что он написал:

«Сент-Майкл показался нам солнечным, пронизанным насквозь ветром местечком. Он стоял на торфянике и состоял из хаотично разбросанных деревянных домишек, соединённых между собой деревянными мостками. Когда-то это было оживлённое русское поселение. В самом деле, большинство эскимосов носили русские имена (в 1980-м году! — С.К.). Однако потом капиталистические цари продали Аляску американцам, и теперь поселение выглядело как призрачный город».

Возможно, в такой оценке англичанина Файнеса сквозила и горечь от того, что «капиталистические цари» продали «Аляску» не Англии, а Америке. Но оценку он дал точную — не русские цари, а капиталистические… Ибо разве русскими были царь Александр II и царский брат Константин?

К слову, если бы Русскую Америку выставили на прямые торги, то Англия дала бы за неё явно в несколько раз больше, чем США. Да и для перспектив России «английский» вариант был бы всё же предпочтительнее. И то, что его в Петербурге даже не рассматривали, лишний раз доказывает подлый и циничный сговор и заговор двух элит — предательской петербургской и загребущей штатовской.

Сообщение Файнеса в «российском» издании 1992 года сопровождал следующий редакционный комментарий:

«В 1867 году Александр II уступил Аляску за 7,2 млн долларов. Но на то были причины геополитического (ого! — С.К.) плана — лучше уступить Аляску дружественным США, чем потерять (? — С.К.). Россия в то время после тяжелейшей Крымской войны, по выражению князя Горчакова, «сосредотачивалась», собирая силы. Приходилось экономить, отсекать лишнее и уязвимое, искать союзников, постепенно переламывая ситуацию, сложившуюся после Крымской войны»…

Это было написано в том «чёрном» 1992 году, когда идейные наследники преступного императора Александра II начинали «экономить» и отсекали от Великороссии «лишние» Молдавию-Бессарабию, Украину и Белоруссию, Прибалтику и Кавказ, Закавказье и Среднюю Азию… Как они тогда и до Приморья не добрались? Была ведь в начале 20-х годов XX века отдельная от России «буферная» Дальневосточная республика, ДВР. А уж оценивать в 1992 году Соединённые Штаты Америки как перманентно «дружественные» России могли только откровенные глупцы или агенты влияния США из той же подлой антирусской «когорты», что и Нессельроде, отец и сын Бодиско, Стекль и прочие стекли…

ЦЕРЕМОНИЯ передачи владений и спуска российского флага на главной площади барановского Ново-Архангельска состоялась 6(18) октября 1867 года. Светлана Фёдорова в своей монографии цитирует письмо суперинтенданта Службы Национального парка Глесьер-бей в Джуно Р. Хоува от 23 мая 1967 года, присланное в ответ на её запрос и содержащее архивные свидетельства непосредственных участников акта передачи бывших владений России представителям США.

Сержант 9-го пехотного полка Эдвин, который командовал армейским подразделением при подъёме в Ситхе американского флага, писал:

«Русские в Ситхе все до одного ведут себя так, как будто присутствуют на похоронах царя. Те немногие из них, кто не занят упаковкой своего имущества, — ведь все они готовятся к отъезду в Россию… бродят по улицам в подавленном настроении».

Остаться — теперь уже в США — пожелали единицы. Остальные уезжали, сменяемые нашествием «спекулянтов, торгашей, прощелыг (loafers), кабатчиков, проституток, шулеров и прочих пришельцев, жаждущих осесть на новом месте». Налоговый инспектор Додж отмечал, что «американские солдаты вели себя бесцеремонно, самовольно занимали дома русских жителей и оскорбляли русских женщин».

К 1877 году Ситка стала «тенью» того города, которым была десять лет назад, и это было неудивительно. Ещё до официальной передачи территории бывшую Русскую Америку начали распродавать и пускать в оборот земельные и прочие спекулянты. Те самые владения, которые Маркс, ссылаясь на документы конгресса, считал в экономическом отношении не стоящими ни цента, пускали с молотка ещё до того, как они перешли к США официально!

Последним Главным правителем колоний РАК оказался капитан 1-го ранга князь Дмитрий Петрович Максутов. В 2007 году член московского историко-просветительского общества «Русская Америка» Владимир Рокот выпустил в свет монографию о нём и об истории Русской Америки: «Князь Русской Америки Д.П. Максутов», где были и такие строки:

«К сожалению, не только Д. Максутову, но и многим героям-первопроходцам Русской Америки в нашем Отечестве памятников нет. Памятник первому Главному правителю и создателю русских колоний в Америке А. Баранову поставили сначала в Ситке и только потом уже на его родине в Каргополе. Но прежде американцы поставили в Ситке бронзовую фигуру Золотоискателя, или Разведчика. «The Prospector» не предстаёт публике согбенным, промывающим золото в лотке. Он гордо идёт по аляскинским горам…»

Можно прибавить, что в дни празднования 200-летия США наряду с другими громкими именами, вошедшими в историю США, было названо и имя Шелихова. Америка умеет гордиться даже тем, что ей не принадлежит и чем она гордиться не имеет, вообще-то, права. Но это — не самый недостойный вариант. Неизмеримо хуже и отвратительнее то, что современную «Россию» всё более приучают гордиться теми, кого надо лишь презирать.

У потомков Дмитрия Петровича Максутова судьба оказалась разной… Сын князя Дмитрий (1870–1952), родившись в один год с Владимиром Лениным, был в царском флоте капитаном 1-го ранга, в 1919 году служил у «белых» помощником капитана парохода Добровольного флота «Владимир», эмигрировал и умер в США, как и его младший сын Константин. А старший сын — Дмитрий Дмитриевич Максутов-младший (1896–1964), внук последнего Главного правителя Русской Америки, стал крупным советским учёным — оптиком и астрономом, членом-корреспондентом Академии наук СССР. Он изобрёл новый тип телескопа, названный по его имени телескопом Максутова, дважды, в 1941 и 1946 годах, был удостоен Сталинских премий, награждён двумя орденами Ленина и орденом «Знак Почёта».

Дмитрий Максутов-внук похоронен в Пулково под Ленинградом, а его дед, чья могила ныне затеряна, — на кладбище Новодевичьего монастыря в Петербурге. Внук остался в памяти России знаменитым, а деду выпала — без его вины — роль незавидная.

Возвращаясь же в 1867 год, сообщу, что Правительственным комиссаром по передаче со стороны России был назначен командир строящегося броненосного фрегата «Минин» (он строился рекордно долго — 12 лет) капитан 2-го ранга Алексей Алексеевич Пещуров, а со стороны США — генерал Л.Х. Руссо. За какие заслуги был назначен комиссаром последний, не знаю, но предполагаю, что за свою фамилию — в дополнительную издёвку над русскими.

Алексея Пещурова, в 1880-е годы управляющего Морским министерством, выбрал морской министр Краббе, выполнявший просьбу министра финансов Рейтерна о назначении комиссаров, «которым на основании трактата должна быть поручена сдача колоний». Комитет из представителей двух министерств и уполномоченных от РАК по подготовке передачи начал свои заседания 1(13) мая 1867 года, а записка Рейтерна с рекомендацией Пещурова, направленная Александру II, была датирована 13(25) июня 1867 года. Инструкциями, данными своим комиссарам, Стекль и Сьюард обменялись 13 августа 1867 года то ли случайно, то ли для тайной символики, не знаю. Но уже 12 июля 1867 года Пещуров был в Вашингтоне.

31 августа Руссо и Пещуров отправились в Калифорнию через Панаму, прибыли туда 22 сентября и добрались до Ново-Архангельска на военном корабле «Оссипи» в 11 утра 6(18) октября, в пятницу.

Путь был долгим, а то, зачем комиссары сюда ехали, заняло менее одного дня! Флаг спустили и флаг подняли прямо в день прибытия — в 15 часов 30 минут. Генерал Руссо даже не пожелал чуть отдышаться от морской болезни, которой жестоко страдал. Это — к рассказам о том, что янки покупали Русскую Америку «нехотя».

Неделей ранее на Ситху пришёл пароход «Джон Л. Стефенс», имея на борту генерала Дж. Дэвиса и 250 солдат.

14(26) октября 1867 года Пещуров и Руссо подписали официальный протокол. По списку «А» этого протокола уполномоченному США передавались укрепления и общественные здания, включая дом Главного правителя, верфи, склады, казармы, батареи, госпиталь и школу, а также — весь колониальный архив РАК.

Из 500 русских на Ситхе 15 человек изъявили желание приобщиться к «свободе» и приняли присягу на американское подданство. Итого — 3 %… Что ж — нормальный «новорусский» процент.

Генерал Руссо вёл себя корректно, такая у него была роль — «хорошего парня».

Генерал же Дэвис…

Генерал же Дэвис повёл себя как генерал Дэвис… Уже через день после подписания протокола он показал этим русским баранам, кто здесь теперь пастух! И 17(29) октября — через почти три недели после появления Дэвиса в Ново-Архангельске — Пещуров доносил Стеклю:

«Генерал Дэвис, начальник гарнизона, и часть офицеров находятся ещё на пароходе, хотя мы успели уже очистить все здания, назначенные к передаче американскому правительству. Это быстрое очищение лучших жилых домов весьма затруднило Главного правителя колоний и тех лиц, которым приходилось в здешнюю дождливую погоду выбираться из домов и большей частью на суда. Я просил, однако, князя Максутова торопиться этим делом, чтобы избежать неприятностей с генералом Дэвисом и его офицерами. Несмотря на часто повторяемые предупреждения, что в Ситхе нет свободных помещений, американцы наслали сюда целую толпу официальных лиц и до сих пор ещё не принимались за возведение домов, которые они взяли из Сан-Франциско и которые, по их уверениям, должны были устранить все затруднения в размещении понаехавших гостей. Напротив, затруднения эти увеличиваются ещё тем, что американцам хотелось иметь различные отдельные канцелярии и конторы».

А через полмесяца новости от Пещурова приобрели ещё большую «смачность»:

«Нахлынувшие сюда американцы ведут себя довольно беспорядочно, в особенности солдаты, состоящие из всякого сброда. Было уже немало случаев драки и воровства, из сравнительно небольшого гарнизона постоянно до 30 человек арестованных».

Попробовали драть нос тлинкиты… Один из их вождей заявил: «Правда, мы разрешили русским владеть островом. Но мы не намерены давать его любому и каждому встречному». Что ж, генерал Дэвис и этого вождя, и его племя вразумил быстро — как это умеют только генералы-янки в условиях абсолютного пушечного превосходства!

На бывших русских землях наступали времена не только произвола, но и запустения. Раньше тут были хозяева, а теперь пришли хищники, шакалы…

История Русской Америки начиналась державно и продолжалась гордо. Эскиз «орлёного» флага Российско-американской компании был 28 сентября 1806 года утверждён непосредственно Александром Первым, написавшим: «Быть по сему»! В верхней левой четверти флага, повторявшего тогдашние национальные цвета, порывисто раскрывал крылья характерный «александровский» орёл… Это значило много и обязывало ко многому.

Да, задумывалось и начиналось многообещающе… И с умом, и с удалью, и с перспективой…

Закончилось же…

ВСЁ в бесславном финале Русской Америки выглядит удивительным, неумным, объективно не обусловленным…

Территория Русской Америки не была спорной. Ну, можно как-то согласиться с хронологически последовательными претензиями Испании, Мексики и США на Форт-Росс, да и то… Ведь одной из существенных причин, побудивших Испанию продвигаться «вверх» на север по калифорнийским берегам, было как раз основание Форт-Росса — об этом уже говорилось. А прецедентов наличия на территории обширных государств крохотных колоний других государств уже тогда было немало. На виду у всей Европы «на носу» у той же Испании вызывающе высилась британская Гибралтарская скала. Она и сейчас там высится, и всё ещё — британская… Чем не прецедент в споре России за Форт-Росс? Не говоря уже о всей Русской Америке!

Но спора-то — со стороны Российской империи — и не было. А ведь уже имелись прибрежные «точечные» португальские колонии Диу и Даман, контролировавшие Камбейский залив на западе Британской Индии… Они были португальскими не один десяток лет и в пределах независимой Индии!

А португальская же колония Гоа на Среднем Индостане?

А английский Гонконг в Китае?

А французский по сей день архипелаг Кергелен в южной части Индийского океана?

А английские Фолклендские острова у берегов Аргентины?

Ведь с любой точки зрения, и прежде всего — с точки зрения естественности владения, Франция и Англия имели и имеют неизмеримо меньше прав на Кергелен и Фолкленды, чем Россия — на острова Прибылова, на Алеуты…

Да и — на Форт-Росс.

Непосредственно же Русская Америка, цельная и слитная, была юридически российской территорией. Если бы это было иначе, то США или Англия её просто поглотили бы, и — всё. Без каких-либо договоров! А США вели переговоры и подписали в конце концов с Россией такой договор, из текста которого явно следовало, что США вполне сознают законные и неотъемлемые права России на уступаемые ей её заокеанские владения. Иначе заполучить эти земли Соединённые Штаты могли бы только войной — как они, в конце концов, получили войной от Мексики Верхнюю Калифорнию.

Но война — это война… Развитой российской территории США и близко не могли угрожать, а вот Россия в случае военных действий могла бы янки жизнь и подпортить — на том же Тихом океане. И хотя Россия и закупала уже в США военные корабли, сама Россия их тоже умела строить! Через два года после сдачи Америке русских американских владений, 24 мая 1869 года, на верфи Галерного острова в Петербурге был заложен первый в мире брустверно-башенный броненосец «Крейсер», накануне спуска на воду летом 1872 года переименованный в «Пётр Великий».

Водоизмещение 10 105 тонн, длина 100,6 метра, ширина 19,3 метра, осадка 7 метров. Две паровые машины по 4452 лошадиные силы, шесть котлов, скорость хода 14,26 узла, дальность плавания до 3600 миль (6670 км). Броня борта 203–356 мм, броня палубы 76 мм. Вооружение: четыре 305-мм орудия в двух вращающихся башнях при башенной броне 356 мм, четыре 87-мм орудия на бортовых барбетах, шесть 47-мм орудий и четыре 37-мм, два подводных торпедных аппарата. Экипаж 440 человек.

По своим тактико-техническим данным «Пётр Великий» считался сильнейшим боевым кораблём своего времени и находился в боевом составе флота тридцать лет! С 1923 года он использовался как блокшив (плавучий склад) и был разобран на металл в 1959 году — через девяносто лет после закладки. Автором проекта был адмирал Андрей Александрович Попов, главными строителями — корабельные инженеры М.М. Окунев и А.Е. Леонтьев. Все, как видим, — русские…

Не потрать Россия средства в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов на защиту от турок «братушек»-болгар — ныне отдающих свою территорию под базы ПРО США, а построй пяток таких броненосцев с паровыми котлами под уголёк Русской Америки, и всё на Тихом океане могло пойти иначе!

Много чего можно было бы совершать тогда в этой зоне России, и мало что могли бы тогда на Тихом океане Соединённые Штаты! Тем более что в том, что Россия владеет Русской Америкой вполне законно, по всем нормам международного права, не сомневался никто. Не сомневался и до её продажи, и — после…

Обратимся, например, к «Замогильным запискам» виконта Франсуа Рене де Шатобриана, впервые изданным в 1849–1850 годах. Автор этих мемуаров отнюдь не был равнодушен к проблеме приоритетов. Заявляя в конце жизни, что с тех пор как он «увидел небо из колыбели», вся география мира изменилась, Шатобриан далее писал: «Французские мореплаватели разглядели недавно во льдах антарктического полюса шестой континент…»

Шестой континент — Антарктиду почти за двадцать лет до французской экспедиции 1837–1840 годов под руководством Дюмона-Дюрвиля «разглядела» русская экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева. Тем не менее этого приоритета меланхоличный виконт в упор не видел. Однако относительно русских приоритетов в Америке Шатобриан был вполне однозначен… 11-й раздел книги 7-й своих «Записок», относящийся к апрелю — сентябрю 1822 года, он начал так:

«Говоря о Канаде и Луизиане, рассматривая старые карты и видя обширные земли, принадлежавшие некогда французам, я не мог взять в толк, как правительство моей страны могло бросить на произвол судьбы эти колонии, которые сегодня сделались бы для нас неисчерпаемым источником богатства…

Жители территории, ограниченной на северо-востоке Атлантическим океаном, на севере Полярным морем, на северо-западе Тихим океаном и русскими владениями(жирный курсив везде мой. — С.К.), на юге Мексиканским заливом — а это более двух третей Северной Америки, — признали бы французские законы»…

Что до первой части этих сетований, то при замене Канады и Луизианы на Аляску и Алеуты, они вполне подошли бы и русскому писателю после продажи Русской Америки. Вчитавшись же во второй абзац цитаты из Шатобриана, видишь, что Шатобриан писал о русских владениях в Северной Америке как о тривиальном и неоспоримом факте!

А вот ещё одна французская оценка по теме… В 1875 году — через двенадцать лет после продажи Аляски — вышел в свет роман Жюля Верна «Таинственный остров», заключительная часть «океанской» трилогии о капитане Немо. Действие было отнесено ко временам Гражданской войны Севера и Юга в США — к 1865 году. В романе инженер Сайрус Смит — американец (!) демонстрирует остроумный способ зимней охоты на хищных зверей и поясняет: «Не я изобрел эту штуку — она в ходу у охотников-алеутов в той части Америки, которая принадлежит русским». Здесь мы имеем двойное подтверждение несомненного права России на часть Америки — литературным героем-американцем, и его создателем — писателем-французом!

Да что там приключенческие романы! Возьмём историю англо-американского Орегонского договора 1846 года. 12 июля 1845 года госсекретарь Бьюкенен в ноте английскому посланнику Пэкэнхему высказал претензии на весь Орегон вплоть до 54°40, то есть ровно до границ Русской Америки, и — не далее.

Англичане заартачились, и в конце концов границу провели по 49° северной широты, исключая остров Ванкувер, что сохраняется по сей день уже между США и Канадой. И бывшую русскую аляскинскую континентальную зону Тихоокеанского побережья отделяет от Тихоокеанского побережья основной территории США широкая полоса территории Канады.

Иными словами, Россия всегда была в пределах своих владений на Северо-Западе Америки в своём праве!

Так зачем России было от него отказываться?

А ТЕПЕРЬ — вот о чём…

Казалось бы, трагифарс с продажей-покупкой Русской Америки завершился в течение 1867 года. Но можно ли говорить, что он окончательно завершился, если янки даже сегодня, в XXI веке, претендуют на русский остров Врангеля, расположенный в Северном Ледовитом океане чуть ли не в тысяче километров к западу от Берингова пролива, на основании «положений договора 1867 года»? Ничего подобного в этом «договоре», конечно, нет, но какова всё же наглость, жадность и спесь элиты США! Почти полтора века прошло, а ей даже с островом Врангеля неймётся! Достаточно посмотреть на географическую карту и найти этот остров, чтобы в русской груди начала рождаться глухая, злая, безотчётная ненависть…

Я ценю дух американской мечты — мечты не о «домике», вонючем от испарений синтетиков, а мечты о свободном индивидууме… Я зачитываюсь книгами Джека Лондона и Теодора Драйзера, Марка Твена и О’Генри, Роджера Желязны и Айзека Азимова, Фенимора Купера, По и Брет Гарта, Рекса Стаута и Лонгфелло… Я размышляю над прозой художника Рокуэлла Кента и восхищаюсь точным юмором законов Мэрфи, родившихся в США… Я восхищён талантом учёных и инженеров США, упорством американского фермера и организационным гением Генри Форда…

И я же Америку ненавижу, но — не Америку Марка Твена и О’Генри, а Америку Джона Куинси Адамса, Монро, Сьюарда и тех, кто им по сей день в Америке сродни… Собственно, эту Америку ненавидели и многие из тех её великих граждан, кто упомянут мной выше.

Вернёмся, впрочем, в лето 1868 года, в Вашингтон…

Договор между Россией и США был подписан 30 марта 1867 года.

Ратифицирован сенатом 10 апреля 1867 года.

Ратифицирован российским императором 16 мая 1867 года.

Протокол передачи был подписан 14 октября 1867 года.

Но даже к июлю 1868 года Россия не получила от США в счёт уплаты ни одного цента и ни одной копейки. Не получила, потому что выделение средств ещё не санкционировала палата представителей. Вообще-то, один этот факт ставит под сомнение законность акта купли-продажи Русской Америки!

Статья VI договора от 18/30 марта 1867 года начиналась так:

«На основании вышеустановленной уступки Соединённые Штаты обязываются заплатить в десятимесячный срок со времени обмена ратификаций сей конвенции дипломатическому представителю или иному е. в-вом императором Всероссийским надлежаще уполномоченному лицу семь миллионов двести тысяч долларов золотой монетой».

А статья VII гласила:

«По надлежащей ратификации сей конвенции е. в-вом императором Всероссийским, с одной стороны, и президентом Соединённых Штатов с надлежащего разрешения Сената, с другой стороны, ратификации будут обменены в Вашингтоне в трёхмесячный срок от сего числа или ранее, если возможно».

Итого: уплата должна была быть произведена не позднее чем через тринадцать (опять, чёрт их побери, эти «13»!) месяцев, и последний срок истекал к концу апреля 1868 года. Но даже в июле 1868 года России ещё ничего заплачено не было. Собственно, с конца апреля 1868 года договор оказывался недействительным в силу невыполнения его условий самими Соединёнными Штатами!

В тексте договора имелось, между прочим, ещё и несоответствие между статьёй IV и уже известной нам статьёй VI. В статье IV последняя фраза выглядела так: «Но уступка с правом немедленного вступления во владение, тем не менее, должна считаться полною и безусловной со времени обмена ратификаций, не дожидаясь формальной передачи оных».

То есть Россия лишалась своей части Америки через три месяца, а США должны были уплатить причитающуюся России сумму только через десять месяцев. Барон Стекль явно не читал «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова и не был знаком с мудрым принципом монтёра Мечникова: «Деньги вперёд! Утром — деньги, вечером — стулья, или вечером — деньги, а утром — стулья».

На это несоответствие не обратил внимания даже академик Болховитинов, но его (это несоответствие) заметил — если верить Стеклю — сам Стекль в реальном масштабе времени и сказал об этом Сьюарду.

Странно, конечно… Если уж Стекль сам писал договор, то мог бы этого несоответствия и не допустить. А вот же — почему-то допустил. Но — если верить Стеклю же — Сьюард заверил его, что в этом не может быть никакого неудобства, что задержка в выплате денег неизбежна из-за перерыва в заседаниях конгресса, но «честь (?! — С.К.) Соединённых Штатов связана этим соглашением».

«Он заверил меня, — писал Стекль Горчакову 7 апреля 1867 года, — что в тот же день, когда конгресс соберётся (жирный курсив мой. — С.К.), он выделит необходимые средства и передаст их в наше распоряжение». Этот разговор состоялся в ночь подписания договора, когда конгресс был уже распущен, и для ратификации договора президенту Джонсону пришлось созывать чрезвычайную сессию сената. Палата же представителей должна была собраться в декабре, через восемь с лишним месяцев. Однако и после того как конгресс собрался в полном составе, вопрос выплаты денег России остался под вопросом!

Такова была цена «чести» США…

Нет, подобное может быть лишь в «самой свободной стране мира»! Высшая власть США уже заключила международное соглашение, оно ратифицировано обеими сторонами, генерал Дэвис успел уже всех русских из Русской Америки выгнать, а конгрессменов США ещё надо уговаривать, чтобы они согласились на уплату того, что уже давно надо было уплатить хотя бы потому, что этим обязательством — как там? — «связана честь Соединённых Штатов».

Свою-то честь Штаты блюли! Когда Стекль заикнулся министру финансов США Хью Маккалоку в апреле 1867 года насчёт того, чтобы деньги были выплачены в Лондоне через банк братьев Беринг, Маккалок важно заявил: «Я обязан соблюдать условия договора и выплатить деньги в казначействе в Вашингтоне». Свою честь янки блюли, зато честь России они ни в цент не ставили… Да и могло ли быть иначе, если на неё наплевал и не ставил её ни в грош сам сановный Петербург!

Лишь 14 июля 1868 года палата представителей соизволила принять решение об уплате. 113 конгрессменов были «за», 43 — «против» и 44 члена палаты не голосовали. Председатель комитета по иностранным делам Бэнкс ликующе сообщал Сьюарду: «Из 44 не участвовавших в голосовании 28 высказались бы за, 7 считаются сомнительными, но скорее всего голосовали бы положительно, а 11 отрицательно; в результате окончательное голосование составило бы 151 голос за билль и 50 — против». Похоже, по арифметике у конгрессмена в школе была единица, но суть ясна… Бэнкс тогда и жене Мэри хвалился: «Все друзья поздравляют меня в связи с блестящим голосованием… мы, по существу, получили 150 голосов из 201. Все чувствуют удовлетворение… Государственный секретарь в восторге…»

1 августа 1868 года Стекль получил, наконец, ордер на оговорённую сумму. Стекль же и проводил эту сумму — через всё же лондонский торговый дом «Братья Беринг и Ко», который вёл финансовые дела русского правительства за рубежом.

И тут возникало некое пикантное обстоятельство. Поскольку выплата была произведена не в срок, общая сумма должна была бы быть увеличена на сумму процентов с 7 200 000 долларов золотой монетой, которые наросли на основную сумму с конца апреля по начало августа 1868 года. А поскольку проценты не были выплачены, то проценты с этих невыплаченных процентов должны нарастать в пользу России по сей день!

Уже в наше время профессор права Стэнфордского университета Том Кэмпбелл подсчитал, что сумма процентов с 20 апреля (это юридически последний срок) 1868 года по 1 августа 1868 года составила 108 493 доллара — тогдашних… Вот с этой суммы и надо подсчитывать проценты на текущий XXI век.

Хотя — если по чести — договор 1867 года в 1868 году по факту аннулировали сами янки!

КАНЦЛЕР Горчаков через годы после Крымской войны заявлял, что Россия-де «сосредотачивается». (Вообще-то он, лицеист пушкинского набора, произнёс свою «историческую» фразу не на русском, а на французском языке, сказав: «La Russie ne boude pas, elle se recueille» — «Россия не дуется, она собирается с силами», но более известен вариант перевода «сосредотачивается».)

Через десять лет после аляскинского позора Россия таки «сосредоточилась» и ввязалась в войну с Турцией, для России абсолютно ненужную. На Балканах Россия ничего не приобретала и приобрести не могла. Кавказские же тогдашние приращения она могла получить и получила за счёт боевых действий непосредственно на Кавказе. На Балканах же было положено до двухсот тысяч русских солдат…

За что?

И сколько за все эти «Плевны», «Шипки» и так далее было не только пролито русских пота и крови, но и затрачено денег? Ведь денег была затрачена прорва, с залезанием в неоплатные внешние долги!

С таким бы размахом и упорством держаться бы «царям» за Русскую Америку! Цены бы им тогда не было, памятники из чистого золота — аляскинского, им надо было бы тогда ставить.

А так…

Что знал средний советский школьник об императоре Александре II? Ну, знал он, что нехороший это был царь и народовольцы его казнили, но крестьян он освободил, хотя и без земли. А знать он был должен, что Александр II — это тот, кто нашу «Аляску» продал…

Хотя продал он не только Аляску.

Были отданы также Алеутские острова — потенциальный передовой океанский редут России и база для развития в Тихом океане любой выгодной и нужной для России политики.

А далеко отстоящие от берегов Америки острова Прибылова с их лежбищами котиков?

А одинокий остров Святого Матвея?

И — не устану напоминать — остров Святого Лаврентия, почти уткнувшийся в Чукотку.

Что — и остров Святого Лаврентия не было сил удержать?

Что — без него сделка не состоялась бы?

Зачем он был нужен Америке?

Джон Куинси Адамс заявлял, что как «яблоко может упасть только на землю, так и Куба может тяготеть только к материнскому лону, к североамериканскому континенту». А к какому континенту тяготеет остров Святого Лаврентия?

Да-а-а… Правду о Русской Америке в России должны бы знать детсадовцы… Но какие там детсадовцы! Вполне взрослые дяди из группы «Любэ» бодро заявляют: «Не валяй дурака, Америка! Отдавай-ка землицу Алясочку…»

Что ж, песня-то неплоха, и слова в ней хорошие…

Да как быть с не упомянутыми в этой песне Алеутами?

С архипелагом Александра, который был назван в честь Александра I и который Александр II «сдал»?

И как быть с островом Лаврентия?

Плохо и то, что солист группы «Любэ» Николай Расторгуев констатирует: «Екатерина, ты была не права!»

Но не прав-то тут сам Расторгуев.

А деньги?

Это ведь просто бумажки, если они не обеспечены достоинством и достоянием Державы. А Россия упустила не только то золото, которое извлекла из бывшей русской «аляскинской» земли Америка… Чистым золотом покрыты каждый год острова Прибылова, где находятся крупнейшие в мире лежбища котиков.

А ведь были же ещё и бобры, и песцы, и соболя… Только с 1791 по 1821 год (собственно, это — эпоха Баранова и Булдакова) из колоний в Россию было вывезено одной пушнины на 16 миллионов 377 тысяч рублей. А за «Аляску» царь получил всего одиннадцать миллионов рублей, да и то не сразу, со скрипом.

Через два года после продажи министр внутренних дел П.А. Валуев запишет в своём дневнике:

«Органически действующего правительства в точном смысле слова у нас нет. Ни внешней солидарности, ни внутреннего согласия между разными правительственными частями не существует: идея единства сосредоточена исключительно в лице самодержца. Но правительственная деятельность есть деятельность непрерывная, между тем как верховная доля этой деятельности, принадлежащая самодержцу, может проявляться только отрывочно…»

Картину Валуев описал, конечно, удручающую, и удручающую тем больше, что он-то знал ситуацию изнутри — во всей её реальной неприглядности. А ведь самодержавная «доля» правительственной деятельности могла бы быть и непрерывной, повседневной — если бы самодержец был компетентен, то есть представлял бы собой эффективного «топ-менеджера» с неограниченными полномочиями. Причём и пример у русских царей был перед глазами выдающийся — царь-труженик Пётр.

Однако «баре Романовы» ни на что, подобное деятельности Петра, «органически» не были способны — ни интеллектуально, ни профессионально, ни психологически, ни нравственно… Они умели одно: подрывать силу России, а также топтать её ум, честь и совесть…

Корреспондент лондонской «Таймс», побывав на очередном процессе, устроенном александровским «правосудием» по делу революционеров, удивлялся: «Я присутствую здесь вот уже два дня и слышу всего лишь, что один читал Лассаля, другой провозил в поезде «Капитал» Маркса, третий просто передал книгу товарищу…» В Англии, да и вообще в Западной Европе, это не считалось бы даже административным нарушением, а в России «реформатора» Александра II за это закатывали на каторгу и в тюремные казематы молодых, искренних ребят, любящих Россию и её народ и верящих в лучшее будущее своей Родины.

Но при самом светлом будущем у России своей Америки уже не было и быть не могло — из-за тупых «царей» и подлых царедворцев.

СОЕДИНЁННЫЕ Штаты покупали Аляску и остальные российские владения в Америке и Тихом океане явно впрок. Немногим менее чем через тридцать лет после продажи — в конце XIX века — «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» в статье «Аляска» сообщал: «Эта территория образовалась из прежних русских владений в Америке, которыя по договору, заключённому 30 марта 1867 года в Вашингтоне и ратификованному 28 мая сенатом, были уступлены Соединённым Штатам за денежное вознаграждение в 7 200 000 долларов».

А далее в «Энциклопедическом словаре» сообщались сведения удивительные и наводящие на размышления: «Учреждённое в 1869 году территориальное управление просуществовало недолго, потому что белое население страны слишком немногочисленно и такой дорогой правительственный орган оказался для него излишним.

С тех пор союзное правительство возлагает заботу о всех своих делах в Аляске на капитана одного из стоящих пароходов».

Всё точно!

Конгресс США в 1868 году включил «Аляску» (так было названо новое приобретение, вместе с островами) в систему фиска, и для дистрикта «Аляска» аппарата гражданского управления, по сути, не создавал, ограничившись сборщиком таможенных пошлин в Ситке (бывшем Ново-Архангельске). Небольшие гарнизоны в юго-восточной Аляске предназначались для подавления коренного населения. В 1877 году их вообще оттуда отозвали, поскольку индейская проблема вчерне была решена, времена «чингачгуков» безвозвратно ушли.

Власть Соединённых Штатов представляли в Аляске корабли-стационеры военно-морского флота. Лишь «органический акт» 1884 года превратил Аляску в «гражданский дистрикт» с начатками гражданского управления, что было вызвано притоком сюда золотоискателей. Вымирающее же от болезней коренное население было отдано под «опеку» миссионеров.

Выходило, что «союзному правительству» США Аляска нужна была как…

Да никак она ему, получается, не была нужна!

Никак!

Так что — всё, мной выше написанное, неверно?

Нет, конечно!

Америка знала, что делала, когда обстряпывала отторжение Русской Америки от России, которая семьдесят лет её достаточно успешно осваивала, развивала и достаточно успешно ей управляла, не находя управление излишним и дорогим. Заброшенная до поры административно, бывшая Русская Америка была выгодна для США экономически.

Так, богатейшие лежбища котиков на островах Прибылова уже в 1869 году были объявлены национальной резервацией, и с 1870 года её передали в монопольную аренду Аляскинской торговой компании (АТК) с многочисленными дочерними филиалами. АТК арендовала и русские Командоры, хищничала на Камчатке и т. д. Но прямую выгоду тут получали скорее граждане США, а не правительство США. Правительство же США делало эту покупку «на вырост», в резерв — прежде всего, геополитический. Однако Аляска по сей день остаётся для США и одним из стратегических ресурсных резервов.

Свою статью «Брокгауз и Ефрон» заканчивал так: «Аляска получит важное значение для Соединённых Штатов только тогда, когда они приобретут со временем английские владения на северо-западе, лежащия между Аляской и Вашингтонской территорией».

Под «Вашингтонской территорией» имелась в виду территория штата Вашингтон, граничащая с канадской Британской Колумбией. И авторы статьи в «Брокгаузе» были так рабски уверены во всесилии Дяди Сэма, что даже не сомневались в том, что Англия уступит Штатам некий береговой «ванкуверский» «коридор».

Но Америка никогда на сей счет серьёзно не заикалась. И зачем? Несмотря на то что и сейчас особого развития «территория Аляска» (лишь в 1959 году ставшая штатом) не получила, уже тогда, в конце XIX века, она имела для США важнейшее значение. И это значение заключалось в том, что Аляска более не была русской. А этим были обеспечены самые широкие возможности для любых тихоокеанских авантюр и провокаций США против России в наступающем ХХ веке.

В 1910 году Владимир Иванович Вернадский в работе «Опыт описательной минералогии» заметил:

«Любопытно, что незадолго до продажи Аляски Северо-Американским Штатам некоторые русские исследователи (Дорошин) указывали на благонадёжность её золотых россыпей (К. Богданович, I, с. 38). Об этом при продаже «забыли». Юкон был впервые исследован русскими (Лукиным и др. — см. Богданович, I, с. 47). Продажа Аляски ждёт своего исследователя и составляет одну из печальных страниц русской истории(жирный курсив здесь и ниже мой. — С.К.)».

В августе 1913 года Владимир Иванович участвовал в XII Международном геологическом конгрессе, посетив США и Канаду. В одном из писем к Александру Евгеньевичу Ферсману он писал:

«Я поражён изобилием канадцев и американцев русского происхождения, главным образом рабочих (это уже были эмигранты конца XIX — начала XX века. — С.К.). Именно здесь на месте чувствуешь, какую огромную силу потеряла и теряет Россия в этой эмиграции, и она идёт на рост Нового Света, во многом нам недружного. Я не могу здесь забыть и о той ошибке (и преступлении?), которые сделали правительства Николая I и Александра II, отдав Русскую Америку, добытую народным старанием…»

Примерно в то же время — в 1915 году коллега Вернадского, знаменитый русский учёный Владимир Афанасьевич Обручев, выпустил в свет первое издание своего научно-фантастического романа «Плутония», в котором есть место, относящееся не к фантастике, а к горькой реальности.

Вот оно:

«Поздно вечером, когда незаходящее уже солнце катилось красным шаром на северном горизонте, «Полярная звезда» вышла из Берингова пролива в Ледовитый океан…

…Когда берега Аляски начали скрываться на горизонте, Макшеев, стоявший вместе с остальными пассажирами у борта, воскликнул:

— Прощай, бывшая русская земля, драгоценность, подаренная американцам.

— Как так? — удивился Боровой. — Насколько помню, наше правительство продало Соединённым Штатам эту унылую страну.

— Да, продало за семь миллионов долларов. А знаете ли вы, сколько янки уже выручили из этой унылой страны?

— Ну, столько же, или, может быть, вдвое!

— Вы жестоко ошибаетесь! Одного золота они вывезли из Аляски на двести миллионов долларов. А кроме золота, ещё полностью не исчерпанного, там есть серебро, медь, олово и каменный уголь, который начинают добывать. Потом пушнина, большие леса по Юкону. Строят железную дорогу. По Юкону ходят пароходы.

— Ну, нам жалеть нечего! — заметил Труханов. — У нас и Аляска осталась бы в таком же первобытном состоянии, как Чукотская земля, где тоже есть и золото, и уголь. И пушнина, а толку от всего этого никакого.

— До поры до времени, — возразил Каштанов, — свободное развитие России вообще задавлено самодержавием. Но переменится правительство, и мы, может быть, начнём работать в крупных масштабах, и тогда Аляска нам бы очень пригодилась. Владея ею и Чукотской землёй, мы бы командовали всем севером Тихого океана, и ни один американский хищник не смел бы сунуться сюда; а теперь они чувствуют себя хозяевами в Беринговом проливе и в Ледовитом океане.

— И даже в Чукотской земле! — с горечью добавил Макшеев. — Они снабжают чукчей товарами и выменивают у них на спирт пушнину, моржовую кость, шкуры…»

* * *

Остаётся напомнить, что Владимир Иванович Вернадский (1863–1945), хотя и не сразу, и через ошибки, но стал крупнейшим советским учёным, как и Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956). И оба много поработали для того, чтобы ранее пребывавшая в преступном небрежении «царей» Россия начала работать в крупных масштабах в формате могучего Советского Союза.

КОНЕЦ царствования императора Александра II наступил 1 марта 1881 года. В тот день царь по Малой Cадовой проехал в Михайловский манеж, потом — в Михайловский дворец, и по Инженерной улице его карета выехала на набережную Екатерининского канала. Было три часа дня.

По его вероятному маршруту уже были расставлены метальщики «Народной воли» — Игнатий Гриневицкий, Николай Рысаков, Тимофей Михайлов…

Михаил Фроленко по сигналу Анны Якимовой готов взорвать мину в подкопе.

И вот карета — на набережной.

Рысаков бросает первую бомбу.

Карета повреждена, царь невредим. Он выходит на мостовую, чтобы подойти к схваченному Рысакову. Самообладание у царя было, спору нет. Да и личной смелости — в отличие от смелости государственной — хватало. Но тут Гриневицкий бросает вторую бомбу между царём и собой.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Эх, жаль, не попасть без несуществующей машины времени на набережную Екатерининского канала 1 марта 1881 года! А если бы это было возможно и если бы Гриневицкий оказался бы так же неудачлив, как и Рысаков, то я бы, наверное, бросил тогда в императора третью бомбу сам.

За проданную им Русскую Америку…

И за проданную Ротшильдам Россию — тоже!

Глава 11

Немного об историках и о геополитике…

В ЗНАМЕНИТОЙ «Алисе» Льюиса Кэрролла Морж заявлял, что пришло время потолковать о многих важных вещах: «о башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и королях»… Вот и нам пришло время поговорить если не о королях и капусте, то об историках и геополитике… Впрочем, о «капусте» сказать тоже кое-что придётся, но — о «капусте» в так любимом либералами «зелёном» долларовом исчислении. До этой «капусты» ныне в России охочи многие, и многие историки — в том числе.

Но вначале — небольшое отступление, и не лирическое, а, признаюсь, — злое… В 2001 году в Москве вышел в свет двухтомник Владимира Крутова и Швецовой-Крутовой о декабристах «Белые пятна красного цвета». Исследование это претендовало на некое открытие, ибо показывало декабристов в цвете скорее не красном, а чёрном и даже — в грязном.

Конечно, это была карикатура, но в любой карикатуре некоторое сходство с действительностью есть. Есть крупицы невесёлой правды и в вышеупомянутом семейном труде. В целом же там всё круто передёрнуто, и сшито не белыми, а, как уже сказано, грязными нитками. Вот как, например, сообщают Крутовы о тайном решении Александра I завещать трон младшему брату Николаю в обход Константина:

«Тайна завещания (это было не завещание, а указ от 16 августа 1823 года. — С.К.) Александра I была беспрецедентной!!! Известный исследователь Натан Эйдельман писал: «Тайна соблюдается строжайшая: Аракчеев по поручению царя спросил московского митрополита Филарета, каким образом он собирается внести конверт в Успенский собор. Тот объяснил, что во время торжественного богослужения войдёт в алтарь (это ни у кого не вызовет подозрений) и спрячет конверт в ковчеге. Аракчеев подчеркнул, что Государю Императору неугодна ни малейшая гласность»…»

И далее Крутовы комментируют:

«Вот это завязка: Аракчеев, друг-чиновник, один из ближайших к императору, хлопотал о конфиденциальности, не зная содержания документа. А митрополит, пряча конверт в складках церковного одеяния, озираясь, тайком, положил на хранение в алтарь в ковчег важнейший государственный документ! Удивительная страна…»

Такая вот «крутая» цитата…

Вообще-то, упомянутый ковчег, хотя и был в Успенском соборе, был не святым ковчегом, а ковчегом государственных актов и тайком пробираться к нему нужды не было. И не совсем понятно — зачем надо озираться в алтаре, если ты там один? А если не один, то как можно не вызвать подозрений, озираясь?

Не буду и настойчив в желании узнать у Крутовых — а как выкручивались петербургские чиновники, затянутые в тугие вицмундиры без складок, «пронося тайком» пакеты с копиями секретного указа царя в Сенат, в Святейший синод и в Государственный совет? Просто процитирую августейшего биографа царя Александра — великого князя Николая Михайловича:

«Мне кажется, откуда бы Николай Павлович ни знал об отречении (в его пользу. — С.К.), это — дело второстепенное; но факт безусловный, что он был осведомлён об этом, равно как и Филарет, князь А.Н. Голицын, граф Аракчеев, а также обе императрицы.

Повторяем, ничего «странного» мы не видим в обстановке всего этого дела, а что касается впечатления тайны, то оно скорее понятно, ввиду важности самого акта. В Петербурге манифест хранился в трёх главных государственных учреждениях: в Государственном совете, Св. синоде и Сенате. Чего же больше?»

Не знаю как читатель, но я более доверяю внуку Николая I и двоюродному внуку Александра I, чем Натану Эйдельману и Владимиру Крутову. Надеюсь, что читатель — тоже.

Однако для того, чтобы иметь к такому недоверию объективные основания, мне пришлось, разобравшись с горой источников, написать эту вот, продвигающуюся к концу, книгу, а читателю — её прочитать. И теперь нас, пожалуй, так просто «на пушку» не возьмёшь… Но скольким своим согражданам лукавые эйдельманы и крутовы закрутили мозги в бараний рог? И скольким ещё закрутят?

Впрочем, не так всё было бы и грустно, если бы все проблемы поиска исторической истины ограничивались разбором «трудов» «исследователей» русской истории вроде Натана Эйдельмана и Владимира Крутова…

ЗАСИМ вернёмся непосредственно к теме…

Относительно Русской Америки большинство дореволюционных русских историков и исторических мыслителей заблуждалось вполне добросовестно. Например, такой оригинальный геополитик, как Николай Яковлевич Данилевский, в своей классической работе «Россия и Европа» посетовал: «Расселения скачками через моря или значительные промежутки не удаются, хотя бы им покровительствовало правительство. Не удалась нам Американская колония, не удаётся что-то и Амур»…

Вопросом — а почему нам «не удалась» Русская Америка и не удаётся даже Амур? — Данилевский не задавался. Да и, будучи буржуазным либералом пополам с монархистом, прямо обвинить царизм в небрежении интересами России и неумении их защитить Данилевский не мог. Да и не во всём был глубок Николай Яковлевич, да и далеко не всё знал…

Хотя…

Что там надо было особого знать, чтобы задаться вопросом: «Как же это так? До Байкала и Охотска расселение русским удалось без особых проблем, а на Русской Америке и Амуре как заколодило… Почему?»

И ответ-то был очевиден — именно с геополитических позиций! С Байкалом и Охотском «удалось» без особых проблем потому, что Байкал лежал достаточно далеко от русских естественных границ, а зона Охотска и Чукотки представляла собой такую естественную границу, по которой русские не сталкивались с чужим геополитическим противодействием. Зато Аляска оказывалась таким новым естественным рубежом, на котором интересы России уже непосредственно сталкивались с интересами США и Англии.

Отсюда — и усиленные диверсии англосаксов под Русскую Америку, в итоге увенчавшиеся успехом постольку, поскольку этим диверсиям десятилетиями решительно не противодействовали. А выйдя на средний Амур с Уссури, Россия сталкивалась уже с Китаем. Граничные же условия редко бывают простыми — хоть в математике, хоть в жизни.

Главной же причиной как неудачи с «Американской колонией», так и слабых успехов России на Амуре оказывался загнивающий царизм… Причём возникающий в последней трети XIX века в пределах Российской империи режим уже нельзя было назвать самодержавным! При огромных внешних долгах России к семидесятым годам XIX века у лондонского торгового дома «Беринг и Ко» прав, скажем, на Берингов пролив было, пожалуй, побольше, чем у санкт-петербургского царя.

Плюс — «наперсники разврата», жадной толпой стоящие и у трона, и за троном, и вертящие очередной монархической куклой на троне.

Однако оценить царизм как основную помеху свободному развитию России во времена царизма решались не все, а точнее, решалось меньшинство. В том числе и поэтому «Народная воля» Желябова не нашла иного выхода попытаться изменить положение вещей, кроме бомбы Гриневицкого. Однако начинал Желябов с пропаганды, а не с бомб, и если бы российские образованные слои, включая образованный элитарный слой, любили Россию и её народы так же горячо и глубоко, как «народовольцы», то и бомб не потребовалось бы…

Данилевский этого явно не понимал.

Использованный Данилевским термин «скачок» тоже точным не назовёшь. В холодных северных широтах не очень-то поскачешь даже летом, и русские там не «скакали», а постепенно и последовательно шли на Восток!

Навстречу Солнцу…

И этот двухвековой поход к Восточному океану был глубоко естественным и исторически оправданным. Вначале — на «дикий брег Иртыша», потом — за Обь, за Лену, за Колыму… Тихий океан стал всего лишь очередной, хотя и самой значительной, великой водной преградой на пути русских к Солнцу и к тому рубежу, за который далее идти было уже нельзя — там начиналось чужое… На той же «Аляске» русские люди прочно не ушли дальше бассейна Юкона и Тананы. По линейке русско-английскую границу провели позднее уже в паркетных залах.

Ну, ладно, геополитический анализ в реальном масштабе времени удаётся немногим. Но что мешает глубокому и всестороннему «послеигровому» анализу сегодня, через полтора века после событий?

То-то и оно, что мешают извечные «короли» и «капуста»… А точнее — те силы, которые могут обеспечить «зелёными» «историков», лояльных к лжи и фальсификации исторической истины.

В 1995 году мидовское издательство «Международные отношения» осчастливило читающую публику коллективной монографией бывших советских историков, переименовавших себя в историков «российских», под обязывающим названием «История внешней политики России. Первая половина XIX века (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.)». И уже в начале раздела, посвящённого отношениям России и США, авторы монографии сделали удивительнейшее заявление: «Интересы двух стран непосредственно не сталкивались на мировой арене»… Похоже, для целого коллектива докторов исторических наук если в тогдашнем мире что-то происходило вне войн с Наполеоном или не в Париже, то это уже и не мировая арена, а так — задворки. Подумаешь — какая-то там Русская Америка, какие-то там жалобы какой-то там Русско-американской компании, какой-то «берингов» указ Александра I и торпедирующая этот Указ русско-американская Конвенция 1824 года…

Герои «Плутонии» Обручева и сам автор этого незаурядного романа смотрели на отношения США и России иначе. Они смотрели на них как патриоты, то есть — вдумчиво и трезво, то есть не заблуждаясь относительно непреходящей враждебности элитарных янки к русским, которая прикрывается «дружественностью» до тех пор, пока она элите Америки ничего не стоит.

Но «российские» академики от истории — это хотя и не историки, но всё же академики. Поэтому «академический» рассказ о Русской Америке в монографии присутствовал, и там было упомянуто почти всё — и Указ от 4 сентября 1821 года, и последующие Конвенции…

И даже та записка РАК, которую подписывал среди прочих Рылеев, тоже была не забыта, как и сам Рылеев… Однако картина при этом рисовалась настолько идиллическая, что янки выглядели просто-таки лучшими друзьями русского народа и оч-ч-ень, оч-ч-чень родственными нам душами…

Даже сожжение англичанами американской десятитысячной столицы-«деревни» в 1814 году сравнивалось «российскими» «историками» образца 1995 года с… пожаром Москвы 1812 года! Мол, у нас схожие исторические судьбы.

Н-да!

Не забыта была авторами и доктрина Монро, причём смысл ей придавался «прогрессивный» на том основании, что она-де укрепляла национальную безопасность США.

Так-то так, но как в свете доктрины Монро обстояли дела с национальной безопасностью России? О, всё «о’кей!», уверяли доктора наук: «Тот факт, что доктрина Монро появилась на свет как бы в ответ на указ Александра I 1821 года, вовсе не означает, что она была направлена главным образом против России, как утверждали в прошлом некоторые авторы»…

Но всё же академики и доктора проговаривались: «В настоящее время считается доказанным, что царский указ послужил скорее поводом, чем причиной провозглашения доктрины Монро».

Что ж, спасибо и на этом… Ведь находятся «российские» доктора и академики, которые отрицают хоть какую-то взаимную связь доктрины Монро с намерениями России оградить своюнациональную безопасность и объясняют суть доктрины Монро исключительно заботой США о «свободе» латиноамериканских «братьев».

О русско-американской конвенции-капитуляции 1824 года, которая легализовала хищничество янки в русской зоне Тихого океана, монография 1995 года в патетических тонах сообщала, что 5(17) апреля 1824 года «был заключен первый в истории отношений двух стран договор»… И ни слова о том, что лучше уж вообще не иметь никаких договоров, чем иметь такой. Более того, было сказано, что «стороны пошли на взаимные уступки». Угу! Заключая конвенцию 1824 года с Россией, янки пошли на немалую уступку — дали заранее неисполнимое обещание грабить русских не более 10 лет.

Впрочем, «российско-американский» раздел монографии доктора лишь редактировали, а писал его всего лишь кандидат наук, и, возможно поэтому, элементы истины в нём наблюдались — в отношении, скажем, всё той же доктрины Монро…

Уже давно практически в один голос «российские» «историки» твердят о том, что эта доктрина провозглашала принцип «Америка для американцев», имея в виду виды янки лишь в Южной Америке. И при этом даже во многих академических источниках не сообщается о параграфе № 7 годичного послания президента США конгрессу от 2 декабря 1823 года, содержавшего блок, получивший известность под названием «доктрина Монро». А вот в разделе, написанном кандидатом наук, о параграфе № 7 упоминается, пусть и одной фразой.

Что же, и за крупицу правды — спасибо. Ведь, не зная об этом параграфе, мы просто не в состоянии верно оценивать доктрину Монро, которая являет собой лишь часть помянутого выше президентского послания.

Итак, параграф номер семь…

С ЭТОЙ — далеко не великолепной — «семёрки» обязан начинать рассказ о доктрине Монро любой мало-мальски честный русский историк. Тем не менее пояснение сути дела лично я нашёл только в петитном примечании № 136 на странице 719-й тома XIII многотомного сборника документов «Внешняя политика России XIX и начала XX века», изданного в 1982 году издательством «Наука» тиражом в 10 600 экземпляров. И примечание это мельчайшим шрифтом сообщало (жирный шрифт здесь и далее мой):

«Внешнеполитические принципы, сформулированные в параграфах 7, 48 и 49 послания, известны под названием «доктрины Монро». Отношений с Россией, в частности, вопроса о разграничении на северо-западе Америки, касалась первая часть доктрины (параграф 7), где был сформулирован «принцип неколонизации», гласивший, что «американские континенты ввиду свободного и независимого положения, которого они добились и которое они сохранили, не должны рассматриваться впредь в качестве объекта колонизации любой европейской державой».

Выходит, принцип «неколонизации» был включён в «русский» параграф послания! Но это же — важнейшее обстоятельство! И не поводом был тут императорский указ по Русской Америке, а одной из причин того, что янки начали показывать России зубы — тогда ещё на доктринальном, концептуальном уровне, а не на уровне действий, ибо сил на действия у США пока что не было.

И только во второй части доктрины (параграфы №№ 48 и 49), как сообщает нам всё то же примечание № 136, излагалась позиция США в отношении бывших испанских колоний в Америке.

(Замечу в скобках, что крупнейшей колонией в Южной Америке была не испанская, а португальская колония Бразилия, но к тому времени Португалия настолько в мире не котировалась, что тратить время и голосовые связки на угрозы в её адрес Монро не посчитал нужным, в то время как на Испанию, с учётом будущих расчётов США на Калифорнию и будущее «независимое величие» «банановых республик», надо было активно давить.)

Итак, только в петитном примечании малотиражного и сугубо специального издания можно было известиться о подлинном содержании и подлинной направленностиосновополагающей экспансионистской американской доктрины Монро и увидеть, насколько она была зловещей и наглой по отношению именно к России!

Впрочем, в примечания заглядывают не всегда даже сами историки. А вот в предисловии к тому же XIII тому сборника документов чёрным по белому сообщалось:

«Документы показывают отношение России к доктрине Монро и свидетельствуют о том, что вопрос о разграничении владений России и США в Северной Америке не имел существенного значения при выработке доктрины и её провозглашении; она преследовала цель обеспечить свободу экспансии США на американском континенте без помех со стороны европейских держав».

Ну, можно ли комментировать подобное в рамках нормативной лексики?

Вряд ли…

Но спросить можно и нужно: «А что — Россия не европейская держава? И Аляска и Форт-Росс, что — находятся не на американском континенте?»

Фактически, советские авторы предисловия к XIII тому сборника документов по внешней политике России XIX века фальсифицировали суть проблемы, забыв не только о параграфе № 7 послания президента Монро конгрессу, но и о собственном примечании № 136 в том же томе. Но вышло так не потому ли, что кое-кто из тех, кто редактировал академический том 1982 года в качестве советского историка, редактировал и монографию 1995 года уже в качестве «историка» «российского»?

Так или иначе, в очередной раз приходится подчёркивать, что доктрина Монро имела однозначно и прежде всего антирусскую направленность! Именно поэтому генеральный русский консул в Филадельфии Фёдор Архипович Иванов не без иронии и злости сообщал Нессельроде 24 ноября (6 декабря) 1823 года:

«Господин граф! Конгресс XVIII созыва собрался 1-го сего месяца в Вашингтоне… На следующий день президент отправил обеим палатам конгресса послание, один экземпляр которого я имею честь препроводить при сём в. с[иятельст]-ву… Постараюсь вкратце изложить в. с-ву ту часть послания, которая относится к внешним сношениям Соединённых Штатов, опуская вопросы внутреннего управления, его нынешнего состояния или намечаемого улучшения оного…

…Что… касается переговоров Соединённых Штатов с Россией, то о них в президентском послании идёт речь в всесьма примечательном абзаце, который начинается словами: «At the proposal of the Russian Imperial Government» и т. д. В конце абзаца президент выдвигает принцип, который, будучи удобен для Соединённых Штатов, по-видимому, должен рассматриваться по этой причине как установленный; бесспорные права европейских держав, если следовать той же логике, должны отступить перед так называемым принципом, который в сущности есть вопрос удобства для одной стороны, что легко заметить и в других частях послания…»

Не злиться русскому человеку тут было нельзя. Ведь янки всегда и во всём заботились об удобстве только одной стороны — своей. Не спорю — любой народ должен думать о себе. Но при этом он должен признавать подобное право и за другими… Однако разве способны на нечто подобное дети североамериканской «свободы»? Заносчивое самолюбование и органическая неспособность учитывать чужие законные интересы — это характернейшая черта внешней политики США с момента их образования и по сей день. Любой честно смотрящий на историю человек рассматривает это утверждение как азбучную истину. Недаром крупнейший мастер американской прозы Гор Видал издал в 2002 году книгу с горьким названием «Почему нас ненавидят? Вечная война ради вечного мира».

Увы, Гор был прав… Ради ханжески и лицемерно провозглашаемой цели — вечного мира правящая элита Соединённых Штатов уже давно ввергает человечество в состояние вечного раздора. США организовали уже три мировые войны — две «горячие» и одну «холодную», а сегодня ведут четвёртую мировую войну — глобально-самоубийственную… При этом по части, так сказать, искреннего, убеждённого лицемерия политики времён Монро и Адамса ничем не отличались от политиков времён Буша-старшего, Буша-младшего и неподражаемой Хиллари Клинтон…

Вот почему даже не очень-то эмоциональный наш посланник Тейль-ван-Сероскеркен после выступления Монро намеренно воздержался от беседы с государственным секретарём Джоном Куинси Адамсом, о чём в свой МИД и доложил. В ответ Тейль получил от Нессельроде 5 марта 1824 года депешу с императорским одобрением.

«Его императорское величество, — писал Нессельроде — может лишь одобрить такую сдержанность. В указанном документе выдвинуты столь несуразные требования и взгляды, в нём изложены принципы, настолько противоречащие нравам европейских держав, что он заслуживает лишь глубокого презрения. Поэтому е. в-во рекомендует Вам, г-н генерал… обходить молчанием президентское послание».

Нессельроде не был бы Нессельроде, если бы не попытался по мере его сил сгладить то законное возмущение, которое вызывало у русских знакомство с доктриной Монро. А тут надо было не просто отмалчиваться, но активно протестовать…

Увы, 1824 год был уже годом зарождения политических и геополитических русских капитуляций в Русской Америке, временем начала психологического слома императора Александра I. Да и взволновали тут царя, скорее всего, не столько выпады янки в сторону его державы, сколько их угрозы в адрес Испании, идущие вразрез со «священными» принципами Священного союза монархов…

Даром что ещё 3 января 1815 года в Вене втайне от русского императора был заключён секретный союзный «оборонительный» англо-австро-французский договор, направленный против России и Пруссии.

УЖЕ сообщалось, что сборник материалов «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII–XIX веках» был издан в издательстве Академии наук СССР в Ленинграде в 1944 году! Точнее, он был издан в Москве, но подготовлен ещё в Ленинграде и Казани в 1942 году. И это строго документальное издание своим предисловием очень отвечало сути эпохи торжества русского духа!

А в 1999 году при финансовой поддержке Международного научного фонда «Культурная инициатива» был подготовлен трёхтомник «История Русской Америки», изданный под редакцией академика Болховитинова издательством «Международные отношения». И это, тоже строго документальное, издание тоже очень отвечало сути эпохи, но уже — эпохи сознательного унижения русского духа!

О сём «документе эпохи развала» ещё будет сказано, а здесь он упомянут в связи с неким фактом, отмеченным в петитных «Заметках по архивным источникам по истории Русской Америки», содержащихся в 1-м томе «Истории Русской Америки»… В «Заметках…» сообщалось, что «после Второй мировой войны (Великой Отечественной войны для болховитиновых уже не существует! — С.К.) Андрей Януарьевич Вышинский — тогда заместитель министра иностранных дел СССР, отдал секретную директиву от 29 апреля 1948 года о сосредоточении всех разрозненных материалов по истории Русской Америки в одном месте — в Архиве внешней политики Российской империи в специальном фонде «Собрание документальных материалов по истории Российско-американской компании и русских владений в Северной Америке»…»

Возникает вопрос — с чем это было связано? И имел ли отношение к такому решению непосредственно Сталин?

Думаю, что директива Вышинского была не просто согласована со Сталиным, но, весьма вероятно, Сталиным и была инициирована. И сделано было это, пожалуй, не только из любви к русской истории, но и с целями практическими. Очень уж сомнительной оказывалась история с продажей Русской Америки, и прежде чем сдавать её окончательно в архив (да и сдавать ли?), надо было этот архив создать. А там — посмотрели бы…

Конечно, до требования возврата «уступленных» территорий при любом усилении СССР при любом ослаблении США дело даже у Сталина не дошло бы, но использовать давние факты в качестве современных аргументов можно было бы… Увы, дальше архива МИДа дело не пошло — хорошо, что сталинский «тоталитаризм» хоть успел его собрать! Обращение же к архивам позволяет осознать то, насколько грязным и подлым был нажим внешнего мира (и, прежде всего, янки) на Россию с самого начала возникновения Русской Америки.

Обратимся прямо к документам…

21 апреля (3 мая) 1808 года первенствующий директор РАК Михаил Булдаков и директор РАК Венедикт Крамер подписали записку «О подрыве, делаемом компании бостонцами»…

Записка представляла собой не геополитический анализ происходящего, однако основная причина того, почему не очень «удавалось» после «скачка» через океан русское дело в Русской Америке, была названа Михаилом Матвеевичем Булдаковым и Венедиктом Венедиктовичем Крамером ясно и точно…

Во вводной части записки они писали (жирный курсив мой):

«Российско-американская компания, основавшая в северо-западной части Америки торговлю, промышленность, крепостные построения, селения, кораблестроение и всякое по возможности хозяйство, а наипаче приспособление многих тамошних диких племён признавать над собою верховную власть России и исповедовать одну с нею религию, хотя и старается от времени до времени увеличивать и улучшивать свои заведения, желая укоренить даже и самое просвещение, учреждая тамо для детей диких училища, а для неимущих и сирот женского пола — благотворительные дома, но все сии старания её встречают сильные препятствия.

Единственная и сильная причина есть та, что начавшие с 1792 года приходить в тот край на мореходных торговых судах от 10 до 15 в каждый год Северо-Американских Соединённых Штатов граждане торгуют помимо компании с дикими американцами, живущими в разных местах по островам и на матёрой земле, выменивая у них для продажи своей в Кантоне в каждый год, кроме других пушных товаров, одних морских до 15 000 и до 5000 речных бобров на привозимые ими товары, а наипаче орудия, как-то: пушки, фальконеты, ружья, пистолеты, сабли и другие пагубные вещи и порох, обучая диких даже и употреблению оных…»

Документ это был внутренний, не для казённого ведомства, не для царёвых глаз, а для Совета РАК, так что всё там было сказано без пережима и без прикрас. А сказано — как припечатано!

В 1808 году РАК видела выход в государственном установлении в Русской Америке стандартного колониального режима:

«Нужно со стороны вышней власти милостивое пособие, чтобы иностранцам, а наипаче североамериканским республиканцам, запрещено было, как то водится и в протчих европейских колониях в обеих Индиях, иметь торг с дикими, а с одною токмо компаниею, и не инде где, как на Кадьяке…»

Прошло почти десять лет, и в 1816 году Компания видела рациональный выход в том же, что и ранее… Записка 1816 года для Совета РАК «О торговле североамериканцев в российских колониях в Америке» была схожа с запиской 1808 года, причём говорилось также о необходимости запрета продавать «диким индейцам всякого рода пушек, ружей, пистолетов, сабель, шпаг, больших ножей, копий, и, словом, никакого оружия, также пороха и свинца»…

Пространная записка содержала в себе много конкретных примеров, но ограничусь одним… В 1805 году в заливе Якутат было поставлено селение Славороссия, где «водворено было несколько семей обоего пола русских посельщиков, хлебопашцев и мастеровых»… Аборигены в этой местности были настроены издавна дружески, и угроз кучке русских колонистов не предвиделось. Но вскоре бостонцы снабдили индейцев оружием, науськали их на русских, и индейцы «врасплох напали на то селение, всех людей убили, а селение сожгли, так как и бывшее там же мореходное судно»…

Приведу начало записки РАК от 23 декабря 1816 (4 января 1817) года:

«Хотя Россия до начала 18-го столетия и не имела флотов, но её народ, предприимчивый, решительный и отважный, на малых судах задолго до того учинил многие и важные открытия. Русские ещё в 17-м столетии обошли Ледовитым морем весь Чукотский нос — предприятие трудное даже и в нынешнее время.

Государственный архив вмещает в себя сведения и доказательства, что так же давно северо-западная часть Америки (относительно положения России и её азиатского берега) всему свету дотоле неизвестная, сведана была россианами, и нога их первая была на материке, так почти и на всех островах, начиная от Берингова пролива до реки Колумбии по 46° северной широты».

Обращаю внимание, что тогда ещё вполне боевой состав Главного правления РАК во главе с «шелиховцем» Булдаковым простирал свой взгляд до острова Ванкувер и устья Колумбии, и это был взгляд сродни петровскому, ломоносовскому, шелиховскому… Поэтому стиль записки РАК находился на уровне высших государственных интересов, что подтверждало продолжение записки:

«Известные свету российские государственные географические экспедиции в 1728, 1733, 1740, 1741, 1764 и 1785 гг. открыли и описали все тамошние места и, найдя оные не занятыми никакою европейскою нациею, сделали принадлежностью России. Гербы её, там воздвигнутые, флаги, развеваемые по заведённым укреплениям и оседлостям, насаждённая греческая религия, ею исповедуемая, учреждённые училища, благотворительные и экономические заведения свидетельствуют, что от той черты и ниже к полюсу всё пространство северо-западной Америки с её островами суть достояние России. И нельзя ничем оспаривать права её на то по её первооткрытию и оседлости прежде прочих европейцев, которые в обеих Индиях приобрели свои владения сим же способом и правом. Принадлежности европейских держав в Индиях не суть ли колонии их?

Ежели некоторые из них на право тех владений своих имеют уже государственные трактаты, то сие произошло от права оружия; но у России за её оседлости не было ни с кем ни спора, ни несогласия…»

Последний аргумент, приводимый РАК, был и сильным, и точным. Например, за право деятельности в тропической атлантической зоне Америки — континентальной и островной — Англия, Испания и Франция не раз обнажали оружие друг против друга. А на права России в Северо-Западной Америке не покушался государственно вооружённой рукой никто — ни одна держава. Порохом и свинцом против России действовали лишь частные лица — преимущественно граждане США, однако официально их на это никто не уполномочивал. Более того, при предъявлении Россией претензий государственным властям тех же США власти открещивались от браконьеров, объясняя всё их личным своевольством.

Соответственно, знаменитый Указ Александра I от 4 сентября 1821 года основывался на очень прочной и никем не оспариваемой базе — на русском праве первооткрытия и первозанятия, во-первых, и на жёсткой необходимости оградить эти права от наглых и подлых нарушений их юридически ничтожными «североамериканцами», во-вторых! Да ведь и официально Россия сообщала англосаксам о своих правах на Русскую Америку — в рескрипте императора Павла, направленном в Лондон Воронцову в 1799 году!

Неужели это так сложно увидеть профессионалу-историку хотя бы в отдалённой ретроспективе — через полторы сотни лет? Увидев же, осознав историческую истину, историк-патриот обязан рассказать о ней согражданам-неисторикам.

А вместо этого…

ЧТО ЖЕ мешает нынешним «российским» историкам быть объективными? Тем более что в данном случае стоять на позициях историзма и патриотизма означает для историка одно и то же!

Кому-то, конечно, мешает «зелёная» «капуста» в виде гонораров и западных «грантов»… Но, увы, не только, пожалуй, в грантах международных фондов и фондов США тут закавыка! Дело, пожалуй, и в том, что к проблеме Русской Америки русские историки невнимательны, так сказать, наследственно — недаром Вернадский замечал, что история продажи Аляски ещё ждёт своего исследователя!

И Владимир Иванович знал, что писал… Воистину ошарашивает изучение того, как была освещена классическими дореволюционными историками история русского движения к Тихому океану и за него — в Америку… Это — более чем двухвековое, но по историческим меркам очень быстрое, и по историческим же меркам почти мирное — движение оказалось почти не замеченным дореволюционными классиками русской исторической мысли. Ни Карамзин, ни Соловьёв, ни Чичерин, ни Иловайский, ни Платонов, ни Ключевский, не говоря уже о Костомарове, этой теме не придали ни малейшего значения и абсолютно не привлекли к ней внимания соотечественников. «Ломоносовская» тема русской Сибири и Русской Америки если и затрагивается у классиков, то — даже не третьим, а двадцать третьим планом.

Ни вполне уместного пафоса и восхищения выдающимся подвигом и достижением нации… Ни понимания того, что — по вдумчивом размышлении — можно прийти к выводу, что с какого-то момента история России являла собой, прежде всего, движение русских через Сибирь к Амуру и к Тихому океану… Да-да, именно так!

К балтийским и черноморским своим рубежам, на Кавказ, в Закавказье и в Среднюю Азию Россия двигались тоже исторически и геополитически логично, законно, но — долго и трудно. От Москвы до Рижского залива — меньше тысячи километров. А шла Россия туда почти два века. От Москвы до Камчатки — в восемь раз больше, а шла туда Россия тоже два века. И дорога-то была какой — через тайгу и болота, через гнус и цингу… Но это была дорога к органически, естественно положенному России великому историческому и цивилизационному будущему.

Историк Ломоносов это понимал в XVIII веке, почему и предвещал: «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке». А «записные» «классические» историки не осознали сути даже после Ломоносова! Даже писавшему о России в начале XIX века Карамзину подобная близорукость непростительна, поскольку его предшественник Ломоносов уже в XVIII веке указал на эпохальное геополитическое значение русского движения на Восток.

Ломоносов ведь тоже писал историю государства Российского, но не успел довести её до времен «тихоокеанских»… Иначе бы он о тех же Хабарове и Дежнёве написал так, как их труды перед Россией того заслуживали. А к середине XIX века, и тем более к концу XIX века историки знали о деяниях Шелихова, Баранова, о замыслах Резанова и Завалишина, о «калифорнийских» попытках Врангеля… Перед ними была вся эпопея Русской Америки, и её было необходимо изучить, осознать и показать соотечественникам во всей её мощи хотя бы постфактум!

Однако ничего этого русские историки-«классики» не сделали.

И вообще-то понятно, почему в царской России так странно относились к теме Русской Америки после того, как Россия с Русской Америкой распрощалась… В доме повешенного о верёвке не говорят, особенно когда палачом оказался сам «самодержец всероссийский».

Откроем «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона»… Статьи о «легенде Русской Америки» Баранове там нет, хотя есть статья «Баранов остров», где скупо сообщено, что это — «один из островов, принадлежащих к территории Аляска».

Статьи о директоре РАК Булдакове тоже нет, хотя есть статья о Булдакове Тимофее, «служилом человеке Якутского округа», сообщающая, что он «известен своими путешествиями по Ледовитому морю».

Статья о Шелихове есть, но скупая и сдержанная, как и статья о Резанове. И обе «американской» темы едва касаются.

Нет в словаре Брокгауза и Ефрона и статьи о Ново-Архангельске, зато есть отдельная статья о селе Елизаветградского уезда Херсонской области Новоархангельске (Синюхин брод)… О барановском же Ново-Архангельске — просто отсылка «см. Ситха». Что ж, посмотрим…

Вот вся статья:

«Ситха, или Новоархангельск, — главный город североамериканской территории Аляска на западном берегу острова Баранова, принадлежащего к Александровскому архипелагу.

Таможня, православная русская церковь, два лесопильных завода, жителей 500, большей частью православных.

Ситха основана в 1799 году и была прежде главным городом русских владений в Северной Америке. В 1880 году близ г. Ситха открыты богатыя золотоносныя жилы».

Коротко и неясно… Город — американский, а жители — православные. Территория — американская, а географические названия сплошь русские. Однако хотя бы пары слов об истории не прозябающей «Ситхи», а процветавшего Ново-Архангельска у «Брокгауза— Ефрона» не нашлось.

И вот что ещё интересно… В начале каждого тома словаря Брокгауза и Ефрона приводился перечень «наиболее значительных по объёму оригинальных статей». Так вот, в перечень таких статей к изданному в 1899 году 53-му полутому со статьёй «Российско-американские владения» попали статьи «Розовое масло» (из трёх столбцов, по два столбца на страницу), «Роса» (2,5 столбца), «Роскошь» (3,5 столбца), «Репа» (около 3 столбцов), «Румынская церковь» (около 6 столбцов), «Рубинштейн А.Г.» (2,5 столбца) и ещё пятьдесят восемь (!) статей… А вот занимающей шесть столбцов статьи «Российско-американские владения» в этом перечне нет!

Не удостоилась…

Так же невнятно повествуют о Русской Америке и другие источники царского времени. Об Указе от 4 сентября 1821 года чаще всего вообще помалкивают. В огромной, в 35 страниц большеформатного текста, статье о великом князе Константине Николаевиче в «Русском биографическом словаре» Половцева чего только не сообщается — даже то, что великий князь содействовал скорейшему прохождению через цензуру полного собрания сочинений покойного Гоголя. Но об участии Константина в продаже Русской Америки — ни слова!

А ведь, казалось бы почему бы Константина и не похвалить! Сумел-де за бросовый товар, который и так уплывал-де из рук, получить приличную-де цену… Изыскал, мол, «великий князь и реформатор» новый «источник народного богатства» для «развития русского флота»…

Ан нет!

Полный молчок!

Что ж, похоже, в доме повешенного действительно не говорят о верёвке.

НУ, А ЧТО ЖЕ советские историки? Казалось бы, после 1917 года всё и вся должно было быть расставлено на положенные им места. «Аляску»-то цари продали, а не ЦК КПСС…

Ан нет!

Скажем, монография профессора Н.Н. Болховитинова издания 1990 года была названа им: «Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867». Автор позднее жаловался, как сложно было ему добиться её напечатания. Допустим, что это — так. Но ведь в этой монографии отдаёт фальсификацией истории уже название. Разве в одной Аляске было дело? И разве профессор Болховитинов о том не был осведомлён? Он ведь — не певец группы «Любэ» Расторгуев и обязан был понимать, что верным может быть лишь название: «Продажа Русской Америки» или: «Продажа Аляски и островов в Тихом океане»… Но почему-то Болховитинов и издательство «Наука» обращали внимание читателей лишь на часть проблемы — на одну «Аляску»! В чём дело? Краски типографской на несколько лишних букв пожалели, что ли?

Или всё это шло от желания сознательно преуменьшить в общественном сознании масштабы и значение нашей утраты? В частности — утраты Алеут как передового геополитического рубежа России, дающего ей право на режим Берингова моря как внутреннего моря.

В томе VI капитальной «Всемирной истории», изданном Издательством социально-экономической литературы в 1959 году и охватывающем период от Французской революции 1789–1794 годов до Парижской коммуны 1871 года, о продаже Русской Америки нет ни слова.

Ни слова!

И даже в сводной хронологии рассматриваемого в этом томе периода о ней нет ничего. О событиях за 1821 год сообщено, что в этом году Джон Констебль создал картину «Телега для сена»… И ничего — об Указе от 4 сентября 1821 года о Беринговом море. А в марте 1867 года для авторов советской «Всемирной истории» не было важнее события, чем восстание ирландских фениев.

Да, через границу бывшей Русской Америки не переступали и советские историки, и в чём тут дело — не пойму… Может, это тянулось, так сказать, по наследству, со времён дореволюционных «премудрых пискарей» и советского профессора Окуня? Монография последнего, относящаяся к 1939 году, по сей день считается классической, хотя она лишь местами содержит тот взгляд на проблему, который исторически и патриотически состоятелен.

Брокгауз и Ефрон не включили статью о Русской Америке в число «наиболее значительных оригинальных статей» собственного же 53-го тома, но посвятили ей всё же три страницы. О продаже «Аляски» там, правда, не было ни слова, и лишь один раз был употреблён глухой оборот «уступка владений Соединённым Штатам». Первая же Большая советская энциклопедия — даром что выходила под редакцией полярника Отто Юльевича Шмидта — сократила сведения о РАК до одного столбца, не дав, как и Брокгауз с Ефроном, статей ни о Баранове, ни о Булдакове, ни — кроме того, о Резанове, и сказав о Шелихове лишь несколько слов.

Но уже после этого, начиная с периода Великой Отечественной войны, тема русских открытий и русских прав в Тихом океане и в Северо-Западной Америке стала звучать в советском обществе всё громче. Причём начало было положено ещё до войны, когда в 1941 году отмечалось 200-летие Камчатской экспедиции Витуса Беринга. После окончания войны — в конце 1940-х и начале 1950-х годов — были переизданы классические работы по истории русских тихоокеанских и североамериканских усилий, включая труды Сарычева и Загоскина… Сборник документов 1948 года по теме был посвящён «Памяти Григория Ивановича Шелихова» и выпускался к 200-летию со дня его рождения. И именно «сталинская» БСЭ — вторая рассказывает о Русской Америке и её героях наиболее подробно и внятно.

Третья БСЭ, «брежневская», под тему отвела две статьи: «Российско-американская компания» и «Русская Америка» в «целых» полтора столбца суммарно. Видно, как с царёвых времён повелось, так кое для кого и осталось — нельзя Дядю Сэма обижать, Дядя Сэм обидеться может. Спасибо, хоть об Александре Андреевиче Баранове третья БСЭ доброе слово сказала:

«Благодаря энергии и администраторским способностям Баранова значительно расширились связи русских поселений в Северной Америке с Калифорнией, Гавайскими островами и Китаем. Были созданы новые поселения. Снаряжён ряд экспедиций для обследования районов Тихоокеанского побережья, положено начало кораблестроению, медеплавильному производству и добыче угля, организована школа на Аляске и пр. Баранов участвовал в исследовании и описании Чугачского залива, прилегающих островов и других районов. Именем Баранова назван остров в архипелаге Александра».

Всё здесь сказано верно, упущено лишь одно… То, что русский патриот Баранов из-за предательства царей, сам о том не зная, старался фактически для дяди…

Для Дяди Сэма.

После 1991 года ситуация с освещением темы Русской Америки официально не улучшилась, а вполне логически ухудшилась. Несмотря на новейший, ранее упомянутый, трёхтомник «История Русской Америки» и некую телевизионную возню вокруг проблемы, эта история сегодня затянута дымовыми завесами ещё плотнее, чем десятилетия назад. Теперь, в XXI веке, тема стала для «штатных» историков ещё более неудобной — не дай бог ненароком её не так зацепишь, а как же быть тогда со «спонсорами» из-за океана, с их «зелёной капустой»?

В 2006 году тиражом в 40 000 экземпляров был издан 3-м изданием учебник «История России», рекомендованный Научно-методическим советом университетов Российской Федерации по истории в качестве учебника для студентов высших учебных заведений. Коллектив авторов из МГУ имени М.В. Ломоносова (А.С. Орлов, В.А. Георгиев, Н.Г. Георгиева и Т.А. Сивохина) написал весьма серый и скудный учебник, но речь сейчас не о том… Речь — о главе 23-й «Внешняя политика России во второй половине XIX века», где было сказано:

«Продолжая традицию первой половины XIX в., Россия проводила доброжелательную политику по отношению к США. В отличие от Англии она выступила (? — С.К.) на стороне Севера в его борьбе против рабовладельческого Юга. Далее она постоянно поддерживала США в международных делах. В 1867 г. Россия уступила (фактически продала) за 7,2 млн долларов Северо-Американским Соединённым Штатам пустынную (??!! — С.К.) северо-западную часть американского материка — полуостров Аляску. Современники (в США или в России? — С.К.) полагали, что эти земли не стоят такой суммы. Однако впоследствии выяснилось, что Аляска является богатейшей кладовой полезных ископаемых (золото, нефть и др.). В целом же отношения России с США ещё не играли определяющей роли в международных делах».

Это — всё!

В сводной хронологии к учебнику, написанному историками из русского университета, носящего имя Ломоносова, нет упоминания ни об образовании РАК в 1799 году, ни об Указе от 4 сентября 1821 года, ни — тем более о продаже Русской Америки в 1867 году.

Более того!.. В 2013 году 2-м изданием вышел «Исторический словарь» тех же авторов (Н.Г. Георгиева, В.А. Георгиев, А.С. Орлов), содержащий «более 2000 статей по истории России с древнейших времён до наших дней», где нет статей ни о Баранове, ни о Резанове, ни о Шелихове, и даже — о Русской Америке и Российско-американской компании. Зато там есть статья о русско-американской Конвенции 1824 г. «о дружественных связях, торговле, мореплавании и рыбной ловле». И это — не случайный недосмотр, а целенаправленная политика, поощряемая и поддерживаемая путинским «государством».

Во 2-м издании Большой советской энциклопедии — синем, «сталинском» — о Шелихове была статья в томе 47 на стр. 649, о Резанове — в томе 36 на стр. 261. И даже в первом издании БСЭ в томе 62 на стр. 225 статья о Шелихове имелась.

Иную картину мы наблюдаем в постсоветской и официально антисоветской Российской Федерации… В двадцатитомной «Большой универсальной энциклопедии» (БУЭ) 2010 года издательства «Астрель», изданной при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России», о Шелихове ничего нет — есть лишь «залив Шелихова» между статьями «Шелиф — река в Алжире…» и «Шёлк». Зато в БУЭ есть огромная статья об английском исследователе Антарктики Эрнсте Генри Шеклтоне. О Резанове в БУЭ тоже нет ничего, но есть статьи о гитлеровском адмирале Редере и растении семейства рапсовых резеде…

Надо ли говорить, что БУЭ не упоминает ни о Баранове, ни о Кускове? Что о Николае Семёновиче Мордвинове там сказано десятком строчек, как и о Николае Петровиче Румянцеве, причём нет ни слова об их роли в становлении РАК. Да ведь и самой Русской Америке в БУЭ отведено три десятка строк петитом.

Нет ничего по теме Русской Америки и её продажи и в пособии С.В. Новикова «История. Для поступающих в вузы и подготовки к ЕГЭ», составленном «в соответствии с правилами и программами вступительных экзаменов» и изданном в 2010 году ООО «Филологическое общество «СЛОВО».

Это — и социальный диагноз состояния дел с освещением русской истории в путинской «России», и исторический приговор ей.

Не так ли?

ВЕРНЁМСЯ к трёхтомнику 1999 года «История Русской Америки»… На суперобложке первого тома были помещены красивые слова о «мужественных русских людях», о том, что Русская Америка была «неотъемлемой частью Отечества»… Но в аннотации к тому сообщалось следующее: «Авторы стремятся преодолеть стереотипы и клише, распространённые в советской историографии, относительно «прогрессивности» русской колонизации. Они также пытаются не игнорировать «индейский фактор» и не преувеличивать масштабы внешней «угрозы» владениям России».

Здесь что ни слово, то — готовый вопрос, начиная с «преодоления клише». Ведь эти клише и стереотипы если кто и создавал, так сами же авторы издания 1999 года — сплошь бывшие советские специалисты по Русской Америке во главе с Н.Н. Болховитиновым. И что же получалось — до 1991 года они эти клише создавали, а теперь сами же их намеревались «преодолевать»?

И угрозы российским владениям со стороны янки, выходит, не было? Так зачем тогда Русскую Америку с рук сбывали? Числилась бы за Россией, и числилась. На острове Кергелен французы десятилетиями нос не показывали, а он остаётся по сей день за Францией. И сейчас ей пригождается.

Суть же «индейского фактора» хорошо выразил даже не историк, а автор «индейских» романов немец Карл Май, который вложил в уста своего благородного героя Оулда Шеттерхэнда слова: «Я уже давно убедился, что именно белые подстрекают индейцев на грабежи и убийства». Русские же историки тем более были обязаны рассматривать конфликты РАК с индейцами-тлинкитами и т. д. прежде всего в свете подстрекательств и провокаций англосаксов.

Или — ещё одно… В аннотации на суперобложке третьего тома авторы в русле мыслей и чувств собеседника Пушкина в 1833 году — секретаря английского посольства Блая, а также и в духе Нессельроде рассуждали о «континентальном»-де будущем России и гордо сообщали, что Россия первой из европейских держав отказалась от своих «заморских владений». Как будто Аляска, Алеуты, архипелаг Александра и острова Тихого океана были для России тем же, чем для Англии — Гонконг или для Бельгии — бельгийское Конго…

При этом на том же третьем «супере» продажа Русской Америки объяснялась «трудностью защиты далёких американских владений», что плохо согласовывалось с тезисом первого «супера» о «преувеличении масштабов внешней угрозы». Если не было угрозы, так в чём трудность защиты?

А ведь были времена, когда серьёзность угрозы признавал и сам Н.Н. Болховитинов — тогда ещё член-корреспондент АН СССР. В своей статье «Как продали Аляску», опубликованной в журнале МИД СССР «Международная жизнь» в июле 1988 года и ставшей зародышем монографии 1990 года, он заявлял:

«Гораздо большее значение при решении судьбы Аляски имела внешняя угроза, и в первую очередь экспансия Соединённых Штатов. Правда, внешняя угроза русским владениям в Северной Америке существовала на протяжении многих лет. Особенно острой она была в годы Крымской войны со стороны Англии, а также со стороны США, позиции которых на тихоокеанском севере всё более укреплялись (исключительно потому, что Россия добровольно и безвольно свои позиции там сдавала. — С.К.)…»

Так был «мальчик» в «капусте», Николай Николаевич, или — нет?

Увы, концептуальная суть «русско-американского» трёхтомника 1999 года полностью соответствовала духу суперобложек. Все три тома содержали множество точных фактов и данных при абсолютно некорректных из них выводах, противоречащих сообщённым (и уж, тем более — не сообщённым) фактам.

Особенно грустное впечатление оставлял последний раздел третьего тома «Вместо заключения», принадлежащий перу единолично академика Болховитинова. Много удивительного было там… И — сожаление по поводу того, что Государственная дума РФ не ратифицировала горбачёвский подарок янки 1990 года ещё от имени СССР в виде «соглашения» о «срединной линии» в дальневосточных морях, отдающего Америке пятьдесят пять тысяч квадратных километров шельфа в Беринговом море… И — внушение читателям мыслей о якобы неотвратимости и закономерности утраты Россией не только давно утраченной Русской Америки, но даже русских Курил, и даже чуть ли не острова Врангеля в Северном Ледовитом океане…

Из весело зеленеющей «капусты» выглядывал и болховитиновский «мальчик»-тезис о якобы необходимости ратификации «Договора ОСВ-2»… В желании «подсюсюкнуть» Дяде Сэму академик спутал дискриминирующий Россию «ельцинский» «договор» 1993 года СНВ-2 с равноправным Договором 1979 года ОСВ-2 между СССР и США об ограничении стратегических наступательных вооружений, выполнение которого сорвали сами янки. Академик РАН Болховитинов выступил в поддержку СНВ-2 (а не «ОСВ-2», как он ошибочно указал) в 1999 году, когда русские патриоты боролись против этого проамериканского «договора», в одностороннем порядке лишавшего Россию материальной основы ядерного сдерживания — межконтинентальных баллистических ракет (МБР) с «кассетными» головными частями.

Впрочем, стоило ли удивляться всему этому, если уже с горбачёвских времён американисты-академисты типа Болховитинова «благородно» негодовали — какая там «нечистая аляскинская сделка»! Какое «предательство национальных интересов»! Денег-де у России не было и сил не было на удержание Русской Америки. Спасибо, мол, американскому сенату за то, что он еле-еле согласился хоть что-то России заплатить. А то ведь могли бы янки и просто забрать у России её международным правом и теми же Соединёнными Штатами признанные государственные территории. А так всё получилось ладненько — упрочили союз России и США, устранили причины для возможных конфликтов.

Даром что в советские времена сам же Болховитинов приводил мнение капитан-лейтенанта Павла Головина, который, уже став капитаном 2-го ранга, 20 октября 1861 года предупреждал Россию: «Что касается до упрочения дружественных отношений России с Соединёнными Штатами, то можно сказать положительно, что сочувствие к нам американцев будет проявляться до тех пор, пока оно их ни к чему не обязывает или пока это для них выгодно».

Сопоставляя сегодня всё, что было сказано одними и теми же историками по теме Русской Америки до 1991 года и после 1991 года, невольно приходишь к выводу о весьма вероятном сговоре и заговоре советских американистов, готовящихся переквалифицироваться в антисоветских «российских» проамериканистов, попирающих историческую истину, зато успешно реализующих меркантильный интерес.

ВОЗВРАЩАЯСЬ же в XIX век — в годы сразу после продажи Русской Америки, скажу — какая там к чёрту нехватка средств, которой объясняли продажу! Через десять лет после этой продажи император Александр II со своей сановной компанией полез на Балканы — освобождать оружием «братьев-славян» и залезать во внешние долги уже не по уши, а по маковку.

Правда, современный биограф Александра II — Хайнц-Дитрих Лёве утверждает, что царь считал-де панславизм «угрозой для России и монархического принципа» и лишь «позволил (?? — С.К.) этому течению втянуть себя в войну против Турции». Помрачение российских общественных мозгов тогда в очередной раз действительно имело место. Витийствовал Славянский благотворительный комитет, писатель Фёдор Достоевский призывал: «Обнажим, если надо, меч во имя угнетённых и несчастных, хотя даже и в ущерб текущей собственной выгоде…» Но идейно маразмировать разрешено лишь интеллигентам и литераторам, а адекватный государственный лидер обязан иметь при горячем сердце холодный ум и чистые руки. Царь же Александр II никогда не имел ни первого, ни второго, ни третьего…

Да и не втягивали его в конфликт на Балканах — он сам в него втягивался не без желания, движимый собственными химерами. Выдался на русскую шею профессиональный «освободитель»!

Да и министры были ему, как правило, под стать… Скажем, на имени светлейшего князя и канцлера Александра Михайловича Горчакова лежат отсветы пушкинского Лицея, однако при объективном на него взгляде сей «государственный ум» особых восторгов не вызывает.

Горчаков был министром иностранных дел России с 1856 по 1882 год, и в заслугу ему ставят отмену ограничительных статей Парижского договора 1856 года, завершившего Крымскую войну. Но эти статьи отменили сами русские люди, которые вопреки недалёкому барству и предательству их высшей власти трудились во имя могущества России и создания её нового флота. Ограничения Парижского договора своим трудом и талантом отменили адмирал-кораблестроитель Попов, корабельные инженеры Окунев и Леонтьев, мастеровые верфей Галерного острова и Николаевского адмиралтейства, а также — русские мужики, кормившие адмиралов, инженеров и мастеровых хлебом…

В 1875 году вопреки здравому смыслу Горчаков сорвал планы Германии провести — после успеха во Франко-прусской войне 1870–1871 годов — новую войну с Францией, что для России было косвенно выгодно уже за счёт упрочения хороших отношений с Германией.

Накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Горчаков «обеспечил» России нейтралитет европейских государств. А почему бы и нет, если ввязывание России в войну на Балканах было этим государствам выгодно? Для кого-то Россия таскала из огня войны каштаны, кому-то — как Англии, например, было полезно втягивать Россию в долговое болото и тем её ослаблять и подчинять её чужим интересам…

Вот если бы Горчаков сумел войны избежать! Считается, что Горчаков воинственное славянофильство Александра II сдерживал, а подстрекал царя посол в Стамбуле генерал Игнатьев. Но реального эффекта горчаковское «сдерживание» не обеспечило. Зато если бы Горчаков не сдержал немцев против французов, то ослабление французов сдерживало бы и турок, а усиление Германии обеспечивало бы головную боль англичанам и ограничивало бы их поддержку тех же турок. В итоге турки и без войны или в результате недолгой войны уступили бы России на Кавказе, а больше ничего России от Турции и не требовалось.

Умная, говоря языком военного теоретика англичанина Лиддела Гарта, «стратегия непрямых действий» нужна была России. И — что важно, она была для неё возможной! Но для проведения такой стратегии надо было иметь действительно широкий государственный ум. И если бы он у светлейшего соученика Пушкина и его августейшего шефа был, то Россия и Русскую Америку не упустила бы…

Нет, у бездарного монарха не может быть даровитых дипломатов.

Академик Сергей Данилович Сказкин в своей статье о Горчакове для 1-й Большой советской энциклопедии оценил его в конце 1920-х годов жёстко и справедливо:

«Его шефом был Нессельроде, его учителями и примерами — Меттерних и Талейран и общество высокопробных дипломатов, где безукоризненные манеры, изящная французская речь и тонкое остроумие сочетались со значительной дозой аристократического невежества и твёрдой уверенности в том, что судьба народов и государств вершится искусной дипломатической игрой в тайниках дипломатических канцелярий».

Вот это — действительно исторический портрет канцлера Горчакова, а не дурного вкуса славянофильская иконопись!

Русско-турецкая война 1877–1878 годов с любой точки зрения оказывалась для России ненужной и избыточной, о чём я не раз писал в своих книгах. Но и в реальном масштабе времени это понимали многие. Так, военный министр Александра II — Дмитрий Алексеевич Милютин накануне войны подавал царю записку, где писал, что русско-турецкое столкновение «было бы поистине великим для нас бедствием».

Увы, вотще!

А вот мнение великого князя Александра Михайловича — о той войне и ещё кое о чём, высказанное им в своих мемуарах уже в ХХ веке…

«События 1877–1878 гг. кажутся теперь, по прошествии пятидесяти лет, совершенно непонятными: восхищаться ли предусмотрительностью Дизраэли или же сожалеть о простодушии русского императорского правительства?

Быть может, было бы правильнее, если бы мы не вмешивались в балканские дела, но какие-то тёмные побуждения руководили лордом Биконсфилдом (Дизраэли. — С.К)… Ведь одного слова из Лондона было бы достаточно, чтобы сразу же прекратить ряд убийств, подготовленных турецким правительством в славянских странах…»

Медленно продвигаясь в течение почти двух лет через полудикие балканские земли, русская армия в действительности вела жесточайшую кампанию против Британской империи. Турецкая армия была вооружена отличными английскими винтовками новейшей системы. Генералы султана следовали указаниям английских военачальников…

«Старый еврей — большой человек», — сказал Бисмарк… Однако нет оправдания и русской дипломатии, которая вместо того, чтобы нейтрализовать шаг Дизраэли русско-германским союзом, стала способствовать бессмысленному, даже фатальному сближению России с Францией и Великобританией».

ОСОБЫМ аналитическим блеском мемуары великого князя не отличаются, но писал он их весьма искренне, иногда даже — до не замечаемого им саморазоблачения. Порой же «дядя Сандро» был точен и глубок на удивление, и поэтому вышеприведённые оценки дорогого, как говорится, стоят!

Выйти к черноморским проливам Россия ещё была способна, да, собственно, в ходе войны она к ним и вышла. Однако Россия ни тогда, ни позже не имела ни малейшего шанса их удержать и контролировать. Обеспечить же себе естественное расширение территории на Кавказе Россия могла, ограничившись лишь малой долей от понесённых ею расходов на большую войну, и — малой кровью, а не двумя сотнями тысяч жизней русских солдат, убитых, умерших от ран и болезней, сгинувших в турецком плену…

Обойтись без того или иного конфликта с Турцией Россия по той геополитической ситуации не обошлась бы, но следовало избегать конфликта затяжного, не идя далее того, на что Россия могла претендовать очевидным образом, то есть на Кавказе. Затяжной конфликт был вреден России, а выгоден он был…

Чтобы понять, кому было выгодно перманентное противостояние России и Турции, напомню о содержании давней депеши Петра Полетики Карлу Нессельроде от 23 сентября русского стиля 1821 года. Тогда Полетика доносил из Вашингтона, что сосредоточение русской армии на Пруте рассматривается в Соединённых Штатах как предвестие начала континентальной войны в Европе, которая является для США «предметом горячих вожделений». Мол, местные судовладельцы и фермеры ждут не дождутся объявления войны между Россией и Османской империей в надежде, что закрытие одесского порта позволит им повысить цены на американское зерно и увеличить стоимость морских перевозок.

Ну, и что изменилось за чуть ли не два века, прошедших со времени отправки депеши Полетики? Европейская война как была, так и остаётся «предметом горячих вожделений» янки и в XXI веке. США тщательно подготовили две крупнейшие такие войны — Первую и Вторую мировую. Они же спровоцировали Европу на третью — «холодную», войну, создавая НАТО. Они усиленно проводят необалканизацию Европы и они же нагло уничтожают — собственной политикой и руками внутрироссийских и «эсэнгэшных» резидентов и «президентов», будущее России и программируют её конфликт с Европой. Но, может быть, на этот раз русские вместе с европейцами окажутся и умнее?

А после той, давней русско-турецкой, войны государственный долг России вырос до 6 миллиардов рублей, и оплата долговых обязательств поглощала треть государственных доходов — 240 миллионов рублей.

И ведь Россия платила!

Вот они — те средства, на которые можно было и удержать, и содержать Русскую Америку!

Да и только ли её?

Курс рубля в Лондоне упал тогда до 25 пенсов… О тех временах великий русский сатирик Салтыков-Щедрин писал, что это ещё ничего, когда за рубль дают полтинник, хуже будет, когда за рубль будут давать в морду. Что ж, такие времена наступили только в XXI веке…

Хотя, впрочем, сегодня за один «российский» «рубль» и в морду не дадут.

Что зря кулак-то обдирать?

Но, как и полтора века назад александровская Россия, путинская Россия сама лишает себя привлекательных и увлекательных геополитических перспектив, которые, правда, оказываются на деле возвратом и собиранием того, что уже было достигнуто Россией в геополитической ретроспективе.

Полтора же века назад Россию лишала великих перспектив загнивающая монархия, и даже её верные слуги — если они служили также и России — это понимали в реальном масштабе времени. Молодой сотрудник Азиатского департамента МИДа Фёдор Остен-Сакен узнал об «Особом совещании» 16 декабря 1866 года, решившем продажу Русской Америки, скорее всего, от своего начальника — заместителя департамента Энгельгардта. И в тот же вечер он написал записку, которая уже ничего не изменяла, но сегодня лишний раз доказывает: везло русским царям на толковых подданных, а русским канцлерам — на толковых молодых подчинённых, но подданным и подчинённым редко везло на царей и канцлеров. (Остен-Сакен потому далеко и не пошёл, став со временем всего лишь начальником второстепенного Департамента внешних сношений МИДа.)

Вот какими были основные тезисы записки Остен-Сакена:

«Доводы в пользу продажи наших американских колоний заключаются, сколько известно, в следующем:

1) Совершенная для России бесполезность этих колоний.

2) Опасения, что рано или поздно они у нас будут отняты.

3) Выгоды получить за них довольно значительную сумму денег.

По первому доводу:

В состоянии ли мы в настоящее время составить себе определённое понятие о том, могут ли эти колонии быть полезны России или нет?

…Из бесполезности Компании (Остен-Сакен допускал, что РАК уже несостоятельна как гарант Русской Америки. — С.К.) можно ли выводить заключение о бесполезности самой земли, которою она заведовала и о которой мы положительно ничего не знаем…»

Последняя фраза записки Остен-Сакена показывала, насколько из рук вон плохо было поставлено информационное обеспечение деятельности ведомства Горчакова, но мысль Сакена о том, что важнее перспектив РАК сам факт обладания Россией огромными и потенциально полезными территориями делает честь автору такой мысли…

А Остен-Сакен продолжал:

«По второму доводу:

Положение наших американских колоний в мире политических отношений может быть названо особенно выгодным (имелось в виду взаимно нейтрализующее соперничество Англии и США. — С.К.)… Пока существует нынешний порядок вещей в Северной Америке, едва ли основательно опасаться захвата наших Колоний другой державой.

По третьему доводу:

…Несколько миллионов или даже десятков миллионов рублей едва ли имеют государственное значение в империи, имеющей около полумиллиарда ежегодного дохода и расхода, и более чем полтора миллиарда долгу…»

Из сказанного Остен-Сакен делал очевидный вывод:

«Через продажу наших американских колоний сложившееся исторически распределение североамериканского материка между тремя великими державами будет нарушено… Ныне благотворное для нас равновесие в северо-западном углу Америки… будет разрушено безвозвратно».

В конце записки он писал, что «положительные выгоды» наших американских колоний принадлежат только будущему. Особенно же волнует следующая мысль молодого русского дипломата:

«Нынешнее поколение имеет святую обязанность сохранить для будущих поколений каждый клочок земли, лежащей на берегу Океана, имеющего всемирное значение».

В одной этой записке молодого подданного императора Александра II и подчинённого Александра Горчакова было государственного ума больше…

Впрочем, верным ли будет говорить, что в ней было больше государственного ума, чем во всех записках по проблеме Русской Америки великого князя Константина и министров Горчакова, Рейтерна и Краббе? Ведь в последних записках ума — ни государственного, ни человеческого, — не было вовсе… Хотя и глупыми их вряд ли назовёшь, если предполагать за ними достижение вполне определённой заказной цели — вопреки всему лишить великих тихоокеанских перпектив не столько тогдашнюю, сколько будущую Россию.

«ОДНАКО тихоокеанская вялость высшей российской власти в какой-то мере искупалась среднеазиатской активностью России», — может заметить читатель. Увы, и здесь активность исходила не столько от Петербурга, сколько от энергичных русаков, далёких от столиц и столичных салонов!

Ранее уже упоминалось о походах полковника Черняева, а сейчас мы к ним вернёмся, чтобы увидеть, что Черняеву приходилось действовать в Средней Азии так же, как Невельскому на Дальнем Востоке, то есть чуть ли не партизанским образом.

Михаил Григорьевич Черняев родился в 1828 году, и ко времени среднеазиатских походов ему не было и сорока… В 1865–1866 годах он назначался военным губернатором Туркестанской области, а почему перестал им быть, будет сказано в своём месте… Много позднее Туркестана Черняев издавал вместе с отставными генералом Фадеевым и полковником Комаровым газету «Русский мир», как сообщает 2-я БСЭ — «реакционную». Последний из этого «трио» — Виссарион Виссарионович Комаров — был представителем известной военной династии Комаровых, видным деятелем славянофильства, популярным в России и в заграничном славянском мире. Газета же «Русский мир» стояла в оппозиции к реформам военного министра Милютина, что само по себе ни о чём не говорит — в целом-то реформы были нужны и верны, но даже через двадцать лет после Крымской войны реформированная русская армия оказалась не очень-то боеспособной даже на восточном театре военных действий. Так что запальчивость трёх отставников была в чём-то, возможно, и оправданна.

Накануне Русско-турецкой войны Черняев по представлению Александра II был назначен главнокомандующим сербской армией в сербско-турецкой войне, где с ним был и Комаров. Но славы генерал Черняев на том не заработал — сербы терпели поражения, а был ли в том виновен Черняев — сказать сейчас тоже сложно.

Позднее Черняев вместе с генералами Фадеевым и Гурко стал основным прототипом генерала Полкана Самсоновича Редеди, выведенного в «Современной идиллии» Салтыкова-Щедрина («…Вспомните, что Редедя Сербию освобождать ходил, всю Россию взбаламутил… Боевая репутация Редеди была в значительной мере преувеличена. Товарищи его по дворянскому полку, правда, утверждали, что он считал за собой несколько лихих стычек в Ташкенте, но при этом как-то никогда достаточно не разъяснялось, в географическом ли Ташкенте происходили эти стычки, или в трактире Ташкент, что за Нарвской заставою…»). Однако ирония великого нашего сатирика тут была вряд ли к месту — «стычки» Черняева происходили в Ташкенте географическом. И вот на каком политическом фоне…

Русская активность в Средней Азии объяснялась не столько внятным пониманием геополитической и государственной её необходимости высшей властью, сколько… желанием отвлечь внимание Англии от русской Польши, англо-французами подстрекаемой к восстаниям. А до этого не только ведомство Горчакова, но даже военный министр Милютин более чем прохладно относились к предложениям генерал-губернаторов Западной Сибири и Оренбурга о необходимости продвижения России в Среднюю Азию.

Генерал-губернатор Оренбурга Александр Павлович Безак (1801–1868) ещё в 1861 году в записке Милютину предлагал наступательную тактику, и именно он предложил соединить Оренбургскую и Сибирскую укреплённые линии. Именно благодаря Безаку была учреждена в 1861 году Сырдарьинская линия. Безак был не просто генералом — он был сыном высокообразованного и деятельного чиновника Павла Христиановича Безака и Сусанны Яковлевны Рашетт, дочери известного скульптора Жана Доминика Рашетта, обрусевшего француза, профессора петербургской Академии художеств.

Отец Александра Павловича сотрудничал с Беклешовым, Прозоровским, Багратионом, Сперанским… После ссылки последнего он ушёл в отставку и, занявшись коммерцией, очень разбогател. Дед Безака — Христиан Христианович, профессор философских, политических и исторических наук в Петербургском сухопутном кадетском корпусе, происходил из старинного славянского рода Безацких, изменивших фамилию на немецкий лад в период Реформации. Поступив в русскую службу в 1760 году, тридцати трёх лет от роду, он был уважаем и ценим Екатериной и стал одним из «первопожалованных» кавалеров ордена Святого Владимира. Поэтому у внука такого деда был далеко не провинциальный кругозор, и на русские перспективы в Средней Азии он смотрел воистину державно, то есть широко и комплексно.

Безак писал Милютину, что при умной линии поведения в Средней Азии Россия получит и новую надёжную государственную границу, и возможность дешёвого снабжения фортов на Сырдарье продовольствием и лесом, и месторождения свинцовых руд. Вот кому бы в министрах ходить, и не обязательно — в военных! Позднее, в 1865 году, Безак был, правда, назначен командующим войсками Киевского военного округа и генерал-губернатором Киевским, Волынским и Подольским. И на этом посту он серьёзно подрезал крылья польским помещикам — у украинских крестьян в результате его жёстких выкупных мер оказалось 4 миллиона десятин земель! Но проводил он такую линию недолго — в 1868 году выехал по делам службы в Петербург и там (надо же, как совпало!) скончался, всего-то шестидесяти семи лет от роду.

Так вот, Александр Павлович Безак предлагал в Средней Азии энергичность, а Дмитрий Алексеевич Милютин считал всё это «несвоевременным». Горчаков же вообще сопротивлялся наступательной тактике в Средней Азии. Милютин позднее вспоминал, что Горчаков, «чуждый самых поверхностных сведений об Азии, не хотел даже вникать (! — С.К.) в обстоятельства, вынуждавшие нас по временам принимать военные меры на Азиатских наших окраинах, и приписывал всякое военное предприятие своеволию местных военных начальников, стремлению их к боевым отличиям и наградам…»

К этой оценке Милютина можно прибавить немногое… Во-первых, вольно же было светлейшему князю Горчакову, увешанному орденами до пупа и достигшему чина канцлера, обвинять в фанфаронстве пропылённых пограничных офицеров. Во-вторых, как тут не вспомнить портрет Горчакова, данный академиком Сказкиным, писавшим о Горчакове, что «тонкое остроумие» сочеталось в нём «со значительной дозой аристократического невежества»? Горчаков был невежествен в среднеазиатском вопросе, но он был не более просвещён и в проблеме той Русской Америки, которая была продана не без активного содействия Горчакова.

СТРОНУЛИ среднеазиатскую ситуацию с места только польские волнения, и в путь двинулись отряды Черняева и Верёвкина, о чём уже говорилось. В сентябре 1864 года Оренбургская и Сибирская линии были соединены взятием Туркестана и Чимкента. Горчаков и Милютин решили этим ограничиться, но Черняев был человеком решительным и, как пишут, склонным к авантюрам.

А почему бы и нет — в ситуации, когда грань между смелой инициативой и авантюрой провести почти невозможно? Получится, скажут: «Первопроходец». Сорвётся, скажут: «Авантюрист»… Но тут важно думать не о том, что скажут о тебе, а о том, как сделать лучше для Родины! Вот Черняев и сделал, и попробовал взять самый крупный город Средней Азии — Ташкент. Но в первый раз потерпел неудачу.

Горчаков недальновидно успокаивал Европу насчёт того, что дальнейшего, мол, расширения границы со стороны России не будет. Расширяться позволялось янки на своём континенте, англичанам, французам, голландцам, бельгийцам — по всему миру. России же нельзя было шаг сделать в сторону её естественных границ без того, чтобы все радетели за «общечеловеческие ценности» не подняли шум и гам, а «умница» Горчаков начал в ответ извиняться.

Так что Горчаков был от «своеволия» Черняева вне себя и резко обвинял Милютина в попустительстве, требуя наказания Черняева. Словом, в «горчаковском» формате повторялась «нессельродная» история с Невельским на Амуре — с той только разницей, что судить Черняева было намного легче: он, в отличие от Невельского, победителем тогда не был. Однако Милютин ответил Горчакову и резонно, и блестяще: «Страх ответственности за всякое уклонение от инструкции может убивать энергию и предприимчивость. Бывают случаи, когда начальник должен брать на свою собственную ответственность предприятие, которое в заранее составленной программе не могло быть предусмотрено».

И всё это происходило при том, что в политической среднеазиатской программе от октября 1864 года, представленной царю совместно Горчаковым и Милютиным, особое внимание обращалось на Ташкент, как пункт, имеющий для России важное политическое и торговое значение.

Прошёл почти год, наступил июнь 1865 года, и подталкиваемый только своей активной натурой, Черняев опять идёт на Ташкент, и на этот раз его занимает при минимальных потерях. Черняева восторженно приветствуют многие общественные и военные деятели, и на этот раз власть к нему благосклоннее. Летом 1866 года Ташкент включают в состав России, а Черняева делают генерал-губернатором Туркестанской области. И вот тут Черняев ещё раз поступил своевольно и замахнулся уже на Бухару. Но с Бухарой вышла осечка, и Черняева из Средней Азии убрали. Впрочем, в 1882–1884 годах он вновь занимал пост Туркестанского генерал-губернатора.

Личностью Михаил Григорьевич Черняев был, надо признать, действительно путаной. Но Ташкент стал русским в весьма критический момент истории России благодаря его решительности. Увы, решительность и дерзость уже исключались из качеств, требуемых высшей российской властью от государственных деятелей. На рубеже XIX и XX веков дерзость сменяется смесью тяжеловесности и, как ни странно, — бездарного авантюризма.

Тяжеловесным, серым авантюризмом оказывалась проникнута вся государственная жизнь царской России, однако наиболее ярко это проявилось в дальневосточной политике сына Александра II — Александра III, а потом — и Николая II, доведшего дело до войны с Японией.

УЖЕ Россия Александра II была государством, запутавшимся в трёх соснах и запутанным в паутине внешних долгов. За два года до казни императора Александра II народовольцами Дмитрий Алексеевич Милютин записывал в потаённом дневнике 1879 года: «Государственное устройство России требует коренной реформы снизу доверху… всё отжило свой век… Но такая реформа не по плечам теперешним нашим государственным деятелям, которые не в состоянии подняться выше точки зрения полицмейстера или даже городового».

Это была оценка России ещё Александра II «Освободителя». После того как казнённого отца в марте 1881 года сменил сын — Александр III, ситуация лишь усугубилась, и из высшего эшелона власти при Александре III пришлось уйти даже Милютину.

При Петре Великом сенатор Яков Долгорукий, несогласный с уже подписанным царём указом, мог разорвать этот указ на глазах самого Петра и получить за это благодарность! По воцарении Александра III о подобной линии поведения никто из государственных деятелей и помыслить не мог! В силу входил обер-прокурор Святейшего синода Победоносцев — учитель и самого Александра III, и его сына — будущего Николая II. Символом веры Победоносцева была формула: «Самодержавие, Православие, Народность»…

Сразу после взрыва 1 марта 1881 года Исполнительный комитет «Народной воли» в типографской листовке обратился к новому императору. Силы народовольцев, и до 1 марта постоянно ослабляемые арестами и казнями, были на исходе. Желябову, Перовской, Михайлову, Кибальчичу и Рысакову предстояла казнь, другим — крепостные казематы. Но к царю революционная Россия обратилась громко, и обращение её, в практическом отношении не «сработавшее», читали с сочувствием многие, да оно того и заслуживало.

«Ваше Величество! — говорилось в нём. — Вполне понимая то тягостное настроение, которое вы испытываете в настоящие минуты, Исполнительный комитет не считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, может быть, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время. Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной…

Кровавая трагедия, разыгравшаяся на Екатерининском канале, не была случайностью… Объяснять подобные факты злоумышлением отдельных личностей или хотя бы «шайки» может только человек, совершенно неспособный анализировать жизнь народов…

…Отчего же происходит эта печальная необходимость кровавой борьбы?»

Вопрос деятели «Народной воли» задавали по существу, им задавалось всё здоровое в России, и народовольцы на него отвечали — тоже по существу:

«Оттого, ваше величество, что теперь у нас настоящего правительства в истинном его смысле не существует. Правительство по самому своему принципу должно только выражать народные стремления, только осуществлять народную волю. Между тем у нас — извините за выражение — правительство выродилось в чистую камарилью и заслуживает названия узурпаторской шайки гораздо более, чем Исполнительный комитет… Императорское правительство… отдало массы во власть дворянству; в настоящее время оно открыто создаёт самый вредный класс спекулянтов и барышников…»

Из сказанного следовал логичный вывод:

«Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу…»

Здесь открыто говорилось о том, что Милютин высказывал «про себя»… Однако ответом был манифест царя от 29 апреля 1881 года, написанный Победоносцевым, где провозглашалось укрепление самодержавия. Иными словами, Александр III и его окружение нашли третийвыход: искусственно подпереть подгнивший царизм и загнать революцию в подполье. В тактическом отношении, в масштабе текущего времени это обеспечивало царизму, отвергшему обращение к нуждам народа, временную стабилизацию. В стратегическом отношении, в масштабе исторического времени — это обеспечивало царизму неизбежный и по историческим меркам скорый крах.

Народовольцы призывали к свободным всесословным выборам в условиях свободы слова и сходок, а царь заявил, что не будет допущено никакое общественное участие в делах государственного управления. И даже такой супермонархист, как генерал Епанчин, автор мемуаров «На службе трёх императоров», признавал, что Победоносцеву «по праву можно присвоить титул» «злого гения России»…

С генералом от инфантерии Епанчиным нельзя было не согласиться! Но, спрашивается — а все эти генерал-адмиралы-константины, министры-«городовые», лайонеллы-шакалы ротшильды, штиглицы и стекли — они что, были добрыми русскими гениями? А те, кто их до власти над Россией допускал, все эти венценосцы, они что — тоже ни при чём?

В своей статье «Власть и начальство» Победоносцев писал:

«Власть как носительница правды нуждается более всего в людях правды, в людях твёрдой мысли, крепкого разумения и правого слова, у коих да и нет не соприкасаются и не сливаются, но самостоятельно и раздельно возникают в духе и в слове выражаются. Правый человек есть человек цельный — не терпящий раздвоения. Только такие люди могут быть твёрдой опорой власти и верными её руководителями».

Сами по себе приведённые выше слова выражали верные, глубокие идеи и замыслы. Но, сказанные одним из идеологических столпов России Александра III, эти слова с учётом реальной ситуации с «людьми власти» в России конца XIX века, в преддверии возвышения фигур типа Витте, звучали издевательски, а скорее — даже зловеще! Нерв эпохи Николая I и Александра II определяли прямые антиподы идеала Победоносцева. И вот теперь наступала аналогичная эпоха Александра III Последнего, а за ней — и Николая II Последнего…

В этих финишных десятилетиях русского царизма дела гнусные были перемешаны с делами славными. Один из примеров тому — дореволюционная история завода «Русский дизель». Впрочем, такое название завод получил уже в советском 1919 году, что тоже вполне символично.

Завод был основан в Петербурге в 1849 году как чугунолитейный, механический, судоремонтный. С 1870 года — это завод Нобеля, производил вооружение и боеприпасы по заказам военного ведомства, а также токарно-сверлильные станки, паровые молоты, гидравлические прессы.

С 1878 года завод начинает также производить оборудование для нефтяной промышленности и первые в мире железнодорожные вагоны-цистерны для транспортирования нефти и керосина, а в 1899 году там создают первый в мире промышленный дизель на сырой нефти.

В 1903 году производится первый в мире судовой дизель, установленный на первом в мире теплоходе — нефтеналивном судне «Вандал»…

Славная история одного лишь завода, и за ней — не только деньги Нобеля, Россией же и обеспеченные, а прежде всего талант, труд, мысль и пот русских людей. Но как подло и гнусно русскую силу то и дело умело направляли не вперёд, а вбок — так, чтобы она расходовалась для России впустую, зато обеспечивала успех и могущество другим.

Русские приоритеты властью не поддерживались, а в итоге или перехватывались зарубежными конкурентами, или хирели и глохли. К началу ХХ века Россия всё более широко выходила во внешний мир, но там её втягивали в авантюры. И всё более авантюрной становилась политика России на Дальнем Востоке, а точнее — за пределами уже прочно, естественно русского, «муравьёвского» Дальнего Востока.

У РОССИИ на Дальнем Востоке и в Сибири всегда хватало людей крепких. И если они не всегда были в должной мере энергичны и предприимчивы, то деятельных людей на русский Восток в избытке поставляла Центральная и Северная Россия — достаточно вспомнить биографии Шелихова, Булдакова, Баранова, Кускова, чтобы в этом убедиться. Что мы знаем о скромном, маленьком русском городке Лальск на вятской реке Лузе? А ведь он дал России не одного героя Русской Америки. Эти деятельные люди выходили на берега Тихого океана и шли дальше — на Алеуты, на Аляску, на Курилы, делая их русскими… Выходили они и на левый берег Амура. А за Амур шли по левому берегу Уссури.

Но — не далее, не южнее…

Размышляя о природе и сути процесса формирования границ государства, и прежде всего — о его естественных границах, приходишь к выводу, что из всех великих народов лишь русский народ — именно народ в своей простонародной массе — обладал природным точным геополитическим инстинктом, позволявшим ему идти не далее разумного, не далее своего!

Если на Западе подвижки национальных границ были делом королей вкупе с алчными авантюристами, то в России границы на восток продвигал вначале сам народ и лишь потом их закрепляла государственная власть. Так было и с Русской Америкой — она начиналась как инициатива «снизу», затем официально поддержанная Екатериной II и Павлом I.

Развивалась Русская Америка тоже во многом как патриотическая инициатива простых русских людей. Очевидно, поэтому Россия оказалась живуча в памяти простых аборигенов Аляски даже через десятилетия после того, как Русская Америка перестала быть фактом их повседневной жизни.

Геополитический инстинкт русского народа, удерживавший его от продвижения за естественные границы, передался и Российско-американской компании, почему она даже в период наибольшей своей активности никогда не пыталась обосноваться за Амуром. По Амуру — с левобережной стороны, а также в зоне между отвернувшим к Сахалину Амуром и Тихим океаном — да! Но в китайскую, скажем, Маньчжурию — ни-ни… Зачем, если это — не наше.

За Приамурье умные русские люди держались крепко ещё со времён Нерчинского трактата 1689 года, и за эти земли всегда были готовы идти с Китаем на конфликт. И шли, и были жёстки и неуступчивы — как Невельской, как Муравьёв-Амурский. Но те же люди ясно отдавали себе отчёт в том, что Маньчжурия — не российская сфера политических интересов. Как однажды заметила Екатерина: торговать — это одно дело, владеть — совсем другое…

За-амурская Маньчжурия — даже Северная — была в понимании тех русских патриотов, которые были привержены дальневосточному краю России, территорией законно китайской, да так оно и было по всем правилам божеским и человеческим. Но так же твёрдо эти патриоты были убеждены, что Амурский край по эту сторону Амура — это законная русская земля. И вот тут они были готовы идти на неудовольствие высоких бюрократов, на риск и лишения во имя того, чтобы солнце над Приамурьем восходило для России.

Увы, пройдёт менее тридцати лет после продажи Русской Америки, и антироссийская политика Витте и прочих прощелыг похоронит идеи и принципы русских первопроходцев. Эта политика вытащит Россию на тот берег Амура и поведет её к раздору с Японией и к краху перспектив устойчивого мира на Дальнем Востоке.

Во второй половине XIX века Россия вышла на Амур и владела Русской Америкой. Сохраняя за собой обе эти зоны, Россия обеспечивала себе отличное место на берегах того океана, который Герцен называл «Средиземным морем будущего». Американец командор Джон Роджерс, побывав на Амуре, был тоже уверен в его огромном будущем и писал так: «Это — великая магистраль, которую природа проложила от берегов Тихого океана к центру Сибири». Роджерс считал, что на берегах Амура возникнет обширная торговля, а в устье встанет город, которому пророчил судьбу русского Сан-Франциско.

Возможное великое будущее Амура и Приамурья — как оно виделось янки, а также основание Владивостока стали, конечно же, дополнительными причинами того, что Соединённые Штаты торопились с покупкой Русской Америки. И это нетерпение лишний раз проявилось в том, что, когда выяснилось, что вопрос решается Петербургом в пользу США, Сьюард не смог вытерпеть даже пару дней уик-энда и сладил всё со Стеклем в одну ночь.

За один день, и даже за один час, была решена будущая геополитическая «тихоокеанская» судьба России и на «Особом совещании» 16 декабря 1866 года в парадном кабинете Горчакова в здании МИДа на Дворцовой площади. И вот уж куда торопились эти, понять сложно, и даже невозможно.

Ведь торопились они к будущей Цусиме…

Не раз уже в этой книге было сказано, что Россия имела реальный шанс доминировать на всём Тихом океане, а уж на севере его она имела шанс однозначно преимущественный. Северная часть Тихого океана за Алеутами, то есть Берингово море, могла быть, по сути, внутренними российскими водами. А Петропавловск-Камчатский при умной государственной политике мог вырасти в считаные годы в немалый город и могучую крепость — как прочная стратегическая база, подкрепляющая Русскую Америку из русской Азии и укрепляющая саму русскую дальневосточную Азию. Ранее приводив мнение генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьёва на сей счёт, приведу его вновь. Восхищаясь Авачинской бухтой, Муравьёв писал, что если бы Англии случилось в случае конфликта с Россией завладеть Авачинской губой и потом заключить мир, то «уже Авачинской губы» Англия «нам не отдаст, и если б даже заплатила нам миллион фунтов за неё при заключении мира, то выручит его в короткое время от китобойства в Охотском и Беринговом морях».

Муравьёв подчеркнул здесь экономический потенциал Берингова моря и был прав. Даже в двадцатые годы XX века, после всех разграблений англосаксами его богатств, это было богатейшее море, но — где, в каких своих районах? Взглянув на «экономическую» карту Берингова моря, приведённую в 1-й БСЭ, оставалось лишь горько вздыхать… Абсолютное количество значков, обозначающих рыбные, китобойные и котиковые промыслы, краснело и чернело в центральной и северо-восточной частях карты — там, где когда-то были русские воды и русские берега Русской Америки.

А ведь в ХХ веке полностью выявился и военно-стратегический, и военно-политический смысл обладания теми зонами, которые ранее составляли Русскую Америку… Поэтому после добровольной утраты Русской Америки Россия уже не могла замышлять на Тихом океане проекты, возможные в прошлом. Теперь она могла на Тихом океане лишь присутствовать. Однако всё еще оставался вопрос — как? Присутствовать постольку-поскольку или же — мощно, весомо?

Муравьёв ещё в середине XIX века считал реальным второй вариант. Но вот как очевидец, русский военный моряк, описывал Петропавловск даже 1910 года:

«Трудно… назвать городом небольшое селение, каким в те времена был Петропавловск. Он насчитывал всего 600 жителей, включая военную охрану из уссурийских казаков… Бросалось в глаза обилие лавок, торговавших спиртными напитками. Помнится, была там даже площадка перед крыльцом одного торговца, вся вымощенная водочными бутылками донышками вверх.

Петропавловск всем нам показался сонным, безлюдным, почти вымершим… Унылыми своими впечатлениями мы поделились с нашим проводником. Поражённый нашим замечанием, он всплеснул руками:

— Помилуйте, сейчас ведь лето, самый разгар навигации. Жизнь у нас бьёт ключом. К нам приходят русские, американские, японские пароходы. Меховой аукцион бывает. Со всей Камчатки съезжаются сюда промышленники. Это у нас самое оживлённое время в году…»

Вот как даже в 1910 году выглядело то место, о котором Муравьёв-Амурский шестьдесят лет назад беспокоился, что англичане его у нас оттяпают, а потом и за миллион не отдадут.

ВПРОЧЕМ, к началу ХХ века на Тихом океане укреплялись всё более американцы, хотя в Китае давно прочно обосновались англичане, французы, а потом — и немцы. Возникал совершенно новый японский фактор, и создавалась новая ситуация…

Причём янки теперь предпринимали на севере Тихого океана то, в праве на что когда-то отказывали России. Богатства бывшей Русской Америки были уже сильно истощены многолетним браконьерством. Вначале это было браконьерство янки, а после того, как «пушные» острова перешли под юрисдикцию США, котиков стали усиленно выбивать ещё и англичане с канадцами. И вот из-за стремления США оградить от них подходы к островам Прибылова возник серьёзный конфликт в англо-американских отношениях. В 1881 году янки заявили об установлении контроля над частью Берингова моря к востоку от морской границы с Россией и с 1886 года начали захватывать промысловые канадские суда. И это — те самые янки, которые встретили в штыки русский императорский Указ от 4 сентября 1821 года, устанавливающий тот же режим, который теперь устанавливали в Беринговом море янки.

Каково?

2 марта 1889 года конгресс США предоставил президенту США Гроверу Кливленду полномочия обеспечить исключительные права США в Беринговом море. В том же 1889 году году Кливленда сменил новый — 23-й, президент США Бенджамин Гаррисон. И 22 января 1890 года Джеймс Гиллеспи Блэн — экспансионист и жёсткий сторонник установления юрисдикции США над всем Беринговым морем, государственный секретарь в администрации экспансиониста и жёсткого сторонника установления юрисдикции США над всем Беринговым морем президента Гаррисона, в ноте Великобритании объявил Берингово море «закрытым морем»…

Закрытым!!!!!

Ну как после всего этого историки типа академика Болховитинова смеют излагать историю Русской Америки и вообще историю русско-американских отношений в тоне некоего олимпийского академизма, а не в тонах законного исторического возмущения и негодования русских людей в адрес поведения янки на протяжении всей истории этих отношений?

Но если русские позволяли над собой издеваться, то британцы были жёстче. Они захват даже браконьерских судов спускать янки с рук не желали, а уж настолько коренное изменение юридического статуса Берингова моря — тем более! И кончилось всё подписанием временного соглашения о совместном патрулировании в восточном секторе кораблей США и Англии, а позднее янки пришлось ещё и 473 151 доллар выплатить за незаконные захваты судов.

Жёсткая реакция Англии была объяснимой и в международно-правовом отношении логичной. Только Россия — до весны 1867 года — имела обоснованные права на Берингово море как на внутреннее, поскольку владела обоими его берегами — как азиатским, так и американским. Теперь же Берингово море было уже совместным владением России и США, и в западном его секторе охрану котиков вели совместно американцы и русские.

Но и тут был нюанс…

В «русском» секторе для русских подданных, как и для прочих, промысел был резко ограничен, почти запрещён, однако котиков всё же истребляли — канадские, американские да плюс ещё теперь и японские промысловики. И если в 1888 году русскими было добыто 47 362 котика, то в 1898 году — только 13 177, ведь теперь самые богатые промыслы были уже не русскими. Но и в целом «пушная» ценность тихоокеанских островов уменьшалась. Так почему же были так агрессивны американцы в вопросе о статусе Берингова моря?

Думаю, не в одних котиках дело было… Котики были выбиты всё же изрядно. Оставались ещё, правда, киты и рыба… Однако в перспективе на первый план выходило новое понятие — геополитика. И, пожалуй, именно с позиций геополитики проводили свою «берингову» политику Джонсон, Блэн & Со… А затея с закрытием Америкой Берингова моря была политическим зондажом мировых настроений — как внешний мир отнесётся к такой, совсем уж бесстыжей, наглости США?

Но даже наглым янки превратить Берингово море во внутреннее не удалось. Для этого им не хватало «малости» — владения северным азиатским побережьем этого моря! А вот Россия в своё время имела этого моря «оба концы» и, соответственно, имела право на то, на что янки естественного права были лишены.

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ мотивы и соображения во внешней политике мировых государств возникли намного раньше, чем понятие «геополитика». И раньше XIX века, а уж тем более — в XIX веке, и тем более — к концу XIX века, политики и политические мыслители задумывались о влиянии и взаимовлиянии на судьбы стран и народов географических, экономических, антропологических факторов… В США приобретал вес Альфред Тайер Мэхан (1840–1914) — наиболее влиятельный идеолог превращения США в мировую экспансионистскую империю. Автор более 140 трудов, он утверждал, что успешное развитие мировой державы зависит от завоевания ей господства на морях, и писал, что «контроль над морем, посредством морской торговли и военно-морского превосходства, означает преимущественное влияние в мире».

В России это понимали без Мэхана и задолго до Мэхана — понимали Пётр, Ломоносов, Екатерина, Павел, Шелихов, Резанов, Баранов, а также десятки и сотни других крупных русских людей, менее отметившихся в истории, но тоже любивших Россию и веривших в неё. Увы, в преддверии уже скорого ХХ века тон в России задавали фигуры, и близко не стоявшие в государственном и нравственном отношении вровень с Петром и Ломоносовым… Правили «бал» ничтожества во главе с ничтожествами.

Однако над будущим России и мира задумывались и в России… И порой задумывались даже люди, почти сидящие на троне и, во всяком случае, бывшие с царями на короткой и равной ноге… В 1893 году двадцатисемилетний кузен Александра III и дядя Николая II, великий князь Александр Михайлович — «дядя Сандро» впервые оказался в Америке. Он прибыл с официальным визитом — поблагодарить вторично избранного президентом Гровера Кливленда за помощь, оказанную России Соединёнными Штатами Америки во время сильного неурожая.

Что ж, за помощь — спасибо!

На молодого великого князя Соединённые Штаты произвели впечатление яркое, да и по праву. Работать в США умели… Впрочем, хотя это не очень известно, долгое время промышленную Америку поднимали руки не природных янки, а иммигрантов — итальянцев по преимуществу.

И великий князь писал:

«Однажды жаркой июльской ночью, проезжая по декорированной Пятой авеню в резиденцию Джона Астора и глядя на ряды освещённых домов, я внезапно ощутил зарождение новой эпохи.

Я думал о моём деде, дяде и двоюродном брате (Николае I, Александре II и Александре III. — С.К.). Они управляли страной, которая была больше этой новой страны, наталкиваясь на те же самые проблемы, как громадное население Америки, заключающее в себе столько десятков национальностей и вероисповеданий, колоссальные расстояния между промышленными центрами и районами земледелия, требовавшие железнодорожных линий большого протяжения. Трудности, стоявшие перед американским правительством, были не меньше наших, но наш актив был больше. Россия имела золото, медь, уголь, железо, её почва, если бы удалось поднять урожайность русской земли, могла бы прокормить весь мир. Чего же не хватало России? Почему мы не могли следовать американскому примеру? Нам не было решительно никакого дела до Европы…

И тут же, в несколько минут, пока длилась моя прогулка в этот вечер, в голове моей созрел широчайший план американизации России».

Вот как мог думать (но — лишь думать) даже русский великий князь… Он, правда, так и не додумался тогда до мысли о том, что Россию не надо «американизировать» для того, чтобы она мощно пошла вперёд. Её надо было просто «россиизировать», дав возможность развернуться лучшим силам России и лучшим качествам русского национального характера. В полной мере — впервые в русской истории в полной мере — это сделали не венценосные родственники августейшего мечтателя, а большевики Ленин и Сталин… Уже в эмиграции это понял и признал сам великий князь, написавший в 1932 году в конце своих мемуаров строки, глубоко задевшие мою душу:

«Любить мы должны Россию и народ русский. Эта любовь наша должна выразиться в стремлении понять новое мировоззрение русских людей… Мы должны найти в этом новом миросозерцании те стороны, которые и нами могут быть восприняты.

Принцип, проводимый в жизнь: «Работа каждого во имя блага государства» вполне приемлем для каждого из нас; он послужит тем звеном, которое нас, представителей старой России, соединит с людьми России новой…»

Ведь написав это в 1932 году о людях новой России, великий князь Александр Михайлович, дядя последнего российского императора, имел в виду людей ленинской Советской России, граждан сталинского СССР!

А в России его дяди, в России его двоюродного брата, как затем и в России его племянника кучка антинациональных ублюдков, глубоко равнодушных к судьбам их же взрастившей страны, раз за разом оказывалась способной в одночасье изменять геополитическую и историческую перспективу родины лишь ко всё худшему и трагическому… Кто-то в России понимал это уже тогда, кто-то понял позднее, а кто-то не понял этого и к началу XXI века.

Но, так или иначе, а Россия вошла в ХХ век без своей Русской Америки.

Глава 12

История острова Врангеля как зеркало англосаксонской политики…

ХХ ВЕК, начавшийся для России бездарно — Цусимой, дал затем на протяжении его советских десятилетий невиданную ранее Россию — мощную, первоклассную, перспективную… Однако врагам России удалось её с высокого уровня сбить, и новый XXI век начался и продолжается для России ещё более бездарно и бесперспективно, чем это имело место до ленинского Октября 1917 года.

Жизнь и история России, тем не менее, продолжаются, и у России сохраняется исторический шанс на первоклассность, о чём ещё будет сказано. Но эта книга, хотя и имеет целью выводить проблему из прошлого в будущее, повествует всё же о прошлом. Без которого, правда, нет, как известно, будущего…

Соответственно, задумываясь о будущем России и готовя его в умном формате, надо знать побольше о веках прошлых, протягивая от них связь с современностью. Поэтому будет вполне уместным рассказать об обстоятельствах, возникших через десятилетия после утраты Россией своей части Америки, и — во многом — вследствие этой утраты. Речь — об истории некоего многоходового открытия, которую мы проследим до 20-х годов ХХ века, то есть до времён уже России Советской. И эта «история с географией», завивавшаяся «верёвочкой» ещё с царских времён, дополнительно осветит тот факт, что с англосаксами Россия должна держать ухо — востро, а порох — сухим.

К концу ХIХ века на севере Тихого океана присутствовали две англосаксонские державы: та, с которой Россия до 1867 года граничила по Юкону, и та, с которой после 1867 года Россия граничила через Берингов пролив. Имеются в виду английский доминион Канада и, естественно, США. А в Северном Ледовитом океане, разделяя Чукотское и Восточно-Сибирское моря, вспарывал арктические льды остров имени «русского американца» Фердинанда Петровича Врангеля. С его историей и будет небесполезным познакомиться поближе.

В 1946 году её хорошо изложил в своей книге о полярных плаваниях Леонид Михайлович Старокадомский, и ниже сообщаемое во многом основывается на его сведениях, как, впрочем, и на сведениях из ряда других источников. Причём всё оказалось настолько интересным и поучительным, что я решил посвятить острову Врангеля отдельную главу.

Чтобы разобраться с островом Врангеля, придётся вернуться — для начала — вновь во времена Сарычева и даже более ранние. Исследуя же ситуацию, сложившуюся вокруг русского полярного острова позднее, можно лишний раз убедиться, что день сегодняшний, и даже день завтрашний, связаны с давними событиями намного более прочно и актуально, чем это представляется взгляду поверхностному.

Итак, остров Врангеля…

Старокадомский впервые попал на этот остров в 1911 году, когда плавал на ледокольном транспорте «Вайгач», производившем картографические съёмки в Тихом океане и на Севере. И вот что он писал:

«Теперь остров Врангеля обжитое и населённое место, один из форпостов советской культуры на Крайнем Севере. На острове развито промысловое хозяйство, есть постоянно действующая радиометеостанция…

А… в 1911 году остров Врангеля представлял собой поистине белое пятно. Он был необитаем, недоступен, почти совершенно неизвестен.

Немногим удавалось подойти к берегам таинственной земли, затерявшейся в ледяных просторах. Путь к ней преграждали тяжёлые, непроходимые льды».

Длиной 109 километров и шириной около 30 километров, остров Врангеля находится в сотне с лишним километров севернее материковой земли, разделяя, как уже было сказано, Чукотское и Восточно-Сибирское моря. Чукчи об этой таинственной земле (единственной, по сути, в тамошних необозримых ледяных полях) знали издревле. От чукчей о ней знали и русские — как минимум с 1644 года. Землепроходец Иван Львов сообщал о ней в начале XVIII века — со слов других. Сообщал о ней позднее и сержант Степан Андреев, путешествовавший по Чукотке с «казаком из чукчей» Николаем Дауркиным. И тоже — с чужих слов.

Открытую на кончике языка землю Ломоносов нанёс на карту как обширную сушу, продолжавшуюся в сторону Америки и, возможно, слившуюся с ней. Предположительной «земле»-острову он дал пророческое название «Сомнительный»…

Наблюдая колебания моря у Баранова камня, заключение о существовании большого острова к северу от Чукотского полуострова (или — «матёрой земли») сделал в июле 1787 года Гавриил Сарычев. Сарычева в том поддерживал его спутник — известный нам капитан Тимофей Шмалев. Шмалев «слышал от чукоч о матёрой земле, лежащей… не в далёком расстоянии от Шелагского носа (западной оконечности Чаунской губы. — С.К.), что она обитаема и что шелагские чукчи зимнею порою в одни сутки переезжают туда по льду на оленях».

В 1820 году образуется Колымский отряд для описи берегов северо-востока Сибири во главе с лейтенантом Фердинандом Врангелем, помощником которого стал мичман Фёдор Матюшкин. Впоследствии оба носили адмиральские эполеты.

Фёдор Фёдорович Матюшкин — лицейский друг Пушкина… С Врангелем же он был дружен со времени совместного кругосветного плавания на шлюпе «Камчатка» в 1817–1819 годах к берегам Русской Америки, о чём читатель знает.

Капитан Василий Головнин, живший по девизу: «Долг, честь, справедливость», отправляясь в моря на «Камчатке», брал на шлюп лишь офицеров, ему лично известных, и ходатайство командира Ревельского порта о включении мичмана Врангеля в состав своей команды он оставил без внимания. Тогда мичман подал по начальству рапорт о болезни, а сам отправился в Петербург к Головнину — проситься в плавание хоть простым матросом. В итоге Головнин взял его младшим вахтенным офицером.

И о том не пожалел.

Теперь людей отбирал себе уже Врангель, и была их горстка, но — созвучная со словом «когорта»: Матюшкин, штурман Козьмин, доктор медицины Кибер, матросы Иванинков и Нехорошков — с отличными мастеровыми руками…

Добравшись до исходной базы, отряд начал длительные и изнурительные работы по съёмке. А в декабре 1820 года Матюшкин в разговоре с чукчей Валеткой на ярмарке в селении Островном услышал от того о большом, гористом и обитаемом острове на север от Шелагского мыса. Валетка даже нарисовал его на снегу. Есть об этом и запись Матюшкина от 3 ноября 1822 года. А 19 марта 1823 года уже сам Врангель со слов камакая (старшины) чукчей записал, что «в ясные летние дни бывают видны на севере, за морем, высокие, снегом покрытые горы, но зимой однакож их не видно»…

Попытка пройти туда не удалась. Тем не менее, в своём труде «Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю, совершённое в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 годах экспедицией под начальством флота лейтенанта Ф.П. Врангеля», изданном в 1841 году, Врангель указал на эту «неведомую землю» прямо к северу от небольшого мыса Якан между Чаунской губой и мысом Ир-Карпий (мыс Шмидта). На карте стоял кружок и надпись: «Горы видятся с мыса Якан в летнее время». Причём место расположения острова своего имени Врангель определил совершенно точно.

Русские эксперты знали об открытиях экспедиции Врангеля — Матюшкина задолго до публикации её отчета. Двадцатипятилетний штабс-капитан Гвардейского генерального штаба, декабрист Александр Осипович Корнилович за девять месяцев до участия в «декабрьском деле» опубликовал в феврале 1825 года в № 4 журнала «Северный архив» статью, где было сказано:

«Препятствия, поставленные природой, не позволили Врангелю убедиться собственными глазами в существовании земли, которая, по словам чукчей, лежит на севере от мыса Якан, но он приготовил преемнику своему в сём деле все способы к её открытию. Он указал место, откуда должно искать её, и способы, как удобнее до неё достигнуть».

Корнилович был абсолютно прав! Но с «преемниками» вышла некоторая неувязка — цивилизованные мореплаватели появились в этих льдистых водах только через 26 лет после Врангеля. И появились на американском судне «Геральд» под командой капитана Келлета. Видавший виды Старокадомский определяет Келлета так: «Один из американских разведчиков, проникший в русские воды под предлогом поисков погибшей экспедиции Франклина».

Опровергать оценку Леонида Михайловича мне трудно — я и сам так считаю, наученный опытом анализа последнего плавания капитана Кука. Английская экспедиция шестидесятилетнего ветерана Арктики Джона Франклина вышла на поиски Северо-Западного прохода в 1845 году из Лондона и прошла мимо Гренландии в море Баффина и далее в пролив Ланкастер, а там затерялась. До Берингова пролива ей было ещё петлять и петлять в мешанине североканадских островов, так что искать Франклина западнее Чукотского носа означало ехать из Москвы в Ленинград через Баку. Капитан Келлет просто шёл путём капитана Кука и с теми же целями — собрать информацию о современной ситуации на Русском Севере за Беринговым проливом.

Келлет таинственную землю лишь увидел за льдами, ногой на неё не ступая. Но — в отличие от Врангеля — сразу же поименовал её Землёй Келлета («землёй» в Арктике именовали сушу, которую по причине неопределённости не рисковали считать островом). Небольшой же остров рядом Келлет назвал Геральдом, и это название за островком так и закрепилось.

В 1855 году в районе острова Врангеля проходил один из маршрутов американской экспедиции Роджерса — Рингольда на судне «Винсент». Ранее уже упоминался коммодор Джон Роджерс, который много лет посвятил изучению тихоокеанского Севера, ратовал за приобретение «Аляски» и восхищался Амуром. Если учесть, что в то время, когда им впервые заинтересовался Роджерс, север Тихого океана был исключительно русским, и если принять на заметку интерес Роджерса также к северу за Беринговым проливом и в направлении вдоль Чукотки, то несложно и в Роджерсе рассмотреть разведчика.

Следующим у острова Врангеля оказался тоже янки — капитан промысловой китобойной шхуны «Найл» Томас Лонг. Опять же Старокадомский, справедливо называя Лонга «американским хищником», пишет: «На берег Лонг не высаживался, так как был занят более прибыльным делом — истреблением китов в чужих русских водах, — и ему было не до открытий. Но Лонг назвал эту землю именем Врангеля, потому что знал: Врангель первым дал о ней достоверные сведения».

Мне и тут со старым русским полярником не согласиться трудно. Добавлю только, что позднее пролив между островом и континентом назвали именем Лонга. А надо бы — именем, вообще-то, Матюшкина. Но — одно к одному, а янки — к янки! И в третий раз, как видим, сюда пришли почему-то опять американцы! Мёдом там вроде бы намазано не было — климат не тот. А вот же, за чем-то их сюда тянуло… Третий маршрут к острову Врангеля кое-что уже прояснял, на четвёртом же плавании «сынов свободы» к русским полярным берегам остановлюсь отдельно.

В 1879 ГОДУ из Сан-Франциско вышла парусно-моторная шхуна «Жаннетта» под командой офицера Военно-морских сил США Джорджа Вашингтона Де-Лонга (к Томасу Лонгу отношения не имеет). Снаряжена она была якобы на средства издателя газеты «Нью-Йорк геральд» Беннетта. И снаряжена якобы с целью достижения Северного полюса — для рекламы.

Насколько я знаю, экспедиция Де-Лонга была единственной, вознамерившейся «брать» Северный полюс через Берингов пролив. Все остальные шли через другие — более рациональные (а точнее — единственно рациональные) арктические зоны. Есть даже такое понятие — «американский путь к Северному полюсу». Это — традиционное для янки направление через проливы между Гренландией и островом Элсмир, по которому пролагались маршруты американских экспедиций Кейна, Хейса, Холла, экспедиции Нэрса…

Пири, Свердруп, Фредерик Кук тоже шли по достаточно близким путям. Да ведь и Фердинад Петрович Врангель в своём труде «О средствах достижения полюса», опубликованном в 1849 году в «Записках Русского Географического общества», писал:

«Моё мнение заключается в следующем плане: экспедиционному судну зазимовать близ селения эскимосов около широты 77° у западного берега Гренландии… По замерзании вод, осенью, экспедиция должна начать рекогносцировки на север, переходя в Smith Sound, а оттуда далее на север… Отряду оставалось бы, таким образом, проехать до полюса… и обратно около 1800 вёрст по прямому направлению…»

А вот Де-Лонг якобы рассчитывал, что к полюсу его вынесет морское течение со стороны Берингова пролива, как будто Северный Ледовитый (само название говорит за себя!) океан — это тропики.

Честно говоря, хочется пожать плечами, хотя такое «объяснение» встречается даже в солиднейших источниках. Правда, тёплые течения в Беринговом проливе имеются, но много ли надо размышлять, чтобы понять, что до полюса на них и близко не «доедешь» уже потому, что течения неизбежно должны отжиматься паковыми льдами к материкам азиатскому и американскому.

Они, конечно, и отжимаются — направо и налево. И уже эта «течийная» особенность экспедиции оказывается необъяснимой, если не сделать естественное предположение, опять-таки, о чисто разведывательных задачах Де-Лонга. «Неправительственных» фондов типа Фонда Карнеги янки в качестве «крыши» тогда ещё не придумали, вот и пришлось прикрываться газетчиком Беннеттом.

Но так экспедиция Де-Лонга оценивается мной, а не историками. И это меня удивляет. Ведь история странствий Де-Лонга, если пользоваться терминологией автора фантастической саги «Дюна» Фрэнка Герберта, — это хитрость внутри хитрости, прикрытой хитростью. Очень уж странным путём шёл этот «покоритель полюса»… И при этом кроме якобы «покорения полюса» — что само по себе было грандиозной и тяжелейшей задачей, Де-Лонг якобы ещё должен был «отыскать» никуда не пропадавшую экспедицию Норденшельда.

Шведский полярный исследователь Нильс Адольф Эрик Норденшельд начал свою деятельность в русском секторе Арктики в 1875 году. Родился он и учился в тогда русском Гельсингфорсе (Хельсинки), хорошо говорил по-русски. Исследовал Шпицберген и Гренландию. К проблеме Русского Севера его привлёк выдающийся торгово-промышленный деятель Сибири, европейски образованный золотопромышленник Александр Михайлович Сибиряков (тут надо помянуть и ещё одного пионера — промышленника Михаила Константиновича Сидорова).

В 1878–1879 годах Норденшельд при финансировании Сибирякова и шведского купца Оскара Диксона впервые прошёл на зверобойном пароходе «Вега» Северо-Восточным проходом из Атлантического в Тихий океан — с одной зимовкой в чукотской Колючинской губе. То есть полностью прошёл тем Северным морским путём, который ранее был освоен русскими мореходами лишь по частям. Два вспомогательных сибиряковских судна сопровождали сделанную из дуба «Вегу» до устья Енисея, а одно — до устья Лены. Задержанная зимовкой, «Вега» 18 июля 1879 года освободилась изо льдов, вышла на чистую воду и в сентябре благополучно пришла в японскую Йокогаму. Особых проблем, благодаря хорошей подготовке, у Норденшельда и капитана «Веги» Арнольда Паландера из Гётеборга не было.

Так с чего вдруг янки обеспокоились судьбой шведов?

Думаю, до Норденшельда янки дела не было — как в то время и до полюса. А вот до Северного морского пути и Русского Севера им дело было! Тут их интересовало многое. А точнее — всё! И то, что мы уже знаем об этом интересе англосаксов, позволяет видеть и в Де-Лонге именно очередного доверенного англосаксонского разведчика, наследника Джеймса Кука!

«Жаннетта» Де-Лонга вышла из Сан-Франциско 8 июля 1879 года, а уже 5 сентября вмёрзла в лёд у острова Геральд. До Геральда течение её таки вынесло, однако никуда более вынести не могло. А затем начался 21-месячный дрейф вдоль русских сибирских берегов к Новосибирским островам, точную карту которых составил ещё Пётр Фёдорович Анжу, работавший в 1820–1824 годах параллельно с Врангелем, но — западнее. Об экспедиции Анжу написал, между прочим, Жюль Верн в своей «Истории великих путешествий», где он рассказал и об экспедиции Врангеля, отметив, что тот «собирал предания и ценные сведения о существовании земли, расположенной на траверзе мыса Якан».

Несмотря на чисто французскую фамилию (дед его был выходцем из Франции), лейтенант, а впоследствии — адмирал русского флота Анжу родился в Вышнем Волочке Тверской губернии. В 1820 году он был назначен начальником Устьянской экспедиции и в районе Новосибирского архипелага всё более-менее значащее открыл и описал. Де-Лонг же в дрейфе наткнулся на маленькие острова, названные им Жаннеттой и Генриеттой. Собственно, Новосибирские острова были русскими открыты давно. Так, одна их группа называется Ляховскими по имени якутского купца-промышленника Ивана Ляхова, открывшего их в 1770 году. И названы они были так по указу Екатерины Великой.

С названием острова Котельный из этой группы связан один курьёз — на острове забыли медный котёл, отчего он и стал Котельным. Вот как иногда бывает в истории с географией. Так что Де-Лонг и тут не столько что-то открывал, сколько разведывал. Однако 13 июня 1881 года «Жаннетту» раздавило льдами. И, дрейфуя уже на льдине, американцы 27 июля открыли остров, получивший имя Беннетта (все три острова составляют группу Де-Лонга).

Освободившись ото льдов, спасшаяся экспедиция то ли на двух, то ли на трёх шлюпках (в источниках наблюдается разнобой) направилась к устью Лены, но группа самого Де-Лонга из 19 человек погибла от голода. А другую группу в 13 человек во главе со старшим механиком Дж. У. Мелвиллом спасли якуты (Мелвилл в марте 1882 года и нашёл лагерь Де-Лонга и его дневник).

Русские власти по просьбе Госдепартамента США всемерно содействовали как экспедиции, так и её поискам. Что ж — драмы и трагедии человечества заставляют забывать о хитростях внутри хитростей. Но насколько бы лучше, умнее шла жизнь на Планете, если бы эти хитрые хитрости человечество сдало в архив истории вместе с отношениями, эти хитрости порождающими. В русском Новосибирском архипелаге две группы островов носят французские имена, но как разнятся судьбы их носителей! Анжу честно служил России, а вот Де-Лонг… Даже в том, что его претенциозно нарекли при рождении Джорджем Вашингтоном угадывается наследственно масонская родословная… Группу островов «его имени» русские рано или поздно открыли бы и сами… Так что стоило ли России так уж помогать американским любителям «поисков» «пропавшей» экспедиции Норденшельда в их разведывательных поисках в русской Арктике? Тогда, смотришь, и не пришлось бы их — что поделаешь — спасать.

К тому же в 1881 году в Ледовитом океане янки плавали не только на льдине, но и на двух пароходах. Пароходом «Роджерс» и всей экспедицией командовал лейтенант Берри, а пароходом «Корвин» — капитан Хупер. Они теперь искали Де-Лонга, но — как пишет Старокадомский, «не упускали случая пошарить в чужих водах, разведать пределы русской земли».

Чутьём настоящего русского советского человека Леонид Михайлович Старокадомский уловил двойной смысл и этой экспедиции — разведывательный момент тут был налицо. Недаром Берри и Хупер пошли к острову Врангеля, явно зная, что именно туда, а не к полюсу шёл и Де-Лонг. Да и название флагману — «Роджерс» было дано в честь коммодора-разведчика Джона Роджерса.

И вот в августе 1881 года на восточный берег острова Врангеля ступила, наконец, нога «цивилизованного» человека — капитана Хупера. К тому времени уже четырнадцать лет существовал Вашингтонский договор 1867 года, где ясно говорилось, что от исходной точки в Беринговом проливе «западная граница уступленных территорий (бывшей Русской Америки. — С.К.)… направляется по прямой линии безгранично к северу, доколе она совсем не теряется в Ледовитом океане». При всей безграмотности формулировки из неё следовало, что разграничение между владениями России и США идёт по прямой до Северного полюса. Хупер, однако, поднял над островом звёздно-полосатое знамя, «нарёк» землю «Новой Колумбией» и объявил американским владением.

Судно бравого капитана называлось «Корвин», что означает «Ворон»… Что ж, название сути соответствовало — над островом в русских водах в очередной раз закружило падкое на дармовщинку чужеземное вороньё…

Впрочем, подошедший к острову Врангеля через две недели на «Роджерсе» Берри всего этого не одобрил и оставил за островом прежнее название. Но в истории Хупер «отметился» и по сей день не забыт. А его провокация оказалась лишь присказкой к событиям уже ХХ века.

В СЕРЕДИНЕ сентября 1911 года к острову Врангеля подошёл «Вайгач» под командой Константина Владимировича Ломана — офицера смелого и решительного, вскоре после экспедиции погибшего смертью храбрых в Первой мировой войне. И над островом Врангеля был поднят флаг России — страны, единственно которой остров и мог принадлежать!

Есть старая фотография, на которой запечатлено это историческое событие: русский флаг в центре небольшого свеженасыпанного курганчика на снегу и рядом — шесть русских моряков.

Хорошо!

«Вайгач» провёл съёмку острова, сделал гидробиологические станции, поставил первый мореходный знак и определил первый на острове астрономический пункт. Оказалось, что остров расположен сразу в трёх полушариях — Северном, а также в Западном и Восточном. Выходит так потому, что он лежит на 180° долготы, на меридиане, противоположном «нулевому», Гринвичскому. А о «пребывании» здесь когда-то американцев не помнили даже дикие звери — не пуганные никем песцы подпускали людей к себе на 6–7 шагов.

По завершении работ Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана российский МИД 11 сентября 1916 года направил иностранным державам ноту, где сообщал о новых русских открытиях и подчёркивал:

«Остров генерала Вилькицкого, Земля Императора Николая II, остров Цесаревича Алексея, острова: Старокадомского, Новопашенного, Генриетты, Жаннетты, Беннета, Геральд и Уединения… составляют вместе с островами Новая Сибирь, Врангеля и другими, находящимися у азиатского побережья России, неотделимую часть Российского государства».

Необходимость этой ноты, указывавшей внешнему миру, в общем-то, на очевидное, была вызвана обстоятельствами, связанными с ещё одной (и — не последней!) пропавшей англосаксонской экспедицией!

Ну что ты тут скажешь!

Дело было так… В 1913 году канадское правительство организовало экспедицию для обследования прилежащих к Канаде арктических районов в море Бофорта к западу от архипелага Парри. Руководил экспедицией Вильяльмур Стефансон. И некоторые детали этой экспедиции оказались так странны, и на них так дружно не обратили внимания историки вопроса, что всмотреться повнимательнее в ход экспедиции Стефансона нам тоже не помешает…

Стефансон в Арктике был не новичком. Родившись в 1879 году, он в двадцать пять лет начал этнографические и археологические исследования в Исландии. Затем он был на севере Аляски и в арктической зоне Канады.

Вроде бы — не географ, не гидрограф, не моряк… Тем не менее руководство чисто географической как бы экспедицией, имеющей целью открытие новых возможных островов в море Бофорта, поручают ему, Стефансону. Причём в состав судов арктической (!) государственной (!!) экспедиции была включена шхуна «Карлук», не предназначенная, как сообщают источники, для плавания во льдах.

Далее события развивались (или якобы развивались) так…

Несомненным фактом является факт прохождения «Карлука» в Ледовитый океан через Берингов пролив в последние дни июля 1913 года — в это время года условия плавания там наиболее благоприятны. Вспомним, что «Вега» Норденшельда 18 июля 1879 года полностью вымерзла из льдов в Колючинской губе. Но «Карлук» якобы окружили плавучие льды, и он начал якобы дрейфовать к востоку в направлении аляскинского мыса Барроу.

Странно! Через Берингов пролив проходят два тёплых течения. То, которое разворачивается за проливом на запад, более мощное, к тому же ему помогает вращение Земли, и оно отодвигает границу плавучих льдов так, что в этой границе образуется достаточно вытянутый «язык» в направлении на северо-запад. Но Колючинскую губу он не задевает — там ледовая обстановка непроста. Тем не менее Норденшельд в середине июля из неё освободился.

Восточное тёплое заберингово течение менее мощно, и граница плавучих льдов отодвигается от аляскинских берегов меньше. Однако ширина прохода составляет километров пятьдесят — пройти есть где, тем более в конце июля — начале августа при наличии прибрежного тёплого течения. А «Карлук» вдруг «задрейфовал»…

Повторяю — странно…

Странным было и то, что на таком «несерьёзном» судне шёл сам начальник экспедиции Стефансон. Но 20 сентября 1913 года он «вдруг» решает отправиться вместе с тремя участниками экспедиции и двумя эскимосами дней на десять на сушу — якобы «поохотиться». Сентябрь — это уже период опасный, штормовой. Однако Стефансон без колебаний покидает судно, хотя вернуться на него — дело проблематичное.

Стефансон и не вернулся. А «Карлук», теперь уж в полном соответствии с законами арктических дрейфов, начал двигаться на запад — в сторону острова Врангеля. Стефансон же со спутниками вскоре вышел к обжитым местам на материке.

Итак, экспедиция лишилась «штатного» руководителя. Но беспокойства и паники не было, поскольку командиром «Карлука» стал капитан Роберт Барлетт. Он был участником двух последних экспедиций Роберта Пири к Северному полюсу и имел кличку «Ледовый Боб». В полюсной экспедиции 1908–1909 годов он командовал судном Пири «Рузвельт» и зимовал в Арктике уже четвёртый год.

Так что «охота» Стефансона в свете этого выглядит просто поводом для плановой передачи полномочий. Барлетт был опытнейшим полярником-профессионалом, а Стефансон скорее — профессионалом в области геополитической разведки. И его очередные ходы должны были проводиться теперь в «цивилизованном» мире.

Барлетт дрейфовал на «Карлуке» до 11 января 1914 года, после чего (по его версии) судно дало трещину и экипаж — опять-таки без паники — сошёл на льдину. И сошёл — по странному (!) совпадению (?) — поблизости от того места, где была ранее блокирована льдами «Жаннетта» Де-Лонга. Причём на льдину спокойно выгрузили весь экспедиционный груз: продукты, одежду, инструменты, сани, шлюпки… В ледовом лагере установили палатку, ящичный домик, построили большую снежную хижину. Короче — «потерпевшие» устроились со всеми возможными удобствами.

Барлетт потом излагал свои приключения в следующей последовательности. Всего на лёд высадилось 25 человек. Через десять дней, в преддверии полярного дня, к острову Врангеля была выслана санная партия из 7 человек (в том числе один норвежец и два эскимоса) на трёх санях. Оставшиеся начали готовиться к переходу на сушу.

13 февраля 1914 года в лагерь вернулись норвежец и эскимосы и сообщили, что остальные остались у полыньи в 3 милях от Геральда.

14 февраля ушла новая четвёрка наиболее нетерпеливых — пешком. Далее — дело тёмное, потому что обе первые четвёрки погибли, до цели не дойдя. Хотя у четвёрки, оставшейся у полыньи, было целых двое саней. А вот вышедшие 19 февраля две другие четвёрки с собачьими упряжками (по упряжке на группу) добрались до Врангеля благополучно, как и последняя партия из семи человек во главе с самим Барлеттом. Она покинула лагерь 24 февраля, и в её составе была женщина-эскимоска с двумя детьми (на наличие детей прошу обратить особое внимание!).

12 марта 1914 года «Ледяной Боб» вышел на Ледяную косу на северо-восточной стороне острова Врангеля. А уже 18 марта он вместе с эскимосом Катактовиком на упряжке с семью собаками двинулся через пролив Лонга на материк — за помощью. Остающимся было дано указание собраться к середине июля на южном берегу в гавани Роджерс.

После 17 дней пути Барлетт вышел на сибирское побережье западнее мыса Северного (Шмидта), а затем от одного чукотского селения к другому достиг Колючинской губы, и там встретил начальника Чукотского уезда.

В конце мая 1914 года капитан был уже на Аляске в Сент-Майкле (напомню, что янки переименовали в Сент-Майкл бывшее русское селение Михайловское, заложенное по указанию правителя русских колоний в Америке Врангеля его подчинённым Михаилом Тебеньковым). И вот из экс-Михайловского Барлетт послал в Морское управление Канады пространный телеграфный отчёт, где докладывал, в частности, вот что: «Русские ледоколы «Таймыр» и «Вайгач» в ближайшее время отправляются в ежегодное исследовательское путешествие к северному побережью Сибири. Настоятельно прошу договориться с русским правительством об использовании этих пароходов для спасения людей. Суда зимуют во Владивостоке, но, возможно, уже направились на север. Кроме этого, другой русский ледокол, «Надёжный», в настоящее время бездействует и может быть использован. Ещё одна возможность: таможенное судно Соединённых Штатов «Бэр» находится сейчас в Беринговом море… Пароход «Бэр» может сопровождать русские ледоколы…

По моему мнению, наиболее благоприятное время июль и август, до тех пор, пока остров Врангеля не будет окружён льдом. При изобилии птиц и разных других животных на острове и при хороших охотниках-эскимосах, недостаток в пище невозможен. Я хочу сам участвовать в спасении. Русские пароходы имеют телеграфное оборудование, могу снестись с ними, если они уже в море».

Затем Барлетт перебрался в аляскинский порт Ном на полуострове Сьюард (янки память «завоевателя» Аляски отметили на карте Аляске не один раз).

Осведомлённость о ситуации только-только вернувшегося из полярной ледяной пустыни «Ледяного Боба» меня не изумляет.

Она даже не настораживает.

Она убеждает!

Убеждает в том, что дело и с канадской «экспедицией в море Бофорта» обстояло явно нечисто… Наши ледокольные транспорты действительно зимовали во Владивостоке и готовились к серьёзным научным исследованиям в навигацию 1914 года. И вот вместо этого Гидрографическое управление сообщило новому начальнику экспедиции Вилькицкому (сыну знаменитого Андрея Ипполитовича Вилькицкого, скончавшегося в должности начальника Гидрографического управления в 1913 году), что канадское правительство обратилось к русскому правительству за помощью и что он должен попытаться подойти к острову Врангеля и снять «канадцев».

7 июля 1914 года «Таймыр» и «Вайгач» вышли из владивостокской бухты Золотой Рог через Сангарский пролив на Камчатку и дальше. 28 июля они вошли в залив Провидения на Чукотке и стали на якорь в бухте Эмма. Там их уже ждал огромный транспорт «Тобол» с грузом топлива и воды.

Перейдя в Ном, наши моряки узнали, что Барлетт на крейсере «Бэр» уже ушёл на север. И тоже направились к острову Врангеля…

Ни русские ледоколы, ни «Бэр» к острову подойти не смогли — мешал лёд. «Вайгач» помяло, обломилась одна лопасть винта. Августовские попытки так и кончились ничем. Людей — пятерых эскимосов и девятерых белых — сняла в сентябре паровая американская шхуна «Кинг энд Вайнг»… Трое белых умерли на острове.

ИСТОРИЯ с «Карлуком» рассказана выше подробно и, надеюсь, близко к истине. И теперь можно спросить: «А не выглядит ли она как очередной дерзкий, смелый — не спорю, но явно разведывательный рейд в восточную зону русской Арктики?» Рейд, очевидно, пошёл не совсем так, как предполагалось, и пришлось просить русских о помощи. Но тут уж — как получилось. Арктика — это Арктика!

Даже опытный Старокадомский не усмотрел в происшедшем ничего подозрительного, что вполне понятно. Во-первых, он был врачом, а не контрразведчиком, а во-вторых, эта история очень уж ему была близка человечески — он ведь и его товарищи спешили на «Вайгаче» на помощь, тревожились из-за неудач, думали, что люди погибают от голода.

Но сегодня стоит посмотреть на эту историю взглядом беспристрастным и испытующим. Можно было бы, конечно, все «случаи» с пропавшими и потерпевшими англосаксонскими экспедициями списать на сложности арктической ситуации, если бы не серия провокаций именно вокруг острова Врангеля, начатых янки Келлетом и Хупером в XIX веке и продолженных англосаксами в ХХ веке.

Серию провокаций ХХ века открыл Стефансон. По итогам его экспедиции канадское правительство уже во время Первой мировой войны устроило вокруг острова Врангеля с участием Стефансона недостойную возню — почему царскому правительству и пришлось в 1916 году прибегнуть к нотификации в адрес «союзных и дружественных (ха! — С.К.) держав». Стефансон не угомонился и после Великой Октябрьской социалистической революции. Но до того, как рассказать об этом, замечу вот что…

Сдаётся, что «Карлук» был выбран именно за его неспособность к ледовым плаваниям, и его маршрут сразу был запланирован в одну сторону — только «туда»… И — не в море Бофорта, а в Чукотское море. Задумаемся, зачем на борту экспедиционного судна надо было иметь — в числе шести эскимосов — эскимосскую семью с детьми? Не для того ли, чтобы попытаться поселить их на острове Врангеля, а в случае удачи расширить колонию, укрепляя претензии Канады на ранее безлюдный остров прецедентом «первопоселения»?

Считать так основания есть, потому что их даёт само поведение Стефансона. В 1920 году он направил канадскому премьер-министру А. Мейгану послание с предложением объявить остров Врангеля канадским, поскольку «Россия охвачена гражданской войной и ей недосуг заниматься своими окраинами». Пока Мейган раздумывал, Стефансон создал «Компанию по исследованию и развитию Арктики», и в 1921 году на «сомнительный» остров отправилась канадско-американская экспедиция двадцатидвухлетнего Аллена Кроуфорда.

Связь между Кроуфордом и Стефансоном была, потому что последний вновь обратился к правительству теперь уже премьера Мекензи Кинга, призывая «подвести под частную инициативу государственную основу». И в мае 1922 года Кинг провозглашает в парламенте присоединение острова Врангеля к Канаде. Кроуфорд же составил декларацию о вхождении острова в состав… Великобритании.

А 24 мая 1922 года правительство РСФСР направило Великобритании первый протест по поводу действий Стефансона. Мистер Вильяльмур был тут, конечно, лишь ширмой, но ширмой удобной, эффективной — прятаться за него было легко. За него и прятались…

Комедия, впрочем, скоро приобрела оттенок трагедии, потому что дела у новых «колонистов» не заладились. И в 1923 году, когда к Врангелю подошла шхуна капитана Нойса «Дональдсон», в живых оставался только один человек.

Г. Войтоловский, автор статьи «По разные стороны Берингова пролива», опубликованной в июньском номере журнала «Мировая экономика и международные отношения» за 1986 год, замечает, что если бы спутники Кроуфорда заглянули в изданную за десять лет до авантюры Стефансона «Британскую энциклопедию», где совершенно определённо говорилось о принадлежности острова Врангеля России, то некоторые из них могли бы дожить «до наших дней». Но не так всё просто! Что там юнцы — в «Британнику», выходит, не заглядывало и правительство Кинга в Канаде. Да и английский Форин-офис откликнулся лишь на третий протест РСФСР, а окончательно Англия заявила, что не предъявляет никаких прав на остров Врангеля, только 6 августа 1924 года.

Но к тому времени на него претендовали… янки. Американская компания «Ломэн бразерс» бизнесмена с Аляски Карла Ломэна направляет к острову суда «Герман», «Бэр», «Сильвер Уэйв» и забрасывает туда «колонистов»-промышленников. Издаётся карта, на которой остров Врангеля окрашен в цвета США и поименован «Новой Колумбией».

Однако Советская Россия уже крепла, и в июле 1924 года курс на остров Врангеля взяла вышедшая из Владивостока канонерская лодка «Красный Октябрь» под начальством бывшего командира «Таймыра» сорокалетнего Бориса Владимировича Давыдова (1883–1925).

Прекрасный моряк, он воевал в Русско-японскую войну, в 1906 году поступил на гидрографическое отделение Морской академии, в 1910 году командовал «Таймыром», а в 1913 году стал начальником Гидрографической экспедиции Тихого океана.

В годы интервенции Давыдов подготовил капитальный труд «Лоция побережий РСФСР Охотского моря и Восточного берега полуострова Камчатка с островом Карагинским включительно», изданный во Владивостоке в 1923 году. С установлением на Дальнем Востоке Советской власти Давыдов назначается начальником Управления по обеспечению безопасности кораблевождения, а в 1924-м вновь уходит к полярному острову, у берегов которого бывал в 1911 году.

19 августа 1924 года над Врангелем был впервые поднят советский флаг, а промышленники Ломэна были Давыдовым с острова сняты. 23 октября «Красный Октябрь» вернулся в бухту Золотой Рог. А 4 ноября 1924 года правительство РСФСР направило меморандум государственному секретарю США с подтверждением нотификации 1916 года, в том числе — по Врангелю и Геральду.

Ледовый поход к острову Врангеля оказался для Бориса Владимировича Давыдова последним — в 1925 году его не стало. До какого-то момента судьба его была схожа с судьбой адмирала Колчака. Оба были на Русско-японской войне, оба — гидрографы. Давыдов командовал «Таймыром», Колчак одно время — «Вайгачом». И даже оба находились во время Гражданской войны в рядах «белых». Правда, Давыдов — полковник корпуса гидрографов Сибирской флотилии, числился с 30 июня 1918 года в составе «белой» флотилии формально, занимаясь, как уже сказано, подготовкой лоции Охотского моря, и в 1922 году при эвакуации «белых» остался во Владивостоке. А Колчак стал «белым» «правителем Сибири», насилуя и обессиливая её.

Давыдов до конца служил России, а Колчак…

А Колчак закончил жизнь ставленником янки.

Что ж — каждому своё.

ВПРОЧЕМ, янки всегда были уверены в том, что им положено и своё, и чужое… Начав в русской Арктике с «Земли Келлета», они так и не усвоили, что эта часть Арктики может быть только русской. И остров Врангеля они в покое не оставили, что делает его по сей день своего рода зеркалом долговременной внешней политики Америки по отношению к России. Кое-что дополнительно об этом будет сказано в самом конце моего повествования — в послесловии. Ибо всему — своё время.

А на острове Врангеля устанавливалась новая жизнь. 15 апреля 1926 года постановлением Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР были точно зафиксированы границы советских полярных владений. И в августе 1926 года капитан Павел Георгиевич Миловзоров высадил на Врангель с парохода «Ставрополь» 60 поселенцев. В основном это были охотники-эскимосы с Чукотки. Начальником острова на три года становится легендарный Георгий Алексеевич Ушаков, позднее детально описавший Северную Землю.

В 1927 году сюда подошёл пароход «Колыма» с двумя гидросамолётами. На сам остров попали, впрочем, только самолёты. Все поселенцы были живы и здоровы, но было их уже на одного больше — за счёт «естественного прироста».

В 1931 году ледокольный пароход «Сибиряков» с экспедицией Арктического института под начальством Отто Юльевича Шмидта совершает первое сквозное плавание по Северному морскому пути за одну навигацию, пройдя путь от Архангельска до Берингова пролива в два месяца и три дня… И для Советской Арктики наступает период бурного развития. Внешнеполитические же бури на стыке приарктической зоны Тихого океана и Ледовитого океана утихают. Однако — лишь на время… И поэтому историю острова Врангеля надо читателю досказать.

В 1951 году в Москве была издана книга с не совсем внятным названием «Международное право, его понимание и применение Соединёнными Штатами Америки», принадлежащая перу Ч.Ч. Хайда. Вообще-то, международное право потому и называется международным, что оно признаётся, понимается и применяется всеми странами одинаково. Во всяком случае, так должно быть. Но в переводной книге со странным названием сообщалось, что США — хотя и «никогда не предъявляли официально каких-либо притязаний на открытые арктические земли» — «не отказались от своих притязаний на остров Врангеля».

В 1951 году!

Причём и этим годом история не заканчивается. Шашни вокруг «расширительного толкования Договора 1867 года» в стремлении дополнительно поживиться в советских водах за счёт острова Врангеля янки устраивали и в 1977 году. И тогда в печати США вновь мусолили «островную» тему.

Пришла пора «перестроечной» чертопляски… И в статье Г.А. Аграната «Освоение северных районов американского континента», опубликованной в 1987 году, сообщалось, что в 1984 году президент США Рональд Рейган создал межведомственное Агентство по Арктике. В решении о создании Агентства было сказано, что Арктика — «кладовая ресурсов для будущего», которая сможет обеспечить топливно-энергетическую безопасность США. При этом США, выделяя участки для распродажи частным фирмам, «искажённо (в свою пользу)» трактовали существующие российско-американские соглашения о морских границах в Тихом и Северном Ледовитом океане, «в том числе договор 1867 г. о продаже Россией Аляски Соединённым Штатам».

Сегодня нетрудно усмотреть связь между акцией Рейгана 1984 года и актом привода к власти в СССР в 1985 году ренегата Горбачёва. США заранее знали, что последует за последним актом, ибо готовили привод Горбачёва к власти не один год — не ради, конечно, одних лишь профитов янки в Арктике. Главным заданием для ренегатов был развал Советского Союза, но и о более мелких заданиях в США не забывали. И в 1990 году Михаил Горбачёв и Эдуард Шеварднадзе, бывший тогда министром иностранных дел СССР, наконец «истолковали» «договор» 1867 года «расширительно», то есть так, как это надо было янки. В результате Россия лишила себя — кроме Русской Америки — дополнительно 55 тысяч квадратных километров шельфа в Беринговом море.

Однако янки и на этом не успокоились — они не отказались от своих претензий по сей день, да ещё и как! Сегодня экстремисты США прямо упрекают вашингтонскую администрацию в том, что она-де не воспользовалась победой в «холодной войне» и уступила-де России «арктическую империю, включая остров Врангеля и группу более мелких островов в Северном Ледовитом океане».

Очень уж хочется Америке и рыбку там ловить, и нефть поразведывать, да и базы новые устроить. Бывшей русской «Аляски», где США устанавливают свои системы противоракетной обороны, янки уже мало!

Не раз упоминавшийся академик Болховитинов по поводу всей этой подлой наглости и наглой подлости меланхолически замечал: «Общая обстановка меняется не в пользу России, и пересмотр соглашения в будущем может оказаться далеко не в нашу пользу в районе Курил, и в Беринговом море, и в Северном Ледовитом океане»…

В 1941 году за подобные «рассуждения» ставили к стенке. Сегодня — дают гранты. А могли бы дать и якобы «государственные» награды — как же, способствует-де «взаимопониманию» двух «дружественных» стран. Во всяком случае, в России Александра II сей академик какого-нибудь Белого Орла, смотришь, и получил бы. Ведь идейно он ничем не отличается от продавших Русскую Америку стеклей, горчаковых, рейтернов и краббе…

Однако что же это получается? Из рассуждений академика можно понять, что США уже не склонны расценивать как действующий давний договор об уступке им русской части Америки и русских тихоокеанских островов. Но если Соединённым Штатам не писан тот, абсолютно капитулянтский со стороны России, но официально заключённый «договор», то, может, оно и к лучшему? Может, тогда и Россия вправе «расширительно» потребовать «взад» — в перспективе — воровски сбытую с рук «землицу Алясочку» с островами? Может, не зря Андрей Януарьевич Вышинский распорядился перевести материалы по Русской Америке в ведение Министерства иностранных дел, а не Академии наук? Ведь за Россию и русское дело в Тихом океане стоит вся история развития тихоокеанского Севера.

НЫНЕШНЕЙ «России» — «России» в кавычках, ибо что же это за Россия, где матерь городов русских Киев считают столицей «иностранного государства»? — уже подбросили немало гнилых «геополитических» идей… Добалтываются даже до идеи некоего Евро-Атлантического Союза по «дуге» Европа — Россия — Америка. Тут ложно и лживо всё, начиная с того, что истеблишменту США нужна лишь одна Россия — ушедшая в политическое и историческое небытие. Причём идеологи предлагаемой «дуги» вряд ли внятно могут объяснить — в какой, спрашивается, геополитический «разлом» проваливается при такой «дуге» «жёлтый» Дальний Восток?

Конструктивная и устойчивая глобальная геополитическая «дуга» возможна, но возможна она лишь в виде освободившейся от давления США Европы под лидерством духовно возрождённой Германии, соединённой с «жёлтым» Дальним Востоком через возродившуюся новую советскую союзную Россию. Нависая над «исламской» мировой «дугой», эта «дуга» более высокого уровня сможет не давить на «дугу» «исламскую», а включать её в общую конструкцию глобально устойчивого (то есть честного и справедливого) миропорядка.

В перспективе же все «дуги» — в том числе «латиноамериканская» и «афро-азиатская» — должны соединиться в одну планетарную «окружность» равноправного и умного глобального сотрудничества, где найдётся место и новым Соединённым Штатам, отряхнувшим прах своего исключительно эгоистического «истеблишмента»…

Напротив, никакая геополитическая конструкция, которую попытаются выстроить на принципе партнёрства России с Соединёнными Штатами Америки, не может быть устойчивой и плодоносной. Элитарная Америка органически не может быть фактором стабилизации и сотрудничества, потому что в системном отношении она была отделена от остального мира уже с момента своего образования. Отделена она от остального мира и по сей день! И, может быть, если у России и Планеты будет будущее, мы ещё вспомним о хлопотах Андрея Януарьевича Вышинского, невозможных без указаний Иосифа Виссарионовича Сталина?

Тем более что у США — если их правящая элита будет по-прежнему попирать право и справедливость, будет по-прежнему насиловать сознание масс в США и по всему миру — просматриваются весьма неопределённые перспективы. Как уже было сказано, известный неоконсерватор США Патрик Бьюкенен сегодня пишет о «распаде сверхдержавы», имея в виду не СССР, а США.

Представить себе дезинтеграцию Соединённых Штатов Америки сегодня так же сложно, как сложно было представить себе в конце 1970-х годов дезинтеграцию Советского Союза. Но последний акт стал фактом. При этом он был обусловлен причинами неестественными, почти полностью привнесёнными извне в форме многолетней подрывной работы. Естественным был для России обратный процесс — процесс собирания земель и народов вокруг Москвы и русского дела, способного вобрать в себя интересы и других вовлекаемых в это дело народов. Сохранение по сей день «русского следа» на территории американского штата Аляска доказывает этот конструктивный глобальный потенциал России наиболее, пожалуй, впечатляющим и убедительным образом.

А дезинтеграция США вероятна как процесс естественный, поскольку США возникали в их нынешнем виде неестественным образом, и история обретения ими штата Аляска доказывает это тоже убедительно и наглядно. Ведь США заполучили земли Русской Америки, если вдуматься, в результате двойного мошенничества. Элита США воздействовала на продажную часть государственного руководства Российской империи, а это руководство «спроворило» продажу Русской Америки за спиной собственного народа, пользуясь тем, что народные массы были не просвещены, разобщены и не осознавали преступности элитарной клики. Отобранное же мошеннически, выманенное, не грех и потребовать назад.

Хотя это и очень, очень не просто.

У Ленина в его работе «Из дневника публициста» есть по сей день актуальное для России и её народов рассуждение, применимое не только к теме Русской Америки, однако и к этой теме применимое. Ленин писал (отточия для удобства восприятия убраны):

«В детской добровольная уступка указывает лёгкость возврата: если Катя добровольно уступила Маше мячик, то возможно, что вернуть его вполне легко. Но на политику переносить эти понятия кроме российского интеллигента не многие решатся. В политике добровольная уступка влияния доказывает такое бессилие уступающего, такую бесхарактерность, такую тряпичность, что выводить отсюда, вообще говоря, можно лишь одно: кто добровольно уступит влияние, тот достоин, чтобы у него отняли не только влияние, но и право на существование. Или, другими словами, факт добровольной уступки влияния, сам по себе, доказывает лишь неизбежность того, что получивший это добровольно уступленное влияние отнимет у уступившего даже его права» (ПСС. Т. 34. С. 124, 125).

В 1867 году Россия «добровольно», а точнее — безвольно, уступила своё влияние на Тихом океане Америке, а в 1904 году получила на Тихом океане от Японии, подстрекаемой США, позор Цусимы… В 1914 году Россию повели на верёвочке долгов на Мировую Бойню, затеянную в интересах США. А к лету 1917 года уже были сформированы системные условия для постепенного превращения России после Первой мировой войны в экономический придаток США — есть тому факты. Если бы не ленинский Октябрь 1917 года, так бы и было.

Сегодня путинская Россия добровольно и безвольно уступает и уступает Западу и США влияние прежде всего в идейной сфере. Она отказывается от идей русско-советской цивилизации и от ленинско-сталинской геополитики. А основополагающей идеей геополитики Ленина и Сталина, продолжающей политику не только Ивана III Великого, Ивана IV Грозного, Петра I Великого, Екатерины II Великой, но и волю народной российской массы, была и остаётся идея мощной России, объединяющей народы в единое централизованное государство, обладающее всеми видами самодостаточности и действующее в интересах трудового народа.

В 1867 году Соединённые Штаты и игнорирующая национальные интересы российская правящая элита лишили Россию её Америки. В 1991 году успех подрывной работы США и предательство советской правящей элиты лишили Россию единства и неделимости. Сегодня США и предательская «российская» элита вбивают клин между Россией и Украиной, а цель та же, что и в 1867 году, — ослабить и обесславить Россию и её народы.

15(28) июня 1917 года Ленин опубликовал в «Правде» небольшую, но ёмкую статью «Украина». Цитируя «универсал» Центральной Рады об устроении Украины, где говорилось о том, что Украина «не отделяясь от России», требует особых прав, Ленин резюмировал (жирный шрифт мой):

«Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать праваУкраины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и даёт возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов…

Мы не сторонники мелких государств. Мы за теснейший союз, но именно для того, чтобы этот союз был добровольным, русский рабочий, не доверяя ни на минуту ни буржуазии русской, ни буржуазии украинской, стоит сейчас за право отделения украинцев, не навязывая им своей дружбы, а завоёвывая её отношением как к равному, как к союзнику и брату в борьбе за социализм» (ПСС. Т. 32. С. 341, 342).

Вот основополагающий спасительный для России геополитический принцип: не ущемляя народы и признавая их права на самобытность, провозглашать разумность и необходимость государственного союза народов на той шестой части Планеты, которая была освоена русским народом в единении с другими народами Российского геополитического пространства.

Лишь восстановив себя в этом единственно возможном, исторически неизбежном виде, Россия обеспечит свою уверенную и первоклассную историческую будущность. А тогда у России может вновь быть — в той или иной форме — и новая Русская Америка.

Если же Россия и дальше будет добровольно уступать непросто заработанное ею нравственное влияние в мире, если она и далее останется расчленённой, то у неё отнимут — как о том и предупреждал Ленин — не только влияние, но и право на существование.

Я и ещё раз скажу об этом — напоследок, в послесловии…

Послесловие

НУ, ЧТО ЖЕ, уважаемый мой читатель! Подходит к концу наша с тобой совместная работа. Я — автор, эту книгу написал, ты — мой читатель, её прочел. Однако наша общая работа мысли и чувства пока что не закончена… Ведь теперь, зная больше, чем мы знали, кое о чём можно поразмышлять и ещё раз!

И, пожалуй, сделать это надо.

Задуматься над давней историей надо и потому, что слишком многое из того негативного, что описано в этой книге, напоминает происходящее сегодня. И это неудивительно — давние антирусские факторы отнюдь не исчерпали себя и в XXI веке. Более того — в начавшемся новом веке они получают своё логическое завершение. Возьмём, например, процесс нарастающего предательства национальных интересов России её современной правящей и жиреющей «элитой». Этот процесс уходит корнями в деятельность таких антинациональных фигур, как «аннинский» Бирон, «екатерининские» братья Зубовы, «александровские» отец и сын Палены с братьями Воронцовыми, как Нессельроде, Горчаков, Рейтерн, Витте и им подобные во главе с августейшими Романовыми, включая братьев Александра II Николаевича и великого князя Константина Николаевича…

Первое издание этой книги увидело свет в 2005 году, однако все критические оценки, данные тогда, увы, сохраняются и сегодня.

Одна дата — объективно великая, славная и вдохновляющая, но сегодня в «России» оплёванная и оболганная — это 100-летний юбилей Великой Октябрьской социалистической революции.

Вторая дата — горькая, бесславная, но поучительная — это 150-летний юбилей со дня «уступки» Россией Америке своей Русской Америки. Этот государственно и исторически преступный акт мог быть совершён лишь в деградирующем обществе, и именно в такое общество превращали Россию её верховные властители на протяжении всего XIX века и с начала ХХ века.

Распутинская «Расея» начала ХХ века стала промежуточным этапом процесса деградации, а путинская «Россия», якобы «встающая с колен», но чтящая память Ельцина и отвергающая идеи Ленина и Сталина, может стать бесславным и бессильным финалом. Ведь мы, живущие в пределах русских, являемся наследниками как исторической славы, так и исторического бесславья предков. Кого мы выберем в пример — зависит от нас и только от нас.

Однако наличествует здесь некий грустный момент… Они — и наши славные, и бесславные предки — так или иначе, но жили на пространстве от островов Эзель и Даго (ныне именуемых Сааремаа и Хийумаа) до мыса Дежнёва, и — от среднеазиатской жаркой Кушки до полярных островов Арктики. Ныне же русские пределы неестественно ужались, и все геополитические достижения наших предшественников мы, их потомки, бездарно утрачиваем. Причём их утрачивают не только великороссы, но и вообще все народы, за века вовлечённые в круг русского дела и русских проблем. За последнюю четверть века, прошедшую с момента отказа народов СССР от совместной жизни в едином Советском Союзе, не расцвёл новыми яркими национальными цветами ни один из этих народов.

Ни один!

Впрочем, и наши исторические предшественники не всегда покрывали себя и Россию славой. И они совершили ряд бездарных и бесславных ошибок. Так что, хотим мы того или не хотим, но мы — наследники и умной, честной славы, и глупого, подлого бесславья предков.

Славой надо гордиться, бесславье — помнить.

Слава должна воодушевлять, бесславье — учить.

Славу надо продолжить, бесславье — изжить.

Период стабильности, обусловленный наличием в мире могучего Российского Советского государства, сейчас в прошлом. А новую стабильность мир может обрести лишь при восстановлении в мире роли и значения России. А это возможно за счёт, прежде всего, новых объединительных усилий триединого русского народа и геополитически родственных ему народов, объединявшихся в Советский Союз. Однако эта новая стабильность невозможна без верной русской политики в отношениях с внешним миром, и русская история достаточно богата как положительными, так и отрицательными примерами, на которых мы можем и должны научиться умной линии исторического поведения.

Учимся ли?

Учит ли история народы Европы? Ведь самые страшные, самые истребительные войны мировой истории прошли на её просвещённой земле. И обе были задуманы во имя могущества Америки и проведены во имя владычества Америки не только над миром, но и над Европой. Но это было уже давно.

А что сегодня?

В первом издании этой книги — в 2005 году — имелся текстовый блок, который сегодня звучит уже иным, чем тогда, образом, но который полностью сохранён и в новом — расширенном и переработанном — издании.

В 2005 году я писал:

«…Сегодня небо над крымским Казантипским заливом, над древней эллинско-славянской Керчью-Пантикапеем-Корчевым, и днём, и ночью прорезают своими инверсионными следами американские военно-транспортные «Гэлэкси»… Из Европы в Ирак, из Ирака — в Европу по «коридору», данному янки Киевом. Я не могу написать — «данному Украиной», ибо Украина Тараса Бульбы и Хмельницкого, Украина Гоголя и Тараса Шевченко, Украина Щорса и Марии Демченко могла бы дать этим вояжёрам лишь залп системы ПВО «С-300».

Янки летят над русской землёй в том же небе над тем же азовским заливом, где советские штурманы наведения учились наводить на цели «МиГ-23» и «МиГ-25»…

Они летят и над потрескавшимися бетонными полосами бывшего 71-го Багеровского полигона советских Военно-воздушных сил под Керчью… С этих «бетонок» взлетали стратегические бомбардировщики «Ту-16», «Ту-95», беря курс на ядерные полигоны страны… Здесь же отрабатывалась аэробаллистика первых наших атомных бомб серии «РДС»… Эту аббревиатуру, которая расшифровывалась как «Реактивный двигатель «С», неофициально расшифровывали и так: «Россия делает сама»…».

Да, Россия…

И — Европа…

Сегодня строки, написанные в 2005 году о моём родном Крыме, в земле которого покоятся мои отец и мать, и о моей родной Украине, где я родился в Днепропетровске и учился в Харькове, звучат по-иному. Но Россия всё ещё расчленена, и Киев по-прежнему считается столицей «иностранного государства».

А Европа по-прежнему находится под системной пятой янки…

Как, впрочем, и Россия.

И есть ещё русский Дальний Восток… Он хотя и Дальний, но — «нашенский»! Однако сейчас западные авторы, и англосаксонские прежде всего, со злорадством и надеждой пишут о том, что Россия всё более сама отрезает себя от своего Востока. Что на русском Дальнем Востоке уже выросло поколение, которое знает, что и где находится в Китае, в Японии, в Корее, в США, но ни разу не видело Москвы и не очень-то Москвой интересуется.

Тем не менее Дальний Восток — по-прежнему «нашенский». И янки по-прежнему смотрят через океан на Россию… Смотрят со спесью, но и, по-прежнему, — со страхом. Каким будет их и наше будущее, если Россия решит оставаться Россией?

Думай, думай, уважаемый мой современник, уважаемый мой читатель…

И ЧТОБЫ наши размышления о будущем прочнее опирались на наши знания о прошлом, уместно и полезно познакомиться с оценками русского геополитика Алексея Ефимовича Вандама (Едрихина), сделанными в начале ХХ века, но и сегодня обращёнными в будущее.

Цитаты из Вандама будут обширными и потому, что Вандам того заслуживает, и потому, что читаются они на одном дыхании, и потому, что там содержатся мысли, по сути — «сквозные» для всей русской истории уже добрых три века… Так, Вандам очень точно видел взаимосвязь всех аспектов дальневосточно-тихоокеанской проблемы. И вот что писал Алексей Ефимович в своём труде «Наше положение» в 1912 году (выделения жирным шрифтом везде мои):

«Это открытие (открытие Невельским в конце 40-х годов XIX века островного положения Сахалина и судоходности Амура. — С.К.), плохо понятое у нас и едва не повлекшее за собою разжалование самого Невельского в рядовые, наоборот, в Англии и Америке вызвало сильную тревогу и целый ряд мероприятий. Но прежде чем говорить о них, позволю себе сделать следующее маленькое отступление.

Простая справедливость требует признания за всемирными завоевателями и нашими жизненными соперниками англосаксами одного неоспоримого качества — никогда и ни в чём наш хвалёный инстинкт не играет у них роль добродетельной Антигоны (в греческой мифологии дочь царя Фив Эдипа, сопровождавшая слепого отца в его скитаниях. — С.К.). Внимательно наблюдая жизнь человечества в её целом и оценивая каждое событие по степени влияния его на их собственные дела, они неустанной работой мозга развивают в себе способность на огромное расстояние во времени и пространстве видеть и почти осязать то, что людям с ленивым умом и слабым воображением кажется пустой фантазией. В искусстве борьбы за жизнь, т. е. политике, эта способность даёт им все преимущества гениального шахматиста над посредственным игроком. Испещрённая океанами, материками и островами земная поверхность является для них своего рода шахматной доской…»

Как это точно! В начале ХХ века Вандам писал о «шахматной доске» англосаксов, а Збигнев Бжезинский в конце ХХ века назвал свою книгу: «The Grand Chessboard» («Великая шахматная доска»).

Но далее Вандам говорил ещё более верные и горькие вещи:

«…Земная поверхность является для них своего рода шахматной доской, а тщательно изученные в своих основных свойствах и в духовных качествах своих правителей народы — живыми фигурами и пешками, которыми они двигают с таким расчётом, что их противник, видящий в каждой стоящей перед ним пешке самостоятельного врага, в конце концов, теряется в недоумении — каким же образом и когда был сделан роковой ход, приведший к проигрышу партии…»

Сделав это отступление, Вандам продолжал:

«Такого рода искусство увидим мы сейчас в действиях американцев и англичан против нас самих.

Едва только весть о новых русских открытиях в Тихом океане распространилась по цивилизованному миру, как работавшие у Камчатки и в Охотском море американские китобои потянулись к Амурскому лиману и Татарскому проливу для наблюдения за нашими действиями в тамошних местах. В соседней Маньчжурии появились лучшие из политических разведчиков — миссионеры. В самих Штатах политическая мысль занялась выяснением вопроса о том, какое значение может иметь величайший из бассейнов земного шара, т. е. Тихий океан, для человечества вообще и для североамериканцев в особенности. Поднятый сначала печатью, вопрос этот перешёл затем в вашингтонский сенат, составляющийся, подобно древнему римскому сенату и английской палате лордов, из самых сильных голов, так называемых «строителей государства». Из произнесённых в этом учреждении в 1852 г. речей, посвящённых тихоокеанскому вопросу, самой замечательной по глубине знания и ясновидению была речь сенатора штата Нью-Йорк Вильяма Съюорда (того самого, будущего госсекретаря. — С.К.)…»

Вот как! Оказывается, янки внимательнейше отслеживали наши действия и были охвачены всё большей тревогой и даже паникой по поводу возможных великих наших тихоокеанских перспектив. Они постоянно ломали голову — как лишить Россию этих перспектив? А наилучшим и наиболее прочным образом это обеспечивалось отъёмом от России её Русской Америки.

«Российские» академики уверяют нас, что это Россия навязывала бедным янки свои лежалые-де американские владения и «подкупала» с этой целью сенат США. А добрый-де янки «Съюорд» решил — по широте души — откликнуться на расейскую просьбу выручить её деньжатами в трудный для России час. Увы, на деле всё было иначе — с точностью, как говорят математики, «до наоборот». Политическая и экономическая элита США прекрасно сознавала всё возрастающую опасность для геополитических планов США сохранения Русской Америки за Российским государством.

Значение дальнейших практических действий США, взаимосвязь их с русской активностью на Амуре и с проблемой Русской Америки Вандам понимал тоже с абсолютной точностью:

«Со своей стороны и исполнительная власть не сидела сложа руки. Обдумывая над картой возможное в ближайшем будущем занятие Россией Амурского бассейна, руководители американской политики обратили внимание на то, что главные японские острова Иезо (Иедзо, Иессо — Хоккайдо. — С.К.), Ниппон (Хонсю. — С.К.) и Киу-Сиу (Кюсю. — С.К.), вытянувшись дугой от Сахалина до Корейского пролива, представляют как бы гигантский бар (наносная отмель в устьях рек. — С.К.), заграждающий собою то море, к которому не сегодня завтра Россия должна была выйти по Амуру. Это обстоятельство сейчас же подсказало привыкшему к сложным комбинациям англосаксонскому уму один из замечательных по смелости, дальновидности и глубине расчёта политических ходов, а именно:

Не теряя времени, предпринять морской поход в Японию с тем, чтобы одним ударом утвердить над нею моральное превосходство С.-А. Соединённых Штатов, взять её под свою опеку и, постепенно направляя её честолюбие на азиатский материк, подготовить, таким образом, из этого островного государства сильный англосаксонский авангард против России».

Вандам имел в виду «вскрытие» Японии «чёрной эскадрой» коммодора Перри в марте 1854 года и включение Японии в планы США. В будущем Япония смогла обрести определённую самостоятельность, но Вандам писал это в 1912 году — через семь лет после Портсмутского мира, завершившего Русско-японскую войну 1904–1905 годов. Причём в системном смысле Вандам был прав и здесь, верно указав на роль англосаксов в стравливании России и Японии. Можно лишь прибавить, что спешка американцев с покупкой Русской Америки была вызвана также их «амурскими» тревогами. Надо было «подсечь» открывающиеся для России новые геополитические перспективы раньше, чем они станут очевидными даже для недалёкого сановного Санкт-Петербурга.

Впрочем, и об этом Вандам сказал великолепно:

«Во время нашего господства на Тихом океане последний имел для нас только одно значение. В течение тысячелетий никем не потревоженная природа развела на нём бесчисленные стада морских коров, выдр, львов, бобров, котиков и других животных. Это обширное пастбище, приносившее нам значительные доходы, требовало охраны, почему время от времени посылалось туда из Кронштадта военное судно. Но заводить тихоокеанский флот, как этого настойчиво домогались Шелехов и Баранов (не забудем и Резанова. — С.К.), обязывавшиеся дать ему отличную стоянку на Гавайских островах, считалось лишним, ибо по тогдашнему нашему мнению Великий океан был и… должен был оставаться мёртвой и никому не нужной пустыней. Но вот пришли англосаксы, отняли у нас наши пастбища, и мы отошли на Камчатку. Затем те же англосаксы направились к Китаю и начали ломать окна и двери нашего соседа. На этот шум мы спустились к Амуру и, сняв с плеч котомку, уселись в ожидании новых событий…»

Сколько русской горечи и правды было в этих словах, как и в тех, которыми я цитирование Вандама здесь заканчиваю:

«Для народа, одарённого практическим смыслом, творческой энергией и предприимчивостью (это о русском народе сказано! — С.К), в этом и до сих пор продолжающемся блуждании и нерешительности есть что-то ненормальное. Ясно, что где-то и когда-то мы сбились с нашего пути, отошли от него далеко в сторону и потеряли даже направление…»

Это было написано до Великой Октябрьской революции. Ко времени революции Российская империя — формально самодержавная — уже практически полностью была лишена возможности выбирать свой путь самостоятельно, а основными причинами этого стали возрастающее внедрение иностранного капитала, включая капитал США, в российскую экономику, а также огромные, нараставшие более века, внешние долги.

Практика обширных внешних займов была характерна уже для эпохи Александра I, и уже тогда эти займы начинали играть роль вожжей, натягивая которые Запад сбивал Россию с верного направления.

Восточные войны Николая I конца 20-х годов XIX века; вреднейший для России его Венгерский поход 1848 года и Крымская война; «освободительная» Русско-турецкая война 1877–1878 годов Александра II — за свободу для «братушек»; франко-русский союз Александра III и, наконец, втягивание в мировую войну России Николая II — вот основные ложные вехи, идя по которым царистская Россия и потеряла верное направление… Если бы Ленин и большевики не взяли круто «влево», то после совместной с Антантой «победы» в Первой мировой войне Россия — монархическая ли, конституционно-монархическая или буржуазная, безразлично, — быстро стала бы фактической полуколонией Запада и США. Огромные краткосрочные и долгосрочные внешние долги, в несколько раз превышающие государственный бюджет, окончательно похоронили бы и суверенитет, и свободное будущее России.

Увы, выйдя после Октября 1917 года и Гражданской войны на верный путь, Россия вновь сейчас сбилась с него. Сбилась и в силу своего неразумия, и потому, что Россию с него усердно сбивали и сбивают извечные наднациональные силы, извечно враждебные России и русскому делу.

И вновь блуждаем мы, «потеряв даже направление»…

Хотя оно, это верное направление, очевидно до очевидного! И мы один раз уже отыскали его — сто лет назад, в Октябре 1917 года.

Работая над книгой, я то и дело справлялся с картами — Европейской России, Сибири, Дальнего Востока, Тихого океана, Юго-Восточной Азии и обеих Америк. Этого требовала сама тема. А кроме этих отдельных карт я часто всматривался в общую карту мира. Посмотрим же на неё вместе…

Вот верхний «правый» край материковой Азии — русская Восточная Сибирь, а ниже — русский Дальний Восток, Китай, Япония… Вот, «вверху» — полуостров Аляска и Алеуты, а ниже — западное побережье Северной Америки… Между ними — Тихий океан, углом сходящийся к Берингову проливу.

В этом огромном географическом «углу» — одни только океанские воды, воды и воды на многие тысячи километров. И лишь поперечная полоса Сандвичевых-Гавайских островов не замыкает это пространство, а оказывается одной из вершин системно целостного, но, увы, нереализованого геополитического «треугольника»: «Русская Америка — русская Калифорния с Форт-Россом — русские Гавайи».

Россия — континентальная держава. Это — не только аксиома, но и географический факт. Россия — и великая держава. И это — тоже факт! Но естественное развитие России автоматически предполагало такой её выход на океанские просторы, который соответствовал бы масштабу, роли и потенциалу России. Как далеко смотрели русские патриоты Пётр I Алексеевич Романов, Михаил Васильевич Ломоносов, Григорий Иванович Шелихов, Александр Андреевич Баранов, Николай Петрович Резанов! И как нужна была России её Русская Америка…

Бездарные, преступные глупцы, августейшие братья Александр и Константин Романовы, недостойные тяжести шапки Мономаха, лишили Россию этого направления развития мощи державы. Потому так просто было толкать Россию позже к «незамерзающим портам» вне России провокатору Витте! Такие порты нам были нужны, но вот же они, эти незамерзающие порты — в бывшей русской Калифорнии, на возможных русских Гавайях. Вот они — порты для могучего Тихоокеанского русского флота. Сила его была нужна и на Аляске, и на Алеутах, но — не только там. Традиционно окрашенные в мирный белый цвет «белые» русские корабли вполне могли бы противостоять силе «чёрных» американских кораблей во всём мире…

Могли!

СКАЖУ кое-что и о символике…

В США имеется национальная реликвия — «Колокол свободы» весом в 943,4 килограмма. Изготовлен он в Лондоне в 1751 году к 50-й годовщине Хартии свобод — конституции Пенсильвании. Будущие Соединённые Штаты тогда ещё были английской колонией.

Одно время Пенсильвания принадлежала семейству Пеннов и была названа так английским королём Карлом II в честь британского адмирала сэра Уильяма Пенна. Погашая долг короны Пеннам — 16 тысяч фунтов, Карл выдал сыну адмирала квакеру Уильяму Пенну патент (так называемую «пенсильванскую хартию») на земли севернее Мэриленда. Пенн-младший назвал их, вообще-то, «Сильванией», а уж «Пен…» добавил весёлый король Карл II. Через много лет Пенн-младший вернул английскому правительству право на владение Пенсильванией, но теперь — за 280 тысяч фунтов стерлингов.

Уже от Уильяма Пенна-отца очень пахло масонством. А сын Уильям, родившись в 1644 году и скончавшись в 1718 году, обрёл такую биографию, что в ней то и дело натыкаешься на сплошные символы и приметы связи его с могущественными наднациональными силами. Так, сидя за якобы «непокорство» в лондонском Тауэре, двадцатипятилетний Пенн написал памфлет «Ни креста, ни короны», а вскоре… получил в компенсацию от британской короны Пенсильванию и стал собирать за океаном всех «гонимых»…

В 1701 году Пенн-сын утвердил Хартию-конституцию для владений имени его отца. Впоследствии двадцать четыре статьи этой хартии легли в основу конституции США. Что же до упомянутого выше «юбилейного» колокола, то он был, как сказано, отлит в Лондоне, и поверху его шла надпись: «Объявите свободу на земле жителям её». Слова эти взяты из третьей Книги Моисеевой — Левит, глава 25, стих 10.

Начинается глава эта так:

«И сказал Господь Моисею на горе Синае, говоря:

«Объяви сынам Израилевым и скажи им: когда придёте в землю, которую Я даю вам…»,

и т. д. — до стиха 10-го, гласящего:

«И освятите пятидесятый год, и объявите свободу на земле всем жителям её; да будет это у вас юбилей; и возвратитесь каждый во владение своё, и каждый возвратитесь в своё племя».

В новейшем «Словаре американской истории» под редакцией академика Фурсенко слово «земля» в надписи на колоколе дано с заглавной буквы — мол, этот колокол предназначен был возвестить Свободу всей Земле. Но, как видно из текста главы 25-й Книги Левит, в этой главе имелась в виду региональная, так сказать, свобода, объявленная в Земле обетованной одним лишь сынам Израиля. Да и то лишь — по случаю юбилея. То есть, говоря языком современным, речь шла, собственно, об амнистии. Так что надпись на колоколе была сомнительного содержания и подразумевала, пожалуй, многослойный тонкий намёк.

Например, в надписи на «Колоколе свободы» — если учесть цитированный текст библейской главы, откуда надпись взята, — имелся не высказанный прямо намёк на то, что подданным английской короны вскорости надо будет возвращаться «во владение своё». Через тридцать лет это и произошло: англичане ушли, а янки получили «свободу». Но вот же как бывает! Прямо во время испытания во дворе филадельфийского Стейт Хауза (так в США называют здания законодательных собраний) колокол… дал трещину!

Нет, над нами всё-таки есть Бог! И хотя обычно мельницы Господни мелют верно, но медленно, порой они перемалывают ситуацию, как видим, мгновенно. Миг — и фальшивая «свобода» треснула…

Колокол дважды переплавляли, однако в 1835 году, возвещая о кончине Джона Маршалла, председателя Верховного суда США, он опять… треснул. А в очередную годовщину со дня рождения Джорджа Вашингтона в 1846 году был повреждён окончательно.

Да, над нами есть Бог!

После ряда перемещений колокол упокоился в специальном павильоне около Индепенденс-холла в Филадельфии.

Треснувший колокол фальшивой «свободы» для избранных — как национальная реликвия нового «избранного народа». Может ли быть более точным символ лицемерной, забывшей Бога Америки?

Вряд ли…

А возвращаясь к бывшей Русской Америке, с 1867 года — «федеральной территории», а с 3 января 1959 года — 49-му штату США, сообщу, что билль о предоставлении Аляске статуса штата был впервые внесён в конгресс США в 1916 году, но принят, как видим, был только через сорок с лишним лет.

Девизом штата Аляска стали слова: «На Север — к будущему!», а символами: цветок — незабудка; птица — куропатка; дерево — ситкинская ель. Причём в США Аляску называют «страной полуночного солнца», а также — «последней границей»…

До 1906 года административным центром Аляски оставалась Ситха — бывший русский Ново-Архангельск. С 1906 года столицу американской Аляски перенесли в Джуно, основанный в 1880 году и названный в честь золотоискателя Джо Джуно. И это — тоже символично…

Архангелогородец Баранов назвал столицу Русской Америки в честь родного Архангельска — старинных русских морских «ворот» в Европу и верил, что его Ново-Архангельск станет со временем российскими «воротами» в великое тихоокеанское будущее России… А кончилось всё прославлением того, кто наживался на Аляске на несостоявшемся русском золоте.

КОГДА эта книга в 2005 году лишь начиналась, я думал, что это будет рассказ о Российско-американской компании и Русской Америке. Однако уже в 2005 году, завершая немалую работу, я понял, что книга стала также рассказом о величии русского духа, во-первых, и о значении компетентности власти в судьбе народов России, во-вторых…

Сегодня обе линии проведены в новом издании (собственно, в новой книге) ещё более чётко и последовательно, чем раньше, и это вполне объяснимо. Автор стал на десяток лет старше, и понимание им истории и проблем России, конечно же, расширилось и углубилось, как и его знание русской истории и истории Русской Америки.

Русский народ — великий народ, и лишний раз он доказал это своей восточносибирской, дальневосточной и тихоокеанской эпопеей. Но эта же эпопея, этот особый период в нашей истории показывает и доказывает, что для России особенно значимо то, что представляет из себя её верховная власть и чем она руководствуется… И об этом в конце новой книги могу сказать в 2016 году то же и теми же словами, что и в конце старой книги в 2005 году…

Если во главе России стоят умные патриоты, она обретает силу и перспективу. Если у власти оказываются бездари и «Иваны, не помнящие родства», страна слабеет и дряхлеет.

Увы, в России чаще случалось второе. И очень часто её верховная власть была недостойна того народа, который был ей подвластен. Но даже в такие периоды разброда и шатаний Россия была сильна инициативой и жизненными силами наиболее славной части её народной массы. Вспомним героев обороны Севастополя в Крымскую войну. Это была горстка, но горстка, ощущавшая себя частью Державы.

А Русская Америка?

Она, если вдуматься, началась даже не с Петра… Она зарождалась ещё в эпоху Ивана Грозного, когда началось не просто расширение Российского государства до его естественных границ на восток, а расширение, сознательно инициируемое на высшем государственном уровне, то есть инициируемое и поощряемое главой государства. Тогда это был самодержец, человек, назвавшийся «царём всея Руси», — Иван Грозный… Как подлинный русский патриот, он был оболган и при жизни, и за гробом. Но двинул русских на восток именно он. Однако не в одном Грозном было дело, а прежде всего — в подлинно русском духе. То есть в духе пытливом, деятельном, отважном, упорном и неприхотливом.

Однажды попалась на глаза мысль о том, что есть как бы два английских народа, отличающиеся один от другого даже внешне, — приземистый, корявый плебс, простонародье, и стройная, сухощавая и элегантная аристократия… Не знаю, так ли это, но всё более прихожу к убеждению, что в русском народе — причём и в самой толще его народной массы, и в верхних его слоях — вот уж точно есть два принципиально отличающихся один от другого народа — народ Ивана да Марьи и народишко Ванек и Манек…

Первый народ бил чужеземцев, второй — лизал им пятки.

Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй — похабные частушки.

Первый в тяжёлую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй — юродствовал.

Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый… А первый шёл за тридевять земель — не завоёвывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.

Это было именно движение нации… Запад посылал в заморские владения вначале хищных авантюристов, затем — миссионеров, а затем уж — администраторов, колонистов. А русский Иван, сын Ивана да Марьи, шёл в новые земли Западной, Средней, Восточной Сибири сразу как выразитель общей русской воли — в силу широты характера. И даже если он шёл вроде бы за ясаком и «мягкой рухлядью», то в итоге он шёл за судьбой Русской земли…

Неплохой, в общем-то, человек — норвежец Фритьоф Нансен смотрел на историю вопроса вот как:

«Завоевание Сибири как началось чисто случайно — благодаря тому, что разбойничий атаман Ермак, объявленный при Иване Грозном вне закона и бежавший на Урал, вздумал (? — С.К.) покорить русскому царю царство и тем купил себе помилование, — так и продолжалось более или менее случайно, с помощью разных искателей приключений…»

Дались им, этим европейцам, «искатели приключений»… Да что уж! Для них веками на триста километров от дома отойти — это было ого какое приключение! А для русских три сотни вёрст — почитай что и из дому не выходил.

Взгляд Нансена на историю движения русских в Сибирь достаточно типичен — если иметь в виду и поверхностность взгляда, и непонимание сути подлинно русского характера. Поэтому Нансен так и не понял, что отнюдь не случайно, а закономерно началось не «завоевание», а освоение Сибири русским человеком.

Русские естественным образом освоили её и естественным же образом вышли к Восточному океану и в Восточный океан. А после этого национальным делом стало движение в Русскую Америку. Оно не прерывалось даже в такое антинациональное царствование, как царствование Анны Иоанновны, в годину бироновщины. Это в её правление Беринг отправился в свою Вторую Камчатскую экспедицию, а штурман Гвоздёв описывал североамериканские берега…

А «эпоха Баранова»! О ней и о нём было сказано уже немало. Однако Россия так задолжала памяти этого человека, что, ей-богу же, будет нелишним сказать здесь о нём и об его эпохе ещё раз — словами другого незаурядного русского человека, всё того же Алексея Ефимовича Вандама (Едрихина):

«Этот весьма скромного происхождения и по внешности мало похожий на героя человек до пятидесяти лет таил в себе дарования природного вождя и великого государственного строителя. Имея под началом лишь служащих компании и не отличавшихся храбростью алеутов, Баранов перенёс главную квартиру компании с острова Кадьяка на населённый свирепыми колошами материк и в Ситхинском заливе заложил столицу Русской Америки Ново-Архангельск. Здесь, вслед за сооружением форта с 16 короткими и 42 длинными орудиями, появилась верфь для постройки судов, меднолитейный завод, снабжавший колоколами церкви Новой Испании. Столица, белое население которой быстро возросло до 800 семейств, украсилась церковью, школами, библиотекой и даже картинной галереей. В сорока верстах у минеральных источников устроена была больница и купальня…»

Вандам рисует впечатляющую картину, но она вполне исторична. На старом фото 1867 года можно увидеть «дворец Баранова» — оригинально выстроенное здание с круговой обзорной башней на крыше, высившееся над Ново-Архангельском и надолго пережившее даже Русскую Америку…

Вернёмся, впрочем, к тексту Вандама:

«Как центр самой важной в то время меховой торговли, Ново-Архангельск сделался первым портом на Тихом океане, оставив далеко позади себя испанский Сан-Франциско (речь, напомню, о 10-х годах XIX века. — С.К.). К нему сходились все суда, плававшие в тамошних водах. Радушно принимая всех иностранных гостей, Баранов ни на минуту не упускал из виду русских интересов… не покладая рук работал над упрочением нашего положения.

На море он с каждым годом увеличивал число русских кораблей, усеивал острова русскими факториями, заводил торговые сношения с иностранными портами, а на суше всё дальше и дальше уходил в глубь материка, прокладывая путь с помощью духовенства и закрепляя постройкой фортов. Русские владения росли и к востоку, и к северу, и к югу…

В общем, за время своего пребывания во главе компании Баранов сделал для России то, что не удалось сделать ни одному простому смертному. Он завоевал и принёс ей в дар всю северную половину Тихого океана, фактически превращённую им в «Русское озеро», а по другую сторону этого океана целую империю, равную половине Европейской России, начавшую заселяться русскими и обеспеченную укреплениями, арсеналами и мастерскими так, как не обеспечена до сих пор Сибирь…

С уходом этого великого человека кончился героический период русской деятельности на Тихом океане…»

Вандам не знал, что Советская Россия начнёт новый героический период русской деятельности на Тихом океане. Но для того времени ретроспективная оценка Вандама слишком во многом оказывалась справедливой. И особую остроту ей придавал тот факт, что она описывала именно ретроспективу, в которой Россия обладала своей частью Америки, но которая к концу XIX века не продолжилась как реальность с обнадёживающей перспективой.

СУТЬ русской натуры искажённо представляли не раз — разные фигуры и в разное время. Вот как писал о России и русских французский маркиз Астольф де Кюстин в конце первой половины XIX века:

«В России нет больших людей, потому что нет независимых характеров… Научный дух отсутствует у русских, у них нет творческой силы, ум у них по природе ленивый и поверхностный… Русские хорошие солдаты, но плохие моряки; в общем они скорее склонны к покорности, нежели к проявлению своей воли. Их уму не хватает импульса, как их духу — свободы… Что за страна! Бесконечная, плоская, как ладонь, равнина без красок, без очертаний… По этой стране без пейзажей текут реки огромные, но лишённые намёка на колорит».

Ну, ладно, это — француз, да ещё и недоброжелатель… И русский несомненный патриот — хотя его упрекали часто в обратном — Пётр Яковлевич Чаадаев написал примерно в те же годы, когда Россию посетил де Кюстин: «Преувеличением было бы опечалиться хотя бы на минуту за судьбу народа, из недр которого вышли могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова и грациозный гений Пушкина»…

Прекрасно сказано!

Однако Чаадаев написал, к сожалению, и вот что:

«Обделанные, отлитые, созданные нашими властителями и нашим климатом, только в силу покорности стали мы великим народом… Есть один факт, который властно господствует над нашим историческим движением, который красною нитью проходит через всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю её философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия; это — факт географический».

По Чаадаеву выходило, что распространились русские широко, а «плавают» мелко… И пространная «география»-де России — одна обуза.

А вот что писал ещё один нередко неглупый русский человек — Николай Александрович Бердяев:

«Размеры Русского государства ставили русскому народу почти непосильные задачи… И это наложило безрадостную печать на жизнь русского человека… Нет у русских людей творческой игры сил. Русская душа подавлена необъятными русскими полями… Необъятные пространства России тяжёлым гнётом легли на душу русского народа… Огромность русских пространств не способствовала выработке в русском человеке самодисциплины и самодеятельности… Русская душа ушиблена (??! — С.К.) ширью…»

Итак, по литераторам и мыслителям Чаадаеву, Бердяеву, да и не только ведь по ним, русские пространства оказывались источником удручённости русской души… Но литераторы, взирающие на жизнь не взором преобразователя — в широкое петровское «окно», а поглядывающие на неё из «окошка» своих раздумий, напрочь забывали при этом, что сами-то необъятные русские пространства стали итогом активной деятельности русского человека, результатом его спокойного движения вперёд и вперёд!

Сказали бы «бомбардиру» Петру Алексеевичу Романову, Михайле Ломоносову, Семёну Дежнёву, Ерофею Хабарову, Харитону Лаптеву, Андреяну Толстых, Григорию Шелихову, Герасиму Измайлову, Алексею Чирикову, Гавриилу Сырычеву, Александру Баранову, Ивану Крузенштерну, Юрию Лисянскому, Ивану Кускову, Василию Головнину, Фердинанду Врангелю, Николаю Муравьёву-Амурскому, Геннадию Невельскому, что русская душа ушиблена (!) ширью… Думаю, они вначале бы просто не поняли, что это говорится об их душах и душах их товарищей и соратников, а когда поняли бы, то спросили бы — возможно, с гневом, а возможно, и со смехом: «А тебя, мил-человек, самого в детстве мамка случайно не ушибла?»…

И если уж чем до кровавых синяков и ушибали русскую душу — так это идиотизмом правителей, абсолютно недостойных русской души. Да, терпеть их и слишком долго видеть в институте самодержавия национальную ценность русских приучила действительно «география», но — не как фактор пространственный, а как фактор исторический. Именно равнинной Владимиро-Суздальской и Киевской Руси пришлось принять на себя поток, хлынувший из Дикой Степи, и ослабить его так, что до Европы с её «колоритными» пейзажами докатились лишь сглаженные волны.

С этого и пошло…

Ещё в XI веке русские верховные вожди по праву первого среди равных роднились с верховными вождями Европы. Киевский великий князь Ярослав Мудрый выдавал своих дочерей: Настасью — за короля венгерского Андрея, Елизавету — за короля норвежского и шведского Гаральда, Анну — за французского короля Генриха. И до Ярослава, и — какое-то время — после него это было для Киевской Руси стандартной практикой, как много позднее родство с царствующими домами Европы стало обычным делом для России послепетровской.

Получить блестящую, образованную русскую княжну Ярославну в жёны было для неграмотного французского Генриха честью… В 1715 году, когда Пётр I был в Париже, ему показали в Реймсском соборе коронационные атрибуты французской короны. Была там и некая старинная священная книга, написанная на неизвестном французам языке, на которой по традиции присягали французские королевы. Пётр взял её в руки и ко всеобщему изумлению начал свободно читать… старорусскую «Псалтирь», привезённую в захолустный Париж XI века русачкой Анной из стольного града Киева…

А к середине ХIII века ситуация полностью изменилась. Русские великие князья и женились только на «своих», и дочерей далее Руси замуж не выдавали. Невысокой цены приобретением стала русская княжна, ибо невысоко стояла в глазах Запада придавленная монгольским сапогом Русь.

Мы получили «азиатчину» как результат удельного разобщения русских земель после смерти Ярослава. Мы избыли затем обессиливающее Русь иго, встав под объединяющее Русскую землю знамя Москвы, знамя централизации. Но избыли ли мы в полной мере негативное духовное наследие двух чёрных веков русской истории?

В поразительно интересном труде «Китайцы в Уссурийском крае» знаменитый исследователь русского Дальнего Востока Владимир Клавдиевич Арсеньев написал в 1912 году горькие строки:

«…Китайцы не живут одиночно, а по несколько человек. Даже там, где собирается их двадцать и тридцать человек, нет ссор или они бывают крайне редко. На другой день после ссоры те же китайцы работают опять вместе с таким видом, как будто они и не ссорились.

В этом отношении русские переселенцы представляют полную противоположность китайцам. Где соберутся их три или четыре человека, так на другой уже день начинаются ссоры, и вслед за тем начинается умышленная потрава пашен друг у друга. Сколько на моих глазах… рухнуло артельных предприятий только потому, что компаньоны их ссорились между собою и не доводили дело до конца!»

Но ведь склочники-русские начала ХХ века были потомками русских артельщиков и передовщиков XVIII века, стоявших друг за друга горой! Так в чём же было дело, в чём заключалось отличие одних от других?

А отличие было в том, что между артельными предками и вздорными потомками пролёг XIX век, в течение которого бездарное верховное правление Россией вносило элементы деградации и духовного обмельчания на всех уровнях. То есть причина была, прежде всего, не в национальном характере, а в социальной деградации российского царистского общества и в поощрении властью негативных черт русского национального характера, сформированных веками чужеземного ига.

Царизм постоянно уменьшал в русской народной массе число Иванов и Марий, увеличивая число Ванек и Манек. В результате на глазах Арсеньева рушились артельные предприятия…

А в 1991 году при глупейшем поведении народов СССР, начиная с триединого русского народа, был обрушен великий Советский Союз. И одной из причин была та, что сформированная Западом в СССР «пятая колонна» и шкурники-ренегаты в государственной власти постепенно и изощрённо уменьшали в советском обществе число Иванов и Марий, созданных эпохой Ленина — Сталина, и увеличивали число Ванек и Манек, безразличных к чему-либо, кроме потребления.

После 1991 года эта антигосударственная «ванько-манькина» линия стала ведущей в политике ельцинщины и путинизма, заодно увеличивая в обществе и число Иванов, не помнящих родства, с великой советской и русской историей.

ЧТО ОБИДНО — Арсеньев написал о русских людях невесёлую, однако — правду. Правду о том, что русские порой ведут себя так, что могут быть названы народом неумных индивидуалистов. Но ведь Арсеньев был тоже глубоко русским человеком, органически принявшим позднее Советскую власть, и он был убеждённым коллективистом. Собственно, если бы среди русского народа во все времена не отыскивалось множества таких же убеждённых, прирождённых коллективистов — Иванов да Марий, великая Россия просто не состоялась бы!

Монгольское иго сильно исковеркало русский национальный характер, зато оно заставило русских ценить централизацию власти, обеспечивающую внешнюю безопасность. Привыкнув ценить сильную власть и подчиняться ей, русский народ с годами привык и вообще подчиняться власти. А всевластная власть не всегда уже была сильной и полезной для будущего России.

Ко второй половине XIX века верховная российская власть всё чаще проявляла себя как фактор не столько национальный, сколько антинациональный… И наиболее ярко это проявилось в XIX веке в факте продажи Русской Америки. Уже не державные государи, а августейшие баре Романовы преступно пренебрегли вековыми усилиями подлинно могучего и национального движения русских к великому и прочному геополитическому будущему!

Но оно было — это движение!

Сила и величие Москвы всегда возникали на базе идей объединения и централизации. И поэтому даже допетровская Русь и её вожди были, в конечном счёте, в геополитическом отношении состоятельными, а особенно здесь выделяются Иван III Великий и Иван IV Грозный.

Затем пришло время Петра I Великого… Умница Пётр — это умница Пётр, и это было в его эпохе наиболее существенным.

Екатерина II Великая навечно соединила две эпохи — свою и Петровскую, не только надписью «Петру I — Екатерина II» на пьедестале «Медного всадника». Она соединила две эпохи общим отношением верховной власти к России. Пётр перед Полтавской битвой призывал воинов сражаться «не за Петра, но за Отечество, Петру вручённое…»… Екатерина называла Россию «Вселенной».

Промелькнувший в истории Павел, его колеблющийся сын Александр I и не колеблющийся сын Николай I правили Россией как могли…

Бездарные Александр II и Александр III, а особенно — Николай II Россией уже, собственно, не правили — ей всё более правили её внешние долги и те, кто Россию в эти долги ввергал.

Расширившись за века до естественных пределов и утратив затем такой важный геополитический бастион, как Русская Америка, Россия должна была бы сосредоточиться на внутреннем развитии, обеспечив внешней политикой мирные условия для него… Вместо этого императоры последней трети XIX века и начала ХХ века, подталкиваемые бездарной элитой и ренегатами вроде Витте, потащили Россию на Балканы, в Маньчжурию и в Восточную Пруссию…

Итогом стал крах старой России и начало новой — Советской России, России Иванов да Марий. И она в считаные годы сделала нормой жизни принцип: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой!» Начался новый — советский этап в истории освоения русскими людьми Русского Севера, Сибири, Дальнего Востока… В этом перечне не было Русской Америки, зато Россия обретала свою новую Арктику. И, как ранее в Русскую Америку, в Советскую Арктику шли не авантюристы, а энтузиасты. Так, на страницах этой книги уже мелькнуло имя первого начальника острова Врангеля Георгия Ушакова, а сейчас о нём будет сказано подробнее — он того достоин.

ЗНАМЕНИТЫЙ полярный исследователь Георгий Алексеевич Ушаков родился 30 января 1901 года в таёжной деревне Лазаревка в семье амурского казака. Подростком, учась в городском училище, Ушаков две зимы пользовался «комфортом» — как он сам позднее иронизировал — хабаровского ночлежного дома. В своей книге «По нехоженой земле» Ушаков вспоминал:

«…грянула социалистическая революция, очистившая воздух старого мира, как гроза, пронёсшаяся над тайгой. Я одним из первых почувствовал блага революции — получил возможность поступить в школу. Государственная стипендия окончательно избавила меня от омута ночлежного дома…»

Ушаков вошёл в историю Арктики как фигура героическая и легендарная. В 1926 году он на тогда необитаемом острове Врангеля организовал первое фактически, советское арктическое поселение. А через пять лет в основном вдвоём со своим соратником Николаем Николаевичем Урванцевым, положил на карту полярный архипелаг — Северную Землю. За два года экспедиция Ушакова — Урванцева прошла на собаках и лыжах около пяти тысяч километров.

Сегодня популярны «экстремальные» виды спорта, повышающие «адреналин»… Ушаков и его товарищи Урванцев, Журавлёв и Ходов шли на риск не ради сомнительной забавы, а потому, что этого требовало дело. Когда Ушаков решил выйти в поход на съёмку центральной части Северной Земли в опасное летнее время, он объяснял это скромно и внешне буднично:

«Многие исследователи ходили в этот период по льдам, но их передвижения были вынужденными — перед ними стоял вопрос о спасении жизни. Нам же казалось, что если человек может идти по морским льдам, когда ему угрожает гибель, то он сумеет пройти по ним для проведения обычных работ…»

Так проявлялась новая, но основанная на барановских традициях, гордость советского человека: «Нам не страшны ни льды, ни облака»… И вот как выглядела эта «обычная работа» через полтора месяца после выхода с базы (цитирую дневниковую запись Ушакова от 15 июля 1931 года):

«Вчера начали с утра подъём на ледниковый щит. Несколько часов потратили на переправу через трещины в снежном забое… Пройти через трещины на собаках невозможно. Поэтому сначала частями переносили на себе груз, потом сани. Каждый брал с собой прочный шест, на котором в случае провала можно было висеть, пока подоспеет другой. Паутину трещин с грузом на спине проходили поочерёдно. Продвигаясь таким способом, через четыре часа мы преодолели около ста метров(жирный курсив везде мой. — С.К.) и выбрались на ледниковый щит…»

Уставали даже привычные к работе до изнеможения ездовые собаки. 1 июля 1931 года Ушаков записал в дневнике:

«Собаки лежат точно мёртвые. Их можно переносить с места на место, и они даже не шевелятся. Удивительно, как только они выдерживают такой путь».

Как выдерживал такой путь сам Ушаков и три его товарища, автор дневника не удивлялся. Впрочем, это не удивляло ни тех, кто готовил экспедицию Ушакова, ни тех, кто готовился прийти ей на смену. Так их формировала эпоха.

В условиях, когда на кону в «белом безмолвии» — жизнь, те же Ушаков и Урванцев оказались не первыми. Во льдах ходили Седов, Пири, Амундсен, Скотт, тот же Нансен… Однако Ушаков, Урванцев и их соратники рисковали не ради рекорда или славы, и даже не ради научного знания как такового — география сама по себе могла бы и подождать лишний год, пока с карты не было бы стёрто одно из последних крупных «белых пятен» на ней. Зато не могла ждать Россия, будущий Северный морской путь, начавшаяся первая пятилетка.

Осенью 1932 года Ушаков вернулся в Москву, и, завершая свои воспоминания «По нехоженой земле», изданные впервые в 1951 году, он написал:

«Столица встретила меня ясными осенними днями…

С тех пор, как я видел великий город перед отъездом в экспедицию, прошло двадцать восемь месяцев. Для советских людей это большой срок. Страна завершала первую пятилетку, обгоняя само время… Успехи строительства отражались и на облике столицы. Тем более яркими были эти изменения для человека, проведшего два года во льдах Арктики.

Асфальт покрыл многие улицы и площади. Они стали шире, просторнее. Исчезли столь характерные для старомосковских улиц извозчики. Длинными вереницами бежали автомобили. Новые высокие здания выросли там, где два года назад я видел подслеповатые купеческие дома, обветшалые дворянские ампирные особнячки или тяжёлые и приземистые торговые лабазы. Недавно построенные многоэтажные здания попадались не только в центре города, но и на бывших окраинах; на месте старых трущоб вырастали целые кварталы, появлялись рабочие городки вокруг новых, только что пущенных заводов. Столица похорошела…

Много дней я ходил по Москве, вспоминал свои мечты о ней, когда жил среди льдов, вспоминал её ободряющий, спокойный и уверенный голос, доносившийся в Арктику по радио… Снова и снова разглядывал улицы. Всюду были черты нового, но всё оставалось родным и близким…»

Да, Россия оставалась для русских людей родной и близкой, но — уже по-новому. Об этой новой России было написано много прекрасных книг и строгих монографий, стихов и песен… Ошеломляющие по темпам и значению цифры характеризовали её рост и укрепление мощи и разума новой России.

А те же силы — внешние и внутренние, которые уводили Россию с верного пути до 1917 года, которые лишили Россию её Русской Америки, — готовили новые заговоры, строили планы ликвидации уже не Русской Америки, а России как таковой, России как мощного геополитического мирового фактора. В 1991 году эти силы добились своего, и сегодня перед нами стоит задача уже не расширения, а нового собирания Российского государства.

И это — наша задача!

СЫН знаменитого до революции писателя Леонида Андреева (1871–1919) — Даниил Андреев (1906–1959) в 1947 году был арестован и десять лет провёл во Владимирской спецтюрьме, где вчерне написал все те труды, которые стали известны уже в постсоветское время. Как и его отец, Даниил Андреев был большим путаником, но Россию любил, и его генеральной идеей была уверенность в том, что «российскому, — по его определению, — сверхнароду» предстоит стать во главе создания человечеством «интеррелигии и интеркультуры». И, как и всякий небесталанный путаник, Андреев-сын порой высказывал верные, даже блестящие, мысли, вроде следующей:

«…Почему и ради чего… русский народ, и без того донельзя разреженный на громадной, необжитой ещё Восточно-Европейской равнине, в какие-нибудь сто лет усилиями отнюдь не государства, а исключительно частных людей, залил пространство, в три раза превышающее территорию его родины, пространство суровое, холодное, неуютное, почти необитаемое, богатое только пушниной да рыбой, в следующем столетии (XIX. — С.К.) перешагнул через Берингово море и дотянулся до Калифорнии. Почему эти территории, пушные и рыбные богатства не привлекли, например, китайцев, обитавших к ним гораздо ближе, в культурном отношении стоявших в XVII веке бесспорно выше русских, к тому же страдавших от перенаселения в своей стране?… Почему Небеса внушили именно русским первопроходцам совершить это великое деяние: силами нескольких сотен богатырей захватить и закрепить за сверхнародом российским грандиозные пространственные резервы — всю пустующую территорию между массивами существующих ныне на земле культур…»

Даниил Андреев Россию любил, но был, повторяю, большим путаником, и в приведённом выше суждении допустил минимум одну фактическую ошибку. Интерес к освоению русскими Западной Сибири проявил уже Иван Грозный, а Восточная Сибирь была после окончания Смутного времени предметом того или иного интереса всех русских монархов. С Петра Великого и по его инициативе процесс освоения Восточной Сибири с выходом на просторы Тихого океана приобрёл устойчиво государственный характер, что проявилось в организации последовательного ряда экспедиций уже в XVIII веке. Другое дело, что государственная поддержка была, как правило, такой, что если бы не инициатива русских людей вроде Шелихова и Баранова, процесс не имел бы того размаха и замаха, который он получил к началу XIX века.

Но Андреев был, конечно, почти прав, когда продолжал свою мысль так:

«…Поразительно, что вплоть до ХХ столетия государство так и не поняло, зачем, собственно, история и его собственный народ обременили его Сибирью и Дальним Востоком. И когда пушной промысел перестал играть в государственных доходах заметную роль, Сибирь превратилась в место ссылки, а Русская Америка была продана… Достаточно очевидно, что превращению России из окраинной восточноевропейской страны в великую евразийскую державу, заполняющую полое пространство… между почти всеми культурами, ныне существующими… Небесами придавалось особое значение. Можно догадываться, что это имело отношение ко всемирно-историческому значению России, и что эти пространственные резервы должны послужить ареной для творческих деяний сверхнарода, свидетелем которых явится XXI или XXII век».

Слово «почти…» — это, по меткому замечанию белорусского драматурга Макаёнка, «почти слово» — употреблено выше постольку, поскольку тот факт, что царское правительство пренебрегало потенциалом Сибири и Дальнего Востока, что оно продало Русскую Америку, был не «поразительным», а вполне закономерным для вырождающегося русского царизма и российской правящей элиты, приобретающей всё более ярко выраженный антинародный и антигосударственный характер.

И, конечно же, не «Небеса», так любимые российскими интеллигентами во все времена, обеспечили превращение России из «окраинной восточноевропейской страны» в великую державу… Величие и мощь России стали результатом державного труда лучших, здоровых сил России — начиная от извечных Ивана да Марьи Безымянно-великих и заканчивая царём-тружеником Петром с его сподвижниками, и большевиками Лениным и Сталиным с их сподвижниками.

Масштабы и эффективность советской эпохи были такими, что к середине ХХ века перспективы Советской Союзной Социалистической Российской державы — преемницы Киевской Руси, Руси Ивана III Великого, Ивана IV Грозного, России Петра I Великого виделись грандиозными и вполне достойными славы и трудов предков и пращуров.

К концу же ХХ века стало ясно, что надежды Даниила Андреева на творческие деяния народов России, свидетелем которых должен был явиться XXI век, — могут и не сбыться. Сегодня — в конце 2010-х годов, любому честному и понимающему человеку тем более не может не быть ясно, что труд десятков поколений народов России во главе с триединым русским народом обесценен и испоганен наследниками и преемниками тех антинародных и антигосударственных сил, которые пренебрегали цивилизационным потенциалом России и её геополитическими интересами до Великой Октябрьской социалистической революции.

Нынешние враги Октября принадлежат к той же подлой и мелкой породе нравственных уродов, что и враги Октября, стоявшие на пути к нему сто лет назад. Они — при помощи наднациональной и вненациональной мировой имущей Элиты — способны окончательно уничтожить российско-советский цивилизационный потенциал, однако он ещё существует, и уж без всяких оговорок верны и актуальны следующие слова Даниила Андреева, сказанные им о будущем России:

«Культура, призванная перерасти в интеркультуру, может осуществить своё назначение, лишь тесно соприкасаясь со всеми культурами, которые она должна ассимилировать, объединить и претворить в планетарное единство. Если сверхнарод предназначен стать реактивом, трансформирующим и себя, и все сверхнароды мира в духовно единое Человечество, то ему должны быть уготованы пространства, соответствующие размаху его борьбы, его идей и творческого труда. Россия предназначена для единственной и неповторимой роли, миссии мирового масштаба, которую, как видно, никто, кроме неё, не в состоянии выполнить. Это и есть национальная идея России…

Нужна целенаправленная работа по стремлению воспитать на примерах российской и мировой культуры, одухотворённых людей, у которых воля освобождена от импульсов себялюбия, разум — от захваченности только материальными интересами, а сердце — от кипения случайных, мутных, принижающих душу эмоций».

Вот здесь всё сказано верно, но освободить волю от импульсов себялюбия, разум — от меркантильности, а сердце — от мутных страстей смогут лишь духовные наследники и преемники человека, который сто лет назад написал:

«Надо иметь мужество глядеть прямо в лицо неприкрашенной горькой правде. Надо измерить целиком, до дна, всю ту пропасть поражения, расчленения, порабощения, унижения, в которую нас теперь толкнули. Чем яснее мы поймём это, тем более твёрдой, закалённой, стальной сделается наша воля к освобождению, наше стремление подняться снова от порабощения к самостоятельности, наша непреклонная решимость добиться того, чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала в полном смысле слова могучей и обильной.

Она может стать таковой… У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил… чтобы создать действительно могучую и обильную Русь. Русь станет таковой, если отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, если, стиснув зубы, соберёт все свои силы, если напряжёт каждый нерв, натянет каждый мускул… Идти вперёд, собирать камень за камушком прочный фундамент… общества, работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил — таков путь к созданию мощи военной и мощи социалистической».

Так писал накануне IV Чрезвычайного Всероссийского съезда Советов Ленин в своей статье «Главная задача наших дней», опубликованной в номере «Известий ЦИК» за 12 марта 1918 года.

И, НАКОНЕЦ, в этой книге последнее…

Автор в процессе работы, а читатель — в процессе чтения познакомились или заново увидели сотни выдающихся русских людей в их лучших качествах первопроходцев, тружеников и патриотов. Американец Бернард Пейтон, добравшись в Россию после Крымской войны из Сан-Франциско через Кантон, Калькутту, Александрию и Лондон, писал летом 1856 года жене о России, формально — уже России Александра II, но фактически — ещё николаевской: «Эти русские — как они медлительны! У них нет никакого представления о ценности времени». Но в те же годы француз Эдмонд де Айи восхищался умением и распорядительностью героев забытой ныне обороны Петропавловска-Камчатского в Крымскую же войну — генерала Василия Степановича Завойко и командира фрегата «Аврора» капитан-лейтенанта Ивана Николаевича Изыльметьева. Де Айи сравнивал их с ценившим время адмиралом Нельсоном и восклицал: «Как восхитительно их умение пользоваться временем».

Да, хотя Россия редко была богата компетентными, ответственными и преданными России властителями, она всегда была богата деятельными русскими патриотами. Россия была ими богата, да и поныне богата. И власть в России должны иметь они — труженики и патриоты.

Мешают и хотят помешать этому многие как внутри, так и вне России. Однако немало во внешнем мире у такой России и потенциальных друзей или — во всяком случае, потенциальных партнёров. В Европе их может возглавить Германия, а в Азии среди них могут быть и три наших дальневосточных соседа — Китай, Япония и объединённая Корея. Ведь только такой вариант будет разумным и для нас, и для них.

У имперской Англии не было постоянных друзей — их заменяли постоянные интересы. Империя Зла — Соединённые Штаты сегодня утрачивает понимание даже собственных интересов, не говоря уже об интересах человечества. При этом США — это мировое Зло в лице его ничтожной имущей элиты. Но есть же и великий народ США. Он есть!

А 49-й штат США Аляска? Что ж, в конце концов, это — просто часть планеты Земля, единственной планеты, имеющейся в распоряжении человечества!

У простодушной России и в до-, и в послереволюционные времена было много неверных «друзей», и в будущем новой единой России не стоит увлекаться стремлением к разного рода «дружбам». Надо знать давних недругов, которые никогда отношения к России не изменят. Однако нам нужны и у нас могут быть лояльные партнёры — если народы России начнут уважать сами себя и обеспечат себе такую власть, которая будет уважать народ и зависеть лишь от его уважения и доверия. Тогда и начнётся движение к новой Великой России. А это даст новый и человечный шанс всей Планете. Это-то и пугает врагов человечества.

В XVIII веке Россия начала осваивать Русскую Америку.

В XIX веке она вначале развила её, а затем бездарно сдала Америке.

В XX веке Россия Америку небезуспешно догоняла и успешно ей противостояла. Нынешняя, утратившая свои естественные границы, «Россия» XXI века бездарно проматывает и обессмысливает прошлое, настоящее и будущее России Вечной…

Где найти силы для противостояния и победы?

Ответ очевиден — в себе.

В силе примера и в жизни предков.

В великой русской истории.

г. Кремлёв («Арзамас-16»).

Избранная библиография

1. Болховитинов Н.Н. Россия открывает Америку. 1732–1799. М.: Международные отношения, 1991.

2. Болховитинов Н.Н. Русско-американские отношения и продажа Аляски. 1834–1867. М.: Наука, 1990.

3. Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Российского Министерства иностранных дел. Т. 1–12. М.: Наука, 1960–1985.

4. Географический атлас / Главное управление геодезии и картографии при Совете Министров СССР. М., 1980.

5. Драницына Е.А., Петров А.Ю., Савельев И.В. Иван Александрович Кусков // Вопросы истории. 2015. № 6.

6. Загоскин Л.А. Путешествия и исследования лейтенанта Лаврентия Загоскина в Русской Америке в 1842–1844 гг. М.: Государственное издательство географической литературы, 1956.

7. Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев. М.: Захаров, 2004.

8. История внешней политики и дипломатии США. 1775–1877. М.: Международные отношения, 1994.

9. История Русской Америки, 1732–1867: В 3 т. / Под ред. акад. Н.Н. Болховитинова. М.: Наука, 1999.

10. Коцебу О.Е. Путешествия вокруг света. 2-е изд. М.: ОГИЗ, Государственное издательство географической литературы, 1948.

11. Крашенинников С. Описание земли Камчатки. М.: ОГИЗ, Государственное издательство географической литературы, 1948.

12. Крузенштерн И.Ф. Первое российское плавание вокруг света. М.: Эксмо, 2009.

13. Миронов И.Б. Аляска преданная и проданная. История дворцового заговора. М.: Книжный мир, 2014.

14. Рокот В. Князь Русской Америки. Д.П. Максутов. М.: Центрполиграф, 2007.

15. Русская Америка в неопубликованных записках К.Т. Хлебникова. М.: Наука, 1979.

16. Русская Америка: По личным впечатлениям миссионеров, землепроходцев, моряков, исследователей и других очевидцев. М.: Мысль, 1994.

17. Русские мореплаватели. М.: Воен. Изд. Министерства обороны СССР, 1953.

18. Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке / Под ред. д.и.н. А.И. Андреева. М.: ОГИЗ. Государственное издательство географической литературы, 1948.

19. Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII–XIX веках. Л.: Изд-во АН СССР, 1944.

20. Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана в первой половине XVIII в.: Сборник документов. М.: Наука, 1984.

21. Русские экспедиции по изучению северной части Тихого океана во второй половине XVIII в.: Сборник документов. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1989.

22. Сарычев Г.А. Путешествие по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану. М.: Гос. изд-во геогр. лит., 1952.

23. Словарь американской истории с колониальных времён до Первой мировой войны / Отв. ред. акад. А.А. Фурсенко. СПб.: Изд. «Дмитрий Булавин», 1997.

24. Фёдорова С. Русская Америка: от первых поселений до продажи Аляски. Конец XVIII века — 1867 год. М.: Ломоносовъ, 2014.

25. Шур Л.А. К берегам Нового Света. Из неопубликованных записок русских путешественников начала XIX века. М.: Наука, 1971.

26. Экспедиция Беринга: Сборник документов / Главное архивное управление НКВД СССР. М., 1941.

30. Яровой В.В. Происхождение англо-американской войны (1812–1815). Иркутск, 1987.

Content

Сергей Тарасович Кремлев
Русская Америка. Слава и боль русской истории

От автора

Предисловие-экспликация

Глава 1 Капитан-лейтенант Головин, Курбат Иванов, «горький пьяница» штурман Петров и капитан Кук

Глава 2 Эпоха Григория Шелихова, её «подколодные» «камни» и «Предтеча» Франсиско де Миранда

Глава 3 Российско-американская компания: путём первых русских «кругосветок» — к Форт-Россу и неудавшимся «русским» Гавайям

Глава 4 Аляскинские «пятилетки», «берингов» указ, доктрина Монро и «Всевидящий глаз»

Глава 5 О правах россиян на владение пространством Северо-Западной Америки…

Глава 6 Русская Америка и «старец Кузьмич»…

Глава 7 Кондратий Рылеев, Николай Романов, граф Нессельроде и прочие…

Глава 8 Как баре Романовы Аляску продавали…

Глава 9 Как баре Романовы Аляску продали…

Глава 10 После продажи…

Глава 11 Немного об историках и о геополитике…

Глава 12 История острова Врангеля как зеркало англосаксонской политики…

Послесловие

Избранная библиография