Александр Парвус

В борьбе за правду

Издательство благодарит Игоря Львовича Аксельрода за предоставление архивных материалов.

Научный консультант издания – Алексей Викторович Гусев, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории общественных движений и политических партий исторического факультета МГУ.

Перевод Марина Изюмская

Научный редактор Ксения Аксельрод

Руководитель проекта C. Турко

Корректоры Е. Чудинова, Е. Аксёнова, М. Смирнова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Дизайн обложки Ю. Буга

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

Как я стал немецким социал-демократом

В начале войны газета «Наше слово»[1], издающаяся в Париже, обратилась ко мне с вопросом, считаю ли я себя русским или немецким социал-демократом. Ответ на этот вопрос я дал прежде, чем он был задан. Еще в моей речи в Софии[2] я объяснил, что считаю себя не русским, а немецким социал-демократом. Этим я ясно обозначил свою позицию.

Непосвященному читателю может показаться удивительным, что такая постановка вопроса – русский или немец – вообще допустима. Тем не менее случаи принятия русскими политическими эмигрантами гражданства других стран нередки. Чтобы не ходить далеко за примерами, довольно упомянуть П. Б. Аксельрода[3], уже долгое время являющегося гражданином Швейцарии. Однако П. Б. Аксельрод принял иностранное гражданство не из политических, а из материальных соображений или по семейным обстоятельствам. По убеждениям в свое время швейцарское гражданство получил А. И. Герцен[4]. Он утратил веру в политическое будущее России. О себе такого сказать не могу. Напротив, даже в пору политического затишья я твердо верил в грядущую русскую революцию, за что Лео Дейч[5], вернувшийся из сибирской ссылки, считал меня неисправимым оптимистом. Переход к немецким социал-демократам стал следствием моей социалистической деятельности. Чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос, я опишу, как это произошло.

Я родился в России, лучшие годы детства провел на Кубани, годы юности – в Одессе. Я мечтал под звездным небом Украины, слушал шум прибоя на побережье Черного моря. В моей памяти украинские песни сменяются сказками и рассказами ремесленников, приезжавших к моему отцу из Центральной России.

Шевченко[6] был первым, кто натолкнул меня на идею классовой борьбы. Я восхищался «Гайдамаками»[7]. Михайловский[8], Щедрин[9] и Успенский[10] задали моему дальнейшему духовному развитию определяющий вектор. Первой прочитанной мной книгой по политэкономии была книга Джона Милля с комментариями Чернышевского[11].

Я присоединился к революционному движению в эпоху распада «Народной воли»[12]. Мы тогда не знали, к чему прибегнуть – к террору или пропаганде среди рабочих. Вместе с Шаргородским[13], впоследствии сосланным в Якутию, я решил изучить какое-нибудь ремесло, чтобы иметь возможность сблизиться с рабочими. Почти год мы ходили по слесарным и кузнечным мастерским. Общение с рабочими еще яснее дало возможность осознать необходимость определенной и четкой программы. В конечном счете, когда в 1886 г. мне представилась возможность поехать в Швейцарию, я ухватился за нее в надежде, что за границей разрешатся мои политические сомнения и, прежде всего, что там мне удастся снабдить себя рабочей литературой.

В Цюрихе я перелопатил все, что создала русская нелегальная пресса со времен Герцена, однако для рабочих, кроме книги «Хитрая механика»[14] и брошюры Дикштейна[15], ничего не нашел. В то же самое время меня затянул омут партийных дискуссий. Это было время зарождения русской социал-демократии. Основным пунктом споров были «Наши разногласия» Плеханова[16]. Программа, выдвигавшая на первый план классовую борьбу пролетариата, отвечала моим мыслям. Я осознал себя как социал-демократ и подключился к созданию Союза русских социал-демократов[17]. Однако от этого число вопросов, остававшихся для меня открытыми, только увеличилось. По отношению к России меня беспокоило, что программа Плеханова не отводила места крестьянству, потому как Россия, как ни крути, страна крестьянская. Далее возникали вселенские вопросы: как рабочим прийти к власти и как должен произойти социалистический переворот в экономике.

Я вернулся в Россию, но тревожившая меня мысль не давала покоя. Мои речи о социал-демократии охотно слушали, но меня мучило то обстоятельство, что я не в силах дать рабочим ответ, который удовлетворил бы меня самого. Наоборот, чем более я погружался в вопросы социальной революции, тем больше напрашивалось новых вопросов.

Когда в 1887 г. я снова поехал за границу, я решил вплотную заняться изучением рабочего движения, капиталистического миропорядка и политической истории Западной Европы. Написанные мной по этой теме научные работы подвигли меня поставить во главу угла задачи социализма в Европе и отодвинуть на второй план борьбу за развитие парламентаризма в России[18].

Я привез с собой из России решимость бороться против государственного насилия, насаждавшегося сверху, и идею служить народу. В Европе я примкнул к тем рабочим массам, которые вели реальную классовую борьбу. Никакой абстракции, только пульсирующая жизнь. Чтобы полностью впитать ее, надо было стать ее частью. И это мне удалось.

Став социалистом, я перестал быть сторонним наблюдателем разыгрывавшейся перед моими глазами борьбы европейского пролетариата. Незаметно для себя я втянулся в общее движение и вскоре слился с ним душой и телом.

Не важно, русский ты или немец, борьба пролетариата остается неизменной и не различает ни национальную, ни конфессиональную принадлежность. В 1891 г. я писал Вильгельму Либкнехту, указывая, в частности, на различные препятствия в моей политической деятельности, чинимые мне полицией как иностранцу, и выразил мнение, что препятствия эти было бы проще всего обойти, приняв одно из немецких гражданств: «Я ищу отечество, где найти отечество за небольшие деньги?» Так что если я и предал когда-то мою российскую Родину, то именно тогда, что стало, одновременно, изменой и тому классу, к которому я принадлежал, – буржуазии. Тогда же взошли семена раскола между мной и русской интеллигенцией.

В те годы Г. В. Плеханов спросил меня на одной из встреч: «Не возьметесь ли написать о Белинском?»[19] Однако я тогда был увлечен вопросами трудового законодательства, государственными монополиями и т. п. Поэтому объяснил ему, насколько далеко его предложение лежит за пределами моих интересов. «Жаль, – ответил он. – А знаете что? Прежде всего надо уважать свою родную литературу».

Влияние на русскую литературу немецкой философии 1840-х гг., которая в свою очередь была идеальным отражением Французской революции, английского промышленного переворота и происходивших в Германии социальных перемен, интересовало меня, безусловно, меньше, чем мощное движение немецкого пролетариата, готовившего всему миру социалистическое будущее.

Моей новой родиной стала немецкая социал-демократия. На протяжении более четверти века вся моя духовная жизнь, все мои надежды и мечты были неразрывно связаны с деятельностью немецкой социал-демократии; с ней вместе переживал я периоды душевного подъема, с ней вместе испытывал разочарования. Между нами случались споры и разногласия, я бывал прав, а бывало ошибался, я злился и возмущался, критиковал, и продолжаю критиковать, но не смогу лишь одного – перестать быть частью социал-демократии.

Когда я критикую русскую социалистическую интеллигенцию, я часто ставлю ей в упрек именно отсутствие живой связи с рабочим движением. Сколько бы ни писали русские интеллектуалы о социал-демократии умных вещей, все звучит по-книжному. Рабочие массы утрачивают всякую жизненную энергию, превращаясь просто в данные статистики, социализм становится отвлеченной идеей, ради которой интеллигенция готова пожертвовать всем миром, включая рабочий класс.

Для множества представителей русской интеллигенции социализм как таковой был в действительности лишь средством революции.

Задолго до 1906 г. и последовавших за ним лет, ставших для всех кошмаром, я предвидел и предсказал откол русской интеллигенции от рабочего социализма. Я не переставал интересоваться событиями в России – с той только разницей, что наблюдал за ними с позиции немецкого социал-демократа, рассматривая влияние этих событий на политическое развитие Западной Европы или возможность приближения социальной революции.

В 1892 г. я опубликовал ряд статей о голоде, в которых предсказал ускорение развития промышленности и революционного движения в России[20]. В 1896 г. я был членом русской делегации на Международном конгрессе социалистов в Лондоне[21]. В 1899 г. я отправился с моим другом Карлом Леманном[22] в Россию, чтобы там изучить проблему голода, и, пользуясь паспортом на имя чеха Августа Пена, объездил на поезде несколько губерний – Казань, Вятку, Уфу, Самару и Симбирск. Когда Ленин, Мартов[23] и Потресов[24] посетили меня в Мюнхене и представили план издания газеты «Искра», я убедил их осесть в Мюнхене и именно там издавать свою газету[25]. При этом я преследовал цель сблизить редакцию, состоящую из интеллигентов, с массовым рабочим движением немецкой социал-демократии. Последние номера «Искры» заканчивались моими статьями, в которых я пытался привести доказательства того, что интеллигенция в рабочем движении в России свою роль выполнила: научив русских рабочих мыслить политически и самоорганизовываться, она завершила свою миссию; а массовое рабочее движение, набирающее силу в России, отныне должно избавиться от опеки интеллигенции и развиваться самостоятельно.

Мои статьи о Русско-японской войне появились в той же «Искре» под названием «Война и революция»[26]. Я предсказывал поражение царской армии и настаивал на революционных действиях, чтобы использовать войну как благоприятную возможность для свержения самодержавия. Я, помимо прочего, был первым, кто указал на возможность и необходимость поднять восстание на Черноморском флоте. Мои взгляды были восприняты с воодушевлением. Поскольку в то время в России еще не существовало того сознательного буржуазного либерализма, который в нынешней войне оказывает влияние даже на радикальных представителей социализма в России. Когда революция 1905 г. достигла своей кульминации, я устремился в Россию. Мои немецкие друзья А. Бебель[27], Ф. Меринг[28] и другие пытались отговорить меня, указывая на первостепенное значение моей научной деятельности в области социализма. Я отвечал, что, в моем понимании, целое движение стоит одной книги.

Моя тактика в период революции 1905 г. определялась следующей предпосылкой: открыть шлюзы революционному пролетариату в России, чтобы усилить революционный потенциал пролетариата на Западе. Однако я прекрасно осознавал, что социализм в России на тот момент еще не мог найти свое воплощение, тем не менее мне было ясно, что победоносная революция, опирающаяся на широкие рабочие массы, освободит стихию пролетариата, и настаивал, чтобы пролетариат использовал эту стихию в интересах установления рабочей демократии. «Если бы речь шла лишь о том, чтобы создать в России буржуазный парламентаризм, – сказал я своим русским друзьям, – то я бы спокойно остался в Германии, где этот парламентаризм уже имеет довольно долгую историю».

Моя позиция по отношению к войне

«Капитализм, чье историческое развитие характеризуется уничтожением целых классов населения, разжег войну в Европе, столкнув в экономической, политической и военной областях конкурирующие силы, которые он взрастил в каждой стране, сопровождая невиданным разрушением социальной культуры, коррупцией и деградацией. Задействовав созданные им чудовищные средства вооружения и военные подразделения, он разрушил промышленность Европы, над созданием которой поколениями трудились наука и цивилизованные нации, уничтожил благосостояние и ту самую цивилизацию, на которую ссылался, как на последнее и бесспорное оправдание беспрецедентного ограбления народа, разрушил тот порядок собственности, чью неприкосновенность он проповедовал и пытался защитить всеми средствами государственного насилия». Так я охарактеризовал мировую войну в октябре 1914 г.

В другой раз я высказался о национализме следующим образом:

«Многие, кстати, сильно заблуждаются по поводу национального подъема, который сейчас охватил Европу. Это не начало новой националистической эры современной цивилизации, а скорее конец национализма, его грандиозная и кровавая агония. Война активизировала все те национальные чувства, все силы национализма, что коренились в народах. Это гигантская мобилизация, грандиозный парад национализма. Дальше идти некуда. Национализм исчерпал себя без остатка. И тем не менее именно эта война продемонстрировала, что народы в своем развитии не могут обособляться по национальному признаку… Национализм разгорелся ярким пламенем – останется только пепел»[29], [30].

Наконец, позицию социалистического пролетариата к концу войны я сформулировал так: «Мы больше не хотим возвращаться к прошлому бесправию. Мы хотим стать новой властью. Приход к власти пролетариата в каждом государстве и их всемирное объединение при учете интересов каждой отдельной нации является единственным залогом долгосрочного мира».

Как очевидно, я высказался достаточно ясно. Чтобы приписать мне империалистические или националистские взгляды, нужно бессовестно лгать. Нашлись лжецы, в них никогда нет недостатка. Я бы хотел, прежде чем возразить лжецам, обозначить тактические разногласия, которые действительно возникли между мной и радикальным крылом русских пораженцев, таких как Ленин, Мартов, Троцкий.

Русские пораженцы настаивали на том, что победа Антанты укрепила бы позиции царского правительства. Исходя из этого, возникла простая и ясная революционная тактика для России. Но как же при данных обстоятельствах надо было действовать немецкой социал-демократии? Если сказать немецким рабочим «Не ходите на войну, обратите ваше оружие против своего правительства», то это, разумеется, сработало бы на руку царскому правительству. Поэтому не оставалось ничего иного, как ввязаться в войну.

Находятся умники, которые считают, что немецкая социал-демократия не должна говорить ни да ни нет, что ей следует воздерживаться от голосования по военным кредитам. То есть «и невинность сохранить, и капиталец скопить». На такое коварство немецкая социал-демократия не способна. Перед нами стояла не интеллигентcкая проблема спасения души, а насущная необходимость коротко и ясно ответить немецким рабочим: за войну или против?

В начале войны мне доводилось слышать от русских товарищей следующее возражение: даже если бы немецкая социал-демократия выступила против войны, немецкая армия все равно добилась бы победы и, таким образом, опасность со стороны царизма была бы не так велика. Однако война длится скоро уже четыре года, Центральные державы[31] время от времени оказываются в весьма сложном положении, и как же можно утверждать, что опасность была не велика!

Был и более серьезный аргумент: если немецкая социал-демократия решилась бы на революцию, то вся Европа поднялась бы на революцию и войне пришел бы конец.

Однако мы видим, что русская революция пока что не повлекла за собой революцию ни в одной другой стране. И это на четвертом году войны! Что было бы, разразись революция в Германии уже с началом войны? А вот что – войска Антанты[32] с превеликим удовольствием разгромили бы Германию, а полчища бравых русских вошли бы в Берлин при полной поддержке и одобрении царя.

Тот, кто ратовал за поражение России, должен был принять победу Германии. Не признавать этого – значит закрывать глаза на реальное положение вещей. Но победа Германии, возразят нам, стала бы триумфом прусского милитаризма. Так какое же решение принять в такой ситуации? Нет ничего проще. Надо было, согласно старому правилу социал-демократии, выбрать меньшее из двух зол. А то, что условия в Германии предпочтительнее, чем в царской России, в этом не может быть никаких сомнений.

Такое решение далось мне легко, поскольку я верил в историческую миссию немецкой социал-демократии и знал, что мировая война сама по себе является чрезвычайно мощным революционным фактором.

Политический опыт, приобретенный мной в рядах немецкой социал-демократии, с развитием которой мое имя неразрывно связано последние 25 лет, привел меня наряду с моими научными трудами к тому, что я пользуюсь сложным методом при определении тактики социал-демократии. При этом я учитываю: 1) общие условия развития мирового капитализма; 2) взаимосвязь противоборствующих сил в отдельно взятых капиталистических государствах; 3) уровень политического развития и силу массовых организаций пролетариата в каждой из стран.

Еще в 1895 г. в моих статьях «Профсоюзы и социал-демократия»[33] я предсказал на основании анализа мирового рынка стремительный рост капиталистического производства, обострение и столкновение коммерческих и политических интересов капиталистических стран и мировую катастрофу, к которой приведет этот путь развития, обеспечив тем самым переход к социализму. Из этого я извлек вывод – в противоположность имевшему место в социалистических кругах того времени мнения, сейчас называемого большевистским, – что при этом откроются широкие возможности для профсоюзной борьбы пролетариата. В области политики я требовал сконцентрировать силы на борьбе за восьмичасовой рабочий день. Таким путем, как мне казалось, пролетариату проще всего будет прийти к идее социальной революции, которая вытекала из общих условий развития капиталистической индустрии и конкуренции.

Все события, которые разыгрались с тех пор, – невиданный доселе взлет промышленного производства, колониальные войны[34], Русско-японская война[35], Русская революция[36], Турецкая революция[37], беспрецедентный рост трестов, концентрация банковского капитала, конкуренция между Англией и Германией, а также обострение их политических отношений, панамериканизм Соединенных Штатов – целиком и полностью соответствовали моим предсказаниям и подготовили очевидный результат.

Обрушилась катастрофа мировой войны.

Теперь нужно было определить взаимоотношения капиталистических стран, в ней участвующих.

Страны Антанты вызвали сильнейшую неприязнь уже одним только союзом с русским самодержавием. Но это еще не все. Страны Антанты, сплотившиеся вокруг Англии, капиталистическое мировое господство которой клонилось к закату, изначально боролись за безнадежную вещь и оказались по этой причине в положении представителей экономического и политического меньшинства.

Либеральная болтовня, штамповавшаяся политиками и газетами Антанты, не могла изменить положения вещей. Суть проблемы была не в словах, а в позиции, которую заняла эта группа стран в мировом конфликте. Эта позиция определяла ее политику, а все остальное служило лишь прикрытием. Центральные же державы, напротив, наперекор внутренним мотивам, движущим их правительствами, играли в мировой войне революционную роль.

Революционный характер политической позиции большого государства, безусловно, является гораздо более важным политическим фактором, чем политическая недальновидность или политическое благоразумие его правительства.

Англия стремилась сохранить и укрепить свою позицию как мировой державы. Германия, напротив, боролась за свободу выхода к морям. Германия хотела создать железнодорожное сообщение через Багдад до Индийского океана. Англия пыталась воспрепятствовать этому. Германия, опираясь на развитие промышленности, заполонила своей продукцией абсолютно все рынки. Англия с применением силы стремилась закрыть эти рынки для Германии и обеспечить себе монополию. Англия хотела в такой мере ограбить и оттеснить Германию, чтобы она была больше не в состоянии конкурировать с ней. Этой цели отвечали и политические планы Антанты. Сейчас, при наличии опубликованных тайных документов, в этом нет никаких сомнений[38]. Планировалось расчленить на части Германию и Австрию, чтобы навсегда ослабить их. Колесо истории стремились повернуть вспять и довести Центральную Европу до беспомощного состояния, в котором она находилась в 40-х гг. предыдущего столетия. Если послушать сейчас речи политиков Антанты, то все эти планы кажутся лишь досадным недоразумением. Разумеется, им приходится сейчас идти на попятную, поскольку результаты войны не соответствуют ожиданиям государственных мужей Антанты. А если бы они победили, то не отказались бы от своих планов, а наоборот, дали бы полную волю своей фантазии. По этой причине исход мировой войны, даже если не брать в расчет возможный триумф русского самодержавия, не был безразличен пролетариату. Было крайне необходимо, чтобы победа досталась не консервативным, а прогрессивным силам капитализма.

Победа Центральных держав открывала широкие перспективы промышленного развития всех стран, в то время как победа Антанты, напротив, неизбежно сузила бы эти возможности, загнав их в насильственные рамки.

Конкретно для немецких рабочих вопрос целостности империи и ее индустриального развития был вопросом собственного будущего. Удар, направленный против единой Германии и против немецкой промышленности, одновременно был ударом по немецкой социал-демократии. Исходя из общей позиции, требовалось учитывать третий фактор: силу и организацию пролетариата. Тут, однако, возникал общепризнанный факт, что немецкая социал-демократия опережала все другие социалистические партии. Можно критиковать ее сколько угодно. Но тем не менее не подлежало сомнению, что если немецкая социал-демократия не достигла бы социализма, то другие и подавно. Запугивание насилием помещиков или прусской военщиной, которыми либеральные болтуны Антанты пытаются замаскировать свои империалистические чаяния, не могло сбить меня с толку. Я знал, что война при любых обстоятельствах послужит демократизации и росту революционности немецкой армии. По этой причине я считал правильным не сталкивать социал-демократию с армией, а связать их вместе.

Так сформировалась моя позиция по мировой войне.

Разумеется, я мог заблуждаться. Ошибка могла вкрасться как в исходные данные, так и в оценку действующих сил; кроме того, многое зависело и от хода военных действий. Но я не ошибся. В мою пользу свидетельствовал не только сам ход войны, но и возникновение и изменения русской революции, равно как и картина конца войны, которая нынче перед нами открылась.

Моя позиция полностью совпадала с позицией немецкой социал-демократии.

Ответ клеветникам

Сколько бумаги исписано, сколько разбрызгано чернил и слюны, сколько грязи собрано, чтобы ошельмовать меня. Если бы эта насквозь пропитанная гнилью атмосфера настигла меня, я бы задохнулся. Однако я не заразился этим зачумленным воздухом.

Все, в чем меня обвиняли, настолько мало соответствовало реальному содержанию моих мыслей и чувств, что мне казалось, будто все происходит в каком-то другом месте и я просто сторонний наблюдатель. При этом я вовсе не хочу сказать, что готов пустить этот поток клеветы на самотек. Я бы задушил эту гидру лжи и клеветы в зародыше, когда она не обросла еще тысячью голов, если бы мне не мешала цензура и бойкот газет. С самого начала я выявил этот мутный источник развязанной против меня газетной травли; я протестовал, печатал опровержения. Однако как подцензурная, так и нелегальная русская пресса игнорировали меня. Несколько месяцев прошло, прежде чем издающееся в Париже «Наше слово» нашло возможность напечатать мое письмо[39]. Ленин опубликовал бессмысленную критику моих сочинений[40]. Троцкий поносил меня, параллельно выступая в качестве благодарного ученика[41].

Почему все это? Потому, что общественное мнение в России в 1914 г. изменилось по сравнению с 1905 г. Буржуазный патриотизм за это время настолько возрос и окреп, что охватил все слои общества и расколол социал-демократию. В 1904 г. пораженцы вели открытую и ясную политику, по меньшей мере не скрывая того, что поражение России повлекло бы за собой победу Японии. В 1914 г. уже боялись не только ясно высказаться, но и просто допустить подобную мысль и с радостью схватились за идею крушения всех противоборствующих сторон, которая застила горизонт и избавляла от необходимости делать решительные выводы. Как удобно и для успокоения совести, и для отвода глаз!

Это половинчатое решение было на ура воспринято теми социалистическими простофилями, которые не заморачивали себе голову решением выдвинутых войной на передний план вопросов, поскольку ответ на все эти вопросы они изначально, раз и навсегда нашли в призыве к революционной агитации. Моя позиция была для них слишком сложна и решительна. Спорить со мной было, разумеется, трудно, а вот опорочить меня, наоборот, легко и к тому же служило защитой против промахов русских патриотов.

То, что русские патриоты, включая сторонников Плеханова, яростно обрушились на меня, в особых комментариях не нуждается.

Когда началась революция, первой моей заботой было познакомить русского читателя с моей истинной позицией по поводу войны. Я собрал все, что было мной написано во время войны, и подготовил русское издание этих статей. Нашлись друзья, предложившие помощь с публикацией в Петербурге. Но там начался одиозный процесс над пораженцами, в том числе и против меня, и все кануло в Лету[42]. Мои друзья исчезли, мои знакомые проглотили язык, и им отшибло память, и я до сегодняшнего дня понятия не имею, где находятся мои рукописи.

Таким образом, злопыхательская газетная кампания получила возможность развернуться на полную мощь.

Начало было положено официальным представителем царского правительства, русским посланником в Софии Савинским[43]. После доклада, прочитанного мной в Софии по приглашению болгарских социал-демократов[44], Савинский пригласил к себе русского и болгарского газетных корреспондентов и дал им команду: обличать Парвуса. Это установленный факт[45]. Направленные против меня нападки изначально зиждились на грубейшей политической подтасовке: цитате из сфальсифицированной газетной статьи за моей подписью, состряпанной русским политическим агентом в 1911 г. в одной из сербских газет, издававшихся на деньги российской охранки. Я тогда еще обнаружил фальшивку и публично заклеймил ее инициатора как русского провокатора. Сербская социалистическая пресса тогда мощно поддержала меня[46]. Затем я повторил разоблачение в болгарской прессе и вскрыл взаимосвязь между развязанной против меня газетной травлей и охранкой. Уличенные в фальсификации мошенники нашли прибежище в газетах, чтобы клеветать и интриговать против меня.

Румынская пресса, уже много лет работавшая на российские деньги, присоединилась к газетной травле. Тут и Алексинский[47] вмешался, обрадованный подвернувшейся возможностью покляузничать. В довершение всего кампания выплеснулась на страницы шовинистских итальянских и французских газет того же толка. Потом уже подключились люди из «Нового времени»[48], оттуда волна травли вернулась обратно во Францию и Италию, чтобы затем достичь Англии и Америки и в конце концов перекатываться туда-сюда из страны в страну, все более и более раздуваясь и приобретая чудовищные размеры, покуда не возник гигантский газетный спрут, охвативший полмира, бесформенный и необъятный, поглотивший все концы и начала. Больше уже нельзя было отличить, откуда что взялось, лай несся из каждой редакционной дверной щели.

Читателю знакома моя позиция. Можно соглашаться с ней или нет. Но нужно признать, что моя постановка вопроса полностью исключает как империализм, так и шовинизм. И во всей этой гигантской, нагроможденной против меня горе пасквилей не найдется ни единой строчки, действительно мной написанной, ни одного подтвержденного, совершенного мной поступка, которым можно было бы обосновать противоположное мнение.

Поскольку у них не было возможности сослаться на действительно высказанное мной мнение, пасквилянты пошли другим путем, излагая мнение третьих лиц и делая меня за него ответственным. Так возникли следующие умозаключения: Шейдеман[49] – империалист (что, кстати, в корне неверно), Парвус поддержал Шейдемана, соответственно Парвус – империалист. Или: в «Колоколе», издаваемом Парвусом, напечатана статья, которая восхваляет Гинденбурга, соответственно Парвус – шовинист. Если и приводились какие-то более-менее внятные цитаты, то все они были почерпнуты из «Колокола». По этой причине я бы хотел чуть подробнее остановиться на моем отношении к этому журналу.

Я основал «Колокол» в 1915 г. как свободную социалистическую трибуну. Редакцией и тогда, и сейчас совершенно самостоятельно руководит Хениш[50]. Он стоит во главе бюро сотрудников. Я лично выступал лишь в качестве издателя.

В момент основания журнала я не думал, что война продлится столь долго. Я думал, что ей через пару месяцев придет конец, и намеревался после войны сфокусировать повестку исключительно на вопросах экономического преобразования. Война, однако, затянулась и оттеснила интерес к тому, что будет после, на задний план. Факты требовали заняться вопросами, связанными с войной. Основная направленность журнала соответствовала моим представлениям, а именно о необходимости вести войну до победного конца; при этом нельзя было избежать того, что аргументация отдельных авторов выдавала душевное смятение, возникшее в социалистических кругах под влиянием войны. Распаленные войной национальные чувства не оставили равнодушной и немецкую социал-демократию, хотя даже близко не в такой степени, в какой они охватили социалистическое движение во Франции. Свободная трибуна, каковой являлся Колокол, должна была отражать эти настроения, тем более что журнал выступал за то, что война должна быть выиграна. Если бы я был редактором журнала, я бы обуздал особо ретивых авторов, но редакция, как я уже сказал, находилась не в моих руках.

По мнению русских большевиков, при малейшем несовпадении взглядов, представленных журналом, и моих собственных мне надлежало сразу же покончить с журналом. Мое же отношение к литературному изданию абсолютно иное. Я не боюсь противоположности мнений. Я считаю, что тактика рабочего движения является результатом коллективного мыслительного процесса, невозможного без столкновения мнений. Я считаю необходимым не подавлять чужое мнение, а, наоборот, давать возможность всецело высказаться. Большинство сотрудников «Колокола» до войны принадлежали к крайне левому крылу партии. Хениш, Ленш[51], Куно[52] были бойцами и столпами революционного марксизма. Если убрать их, что бы осталось?

Я отвечаю только за то, что написал сам, и, разумеется, не могу нести ответственность за статьи, написанные другими без моего ведома.

Кстати, что касается статьи о Гинденбурге, которая во всех направленных против меня полемиках приводится в самом искаженном виде, то она попала в «Колокол» по недосмотру редакции, и доступ к публикациям на страницах журнала тотчас же был закрыт для ее автора.

Моя личная позиция по поводу культа героев войны изложена в статье «Разговор во время войны», напечатанной в «Колоколе».

При этом политическая полемика составляет лишь ничтожную часть направленных против меня инсинуаций. Основное же содержание составляют облыжные обвинения с целью разрушить мою политическую репутацию. Например, большое значение придается указанию на то, что я приобрел немецкое гражданство и беспрепятственно путешествую как по Германии, так и за границей.

Разумеется, есть большое отличие по сравнению с тем временем, когда меня гоняли от одного немецкого отечества к другому. Смена настроения произошла не с моей стороны, а со стороны немецкого правительства. С самого начала войны немецкое правительство пыталось наладить отношения с социал-демократией. Без нее было бы невозможно выкрутиться. Сколько представителей социал-демократии и профсоюзов вошли во время войны в различные комитеты, включая всевозможные центральные учреждения! Как же было в таких условиях немецкому правительству отказать в признании моего права на гражданство, которое я завоевал десятилетиями политической, литературной и научной деятельности на немецкой земле?[53]

К слову, правительства стран Центральной Европы изменили свое отношение не только к немецкой социал-демократии, но и к русским революционерам. Разумеется, не из идеалистических соображений. Война поставила русских революционеров в ситуацию конфронтации с Россией, и правительства это поняли. Было бы смешно ожидать, что правительства и во время войны будут преследовать революционеров полицейскими методами. Война смешала все карты. В то время как Франция и Англия охотились за русскими эмигрантами, Австрия отпустила Ленина[54] и предоставила полную свободу передвижения Рязанову[55], а Германия обеспечила русским эмигрантам проезд через свою территорию для возвращения в Россию[56].

Следующий пункт, который мои очернители постоянно вменяют мне в вину, – это то обстоятельство, что я якобы приобрел себе целое состояние. На этом мне придется остановиться поподробнее.

В социалистическом движении участвовало немало богатых людей и крупных коммерсантов. Сен-Симон[57] сколотил себе состояние на военных поставках, Р. Оуэн[58] владел фабрикой, Ф. Энгельс[59] был одновременно фабрикантом и крупным капиталистом, без его денег Карлу Марксу[60] пришлось бы худо. В немецкой партии самым известным примером был П. Зингер[61], фабрикант и очень богатый человек.

Впервые в своей деятельности я столкнулся с вопросами коммерческого свойства в бытность свою главным редактором «Саксонской рабочей газеты» в Дрездене[62]. Несмотря на стремительно растущее число подписчиков газеты под моей редакцией, ей никак не удавалось выпутаться из долгов. Чтобы выяснить, почему это происходит, я взялся изучать коммерческую основу предприятия. Мои исследования показали, что многие расходы были завышены, договор с типографией был невыгодным, а технический процесс печати газеты вообще должен быть совершенно иным. Я разработал план коммерческой реорганизации газеты и воплотил его с помощью профсоюзов и партийных организаций. С тех пор газета стала самой распространенной и прибыльной газетой партии.

В 1902 г. после Конгресса немецких социал-демократов в Любеке[63] я убедился, что мне необходимо иметь собственную газету. Именно тогда мне пришлось пережить нападки со всех сторон за мои статьи об оппортунизме. Каутский[64] благоразумно сосредоточился на прошлом, тогда как Бебель нападал на меня особенно ожесточенно. Год спустя он жал мне руку и благодарил за те же самые статьи. Но тогда дела обстояли самым ужасным образом и партийные издатели, с которыми я был связан, не решались печатать мои тексты. Полный бойкот[65].

По этой причине я задумал разработать хитроумный план, как эти деньги получить. Чтобы что-то изобрести, требуется техника. Было понятно, что мне стоило податься в одну из областей права, туда, где регулируются капиталистические имущественные отношения, именно для того, чтобы разузнать, нет ли возможности обнаружить там коммерческий интерес. И я действительно нашел его. Россия тогда еще не присоединилась к Бернской конвенции о международной защите авторских прав[66], и я нашел средство – защищать права как русских авторов за границей, так и иностранных авторов в России. Другими словами, я изобрел возможность гарантировать этим авторам гонорар и отчисления от постановок. К этому я добавил план по организации книжного магазина издательства и заключил с рядом авторов, в том числе и с М. Горьким[67], договоры о соблюдении их авторских прав и публикации их произведений за границей.

Я так подробно останавливаюсь на этом предприятии еще и по той причине, что таким образом оказываюсь перед лицом необходимости прояснить мои деловые отношения с М. Горьким, о которых газеты тоже много писали.

Мой план состоял в следующем: заработать капитал продажей издательством книг и с помощью этих денег основать газету. Мое предприятие поначалу пошло весьма успешно; потом, однако, как это часто бывает с новыми издательскими предприятиями, особенно в отсутствии стартового капитала, начались трудности и возникли препятствия. К тому же началось русское революционное движение 1904–1905 гг. Я решил поехать в Россию. Однако я имел обязательства перед моим издательским предприятием и должен был сначала его ликвидировать. Ликвидация была невозможна без согласования с обществом «Знание» в Петербурге[68], с которым у меня был заключен договор. Общество «Знание» затянуло дело на долгие месяцы. В конце концов я все оставил как есть и просто уехал в Петербург.

Когда я планировал мое издательское дело, А. Штадтхаген[69] предупреждал меня: «Смотри, дорогой, чтобы твои коммерческие предприятия не отнимали все твое время». «Ну, за это ты можешь быть спокоен! – говорил я ему. – Если мои коммерческие дела будут мешать политической деятельности, я быстро их сверну». И так оно и вышло.

С М. Горьким у меня были разные деловые расчеты. Я должен был ему некоторые суммы, которые заработал на издании и постановке его пьесы «На дне», притом что мне была положена часть всех заграничных отчислений за постановки и гонораров за издание, которые причитались ему за его произведения, изданные между 1903 и 1913 гг., в награду за то, что все свои заграничные гонорары и отчисления он получил лишь благодаря придуманной мной юридической лазейке. Позже, когда я вернулся после моего бегства из Сибири в Берлин[70], Роза Люксембург рассказала мне, что во время пребывания Горького в Берлине издательское дело было по полюбовному соглашению ликвидировано и все взаимные обязательства были объявлены выполненными. «Вы оказали Горькому большую услугу», – сказал я тогда ей. Покончено, и дело с концом – я больше не возвращался к этому вопросу. От Горького я ничего больше с тех пор не слышал. С чего вдруг появились слухи, что я его чем-то обделил?[71]

Если он действительно считает, что я ему что-то недодал, то я предлагаю ему еще раз произвести взаиморасчет. Пусть посчитает, что я ему должен и что я получил от него согласно договору от 1903 г. Если же возникнет разница в его пользу, я готов сразу покрыть ее, а если разница будет в мою пользу, то пусть он перечислит ее какому-нибудь социалистическому рабочему учреждению.

Русская революция отвлекла меня от издательских и коммерческих планов. Вернувшись в Германию, я вновь посвятил себя научным изысканиям. Финансовые вопросы и назревающий военный кризис были в центре моего научного интереса. Эти исследования, связанные с политической деятельностью, почти не оставляли места для деятельности коммерческой. В 1910 г. я решил отправиться в Константинополь, чтобы поближе изучить турецкую революцию, а также дипломатические усилия, предпринимавшиеся в самом центре образовавшегося гордиева узла.

В Константинополе я обнаружил как раз то, что и ожидал: сплетение дипломатических уловок и интриг, сговор банковских групп, империалистическую возгонку, все это было очевидно любому научно подготовленному наблюдателю. Результаты моих исследований имели в Турции большой резонанс, в особенности анализ финансовой системы, с помощью которой европейский капитал затянул Турцию в свои сети.

Уже в 1890-х гг. в полемике с Э. Бернштейном[72] я периодически высмеивал его преклонение перед «гениальными бонусными управляющими». Я говорил, что речь идет не о гениальности, а об объективном методе расчета, созданном капиталистическим развитием промышленности. В Турции эти возможности раскрылись передо мной в полной мере. Тем не менее мне было трудно добраться до них, покуда у меня не было собственного капитала и предпринимательских связей. Со временем я нажил как капитал, так и связи. Когда началась мировая война, передо мной широко открылись пути капиталистического накопления.

Война подтолкнула многих либералов по призванию к торговле. Это произошло по той простой причине, что война разорвала устоявшиеся связи мирового рынка, а мобилизация опустошила фабрики и торговые конторы. Между тем потребности военного времени были огромны. Неограниченная платежная способность придала новое и неожиданное направление коммерческой и промышленной деятельности.

По сравнению с остальными я обладал тем преимуществом, что вовремя осознал обусловленную капиталистическими отношениями взаимосвязь событий и еще перед войной создал коммерческую основу для обеспечения своей деятельности.

Простые обыватели обычно так понимают – если кто-то заработал во время войны, значит, обогатился на завышенных ценах. Однако это не всегда соответствует действительности. Лично я использовал совершенно иные методы. Я плыл против течения и зарабатывал не на повышении цен, т.е. не на эксплуатации дефицита товаров, а на покрытии этого дефицита, на организации поставок этих товаров[73].

Отношения эти весьма несложно отследить, поскольку коммерческая деятельность свела меня с сотнями людей, с банками, торговыми домами, пароходными компаниями, маклерами, посредниками, адвокатами, нотариусами, городскими управами, товариществами и пр. Клеветники же, разумеется, абсолютно не заинтересованы в том, чтобы пролить свет на правду, а напротив, всячески стремятся затушевать ее. Еще проще устроились те пасквилянты, что жонглируют штампами «обогатился», «свободно ездит по всей Германии», «выступает за победу Германии», прикрывая свои нелепицы бранью в мой адрес. Подобное случалось не десяток, а сотню раз, лезло непонятно откуда со всех сторон и крепко впечаталось в сознание публики.

Люди из охранки работали по команде, к ним подключились люди из «Нового времени»[74] и приверженцы партии Милюкова[75]; вслед за ними стройными рядами маршировали «наши собственные корреспонденты» и другие репортеры, стремившиеся блеснуть сенсационной новостью; среди этого отребья с самого начала затесались профессиональные клеветники и шпики; вскоре и забытые и полузабытые литераторы и политики в отставке не преминули поделиться своим мнением, страстно желая, пусть хоть на минуту, вновь блеснуть перед публикой на волне сенсации[76]. В конце концов, когда сенсация уже случилась, в поле зрения возникли и разные мои знакомые, поспешившие от меня отмежеваться, чтобы ни в коем случае не вызвать подозрения в симпатиях ко мне. Велика подлость человечества, но ничто не сравнится с человеческой трусостью[77].

У меня нет ни желания, ни возможности спорить с каждым лжецом и пасквилянтом, имя которым легион. Поэтому, чтобы охарактеризовать всю эту сволочь, ограничусь лишь несколькими особо выдающимися типами.

Из клеветников по призванию в первую очередь, безусловно, следует назвать господина Алексинского, бывшего депутата от социал-демократов II Государственной думы. Оспорить его приоритет в этой области невозможно хотя бы потому, что именно за клевету он был исключен целым рядом социалистических организаций[78]. Опорочить кого-то, ложно обвинить, плести против кого-то интриги, поставить подножку для него так же естественно и просто, как трели соловья или лай собаки. Он типичный Терсит[79] – мелочный, завистливый, брызжущий ядом. Сапожник по профессии, Алексинский полностью отдает себе отчет, что его пролетарскость не благоприобретенная, а врожденная, как, например, родовое дворянство. Однако пролетариат пролетариату рознь. Пролетариат есть революционный, но эксплуатируемый класс. Если бы принадлежность к пролетариату обеспечивала место в цветнике человеческих добродетелей, к чему тогда вообще была бы нужна борьба? Жестокость, зависть, злоба, наглость и целый ряд прочих низменных и отвратительных чувств, свойственных природе людей, не искореняются бедностью или рабским положением, а наоборот, в этих жизненных условиях находят благодатную почву для развития. Воплощением данной негативной стороны рабочего класса как раз и являются господа типа Алексинского. Алексинский относится к пролетариату, но олицетворяет при этом то же самое, что плесень в подвальных квартирах и отрыжка нищеты. Настоящие духовные представители борющегося пролетариата люди совершенно иного типа.

Непосредственно вслед за Алексинским стоит назвать господина Бурцева как самого выдающегося представителя репортерской литературы. Удивительно, насколько иногда успех может измельчить человека!

Господин Бурцев знаком мне уже давно. Впервые я встретил его в Цюрихе в 1886 г. Тогда он рассказал мне, что, находясь в ссылке, читал русские газеты 1860-х гг. и убедился в том, что русские либералы того времени писали весьма радикально и вследствие этого, по его мнению, недопустимо так пренебрежительно отзываться о русском либерализме. Это наивное откровение повергло меня в изумление. Я отвечал ему, что нас, социал-демократов, не может удовлетворить не только русская либеральная болтовня 1860-х гг., но и развитой европейский либерализм: «Если вы подольше пробудете за границей, то непременно станете социал-демократом».

Я заблуждался: Бурцев социал-демократом не стал. Копаясь в архивах, он остался чужд окружавшей его западноевропейской жизни. Кроме того, именно его архивные изыскания продемонстрировали полное отсутствие у него исторического подхода. Более 30 лет этот писатель занимается историей русского революционного движения и ни разу не поднялся выше пересказа анекдотов.

Скромный и наивный архивист Бурцев вдруг стал большой знаменитостью, когда временная победа революции 1905 г. и думская деятельность предоставили ему возможность рассеять туман тайн русской политической полиции. Бурцев потерял голову. С тех пор он только и бегает вслед за сенсациями. Бывший собиратель политических преданий превратился в детектива, место архивных исследований заняли газетные репортажи. Когда против меня развернулась газетная кампания, Бурцев не смог остаться в стороне. Этого требовал его, так сказать, престиж репортера. Он был моим политическим противником, поскольку выступал за победу России. Привести против меня факты он не смог. Признать это публично ему мешало, помимо всего прочего, его тщеславное стремление быть вторым Шерлоком Холмсом. Другие авторы, его конкуренты на ниве политического репортажа, громогласно обвиняли меня, а ему, знаменитому Бурцеву, совершенно нечего было сказать по этому поводу. Тогда он прибег к коварным и подлым действиям: ему-де неизвестно, говорил он, ничего дискредитирующего Парвуса, однако есть основания полагать, что кое-что было, нечто однозначно требующее расследования, и заключил беспочвенным обвинением, что я агент Вильгельма II[80]. Этот метод высказывать безосновательные подозрения, примененный Бурцевым в отношении меня, один из самых отвратительных приемов бывшей царской охранки. Так низко пал борец за чистоту политических нравов в России! Это было еще до революции. Широко объявленное тогда расследование Бурцев не опубликовал до сих пор. А если бы он на самом деле предпринял такое расследование, то убедился бы, что развернутая против меня газетная травля была организована охранкой. Невозможно было бы не натолкнуться на этот факт, особенно когда революция открыла доступ ко всем дипломатическим документам, равно как и к документам жандармского отделения. Из сообщений болгарского премьер-министра Радославова[81] мне известно, что царское правительство, наряду с направленной против меня газетной кампанией в Болгарии, предприняло ряд шагов дипломатического характера. Что-нибудь об этом непременно должно было содержаться в документах, но Бурцев молчит. Перед лицом всех честных людей я обличаю его как трусливого пасквилянта, скрывающего факты, чтобы дать ход кампании по шельмованию.

Шельмование, повторенное тысячу раз на разные лады с тысячи сторон, настолько затуманило в конце концов головы, что публика уже не хотела слушать обо мне ничего другого, кроме гадостей. Возник общественный психоз наподобие процессов Дрейфуса[82] или Бейлиса[83]. Общественное мнение больше не нуждалось в доказательствах, даже наоборот, тяготилось ими, оно требовало лишь новых подтверждений обвинения. В то время достаточно было знакомства со мной, чтобы уже быть замаранным в общественном мнении. Те же, кто присоединились к хору гонителей, сорвали бурные аплодисменты.

Тут возникли господа наподобие Семенова[84], бывшего русского эмигранта.

Каждый раз, когда я встречал Семенова, я невольно вспоминал стихотворение Некрасова, которое приблизительно звучит так: «Пахом похож на мельницу: одним не птица мельница, что, как ни машет крыльями, небось, не полетит»[85].

Этот человек с лошадиной головой и мозгами барана все же умеет произвести впечатление, благодаря чему ему успешно удалось просочиться в литературные парижские круги. Еще будучи гимназистом, в начале 1880-х гг. он как-то оказал услугу кому-то из числа «Народной воли»[86], помог скрыться от преследующей полиции, а затем и сам сбежал за границу. В Париже он был встречен в салонах и газетных редакциях как отрок русской революции, и эту роль он сохранил, став уже седым и старым. В России между тем уже сменилось несколько поколений революционеров, изменились и сами социальные отношения, на смену «Народной воле» пришли социал-демократы, а Семенов – его настоящая фамилия Симановский – все продолжал изображать русского революционера перед светскими дамами в парижских салонах и в редакциях парижских газет. После амнистии 1905 г. он вернулся в Россию. На родине он ничем особым не отличился и впал в полную безвестность. И вот вдруг снова возник в поле зрения со своими разоблачениями. Все мои контакты с ним состояли лишь в том, что в 1903 г. я вел с ним переговоры о французском издании пьесы М. Горького «На дне». Ему пришлось связаться со мной, учитывая то обстоятельство, что я, как уже упоминалось, представлял авторские права Горького за границей. До того русских писателей можно было переводить и ставить на сцене бесконтрольно и безвозмездно. Теперь же приходилось выплачивать гонорар и получать разрешение автора. Никаких других отношений, кроме деловых, между мной и Семеновым никогда не было. Очевидно, ему нужен был лишь повод, чтобы снова всплыть в поле зрения прессы. Ничего нового он не сообщил. В основном он лишь повторял слухи и обвинения, запущенные в свет другими. На мгновение этому бездарному пустобреху удалось обратить на себя внимание публики, чтобы снова уйти в небытие.

Приемы пасквилянтов упростились до крайности: стоило лишь возникнуть подозрению в связях с Центральными державами, я тут же упоминался следом. При этом не стеснялись любого абсурда, как в поговорке: «Мели, Емеля, твоя неделя». И все это тоном, не допускающим возражений, с большим упорством. Например, «Вечернее время»[87] утверждало буквально, что я подвизаюсь редактором издающихся в Германии газет для военнопленных, хотя я не имел к этим газетам ни малейшего отношения. Та же газета сообщала, что я основал общество освобождения Украины, приводя даже некоторые подробности моего общения с одним известным немецким консулом и т.п., – все чистейшая ложь. Чтобы рассеять эти измышления, достаточно было спросить: откуда вы это знаете? На каком основании утверждаете? Где доказательства? Однако никто не задается этими вопросами. Напротив, куда ни кинь, все стремятся ухватиться за эту ложь и позаботиться о ее дальнейшем распространении.

После июльского восстания Временное правительство втянуло меня в судебный процесс против большевиков[88]. Обвинение против большевиков строилось на коммерческой переписке Фюрстенберга – Ганецкого, которой постарались придать политический характер. Обо мне ни в одном из документов не было ни слова[89]. Мои денежные отношения с Фюрстенбергом носили исключительно деловой характер и осуществлялись в Копенгагене абсолютно открыто у всех на глазах. Довольно странным было и то, что меня, гражданина Германии, находящегося за пределами России, привлекли за измену Родине. Однако эта странность становится понятной, если принять во внимание, что российское правительство, втягивая меня в процесс в качестве обвиняемого, не давало возможности другим обвиняемым привлечь меня в качестве свидетеля.

Правительство Керенского отчаянно вело следствие против меня. Найдись какая-нибудь мелочь, которая могла бы меня дискредитировать, они не преминули бы ею воспользоваться. Слежка за мной распространилась на всю Европу: русские, румынские, английские, французские и итальянские службы были задействованы в этом. Мой дом в Копенгагене был оцеплен агентами разных стран. Отслеживался каждый мой шаг. Мою почту перехватывали и вскрывали. Однако даже предвзятое досудебное расследование российского правительства не смогло найти оснований, чтобы выстроить против меня обвинение. Правительство предпочло похоронить процесс.

Лично я не желал ничего так страстно, как судебного процесса, который дал бы мне возможность разоблачить распространяемое против меня вранье. Не в силах оказать какое-либо влияние на ход процесса в Петербурге, я попытался привлечь к ответственности нескольких русских корреспондентов, живших в Копенгагене и отсылавших лживые сообщения обо мне в петроградские газеты. Выяснилось, однако, что по датским законам привлечь этих субъектов к ответственности никак невозможно. Я мог доказать, что их сообщения были наглой ложью. Но наглая ложь – не состав преступления, которое по закону каралось бы наказанием. Очевидной целью корреспондентов было дискредитировать меня; но поскольку ушлые пасквилянты не употребляли выражений, общепризнанных как ругательные, иными словами, поскольку они лично не сознавались публично в желании обесчестить меня, то их и нельзя было привлечь к ответственности.

Чтобы продемонстрировать методы работы этих господ, приведу следующий пример. Все петроградские газеты опубликовали 19 июля 1917 г. официальную позицию правительства: «Сегодня из Копенгагена, из надежного источника поступила телеграмма: немецкий социал-демократ, известный депутат Гаазе[90], будучи проездом в Стокгольме, заявил в беседе с одним из местных русских журналистов, что известный немецкий социал-демократ Парвус (Гельфанд) является посредником между большевиками и немецким правительством. Этот самый Парвус снабдил русских большевиков денежными средствами от немецкого правительства». Как только я прочитал это сообщение, я сразу же телеграфировал Гаазе с просьбой разъяснить ситуацию. Гаазе ответил телеграммой, в которой сообщал, что, разумеется, никогда и никому не говорил ничего подобного. Это же опровержение он опубликовал и в газетах. Со своей стороны, я объявил, что не передавал денег большевикам[91].

Таким образом, ложь была изобличена. Но ее зачинщики, а именно проживающие в Копенгагене российские корреспонденты, и бровью не повели. Ничего не ответили и, будучи пойманными на вранье, продолжали врать дальше как ни в чем не бывало. Чтобы осознать всю подлость поступков этих негодяев, нужно напомнить, что в тот момент большевики обвинялись в измене Родине и им грозил смертный приговор. Без стыда и зазрения совести российские корреспонденты в Копенгагене, господа Вугман, Каро, Лейтис, Троцкий (не тот, что социалист, а другой)[92] – следует назвать всех поименно, чтобы пригвоздить к позорному столбу, – в погоне за сенсацией, за газетным гонораром, распространяли заведомо ложные сведения, прекрасно зная, что тем самым ставят под удар десятки лучших людей России.

Несколько слов следует сказать отдельно по поводу господина Вугмана, который повсюду представляется моим знакомым. На самом деле в начале 1880-х гг. он имел отношение к одной из революционных организаций Одессы, в которую входил и я. Но он не был членом этой организации. Мы старались держать его на расстоянии, считая весьма ограниченным человеком. Вскоре он и сам дистанцировался от нас, избрав себе занятием вместо революционной агитации продажу энциклопедического словаря. Затем он посвятил себя репортерской деятельности и стал сотрудничать с провинциальными изданиями типа «Одесских новостей». Я на много лет потерял его из виду и встретил снова лишь уже в Копенгагене во время войны. Он искал встречи со мной и представился моим старым знакомым. Кампания по шельмованию меня в прессе была в тот момент в самом разгаре. Вугман прикинулся страшно возмущенным и заверил меня в своей симпатии. Обновленное знакомство длилось ровно до момента, как я узнал, что Вугман сам задействован в распространении обо мне ложных сведений. Время от времени он захаживал ко мне, вел утомительные беседы, выражал живейшее участие в моем благополучии и особенно радовался моим коммерческим успехам. Не знаю, какие причины вынудили его покрыть себя позором. Не подлежит сомнению, что он действовал против своих убеждений.

После скандального фиаско с телеграммой Гаазе Временное правительство не только не разорвало своих отношений с корреспондентами в Копенгагене, а наоборот, еще упрочило их. Копенгаген стал центром, где бандиты от прессы связывались с английскими и французскими агентами, со всеми старыми сотрудниками русской охранки, новыми русскими шпиками, находящимися на содержании российского Временного правительства и на деньги Антанты создававшими тайные организации, задачей которых – конечно, далеко не единственной – было продолжать травлю против меня.

Когда же завравшееся Временное правительство, дискредитировавшее себя военными поражениями и окончательно опозорившееся участием в Корниловском мятеже[93], было изгнано большевиками, копенгагенская банда отравителей общественного мнения потеряла поддержку в России. Тогда они попытались найти другой выход и нашли его в копенгагенской прессе.

Серьезные газеты, дорожившие репутацией, одну за другой отвергали попытки напечатать их писанину; но они нашли приют в бульварной прессе. В конце концов вся честнáя компания обосновалась в газете Köbenhavn[94], известной тем, что она балансирует между шантажом и сенсацией.

Köbenhavn опубликовала против меня полсотни сочинений, изобилующих пустыми фразами, клеветой, ложью, инсинуациями да и просто бессмыслицей. Они искажали самые обычные, общеизвестные факты, щедро сдабривая их откровенной чушью. Все это производит впечатление какой-то фантасмагории: Луна-де изготовлена в Гамбурге и смастерил ее хромой бондарь. Большая часть этих безумных сочинений впоследствии была собрана и опубликована в брошюре, бесплатно распространявшейся по всей Дании[95]. Интересно было бы узнать, откуда взялись на это деньги, но еще интереснее, кому и для чего это понадобилось. Ответ на последний вопрос дает политическая направленность нападок.

Köbenhavn нападала на меня прежде всего потому, что я поддерживал пацифистские устремления большевиков. Охотно признаюсь в этом грехе! Да, я действительно сделал все от меня зависящее, чтобы приблизить мир в Европе. Читатель знает: моя позиция в отношении войны в огромной мере была обусловлена борьбой с царским режимом в России. Как только это обстоятельство стало неактуальным, я сразу же сам выступил за мир. Еще перед революцией, когда военная мощь царизма была подорвана и с этой точки зрения перестала внушать опасения, я начал агитировать за мир. Моя позиция также была далека от намерения бороться против революционной России. По этой причине после падения царского режима одним из главных пунктов повестки дня я поставил созыв Международного конгресса социалистов[96].

Я считаю самой большой ошибкой правительства Керенского, что оно пошло на поводу у дипломатов и отказалось от идеи проведения Международного социалистического конгресса. Если бы российское революционное правительство последовало по пути мирного процесса и, соответственно, ограничилось бы обороной, избежав авантюры Брусиловского прорыва[97], и если бы оно настояло на созыве Международного конгресса социалистов, то, по всей вероятности, к настоящему моменту мир бы уже царил повсеместно; в любом случае мир России обошелся бы тогда несоизмеримо выгоднее, чем сейчас, и одновременно с этим русская революция смогла бы освободить силы для созидательной деятельности, и той оргии погромов, которая разворачивается сейчас под знаменами большевиков, скорее всего, удалось бы избежать. Когда большевики встали у кормила власти, немецкие социал-демократы по моей инициативе передали им приветствие и дружески протянули руку, чтобы вместе способствовать установлению мира. Одновременно я вновь выдвинул требование незамедлительно созвать Международный конгресс социалистов, чтобы подготовить мирный процесс.

Со стороны Дании, разумеется, никаких возражений быть не могло. Нейтральная страна, чьи права и интересы шаг за шагом нарушались противоборствующими сторонами, могла только радоваться любым усилиям по установлению мира. Каждому, кто знаком с общественным мнением в Дании, известно, что здесь все за мир. Нападая на меня, газета Köbenhavn раскрыла свои карты, и стало очевидно, что она всего лишь инструмент в руках империалистов Антанты.

Газета Köbenhavn, захлебываясь от ненависти, в пух и прах разносила любые попытки способствовать мирным переговорам, но, поскольку народные массы в Дании выступали за мир, ей вскоре пришлось схлестнуться с датской социал-демократией как главной представительницей мирного течения в стране. С полемики против меня газета весьма стремительно переключилась на полемику против датской социал-демократии.

Позиция датской социал-демократии в отношении мировой войны далека от моей. С самого начала войны она стремилась строго соблюдать нейтралитет. Для меня, немецкого социал-демократа, такое поведение было немыслимо, придерживаться нейтралитета я не мог. Точки соприкосновения в вопросах войны возникли между нами лишь тогда, когда наметились первые попытки сближения между социалистическими партиями воюющих стран.

Несмотря на это, мои политические контакты с датской социал-демократией были весьма ограниченны. Когда-то я был хорошо знаком с Кнудсеном[98], основателем датской социал-демократической партии. Но Кнудсен мертв, а нынешние представители движения были на момент моего прибытия в Копенгаген мне совершенно неизвестны, за исключением Сивера Олсона[99]. Не знаю точно, но вряд ли я за три года пребывания в Копенгагене бывал в редакции «Социал-демократа» более трех раз. Я это упоминаю потому, что газета Köbenhavn помимо нелепиц вроде того, что я руководил большевиками, утверждала, что я вдохновлял датских социал-демократов. Чтобы придать подобному абсурду убедительность, Köbenhavn ссылается на мою роль в организации продажи угля датскими профсоюзами. Разумеется, Köbenhavn не преминула расцветить все измышлениями самого низкого пошиба, которые, как обычно, были растиражированы прессой Антанты. Поэтому мне придется вкратце рассказать историю этого предприятия.

Еще зимой 1915 г. в Дании начала ощущаться нехватка угля. До войны уголь в Данию почти исключительно поставлялся из Англии. С началом войны поставки сократились, и вскоре возник дефицит угля.

Очевидной, но далеко не единственной причиной этого явления были успешные действия германских подводных лодок. За исключением этого основного фактора был и ряд других, оказавших сильное влияние на ситуацию. Чем больше людей уходили в армию, тем меньше становилось рабочих в промышленности и на рудниках. К тому же Англия перестроила свое производство на военные рельсы. Она направила всю рабочую силу на фабрики по производству оружия и боеприпасов, и, соответственно, шахты все больше страдали от нехватки кадров. Война поглощала гигантские объемы железа, для производства железа нужен уголь – большая часть добычи изымалась на военные нужды, на экспорт оставалось все меньше. Вместе с тем Англии приходилось всю войну снабжать углем Италию и Францию, до войны получавших крупные поставки угля из Германии. В силу этих обстоятельств действия немецких подводных лодок особенно отразились на английском экспорте угля в нейтральные страны. Когда же война затянулась, изменились и сами условия производства угля в Англии: грабительские методы хозяйствования разорили шахты, все более ощущалась нехватка древесины.

Требовались годы, чтобы вновь восстановить английское угольное производство.

Когда датские профсоюзы увидели, что цены на уголь взлетели вверх и от этого в первую очередь страдает рабочий люд, покупающий уголь у мелких торговцев, то они по инициативе своего секретаря Кифера[100] решили сами обеспечивать своих членов топливом. Разумеется, им было совершенно все равно, будет ли это английский или немецкий уголь, главное, чтобы он был как можно дешевле. Однако оказалось, что немецкий уголь дешевле и к тому же его поставки проще организовать. По этой причине профсоюзы купили несколько грузовых судов с немецким углем. Летом 1916 г. я познакомился с товарищем Кифером. Он рассказал мне об угольном предприятии профсоюзов, о трудностях, с которыми пришлось столкнуться, и о нехватке угля, которая усугубится к зиме. Вопрос возбудил мой особый интерес, и я с тех пор неоднократно общался с Кифером и другими людьми. Наши обсуждения привели к следующему результату:

1. Было необходимо выделить потребности в топливе у рабочих, бедного населения, городских общин и товариществ и в первую очередь удовлетворить их.

2. Требовалось по возможности сконцентрировать поставки и продажу топлива, чтобы тем самым добиться максимально низких цен для потребителей.

3. Во главе предприятия необходимо было поставить профсоюзы.

Эти идеи были распространены для обсуждения в профсоюзных организациях, затем наш план был одобрен на Генеральном собрании профсоюзов, которое постановило создать необходимую торговую организацию.

Однако осуществить этот план было непросто. Уголь достаточно хорошего качества можно было достать только в Германии.

В Германии наше намерение обеспечить углем в первую очередь народные массы и социальные учреждения заведомо обеспечило нам большие симпатии. Трудность на поверку состояла в том, что дефицит угля царил в самой Германии. Производство угля сократилось, к тому же Германия должна была снабжать углем Австрию и целый ряд нейтральных государств. Каждый брикет угля, экспортируемый за границу, в буквальном смысле отнимался у немецкого народа. При этом, разумеется, находились торговцы углем, стремившиеся единолично распоряжаться поставками угля, которые видели в угольном предприятии профсоюзов нежелательного конкурента. Немецкой угольной промышленности и, в частности, угольному синдикату было все равно, поставлять ли уголь в Данию профсоюзам или кому-то другому. Однако в этом лагере было велико недоверие к торговому предприятию, управлявшемуся рабочими.

С еще большими трудностями мы столкнулись в Дании. Здесь никак не могли смириться с мыслью, что Англия, великая Англия, не в состоянии обеспечить углем такую маленькую страну, как Дания. Англичане, которые до того жаловались на трудности транспортировки угля, изменили тактику, как только заметили, что качественный уголь стало возможным поставлять из Германии. Они сразу же заверили в самом положительном ключе, что смогут поставлять уголь необходимого качества. При тщательном анализе положения английских угольных предприятий обнаружилось, что англичане, как уже не раз бывало во время войны, давали обещания, которые никак не могли исполнить. Тем не менее их необычайно настойчивые заверения убедили даже самые влиятельные датские круги. Кроме того, англичане пустили в ход все средства промышленного терроризма, чтобы сорвать угольное предприятие профсоюзов. Английская сторона сообщила датским поставщикам угля, что поставки товаров из стран Антанты будут перекрыты, если они начнут продавать немецкий уголь. И датские поставщики, несмотря на растущий дефицит топлива, действительно не стали брать немецкий уголь. Пароходам угольного предприятия профсоюзов отказали в разрешении на разгрузку у причалов и не предоставляли склады для угля. У них при любой возможности изымались грузовые краны и даже тележки и лопаты для угля. Городским управам, надеявшимся пополнить свои запасы немецким углем, англичане грозили прекращением поставок своего угля, а фабрикам угрожали разорвать торговые отношения.

Датский союз предпринимателей с самого начала был враждебно настроен по отношению к угольному предприятию профсоюзов. Он давно уже принял постановление не вступать в коммерческие отношения с предприятиями, организованными профсоюзами.

Иными словами, это был полноценный бойкот. В октябре и ноябре Копенгагенский рейд был забит кораблями, которые привезли уголь профсоюзам и теперь ожидали разгрузки. Склады Копенгагена были под завязку заполнены углем, в то время как в провинции угольной конторе профсоюзов никак не удавалось получить склады под разгрузку. Сотни тысяч неустойки пришлось выплатить за просрочку использования хранилищ. Уголь не продавался. Пришлось сократить доходы вполовину. На складах хранилось 200 000 тонн угля профсоюзов, так что газеты могли вдоволь насмехаться над «черными горами» Копенгагена.

Положение было критическим. В этот момент враги угольного предприятия профсоюзов предприняли последнюю и самую мощную попытку давления: им удалось перекрыть доступ к банковскому кредиту. Напрасно мы пытались доказать, что бойкот не может долго продолжаться, что зима прорвет его, – одни с нами были не согласны, ссылаясь на обещание англичан поставить необходимое количество угля, другие прекрасно понимали положение вещей, но хотели воспользоваться ситуацией, чтобы нанести урон профсоюзной организации, а третьи просто боялись англичан. Директор одного известного банка сказал мне в приватной беседе: «Вы совершенно правы, уголь не залежится. Нам нужен немецкий уголь. Но деньги мы на это дать не можем, потому что это не в интересах англичан; если же мы пойдем им наперекор, для нашего банка это будет самоубийством».

Хорошо, что я заранее предусмотрел возможность перекрытия доступа к банковским кредитам и постарался получить как можно больше наличных денег с моих предприятий. С помощью этих сумм, а также кредита, взятого лично на мое имя, мне удалось собрать в решающий момент для угольной конторы миллион, который был так ей необходим.

Наши предположения полностью оправдались: англичане не смогли достичь обещанного объема поставок, и с наступлением холодов все набросились на немецкий уголь. Без этого положение исправить не удалось бы.

Бойкот провалился. Уголь начали покупать, сразу исчезли финансовые трудности. Предприятие заработало в нормальном режиме.

Чуть выше я лишь вкратце очертил те внешние трудности, с которыми пришлось бороться угольной конторе, но ни словом не упомянул внутренние трудности, которые пришлось преодолеть, чтобы создать из ничего целую организацию, действующую по всей стране. Без участия профсоюзов подобное было бы немыслимо. Угольная контора профсоюзов в данный момент представляет собой предприятие, в котором задействовано более 1000 человек, с оборотом более 100 млн крон.

Достигнутые угольной конторой датских профсоюзов результаты нынче очевидны всем. Контора поставила в Данию больше угля, чем могло быть поставлено без ее участия. Кстати, уже летом 1916 г. договоры на поставку угля заключались на год, а то и на полтора года вперед. Кроме того, англичане из конкурентных соображений, поскольку они боялись вообще потерять датский рынок, предприняли немыслимые усилия, чтобы продолжать поставлять в Данию английский уголь. Так что и тут угольная контора косвенным образом способствовала увеличению ввоза угля.

Цены на уголь во время войны чудовищно выросли повсеместно. Немецкие цены на уголь, однако, были ниже, чем английские. Таким образом, угольное предприятие, ввозившее немецкий уголь, продавало его по более низкой цене, принуждая английских поставщиков снижать цены. Прибыль посредников сократилась наполовину. Бедные слои населения получали уголь со скидкой. Предприятие ввело фиксированные цены с небольшой наценкой в свою пользу. Конечно, контора не могла собственными силами регулировать рынок, поскольку большая часть угля все это время проходила через руки других поставщиков, а потребители приобретали уголь за любую цену. Было необходимо вмешательство правительства. Удалось достичь и этого. Цены угольного предприятия отныне легли в основу регулирования цен на уголь, введенного датским правительством.

Помимо прочего, угольное предприятие обеспечило профсоюзам прибыль, дав им возможность пополнить свои кассы. Еще более важно, что успех на новом поприще способствовал моральному подъему и более тесному сплочению организации. Я уже упоминал, что Союз предпринимателей был враждебно настроен по отношению к угольному предприятию профсоюзов. Самые горячие головы среди датских предпринимателей утверждали, что профсоюзы, стоит им только прибрать к рукам все поставки угля, смогут, если захотят, устроить заморозку всего производства в стране. Это очень сильное преувеличение, поскольку большая часть угля по сей день поставляется в Данию независимо от угольной конторы профсоюзов, а датские капиталисты в случае забастовки, без сомнения, найдут как в Германии, так и в Англии достаточно друзей, которые обеспечат им поставки угля. То, что датским капиталистам пришлось считаться с угольной конторой, особенно во время войны, подтверждается тем, что им пришлось отказаться от ранее принятого решения не покупать никаких товаров у предприятий, управляемых профсоюзами. Главное, если бы профсоюзы не сосредоточили поставки угля в угольной конторе, то это, вероятнее всего, сделали бы промышленники-предприниматели, что дало бы им в руки мощное оружие против рабочих.

Дальнейший ход событий зависит от того, смогут ли датские профсоюзы осознать необходимость укрепления и развития угольной конторы, чтобы она и в мирное время была опорой в защите интересов рабочего класса.

Нападки на датскую социал-демократию в связи с угольной конторой, очевидно, представляли собой попытку создать препоны на пути ее деятельности. Поскольку не удалось разрушить угольную контору с помощью внешнего давления, стали искать возможность взорвать ее изнутри, посеяв в рабочем классе сомнения и недоверие. Но этого не выйдет, напрасны все усилия! Этому противоречит общее положение и здравый смысл датских рабочих.

Выше я уже указывал, какие причины привели к сокращению английского экспорта угля. Точно такие же причины имели место и в Германии. Поэтому можно с уверенностью сказать, что даже после заключения всеобщего мира еще многие годы будет ощущаться нехватка угля. В этих обстоятельствах помехи или ограничения деятельности угольной конторы профсоюзов будут означать не что иное, как помехи в обеспечении Дании углем, ведущие к повышению цен на уголь, к страданиям народных масс от холода, к подрыву датской экономики.

Датские рабочие такого не допустят. Учиненная газетой Köbenhavn и перекочевавшая затем в предвыборную агитацию кампания будет иметь воздействие противоположное задуманному ее инициаторами: она не сократит, а, наоборот, увеличит степень доверия рабочих масс к профсоюзам и социал-демократии.

Такова история угольной конторы датских профсоюзов. Я не отрицаю, мне приходила в голову приятная мысль, что своим участием в этом предприятии я оказал услугу датскому населению и в особенности датским рабочим. Если кто-то разглядит в этом преступление, за которое я, по мнению газеты Köbenhavn, должен быть выслан из страны, пожалуйста, пусть высылают. Я никому не выдвигал никаких политических требований ни в связи с угольными предприятиями, ни без связи и не заключил ни с кем никаких соглашений.

Чтобы предотвратить превратные толкования, я бы хотел добавить, что лично не владею акциями угольной конторы и не получаю какого бы то ни было дохода от нее.

Такое поведение может показаться необычным тем, кто считает, что каждый начавший заниматься коммерцией гребет со всех сторон. Это возможно, но не обязательно. Я деловой человек, промышленник, капиталист, но даже в чисто коммерческих предприятиях меня привлекала помимо прибыли, а чаще всего гораздо больше прибыли сама организационная, предпринимательская сторона. Чтобы не бросаться словами, не подкрепленными фактами, хочу привести в пример основанную мной в Копенгагене Фрахтовую и транспортную компанию[101], на которую также ссылались в газетах. Общество ставило своей целью обеспечить регулярные поставки угля во время войны. Тот, кто немного знаком с морскими перевозками, согласится, что это крайне сложная штука. К тому же наше общество добилось невиданных доселе скидок на стоимость морских перевозок, которыми, к слову сказать, пользовались и датские государственные железные дороги.

Я мог бы назвать целый ряд предприятий, где в той или иной форме были применены мои новые идеи. Но все это не имеет большого значения. Я далек от того, чтобы оправдывать капиталистическую прибыль личными качествами. Но я не вижу причины, почему не притянуть себе на пользу часть скопленной капиталистическим классом прибавочной стоимости.

Мое богатство, к слову сказать, невероятно преувеличенное пересудами и сплетнями, ничуть не тяготит меня. Оно всего лишь обеспечивает возможность расширять мою общественную деятельность. К ней относится, кстати, и основанное мной Общество по изучению социальных последствий войны[102], о котором тоже немало писали газеты. Указанное общество собрало в Копенгагене библиотеку, которая доступна любому, кто занимается наукой. Научные труды общества снискали ему международную известность и цитируются авторитетными изданиями всех стран – участниц войны: в Англии, России, Германии, Австрии и др. Однако это не удержало газетных писак от подозрений указанного общества черт знает в чем лишь потому, что я являюсь его основателем. В самом начале я уже указал на то, что совершенно невозможно вычленить каждый отдельный факт клеветы и инсинуаций и разобраться в них. К тому же заполонившему свет вранью на мой счет не видно конца. По этому поводу хочу привести последний из известных мне примеров.

В феврале этого года парижская пресса, а за ней датские, шведские и другие газеты опубликовали ряд телеграмм и других сообщений о том, что известным русским революционерам якобы были переданы деньги и некоторые поручения[103].

Приводился полный текст упомянутых документов, с указанием всех имен, адресов, банков, будто бы выплативших деньги, и пр. И все это от начала до конца, от первого до последнего слова чистая выдумка! Ни крупицы правды, ни малейшей связи с реальными фактами, все сплошная фальшивка! Среди этих «документов» находился еще один, подписанный мной, следующего содержания:

Господину Моору, Стокгольм

С просьбой передать через господина С. Раухверга

«Высылаем на ваш адрес сумму 180 000 марок, из которых инженер Штейнберг во время своей поездки в Финляндию должен передать Ленину 140 000 марок. Остаток суммы остается в вашем распоряжении на организацию пропаганды против Англии и Франции. Сообщаем вам, что переданные вами письма от Малиняка и Стеклова мы получили и они приняты к рассмотрению».

Я никогда не писал ничего подобного ни Моору, ни кому-либо другому, не знаю никакого Раухверга, не посылал деньги Штейнбергу, не передавал Ленину каких-либо сумм, незнаком с Малиняком и не состою ни с ним, ни со Стекловым в переписке. Все вранье и выдумки. И это всего лишь один из примеров.

Я, конечно, не собираюсь затыкать каждый лживый рот, которому вздумается распространять обо мне небылицы. Но сказанного достаточно, чтобы открыть глаза публике.

Интересно сравнить, с чего начиналась инсценированная против меня кампания и к чему она привела. Началась она с обвинений, что я потакаю немецкому шовинизму, а привела к нападкам за то, что я ратую за созыв Международного конгресса социалистов и стремлюсь способствовать миру во всем мире; кампания изначально велась против меня лично, а завершилась нападками на всю немецкую социал-демократию, русских большевиков и датскую социал-демократию; она началась с того, что меня обвинили в империализме, а привела к тому, что вопреки интересам датских рабочих защищала интересы английских угольных магнатов. Таким образом, развязанная против меня кампания шельмования сама себя довела до абсурда и тем самым обнажила всю свою внутреннюю пустоту.

Однако к клеветникам прислушивались, им верили, их поощряли и даже обеспечили им некоторую известность.

Тем не менее я уже более 30 лет участвую в общественной жизни и более четверти века веду литературную деятельность. И, смею надеяться, имею право требовать, чтобы меня оценивали по моим взглядам и не приписывали мне низменных побуждений. Мой жизненный путь как вехами размечен моими литературными произведениями: по ним год за годом можно проследить, что занимало мои мысли, что составляло суть моей жизни.

Я немало работал, но еще более размышлял. Я обращаюсь к моим партийным оппонентам и забывчивым друзьям – возьмите все, что я написал, не важно, прав я был или ошибался, вы везде обнаружите неукротимое стремление докопаться до правды. В сфере убеждений я не иду на компромиссы. В моем представлении все подлежит критическому рассмотрению, включая революцию и социализм, понятия добра и зла, справедливости и морали. Мою личность нельзя отделить от моих текстов. Моя частная жизнь была продолжительным экспериментом: я искал ключи к человеческим страстям и побудительным причинам их поступков, безжалостно уничтожая всяческие иллюзии. Нет ничего, на что бы я не решился ради своих убеждений, и нет ничего, что заставило бы меня смириться с тем, что идет с ними вразрез.

Я являюсь тем, что вам, революционерам по наитию, по программе, понаслышке, по инерции, по случайному стечению обстоятельств никогда не понять, – я революционер по убеждению. Мои убеждения неподкупны, можете ли вы в той же степени сказать это о себе? Я не имею в виду деньги – они самая грубая форма соблазна, которому могут противостоять даже самые малодушные люди. Есть и другие, более тонкие, даже благородные формы. Как часто можно достичь почестей и славы, влияния, стоит только лишь немного поступиться правдой, стоит только чуть-чуть подстроиться под окружающую обстановку, под общий уровень человеческой глупости. Как льстит успех, особенно литературный или политический. Так приятно чувствовать себя окруженным всеобщим расположением, что даже сильные люди невольно идут на уступки, лишь бы не отбиться от общего движения. Кто плывет против течения, тому льстит сознание собственной героической исключительности – если поток изменит направление, он не поверит и будет бороться против него, поскольку его убеждения недостаточно тверды и свободны, чтобы вознестись над привычной суетой. Подкупают традиция, мученический венец, собственное прошлое. Чем больше жертв принесено идее, чем сильнее привязанность к ней, тем труднее расстаться с ней, и сознание невольно впадает в противоречия, только чтобы не замечать ее ошибочности, как только она обнаружится. По этой причине революционеры обычно люди консервативного склада ума: приняв однажды революционную точку зрения, они заключают ее в мозг, замуровав как каменной стеной от любых движений мысли. Подкупают сочувствие масс и любовь человечества: трудно расстаться с иллюзией, если с ней связана надежда осчастливить все человечество. Кто из вас не льстил массам, чтобы завоевать их доверие? В моих глазах это означает обмануть нищего.

Культурное развитие человечества требует безжалостной и беспощадной работы мысли. Эта та почва, на которой я готов с вами сойтись. Покажите, на что вы способны.

Когда я оглядываюсь на ту мелкую тварь, что копошится там внизу, пытаясь закидать меня грязью, я чувствую, что между мной и подобной публикой лежит культурная бездна.

Приписывая мне низменные побуждения, они обнаруживают свои собственные низкие чувства, что движут ими. Умственные дегенераты, грязные отбросы!

Ренегаты мысли, влачащие свой давно изношенный и изорванный социалистический шлейф, пытаясь прикрыть им духовную наготу. Борзописцы, ничтожества, водомерки, мельтешащие по поверхности общественного мнения, наглые прихлебатели, все вынюхивающие, не просочившиеся дальше прихожей научного социализма, грязные шарлатаны, чьи жалкие умственные потуги я однажды определил как лакейскую социализма и социализм лакеев.

Никчемные людишки, выкидыши цивилизации, идейное отребье, рвань!

Лучшие из вас не в состоянии воспарить над буднями иначе, как на натянутых другими парусах.

Если вас много, вы сбиваетесь в кучу, не становясь умнее от этого, но становясь наглее.

Ваша добродетель расфуфырена, как купчиха, и назойлива, как попрошайка. И держится она ровно столько, покуда чувствует на себе пристальное внимание чужих глаз, предоставленная же сама себе, она с треском лопается как пузырь, изливаясь нечистотами и обнажая собственную никчемность.

Дать вам характеристику – значит уничтожить вас.

Вы копошитесь как кроты, кусая друг друга, наполняя атмосферу своим смрадным дыханием. Отвратительное зрелище человеческой мерзости. Лучше всего просто не останавливаться. «Они не стоят слов – взгляни и мимо», как сказал Данте.

Я продолжу свой путь к новым, старым целям.

Послесловие: большевистский мир

За мир, заключенный Россией, полную ответственность несут большевики[104]. У России были шансы заключить мир на более выгодных условиях, если бы большевики не встряли со своей бессмысленной и склочной тактикой.

Ленин в этот раз проявил себя умнее, чем можно было бы от него ожидать, роль придурка взял на себя Троцкий. Не подлежит, однако, никакому сомнению, что тактика, примененная в процессе мирных переговоров, представляет собой чистой воды большевизм или, что одно и то же, чистой воды ленинизм.

Будучи блестящим оратором и бойким полемистом, Троцкий на первый взгляд производит впечатление фигуры самостоятельной. Предоставленный самому себе, он на все лады бесконечно повторяет то, что уже было сказано. Но и в схваченную на лету чужую идею он способен внести такое же формальное разнообразие. Его условная самостоятельность сродни движению волчка, который вращается, жужжит, перескакивает с места на место только потому, что чья-то рука заводит его.

Большевизм правит Россией. Большевизм, воплощенный в государственной политике, настолько узок, что даже сам Ленин, его создатель, вынужден искать выход в компромиссе.

Тактика, которой следовали я сам и тот же Троцкий во время первых Советов рабочих депутатов в 1905 г. в Петербурге, сильно отличается от нынешней тактики Советов рабочих и солдатских депутатов. Тогдашние Советы подчиняли себе как большевиков, так и меньшевиков и все другие социалистические фракции. Они стремились прежде всего к классовому объединению пролетариата. Они держались в стороне от остальных демократических организаций, но не были настроены против них, а стремились подчинить их деятельность своему влиянию. Вершиной их политических требований был созыв Конституционного собрания. Нынешние Советы терроризируют не только реакционеров и капиталистов, но и демократически настроенную буржуазию и даже все социалистические рабочие организации, несогласные с их мнением. Они разогнали Учредительное собрание[105] и держатся, утратив моральный авторитет в глазах народных масс, исключительно на штыках. Суть большевизма проста – разжечь революцию повсеместно, не выбирая времени, не считаясь с политической ситуацией и иными историческими реалиями. Кто против, тот враг, а с врагами разговор короткий – они подлежат срочному и безоговорочному уничтожению.

Врагами являются буржуазные правительства, врагами считаются имущие классы, к врагам относятся демократические партии, потому что они хотят примирить массы с существующим порядком; врагами являются и социалистические партии, если они не согласны незамедлительно рисковать всем, к врагам относятся и профсоюзы, поскольку они, улучшая положение рабочих, снижают их революционный настрой и решимость. Максимум, с чем большевизм когда-либо готов был согласиться, – это профсоюзы под его руководством, как школа и кузница кадров революции. Для всех остальных, кто против большевизма или критикует его, есть только одно решение – незамедлительное и полное уничтожение.

Подобные взгляды не новы. Социал-демократии всех стран приходилось считаться с ними в своих собственных рядах, и у меня лично было немало поводов писать об этом. В свое время я обнаружил, что по духу своему бездумный революционный порыв и дремучий оппортунизм – близнецы-братья. И тот и другой теряются, столкнувшись с хаосом промышленных, государственных, национальных, культурных, классовых и международных отношений капитализма, и пытаются упростить свою задачу: одни тем, что рассматривают капитализм в самых его общих чертах, другие тем, что все свое внимание концентрируют только на том, что у них перед носом. Это то же самое, как если бы одни основывали свои географические познания на том, что Земля круглая и вертится вокруг Солнца, а другие на изучении ближайшей навозной кучи. Одни чрезмерно обобщают, другие жмутся к обочине, и тем и другим не хватает ясной руководящей линии. Поэтому подобные революционеры легко впадают в оппортунизм, и наоборот. Такие случаи не единичны. За примерами далеко ходить не надо – нам их предоставят русские большевики.

На российской почве безудержный революционизм принял самые дикие формы. Недостаток опыта рабочего движения, неразвитость самого капитализма и гражданского устройства, непривычность к формам демократии, наконец, нетерпеливость русской революционной интеллигенции, боровшейся против царизма, но взращенной на нем и неспособной ему сопротивляться, играли при этом важную роль. Если марксизм является отражением общественной истории Западной Европы, преломленной сквозь призму немецкой философии, то большевизм – это марксизм, выхолощенный дилетантами и преломленный сквозь призму русского невежества.

Читателю известно, что между мной и большевиками, хотя они тоже выступали за военное поражение России, существуют разногласия. Я считался с различными факторами воздействия, экономическими и политическими, военными, я просчитывал вероятные результаты взаимодействия разных сил, а для большевиков на все на свете был один готовый ответ – революция. Их достаточно много раз предупреждали, указывая на реальное положение вещей.

Я встретился с Лениным летом 1915 г. в Швейцарии[106]. Я развернул перед ним картину своих представлений о социально-революционных последствиях войны и в то же время обратил его внимание на то, что, покуда длится война, в Германии революции не будет, что революция в настоящий момент возможна только в России и начнется там в результате победы Германии в войне. А он мечтал об издании коммунистического журнала, с помощью которого надеялся незамедлительно вытащить европейский пролетариат из окопов и ввергнуть его в революцию.

Война распространялась все шире, сметая государственные границы и уничтожая социальные структуры. Ленин сидел в Швейцарии и пописывал статьи, почти никогда не выходившие за рамки обсуждения в эмигрантских кругах. Как в закупоренной бутылке, он был полностью отрезан от России. То же самое касалось и Троцкого в Париже и вообще всей русской эмиграции. Троцкому удалось пощекотать нервы французскому правительству, да только, как говорится, грозилась синица море поджечь.

Если в России и велась революционная агитация, то исключительно местными силами. Но влияние этой агитации, конечно же, и близко нельзя было сравнить с революционным эффектом от поражения русской армии.

Когда разразилась революция, немецкая социал-демократия сделала, разумеется, все возможное, чтобы помочь русским эмигрантам попасть в Россию.

Я был в Стокгольме, когда Ленин остановился там проездом. Он отклонил личную встречу со мной. Я передал ему через нашего общего друга[107]: сейчас прежде всего нужен мир, а следовательно, нужны условия заключения мира, хотелось бы знать, что он намеревается делать в этом направлении. Ленин ответил: он не занимается дипломатией, его дело – социал-революционная агитация. На это я возразил: «Передайте, пожалуйста, Ленину, пусть агитирует; но если для него не существует государственной политики, то он станет инструментом в моих руках»[108].

По моим представлениям, прежде всего было необходимо созвать Международный конгресс социалистов. Авторитет русской революции на тот момент был огромен. Во всей Европе царило стремление к миру. Социалистический конгресс в таких условиях, вероятно, дал бы возможность диктовать правительствам условия мира. Он мог бы сыграть двойную историческую роль. Во-первых, он положил бы конец войне, во-вторых, он укрепил бы в перспективе политическое влияние рабочего класса.

Конгресс был сорван усилиями империалистов Антанты. Следует, однако, отметить, что в то время его бойкотировали большевики. Вероятно, если бы большевики не воспрепятствовали конгрессу, сорвать его бы не удалось.

Большевики не хотели сотрудничать с официальными социалистическими партиями, считая их недостаточно революционными. Они вели переговоры только с циммервальдовцами[109], с кучкой людей, не имевших ровно никакого политического влияния.

Вместо того чтобы объединить социалистические партии и совместно противостоять империалистическим правительствам, большевики пытались посеять между ними раздоры. Они были убеждены, что вызвать революцию в Западной Европе можно, только насадив там большевизм. В результате этой дурацкой тактики империалистам Антанты не трудно было подчинить себе внешнюю политику российского Временного правительства, и война продолжилась.

На I съезде Советов Ленин гневно обличал империалистическую политику Временного правительства, одновременно угрожая Центральным державам «мировой революцией». Большевики объявили себя противниками сепаратного мира и требовали, чтобы право наций на самоопределение распространялось не только на «Россию-Польшу, Эльзас и Лотарингию, Армению, но и на Богемию, Хорватию и Великое княжество Познанское»[110].

Правительство Керенского повторило ошибку царского правительства, посчитав, что военное преимущество находится на стороне стран Антанты, а большевики вообще не принимали во внимание положение на фронтах, считая, что им удастся дезорганизовать империалистические армии путем революции.

Как Керенский, так и большевики опирались при этом на иллюзию, что революционный подъем в России сможет компенсировать недостатки военного руководства, боевой подготовки и отсутствие средств связи.

Большевики совершат революцию и она решит все проблемы!

Между тем немецкие войска, вынужденные сражаться после наступления Керенского, вновь разбили российскую армию, тем самым обеспечив триумф большевизма в России.

Народные массы поняли то, что никак не удавалось вдолбить в голову русской интеллигенции, а именно что следует уступить в военном отношении, что вести войну дальше не имеет смысла. Российские войска разбежались.

Если не демократическое чутье, то демагогический инстинкт подсказал большевикам, что вопрос заключения мира необходимо сделать основным пунктом агитации.

Им хватило смелости поставить вопрос мира во главу угла и разорвать те цепи, в которые государственная политика России была закована английским империализмом.

Но дальше по этому пути они не пошли. Наоборот, вскоре они пошли на попятную.

Решившись на сепаратный мир, они оказали очевидное давление в пользу всеобщего мира на все воюющие стороны, в особенности на силы Антанты. Этим можно было бы воспользоваться, чтобы вернуться к вопросу о созыве Международного социалистического конгресса. Но большевики ничего не хотели об этом слышать.

Еще важнее в интересах выгодного для России и демократии сепаратного мира было бы договориться о совместных действиях с социалистическими партиями Центральных держав, в особенности с немецкими социал-демократами.

По моей инициативе немецкие социал-демократы передали приветствие большевикам, когда они пришли к власти. В процессе моего общения с большевиками в Стокгольме у меня сложилась уверенность, что согласовать совместные действия вполне возможно. Но она быстро рассеялась. Лишь только Радек, участвовавший в наших переговорах, прибыл в Санкт-Петербург, как он тотчас изменил свои взгляды настолько, что даже не смог честно пересказать высказанные им самим мнения, а в своем отчете самым бессовестным образом исказил суть нашей беседы[111].

И Шейдеман, и я дали большевикам отчетливо понять, что революция в Германии невозможна, покуда длится война, и абсолютно немыслимо требовать от нас подвергнуть опасности Западный фронт. Мы бы никогда не пошли на это, потому что победа Антанты означала бы не только крах Германии, но и крах революции в России. Чтобы раскрепостить революционные силы пролетариата, необходим был мир. А чтобы достичь демократического мира, требовались прежде всего скоординированные действия социалистических партий стран – участниц переговоров.

Мы обратили внимание на агитацию, проводимую немецкими социал-демократами в пользу мира без аннексий и контрибуций, а также на то, что им удалось сплотить вокруг этой резолюции большинство рейхстага и что это большинство принудило правительство принять ее за основу в вопросе мирных переговоров.

Мы не делаем тайны из того, что в Германии, как и во всех других странах, в том числе и в России, существуют шовинистические настроения, для борьбы с которыми прежде всего важно добиться единства между социалистическими партиями враждующих стран.

Социалистические партии, конечно же, скорее бы нашли между собой общий язык, чем официальные дипломаты. Вряд ли можно сомневаться, что если бы параллельно с официальными мирными переговорами заседал конгресс представителей социалистов государств, участвовавших в переговорах, то работа этого конгресса могла оказать большое давление на общественное мнение в пользу заключения демократического мира.

Большевики, однако, предпочли вести мирные переговоры в одиночку с официальными дипломатами, обеспечив тем самым преимущество немецким реакционерам, больше всего боявшимся вмешательства социал-демократов в процесс мирных переговоров.

Большевики хотели, чтобы мы поддержали их революцией, а сами уклонились поддержать нас даже в парламентской борьбе за демократический мир. Результатом стало ослабление их собственных позиций.

Вместо того чтобы использовать в борьбе за демократический мир авторитет, структуру, парламентское представительство, прессу и другие мощные агитационные средства немецкой социал-демократии, большевики решили спровоцировать революцию в Германии, распространяя подстрекательские листовки на линии фронта[112]. Они были настолько одержимы этой мыслью, что отодвинули на второй план заключение мира. С этой позиции они вели мирные переговоры, достижение позитивных результатов было для них менее важной задачей, чем создание пропагандистского повода. Полученная ими информация о брожении в рабочих массах Германии и Австрии только подстегнула их намерение идти по этому пути.

Немецкие социал-демократы уже давно обращали внимание прессы и парламента на рост недовольства рабочих масс, на их нетерпеливое желание заключить мир как можно скорее. Но они понимали, что наряду с этим действуют и другие факторы. Важнейшим из них было положение на Западном фронте. Большевики считали, что подобные государственные декларации свойственны только социал-демократическим вождям, а на самом деле рабочие массы были охвачены теми же чаяниями. Рабочие были готовы выйти на демонстрации в надежде добиться улучшения продовольственного снабжения и форсирования мирных переговоров с Россией. Но им не пришло в голову на радость большевикам поставить на кон результаты, достигнутые за четыре года страшной бойни, ведущейся против всего мира.

Забастовочное движение отчетливо показало это. Оно поднялось по причине подорожания, дефицита продуктов питания, страшного физического и морального истощения и страданий, вызванных войной. Однако, со всей решимостью протестуя против затягивания мирных переговоров, рабочие массы Австрии и Германии были далеки от мысли рисковать путем военного поражения. Отмечу между делом, что основной причиной более массового распространения стачечного движения в Австрии по сравнению с Германией стало то, что в непосредственной близости от австрийских границ более не было опасных противников.

Большевики хотели победить германскую армию, не имея армии, и спровоцировать в Германии войну через голову социал-демократов: разумеется, ничего у них не вышло.

После провала их плана у них не хватило мужества самим себе признаться в поражении, и, вместо того чтобы срочно заключить мир, они опубликовали знаменитое заявление, которое навсегда останется в истории как уникальный документ политической глупости и моральной трусости: мир мы заключать не будем, но и продолжать военные операции тоже, что в переводе на военный язык означало: мы и рады бы вести войну, да не можем[113]. Германский генеральный штаб, разумеется, не преминул извлечь из этого необходимые выгоды. Россия потерпела сокрушительное поражение, и условия мирного договора были изменены.

Своей тактикой, направленной на распространение революции, большевики уничтожили условия заключения демократического мира, которые были подготовлены продуманной и упорной политической деятельностью немецкой социал-демократии.

Основа, на которой велись переговоры о мире, была демократической. Германия отказывалась от всех контрибуций и аннексий, признавала независимость оккупированных ею территорий. Противоречия возникли лишь по поводу времени эвакуации оккупированных областей, а также по вопросу ограничения права отдельных наций на самоопределение. Германская делегация не хотела, чтобы отделившиеся от России территории, пусть и добровольно, снова присоединились к ней; они считали, что расширившаяся за счет этого государственная мощь России будет угрожать государственным и национальным интересам немецкого народа, и усмотрела в этом причину законодательного ограничения права наций на определение на оккупированных территориях. Русские же настаивали на том, что право отдельных наций на самоопределение вообще не должно никак ограничиваться. Немецкие социал-демократы не разделяли этого мнения, однако поддержали российскую позицию, когда зашла речь о предоставлении отдельным областям максимальной самостоятельности и демократической формы государственного устройства. Германское правительство, как известно, далеко не социалистическое; немецкая социал-демократия не занимается правительственной политикой и может лишь извне оказать на нее давление; а большевики в России хотя и имели в руках все инструменты государственного насилия, но не располагали армией, способной противостоять германской, поэтому добиться результата в вопросах, требовавших незамедлительного решения, можно было только путем компромисса. Компромисс был вполне возможен. Не стоит забывать, что Германия в экономическом и политическом плане была крайне заинтересована поддерживать с Россией дружеские отношения. Немецкая делегация не стремилась к аннексиям, руководящей была стратегическая цель: необходимо было защитить Восточную Пруссию от возможности нападения со стороны России, создав между странами несколько буферных государств. Русская делегация вовсе не выдвигала на передний план государственные интересы, настоятельно утверждая, что защищает не интересы России, а интересы народов оккупированных территорий. Следовательно, Россия могла бы по собственной инициативе отказаться от воссоединения с этими территориями и выторговать для них достаточные гарантии демократического развития. Я не берусь утверждать, что вопрос можно было решить только таким способом, можно было бы достичь и других, более выгодных договоренностей, но для большевиков не существовало никаких других методов борьбы, кроме революционной, равно как и другого решения вопроса, кроме как под лозунгом «Все или ничего!»

Когда в Германии убедились, что договориться с большевиками о мире невозможно, позиция немецких социал-демократов была дискредитирована. Сторонники аннексий и милитаристское крыло взяли верх в переговорах, и России навязали условия мира[114].

Таким образом, большевики сами надули ветер в паруса немецких империалистов, так же как раньше облегчили задачу английским империалистам.

Зато теперь они еще больше стали обвинять во всем немецкую социал-демократию.

Потоки брани преследовали целью не только облегчить душу, но и пустить пыль в глаза. Иными словами, замаскировать тактику большевиков. Конечно же, хорошо, когда вожди народа умнеют с опытом; к сожалению, по закону политической логики, о которой я говорил чуть выше, следует опасаться, что узколобый революционизм большевиков, столкнувшись с непреодолимым препятствием, обернется оппортунизмом.

Переход к нему обеспечит революционный шовинизм, заводилой которого в данный момент выступает Троцкий. Иудушка Керенский[115] подражал Наполеону, а шарлатан Троцкий подражает Керенскому. Не знаю, кто его сейчас подзуживает, болтун Радек[116] или кто-то из военных, кому удалось просочиться в большевистские круги, но им явно кто-то руководит. Когда Троцкий убедился, что на одном революционном подъеме армии не создать, он тотчас занялся созданием военной организации. Потом он убедится, что для создания военной организации нужны денежные средства, а следующим его откровением станет то, что для надлежащего содержания современной боеспособной армии требуется капиталистическая государственная экономика с ее системой займов, налогов и безграничного ограбления народных масс.

Собираясь разгромить Германию с помощью военной силы, большевики поставили себя на позицию Антанты. И тем самым разоблачили свой русский патриотизм, припудренный революционной критикой немецкой социал-демократии.

Теперь, если позволено для защиты территории и полуазиатской культуры России опираться на армию (власть большевиков не ослабляет, а усиливает эту характеристику еще больше), почему же, спрашивается, немецкие социал-демократы должны отказываться от защиты немецкой территории и немецкой культуры? В то время как они защищают право отдельных наций на самоопределение, большевики не признают этого права за немецким народом, требуют от него ударить в спину собственной армии и поставить Германию под угрозу разгрома, только ради права эстонцев присоединиться к России!

Одни прикрываются либерализмом, другие прячутся за социализм, будь то от имени права народов на самоопределение, или от имени демократии, или от имени революции, но все они хотят только одного – поражения Германии. Если бы они победили, какие речи они вели бы, какие теории бы строили, только чтобы оправдать свои, пускай даже самые дикие, требования! Но именно эти безумные и всеразрушающие намерения империализма сил Антанты стали причиной ее военного поражения.

Германию принудили победить. За прошедшие четыре года войны мир можно было заключить уже много раз, но эта возможность всегда разбивалась о непоколебимое желание стран Антанты расчленить Германию, поработить Германию, унизить, превратить в ничто.

Вопрос о том, кто виноват в войне, вряд ли когда-нибудь будет решен окончательно. Дипломаты тех лет производят впечатление толпы людей, стоящих перед бездной, толкающих друг друга и шарахающихся. Не подлежит сомнению, что, прими Сербия австрийский ультиматум[117], это никак не смягчило бы дипломатические конфликты крупных держав, а только обострило бы их. Строгое выполнение этого ультиматума изменило бы соотношение сил на Ближнем Востоке. После Балканской войны[118] силы Антанты стали безраздельными хозяевами положения в регионе и делали что хотели, как у себя дома. Подчинение Сербии Австрией снова повысило бы шансы Австрии и Германии. Если бы военное столкновение двух групп великих держав удалось отложить, его бы все равно не удалось избежать. Напротив, подавленный в последний момент конфликт скорее бы развязал шовинистские настроения. Совершенно очевидно также, что отложенное начало войны сыграло бы на руку силам Антанты, увеличивших бы свои запасы вооружений. Турцию они бы очень быстро подчинили себе, да так, что она уже не высвободилась бы в случае войны, к тому же к началу войны на их стороне, скорее всего, уже были бы Италия и Румыния.

Германские империалисты могли бы постоянно оправдываться аргументом, что лучше выиграть войну, которую развязал сам, чем проиграть ту войну, что навязали тебе.

Как бы то ни было, мир с Центральными державами при условии восстановления статус-кво был возможен уже в первые месяцы войны после отступления на Марне[119]. Однако силы Антанты непременно хотели наголову разбить германскую армию. Вдобавок ко всему душевный подъем еще был слишком велик, а милитаристские иллюзии Антанты еще слишком завышены, хотя война уже и на тот момент достаточно убедительно показала, с какими жертвами она связана. Когда русские войска были отброшены за Вислу и военное положение изменилось в пользу Германии[120], мир все еще был возможен при условии восстановления статус-кво. Власти Антанты, однако, не хотели думать о мире и все более и более вооружались, втягивая все новые страны в войну и находя все новые средства для разгрома Центральных держав. Поскольку они были не в состоянии прорвать Германский фронт, то прибегли к сатанинскому средству оказать давление на Германию, отрезав пути доставки продовольствия. Как прилежные последователи лордов, сгонявших крестьян с их исконных земель ради новых пастбищ, вытеснившие миллионы ирландцев голодом с их родины, английские империалисты принудили своих союзников и, под угрозой расправы, вассалов Англии присоединиться к продуктовому эмбарго в надежде на то, что страдания женщин и детей принудят немецкую нацию отказаться от суверенитета[121].

Но чем мощнее и ужаснее были гигантские силы, брошенные против Германии, тем сильнее было сопротивление немецкого народа, постоянно использующего военное положение в свою пользу. Тем не менее Германия первой предложила мир и долгое время была готова заключить его на основе восстановления status quo ante bellum[122]. И что в результате? Попытки Германии вступить в мирные переговоры были восприняты как признак слабости. Над Германией глумились, считали дни, когда запас хлеба закончится и заставит Германию сдаться. Против Германии поднимали все новые массы людей. Ее жгли железом и огнем, заставляя снова и снова подниматься на бой. Англия, властительница мира, мобилизовала весь мир против Германии и заставила Германию победить весь мир.

Милитаристские планы большевиков нелепы не только сами по себе, но и по той причине, что возникли в тот момент, когда все уже было решено.

К началу войны пришлось считаться с возможным ходом событий, но сейчас остается лишь одно – взглянуть на результаты войны.

Победе Германии и ее союзников больше нельзя помешать. Агония Антанты еще может вызвать страшные жертвы с обеих сторон, но продолжение войны изменит ее исход лишь в пользу Германии. Хорошо это или плохо, как к этому относиться – это другой вопрос, но предмет мечтаний поглощен свершившимся фактом. Если уж не удалось прорвать немецкий Западный фронт при наличии в рядах войск союзников огромной массы русских на протяжении всей восточной границы и итальянской армии, стоящей на вершинах Альп, то сейчас о прорыве фронта не может быть и речи. Даже американцы уже не смогли бы помочь. Американская помощь была самой мощной, когда Соединенные Штаты снабдили Англию и Россию оружием и боеприпасами. Американская промышленность опаснее американских войск. Американская армия не может заместить русский фронт. Мощный приток американских войск будет для сил Антанты лишь балластом, потому что уже сейчас им нечем кормить население. Лучше бы американцы вместо солдат и снарядов прислали хлеб и сало. Но и это не поможет. Можно все что угодно думать о немецком подводном флоте, но не подлежит сомнению, что англичанам не удалось ни защититься от него, ни даже компенсировать его влияние и он упорно продолжает разрушать океанские связи Англии. Снабжение же Германии продовольствием должно, наоборот, налаживаться. Хлеб и другие продукты питания Германия будет получать из Украины и Румынии, из Болгарии, с распаханных полей Македонии. Возможно, Австро-Венгрия расширит свои посевные площади. При таких обстоятельствах можно с уверенностью утверждать, что, если власти Антанты не заключат мир добровольно, Германия будет диктовать им условия этого мира. Вопрос только в том, английская или итальянская армия будет уничтожена первой.

Таково положение дел, которое армия Троцкого, разумеется, изменить не сможет. Это видно как на ладони. Чтобы усвоить остальное, требуются понимание исторического процесса и точка зрения социал-революционера. Я попытаюсь кое-что прояснить из предстоящих событий, заранее радуясь тому, что, возможно, предоставлю тем самым новую пищу иссякающему роднику красноречия Троцкого, чьи способности как агитатора я всегда высоко ценил, равно как и всегда с симпатией относился к игре его мыслей, способности придать литературный спектр идее и разложить белый свет на составляющие.

Германия немыслимым боевым напряжением, вычерпав до корней силы нации, победила весь мир, мобилизованный против империи. Могут ли после этого европейские государства поставить себе цель обогнать Германию в военном плане, если она уже обогнала весь мир? Можно ли продолжать вооружение на той чудовищной основе, которая была создана в процессе нынешней войны? Я утверждаю, что вооружение нельзя продолжать даже на той основе, что была перед войной, поскольку война истощила силы народов. Если же обстоятельства таковы, то целью Европы не может быть вооружение против Германии, целью может быть объединение с ней! Мне могут возразить, что при таком объединении Германия получит военное превосходство. Да, разумеется, а почему бы и нет? Я знаю, что подобная постановка вопроса задевает измученный болью нерв и вызовет бурю протестов и обвинений против немецкого империализма и т.д. Но я же пишу не для того, чтобы потрафить вкусам той или иной публики, не для того, чтобы потворствовать страстям, не для того, чтобы идти на уступки невежеству.

В начале войны я из соображений уже известных читателю выступал за победу Центральных держав и требовал их поддержки у социалистических партий всего мира. Я отверг патриотическую точку зрения, логически ведущую к тому, что любая нация в борьбе за самоопределение имеет право уничтожить все другие нации. Моя позиция по отношению к войне опиралась на всеобщую оценку ее последствий для политического и социального развития Европы и всего цивилизованного мира. По этой причине я требовал совместных действий в едином направлении. Мне возражали, что поддержка Центральных держав привела бы к триумфу прусского милитаризма. Однако как все обернулось на самом деле? Представим себе, что, например, Италия, вместо того чтобы предать Тройственный союз, с самого начала выступила вместе с ним![123] Сегодня, когда вся панорама событий войны развернулась перед нами, мы могли бы со всей определенностью сказать, что в этих обстоятельствах война давным-давно бы закончилась победой Тройственного союза, а роль Германии при этом была бы вовсе не такой блистательной, как сейчас. Война была бы короткой, и тогда триумф прусского милитаризма был бы гораздо скромнее.

Сию минуту речь идет не о политическом предположении, а о политическом факте, который нельзя игнорировать. Объединение Европы должно проходить на основании сложившихся взаимоотношений между странами. Те, кто ставит условием объединения изменение этих взаимоотношений, путают реальность с утопией.

Достаточно одного взгляда на карту Европы, чтобы убедиться, что Германии гораздо проще было бы защитить разоруженную ею Европу, чем защищаться против вооруженной Европы. Это очень важный факт. Идти против Германии означает идти по пути подчинения ей, идти вместе с Германией означает разделить с ней власть.

Единение Германии, которого демократия стремилась добиться революционным путем, было достигнуто военными средствами, при этом Австрия была отодвинута в сторону Пруссией, которая сама вошла в состав Германской империи. Собственно, с этого момента историческая роль Пруссии закончилась.

Если нынешняя война станет предпосылкой объединения Европы, достичь которого социалистические партии стремились революционным путем, то вступление Германии в рамки объединенной Европы искоренит последние специфические черты прусского милитаризма.

Лучшее средство борьбы против милитаризма – это восстановление живых связей между нациями. Уничтожение милитаризма не предпосылка, а следствие демократии.

Война близится к концу, и вместе с миром на передний план истории выйдут факторы прогресса. Однако к войне привыкли, как раньше привыкли к миру, и она придает всему развитию рода человеческого кровавый оттенок. На самом деле после нынешней войны в Европе должна наступить более продолжительная мирная эра, чем была до войны. Возможно, это будет последняя европейская война.

Вот почему те мирные условия, которые обговариваются сейчас, останутся действовать надолго. Вот почему так важно в интересах демократии не разгонять войну до крайности, а добиваться мирных соглашений.

Власть империалистических правительств держится только за счет войны. Стоит только ей закончиться, массы народа вернутся домой, и их уже очень трудно будет снова загнать в окопы, чтобы убивать и быть убитыми. По меньшей мере будущим двум поколениям мир в Европе обеспечен. Весь фокус общественного мнения, политики, науки, литературы сконцентрируется на анализе пережитого и последствий большой войны.

Война породила экономическую революцию, какой еще не видывал мир. Она уничтожила средний класс, сосредоточила мощные объемы капитала и одновременно позволила рабочим массам осознать, что армии держатся на них, что именно они образуют главную государственную силу в стране. Война вынесла на повестку дня невиданные экономические и общественные цели, без которых дальнейшее развитие промышленности невозможно.

Не бесконечную череду войн, а новый культурный подъем предвижу я в дальнейшем развитии Европы. Этому мешают разлад в духовной жизни и ожесточенность народа, воспитанные войной. Однако вскоре этот образ мыслей будет оттеснен на обочину мощным развитием культуры мирного времени и вскоре полностью исчезнет. В переходный период борьбы между этими двумя течениями именно сознательная деятельность отдельных личностей и партий может сослужить большую услугу роду человеческому. Необходимо рассеять атмосферу лжи и ненависти. Надо отказаться от казуистики относительно того, что раз в Германии помещики все еще управляют политикой, то нужно бойкотировать немецкую нацию. Форма правления государства не должна стоять на пути создания Лиги Наций, если таковая возможна. И уж точно борющийся пролетариат не должен позволять ввести себя в заблуждение подобными аргументами.

Для дальнейшего развития России по пути социализма необходимо прежде всего, чтобы рабочая демократия в России вышла из состояния внешней и внутренней изоляции, в которую она была загнана большевиками. Одновременно необходимо укреплять и развивать классовые организации пролетариата.

Советы рабочих и солдатских депутатов – это смешанные организации временной революционной природы. Они больше напоминают еврейский кагал, чем современную демократию. Вынесенные революцией на поверхность, они поначалу следовали за революционными вождями, но, став постоянной институцией, были вынуждены проявить свой социальный и культурный характер, который представляет собой не что иное, как смесь всех слоев нищеты. Пролетариат должен осознать свое место как класс, обособленный от других. Самые лучшие, проверенные временем и исторически сложившиеся формы для этого – профсоюзы и социал-демократия по немецкому образцу. Однажды организованный как класс, пролетариат поймет, как оказать максимально возможное влияние на дальнейшее социальное развитие России. Стремление большевиков построить социализм на фундаменте рудиментарной промышленности привело к санкционированному разграблению всех и вся. В то же время забота о развитии промышленности вовсе не требует полностью отдать ее на откуп капиталистическим охотникам поживиться. Главный фактор развития современной индустрии – государственный и коммунальный бюджет. Для подробного ознакомления с этим вопросом отсылаю к своей книге «Государство, промышленность и социализм»[124], по вопросам пролетарской политики обращаю ваше внимание на другую работу: «Классовая борьба пролетариата»[125]. Обе книги описывают развитие и научное обоснование тактики, которой я следовал, когда участвовал в деятельности петербургского Совета рабочих депутатов и русской социал-демократии.

Созыв Конституционного собрания совершенно необходим. Пусть даже рабочие будут в этих и следующих парламентских представительствах России в меньшинстве. Они все равно смогут благодаря своей хорошей организации и высокому политическому сознанию играть заметную и даже ведущую роль. Революционная диктатура тоже имеет свои границы. Для рабочего правительства невозможно постоянно держаться с помощью штыков. По этой причине лучше своевременно допустить компромисс и обеспечить организациям пролетариата максимально большое влияние, чем ждать момента, когда крестьянские массы вместе с мешаниной разнородных социальных групп нынешних Советов задавят сначала политику пролетариата, а потом и организацию пролетариата.

Крайне необходимо наладить тесную связь между социалистическими и профсоюзными рабочими организациями других стран, и прежде всего с немецкими социал-демократами.

Русское социалистическое движение было идеальным воспитанником немецкой социал-демократии, причем русской интеллигенции отводилась роль посредника. Это было до войны и революции. Теперь, когда рабочие массы в России выступили на передний план, союз стал возможен на несравненно более широкой основе, а социальные и политические последствия взаимодействия рабочих масс в России и Германии безграничны.

Этому мог бы сильно помешать рост шовинизма в России, тогда как создание дружеских отношений между Россией и Германией, наоборот, способствовало бы социалистическому сближению. Если же в России возьмет верх чрезмерный патриотизм и разовьется антигерманизм, то это будет губительно для самой России. Потому как тогда пришлось бы снова подчиниться Англии и Франции, а это сразу же привело бы к восстановлению российского государственного долга. Иными словами, товарищи по союзу возложили бы на Россию огромную контрибуцию. Напротив, Германия и Россия уже сейчас, при капиталистической системе, прекрасно могли бы дополнять друг друга в своем экономическом развитии. Читателю известно мое мнение: если бы не глупое вмешательство большевиков, то мирные переговоры привели бы к взаимопониманию. Но и сейчас еще не все потеряно! Самостоятельность отделенных от России областей признана, безопасность их демократического развития гарантирована, но ситуация была бы тем надежнее, чем выше уровень демократизации самой Германии. С этой целью прежде всего необходимо развивать факторы и интересы, объединяющие нации, мировую промышленность, а также мировую культуру, выступая одновременно против факторов, разобщающих и дезорганизующих нации. Нужны слаженные действия и совместная работа социалистических рабочих партий. Я повторю слова, которыми более года назад закончил свою брошюру о социальных итогах войны:

«Европа, на которой зиждется современная цивилизация, должна объединиться для мирной деятельности в труде и науке. Война заканчивается банкротством национализма и империализма. Она открывает дорогу социализму».

Стокгольм, апрель 1918 г.

Парвус

Сноски

1

«Наше слово» – внефракционная социал-демократическая газета. Издание имело подзаголовок «Ежедневная общественная и политическая газета». Издавалась в Париже с января 1915-го по сентябрь 1916 г. С середины 1915 г. ведущую роль в редакции играл Лев Давыдович Троцкий (Лейба Давидович Бронштейн) (1879–1940) – российский социалист, идеолог революций 1905 и 1917 гг., создатель Красной армии. (Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.)

2

Выступление А. Л. Парвуса в Софии состоялось 11 февраля 1915 г.

3

Павел Борисович Аксельрод (1850–1928) – российский социал-демократ.

4

Известный русский социалист и публицист (1812–1870). Знаменит в Европе, в частности, благодаря статье «С другого берега», в которой подверг резкой критике западноевропейскую цивилизацию. Пользовался необычайным влиянием в России, особенно в первые годы, когда начал издавать журнал «Колокол» в 1857–1867 гг. в Лондоне и затем в Женеве.

5

Лев Григорьевич (Лео Гирш) Дейч (1855–1941) – российский социалист, один из лидеров меньшевизма, сооснователь марксистской организации «Освобождение труда» (Женева, 1883 г.).

6

Украинский поэт национального возрождения (1814–1861). Сын крепостного, чей скорбный путь по русским тюрьмам стал символом страданий целого народа.

7

Гайдамаками называли крестьян, казаков и мелкую буржуазию, боровшихся в XVIII в. против социального и политического режима того времени, особенно против польского засилья в малороссийских землях по правую сторону Днепра, снова и снова поднимавших кровавые восстания в стране. Движение нашло широкую поддержку русского духовенства, в частности монашества, снабжавшего повстанцев оружием и продовольствием. После 1768 г., года последнего крупного восстания, движение постепенно утратило силу и полностью сошло на нет после второго раздела Польши, передавшей России земли, о которых шла речь.

8

Блестящий журналист, социолог и критик (1842–1904), имевший большое влияние в русских интеллектуальных кругах. Был близок к партии социалистов-революционеров, однако сотрудничал с легальной российской прессой.

9

Один из выдающихся русских сатириков и бытописателей (1826–1889). Будучи сам российским чиновником, которому даже удалось стать губернатором, он знал чиновничество не понаслышке и язвительно клеймил косность бюрократии и провинциальные нравы. Ощутимо досталось и либералам.

10

Один из любимых и самых популярных писателей (1840–1902). Весьма реалистично изображал жизнь, чувства и образ мыслей «маленьких людей».

11

Имеется в виду книга Джона Стюарта Милля (1806–1873) «Основы политической экономии». Издана в 1848 г. На русский язык была частично переведена Н. Г. Чернышевским (1828–1889). Первый том перевода с комментариями был опубликован в журнале «Современник» в 1860 г., полное издание вышло в 1865 г.

12

Основанная в 1879 г. партия «Народная воля», в отличие от партии «Земля и воля», из которой она выросла, выдвигала на первый план политическую борьбу за установление социалистического миропорядка и оправдывала террор в России как необходимое средство борьбы с чрезвычайной жестокостью правительства и отчаянной беспросветностью российской действительности. Когда стало известно, что самые выдающиеся члены партии были агентами полицейского департамента, распад партии стал неизбежен. Несколько попыток воскрешения результатов не принесли. Наследие партии подхватила позднее партия социалистов-революционеров, имевшая несколько иную программу, когда в России параллельно возникло социал-демократическое движение.

13

Самуил (Шулим-Лейзер) Моисеевич Шаргородский. Из одесской мещанской семьи. В 1889 г. за участие в народническом революционном кружке был сослан в Восточную Сибирь. Отбывая до 1894 г. ссылку в с. Родчеве на Колыме, занимался агрономическими и географическими исследованиями. После возвращения из ссылки жил в Николаеве, состоял под надзором полиции. Член партии социалистов-революционеров. В годы Первой мировой войны работал секретарем биржевого комитета Николаевской хлебной биржи. Являлся местным уполномоченным Петроградского комитета общества охранения здоровья еврейского населения. Умер в 1922 г.

14

«Хитрая механика» – написанная весьма удачно подобранным популярным языком пропагандистская книга, которую до сих пор охотно распространяют социалисты-революционеры.

15

«Кто на что живет» (Wer wovon lebt). Известная агитационная брошюра.

16

Книга Г. В. Плеханова (1856–1918), написанная летом 1854 г. и изданная в начале 1885 г. в серии «Библиотека современного социализма» (серия публикаций группы «Освобождение труда»).

17

Имеется в виду Союз русских социал-демократов за границей, основанный в 1894 г. в Женеве по инициативе группы «Освобождение труда».

18

Имеется в виду диссертация на соискание ученой степени доктора философии «Technische Arbeitsgestaltung (Kooperation und Arbeitsteilung)» («Техническая организация труда (кооперация и разделение труда)»), написанная А. Л. Парвусом в 1891 г. в Базельском университете, а также ряд исследований, опубликованных в 1890-х – начале 1900-х гг., например: «Die Gewerkschaften und die Sozialdemokratie» («Профсоюзы и социал-демократия»), Verlag der Sächsischen Arbeiter Zeitung, Dresden 1896; «Wohin führt die politische Maßregelung der Sozialdemokratie?» («К чему ведут политические репрессии против социал-демократии?»), Verlag der Sächsischen Arbeiter Zeitung, Dresden 1897; «Marineforderungen, Kolonialpolitik und Arbeiterinteressen» («Морской флот, колониальная политика и интересы рабочих»), Verlag der Sächsischen Arbeiter Zeitung, Dresden 1898; «Die Handelskrisis und die Gewerkschaften» («Торговый кризис и профсоюзы»), Ernst, München 1901.

19

Классик русской литературной критики (1810–1848).

20

Четыре статьи под общим заголовком «Положение в России» были напечатаны в берлинской ежедневной газете Vorwärts! в июне 1892 г.

21

Имеется в виду IV конгресс II Интернационала, проходивший в Лондоне с 27 июля по 1 августа 1896 г.

22

Карл Леманн (1865–1915) – немецкий социал-демократ, врач, исследователь. В 1900 г. совместно с А. Л. Парвусом опубликовал книгу «Голодающая Россия. Путевые заметки, наблюдения, исследования».

23

Юлий Осипович Мартов (Цедербаум) (1873–1923) – российский социал-демократ, меньшевик, публицист.

24

Александр Николаевич Потресов (1869–1934) – российский социал-демократ, меньшевик, один из основателей РСДРП.

25

Редакция газеты «Искра» располагалась в Мюнхене. Первый номер был выпущен 24 декабря 1900 г. Редакция собиралась по четвергам в квартире у социал-демократа, врача и близкого друга А. Л. Парвуса Карла Леманна (Marita Krauss: Die Frau der Zukunft. Dr. Hope Bridges Adams Lehmann, 1855–1916. Ärztin und Reformerin, München: Buchendorfer Verlag 2002).

26

Искра. 1904. № 59, 61.

27

Фердинанд Август Бебель (1840–1913) – немецкий социал-демократ, депутат рейхстага, один из основателей и руководителей СДПГ.

28

Франц Меринг (1846–1919) – немецкий социал-демократ, философ, историк, публицист.

29

«Колокол», 1-й год издания, № 2. – Прим. авт.

30

А. Л. Парвус издавал журнал «Колокол» с 1915 по 1925 г. Отмеченное высказывание относится к публикациям 1915 г.

31

Центральные державы (Четверной союз) – военно-политический блок государств, противостоявший державам Дружественного соглашения (Антанте) в Первой мировой войне (1914–1918). В Четверной союз входили Германская и Австро-Венгерская империи, Османская империя и Болгарское царство. Название союз получил в силу расположения в центре Европейского континента стран – основателей блока: Германской и Австро-Венгерской империй.

32

Антанта (от фр. entente – согласие) – военно-политический союз трех держав – Российской империи, Французской республики и Великобритании, сформировался в противовес Тройственному союзу (созданный в 1882 г. военно-политический блок, включавший Германию, Австро-Венгрию и Италию) в 1904–1907 гг. В ходе Первой мировой войны к Антанте присоединилось еще 28 стран.

33

Имеется в виду сборник статей «Die Gewerkschaften und die Sozialdemokratie: kritischer Bericht über die Lage und die nächsten Aufgaben der deutschen Arbeiterbewegung», опубликованный в Кадене в 1896 г.

34

Раздел территорий Африки, Азии и Тихоокеанского бассейна между Великобританией, Францией, Германией, Италией, США, Россией и Японией в последней четверти XIX – начале ХХ в.

35

Имеется в виду война между Российской и Японской империями за контроль над Маньчжурией и Кореей (1904–1905 гг.).

36

Имеется в виду Русская революция 1905 г. (Первая русская революция, 1905–1907 гг.).

37

Имеется в виду Младотурецкая революция, произошедшая в Османской империи в 1908 г.

38

Речь идет об издании советским Наркоматом по иностранным делам в конце 1917 – начале 1918 г. секретных соглашений России с государствами Антанты, найденных в бывшем МИДе. В опубликованных соглашениях говорилось, в частности, о намерениях союзников после победы расчленить Германию и Турцию.

39

Имеется в виду открытое письмо, направленное А. Л. Парвусом в редакцию газеты «Наше слово». Письмо было написано в ответ на посвященную Парвусу и опубликованную 13 февраля 1915 г. статью Л. Д. Троцкого «Некролог живому другу». Редакция отказалась публиковать письмо Парвуса.

40

Например, статья В. И. Ленина (Ульянова) «У последней черты» (Социал-демократ. 1915. 20 ноября. № 48).

41

Имеется в виду та же статья «Некролог живому другу» (Наше слово. 1915. 13 февраля).

42

Имеется в виду предварительное следствие по вооруженному выступлению в Петрограде 3–5 июля 1917 г., результатом которого явилось публичное обвинение большевиков в государственной измене и в сношениях с Германией, а также в получении денег от правительства Вильгельма II на разложение русской армии и подготовку восстания против Временного правительства с тем, чтобы Россия вынуждена была заключить сепаратный мир с Германией на выгодных для Германии условиях. В ходе следствия А. Л. Парвус был назван главным посредником между большевистской партией и германской стороной. Следствие велось с июля по октябрь 1917 г.

43

Александр Александрович Савинский (1868–1934) – посланник Российской империи в Болгарии в 1913–1915 гг.

44

Выступление состоялось 11 февраля 1915 г.

45

А. А. Савинский выпустил позднее (в 1922 г.) воспоминания. Упоминаний о Парвусе в них не обнаружено.

46

Вероятно, имеется в виду серия скандалов, произошедших на съезде славянских журналистов в Белграде в июле 1911 г. Прямых ссылок на упомянутый А. Л. Парвусом инцидент не обнаружено.

47

Григорий Алексеевич Алексинский (1879–1967) – русский социал-демократ, публицист. В июле 1917 г. одним из первых опубликовал следственные материалы, обличающие большевиков (публикация в газете «Живое слово» от 18 (5) июля 1917 г.).

48

«Новое время» – одна из наиболее влиятельных литературно-политических газет Российской империи, издавалась с 1868 по 1917 г.

49

Филипп Шейдеман (1865–1939) – немецкий социал-демократ, провозгласивший Германию республикой (9 ноября 1918 г.). Первый премьер-министр (канцлер) Веймарской республики (наименование Германии в период с 1919 по 1933 г.).

50

Бенно Фриц Пауль Александр Конрад Хениш (1876–1925) – немецкий социал-демократ, журналист, редактор.

51

Пауль Ленш (1873–1926) – социалист, член рейхстага от СДП, выступал за централизованную экономику и милитаризм – основу будущего национал-социализма.

52

Генрих Куно (1862–1936) – один из теоретиков немецкой социал-демократии, историк, социолог, этнограф, публицист.

53

А. Л. Парвус получил немецкое гражданство в 1916 г.

54

Когда началась Первая мировая война, В. И. Ленин жил на территории Австро-Венгрии в галицийском местечке Поронин, куда он приехал в конце 1912 г. Из-за подозрения в шпионаже в пользу российского правительства Ленин был арестован австрийскими жандармами. Для его освобождения потребовалась помощь депутата-социалиста австрийского парламента В. Адлера. Ленин вышел из тюрьмы 6 августа 1914 г.

55

Давид Борисович Рязанов (Гольдендах) (1870–1938) – русский социал-демократ, активный деятель профсоюзного движения, историк, библиограф. До начала Первой мировой войны жил в Вене и был сотрудником газеты «Правда». В начале войны занял интернационалистическую позицию, публиковался в газете «Наше слово». В апреле 1917 г., после Февральской революции, вернулся в Россию.

56

Имеется в виду возвращение в апреле 1917 г. русских политических эмигрантов в Россию. Всего в трех поездах в Россию вернулось более 180 человек (данные приводятся по материалам Владимира Львовича Бурцева (1862–1942), русского журналиста, публициста, исследователя).

57

Клод Анри де Рувруа, граф Сен-Симон (1760–1825) – французский философ, социолог, социальный реформатор, основатель школы утопического социализма.

58

Роберт Оуэн (1771–1858) – английский философ, социалист.

59

Фридрих Энгельс (1820–1895) – немецкий философ, основоположник марксизма, друг и единомышленник Карла Маркса, соавтор его трудов.

60

Карл Маркс (1818–1883) – немецкий философ, социолог, экономист, писатель, поэт, журналист, общественный деятель. Основоположник марксизма. В соавторстве с Фридрихом Энгельсом написал «Манифест коммунистической партии» (1848). Автор основополагающего научного труда по политической экономии «Капитал. Критика политической экономии» (1867).

61

Пауль Зингер (1844–1911) – один из лидеров и сопредседатель СДПГ (1890–1911), депутат рейхстага (1884–1886), промышленник.

62

А. Л. Парвус становится редактором «Саксонской рабочей газеты» в Дрездене весной 1896 г.

63

Имеется в виду Конгресс Социал-демократической партии в Любеке, проходивший 22–28 сентября 1901 г.

64

Карл Каутский (1854–1938) – немецкий социал-демократ, марксист, экономист, историк, публицист. Редактор четвертого тома «Капитала» Карла Маркса.

65

Имеется в виду публикация А. Л. Парвусом в «Новом времени» (журнал Социал-демократической партии Германии, который издавался в Штутгарте с 1883 по 1923 г.) серии статей «Оппортунизм на практике» (1901 г.) и последующая публичная критика этих статей членами СДПГ.

66

Бернская конвенция по охране литературных и художественных произведений – международное соглашение в области авторского права, принятое в Берне (Швейцария) в 1886 г.

67

Максим Горький (Алексей Максимович Пешков) (1868–1936) – русский писатель, прозаик, драматург.

68

Речь идет о Книгоиздательском товариществе «Знание», которое существовало в Петербурге в 1898–1913 гг. Оно было создано как культурно-просветительское паевое издательство писателей, призванное защищать авторов от эксплуатации (им выплачивался почти весь доход от продажи книг) и выпускать литературу прогрессивного толка.

69

Артур Штадтхаген (1857–1917) – немецкий социал-демократ, юрист по трудовому и социальному праву, писатель, депутат рейхстага (1890–1917), с 1905 по 1916 г. главный редактор берлинской социал-демократической газеты Vorwärts! («Вперед!»).

70

В октябре 1905 г. А. Л. Парвус по поддельным документам возвращается из-за границы в Петербург, где принимает активное участие в создании Петербургского совета рабочих депутатов и вместе с Троцким входит в его Исполнительный комитет. Позже члены Исполнительного комитета были арестованы и осуждены. Парвуса приговорили к трем годам ссылки в Туруханский край (Сибирь). По пути в ссылку он бежал, вернулся в Санкт-Петербург, затем обратно в Германию.

71

А. Л. Парвус был литературным агентом М. Горького с 1902 г. Он способствовал постановке в Германии пьесы «На дне», которая имела огромный успех (только в Берлине было более 500 представлений). По договору 20% от прибыли Парвус оставлял себе в качестве агентского гонорара. Остаток делился между Горьким и Социал-демократической партией. Горький утверждал, что Парвус оставил все деньги себе. В результате по жалобе Горького в начале 1908 г. Парвуса судили третейским судом в составе А. Бебеля, К. Каутского и К. Цеткин (Клара Цеткин (Эйснер) (1857–1933) – немецкий социал-демократ, активистка борьбы за права женщин). Парвус был морально осужден и исключен одновременно из российской и германской социал-демократических партий.

72

Эдуард Бернштейн (1850–1932) – немецкий социал-демократ, журналист, публицист.

73

Вот что писал о происхождении состояния А. Л. Парвуса К. Б. Радек:

«Он сблизился с турецкими кругами и начал печатать в правительственном органе „Молодая Турция“ прекрасные боевые статьи против всех проделок финансового капитала в Турции. Его первая статья начиналась очень характерно: „Пишущий эти слова – революционный марксист“».

Эти его статьи обратили на него внимание финансовых кругов. Они пытались купить этого глубокого знатока финансовых вопросов, который мог сделаться им опасным. Мы не имеем никаких данных утверждать, что Парвус продался им тогда, но он вошел во всякие сношения с русскими и армянскими дельцами в Константинополе, которым служил советом, зарабатывая на этом крупные деньги. Имея всегда тягу к широкой жизни, он начал теперь жить, разбрасывая деньги направо и налево. В начале войны он заработал первые миллионы на поставках хлеба в Константинополь.

…Во время войны Парвус был одним из главных советников Центрального комитета германской социал-демократии. Одновременно он занимался громадными коммерческими делами, на которых заработал большое состояние».

(Некролог, напечатанный в газете «Правда» 14 декабря 1924 г. за подписью Карла Радека.)

74

Имеется в виду газета «Новое время», издававшаяся в Петербурге с 1868 по 1917 г.

75

Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – русский политический деятель, историк, публицист, министр иностранных дел Временного правительства.

76

Речь идет о многочисленных публикациях, обвинявших большевиков в сговоре с Германией и лично А. Л. Парвуса в том, что он является агентом Германского генерального штаба. Вот что пишут З. Земан и У. Шарлау:

«18 июля Министерство юстиции с санкции Керенского предало огласке документы, из которых явствовало, что Ленин и большевистская партия получают деньги от немецкого правительства, а значит, виновны в государственной измене. Акция была нацелена на то, чтобы дискредитировать большевиков в глазах народа.

Была опубликована деловая переписка Фюрстенберга, Козловского и Суменсон, телеграммы Ленина Фюрстенбергу и Коллонтай. На следующий день патриотическая пресса объявила Ленина в предательстве народа. Кампания в прессе, организованная журналистами Алексинским и Бурцевым, обвиняла большевиков в измене еще в 1914 г. Бурцев уже давно ненавидел Гельфанда, а теперь Гельфанд стал центральной фигурой разгоревшегося скандала, человеком, способствовавшим сотрудничеству большевиков с германским правительством. Он был представлен в роли зловещей, теневой фигуры, использовавшей деловые отношения с Яковом Фюрстенбергом для пополнения партийной кассы большевистской партии.

„Парвус не агент-провокатор, – писал Бурцев 20 июля в милюковской газете „Речь“, – он агент Вильгельма II“».

77

Вероятно, имеются в виду Л. Д. Троцкий и К. Б. Радек, публично отмежевавшиеся от А. Л. Парвуса (Гельфанда) в публикациях в конце июля 1917 г.

78

Вероятно, имеется в виду активная антибольшевистская позиция Г. А. Алексинского, его участие в публикации материалов, обвиняющих большевиков в сотрудничестве с Германией, его арест ВЧК (Всероссийской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией) в начале 1918 г. и последующий побег за границу.

79

Терсит – персонаж древнегреческой мифологии. Согласно Гомеру, самый уродливый, злоречивый и дерзкий из греков, бывших под Троей.

80

Речь идет о статье В. Л. Бурцева от 20 июля 1917 г., опубликованной в ежедневной политической, экономической и литературной газете «Речь» (№ 157), выходившей в Петербурге с 1906 по 1917 г. Издателем газеты был П. Н. Милюков.

81

Васил Христо Радославов (1854–1929) – болгарский политик, возглавлял Либеральную партию Болгарии (1887–1918), дважды занимал пост премьер-министра Болгарии (1886–1887/1893–1918).

82

Дело Дрейфуса – судебный процесс во Франции в декабре 1894 г. по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера Французского генерального штаба, еврея из Эльзаса (на тот момент территории Германии) капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935). Процесс был инспирирован сильными антисемитскими настроениями в армии. С помощью фальшивых документов Дрейфус был осужден военным судом за предательство и шпионаж, разжалован из офицеров и приговорен к пожизненной ссылке. Процесс вызвал бурное недовольство в обществе. По прошествии восьми лет дело было отправлено на доследование, пересмотрено, и в 1906 г. Дрейфус был полностью оправдан, восстановлен в чинах и награжден орденом Почетного легиона.

83

Дело Бейлиса – судебный процесс по обвинению еврея Менахема Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве 12-летнего ученика Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского 12 марта 1911 г. Обвинение было инициировано представителями черносотенных организаций и поддержано рядом политиков и чиновников, включая министра юстиции Ивана Щегловитова. Местные следователи, считавшие дело бытовым преступлением, были отстранены от дела. Процесс состоялся в Киеве в сентябре–октябре 1913 г. и сопровождался всероссийскими общественными протестами. Бейлис был оправдан.

84

Имеется в виду журналист Соломон Моисеевич Коган, псевдоним Евгений Петрович Семенов, Евгений Симановский (1861–1944). В 1882 г. привлекался к следствию по делу о революционных кружках в Одессе, дал откровенные показания, после чего был отпущен на поруки и эмигрировал во Францию. Сотрудничал в русской эмигрантской печати, работал во французских газетах и журналах. Автор ряда работ о русских писателях, переводил на французский произведения Горького. Подозревался в сотрудничестве с царской полицией. В 1907 г. вернулся в Россию (вновь эмигрировал в 1920 г.). В годы Первой мировой войны выступал с обличениями большевиков в работе на Германию. В марте 1918 г. стал посредником при приобретении американским посланником Эдгаром Грантом Сиссоном (1875–1948) сфабрикованных польским журналистом Фердинандом Антонием Оссендовским (1878–1945) документов о связях большевиков с Германским генштабом (часто упоминаются как «Документы Сиссона»).

85

Речь идет о поэме Николая Алексеевича Некрасова (1821–1878) «Кому на Руси жить хорошо» (1873–1874). В оригинале у Некрасова «Лука похож на мельницу».

86

«Народная воля» – революционная народническая организация (1879–1887).

87

«Вечернее время» – политическая и литературная газета, издававшаяся в Петербурге с 1912 по 1917 г.

88

Имеется в виду обвинение большевиков в предательстве в пользу Германии в июле 1917 г.

89

Имеются в виду многочисленные газетные публикации в июле 1917 г.

90

Гуго Гаазе (1863–1919) – немецкий социал-демократ, юрист, лидер Социал-демократической партии Германии (1911–1917).

91

Телеграмма А. Л. Парвуса:

«Требую срочного прямого опровержения лживых сообщений русской прессы, согласно которым вы якобы сказали, что я являюсь посредником Министерства иностранных дел в общении с Лениным или еще с кем-то».

Ответ Г. Гаазе:

«Само собой разумеется, никогда не говорил, что вы являетесь посредником между Министерством иностранных дел и Лениным или каким-то большевиком. Гаазе».

92

Имеются в виду члены эмигрантского комитета в Копенгагене, ранее сотрудничавшие с российской прессой (в том числе с газетой «Русская воля»).

93

Часто – Корниловское выступление. События 28 августа – 1 сентября 1917 г., когда Верховный главнокомандующий русской армией генерал Лавр Георгиевич Корнилов (военный разведчик, дипломат, путешественник-исследователь (1870–1918)) совершил неудачную попытку установления военной диктатуры в России, с целью предотвратить приход левых партий к власти.

94

Köbenhavn – крупная общественно-политическая и литературная газета в Дании, издававшаяся с 1889 по 1928 г.

95

Речь идет о серии публикаций в газете Köbenhavn в период с 24 ноября 1917 г. по 5 января 1918 г.

96

А. Л. Парвус высказал идею проведения Международного социалистического конгресса в августе 1917 г.

97

Одна из крупнейших военных операций Первой мировой войны. Наступательная операция Юго-Западного фронта русской армии под командованием генерала Алексея Алексеевича Брусилова (1853–1926), закончившаяся прорывом Германского фронта, проходила в период с 4 июня по 12 октября 1916 г.

98

Петер Кристиан Кнудсен (1848–1910) – датский социал-демократ, идеолог датского профсоюзного движения, один из лидеров СДПД.

99

Сивер Олсон (1864–1944) – датский социал-демократ.

100

Карл Кифер (1897–1946) – датский социал-демократ, профсоюзный лидер.

101

А. Л. Парвус открыл Фрахтовую и транспортную компанию (Handels- og Eksportkompagniet AIS) в Копенгагене в 1915 г.

102

А. Л. Парвус открыл Общество по изучению социальных последствий войны (Selskabet for Social Forsken af Krigens Følger) в Копенгагене в 1915 г. и являлся главным редактором Информационного листка общества.

103

Речь идет о публикации «Документов Сиссона», которые были приобретены им при посредничестве вышеупомянутого Семенова (Когана) в начале марта 1918 г.

Впервые публикацию части этих документов организовал Семенов в декабре 1917 г. в газете «Приазовский край», выходившей в Ростове-на-Дону, где в то время была свергнута власть большевиков. Затем они стали перепечатываться другими газетами, в том числе за рубежом. Полностью документы были опубликованы Сиссоном в США в октябре 1918 г.

104

Имеется в виду сепаратный мирный договор, подписанный 3 марта 1918 г. в Брест-Литовске между Советской Россией и Центральными державами.

105

Учредительное собрание – орган представительной власти, избранный в ноябре 1917 г. и распущенный 6 (19) января 1918 г. Роспуск Учредительного собрания официально закреплен Декретом о роспуске Учредительного собрания, принятым Всероссийским центральным исполнительным комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов.

106

По свидетельствам К. Б. Радека, встреча состоялась в мае 1915 г. в Цюрихе и не была успешной для А. Л. Парвуса (Scharlau W., Zeman Z. Merchant of Revolution: Alexander Helphand. Oxford Univercity Press, 1965).

107

Имеется в виду Якуб Ганецкий (Яков Станиславович Фюрстенберг) (1879–1937) – польский и русский социал-демократ. Близкий друг В. И. Ленина, деловой партнер А. Л. Парвуса (Гельфанда). По мнению З. Земана и В. Шарлау, биографов Парвуса, Ганецкий являлся многолетним посредником между Парвусом, представлявшим Германию, и большевиками (Scharlau W., Zeman Z. Op. cit.).

108

Имеется в виду краткое пребывание В. И. Ленина в Стокгольме по дороге в Россию 13 апреля (31 марта) 1917 г.

109

Группа левых социалистов, впервые сформировавшаяся в ходе I Международной социалистической конференции в сентябре 1915 г. в швейцарской деревне Циммервальд. На конференции была образована постоянная интернациональная социалистическая комиссия. Объединение просуществовало до 1919 г.

110

10 декабря 1917 г. в «Известиях» было опубликовано обращение Л. Д. Троцкого «Народам и правительствам союзных стран», в котором государства Антанты призывались подключиться к переговорам о прекращении мировой войны, начавшимся между Россией и державами Четверного союза в Брест-Литовске. В обращении провозглашалась позиция Советской России, выдвигавшей в качестве одного из условий заключения мира предоставление права на самоопределение всем народам: «Нужно ясно и точно сказать, какова мирная программа Франции, Италии, Великобритании, Соединенных Штатов. Требуют ли они, вместе с нами, предоставления права самоопределения народам Эльзас-Лотарингии, Галиции, Познани, Богемии, югославянских областей. Если да, то согласны ли они со своей стороны предоставить право на самоопределение народам Ирландии, Египта, Индии, Мадагаскара, Индокитая и т.д., как русская революция предоставила это право народам Финляндии, Украины, Белоруссии и т. д. Ибо ясно, что требовать самоопределения для народов, входящих в пределы враждебных государств, и отказывать в самоопределении народам собственного государства или собственных колоний значило бы отстаивать программу самого неприкрытого, самого циничного империализма».

111

Вероятно, речь идет о событиях ноября 1917 г. А. Л. Парвус вел переговоры о возможности созыва Международной социалистической конференции, идея которой принадлежала Парвусу. Парвус не получил поддержки немецких социал-демократов, но рассчитывал, что связи с только что образовавшимся социалистическим государством ему помогут. Предложение Парвуса должен был передать К. Радек. Также Парвус просил Радека передать личную просьбу В. И. Ленину: Парвус хотел вернуться в Россию и участвовать в становлении нового государства. 17 декабря 1917 г. Радек вернулся в Стокгольм и передал Парвусу отрицательный ответ: «Дело революции не должно быть запятнано грязными руками» (Scharlau W., Zeman Z. Op. cit.).

112

О выпуске в Советской России революционных листовок, адресованных немецким солдатам и рабочим, есть немало упоминаний в исследовательской литературе. С протестами по этому поводу неоднократно выступали на Брест-Литовских переговорах представители Германии. Как говорится в примечаниях к т. 17 (ч. 1) сочинений Л. Д. Троцкого, «все воззвания того периода заключали в себе разоблачения германского империализма и призывы к германскому рабочему классу и германской армии свергнуть свое правительство» (с. 620). Троцкий и К. Б. Радек выпускали также специальную революционную газету на немецком языке Die Fackel, предназначенную для распространения на фронте. В Бресте Радек, входивший в состав российской делегации на переговорах, открыто раздавал ее немецким солдатам, вызывая возмущение их офицеров и дипломатов.

113

Имеется в виду выступление Л. Д. Троцкого на переговорах о заключении сепаратного мира между Советской Россией и Германией в начале февраля 1918 г.: «Мы больше не желаем принимать участие в этой чисто империалистической войне, где притязания имущих классов явно оплачиваются человеческой кровью. В ожидании того, мы надеемся, близкого часа, когда угнетенные трудящиеся классы всех стран возьмут в свои руки власть, подобно трудящемуся классу России, мы выводим нашу армию и наш народ из войны. Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий».

114

В центре переговоров в Брест-Литовске стоял вопрос об освобождении оккупированных в ходе войны областей и гарантиях самоопределения проживающих там народов. Германская сторона настаивала на сохранении своих войск в оккупированных областях в течение неопределенно долгого времени, а также на том, что созданные там фактически марионеточные правительства являются результатом уже состоявшегося самоопределения народов. Речь шла прежде всего о Польше, Литве, Курляндии, части территорий Эстляндии и Лифляндии, которые были заняты немецкими войсками. Советская сторона настаивала на том, что вывод оккупационных войск должен быть произведен сразу по заключении мира и самоопределение народов возможно только после этого посредством проведения референдумов. В конце концов Германия навязала принятие своих условий мира.

115

Александр Федорович Керенский (1881–1970) – российский политический и государственный деятель, председатель Временного правительства (высшего органа власти в России в период между Февральской и Октябрьской революциями (2 марта – 25 октября 1917 г.).

116

Карл Бернгардович Радек (Кароль Собельсон) (1885–1939) – русский и польский социал-демократ, журналист, публицист, член Исполнительного комитета Коминтерна (Коммунистического интернационала – международной организации, объединявшей коммунистические партии различных стран в 1919–1943 гг.).

117

Имеется в виду ультиматум с требованием наказать виновных в убийстве австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супруги, совершенного членом сербской националистической группировки «Млада Босна» Гаврилой Принципом 28 июня 1914 г. В ультиматуме Австро-Венгерского правительства также содержалось требование допустить своих представителей к расследованию.

118

В действительности две войны за передел территорий Балканского полуострова, произошедшие в 1912–1913 гг. В ходе 1-й Балканской войны союз Сербии, Черногории, Греции и Болгарии (так называемый Балканский союз) фактически вытеснил Османскую империю с европейских территорий. В ходе 2-й Балканской войны Болгария вступила в конфликт с Сербией, Грецией, Румынией, Черногорией и Турцией и в результате лишилась большей части приобретенных в первой войне территорий. Османская же империя вернула себе часть европейских территорий.

119

Крупное сражение в ходе Первой мировой войны между германскими и англо-французскими войсками на реке Марне, состоявшееся 5–12 сентября 1914 г. Завершилось поражением и отступлением немецкой армии.

120

Российские войска отошли за Вислу и оставили территорию Польши в ходе «Великого отступления» летом 1915 г.

121

Имеется в виду морская блокада Германии, введенная Антантой по инициативе Великобритании в августе 1914 г. Блокада включала перехват судов нейтральных стран с целью недопущения ввоза в Германию «запрещенных» товаров (41 вид товаров) и составление «черных списков» торгующих с Германией компаний, с которыми запрещались любые коммерческие отношения.

122

Status quo ante bellum (лат.) – статус-кво до войны.

123

Тройственный союз – военно-политический блок Германии, Австро-Венгрии и Италии, сложившийся в 1882 г. В 1902 г. Италия заключила соглашение с Францией о соблюдении нейтралитета в случае нападения Германии на Францию. В начале Первой мировой войны, несмотря на союзные обязательства, Италия уклонилась от вступления в конфликт на стороне Германии и Австро-Венгрии. А в 1915 г. Италия вступила в войну на стороне Антанты.

124

Дрезден, 1910.

125

Берлин, 1911.

Content

Александр Парвус
В борьбе за правду

Как я стал немецким социал-демократом

Моя позиция по отношению к войне

Ответ клеветникам

Послесловие: большевистский мир

Сноски