Фальски Вера

Ни слова о любви

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию: Falski V. Szczęśliwe zakończenie: powieść / Vera Falski. — Krakо`w: Otwarte, 2016. — 400 p. Перевод с польского Анны Коваленко

Электронная версия создана по изданию:

Ставши відомою письменницею, Сабіна, здавалося, дістала від життя все: шалений успіх, кіностудію, що чекає на її черговий шедевр для нової екранізації, відпустку на найкращих курортах. Але якщо не коханий чоловік, а ти сама купуєш собі каблучку з діамантом, підтримки чекаєш від підписників у «Фейсбуці», а не від доньки, і незмінну героїню своїх романів люто ненавидиш, — це зовсім не схоже на щастя… Коли особиста криза збігається з творчою — чекай біди! З гучним скандалом Сабіна кине все і поїде зі столиці до маленького приморського містечка, щоб написати свій справжній роман і в сорок років почати все наново. На шляху до натхнення на неї чекає багато несподіваних сюрпризів.

© Vera Falski, 2016

© DepositPhotos.com / xload, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Вера Фальски

Ни слова о любви

Папе и В., который был со мной, когда я писала эту книгу, — от первого предложения до последнего

Глава 1

Первая горошинка покатилась по мраморному полу будто незаметно, еще не предвещая приближения катастрофы. Но в следующее же мгновение град ее бледно-розовых, отливающих изумительным блеском товарок застучал по ступенькам, отделанным изысканными мозаичными розетками.

Жемчуга — слезы невесты… Амелия еще в самом начале их сотрудничества высмеяла это глупое суеверие и пусть не без труда, но отговорила новую клиентку от претенциозных циркониев, убедив отдать предпочтение жемчугам, этим благородным дарам морей и океанов, сиявшим элегантностью, над которой не властно время. Невеста, как и в девяти случаях из десяти, очень волновалась, тревожно прислушивалась к бомбардировавшим ее со всех сторон советам и предостережениям, была полна опасений, а нервы ее были расшатаны настолько, что, казалось, недалеко до срыва. Впрочем, плюс заключался в том, что такое состояние заставляло ее подчиняться всем решениям Амелии, и той оставалось лишь отдавать распоряжения своим невозмутимым бархатным голосом, демонстрируя абсолютную уверенность в собственной правоте, — не зря ведь у нее за плечами опыт организации нескольких десятков успешных свадеб.

Но сейчас жемчужное ожерелье, которое невеста, резко повернувшись, нечаянно разорвала, рассыпалось по всему роскошному вестибюлю небольшого замка восемнадцатого века, а сама невеста, цокая каблучками атласных туфелек, сшитых вручную почтенным тосканским мастером, извергала отчаянные потоки слез из глаз — глаз идеальной миндалевидной формы, цвет которых отливал единственным в своем роде незабудочно-голубым оттенком. Народное поверье явило свою зловещую силу. И вот клиентка Амелии, наследница столярной империи близ Ловича, империи окон и дверей, убегает с собственной свадьбы, помечая свою дорогу драгоценными жемчугами и каплями самых что ни на есть настоящих слез.

— Б**, я е**! — Сабина в минуты возмущения не выбирала выражений и плевать хотела на культуру. Разъяренная, она треснула кулаком по столу. — «Благородным дарам морей и океанов, сиявшим элегантностью, над которой не властно время…», «извергала отчаянные потоки слез…» Как можно так писать?

Она крутнулась на своем кресле, самом эргономичном, какое только можно было отыскать в Интернете, и доставленном за немалые деньги из отдаленного уголка Европы.

Сабина страдала хроническими болями в позвоночнике — этот недуг хорошо знаком многим ее коллегам. Она уже испробовала все — и массаж, и оздоровляющую йогу для спины, и перерывы в работе через каждые два часа, чтобы суставы отдохнули, — но боль упрямо гнездилась в ее позвонках. И все же Сабина не сдавалась. Определенную надежду давало ей и кресло, ведь не зря изготовитель гарантировал его пользу, ссылаясь на мнение ученых; и было не столь важно, что на вид оно скорее напоминало оборудование центра управления НАСА, чем обычный предмет мебели. Через две недели после того, как Сабина перевела на счет продавца непристойно крупную сумму, три курьера втащили в ее квартиру огромный ящик и парочку небольших пакетов. Несколько часов монтажа — и в кабинете возникла поистине космическая конструкция, гигант среди ортопедических кресел. И когда истерзанная болью писательница впервые села в него, то поняла: ее позвоночник ждал этого момента всю жизнь. Через несколько недель боль если и не исчезла совсем, то существенно уменьшилась. Ну что ж, хоть что-то.

Но сейчас Сабина снова пребывала в состоянии безысходности — и, увы, на этот раз ей не могло помочь никакое кресло в мире. Она отчаянно искала хоть какую-то зацепку, за которую можно было бы ухватиться, но видела перед собой лишь пустоту.

Мир ждал от нее шестого романа, очередной книги цикла, превратившего Сабину — нежданно и внезапно! — в самую популярную дамскую писательницу Польши. Приключения Амелии Крук, безбашенной ветрогонки, свадебной распорядительницы (на перенасыщенном англицизмами новоязе эта профессия именуется «веддинг-планнер»), завоевали сердца читательниц. Каждую книгу цикла жадно поглощали тысячи поклонниц — это были женщины разных возрастов, бедные и богатые, жительницы больших городов и крохотных деревушек… Право же, Сабина многим была обязана своей героине. Со времени «Дождя, который к счастью» — своего первого романа, который она много лет назад написала всего за три месяца, трясясь от холода при выключенных ради экономии батареях и нервно потягивая отвратительные, дерущие горло сигареты, единственные, на какие хватало ее сведенного к предельному минимуму бюджета, — в ее жизни изменилось почти все.

* * *

Тогда Амелия Крук была ее спасательным кругом. Писать Сабина начала, чтобы чем-то занять голову. Она знала, что дошла до грани и отчаянно нуждается в чем-нибудь, что отдалило бы призрак депрессии. Следовало спасаться: она находилась в полной жопе. Если раньше она была журналисткой — пускай не перворазрядной, но все же могла гордиться иностранным названием редакции, напечатанным на визитке прямехонько над ее фамилией, — то всего за один день стала человеком, выброшенным за борт, человеком, которому больше не нужно вставать по утрам с постели и можно хоть целыми днями ходить в халате, не заморачиваясь особо такими пустяками, как мытье головы.

— Урезают финансирование. Вышестоящие так решили, мне не дали и слова сказать. — Главный редактор потрудилась сделать озабоченное лицо, и уже это стоило оценить: обычно она не тратила энергию на такую непродуктивную вещь, как сочувствие.

Сабина была раздавлена и не сумела выдавить из себя ни слова. Она машинально бросила в сумку какие-то мелочи со своего письменного стола и, ни с кем не прощаясь, вышла из свежеотремонтированного здания, в которое несколько недель назад весьма помпезно въехала ее — теперь уже бывшая — редакция. До шести вечера (обычно именно в это время она уходила с работы) Сабина просидела на скамейке в парке, бездумно вперив взгляд в неопределенную точку перед собой, затем отправилась домой.

Она подытожила все плюсы и минусы ситуации. Ей довелось написать не одну статью о хитросплетениях карьеры современных женщин, и она хорошо знала, какие вопросы нужно задавать — на этот раз себе. «Твоя должность давала тебе ощущение, что ты царица мира?» — «Бззззз!» — в голове зазвучал противный сигнал неправильного ответа из телевикторины. «Ты чувствовала, что делаешь что-то великое и твоя работа важна для человечества?» — «Бззззз!». — «По утрам ты просыпалась с приятным щекочущим ощущением в животе и нетерпением: скорей бы приняться за все эти увлекательные дела, которые нужно переделать сегодня?» — И снова «Бззззз!». — «Так, может, ты заколачивала сказочные бабки?» — И еще одно громкое «Бззззз!».

Тест не оставлял иллюзий: Сабина не могла отнести себя к малочисленной касте «людей успеха», этих небожителей, вызывающих у всех остальных смесь зависти и восхищения. Она была лишь незначительным винтиком, рядовой работницей фабрики, производящей банальный контент для не слишком заинтересованного и все более презираемого адресата печатных масс-медиа. Ощущения выполняемой миссии у нее не было никогда, а вот разочарование час от часу росло.

Однако были и плюсы, а именно: календарь, испещренный датами встреч и делами, которые надлежало выполнить, чтобы поставить возле них галочку; рабочий стол с привычным бардаком на нем и прилипшей кружкой для кофе; ежедневный обмен на бегу и, разумеется, шутя мелкими колкостями с товарками-журналистками, разделяющими ту же самую судьбу; быстрые ланчи в кафешке за углом… и наконец, самое важное — ежемесячная зарплата. Сумма не вызывала особого восторга, но давала возможность изредка позволять себе небольшие безумства, к примеру новый жакетик из сетевого магазина или крем, который рекламирует голливудская звезда. Все это составляло повседневную жизнь Сабины и давало ощущение безопасности.

И вот теперь она — совершенно неожиданно! — осталась ни с чем. Раньше она лично с этой проблемой не сталкивалась, но слишком хорошо знала, что тучные годы женской прессы неминуемо подходят к концу. Без особой веры в успех Сабина сделала несколько телефонных звонков знакомым из других редакций. Результаты лишь подтвердили ее опасения.

— Как жаль, Сабина… Я, конечно же, поспрашиваю, но ты же знаешь… В последнее время чаще ходят слухи об увольнениях, чем о новых рабочих местах. Ох и времечко проклятое настало! Дорогая, я позвоню, если что-нибудь узнаю. А сейчас мне пора, пока, держись там! Все будет хорошо. Выше нос!

После каждого такого разговора Сабине еще сильнее хотелось плакать, поэтому очень скоро она махнула на все рукой.

* * *

Труднее всего оказалось распоряжаться временем, которое вдруг растянулось, точно резиновое. Сразу же после увольнения Сабина занялась квартирой — достаточно запущенной, поскольку аккуратисткой она, еще недавно проводившая все дни на бегу, не была никогда. Но на то, чтоб упорядочить пространство в тридцать восемь квадратных метров, ушло всего несколько дней, не более. И уж точно вся эта уборка не могла считаться солидным фундаментом новой жизни.

— А может, тебе пойти учительницей в школу?

Анджей, муж Сабины, преисполненный благих намерений, подбрасывал ей идейки одна хуже другой. Поскольку сам он всю жизнь усердно и терпеливо строил карьеру чиновника, то и ориентировался всегда исключительно на бюджетные должности. Но Сабина теряла остатки сил от одной лишь мысли, что будет должна изо дня в день укрощать этих человекообразных, которые ростом ей по пояс и не способны к поддержанию последовательного разговора. К счастью, муж целыми днями пропадал на работе, а Ружа, их одиннадцатилетняя дочь, была то в школе, то на внеклассных занятиях, и бо`льшую часть времени Сабине хотя бы не приходилось хлопотать вокруг свидетелей своего падения. Но вечерние часы, которые семья проводила вместе, были хуже всего — даже хуже пытки, которую она терпела в одиночестве. Сабине не удавалось совладать с собственными эмоциями и все тяжелее было притворяться перед близкими, будто она отлично освоилась в новой ситуации.

Разумеется, Анджей старался поддерживать ее и в этих неловких попытках даже выглядел бы очаровательным, сумей Сабина в своем подавленном состоянии вообще это заметить. Кроме того, подбадривающие интонации мужа не могли заглушить голос той несомненной и очевидной для всех истины, что на жалкую зарплату министерского канцеляриста они долго не протянут.

И вот наконец настал день, когда Сабина определенно решила: больше она не выдержит! Она отвернулась от окна — своего наблюдательного пункта, у которого проводила долгие часы, бездумно таращась на мир людей, у которых есть осмысленные занятия. Закололо где-то в области сердца. Дыхание перехватило.

«Где телефон? Что со мной происходит, инфаркт, что ли? Нет, Анджею звонить не надо, а то еще сорвется и приедет… Вот оно, хоть какое-то мое достижение: умереть в тридцать пять!»

В голове хаотично роились мысли. Сабину охватила паника. Она попыталась сфокусировать на чем-нибудь взгляд, и ей в глаза бросилась кипа цветных журналов на подоконнике — пакет изданий, которые выпускал ее прежний работодатель и которые она, как работник концерна, до недавнего времени еженедельно получала по почте. Давненько она собиралась избавиться от этого хлама, да каждый раз что-то мешало. По воле случая на самом верху лежал журнал со специфическим названием «Свадебные цветы». Сабина уставилась на обложку, где была изображена невеста с довольно неудачным, на ее взгляд, макияжем, державшая в руке абсурдно-нелепый букет из древесных шишек. Трудно определить, как долго все это длилось, — Сабина утратила ощущение времени, пребывала вне его, пока не поймала себя на том, что снова нормально дышит.

И тогда она села за компьютер и начала писать. Предложения выстреливали из-под ее руки, точно автоматные очереди. Сабина не вставала с места, пока голос мужа не вырвал ее из забытья:

— Милая, ты рассылаешь резюме, да? Прекрасно, прекрасно, но как насчет перерыва на ужин? Я голоден как волк. — Анджей искренне обрадовался, увидев, что жена в кои-то веки занята чем-то еще, помимо перекладывания предметов с места на место или же приготовления очередного за день кофе, бог весть какого по счету. — Господи милосердный, да здесь хоть топор вешай!

Он замахал рукой: в воздухе клубился густой сигаретный дым. За несколько часов Сабина выкурила почти всю пачку. Доказательство преступления — переполненная пепельница с опасно тлеющим содержимым — было здесь же, у компьютера.

* * *

Вот так — совсем случайно — началась новая глава (nomen omen[1]) в жизни Сабины и ее родных. Когда она начинала писать, ей и в голову не приходило, что это станет для нее революцией. Это был способ не сойти с ума, занять чем-то мысли, пока она не придет в себя до такой степени, чтобы задуматься о том, чем, собственно, заниматься всю оставшуюся жизнь. Но, поставив наконец точку в последнем предложении текста, растянувшегося почти на пятьсот страниц («Что, и впрямь так много? Как мне это удалось?»), она подумала: «В сущности, почему бы и не показать это кому-нибудь? В конце концов, накропать столько слов — это не хухры-мухры!» И отправила электронное письмо первому же человеку, пришедшему ей на ум, — девушке из отдела маркетинга крупного издательства, с которой когда-то мимолетно познакомилась по работе.

Сабина и не предполагала, что через три дня получит ответ:

Пани Сабина,

роман нам очень нравится, лично я, между прочим, проглотила его за одну ночь. Сейчас его читают еще несколько человек из начальства, но, кажется, уже можно сказать, что мы хотели бы встретиться с вами для обсуждения условий сотрудничества. Будет ли у вас время на этой неделе?

Да, время у Сабины было.

Книга выстрелила, точно дальнобойная ракета, и очень скоро стала не только явлением издательского рынка, но и феноменом поп-культуры. Читательницы глотали ее как обезумевшие, а критики и разномастные эксперты задавались мыслью, какую же именно потребность общества удалось угадать автору и что говорит о нашем социуме эта необычайная популярность банальной, по сути, истории, написанной пусть и ловко, но без особенных литературных достоинств. Сабина в эти дискуссии, которые велись где-то поверх ее головы, не углублялась — прежде всего потому, что у нее не было на это времени. Издательство поймало волну и заказало ей сразу три очередные части цикла. А она… Она писала и с растущим изумлением наблюдала, как ежеквартально на ее счет поступают все более солидные суммы.

* * *

Восемь лет… Именно столько времени прошло с того переломного года, когда Сабину выгнали с работы и она написала свою первую книгу. Теперь она превратилась в совершенно другого человека. Начнем с того, что и Сабиной Черняк она больше не была. «Дождь, который к счастью» она подписала псевдонимом Соня Гепперт и именно под ним обрела известность. Псевдоним она использовала частично от неуверенности, обладает ли ее произведение хоть какой-то ценностью, а частично по просьбе Анджея, который побаивался, что кто-нибудь из Департамента нечаянно наткнется на творчество Сабины, — это могло показаться его коллегам несерьезным и отрицательно повлиять на планируемое повышение по службе. Кроме того, в глубине души он так и не преодолел колоссального удивления, что такая ерунда, как писанина его жены, может приносить столь реальную и несомненную прибыль.

Тем временем Сабина начала со смены гардероба. Перевоплотившись в Соню Гепперт, она стала носить бежевые и коричневые цвета, которые отлично сочетались с ее молочным тоном кожи и светло-русыми волосами — именно того матового, не тронутого красителем оттенка, добиться которого так неустанно и чаще всего безуспешно стремится множество южноевропейских женщин — представительниц среднего класса. Эта приглушенная палитра красок создавала вокруг Сабины ауру подлинной элегантности. Свитера, накидки и шали, которые теперь стали основой гардероба писательницы, были выполнены из летящих тканей или же из мягких, пушистых, будто щенячья шерсть, материалов, таких как кашемир, шерсть с добавкой шелка или альпака. Их стоимости Сабина поражалась сравнительно недолго и уже вскоре, расплачиваясь у кассы, перестала обращать внимание на счет. Перепрыгнуть не ступеньку-другую, а целый пролет на лестнице финансового положения оказалось элементарно просто.

В своей однокомнатке они уже не жили. Продав права на экранизацию и написав сценарий на основе «Подвязки с красным бантом», третьей книги о приключениях Амелии, Сабина смогла купить (и без кредита!) новую квартиру. Вместо квартала высоток на Хомичувке — тихий Жолибож. Новые апартаменты — площадью двести квадратных метров, без скошенных стен — располагались на последнем этаже небольшого элитного дома, в котором, кроме них, было всего лишь трое жильцов. Дизайнеру, занимавшейся отделкой нового гнездышка семьи Черняк, удалось сочетать стиль парижской мансарды и нью-йоркского лофта; при этом в квартире ощущалось тепло домашнего очага, что было особенно важно для Анджея. В цветовой палитре преобладали, разумеется, оттенки бежевого и коричневого. У Сабины была теперь собственная комната для работы, с окнами во всю стену, выходящими на просторную террасу и открывавшими вид на сад, в котором росли старые вишни и яблони.

И, собственно, все бы складывалось идеально, если бы не одна надвигающаяся проблема. Дело в том, что популярная писательница, создательница саги об Амелии Крук, с определенного момента возненавидела свою героиню. Искренне и всем сердцем. Фантазировала на тему ее смерти. В голове Сабина прокручивала десятки вариантов этой сцены — любимейшим был тот, в котором осточертевшей тамаде, привязанной к стулу посреди танцевального зала, гости насильно скармливают куски многоэтажного свадебного торта, и она давится сахарной фигуркой невесты, украшающей верхушку кондитерского чуда.

Сабина переживала творческий кризис. Впрочем, это еще мягко сказано. Это было чудовищное бессилие, смертельная усталость — ведь в последнее время она, что ни говори, выдавала на-гора в среднем 1,6 книги в год. Сколько это часов, проведенных за письменным столом, ей и считать не хотелось. Она знала: на этот раз ей не поможет ни перерыв в работе, ни восстанавливающая силы прогулка на теплый пляж. Она ощущала неподдельное отвращение к собственному детищу, к тому, что сама же произвела на свет и на чем выстроила свой успех. После пяти книг цикла, трех сезонов сериала на их основе, показанных по самому популярному телеканалу, и одного нашумевшего фильма она чувствовала себя выжженной дотла. «Китч, пустота, искусственность», — с нарастающим раздражением она мысленно подбирала эпитеты. Затем пыталась снова все обдумать, уже с холодной головой. «Рассуждай рационально. Боженька подарил тебе умение складывать слова в предложения таким образом, что людям хочется это читать. Это не каждому дано. А глупые сюжетики, которые ты выдумываешь, — это ведь не всерьез. Это не настоящая ты. Относись к этому отстраненно, просто используй это, как делала ранее. Ты же знаешь, как много благодаря этому выгадала», — вела она внутренние монологи. Но в то же время знала: все это зря.

Зря, потому что с недавнего времени она мечтала не просто о литературе — о Литературе с большой буквы. О героине, которая предстала бы личностью сложной, неразгаданной и невротической — не то что эта вечно скалящаяся глупой улыбкой, словоохотливая кретинка Амелия… О многослойных сложноподчиненных предложениях, расползающихся в разных направлениях и таких запутанных, чтобы в конце уже не помнить, о чем говорилось в начале, — а не таких примитивных: «Она сказала то и это, он охотно согласился, потом они сделали то-то и то-то, и выглядела она при этом, как обычно, божественно». Но прежде всего Сабине до чертиков нужна была ТЕМА. Отчаяние. Страдание. Недуг души. Война и смерть. Расставание. Проникновение в сущность человеческого. Постижение тайн бытия. Поиск смыслов и ответов. Бескомпромиссное путешествие вглубь себя. Вот чем должен заниматься Писатель с большой буквы! Вот чем, а не прикидыванием, какой цвет свадебных декораций нынче в тренде — тиффани-блю или кобальт, и не поиском как можно более живописных местечек для свадьбы под открытым небом, чтобы были довольны очередные подопечные чертовой тамады, и не размышлениями о том, не многовато ли это — целых десять подружек невесты, даже если принять как данность, что литература приукрашивает действительность. Сабина не хотела больше ничего приукрашивать. Ей надоела пастель. Хотелось черноты, чрева, выделений — всего того, чему в мире Амелии места не было.

— Сабинка-а-а! — прервал ее мрачные размышления голос Анджея.

Она зажмурилась. «Нет, только не это! Неужто уже вернулся?! Который час?»

— Милая, ты здесь? — Голос приближался, и Сабина силилась стереть с лица следы гнева. — Погляди-ка, что я раздобыл!

Открыв дверь ее кабинета, Анджей гордо продемонстрировал темный изогнутый предмет неопределенного назначения. Сабина приподняла брови.

— Подлинное сокровище! Буйволиный рог! Красивый, правда? — Он искренне радовался.

Сабина вздохнула. Вот он, Анджей Черняк, заместитель директора Департамента энергетики в Министерстве экономики, занимавшийся отоплением и утверждавший, что это его страсть. Человек, созданный носить слишком просторные костюмы из ткани с добавкой полиэстера; человек, который годами стрижется в одной и той же парикмахерской на Елёнках у пана Мечислава; человек, который сбрызгивается дезодорантом поверх костюма.

Сабина все чаще спрашивала себя, что вообще их еще связывает, и его хобби было одной из причин ее раздражения. В нерабочее время Анджей страстно увлекался историей раннего Средневековья и культурой древних славян. Он был членом столичного отряда Воинов Ченстогоя, который занимался реконструкцией повседневной жизни далеких предков.

— Знаю, знаю, ты не хочешь, чтобы я морочил тебе этим голову… — Слова Анджея вступали в явное противоречие с тем, что он, собственно, делал. — Но на этот раз я всерьез намерен уговорить тебя отправиться со мной в Крушвицу. На слет приедут реконструкторы со всей Европы — такое бывает только раз в году! Ну же, милая, не заставляй себя упрашивать. Хоть разок могла бы и согласиться. Я ведь не тащу тебя каждую неделю на наши собрания и не называю моей доблестной супружницей. — Анджей взглянул на нее почти игриво.

«Этого еще недоставало», — подумала Сабина.

— А гвоздь программы — битва с участием пятисот воинов! — Муж с энтузиазмом описывал ей красочные картины древнеславянских реконструкций. — Ты только представь себе, что за зрелище! Для писательницы повидать такое — настоящая удача, разве не так?

Сабина уже собиралась презрительно расхохотаться — ей не хватало ни слов, ни терпения, чтобы более доброжелательно выразить свое неодобрение по отношению к идеям мужа, — но тот внезапно сменил аргументацию:

— А самое главное — мы ненадолго оторвемся от будней, проведем наконец-то немного времени вместе. Ты и я. Мне очень недостает этого.

Ее муж был воплощением прямолинейности. В его словах не было ни следа фальши, и это несколько смягчило насмешливое отношение Сабины.

— Анджей, — наконец отозвалась она, — не сейчас.

В его глазах отразилось разочарование — до боли искреннее.

— То есть в другой раз, — продолжала она. — Ты ведь знаешь, все эти переодевания мне немного смешны. Без обид. Играй в это сам, сколько угодно играй, если тебе это нравится. Но подобное не для меня. Я ведь тебе уже сто раз объясняла.

Выражение лица Анджея не оставляло сомнений, что он-то рассчитывал на другое.

— Подумай сам, мои инстинктивные взрывы смеха при виде этих переодетых в кожу и мешковину взрослых, в общем-то, людей могут распугать воинов и, не дай бог, изменить ход битвы, — постаралась разрядить атмосферу Сабина.

И ее попытка возымела действие. Как и обычно в таких ситуациях, Анджей снова повеселел. Он обладал очень важным для совместной жизни качеством — естественным умением приспосабливаться к жене и ее настроению.

— Жаль, дорогая, ну что ж — не получилось в этот раз, получится в следующий!

Подмигнув ей, он ушел, все еще улыбаясь при мысли о том, что когда-нибудь все же добьется своего и приобщит Сабину к увлекательному миру древних славян. И тогда уж она непременно втянется — как и он когда-то. «Ха! Вот тогда она пожалеет, что так долго артачилась!» И в упоении от будущего триумфа Анджей оставил жену писать едва начатую главу.

Но для нее муки творчества сейчас отошли на второй план: она чувствовала неприятное покалывание где-то внутри, игнорировать которое было невозможно. Это ощущение возвращалось всякий раз, когда она предавалась мыслям о своем браке.

Двадцать лет совместной жизни! Уму непостижимо. Она вышла за Анджея еще в студенческие годы, и вскоре же родилась Ружа. Первые годы брака казались Сабине глубокой древностью — словно эпоха Воинов Ченстогоя.

Тот период ей помнился смутно. Даты и события сливались в расплывчатую картинку. Но наверняка это было хорошее время. Они вместе учились жить, еще не были отмечены знаками разочарованности и пессимизма, которые неминуемо возникают после тридцати, когда оказывается, что быть взрослым означает не только самостоятельно делать выбор, но и — прежде всего! — нести ответственность, груз которой познается при столкновении с первыми настоящими проблемами.

Тогда ей казалось, что у них с Анджеем общий путь, что они действительно хорошая пара. Первая работа, первая собственная квартира, ребенок… Вместе они достигали небольших успехов и поддерживали друг друга в мелких неприятностях. Жили спокойно. Богаты не были, да и не стремились таковыми стать. Их не привлекали бешеные крысиные бега, в которых в то время стартовали многие их знакомые. Сабине и Анджею было плевать на всю эту суету: они предпочитали смотреть по вечерам фильмы, пить вино, болтать допоздна… Теснились на тридцати восьми квадратных метрах и даже не думали брать кредит, чтобы купить семьдесят. Им не нужны были отпуска на экзотических островах — предпочитали снимать домик у озера. Любили быть вместе: присутствие партнера было для каждого из них чем-то знакомым и удобным, как любимые тапочки, которые, может, и потерлись немного, но менять их на новые неохота.

Интересно, есть ли люди, умеющие поймать переломный момент? Ту грань, после которой отношения начинают распадаться? Сабина не могла бы определить такой момент в истории своего брака. Просто ее мысли все больше были заняты делами, не имевшими отношения к дому, хотя работу в редакции трудно было назвать ее страстью. Но темп жизни возрастал, дел все прибывало и прибывало. А потом… потом она стала писательницей, и все изменилось. Только Анджей остался таким же. Дисциплинированным, предсказуемым, честным… Он ни разу не причинил ей боли. Не подорвал ее доверия. И все же сейчас, после всех этих лет, когда они и сами не замечали, как отдалялись друг от друга, муж вызывал в ней прежде всего чувство неловкости. Что же с этим делать? Уже долгое время она применяла классическую стратегию: «подумаю об этом потом». Отстраняла от себя проблему.

«Жемчуга — слезы невесты…» Пробудив из спящего режима компьютер, Сабина сосредоточила взгляд на тексте. Писательская работа была до недавнего времени ее отдушиной, убежищем, в котором можно было спрятаться от жизненных кризисов. Но что делать теперь, когда кризис настиг ее и здесь? Сабина откинулась на спинку космического кресла, которое тут же отреагировало на изменение положения ее позвоночника. В ней зарождалась идея — и спасительная, и шокирующая одновременно: вместо шестой части бестселлера, до сдачи которой, согласно договору с издательством, оставалось меньше двух месяцев, она напишет настоящий роман. Роман с большой буквы.

Глава 2

Ванную комнату уместнее было бы назвать купальным салоном. Уже сами ее размеры производили соответствующее впечатление, поскольку метраж не намного уступал общей площади старой клетушки, в которой Черняки жили на Хомичувке. Сабина обожала свои полотенца — невероятно мягкие, из египетского хлопка. Она получала истинное удовольствие, заворачиваясь в одно из самых больших, окутывавшее ее до самых стоп. Ее ванная была царством чувственности и женственности. Расставленная на полочке из полированного травертина коллекция флаконов, коробочек и баночек, казалось, только и ждет возможности высвободить свои ароматы и умастить кожу снадобьями самой разнообразной консистенции. Последним открытием Сабины был бальзам, «нежащий и преображающий кожу всего тела».

Втирая средство, дневная порция которого стоила столько же, сколько обед в ресторане средней руки, писательница всматривалась в собственное отражение. Несмотря на врожденный критицизм, она вполне могла признать, что для своих сорока трех лет держится более чем неплохо. Мало того, выглядела она значительно презентабельнее, чем десять лет назад. Не обошлось, понятное дело, без различных вспомогательных штук, среди которых бальзамы были самыми невинными, но результат, так или иначе, впечатлял. Тело Сабины оставалось упругим, при движении видны были красивые, гармонично очерченные мускулы. Они были именно такими, как надо: свидетельствовали о том, что их владелица в хорошей форме и держит себя в тонусе, но не более — в карикатуру на самое себя она не превратилась, подобно некоторым своим знакомым, проводившим чрезмерно много времени в тренажерном зале. Но предметом ее особенной гордости были груди, по-прежнему походившие на аккуратные мячики, а не на обвисшие лепешки. И, что самое важное, к ним как раз не приложил своей руки никакой волшебный доктор, хотя приятельницам, которые не могли уже в этом вопросе обойтись без помощи специалистов, верилось в это с трудом. Став прилично зарабатывать, Сабина научилась умело пользоваться неинвазивными методами улучшения внешности и самочувствия (а от второго, как оказалось, существенно зависит первое). Наконец-то она начала себе нравиться. И поэтому два года назад отважилась принять предложение одной косметической фирмы — отечественной, но престижной — и стала лицом укрепляющего крема для женщин после сорока. Пошла она на это не из тщеславия, во всяком случае, не только. Она и взаправду полагала: кто-кто, а она вполне может служить примером для остальных. Когда-то она была самой что ни на есть обыкновенной бабой средних лет, уставшей от жизни и не ждущей от нее слишком многого, — тысячи таких ходят по улицам, — а сегодня могла доказать, и своим внешним видом в том числе, что сорок лет — лучший для женщины возраст. Ее лицо, контуры которого были лишь чуточку подправлены в графической компьютерной программе, можно было увидеть в большинстве женских журналов, не исключая и того, из которого ее когда-то уволили. Она не сумела удержаться: вырезала фотографию (да-да, именно из того журнала!), оправила ее в рамочку и повесила у себя в кабинете. Впрочем, это было не проявление самовлюбленности, а скорее дань уважения пройденному пути.

Сабина поставила флакончик с драгоценной мазью на место. Процедуры ухода за телом она старалась продлить, наслаждаясь каждым моментом по максимуму. И вовсе не потому, что всерьез воспринимала эту ерунду, навязываемую женщинам, большинство из которых как раз не могут позволить себе такие вещи: «подари себе чуточку роскоши», «ты этого достойна» и тому подобное. Нет, дело было не в «чуточке роскоши». Проблемой Сабины — опять, через многие годы — стало невыносимо тянущееся время. Она искала, чем бы его заполнить. Минутным действиям уделяла больше внимания, чем было необходимо. Цель была в том, чтобы оттянуть неминуемый момент, когда придется садиться за компьютер.

День шел за днем, а Сабина все никак не могла отыскать первую фразу. ИМЕННО ТУ фразу, с которой начнется ее роман. Всякому, кто хоть раз писал литературное произведение чуть объемнее списка покупок, хорошо известно, как важна первая фраза. Она должна содержать в себе силу. Поймать, соблазнить и вовлечь читателя. А у Сабины все было ни тпру ни ну. «Спокойствие, все нормально, — силилась она утешать себя. — Это ведь не пустяк какой-нибудь. Вряд ли Манн или Достоевский… Ладно, это я уж перегнула палку, пускай будет Дорис Лессинг… Вряд ли они вот так запросто садились за стол и с улыбочкой строчили один за другим замысловатые и берущие за душу романы. Чтобы написать нечто ВАЖНОЕ, придется помучиться!» Мучиться-то она мучилась, это уж точно, но вот писать все никак не получалось.

Так и не найдя идей получше и все еще стоя перед зеркалом в ванной, она принялась мысленно составлять список дел, не терпящих отлагательств, — и все для того, чтобы подольше не открывать ноутбука. «Сперва кофе — ведь без кофе, как известно, ни один уважающий себя писатель с места не двинется. Затем… затем, примером, партия в теннис с Томеком, лучшим личным тренером в этом мире. Возможно, в девятнадцатом веке выдающийся мастер пера никак не мог обойтись без туберкулеза или тифа, но ведь на дворе век двадцать первый! Тело должно быть в форме — тогда в форме будет и ум…» Ничего больше выдумать Сабина не успела — ее размышления были прерваны резким дерганьем дверной ручки.

— Сабина-а-а! Долго ты еще будешь там сидеть?

Она вздрогнула. Томный голос, так не сочетающийся с агрессивным содержанием слов, принадлежал Руже, ее дочери. Девятнадцатилетняя барышня всеми силами стремилась показать, что она уже не ребенок и требует соответствующего отношения, и одним из способов продемонстрировать это стала манера обращаться к матери по имени, что всякий раз доводило Сабину до белого каления.

— Я купаюсь, — солгала она. — Ты что, не можешь пойти во вторую ванную?

— Не-е-ет! Открывай.

Сабина стиснула зубы. «Этот дом начинает напоминать минное поле. Что-то здесь не так. В собственной квартире я чувствую себя, как в засаде…» Но и эту мысль ей не удалось развить, поскольку Ружа принялась что есть мочи колотить в дверь. Мать, потеряв терпение, резко ее распахнула, и девушка стремительно влетела в ванную.

— Как ты себя ведешь?!

Сабина знала, что произносит классические слова старой зануды, но это было сильнее ее. Почему при наличии детей ругань становится нашим безусловным рефлексом?

— «Как ты себя ведешь?!» — повторила Ружа, передразнивая ее раздраженной тон. — Выдумай-ка что-нибудь более оригинальное, звезда литературы.

Подобные ситуации происходили регулярно, и Сабина восхищалась собой: хотя внутри все кипело, ей каким-то чудом удавалось до сих пор не задушить собственную дочь.

— Ружа, не забывайся. Пока ты живешь здесь, тебе придется придерживаться определенных правил.

Она знала, что и это всего лишь очередная избитая родительская фраза, но гордилась спокойствием, с которым это произнесла.

— Да ну? — На лице Ружи было написано откровенное бесстыдство.

— Ты могла пойти во вторую ванную, раз эту заняла я.

— Там нет такого большого зеркала. Мне надо сделать фотку перед выходом.

— Ах, вот оно что! И это так важно, что ты выгоняешь меня из моей собственной ванной?

— О боже мой, это фото для проекта. — Девушка закатила глаза.

— Какого еще проекта? — терпеливо осведомилась Сабина, надеясь, что самообладание поможет ей выиграть в этом словесном пинг-понге.

Но ответа она не дождалась.

— Ну что ж, нет так нет. Я как-нибудь справлюсь, даже если ты всячески будешь вставлять мне палки в колеса. — Ружа развернулась и исчезла, и уже в следующее мгновение хлопнули входные двери.

Чтобы прийти в себя, Сабине потребовалось некоторое время. О возвращении к ритуальному умащиванию кремом не могло быть и речи. Она быстро оделась, невольно проигрывая в голове стычку с Ружей. Одну из многих, случавшихся едва ли не каждый день.

* * *

Сабина никогда в жизни не произнесла бы этого вслух, но порой она думала, что, возможно, лучше было бы иметь сына. Она считала, что с парнями проще, да и любить их легче. Но у нее была Ружа. Ружа — сперва милое созданьице, нуждающееся лишь в ежедневной порции пищи, затем спокойная, живущая в своем мире школьница с косичками, задающая интересные вопросы, демонстрирующие аналитический склад ума, — превратилась в исполненную претензий к миру, и прежде всего к собственной матери, эмоционально нестабильную бомбу с часовым механизмом.

Незадолго до совершеннолетия Ружа полностью сменила имидж, полагая, судя по всему, что образ нищего чахоточного поэта из романа девятнадцатого века автоматически перенесет ее в мир интеллектуальной богемы. В ее окружении на смену славным, прилично выглядевшим девочкам из гимназии пришли разговаривающие односложными предложениями бородачи с отсутствующим взглядом, неизменными, независимо от времени года, шерстяными шапками на голове, полотняными сумками через плечо и эспадрильями на босу ногу.

В выпускном классе выяснилось, что Ружа не намерена поступать ни на иберистику, ни на биотехнологии (а ведь в первый год лицея именно испанский и биология были двумя главными ее увлечениями, и она не знала, какому именно отдать пальму первенства).

— Это бессмысленно. И скучно, — заявила она остолбеневшим родителям, после чего сообщила, что единственным направлением, на которое она, так и быть, может поступить, является нововведенная в университете специальность под названием «мультикультурализм и цивилизационные трансгрессии».

— Что-что? — вырвалось у Анджея, обычно весьма сдержанного в комментариях по поводу идей дочери.

— Загляни в словарь, если не понимаешь, — со снисходительной улыбкой ответила Ружа.

Сабине и поныне не удалось узнать, что же именно изучали студенты данного направления. Несмотря на это, она регулярно оплачивала счета за интеллектуальное развитие дочери— избранная Ружей специальность была платной, и, возможно, именно поэтому вступительные экзамены сдавать не требовалось.

С книжной полки Ружи исчезла серия о вампирах. «Дешевка для идиотов», — заявила она, скривившись, и Сабина лишь в последний момент спасла зачитанные до дыр книжки от мусорного ведра (и вовсе не из сентиментальных соображений: писательница как раз задумывалась, не удастся ли перенести тренд с элементами фэнтези, так успешно эксплуатируемый ее американской коллегой, на почву польского свадебного романа, — впрочем, от этой идеи она, к своему счастью, вскоре отказалась). Тем временем вместо «дешевки для идиотов» в комнате Ружи появились выисканные в антикварных лавках и на «Аллегро» старые издания «Болезни как метафоры» Сьюзен Зонтаг и «Второй пол» Симоны де Бовуар, а также более новые позиции, как то: «Революция у ворот» Славоя Жижека и «Пансионат памяти» Тони Джадта. Сабина искренне сомневалась в том, что Ружа прочитала хоть одну из этих книг, тем не менее девушка ежедневно клала в сумку какую-то из них, дабы после занятий посидеть у окна в модной в альтернативных кругах кафешке клубного типа и — с книгой в одной руке и кофе в экологичном картонном стаканчике в другой — выглядеть подлинной интеллектуалкой. Новые литературные увлечения Ружи включали также и творчество нескольких польских писателей — разумеется, тех, которые находились на противоположном от Сабины полюсе.

— О чем это? — с невинным видом спросила у дочери в одно прекрасное утро создательница саги об Амелии Крук, указывая на лежащий у тарелки с завтраком (органические хлопья) роман некой Магдалены Телешко, нового кумира девушки. Название романа звучало более чем загадочно: «Пережидая лазурь».

Ружа окинула мать самым высокомерным взглядом, на какой только была способна.

— Ты все равно не поймешь. Это тебе не свадебная укладка волос и не сведение смысла жизни к поиску второй половинки.

Собственно, это во взрослении Ружи и было самым несносным: с тех пор, как в ней начали происходить перемены, главной мишенью своего бунта она избрала именно мать. Если вне дома Сабина воспринималась как обожаемый тысячами читательниц автор, «человек успеха», то собственная дочь считала ее ослепленной деньгами карьеристкой, которая совершенно не заслуживает всех этих восторгов, поскольку занимается одурачиванием и без того безмозглой черни.

— Так, может, ты мне объяснишь? Как ребенку. Вдруг что-то да раскумекаю… — Сабина старалась не терять терпения.

Ружа невозмутимо покачала головой.

— Оставь это, Сабина. Не трать моего и своего времени.

— То есть ты и сама понятия не имеешь, о чем она пишет? — не сдержалась мать. Она уже пролистала эту книгу тайком от Ружи и пришла к выводу, что это практически лишенный диалогов поток сознания, воплощенный специфическим, заумным, в значительной степени выдуманным самой писательницей языком.

На такое оскорбление дочь не нашла нужным отвечать. Захлопнув книгу, она шумно отодвинула стул, вскочила и вышла из кухни, задрав нос до потолка.

Сабина очень часто размышляла, где же она допустила ошибку. Может быть, что-то проглядела? В детстве Ружа не создавала проблем, была сообразительной, быстро приобретала навыки самостоятельности. Возможно, именно это усыпило материнскую бдительность. Вероятно, следовало посвящать дочери больше внимания, более пристально наблюдать, не мучит ли, не беспокоит ли ее что-то. Неужели она, Сабина, поглощенная своими бестселлерами, пропустила предостерегающие знаки? Нет, она не припоминала ничего эдакого… Но важнее всего был ответ на вопрос: есть ли еще шанс все исправить, не потерять дочь окончательно?

Но пока пришлось отодвинуть эти невеселые мысли в сторону: ее телефон вот уже четверть часа трезвонил без устали. Сабина была почти уверена, что знает, кто же это так нетерпеливо домогается ее внимания.

— Люцина? Извини, что не взяла трубку раньше, я была на встрече. — Она не собиралась посвящать собеседницу в свои домашние неприятности. — Буду у тебя через пятнадцать минут. Что? На площади? — Сабина скривилась. — А в офисе нельзя? — Какое-то время она, недовольно закатывая глаза, слушала голос своего агента. — Ладно, раз ты ничего не ела, не буду же я заставлять тебя голодать. Только займи столик где-нибудь в уголке.

* * *

Припарковать машину у Площади Спасителя в это время суток было примерно так же просто, как оградить некогда стоявшую здесь знаменитую Радугу[2] от фанатов во время Марша Независимости, то есть почти невозможно. Сабина вот уже четвертый раз объезжала площадь, выискивая клочок свободного места. С каждым преодолеваемым метром ее раздражение росло.

— Ненавижу этот город, ненавижу! — шипела она себе под нос, маневрируя между паркующимися с правой стороны фургончиками доставки, которые даже включали аварийные огни, чтобы водители могли спокойно разгрузить товар или доставить курьерские отправления.

Наконец — уже на пятом кругу — Сабине удалось высмотреть вожделенное место для парковки. Но стоило ей включить поворотник, как с противоположной стороны подъехала белая БМВ и принялась втискиваться в нишу.

И тут Сабина взорвалась.

— Вот тварь! Ты что вытворяешь, мать твою?! — завопила она, открывая окно. — Я же паркуюсь — не видишь, что ли?!

Открылось тонированное переднее окно БМВ, и в нем показалась голова крашеной блондинки с огромным ртом, жевавшим жвачку.

— Какие-то проблемы? — нахально прочавкали толстые губы.

— Проваливай, баба! Ты паркуешься на моем месте! — проорала Сабина, потеряв остатки терпения при виде этой рыбехи.

— Сорри, а где тут написано, что это твое место? — Блондинка хладнокровно начала закрывать окно.

Сабина почувствовала, как в нее вселяется дьявол, как злые силы толкают ее на поступок, которого она в нормальном состоянии отродясь бы не совершила. Она выскочила из машины, достала из кармана ключ от квартиры и поцарапала безупречный кузов БМВ.

Блондинка тут же остановила машину:

— Чокнутая! Я вызываю полицию!

Услышав ее визг, с ближайших скамеек повскакивали папарацци, охотившиеся на звезд, которые то и дело попадались в этом районе.

— Мать их за ногу, пошли они все в жопу!

Сабина краем глаза заприметила приближающуюся толпу с фотоаппаратами. Легко было догадаться, что будет завтра на первых страницах бульварной прессы.

Выехать из улочки ей все же удалось — разумеется, в сопровождении щелкающих объективов. Двумя улицами далее как раз освободилось парковочное место. Пристроив автомобиль, она осмотрелась, дабы убедиться, что вокруг нет никаких фотографов, и, надев шерстяную шапку и большие очки, вышла из машины.

В кафе на площади Сабина сняла с себя весь этот камуфляж, и несколько пар глаз с мимолетным интересом скользнули по ней. Впрочем, бо`льшая часть клиентов этого заведения была слишком рафинированной, чтобы всерьез впечатлиться появлением какой-то писательницы.

У этих людей, увлеченных загадочными проектами, склоняющихся над белыми ноутбуками с логотипом яблока, выглядящих как бомжи в шмотках от польских дизайнеров («Прада» хороша разве что для «Танцев со звездами»), потягивающих соевый латте и жующих безглютеновые просяные лепешки, такие рупоры поп-культуры, как Соня Гепперт, вызывали лишь презрение. Безвкусица и отстой. Если уж и читать что-нибудь по-польски, так исключительно польскую школу репортажа[3], все остальное хлам.

Сабина в подобных местах чувствовала себя не в своей тарелке.

Единственный громадный стол посередине помещения, видимо, был призван обеспечивать единение, но на деле способствовал лишь подслушиванию чужих разговоров. Обслуживающий персонал был снисходительно-пренебрежительным, чтобы не сказать наглым, — видимо, эти люди были созданы для более высоких целей, чем прислуживание в кафе. Ждать приходилось часами: сперва меню, затем официанта, в конце концов — сэндвич с яйцом… Да уж, Сабина явно предпочла бы менее модное заведение.

Зато Люцина это место обожала. Она даже офис сняла поблизости, всего на улицу дальше, в том числе и чтобы иметь возможность беспрепятственно наслаждаться «городской жизнью», как она именовала это протирание штанов среди чванливых малолеток, которым родители купили сначала макбуки, а затем и квартиры, чтобы их детки были озабочены исключительно проблемами развитых обществ — типа обустройства велосипедных дорожек в центре столицы.

Сабина разглядела Люцину, махавшую ей рукой.

— Столик в уголке, как же… — проворчала писательница, направляясь к проклятому громадному столу, за которым уже сидело множество неприятно выглядевших модников и модниц, не достигших еще и тридцати.

— Дорогая, я уж думала, что ты не придешь, — набросилась на нее агентша.

— Мне никак не удавалось припарковать машину. Но ты будешь в восторге: на меня накинулись папарацци.

— Да ты что?! — не сумела скрыть радостного возбуждения Люцина.

— Они меня поймали, когда я царапала ключами машину какой-то бабы, которая преградила мне дорогу.

Агентша слегка удивилась, но виду не показала.

— Ох, дорогая, эта желтая пресса сожрет нас заживо на второй завтрак… Впрочем, я разузнаю, что можно сделать, — произнесла она свою магическую формулировочку, которая всегда означала одно: «разузнаю, нельзя ли добавить к этому скандальному тексту, появлению которого я совершенно не намерена препятствовать, фото обложки какой-нибудь из твоих книг».

У Люцины Кораб-Ольшанской, которую все называли Люси, определенно была голова на плечах. И ее, эту голову, она использовала на все сто. Это была женщина-танк — из тех, что лезут в окно, когда их вытолкаешь в дверь. Хорошо сохранившаяся, спортивная, ухоженная — до кончиков волос. Постоянная клиентка клиник эстетической медицины, испробовавшая на себе чуть ли не все новинки. С разглаженными морщинами на лбу и гиалуроновой кислотой в щеках и губах, с нарощенными рыжими кудрями и длиннющими ресницами, всегда с безупречным маникюром, благоухающая «О-де-Суар». Люси, с ее искусственной красотой, была даже привлекательна для определенного типа мужчин. Загадкой оставалось, сколько ей лет — тридцать пять или пятьдесят пять; при виде ее натянутого, гладкого лица можно было предположить как первое, так и второе. Сама Люцина за все сокровища мира не раскрыла бы этого секрета — и подобная скрытность невольно наталкивала на мысль, что ей все же ближе к пятидесяти, чем к тридцати.

— Человеку столько лет, на сколько он себя ощущает, а я ощущаю себя на восемнадцать, — говорила она.

Уже долгие годы пребывающая в гуще литературной среды, долгие годы профессионально активная, она могла похвастать множеством успехов своих подопечных авторов, но с тех пор, как начала сотрудничать с Сабиной, сосредоточилась главным образом на ней — на этой «золотой жиле», как сама же ее прозвала. Люцина имела дальние родственные связи с варшавской аристократией и в то же время отлично ориентировалась в журналистских кругах. Идеальный агент. Она и сама так о себе думала.

Сегодня, одетая в красивое трикотажное платье бутылочно-зеленого цвета, идеально оттенявшее рыжий огонь ее крашеных волос, Люцина ждала Сабину в кафе не одна: с ней был бизнесмен, с которым она познакомилась в прошлое воскресенье на скачках в Мазурии.

— Познакомьтесь. Соня, это Людвик, мой новый знакомый, он занимается, кроме всего прочего, посредничеством на рынке недвижимости. Людвик, это известнейшая польская писательница Соня Гепперт, моя подопечная.

Галантно поклонившись, Людвик заявил, что уже уходит. Сабина была ему за это признательна. Болтать с Люси о рабочих делах в присутствии ее нового любовника было как минимум неловко.

Холеный мужчина чмокнул Люси в щеку и попрощался.

— У вас что-то серьезное? — проводила его взглядом Сабина. Выглядел он хорошо, хотя был уже немолод.

— Расслабься, — махнула рукой Люцина. — Он ненормальный.

— Интересно, — Сабина принялась осматриваться в поисках одного из пресыщенных жизнью официантов. — Почему это он ненормальный?

Агентша вдохнула побольше воздуха и сказала, понизив голос:

— Ты ведь меня знаешь… Тебе известно, что я открыта для экспериментов, но… Короче говоря, его фантазии — это слишком даже для меня.

— Что-что? — со сдавленным смешком переспросила Сабина.

— Ну, просто я не вижу себя в этом треугольнике, и все тут. Не то чтобы я была принципиально против треугольников — ты же меня знаешь… но на этот раз я пас. Не смогу я жить одной эротической коммуной с собственной бывшей клиенткой. Увы, Людвика тянет к этой графоманке Малашинской…

Сабина, вспомнив физиономию Малашинской, автора скверных психологических книжонок, прыснула со смеху.

— Люцина, мне бы твои проблемы… Эй! Эй! Официант! — Она поспешно подняла руку и крикнула в сторону дефилирующего где-то в отдалении гарсона, но опоздала — он уже скрылся за барной стойкой, не заметив их.

— А что? И тебе бы такие проблемы не помешали! Это уж наверняка вызвало бы интерес читательниц… Бери мое пирожное, угощайся, — Люцина придвинула к ней тарелку. — Мне вообще нельзя есть эту гадость. Я тебе не говорила, что у меня аллергия на глютен? — Ее лицо выражало подлинную озабоченность. — Да-да, я была так же удивлена, как и ты! Но, клянусь собственной едой, стоило отказаться от глютена — и все мои проблемы со здоровьем как рукой сняло.

— Вот как… — Сабина потянулась за рогаликом с джемом. — Здорово.

Откусив кусочек, она какое-то время задумчиво его жевала. Рогалик за шестнадцать злотых на вкус был точь-в-точь таким же, как его собратья за злотый двадцать, которыми торгуют на бензозаправке.

— Но, дорогая, перейдем к делу, я ведь не хочу отнимать у тебя время, которое ты должна посвятить творчеству. — Люцина улыбнулась милейшей из своих улыбок, и Сабина ощутила, как по позвоночнику пробежала дрожь. — Время-то идет, сроки поджимают… Да, кстати, как тебе пишется?

Писательница по-прежнему жевала резиновый на вкус рогалик. Она пожала плечами и покачала головой — самым что ни на есть неоднозначным образом.

— Вот и чудненько! — Люси склонилась над элегантным черным молескином, после чего бросила взгляд на монитор ультратонкого ноутбука. — То есть ты закончишь текст до конца октября. — Она подняла голову и сделала вопросительную паузу, ожидая от Сабины подтверждения, но та все жевала и смотрела куда-то вдаль. — Потом будет редактирование и прочие издательские дела, ну а премьера у нас в марте. Смотри-ка, вот здесь у меня наш план. — Она развернула монитор в сторону Сабины, и перед глазами последней открылась сплошь заполненная разноцветными полями табличка.

— Ага… — пробормотала, встревожившись, писательница и вперила взгляд в это обилие пунктов и подпунктов.

— Давай обо всем по очереди. Январь. Интервью с тобой в четырех женских журналах — я уже договорилась. Выйдут они в феврале, то есть буквально перед премьерой. Мы будем подогревать атмосферу, все это должно быть в духе определенного подведения итогов: мол, зрелая женщина, сбалансированность жизни, преодолеваемые ограничения и все такое, бла-бла-бла. — Люси тарахтела как заведенная. — Дальше — вот, смотри — у нас эксклюзив для «Плейбоя», и тут тебе придется согласиться на фотосъемку, но не переживай, все уже договорено: только высокий стиль и престиж — ясное дело, ты ведь не какая-нибудь там playmate[4]. Потом у нас встречи на форуме блогеров: ты выступишь как блогер…

— Но погоди… — неуверенно запротестовала Сабина.

— Да, золотце мое?

— У меня ведь нет блога!

— Пока еще нет, дорогая, пока еще… До февраля куча времени, так что ничего не бойся. Дальше… — Люцина встряхнула нарощенной гривой. — А дальше март, то есть час икс. Дорогая, у меня забронированы все утренние эфиры — и на радио, и на телевидении. С «Тройки» до «Радио Эска», с «ТВН» до районных кабельных телестанций. Ты будешь вещать из каждого утюга. — Она засмеялась. — Дальше… Штурмуем социальные медиа: взрываем «Фейсбук», делаем ролик, который будет ходить в сети. Знаешь, — она серьезно взглянула на Сабину, — сила Интернета в ссылках. Ролик должен быть ох**, такой, чтобы его любой хотел видеть у себя на стене, идею я уже разработала. С недавних пор я сотрудничаю с одной скандальной видеоблогершей с «YouTube» — будет немножко лесбийской атмосферы, это всегда отлично идет в сети. Ну и плюс интервью на всех порталах — даже на тех, что для домохозяек и молодых мам, вот здесь у меня все записано, ха-ха-ха.

Люцина водила курсором по экрану, а Сабина сползала по неудобному стулу все ниже. Шелковая шаль от «Hermе`s» начала ее душить — пришлось снять. На лбу выступили капельки пота.

— Люцина, — прошептала она, — пожалуйста, остановись на минутку. Умоляю, замолчи!

Агентша изумленно глядела на лучшую из своих клиенток:

— Соня, что с тобой? Господи, неужто инфаркт? Вроде же рановато?!

Сабина придвинулась ближе к ней.

— Люцина, послушай меня внимательно. На две секунды сосредоточься на том, что я хочу тебе сказать.

Люси скорчила кислую гримасу.

— Но, Соня…

— Я не написала даже первой главы этой проклятой книги. Это во-первых. — Произнеся это, Сабина увидела, как у агентши кровь отливает от лица и бледнеют щеки. — А во-вторых, я с этим завязываю. Конец. Баста! Финита!

Вероятно, утренняя ссора с Ружей ослабила ее эмоциональное состояние, и вместо того, чтобы обдумать, как лучше сообщить Люси о своем решении, она взяла да и выложила все напрямик.

Та схватилась за сердце:

— Сонька, умоляю тебя! Моя гибель будет на твоей совести! Не шути так.

— Я не шучу. Я и вправду бросаю писать эту муру. Я хотела сказать тебе об этом напрямик. Все, завязываю с этой безвкусицей!

Люси налила себе воды и залпом опорожнила стакан.

— Прости мне это ругательство, дорогая, но… ты что, ё**?! Свихнулась? Мозги на старости лет отказали?

Сабина молчала. Именно такой реакции она и ожидала. Как же иначе, ведь она сейчас, в эту минуту, режет дойную корову, откручивает голову курице, которая несет золотые яйца, затапливает водой алмазные копи.

— Что тебе в голову ударило?! Как ты это телевизионщикам объяснишь? Ведь уже подписан контракт на новый сезон сериала по твоей книге. Как ты поклонникам на глаза покажешься?! — В глазах Люцины стояли натуральные слезы.

Испустив глубокий вздох, Сабина подыскивала слова для ответа, как вдруг — словно из-под земли — вынырнул официант.

— Чего тебе? — спросил он, и это бесцеремонное «тыканье» окончательно сбило ее с толку. Кроме того, после получасового ожидания Сабина и впрямь была обескуражена его внезапным появлением.

— Э-э-э… — только и выдавила из себя она.

Официант даже не пытался скрыть нетерпение, демонстрируя его всем своим видом.

— Ну-у-у-у? — с неприятной интонацией отозвался он и постучал авторучкой по блокноту.

— Мне… мне кофе, пожалуйста. С молоком, — выговорила наконец Сабина.

— С молоком, а именно? — Официант сверлил ее безжалостным взглядом.

— А именно — что? — не поняла она.

— Уайт-американа, макиато, лунго, латте, флэт-уайт… — цедил сквозь зубы официант, и Сабина физически ощущала, как уменьшается в размерах.

— Латте… да, пусть будет латте, — вежливо пробормотала она.

Парень молча удалился. Писательница проводила его взглядом. «Гей из крохотного городка, родители не подозревают о его ориентации, ждут внуков. Он учится на театроведа, мечтает работать в журналистике…» У Сабины была неистребимая привычка выдумывать биографии незнакомцам, попадавшимся на ее пути.

Люцина обмахивалась кипой бумаг, точно веером.

— Соня, я думаю, у тебя просто период спада. Ну, не знаю: климакс близится, организм теряет коллаген, да и не спала ты давно ни с кем приличным… — Она разговаривала уже скорее сама с собой, а не с Сабиной. — Я не намерена переживать из-за твоих выдумок, потому что знаю, что все это ерунда.

Сабина пристально взглянула на агентшу.

— Люси, послушай меня внимательно: Амелия мертва. Я убила ее, толкнула под поезд, останки сожгла, а пепел разбросала над мусорной свалкой. Ее больше нет.

Люцина застонала.

— Но зато, — Сабина потерла лоб, — я начинаю писать кое-что другое, так что работа у тебя будет, не волнуйся. — Она взяла паузу, чтобы придать этим словам еще бо`льший вес. Раз уж она раскрыла свои планы, нужно обрисовать их в выгодном свете. — Я начинаю… экзистенциальный роман. Материал я собираюсь почерпнуть из собственного кризиса, но хочу придать ему универсальное звучание.

Люцина закрыла лицо ладонями, но тут же встала:

— Извини, мне нужно в уборную. Моя булимия не выдерживает такого напряжения.

Сабину овеял сильный шипровый аромат. Хотя она и предвидела реакцию агентши, но все равно почувствовала себя предательницей. Впрочем, эту мысль она быстро отогнала, тем более что в ней нарастало бешеное раздражение на официанта, который с важностью не то производящего вскрытие черепной коробки нейрохирурга, не то Пикассо в порыве творческого исступления прохаживался мимо стола, демонстративно игнорируя Сабину.

— Простите! — наконец решилась она. — Есть у меня шанс дождаться кофе хотя бы к вечеру?

— Да-да, тебе помочь? — Лицо официанта приняло неопределенное выражение.

— Да, ты мне очень поможешь, если принесешь наконец мой кофе, — процедила Сабина, изо всех сил стараясь не взорваться.

— Как только он будет готов, уверяю, я его принесу. Видишь ли, у нас действует очередность заказов, — ответил парень с высокомерно-поучающей интонацией, точно он университетский профессор, и отошел, повиливая бедрами.

«Наверняка он еще и плюнет мне в кофе», — разочарованно подумала она и отпила глоток воды из стакана Люцины.

Еще какое-то время Сабина сидела, бездумно таращась на клиентов кафе. В голове бурлили самые что ни на есть разнообразные мысли. На протяжении одной и той же минуты она чувствовала себя то виноватой, то разъяренной.

Ее размышления прервались одновременным появлением побледневшей Люцины и скучающего официанта, который поставил перед Сабиной высокий стакан с кофе.

— Пожалуйста, — произнес он тоном официантки бара «Мишка»[5].

Люси тяжело плюхнулась на стул.

— Сонечка, — заговорила она, вздохнув, — у тебя кризис. Я понимаю. Правда, понимаю. Выгорают рано или поздно все, и не думай, что я от этого свободна. Я это все знаю, знаю…

Сабина молча застыла в ожидании неизбежного «но».

— Но, — Люси выпрямилась, — безвыходных ситуаций не существует. И выход я найду. — Она треснула кулаком по столу, да так, что даже официант-пофигист встрепенулся и злобно взглянул на нее.

— Люцина, — Сабина погладила ее по руке, — выход тут один: мне надо перестать производить это дерьмо.

— Прекрати обесценивать свою работу! — повысила голос Люцина. — Прекрати — и все тут! Ты не дала мне и слова сказать, напрочь сбила меня с толку этим своим откровением, а ведь я собиралась тебе сообщить, что «Пятый канал культуры» пригласил тебя на телезапись! Куда-куда, а туда производителей дерьма не приглашают, не так ли? — Люси торжествовала. — Разве это не подтверждение того, что ты писательница, а не какой-нибудь говнотворец? Если уж это не свидетельствует об уровне автора, тогда я не знаю, что о нем свидетельствует!

— Да ты что? На «Культуру»? Меня?

— Тебя-тебя, Фома неверный. В четверг. Передача посвящена роли писателей в обществе.

— И они приглашают меня, чтобы я… выступила как писательница?

— Нет, чтобы ты кофе в студию на подносе приносила! — Люцину трясло. — Разумеется, ты в статусе писательницы, дура эдакая! Так что пересмотри свои идиотские идейки да принимайся за работу, потому что лучшее — враг хорошего! О передаче я еще напишу тебе по электронке, а сейчас, извини, мне пора. Ты довела меня до ручки, теперь мне нужно перезагрузиться, иначе меня удар хватит. — Молниеносно собрав свои вещи, она добавила, уже уходя: — Ты ненормальная. Ненормальная, и все тут.

И испарилась.

Огорченная Сабина потянулась к своему стакану — кофе был совершенно холодным.

* * *

Наступил четверг, день, когда должна была состояться передача на столь ценимом творцами высокой культуры телеканале, и Сабина неожиданно для себя обнаружила, что волнуется. Она вообще не любила выступать публично, но на этот раз дело было даже не в том. Скорее, это был не ее мир: она ощущала, что принадлежит к иной категории, нежели те писатели, которые регулярно появляются на этом амбициозном канале. Ну что ж, возможно, вскоре это изменится, утешала она себя.

Студия «Пятого канала культуры» находилась за городом, среди каких-то бараков и складских помещений. Таксист, который вез Сабину, заехал в ворота не без удивления. В зеркале заднего вида отражалось лицо его пассажирки — лицо, казавшееся знакомым, но ему не удавалось определить, откуда именно. Кто она, актриса? Может быть, журналистка?

— Вы уверены, что вам сюда? — наконец спросил он.

— Такой адрес мне дали. — На лице Сабины тоже была написана неуверенность: она подозревала, что Люцина сыграла с ней жестокую шутку, и с каждой минутой это подозрение росло. — Улица Земляная, триста сорок пять «В».

— Гм… — задумался таксист. — Гм… Ну, улица и номер вроде совпадают, теперь бы еще эту пристройку «В» найти. — Он медленно проехал еще метров десять. — А что это за адрес? — спросил, когда они проезжали въезд на оптовый склад стройматериалов.

— Телестудия. «Пятый канал культуры».

Таксист резко затормозил.

— Пани, уважаемая, а их телефона у вас нет? Что-то здесь не то. Не может тут быть телестудии… Позвоните-ка им.

Сабина, соглашаясь с таксистом, послушно достала мобилку и откопала сообщение от Люцины с номером телефона какой-то дамы из съемочной группы передачи «Писательский зал».

После третьего звонка откликнулся голос:

— Мария Батор, «Пятый канал культуры». Слушаю.

— Здравствуйте, это Соня Гепперт, — назвала себя Сабина. С годами она набралась опыта и уже знала, когда нужно представляться Соней, а когда можно остаться собой. — Пани Мария, я не уверена, правильно ли еду. Мы петляем среди складов на Земляной, я не могу найти ваше здание.

— Где именно вы находитесь?

— У склада стройматериалов.

— А-а, оттуда рукой подать, — обрадовалась продюсер. — Дальше прямо, у станции техобслуживания свернете налево и проедете еще метров триста. Там будет заброшенный барак, а за ним — наша студия. Над входом надпись «Аккумуляторы».

— Аккумуляторы… Ну хорошо, сейчас буду, — пообещала Сабина и передала указания таксисту.

Когда она уже расплачивалась, он внимательно посмотрел на нее и спросил:

— А вы тоже… это… в культуре работаете?

Она кивнула.

— Пани, уважаемая, занялись бы вы чем-нибудь посерьезнее, видно же, что здесь на хлеб не заработаешь… — Кивком он указал на ободранный вход в телестудию.

Сабина молча выбралась из машины.

Едва переступив порог, она тотчас же оказалась в поле зрения суетливого шефа съемочной группы. Он подал ей руку, которая напоминала дохлую селедку.

— Милош Загаевский, очень приятно, — представился он. — Приглашаю вас на мейк-ап.

«Увлекается парусным спортом, по вечерам в гараже строгает с друзьями маленькую яхту. К работе на телевидении относится как к временному злу, мечтает о кругосветном путешествии…» — не сумела сдержаться Сабина.

Она прошла в небольшую комнату, освещенную трупным светом небольших люминесцентных ламп, и села в кресло. Симпатичная визажистка, сама совершенно не накрашенная, спросила:

— Вы какой макияж предпочитаете?

— Ну, какой-нибудь неброский…

И девушка принялась за работу, ловко смешивая два цвета тонального крема на тыльной стороне ладони, словно художник на палитре.

— Я очень люблю ваши книги, — сказала она, склоняясь над Сабиной и накладывая кистью первый слой макияжа. — Одну я даже принесла с собой — может быть, удастся получить ваш автограф…

Сабина улыбнулась:

— Вам они и вправду нравятся?

— О да. — Девушка взяла прозрачную пудру и стала густо наносить ее на зону под глазами. — Это чтобы тени не осыпались, не волнуйтесь, излишки я удалю. Да, мне нравится Амелия. Это для меня лучший способ расслабиться — вот так посидеть после работы с чашечкой чаю и книгой.

Сабина снова улыбнулась.

— Ну и, разумеется, я жду, когда же выйдет следующая часть… Прикройте глазки, пожалуйста. — Визажистка взяла в руки палитру теней.

В гримерку ворвался шеф съемки Загаевский.

— Ну что там у тебя, Лена? Заканчивай, мы вот-вот выходим в эфир. Гости уже в студии, все готовы. Осталась только пани Соня.

Девушка направила на него убийственный взгляд василиска.

— Милош, я, конечно, прошу прощения, но делать макияж за одну минуту я не умею. Может, если бы ваша студия не находилась в сотне километров от города, гости бы не опаздывали.

Загаевский прикусил губу.

— У тебя есть две минуты, — буркнул он и исчез.

Сабина вопросительно взглянула на визажистку.

— Не переживайте, — успокоила та. — Это не телевидение, а так, пародия. У них и зрителей-то человек двенадцать всего, а важничают эти телевизионщики так, будто и впрямь имеют какой-то вес. На самом деле я еще любезность им оказываю, приезжая сюда, потому что по деньгам ничего на этом не выгадываю. Дело в том, что Марийка Батор — моя хорошая подруга, и она так меня упрашивала, что пришлось согласиться, — засмеялась она.

Когда макияж был закончен, Сабина присмотрелась к своему отражению в зеркале.

— Приятный цвет помады, — похвалила она. — Можно на нее взглянуть?

— Конечно.

Визажистка полезла было в несессер с косметикой, но в эту секунду в гримерке снова появился шеф съемки.

— Все, нам пора начинать!

Сабине подключили миниатюрный микрофон, и Милош повел ее по запутанным коридорам в студию.

— А вот и последняя наша гостья, — анонсировал он ее появление.

У большого круглого стола сидели остальные приглашенные, среди которых Сабина узнала автора репортажей об Украине, получившего за них несколько премий, критика из самого крупного печатного издания страны, который в прошлом году испепелил ее и некоторых других женских писательниц за потакание самым низменным вкусам (его фразу, тоже стилизованную под язык пролетариата и звучавшую как «из говна конфетку не слепишь», цитировал чуть ли не каждый встречный), и — Сабина оторопела — любимую писательницу Ружи, знаменитую Магдалену Телешко. За короткое время она добилась статуса одной из самых влиятельных публичных фигур и теперь высказывалась на любую тему — обо всем у нее было собственное мнение, и это мнение все у нее спрашивали. Она стала дежурным авторитетом газет и публицистических передач, особенно после сенсации сезона — недавно изданного романа «Член и плен», книги о поиске внутреннего «я», книги, с которой Ружа не расставалась ни на мгновение, непрестанно восхищаясь талантом и общественной вовлеченностью писательницы, которая (в отличие от ее, Ружиной, матери, разумеется) действительно «говорила голосом современных женщин». Сабине стало нехорошо.

К ней подошла черноволосая ведущая; лет ей было около тридцати, она носила модную короткую челку и большие очки в красной оправе, которые придавали ей эдакий интеллектуальный шик, хотя красоты не добавляли.

— Я Хелена Тулей, хозяйка «Писательского зала». Мне приятно, что вы приняли наше приглашение, — как-то неискренне проговорила она и проводила Сабину к предназначенному ей месту.

Остальные гости вежливо покивали.

Зажглись прожекторы. В камерах загорелись красные лампочки, и все двенадцать зрителей «Пятого канала культуры», сидящие перед телевизорами, увидели титры любимой передачи.

Разговор был посвящен писательской этике. Что это понятие означает сегодня, пытался разъяснить репортер по вопросам Украины, и его умозаключения усиленно поддерживала ищущая внутреннее «я» писательница. Телешко, потрясая серебряными браслетами из магазина индийских сувениров, непрестанно ссылалась на модных философов и употребляла слова типа «когнитивный» и «дискурс», чем сбивала с толку не только Сабину, но и брюнетку в очках, которая, впрочем, ловко лавировала между подобными интеллектуальными рифами. Сабина на всякий случай помалкивала, не находя для себя места в этой дискуссии, и мысленно проклинала Люцину.

Литературный критик утверждал, что на полках магазинов у нас не книги, а некие книгообразные продукты, что нас захлестывает волна безвкусицы, что любовные романы делают читателей безмозглыми, что нужно с этой всей пакостью бороться и называть вещи своими именами. Телешко кивала головой так энергично, что ее челка подпрыгивала, будто отдельное живое существо, зверек, прицепившийся ко лбу.

Ведущая поправила очки и заглянула в свои записи.

— Пани Соня, а как оцениваете все эти явления вы, представительница так называемой литературы среднего уровня?

Сабина почувствовала, что у нее потеют ладони, точно как на выпускном экзамене по математике. В горле пересохло.

— В каком контексте? — бездумно брякнула она.

Магдалена Телешко внезапно обернулась и, глядя ей прямо в глаза, процедила:

— Ох, да просто скажите нам, вы и впрямь считаете себя писательницей?

Сабина почувствовала, как в ней нарастает внутренний протест против ситуации, к которой ее подвели. В конце-то концов, это уже чересчур! Ей что, уготована здесь роль мальчика для битья? Пускай в глубине души она несвободна от сомнений, но зачем же выслушивать публичные оскорбления? Да она продала больше книг, чем все они вместе взятые и умноженные на пять!

Она бросила взгляд на свою руку: на пальце блестел крупный бриллиант, который она сама себе купила.

— А почему бы и нет? Я пишу книги и этим зарабатываю. Думаю, это входит в определение слова «писательница». Столяр зарабатывает тем, что делает мебель, врач — тем, что лечит людей…

Телешко посмотрела на нее с нескрываемым отвращением:

— Видите ли, сегодня, к сожалению, книги пишут все, но, прошу меня простить, это примерно как сравнивать маляра-штукатура с Микеланджело.

Это была уже тяжелая артиллерия, но Сабина увернулась от удара и в долгу не осталась:

— О, это правда, пишут все, но лишь немногие этим зарабатывают, — будто нехотя бросила она. — Им платят сами читатели, покупая их книги. А не иностранные фонды, которые раздают пособия по бедности, именуемые почему-то стипендиями — наверное, с целью конспирации и утешения бедных бумагомарателей.

Сабина обвела взглядом присутствующих и по выражению их лиц поняла, что затронула очень скользкую тему.

Но было уже поздно: на нее будто что-то нашло. Может, потому что эту чертову Телешко ей столько раз подсовывали как пример «настоящей писательницы». Да, может быть, именно из-за Ружи… Вероятно, дело было в том, что Сабине хотелось услышать хоть что-то приятное от собственной дочери.

Тем временем чертова Телешко снова зазвенела серебряными браслетами.

— Если это был камень в мой огород, то… не знаю, отдаете ли вы себе отчет, с кем вообще имеете дело.

— Ну что ж, о ваших книгах действительно мало что слышно. Оно и неудивительно, при таких-то тиражах… Но вы не беспокойтесь, я потрудилась поискать в «Гугле» ваше творчество. — Сабина, к собственному изумлению, давила на рычаг стервозности по максимуму. Внутри у нее все кипело. — Может, вы нам наконец расскажете, с кем нужно спать, чтобы получить статус самой выдающейся писательницы?

После этих слов замерли все, в том числе и сама Сабина, которая лихорадочно думала: «Неужели? Неужели я действительно сказала это вслух?»

Единственное, что было слышно в этой оглушительной тишине, — сдавленный смешок одного из операторов. Ведущая нервно рылась в своих записях, выискивая хоть что-нибудь, что могло бы перевести разговор в другое русло. Камера показывала обескураженное лицо Телешко: она глотала воздух, силясь восстановить дыхание. На помощь ей пришел критик, который уже взял эмоции под контроль.

— Вы делаете из себя посмешище! — выплюнул он в сторону Сабины. — Это безобразие! Вести разговор на таком уровне абсолютно недопустимо.

— Я посмешище? — Сабина быстро прикинула, что, сказав «А», нужно говорить и «Б»: положение все равно уже не спасти. Она приподняла красиво очерченные брови. — Посмешище — это вы с вашей рубрикой для узкого круга избранных, которая выходит в газете раз в месяц. Вы с вашим раздутым эго, которое с трудом помещается в этом бараке, переделанном в телестудию. Вот она, ваша культура! Лицемеры! — Отстегнув микрофон, она отшвырнула его на стол. Два оператора не успевали снимать эту сцену с разных ракурсов.

Сабина встала и вышла из студии. Она боялась, что если кто-нибудь сейчас ей что-то скажет, то вместо ответа она просто врежет в рожу. Понятно, затем ее сюда и пригласили: чтобы на контрасте с этими творцами, которых волнуют исключительно важные вопросы, показать, как она мелка. Унижение пронзало ее насквозь, переполняло каждую клеточку. Она была готова расплакаться.

Схватив пальто и сумочку, она выбежала из барака. Достала телефон. На экране мигала кнопка «Сообщение». Сабина быстро кликнула на нее. От Ружи. «Я тебя стыжусь. Ты мне больше не мать».

— Б**, б** и еще раз б**!

Ей хотелось швырнуть телефон в грязь. Она ощущала, как пульсирует жилка на виске, еще мгновение — и лопнет, заливая кровью то злополучное пространство, в котором рождались все персонажи ее отвратительных романов.

Сабина оперлась о стену. Попыталась выровнять дыхание. Позвонила в службу такси. Время ожидания — двадцать минут.

Это время она решила сократить и направилась навстречу машине. Шагала между складами и бараками на высоких каблуках, то и дело спотыкаясь на выбоинах. Выбрала номер Люцины, нажала. После трех звонков та взяла трубку и защебетала:

— Ну, как твои дела, дорогуша? Все удачно?

— Люцина, твое счастье, что я до тебя сейчас не могу дотянуться… Оторвать бы твою рыжую башку! — заорала Сабина в трубку. — Ты меня под монастырь подвела! И хуже всего то, что ты отлично знала, что делаешь, мерзавка!

— Я понятия не имею, о чем ты, бэби. — Прикидываться дурой Люси умела прекрасно, в этом ей не было равных.

— О том, что я выглядела не просто особой, напрочь лишенной таланта и права писать хоть что-то, но и законченной идиоткой.

— Ну что ты, Сонька… Ты преувеличиваешь, правда. Я все видела и уверяю тебя, что выступила ты блестяще, была очень откровенной, решительной… В конце концов, ты всего лишь защищалась!

— Я оскорбила верхушку польского литературного мира. Это п**, меня теперь уничтожат, понимаешь? Придется мне взять новый псевдоним. А ты… Ты же знала, что бросаешь меня на растерзание, знала — и даже не колебалась! Все как всегда, Люси, все как всегда. Я сыта по горло, блин!

— Что ты говоришь? Ты замечательно выкрутилась, когда тебе задали вопрос о литературе среднего уровня.

— Это был не вопрос, а нападение. Впрочем, ты утвердила меня в правильности моего решения, и я надеюсь, б**, что тебе очень жаль. Амелия Крук умерла, и сейчас я оскверню ее жалкие останки. Не смей мне больше звонить!

Сабина отсоединилась, со злостью нажав на экран смартфона. Заметив маячащее вдалеке такси, она замахала рукой, словно потерпевший кораблекрушение, который с необитаемого острова сигналит проплывающему кораблю.

Прошло два часа, и на фан-страничке Сони Гепперт в Интернете появился пост со ссылкой на передачу «Писательский зал»:

Дорогие мои! Сегодня я приняла приглашение «Пятого канала культуры» на культовую передачу «Писательский зал». Мы с Ежи Бобковским, Пшемыславом Новицким, Магдаленой Телешко и Янушем Червинским говорили о роли писателя в обществе. Это был блестящий и полезный обмен мнениями на высшем уровне — рекомендую самым взыскательным людям, которые и от жизни, и от журналистики хотят немного больше. А я возвращаюсь к работе — Амелия не позволяет мне оставлять ее надолго!

Люцина нажала «Еnter» и с удовольствием наблюдала, как под ссылкой появляются комментарии и увеличивается число репостов. Так и надо! Неважно, что говорят, главное — чтобы говорили! There is no business like show business![6]

Глава 3

Тоже мне селебрити, жалкое существо!

Зачем вообще было эту дешевку приглашать к культурным людям?

Продажная кобыла, она разбирается в литературе, как свинья в апельсинах. Сколько лет уже дурит людей своими книжонками, считает себя великой писательницей, а сама отвратительна!

Дамочка, ты хоть раз выйди из своего элитного жилища и полюбопытствуй, как живут люди на 1500 злотых в месяц.

Сама небось трахается направо и налево.

Может, пора проверить постель пани Гепперт?

Сабина, точно загипнотизированная, всматривалась в экран айпада, медленно прокручивая страницы. Сотни, тысячи комментариев о ней в Интернете. На всех порталах о жизни знаменитостей. Такой рекламы «Пятый канал культуры» не знал за все время своего существования. Началось все с текста в «Суперфакте»:

По праву богатого? Соня Гепперт унижает писателей, едва сводящих концы с концами, и обвиняет конкурентку, что та сделала карьеру через постель.

Ну а потом ка-а-ак пошло! Все принялись копировать этот текст на свои ресурсы, склонять на все лады, анализировать. Разворачивались все новые и новые ветки интернет-споров, высказывались какие-то официанты из ресторана, в котором Сабина якобы обедала и закатила скандал, а в конце концов заорала: «Я вас уничтожу! Вы не знаете, кто я такая!» — и ушла, не заплатив. Появилась страничка «Читаем Соню Гепперт для стеба», где постили самые неудачные фотографии писательницы и фрагменты ее книг; а кроме того, очередные высказывания каких-то людей, которых Сабина отродясь в глаза не видала, а они выдавали на-гора все новые и новые примеры ужасного поведения этой «писаки», как то: влезание без очереди в такси на стоянке, скандалы в отелях и в аэропортах. «Фейсбук бурлит!» — сообщал основной портал светских сплетен, порождая очередные тысячи комментариев. Ибо ничто так не раздражает людей, как чье-то чувство превосходства.

Виновница всего этого тарарама, правда, уже перестала плакать и обвинять себя во всем происходящем, поскольку была, как-никак, спровоцирована, — но все надеялась, что рано или поздно пробудится от этого дурного сна. Ее агентша не отвечала на телефонные звонки. Хитрая стратегия — переждать, пока все утрясется.

Так или иначе, все это было каким-то безумием: фабрика лжи в гигантских масштабах производила высосанные из пальца истории, которые начинали жить своей жизнью. Что ж, Сабина никогда не уделяла особого внимания социальным проблемам, ходила иногда в норковой шубе, покупала дорогое белье и лучшие кремы, но ведь это еще не значит, что можно называть ее «тупой швалью, которая делает карьеру через постель» или «стареющей коровой, которая понятия не имеет, как живут на прожиточный минимум». Ложью были все эти сплетни о якобы ее безобразном поведении в парикмахерских и кафе, ложью было девяносто девять процентов из всего того, что она читала сейчас о себе в Интернете.

Она взглянула на телефон, который как раз заряжался от розетки возле кровати. Скорее машинально, нежели обдуманно, выбрала из списка мобильных номеров единственный стационарный — тот, что начинался с цифр 32.

Где-то в глубине одной из квартир в Катовице зазвонил телефон.

— Алло, — после трех гудков отозвался хрипловатый баритон.

— Мариуш? Это я… — слабым голосом произнесла она.

— Сабина? — Голос мужчины в трубке зазвучал более участливо. — Что происходит?

— Да я и сама, б**, не знаю… — в отчаянии простонала она.

Если Сабина считалась царицей женской литературы, то Мариуш Зыгмунтович был безраздельным властелином мира детективов. Они не могли быть конкурентами, и, возможно, именно этот факт способствовал их удивительной дружбе. Сабина и Мариуш никогда не виделись вживую. Познакомились они в те времена, когда она была еще журналисткой, а он — уже довольно известным писателем. Она провела с ним интервью по телефону, и текст он принял без существенных правок, что было в его случае практически исключением. Зыгмунтович был известен как большой оригинал, отшельник и чуть ли не мизантроп — любовью к ближнему он явно не горел. Тем труднее Сабине было понять, почему именно ее он решил впустить в свою осажденную крепость, а затем и одарить небывалым доверием. Возможно, его тронуло то, что Сабина, ни капли не обидевшись на его, мягко говоря, малообщительность во время интервью, сама обратилась к нему вскоре после успешного выхода «Дождя, который к счастью» и попросила дать несколько профессиональных советов. Тогда она уже начала осознавать, что ее спонтанная писанина — не такая уж и ерунда, и столкнулась с ожиданиями читателей, возросшими после неожиданного успеха ее первой книги. Опытный писатель, внимательно прочитав то, что Сабина ему отправила, дал всего один совет: «Вот так же пиши и дальше и не беспокойся о том, что о тебе будут говорить и как отзываться. У тебя инстинкт. Этому не научишь».

Зыгмунтович был на несколько лет старше Сабины. В Катовице он жил с самого рождения и никогда оттуда не выезжал. Его детективы в стиле ретро, сюжеты которых разворачивались во время оккупации, имели несколько неоднозначную славу. Кроме умело созданной интриги и педантичного соблюдения исторических деталей, творчество Зыгмунтовича отличалось исключительно смелыми эротическими сценами, которые, несомненно, внесли огромный вклад в популярность его романов.

Знакомство двух писателей началось с обмена электронными письмами, а продолжилось по телефону, и вскоре эти периодические телефонные разговоры, длившиеся бесконечно, вошли у них в привычку. «Киска, мне уже пора ревновать?» — комментировал, бывало, Анджей, застенчиво улыбаясь, когда его жена снова более чем на час запиралась в комнате с телефоном. Эти намеки она не воспринимала всерьез, зная, что ревнующий Анджей — это оксюморон: измены попросту не вписывались в прямолинейную картину его мира. Да и причин ревновать не усматривалось: ее отношения с Зыгмунтовичем были лишены всяческой эротической окраски. И хотя из-под его пера рождались разжигающие воображение сцены для взрослых, в непосредственном общении их автор был деловит, местами подчеркнуто принципиален, и ни о каком флирте — даже невинном — не могло быть и речи.

Впрочем, это не означало, что разговоры с Мариушем были скучны или слишком предсказуемы. Друг Сабины был увлекательным собеседником — блестяще интеллектуальным и немного саркастичным: иронией он пользовался мастерски. «Королевскую чету» литературы связывало также глубокое равнодушие к собственным успехам, прежде всего к тяготящим последствиям этих успехов, и ненависть к своим героям, принесшим им деньги и славу, но отнявшим покой и чувство жизненной свободы.

— Теодора нужно познакомить с Амелией. У них будет пылкий роман с роковым концом: они погибнут от тайфуна, который, как на грех, разбушуется над предместьями Клодзко, где пара будет проводить романтический уик-энд, — начинала Сабина.

— Да, но незадолго до этого Амелию изнасилует и жестоко изобьет Теодор, охваченный никогда ранее не случавшимся с ним приступом бешенства, — подхватывал Зыгмунтович.

Вот уже несколько лет их ритуалом и излюбленным развлечением было выдумывание все более абсурдных способов умерщвления своих персонажей. (Теодор Бальцар, мрачный комиссар полиции, был главным героем детективной саги Зыгмунтовича.)

Однако на этот раз было не до шуток. Положение у Сабины сложилось серьезное: из монитора на нее изливались нескончаемые волны ненависти — одна за другой. Такое удручило бы и самого крутого парня, не то что Сабину, привыкшую к милым письмам восторженных читательниц.

— Включи компьютер и посмотри, что происходит, — сказала она в трубку.

— Погоди-ка. — Послышался звук загружаемого компьютера, и после паузы Зыгмунтович произнес: — Ну, Сабина, у тебя есть яйца!

— Яйца, может, и есть, а вот инстинкта самосохранения, похоже, нет. И что мне теперь делать, Мариуш?

Писатель тяжело дышал, похрипывая в трубку.

— Гм… Наверное, ничего. Все, что ты сейчас сделаешь, обернется против тебя. Пережди. Волны дерьма в Интернете пробегают быстро. Через несколько дней их жертвой станет кто-нибудь другой.

— Легко тебе говорить — пережди… Они же меня линчуют.

— Да ладно тебе!

— Нет, в самом деле…

— Сабина, — Зыгмунтович говорил без капли сомнения в голосе, — это всего-навсего Интернет.

— Но за этим стоят реальные люди.

— Успокойся, у каждого свои проблемы и счета, которые надо оплатить, у кого-то мать с болезнью Альцгеймера, у кого-то кредит во франках… Ты что, всерьез думаешь, что их волнует твоя жизнь? Это все спектакль.

Сабина призадумалась:

— Ты так полагаешь?

— Ну а скажи, как повлияла на твою жизнь заварушка с той куколкой, что по пьяной лавочке закатила скандал в театре?

— Никак.

— А если б ты встретила ее сейчас, то что?

— Ничего.

— Вот именно. И обдумай это. Тебе ничего не угрожает. Сегодняшние скандалы — не то что давнишние. Сегодня никто никого не вызывает на дуэль. — Писатель ловко намекнул на героя своего последнего романа, который, защищая честь дам, отправлял мужчин к праотцам.

Разговор с Зыгмунтовичем придал Сабине оптимизма. «Может, и впрямь нечего психовать? Еще немного, и все обо всем забудут. Ну, кроме Магдалены Телешко, но ее неприязнь мы уж как-нибудь переживем».

Она решила принять душ с ароматными маслами, чтобы расслабиться и смыть с себя всю эту грязь. Но когда струи теплой воды сбегали по ее волосам, внезапно раздались адский грохот — кто-то что было сил колотил в дверь — и дикий ор:

— Ты ненормальная! Ненормальная!

Вода заливала Сабине глаза, и она принялась на ощупь искать выключатель на мудреной панели управления. Увы, вместо того чтобы перекрыть подачу воды, она нечаянно потушила свет и включила радио, что еще сильнее разъярило рвущуюся в ванную Ружу.

— Тебе не удастся заглушить свою совесть этим идиотским радио! Ты не заставишь меня замолчать! Ты позоришь меня, и все. Я тебя ненавижу!

Наконец у Сабины получилось перекрыть воду. Она вылетела из душевой кабинки, скользя на мокром полу, наспех обмоталась полотенцем и закричала:

— Эй, Ружа, подожди! Я тебе все объясню!

— Не желаю я слушать твои жалкие объяснения! Ты публично оскорбила мою любимую писательницу и продемонстрировала, насколько презираешь людей, которые беднее тебя! Ты, из года в год жравшая дешевые рыбные консервы на ужин! Никогда тебе этого не прощу! Никогда!

Хлопнув дверью, Ружа выбежала из квартиры.

Сабина оперлась спиной о стену, и слезы сами потекли из глаз.

* * *

Электронное письмо от Люцины вызвало в Сабине нервную дрожь:

Сонька, я надеюсь, ты не расстраиваешься. Это слава, все в порядке, все о нас пишут. Помни: не важно, что пишут, главное — чтоб упоминали имя. Кроме того, у меня возник гениальный план, как разрулить ситуацию, чтобы все тебя опять полюбили. Ты будешь довольна.

Love[7].

Твоя агентша

Писательница тут же потянулась за телефоном. «Привет, ты звонишь Люцине Кораб-Ольшанской, я сейчас не могу говорить, оставь сообщение, и я перезвоню», — бархатным голосом отозвался автоответчик. Сабину охватил страх. Она была на сто процентов убеждена, что в кризисном управлении — особенно когда кризис касается имиджа — Люцина не лучший специалист. Да и все «гениальные планы» в ее исполнении обычно заканчиваются провалами. А значит, стоит ожидать чего-то ужасного.

Сабина целый день провела в ожидании катастрофы, которая надвигалась подобно афтершоку после землетрясения и могла ее добить. Она все время обновляла страницы самых популярных таблоидов и порталов светских сплетен. Забивала в поиск свое имя и фамилию — но, кроме уже виденных текстов и все возрастающего числа хейтерских комментариев, не находила ничего нового и в конце концов махнула рукой. Позвонила Руже, та тут же отключилась; снова набрала номер Люцины и оставила еще одно сообщение на автоответчике; наконец, обессиленная ожиданием очередного кошмара, упала в кровать. Уголком глаза Сабина заметила сквозь дверную щель, как в коридоре зажегся свет, — пришел Анджей, а общаться с ним сейчас ей хотелось меньше всего. Она накрылась одеялом и закрыла глаза.

Проснувшись, она услышала, что в ванной шумит вода и Анджей, как обычно, напевает под душем какие-то дурацкие песенки, и накрыла голову подушкой. Полежала еще немного, позволяя мыслям течь свободно. «Не полезу в Интернет, пока не позавтракаю», — пообещала себе она, силясь взять под контроль растущий страх.

Сабина встала, набросила шелковый халатик и босиком прошла в кухню. Включила кофемашину и открыла холодильник в поисках молока для пены. Достала йогурт, хлопья и купленные на экорынке ягоды. Ожидая, пока большой автомат, которого не постыдилось бы и приличное кафе, разогреется всей своей дизайнерски-причудливой глыбой, Сабина оперлась о дверцу холодильника. На кухонной стойке лежал айпад. «Не надо, — сдерживала себя она. — Спокойно».

Она подставила чашку под кран автомата. Черная как смола жидкость начала распространять по кухне восхитительный аромат. «А-а, да черт с ним!» — не выдержала Сабина и взяла в руки планшет. Забила в поисковик свой псевдоним. «Кофейный автомат за тридцать тысяч? Вот какая роскошь дома у Сони Гепперт!» — гремела главная страница крупнейшего польского таблоида, и пущей выразительности этому заголовку добавлял фотоколлаж, на котором голодающий чернокожий ребенок нищенским жестом протягивал руку, стоя на фоне роскошного кофейного автомата.

Сабина почувствовала, как кровь отливает от головы.

Таблоид разместил интервью с Анджеем, который с обезоруживающей искренностью рассказывал, какой хороший человек его жена. Говорил о ее благотворительных жестах по отношению к бедным детям, о посылках на праздники для многодетной семьи из Подлясья, о том, что как-то они даже взяли собаку из приюта (правда, собака уже сдохла). Да, разумеется, у Сони Гепперт есть свои слабости, взять хотя бы кофемашину, эта покупка немного обеспокоила даже его, Анджея, но что поделать, писатели имеют право на капризы.

Сабина читала интервью и ощущала, как с каждым абзацем у нее поднимается давление. Жилки на лбу пульсировали так, словно вот-вот лопнут. Дышать становилось все труднее. Она села на пол у кухонной стойки, кофемашина тихо урчала над головой. Из ванной, оставляя мокрые следы на полу, вышел благоухающий свежестью, довольный Анджей в белом полотенце, окутывавшем его, словно тога. Из двери вслед за ним выплыли клубы пара.

— Милая, тебе хорошо спалось? А что это ты на полу делаешь? Упало что-то? — весело заговорил он с Сабиной и нажал кнопку кофемашины. — Сколько раз я говорил вам: сделали кофе — и выключайте эту штуку, она же электричества жрет немерено!

Едва Анджей произнес последнее слово, как из-под кухонной стойки на него набросилась собственная жена. Она вновь обрела силы и теперь была похожа на внезапно атакующую кобру.

— Я тебя убью, убью, дебил! Где нож, я тебя убью! — орала она, схватив его за горло.

Обескураженный нападением супруг пытался защищаться, одновременно поддерживая белое полотенце, которое в столь нестандартной ситуации неумолимо начало съезжать.

— Сабинка, что ты вытворяешь? — хрипел он. — Что на тебя нашло, дорогая?!

— Осел! Ты осел! Ты… — Голос Сабины сломался, и крик перешел в плач. Она завыла, точно раненый лось. — Я убью тебя, убью Люцину, а потом убью себя.

Она резко отпустила шею мужа. Тот отпрыгнул на безопасное расстояние и принялся ощупывать горло.

— Что на тебя наехало?

Вместо ответа она швырнула в него айпадом, и Анджей успел поймать его в последний момент, иначе гаджет ударился бы о стену и разлетелся на куски.

— Смотри, читай, а потом иди и убейся сам. Я больше не хочу тебя здесь видеть. Никогда!

Анджей пробежал взглядом по экрану.

— Сабинка, но ведь тут ни грамма неправды, — пробормотал он.

— Да, Анджей, я знаю. И сейчас я скажу тебе еще кое-что, в чем тоже не будет ни грамма неправды. — Нарыв у нее внутри созрел и лопнул. — Я тебя не люблю и не хочу больше иметь с тобой ничего общего. Пожалуйста, уходи и не возвращайся. Я давно собиралась тебе это сказать: я хочу развода.

Глава 4

Сабина была дома одна. Анджей, сокрушенный и, кажется, все еще не верящий, что это происходит с ним на самом деле, был принудительно выселен в их старую однушку на Хомичувке. Ружа в рамках бойкота вот уже третью ночь оставалась у подруги. Она оказалась достаточно любезной, чтобы поставить Сабину в известность об этом, но, отправив сухое сообщение «Я ночую у Зузы», не пожелала выходить на контакт ни в какой форме. Итак, никто из домашних под боком больше не вертелся. Но желанная еще недавно тишина, окружившая Сабину в ее просторной и в то же время странно гнетущей квартире, теперь совершенно не радовала. Роскошное жилище стало тюрьмой. Сабина почти перестала выходить из дому. Травля, устроенная ошалевшими таблоидами, перемолола ее, точно мясорубка.

Она уже не могла рационально рассуждать, зачем случайный прохожий лезет в карман куртки: то ли чтобы выхватить фотоаппарат и быстро направить на нее объектив, то ли его жест, на удивление, никакого отношения к ней не имеет. Везде ей мерещились вытаращенные глаза и любопытные рожи, гримасы нездорового людского интереса. Мир хотел сожрать ее, и она чувствовала себя беззащитной. И одинокой. Вокруг нее сужалось кольцо врагов — и не было ни одного союзника. Люцина больше вредила ей, чем помогала, а Мариуш Зыгмунтович хоть и поддерживал, но был слишком далеко. Родственники… Сабина даже не знала, есть ли они у нее еще.

Шаркая атласными туфельками, которые служили ей тапочками, она вошла в кухню. Проклятая кофемашина была задвинута в самый дальний угол под столом. На ее солидном корпусе не было и следов варварского обращения хозяйки: Сабина несколько раз зверски пнула ее и больно ушибла пальцы ног, а автомат продолжал невозмутимо поблескивать хромом и сталью (тридцать тысяч злотых, как-никак!). «Что ж, своих денег эта вещь стоит, повредить ее непросто», — признала писательница. Взглянула на стенные часы. Два часа пополудни и двадцать минут. Превосходное время для начала рабочего дня.

Дни, ночи, обязанности, планы — все это потеряло всяческое значение. Время сливалось в однородную, тягучую, как слизь, магму. Сабина заботилась лишь об одном: как отключить голову. На помощь пришло вино. Когда — несмотря на последовательно увеличиваемые дозы — эффективность этого средства начала снижаться, у Сабины возникла гениальная идея сочетать его с успокаивающими таблетками. Эта смесь обеспечивала ей долгие часы непрерывного сна, который, право, стоил всех денег мира.

Сейчас вид длинного ряда пустых бутылок на кухонном столе пробудил в отупевшем сознании писательницы легкое беспокойство. «Надо позвонить в службу помощи по дому…» — подумала она, но тут же осознала, что таким изумительно простым решениям больше нет места в ее жизни. «Черт подери! Недоставало еще, чтобы здесь крутилась какая-нибудь любопытная баба». И она решила прибраться сама, но позже — сейчас у нее не было сил даже убрать куда-нибудь бутылки.

Вдруг она подскочила: раздался звонок в дверь.

В первое мгновение Сабина хотела взять и спрятаться в комнате. Авось этот незваный гость, который пытается пробиться в ее бастион, развернется и уйдет восвояси. Она заткнула уши, чтобы не слышать настойчиво повторяющихся звонков. Бесполезно: назойливый гость не сдавался. В конце концов, ступая на цыпочках и затаив дыхание, Сабина отважилась подкрасться к двери и посмотреть в глазок.

— Ружа!

Облегчение при виде дочери было безмерным. Поспешно открыв дверь, Сабина бросилась к девушке и — впервые с незапамятных времен — обняла ее. Буквально повисла на ней. Она прижималась к своему ребенку, ощущая в себе невероятный прилив любви. Глаза ее наполнились слезами.

— Ты вернулась! Как же я рада, наконец-то ты вернулась! Моя Ружа, милая, дитя мое… — бормотала Сабина.

Наконец она почувствовала, что Ружа не отвечает на ее объятия, и осторожно отлепилась от дочери. Взгляд той нельзя было назвать теплым.

— Я забыла ключ. Почему ты не отвечаешь на звонки? — Действительно, мобильник Сабины давно уже был отключен. — И что ты с собой сделала? — В голосе Ружи звучало отвращение.

Сабина неохотно бросила взгляд на зеркальную стену в коридоре. Что ж, вид у нее и впрямь жалкий. От собственной безупречной версии с фоторекламы косметической линии для зрелых женщин она теперь отличалась неизмеримо. Сабина не могла припомнить, сколько уже дней не принимала ванны. А в связи с этим ей и переодеваться казалось излишним, и она изо дня в день ходила в том, что и одеждой-то называть не хотелось: в длиннющей, почти до колен, растянутой блузе, выуженной из дальнего угла шкафа, и в халате — когда-то белоснежном, а теперь посеревшем и перепачканном пятнами от вина. Кроме того, приходилось с сожалением констатировать, что после прекращения ежедневного ухода за кожей с использованием лучших косметических средств ее лицо выглядело вовсе не так впечатляюще. На коже выступили морщины разной глубины, она потеряла блеск и приобрела какой-то синюшно-серый оттенок. Писательница уже не казалась цветущей сорокалетней леди, радостно проживающей лучший период жизни, — теперь это была уставшая женщина средних лет, на лице которой отражалась нанесенная ей травма.

И весь ее энтузиазм по поводу возвращения дочери внезапно испарился.

— Я все обдумала, — начала девушка, когда они вошли в гостиную. — Надеюсь, ты полностью осознаешь зло, которое мне причинила.

«Из этой соплячки получился бы неплохой прокурор. Ей явно стоит сменить направление образования», — думала Сабина, стараясь сохранить спокойствие под обвиняющим взглядом дочери. Она чувствовала легкий стыд из-за того, что минуту назад обманулась и обрадовалась, увидев Ружу.

— Я не вижу смысла в дальнейшей жизни здесь, — продолжала дочь, и у Сабины сердце подпрыгнуло куда-то к горлу. «Мамочки, что она болтает?! Она хочет покончить с собой?! Из-за меня?!»

— Я совершенно, абсолютно, стопроцентно скомпрометирована. Я не могу показаться людям на глаза.

«Да уж, я тоже», — невзирая на всю серьезность ситуации, с иронией отметила про себя Сабина.

— Я подумывала о смене фамилии, но это не имеет смысла. Все равно люди будут ассоциировать меня с тобой. Кроме того, смена фамилии скорей ударит по отцу, а ведь он ни в чем не виноват. — Вторую часть предложения Ружа особенно выразительно подчеркнула. — Я знаю одно: мне надо исчезнуть.

— Но, дитя мое… — Сабина попыталась прервать эти зловещие умозаключения. — Умоляю тебя, не делай поспешных шагов. Все, что случилось…

— Не перебивай меня! — отрезала Ружа, и Сабина смиренно вжалась в спинку дивана. — Я уезжаю.

— И куда? — машинально спросила мать, ощутив большое облегчение, что ее самые страшные опасения не подтвердились.

— В Нью-Йорк.

— В Нью-Йорк? — Сабина, опомнившись от первого шока, приподняла брови. Что эта девчонка опять удумала?

— Да, в Нью-Йорк, — повторила Ружа таким тоном, будто обращалась к умственно отсталому ребенку. — Это единственное место, где я смогу начать все сначала. — Ее голос звучал все вдохновеннее. — Только там я снова смогу смотреть в зеркало без стыда. Без стыда за тебя!

Сабина вздрогнула. Неужели ее дочь одержима духом обезумевшего проповедника?

— И надолго ты туда собираешься? — Она попыталась перенаправить разговор в более приземленное русло.

— Навсегда! — Ответ прозвучал патетически.

— И что ты будешь там делать? — Мать решила, что терпеливая беседа в стиле «как ни в чем не бывало» будет лучшей стратегией, чем откровенное выражение глубокого скепсиса относительно идей дочери.

— Жить. Снова дышать полной грудью. Очищаться от грязи, которой меня перепачкали.

От возрастающей экзальтации Ружи у Сабины заныли зубы.

— А поконкретнее?

Дочь медленно выдохнула:

— Учиться буду.

— О! — Это уже вызвало в Сабине неподдельный интерес.

— На актрису. Там лучшая школа актерского мастерства. Обучение проходит по методике воплощения с элементами глубинной психологии, — с видом знатока разглагольствовала Ружа.

— А как же твое мульти-культи? Это тебе уже не интересно?

Ружа пожала плечами:

— Все же это не совсем то, что надо. В этой стране нет по-настоящему свободного образования. Актерское мастерство — единственное, что может мне помочь. Помочь хоть как-то освободиться от того, во что ты меня втянула. — Последнее предложение она проговорила почти мстительно.

— Но… как ты себе это представляешь? — беспомощно спросила Сабина. На конфронтацию у нее не было сил — узнать бы, что надумала дочь.

— Так и представляю. Школа стоит две с половиной штуки в месяц. Баксов. Да еще сверху — мне на жизнь. Как-никак, Нью-Йорк — дорогой город. Будешь перечислять бабки мне на счет, и заметано.

Лицо писательницы в эту минуту имело не самое умное выражение.

— Вот и все, что я хотела тебе сказать, Сабина. Ах да, вот еще что, — Ружа, прищурясь, взглянула на мать. — Напоминаю тебе, что каждый день, проведенный здесь, — это для меня неописуемый кошмар. Поэтому, видишь ли, смотаться я хочу как можно скорее.

Не дожидаясь ответа, она хлопнула дверью и исчезла так же внезапно, как и появилась.

Единственное, на что у Сабины после этого хватило сил, — это выпить две волшебные таблеточки и снова нырнуть в постель. Но спала она недолго. Среди ночи проснулась и соскочила с кровати. Мысли ее были на удивление ясными.

«Вопрос номер один — может быть, не самый важный, но по крайней мере такой, на который легко дать ответ: мне это вообще по карману? Ну… в целом — да. Ладно, идем дальше. Разумная ли это идея? Нет, абсолютно дурацкая. С другой стороны, она не более дурацкая, чем любая другая, которая может прийти в голову Руже. Достаточно ли Ружа взрослая, чтобы в одиночку так далеко ехать? Не знаю. Кажется, я вообще плохо ее знаю. Нужно поговорить с Анджеем…»

В последний момент Сабина сориентировалась, что три часа ночи — не лучшее время для родительских совещаний, и решила не звонить мужу прямо сейчас, а подождать до утра. Она заварила чай и почувствовала облегчение, когда в желудке в кои-то веки оказалось что-то теплое и не содержащее алкоголя. Нью-Йорк, актерское мастерство — все это звучало, разумеется, бесконечно абсурдно, но кое-что не давало Сабине отклонить идею Ружи. Укоры совести.

«Все это какой-то кошмар. Но будем честны: я сама подтолкнула эту лавину. А девчонка, как бы она меня ни бесила, этой грязи не заслужила. В конце концов, мать она себе не выбирала…» И тут Сабина в полной мере осознала, что результаты ее славы, которые в последнее время проявлялись в малоприятной форме, били и по ее семье. Отдавая себе отчет в собственных страданиях, она почувствовала себя еще хуже при мысли о том аду, который вынуждена переживать Ружа. Кто бы мог подумать, что она, Сабина, устроит такое своему ребенку!

«Может, и неплохо будет, если она исчезнет отсюда на какое-то время. Оторвется от этого кошмара. А со временем, должно быть, все утихнет». Сабине стало лучше. Это была первая оптимистичная мысль с тех пор, когда произошла катастрофа. К своему изумлению, она все больше склонялась к тому, чтобы удовлетворить нелепое желание Ружи.

Она даже осмелилась включить компьютер, который, как и телефон, и планшет, был в последнее время отключен: как-никак, сейчас это источники агрессии, оскорблений и назойливых просьб дать комментарий. Сабина хотела проверить, существует ли вообще та школа актерского мастерства в Нью-Йорке, о которой говорила Ружа. Осторожно, чтобы случайно не выйти на какую-нибудь страницу с описанием «скандала вокруг Сони Гепперт», она начала проверять. Поисковик в первую очередь выдал статьи о польских актрисах, ищущих свое счастье в столице мира. Но оказалось, что избежать порталов со светскими сплетнями не так-то легко. Нечаянно щелкнув не на ту ссылку, Сабина наткнулась прямиком на собственное фото, сделанное несколько лет назад во время одной из встреч с читателями. Выглядела она здесь не очень-то: на лице была написана не то усталость, не то нетерпение, губы сжаты, а брови нахмурены. Фото соседствовало с портретом Магдалены Телешко, запечатленной на скамье в парке, с мечтательным взглядом, направленным вдаль, и кроткой улыбкой. Рядом красовался набранный жирным шрифтом заголовок: «Писательницу обозвали шлюхой. Расквитается ли она с соперницей?» Подзаголовок обещал: «Друг Телешко заверяет: Магда этого так не оставит!»

У Сабины кровь отхлынула от лица. «О нет! Не буду я больше этим терзаться!» Разнервничавшись, она кликнула на первый попавшийся рекламный баннер, который привел ее на страницу с объявлениями о продаже недвижимости. Писательница уже собиралась закрыть сайт, как вдруг ее внимание привлекла одна из фотографий. Деревянный, выкрашенный в зеленый цвет домик с синими ставнями и черепицей. Удивительно, но было в нем что-то, что зацепило в Сабине какую-то струну. Она перешла к подробностям объявления. Итак, одноэтажный домик с чердаком. Небольшой, но все, что надо, имеется. Внизу — кухня и гостиная, наверху — две спальни. Спереди — очаровательная веранда, сзади — терраса с ошеломляющим видом на море. Дом стоял на невысоком утесе, а добавленные в фотогалерею виды пляжа показались Сабине знакомыми. «Где это? Миколово… Сейчас, сейчас… Ну да, я ведь ребенком ездила туда с мамой!»

Перед ее глазами начали проплывать залитые солнцем картинки, точно на старых открытках. Мамина соломенная шляпа с широкими полями. Тент в синюю полоску, который они каждый день упрямо таскали с собой на пляж и потом ужасно долго возились, выставляя его так, чтобы он не упал при малейшем порыве ветра. Гофры с неизменными взбитыми сливками и ягодами на десерт после обеда. И это самое приятное время — незадолго до захода солнца, после целого дня на пляже, с которого так не хотелось уходить… И мамины бутерброды, самые вкусные на свете, которыми всегда можно было утолить голод… Сабина обожала отдыхать в Миколово. Они ездили туда раз, наверное, шесть.

В очередной раз просмотрев фотогалерею, она вернулась к тексту объявления. Цена? Высокая, даже для ее кошелька.

Сабина вышла на террасу, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее. Она вглядывалась в спокойный сумрак, окутывающий Жолибож. «Это сущее безумие, — подсказывал разум, но под кожей, вызывая мурашки, расплывалась иррациональная тоска. — Как здорово было бы спрятаться в таком вот зеленом домике, тихом и безмятежном. Где нет таблоидов, лающей своры критиков и кучи знакомых, только и ждущих случая облить тебя грязью». Сабина почти испытала то блаженство, которое могла бы ощущать, если бы жила в таком месте.

«Ну ладно, а как это сделать? Вот так просто взять и купить себе дом у моря?» Голос рассудка предлагал другие решения: «С тем же самым успехом можно спрятаться в какой-нибудь дыре — да в том же Миколово — на месяц-другой, пока буря не утихнет. Собственно, почему я раньше об этом не подумала? Не обязательно сразу переворачивать всю жизнь вверх дном». Но второй голос, тот, что шел из сердца, возражал: «Интересно, а почему это объявление попалось на глаза именно сейчас? Как раз в тот момент, когда я ищу выход из положения… Это знак!»

Сабина вздрогнула. Она вышла на террасу без халата, а сентябрьские ночи уже становились холодными, и это заставило ее вернуться в дом. Она легла в постель, желая согреться под одеялом, и не заметила, как погрузилась в сон.

* * *

Утро у Сабины началось конструктивно — впервые со дня скандала. Она позвонила Анджею и договорилась о встрече, чтобы решить вопрос насчет Ружи. Сама-то она предпочла бы уладить все по телефону — ибо плаксивый голос мужа предвещал, что встреча будет нелегкой, — но Анджей ухватился за ситуацию.

— Сабинка, речь идет о будущем нашей дочери. Впрочем, о нашем будущем тоже. — Он сделал выразительную паузу. — Ты же не думаешь, что такое важное дело мы будем обсуждать в телефонном режиме?

«Почему, собственно, обсуждать личные дела по телефону считается неуместным? По-моему, это сущий предрассудок», — подумала Сабина, неохотно соглашаясь встретиться лицом к лицу с Анджеем, его упреками и претензиями.

Далее, не медля ни минуты, она набрала другой номер — тот, что указывался в объявлении о продаже домика у моря. У маклера была раздражающая, низкопробно-соблазнительская манера говорить, зато он был готов показать дом в любой момент. Сабина обещала вскоре перезвонить и быстро просмотрела расписание самолетов. Вот и очередной— слишком уж нарочитый — знак судьбы: через два часа рейс в Гданьск. По времени — в самый раз: после разведки она еще сможет в тот же день вернуться в Варшаву. «Ладно, еду. Посмотрю, что да как, и тогда уже буду думать».

Готовясь к поездке, Сабина испробовала множество способов не быть узнанной, разве что от грима талиба отказалась, резонно рассудив, что с приклеенной бородой слиться с безликой толпой ей будет непросто. Она остановилась на шапке, надвинутой на самые брови, огромных солнечных очках и большом платке, завязанном так, чтобы закрыть нижнюю часть лица. Правда, работник аэропорта велел ей все это снять, после чего долго и загадочно всматривался в ее лицо, но Сабина как-то выдержала этот взгляд, не теряя хладнокровия.

«Уф, кажется, получилось!» — пела ее душа, когда самолет зашел на посадку. Возле аэропорта уже ждал водитель, с которым договорился маклер: это был местный таксист, и он должен был отвезти ее за семьдесят километров отсюда. «Молю тебя, Зевс, хоть бы этот водила из приморской дыры не был в курсе сплетен литературного мирка». На всякий случай Сабина сразу же уткнулась в смартфон, желая избежать дружеской болтовни, которая могла бы способствовать разоблачению. К счастью, пан Кшиштоф, представительный дяденька в растянутой блузе и рыбацкой кепочке на голове, казался вовсе лишенным интереса к своей пассажирке.

Когда они проезжали указатель с надписью «Миколово», Сабина почувствовала, что голодна. Оставалось еще немного времени до запланированной встречи, и она спросила у водителя, где здесь можно нормально поесть. Пан Кшиштоф бросил взгляд в зеркальце заднего вида — казалось, он вообще только сейчас заметил присутствие Сабины в машине, — и, не ответив, свернул с главной автотрассы, пролегающей через дачные поселки, в слегка заросшую боковую улочку. Пока они ехали, Сабина по привычке придумала историю жизни водителя: «Сирота, вырос благодаря помощи людей доброй воли. Живет один, на отшибе, выращивает кроликов — это единственные существа, с которыми он умеет поддерживать эмоциональный контакт. Когда ему не надо выходить на работу… а работу он ненавидит, потому что, выполняя ее, вынужден общаться с людьми… когда ему не надо выходить на работу, он всегда надевает одну и ту же одежду: поношенный, с неотстирывающимися пятнами рабочий комбинезон».

Они остановились у довольно большого здания с побеленным фасадом. Сабина прочитала надпись над входом: «Афродита». «Надеюсь, это не местное эскорт-агентство», — подумала она, неуверенно поглядывая на водителя. Впрочем, особого выбора у нее не было. Она заплатила таксисту условленную сумму — немного меньше, чем за проезд от ее дома до варшавского аэропорта.

«Афродита» оказалась пансионатом с маленьким ресторанчиком, где мог пообедать любой желающий. Но клиентов было немного: начало сентября выдалось непогожим, и последние дачники потихоньку улетучивались.

«Странная мысль — заведение в греческом стиле на балтийском побережье…» — подумала Сабина, осматривая зал ресторана. Интерьер в белых и бирюзовых тонах, на стенах — фотографии и сувениры, напоминающие о райском отпуске на островах Эгейского моря. Заказ приняла ужасно медлительная молодая официантка, мысли которой, видимо, были поглощены каким-то спором в подсобке, ибо сосредоточиться на словах клиентки ей оказалось довольно-таки трудно. Сабина уже готова была сдаться и уйти из ресторана, но все-таки осталась: у нее заурчало в животе, а лазить по городку в поисках кафешки получше не хотелось совершенно. С тех пор, как она была здесь в последний раз, прошло, как-никак, более тридцати лет (!), поэтому на смутные воспоминания о ларьке с жаровней у входа на пляж полагаться не стоило. Кроме того, картошка фри и рыба, зажаренная в старом жире (как нынче наверняка делают), не вписывались в ее теперешний стиль питания.

Меню представляло собой смесь стандартных блюд, традиционных для здешнего туриста, и деликатесов греческой кухни. Сабина выбрала фирменный салат «Афродита». Стоило попробовать его, как у нее перехватило дух — таким он был вкусным. Ломтики кисловатого яблока, сыр, хрустящий сверху и тягучий внутри, изюм, тыквенные семечки, разные виды зеленого салата и легкая, неострая по вкусу заправка— сочетание было идеальным. Изумленная писательница заказала вдобавок кофе по-гречески, который тоже оказался именно таким, как нужно: крепким и ароматным. Сабина почувствовала, как все напряжение последних недель постепенно уходит из нее; она даже позволила себе снять свой камуфляж, и — внимание! — ничего не произошло. Никто из встреченных тут людей (правда, их было совсем немного) не проявлял к ней чрезмерного любопытства. Писательницу стало клонить в сон: организм тут же среагировал на расслабление и потребовал заслуженного отдыха. Она быстро отпила глоток кофе: сейчас не время дремать. Уходя, Сабина решила оставить чаевые, несмотря на скверное качество обслуживания. «Интересно начинается этот вояж, поглядим, что будет дальше», — с этой мыслью она поспешила на встречу с маклером.

Пан Адриан — и это ее не удивило — оказался чрезмерно фамильярным молодым человеком в дешевом костюме с легким отливом, в плохо вычищенных туфлях и с зализанными гелем назад волосами.

«Он из многодетной семьи, живущей на грани нищеты. Купаются у них раз в неделю, все по очереди в одной и той же воде, вскипяченной специально для этого. Туалет во дворе. Он единственный из шестерых детей получил образование выше незаконченного среднего. Окончил факультет администрации и бизнеса в ближайшем райцентре…» Дальше выдумывать историю жизни пана Адриана у Сабины не было времени — они как раз дошли до продаваемого земельного участка.

В реальности домик выглядел еще очаровательнее, чем на фотоснимках. Правда, хозяева отличались преувеличенной любовью к дереву — деревянными панелями были обшиты все помещения, — но, несмотря на это, все вместе производило приятное впечатление. Планировка показалась Сабине грамотной и удобной.

— Пани Магда… — обратился к ней маклер (Сабина, будучи дальновидной, не представилась ни своим настоящим именем, ни всем известным псевдонимом, а вместо этого спонтанно назвала работнику агентства имя ненавистной писательницы — и сама мысленно поразилась этому). — Как видите, состояние недвижимости вполне приличное.

Это было не совсем так — интерьер говорил о том, что здесь давно никто не жил, — но Сабина простила Адриану эту маленькую профессиональную ложь. Собственно говоря, она его и не слушала: она как раз вышла на террасу, и у нее перехватило дыхание. Вид был ошеломляющий. До моря — рукой подать. Широкий пляж, тянувшийся неправильной линией, растворялся в бескрайнем серо-голубом пространстве. Шум волн наполнял сознание, вымывая из него все нежелательные мысли. Сабина даже заподозрила на миг, что это Адриан, желая поймать покупателя, включил аудиозапись звуков природы. Но нет, так далеко маклер с нагеленными волосами в своем хитроумии не зашел: эта прелестная особенность здешних мест была вполне подлинной.

«Вот бы иметь такой домик…» — размечталась писательница.

— Торг уместен? — обернулась Сабина к маклеру, стараясь не подавать виду, как ей здесь понравилось.

— Увы, нет. — Лицо Адриана стало постным. — Признаюсь вам, пани Магда, иногда я даже думаю, что хозяева и не стремятся его продать. — В его голосе слышалось давнишнее разочарование. — Знаете, сколько уже времени висит это предложение? Цена убийственная — хоть я и не должен этого говорить, но вам скажу, не хочу юлить, вы мне нормальной бабой кажетесь. Думаете, все эти годы желающих не было? Были, да еще сколько! А продавцы каждый раз за свое: «Не уступим ни злотого». И как мне это продать при таком-то раскладе? Скажите хоть вы, пани Магда! Тут сам святой апостол Фаддей, покровитель безнадежных дел, и тот не сумел бы продать!

Сабина покивала, мысленно удивившись забавной эрудиции маклера, и обещала подумать. Взгляд пана Адриана угас: видимо, в этот момент он потерял надежду, что клиентка еще когда-нибудь позвонит.

— Ладно, будь как будет. По крайней мере, я сюда прокатился, а то сидишь день-деньской в офисе — сдуреть можно.

На прощание он размашистым жестом поднес руку Сабины к своему лицу и запечатлел на ней галантный — по его собственному мнению — поцелуй, после чего тщательно запер ключами все двери и уехал на старом «Форде Эскорт».

Прежде чем позвонить пану Кшиштофу, который должен был отвезти ее назад в аэропорт, писательница решила прогуляться к морю. Вдыхая полной грудью терпкий воздух, Сабина чувствовала, как бодрящий дух пронизывает ее, очищая легкие от затхлой гнетущей варшавской атмосферы.

Она отыскала взглядом дом — хотела посмотреть на него и со стороны моря. Синяя крыша, так красиво вписанная в окружающий пейзаж, виднелась между клонящихся от ветра сосен. Сабина не ощущала необходимости анализировать свои впечатления: это место манило ее с необъяснимой силой. «Это какое-то безумие, — попыталась она приглушить свои эмоции, — ведь еще вчера я и знать не знала о его существовании». И наконец опомнилась: пора в аэропорт, если она хочет успеть на последний рейс в Варшаву.

В такси Сабина, преисполнившись свежих сил, принялась выспрашивать у водителя историю домика на утесе. Мужчина — в который уже раз за сегодня — окинул ее взглядом в зеркале заднего вида.

— Вы приехали, чтобы посмотреть этот дом? — уточнил он и помолчал, будто ему нужно было время, чтобы осмыслить новую информацию. — Предыдущие хозяева сюда приезжали, вроде были очарованы этим местом, но энтузиазм их быстро угас. Жизнь в провинции, знаете ли, не для людей из больших городов. Здесь нужно толстокожим быть. Моя жена только и мечтает убраться отсюда. Она до сих пор упрекает меня, что мы переехали сюда из Быдгоща.

— Так вы женаты? — вырвалось у Сабины.

— Да, а почему бы и нет? — Таксист бросил на нее взгляд и усмехнулся краем губ. — Вы ведь не претендуете? Если да, то прошу меня простить, но я занят. Более двадцати лет уже.

— О нет, не бойтесь. — Сабина даже удивилась: шутливая болтовня водителя ее развеселила. — Извините. Когда мы ехали из аэропорта, я подумала, что вы скорее одиночка. — И снова она изумилась — на этот раз себе самой: обычно она не делилась своими догадками о людях.

— А-а, так я увидел выражение вашего лица и сразу понял, что рот лучше держать на замке. При моей профессии, видите ли, в людях нужно разбираться, — глубокомысленно пояснил пан Кшиштоф, а затем подробно рассказал свою биографию: всю жизнь он плавал на судах, а когда надоело, купил дом неподалеку и перевез сюда семью, хотя жена была против.

Сабина не без стыда вынуждена была признаться самой себе, что ее предположения о судьбе пана Кшиштофа оказались весьма далекими от действительности.

* * *

Была уже ночь. Сабина снова сидела в такси, но уже в варшавском. Возвращаясь из аэропорта домой, она не перекинулась с водителем ни словечком, если не считать необходимого указания адреса. В сумке завибрировал телефон, и напряжение, которое удалось было смягчить поездкой к морю, снова охватило Сабину. «Кто, черт подери, звонит в такое время и чего от меня опять надо?» Ничего хорошего она не ждала.

Звонила Люцина. Самая ужасная агентша в мире, как думала о ней в последнее время писательница. Агентша, бросившая свою подопечную на растерзание стае ошалевших гиен, которые безжалостно разрывали ее на части, — а Люцина даже не отвечала на телефонные звонки. Вместо помощи она утопила ее окончательно, подстроив то злополучное интервью с Анджеем. О да, Сабине есть что ей сказать!

— Чем обязана столь неожиданной чести? — ехидно начала Сабина, взяв трубку.

— Дорогая, да я же соскучилась по тебе безумно!

«Вот наглая обезьяна!» Сабина даже почувствовала что-то вроде восхищения такой дерзостью, но это чувство тут же сменилось гневом.

— Да? Жаль, что тебя ветром сдуло, когда ты действительно была нужна мне! — За всю свою карьеру Сабина не знала столь болезненного кризиса и совершенно не была к нему готова. Именно от Люцины она ожидала самой большой поддержки в этой ситуации. — Я в тебе разочаровалась, — чистосердечно призналась она.

— Сонечка, я ведь для того и звоню, чтобы перед тобой извиниться. Это и впрямь было нехорошо с моей стороны.

Сабина молчала.

— Но я о тебе не забыла, ты ведь это знаешь, да?

— И что же помешало тебе протянуть руку, когда я тонула во всей этой грязи? Тем более что это твоя прямейшая обязанность! За это я плачу тебе солидный процент!

— Соня, — торжественно произнесла Люцина, — ты мой лучший автор. Ты совершенно уникальна. Я никогда, никогда не хотела разочаровывать тебя.

— Однако тебе это удалось.

— Знаю, все это несколько удручает…

— Да уж, удручает, б**! — Сабина и не заметила, что таксист присматривается к ней в зеркальце заднего вида и слегка усмехается. — Я не желаю слушать твоих объяснений. — Она вдруг ощутила огромную усталость, полное бессилие. — Это все твоя вина. Если бы не ты и не твои дурацкие идеи, ничего бы не случилось. Я бы не стала посмешищем для всей Польши.

— Бедная моя Сонечка… Что ж, у тебя есть право чувствовать себя немножко разочарованной, — понимающе сказала Люцина. — Но дай мне кое-что рассказать. Я тебе не звонила, потому что у меня была куча работы. Понимаешь, я ковала железо, пока горячо.

Сабине стало дурно, когда она попыталась себе представить, что именно Люси могла иметь в виду.

— Я раздобыла для тебя два новых рекламных контракта. — Агентша сделала выразительную паузу, словно ожидала бури аплодисментов.

— Ты шутишь? Нет, этого не может быть! Не думаешь же ты, что теперь я буду…

— Говоришь, это все моя вина? — бесцеремонно перебила ее Люцина. — Так вот, дорогая, я не могу согласиться ни с одной частью этого утверждения: во-первых, не моя, во-вторых, никакая это не вина. И не думай, что я скромница, Орлеанская девственница. Не отрицаю, мои способности в пиаре выше средних — что есть, то есть. Но тебе, милочка, я скажу так: такого ивента[8], какой ты нам устроила, даже я не сумела бы выдумать! Соня, это было шедеврально! Ты чемпионка мира! И я не имела к этому ни малейшего отношения. Ты сделала все сама. Сама, моя Сонечка, такая пробивная и неотразимая Сонечка…

Сабина слышать не могла ее инфантильного щебета. Но в одном Люцина была права. Сумей она, Сабина, тогда взять себя в руки, нашумевшую передачу на «Пятом канале культуры» посмотрела бы всего горсточка телезрителей, да и те забыли бы об этой бессмысленной и никому не нужной дискуссии еще до окончания рекламного блока перед следующей программой. Действительно: в том, что случилось, она могла винить только себя. И это еще больше ее злило.

— Ты просто гениальна. Такого количества упоминаний в масс-медиа не имел еще ни один писатель, никогда! — взволнованно продолжала Люцина. — Я проверяла! Понимаешь? Никто и никогда! — с триумфом в голосе повторила она.

— А не заметила ли ты, что при этом упоминались вовсе не мои книги?

— Да какая разница, зайчик? Это даже лучше: публикации на житейские темы продаются гораздо успешнее, чем рецензии. Я читала исследования, могу тебе отправить, если хочешь, это очень интересно, — уговаривала агентша.

— Люцина, давай закончим этот разговор. У меня уже нет сил. И знаешь что? Выбрось из головы всякие контракты и прочую ерунду. Я исчезаю. Перебираюсь поближе к морю. — Произнеся это, Сабина застала сама себя врасплох: она-то была уверена, что еще не приняла решения. — Книг про Амелию больше не будет. В кои-то веки я возьмусь писать что-нибудь приличное. — Она осознала, что стремление создать иной, настоящий роман в ней только усилилось, обретя новый мотив, более сильный, нежели все предыдущие: Сабина отчаянно желала доказать миру, что она не какая-нибудь туповатая бумагомарательница, выезжающая благодаря дешевым скандалам, — ведь именно такой ее теперь считали все. — Ничего уже не будет как прежде.

В трубке какое-то время молчали.

— Пусть будет так, как ты хочешь, Соня, — наконец отозвалась Люцина осторожно. — Я за тебя горой, что бы ты ни решила.

— Не хочу я с тобой говорить, — закончила Сабина. Она немного стыдилась столь дешевой цитаты[9], но это была истинная правда.

Глава 5

Кофейня-шоколадница Веделя была, как обычно в это время дня, полна людей. Японские туристы, старушки с унизанными бриллиантами довоенных времен пальцами и завитыми волосами, студентки, претендующие на принадлежность к андеграунду исключительно из-за престижа самого андеграунда… И все, склонившись над чашками с теплым коричневым напитком, погружены в доверительные беседы.

Сабина долго боролась с собственными мыслями, но в конце концов уговорила себя, что вполне может встретиться с Анджеем здесь. Дело ведь было, как-никак, в том, чтобы впервые появиться в общественном месте — впервые с тех пор, как она невольно стала главной скандалисткой польской литературы. Показываться на людях Сабина очень боялась, но поездка к морю помогла ей понять, что пора наконец попытаться дать отпор буре, неожиданный удар которой сбил ее с ног. «Не дождетесь, сопливые засранцы, — мысленно говорила она своим интернет-преследователям, — я не сдамся! Буду жить нормальной жизнью, не позволю вам запугать меня!» Кроме того, увидеться с мужем она предпочитала на нейтральной территории, поэтому предложила встретиться в городе, но уступила в выборе кафе. На шоколаднице Веделя настоял Анджей, хотя Сабина недолюбливала и саму эту кафешку, и напитки, которые здесь подавали.

— Сабинка, я буду идти из телестудии, мне как раз по пути. Да и ты ведь знаешь, как я люблю их шоколад, — пояснил он жене по телефону так непринужденно, словно целью их встречи была самая обыкновенная болтовня.

Сабина пришла первой и отыскала более-менее укромное место в глубине зала. К счастью, клиентура этого кафе, по-видимому, не состояла из любителей бульварных сенсаций: появление писательницы, к ее величайшему облегчению, особенной реакции не вызвало. Анджей, как обычно, опоздал, а входя, нечаянно толкнул официантку с подносом. Заметив жену, он по привычке издалека окликнул ее по имени, что тут же пробудило интерес у остальных присутствующих. Сабине, настроенной изначально на мирные переговоры, кровь ударила в голову. «Что за кретин! Я его убью!»

Муж принялся оправдываться за свое опоздание: ему необходимо было встретиться с каким-то вице-министром, который в этот день выступал на телевидении в политической передаче. У Анджея было к нему какое-то животрепещущее дело, и он хотел пообщаться с чиновником в неформальной обстановке.

— Ты встречаешься с вице-министром на телестудии, чтобы избежать свидетелей? — не удержалась от сарказма Сабина.

Порой она не могла понять, как вообще Анджею могли доверить более-менее ответственный пост. Впрочем, ответа ждать она не стала — жаль было тратить время на несущественные вопросы — и без обиняков перешла к сути.

— Анджей, я считаю, мы должны разрешить Руже уехать.

Муж, часто моргая, всматривался в ее лицо.

— Сабинка, мне кажется, на тебя что-то нашло в последнее время. Ты ведешь себя как минимум странно. И решения принимаешь непонятные…

Он говорил, а в Сабине все вскипало.

— Не тебе судить, как я себя веду. — От повышения голоса ее удержало только присутствие сидящих поблизости людей. Спору нет, это было несправедливо, но какую-то часть своей обиды за унижения после злополучного телевыступления она направила на Анджея: именно он, по ее мнению, утопил ее окончательно. И неважно, что сделал он это ненамеренно, — важно, что это было глупо, а терпимость к глупости у Сабины была исключительно низкая. — Между нами все кончено, я тебе уже сказала. У тебя нет права комментировать мои поступки.

Анджей подавился белым шоколадом с клюквой.

— Ну чего ты так, Сабинка… Ведь я… как раз об этом и говорю. Ты… как будто не ты…

— Наоборот. Я только начинаю быть собой.

Муж кивал, явно не веря в то, что слышал.

— Знаю, у тебя сейчас тяжелый момент. Но это пройдет, милая. Все утрясется. Это буря в стакане воды…

Его успокаивающий голос подействовал на Сабину, точно красная тряпка на быка.

— Последнее, чего я сейчас жду, — это чтобы ты утешал меня. Не для того мы встретились. Бракоразводный иск почти готов, я подаю его через несколько дней.

Сабина вовсе не собиралась так на него нападать, она действительно хотела спокойно поговорить насчет Ружи, обдумать вдвоем, как реагировать на ее планы. Но Анджей, как обычно, вывел ее из равновесия. Он был таким беспомощным, так ее раздражал… И чем бо`льшим тюфяком был он, тем стервознее становилась она. Он сам подставлялся.

У Анджея на лице было написано отчаяние человека, у которого тайфун только что с корнем вырвал дом.

— Сабинка, нет! — Его сдавленный крик снова привлек внимание сидящих за соседними столиками. — Ты не можешь так поступить!

Сабине показалось, что кто-то хочет исподтишка сфотографировать их телефоном, и передвинула стул так, чтобы сидеть спиной к залу.

— Анджей, пожалуйста, держи себя в руках. Не веди себя как баба. Неужели и впрямь обязательно делать из всего такую большущую драму?

У него трясся подбородок.

— Милая, как ты можешь? — едва выдавил он, прижимая руку к груди. — Хочешь меня убить? При моей-то мерцательной аритмии? Сердца в тебе нет, что ли? Неужто я уже ничего для тебя не значу?

— Анджей, прости, но я не понимаю твоего удивления. Подумай хоть минуту спокойно. Ты видишь для нас другой выход?

Сабина притворялась невозмутимой, хотя мужнина истерика была вовсе не тем, что она ожидала увидеть. Втайне она надеялась, что ему тоже все это уже надоело и что развод будет всего-навсего формальностью. Но, по-видимому, такой легкий выход из положения ей не светил. Анджея била дрожь.

Поправив шелковую шаль от «Эрме», мягко ниспадавшую с плеч, она приглушенным голосом произнесла:

— Пойми, я не вижу ни малейшего смысла в том, чтобы и дальше поддерживать видимость нашего брака. В этом нет ничего хорошего ни для меня, ни для тебя. Я уверена, если ты хорошенько подумаешь, то и сам со мной согласишься. — Помолчав минутку, она решила подойти к вопросу с другой стороны. — Тебе остается квартира на Хомичувке, мы разводимся по согласию сторон. Мой юрист уладит формальности. Я все беру на себя, тебе не нужно будет ни о чем беспокоиться. Тебе останется только поставить свою подпись, — примирительно улыбнулась она.

Анджей разрыдался.

— Я не верю… После всего, что мы вместе… прошли… после стольких лет…

Сабина невольно закатила глаза. Открыв сумочку с неброским логотипом «Прада», она достала из нее упаковку одноразовых носовых платочков.

— Перестань нюни распускать, утрись, будь мужчиной… Хоть раз в жизни, — добавила она себе под нос.

После этих слов слезы у Анджея полились так, словно кто-то открыл кран. Сабина мысленно прокляла свой слишком уж острый язык. А ведь события последних недель должны были кое-чему ее научить.

Всхлипывания мужа перешли в рыдания. Проходившая мимо официантка внимательно посмотрела на них. Сабина, желая избежать очередного светского скандала, придвинулась к Анджею поближе и похлопала его по спине.

— Ну все, все.

Взглядом она дала понять официантке, что ситуация под контролем. Но как только девушка исчезла из поля зрения, тут же отодвинулась на безопасное расстояние и резко сменила тон:

— Немедленно успокойся! Тут даже говорить не о чем. Мы с тобой живем на разных планетах, Анджей, и это правда. Я считаю, что нужно привести в порядок и бумаги тоже. Это называется «легализация фактического положения вещей».

— А Ру… Ружа? О ней ты подумала?!

— Так ведь именно о ней мы и собирались поговорить. Да все никак не выходит, потому что ты устраиваешь сцены. Я много думала об этом, и мне кажется, что Нью-Йорк — вовсе не худший вариант для нее.

— Но быть дочерью разведенных родителей… — вскричал Анджей, пропуская мимо ушей тему Нью-Йорка. — Это же горе, это поставит на ней клеймо!

— Ты точно с луны упал, право слово! — Сабина ударила ладонью по столу, даже фарфор задребезжал. — Ей почти двадцать лет, и ее горе как раз в том, что мы до сих пор не разведены!

Анджей закрыл глаза руками.

— Успокойся, прошу тебя, давай все решим как взрослые люди. — Терпение у нее уже заканчивалось, и она во что бы то ни стало хотела, чтобы они наконец пришли хоть к какому-то решению. Достав из сумки кипу бумаг, Сабина продолжила: — Ладно, давай обо всем по порядку. Мы подаем иск о разводе по согласию сторон. Тебе остается квартира на Хомичувке плюс одна машина, плюс пенсионный полис, который я тебе оплачивала. — Она сосредоточенно просматривала бумаги. — Оплату образования и проживания Ружи я беру на себя, тебе остаются ее карманные расходы. — Она подняла глаза на мужа. — Ну как, согласен? По-моему, это честное предложение.

— Сабина, я покончу с собой. — Казалось, Анджей не в себе.

— Перестань молоть глупости! — Она почувствовала, как ее снова охватывает раздражение. — Сосредоточься, пожалуйста. Тебя устраивают эти условия? Я отправлю все это тебе по электронке, чтобы ты знал, из чего исходить.

Анджей тупо уставился на нее.

— У тебя… у тебя… кто-то есть? — простонал он.

— Ох, это превыше моих сил! — схватилась было за голову Сабина, но тут же опомнилась и сбавила тон. — Анджей, послушай внимательно: никого у меня нет и никого заводить я не собираюсь. Именно потому я и развожусь с тобой. Понимаешь? Я просто хочу начать жить в согласии с собой.

— Но ведь… У нас же и проблем-то особенных не было… Сама скажи… Что я такого сделал? Ведь все было как всегда…

— Вот именно. И больше я этого не выдержу. — Она надеялась, что до мужа наконец-то что-нибудь дойдет. — Люди меняются. Изменилась и я. Не могу я больше торчать в мертвой точке. Я задыхаюсь.

— Никогда я этого не пойму, никогда! — театрально воскликнул Анджей и резко встал из-за стола, зацепив при этом чашку с шоколадом, который полился прямо на сумку Сабины.

На мягкой бежевой коже расплывалось темно-коричневое пятно. И мужчина, который еще секунду назад порывался бежать, застыл в нервной позе.

— Анджей, — процедила Сабина, — не хочу быть мелочной, но, черт побери, эта сумка стоит больше, чем ты получаешь в месяц!

Издалека ее настиг пытливый взгляд официантки. «Мамочки, что я болтаю! Не дай бог, кто-нибудь услышит, хоть бы и эта коза, которая непрестанно на нас таращится и, держу пари, узнала меня. Будет очередная серия скандальных заголовков, да еще и с моей цитатой, преподнесенной на блюдечке».

— Сабинка, прости, я так разнервничался! Я такой разиня! — И Анджей бросился оттирать пятно салфетками с такой горячностью, словно это должно было помочь ему снова завоевать сердце любимой супружницы.

— Оставь! — Сабина резко вырвала сумку у него из рук. — Пожалуйста, уходи, а не то я сойду с ума. Документы я тебе передам через юриста. — Она почти вытолкала его из кафе.

Когда сгорбленная фигура мужа исчезла за поворотом, Сабина глубоко вздохнула. «И почему это непременно должно быть так тяжело?» — подумала она, глядя при этом на испорченную сумку.

Она позвала официантку — ту самую, у которой ушки на макушке, — расплатилась по счету, избегая ее взгляда, и направилась к туалету. По дороге невольно принялась мысленно составлять биографию любопытной девчонки: «Старшая из семерых детей в семье бедных крестьян с Западного Поморья. Сбежала из родной деревни, где не было никаких перспектив, в райцентр. Жила в интернате, там ее обижали. Но нашелся учитель географии, который поверил в нее и сделал все, чтобы она поступила в вуз. И она поступила — на заочное обучение, на факультет географии института сельского хозяйства. Днем подрабатывает официанткой, по ночам стриптизершей…»

Смоченными водой бумажными салфетками Сабина вытерла с сумки почти весь шоколад, но коричневые разводы остались.

— Вот черт! — выругалась она себе под нос, не в силах избавиться от мысли: эти потеки на сумке — точно неустранимые следы после совместной жизни с Анджеем. — Ну да-а-а, дешевые метафоры — это моя специальность.

Сабина взглянула на себя в зеркало. Разговор с мужем оказался безрезультатным. Она до сих пор не сделала ни шагу вперед, хотя всем своим существом стремилась наконец сдвинуться с места.

* * *

Но было кое-что еще, что могло ей помочь. В этот день ее ждало очередное задание — тягостное, но неизбежное, если уж она собиралась начинать новую жизнь. Визит в банк. Дело примерно такое же приятное, как посещение дантиста и пломбирование каналов изъеденной кариесом «шестерки». Ну или как первая сессия у психотерапевта для пары на грани развода. Тем не менее Сабине необходимо было преодолеть свое нежелание и подать просьбу о предоставлении кредита. Она была абсолютно убеждена в правильности этого шага. Не хотела больше метаться в клетке — намеревалась выбраться на свободу. А свобода в ее голове прочно ассоциировалась с образом деревянного зеленого домика у моря.

Доходы ее были достаточно велики, вполне приличными были и сбережения на счету, но цена домика в Миколово была просто чудовищной. Сначала Сабина надеялась, что ей удастся встретиться с хозяевами и смягчить их сердца. Увы, маклер сказал, что шансов на это нет. Все полномочия для переговоров они предоставили ему, поскольку сами, как он выразился, не для того «отбашляли кучу бабок агентству, чтобы лично собачиться с покупателями», подавляющее большинство которых и не покупатели вовсе, а «смотрители», которые и сами не знают, чего хотят.

И Сабине не осталось ничего другого, как только согласиться с данным обстоятельством.

Однако Вселенная была против нее — и банк не стал исключением. К такому выводу она пришла, сидя в кресле в холле представительного, даже гнетущего своими масштабами здания. Черные и серые мраморные панели, огромные люстры, свисавшие с потолков, красное дерево и обшитая кожей мебель — все это напоминало писательнице фильм братьев Коэнов «Подручный Хадсакера» и изображенные в нем нравы бездушной корпорации пятидесятых годов.

Ее размышления прервал голос женщины в светлом костюме, приоткрывшей дверь одного из стеклянных боксов:

— Пани Черняк? Заходите, пожалуйста.

Взяв свои вещи, Сабина послушно прошла в указанное помещение.

Когда она переступила порог, служащая уже сидела за столом и набирала что-то на компьютере. Сабина растерялась.

— Простите? — робко подала голос она.

— Да. — Женщина даже не подняла глаз. — Садитесь.

Сабина села на стул напротив стола. Достала из сумки копии документов, сделанные заранее, как и было велено по телефону. Наступило долгое молчание. Слышен был лишь стук пальцев по компьютерным клавишам, по которым с нарастающей яростью колотила сотрудница банка.

Сабина выразительно откашлялась.

Василиск в униформе поднял голову и испепелил ее взглядом.

Да уж, не такого приема Сабина ожидала.

— Отличный денек сегодня, не так ли? — ни с того ни с сего выпалила служащая тоном взбешенного прапорщика.

— Да, вполне приятный, — согласилась изумленная Сабина.

— И вы, должно быть, собираетесь прогуляться, да? Солнышку порадоваться? Похоже, в этом году нам не так уж и много солнечных деньков осталось, — ехидно продолжала та, глядя на Сабину с нескрываемой ненавистью.

— Возможно, — шепотом ответила писательница, все более теряя уверенность в себе.

— Вам же не приходится сидеть взаперти по восемь часов в помещении без окон при искусственном освещении, верно? — Ярость сотрудницы банка нарастала.

— Не приходится… — подтвердила Сабина, вжимаясь в стул.

Снова настала тишина. Писательница ощущала, как волосы у нее медленно становятся дыбом. Она была заперта в стеклянной ловушке с женщиной, похожей на сумасшедшую, женщиной, которая, быть может, способна в любой момент достать из ящика стола канцелярский нож и перерезать клиентке сонную артерию.

Служащая поправила шейный платок с логотипом банка таким жестом, словно расслабляла виселичную петлю на собственной шее. Вдохнув несколько раз поглубже, она произнесла тоном, преисполненным мстительного удовлетворения:

— Решение относительно вашего кредита отрицательное.

— Что? Но как же так? — почти вскричала Сабина: она-то была уверена, что визит в банк — не более чем формальность.

— А вот так! — Видно было, что сообщать скверные новости доставляет чинуше неподдельную радость. — Наш банк, как ни странно, даже признал за вами право на кредит, но поручитель выразил несогласие. Они не хотят поручаться за ипотеку усадеб, а то, что вы хотите купить, согласно их классификации считается усадьбой. — В каждом ее слове звучало злобное торжество. — Итак, мы возвращаем вам бумаги и желаем удачи где-нибудь в другом месте. — Неискренне улыбнувшись, она протянула руку: — Прощайте!

Когда Сабина, все еще ошеломленная, вышла из банка, солнце как раз зашло за черную тучу, а ветер усилился почти до штормового.

— Сволочи! Чтоб их черт побрал! — прошипела писательница. Затем достала телефон и позвонила своему финансовому консультанту. — Пан Ярек? Это Сабина Черняк. Я только что из банка. К сожалению, отказ. Не знаю, как так вышло, вы ведь говорили, что проблем с кредитом быть не должно… Что? Да-да, жилье… — Какое-то время она молчала, слушая то, что говорил ей предприимчивый, но на этот раз не слишком эффективный в своих действиях молодой человек. — Ну что ж… признаюсь, я надеялась, что вы сумеете мне помочь, — закончила она разговор, от всего сердца злясь на всех представителей финансовой отрасли, какие только есть в этом мире.

Домик у моря должен был стать ее спасательным кругом, но ей хотелось сохранить и квартиру в Варшаве — как якорь, основание ее бытия, куда она сможет в любой момент вернуться, если жизнь в провинции разочарует. Однако реальность требовала игры ва-банк. Или Сабина остается здесь и продолжает сидеть по уши в болоте варшавского шоу-бизнеса, который после всего случившегося (она была в этом более чем уверена) никогда ее не простит, или бросается в омут неизвестного очертя голову, без страховки. Чтобы купить домик своей мечты, ей придется продать элитную квартиру на Жолибоже. Другого выхода не было.

Глава 6

«Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах». Эта поговорка вспомнилась Сабине, когда она стояла на террасе с видом на море. Нет, она никогда не была столь наивна, чтобы рассчитывать, что переезд в другой конец страны станет для нее чистейшим удовольствием. Она отдавала себе отчет, что нужно будет хорошенько потрудиться, дабы привести дом в надлежащее состояние. Словом, она была готова к ремонту (правда, слово «ремонт» она мысленно сочетала с прилагательным «мелкий», а сам ремонт представляла себе как процесс, который, конечно, потребует усилий, но полностью ее не поглотит, да и адаптации к новому месту поспособствует). Но то, что ее ожидало после приезда в Миколово и заселения в домик мечты, оказалось выше ее сил.

И все-таки первые несколько дней были прекрасными: Сабина наслаждалась осознанием собственной храбрости и мужества. «Я сделала это! Действительно сделала это!» — напевала она на мотив разных песенок, приходивших на ум. Оказалось, что сумасшедшие поступки окрыляют. Сабина ощущала неописуемый восторг от мысли, что не прошло и шести недель с начала Геппертгейта[10], как она перебралась в Миколово, оставив за спиной прежнюю жизнь, которой была сыта по горло. Теперь она хотела жить в согласии с неторопливыми ритмами природы, ходить на долгие прогулки по берегу моря и поддерживать искренние отношения с прямодушными и честными людьми. А еще — писать свой настоящий роман.

Ружа уехала в Штаты сразу же после семейного совета. Упомянутое совещание, надо сказать, прошло не в той гармоничной атмосфере, которой сопровождается выработка общих резолюций в приличных семьях («Я сваливаю отсюда, и все тут! Не смейте силой удерживать меня и портить мою жизнь!» — вопила Ружа, ни слова не давая вымолвить родителям, которым хотелось, по крайней мере, высказать какие-то возражения), зато оно привело к решению, которое Сабине казалось вовсе не самым худшим. Анджей придерживался противоположного мнения и явно давал это понять, вперив в жену осуждающий взгляд, в котором читалось одно: «Все это твоя вина!»

Но его супруга упражнялась в ассертивности. «Кончились те времена, когда я жила, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Я не собираюсь извиняться за собственные решения». Мосты были сожжены. Иск о разводе подан, квартира на Жолибоже продана. Теперь Сабина была гордой хозяйкой дома своей мечты. И от души верила, что здесь, у моря, найдет покой, да и любители дешевых сенсаций не станут ее тут искать.

Однако сейчас, на террасе, Сабина, вместо того чтобы наслаждаться морским бризом, волосы рвала на голове от мыслей об ожидающих ее заботах. Началось все с того, что в спальне — на потолке и в углу под окном — она заметила странные потемнения. После тщательного осмотра всех других помещений обнаружилось, что пятен, расползающихся по деревянным стенам, намного больше.

«Может быть, ничего страшного? Особенность натурального материала…» — утешала себя хозяйка. Но все же обнаружение этого дефекта, совпавшее во времени с первой осенней бурей, когда сильные порывы ветра расшатывали опоры дома, вызвало у нее беспокойство. Таксист Кшиштоф, пока что единственный знакомый Сабине местный житель, помог ей договориться о встрече со здешним — вроде бы проверенным — специалистом по строительству. Некий пан Збых, невысокий брюнет с солидным брюшком и любовью к золотым украшениям, неодобрительно покачал головой:

— Пз-звольте, я ничего не хочу сказать, но разве вы не знали, что такие вещи проверяют до покупки, а не после?

На это у Сабины не было удовлетворительного ответа. Разве убедили бы эксперта ее упоминания о внутреннем голосе, неуловимом предчувствии и непреодолимом желании поселиться именно здесь? Разве оправдало бы это в его глазах такую фундаментальную недальновидность?

— Так в чем тут проблема? — слабым голосом спросила она, лишь бы только отвлечь внимание собеседника от причин своего решения.

Пан Збых слегка приподнял ладони (на одном из запястий блеснул золотой браслет): этим жестом он старался выразить, как трудно ответить на заданный вопрос.

— Пз-звольте, весь этот дом — одна большая проблема. — Каждое его слово лишало Сабину сил. — Нужно будет еще провести подробный осмотр с измерениями, но в целом… это развалины.

Да уж, в драматическом таланте этому эксперту по строительным вопросам не откажешь. Выдержав красноречивую паузу, он продолжил:

— Плесень. Везде плесень. — Рукой, унизанной кольцами, он провел по поверхности стены. — Но это еще ерунда, можно было бы почистить. Хуже то, что разрушение пошло вглубь. Видно, что коттеджем много лет никто не занимался. Открытая местность. Терпкий воздух, морская соль, влага. Из-за деревянной обшивки стены фактически не проветривались. А ведь дом — он как женщина: требует заботы.

Пан Збых гневно покачал головой, возмущаясь столь легкомысленному обращению с осматриваемым объектом.

— Грибок проник во все слои древесины. Вот видите? — Ощущая, как вокруг желудка сжимается болезненное кольцо, Сабина следила взглядом за пальцем эксперта, который указывал на трещину, тянущуюся искривленной линией поперек доски. — Классическая ситуация. На этом этапе объемная плотность древесины снижается примерно на семь процентов ежемесячно, а сопротивляемость сжиманию и сгибанию — на двадцать и пятьдесят процентов соответственно.

Провозглашая этот шокирующий диагноз, пан Збых выглядел вполне удовлетворенным масштабами описанной им же катастрофы. Он осматривался вокруг, точно единственный уцелевший после апокалипсиса, который примчался на руины спасать остатки всего живого.

— И что можно сделать? — голос Сабины был едва слышен.

Эксперт надул щеки, на миг уподобившись огромному грызуну, после чего медленно, со свистом выпустил воздух.

— Без капитального ремонта здание вскоре развалится. Я бы сменил полы и избавился от деревянной обшивки. Когда обнажатся опоры, можно будет укрепить и уплотнить стены и фундамент.

— Но ведь я здесь живу… Вы хотите строить дом заново?

— Пз-звольте, я ничего не хочу. Я только могу кое-чем вам помочь. Хотеть должны вы. Иначе домик развалится. Возможно, не в этом году — бывает, и не такие развалины стоят годами, — но ведь зима близится… — Збых бросил на Сабину испытующий взгляд. — Мне кажется, вы не из тех, кто любит полевые условия.

У Сабины в голове была путаница. Она-то намеревалась сбежать в оазис спокойствия, а получается, что устроила себе капитальный ремонт с обдиранием стен и полов, и вскорости домик ее мечты станет одной большой строительной площадкой. Как же в таких условиях писать, не говоря уже о том, чтобы искать вдохновение для романа?

— Когда вы можете начать? — Инстинкт подсказывал ей, что лучше придерживаться конкретики. Главное, не поддаваться панике.

Пан Збых скорчил гримасу, изображающую глубокие раздумья.

— До конца месяца у меня есть работа недалеко отсюда, а потом могу перебросить своих парней к вам.

— Хорошо, я все обдумаю и перезвоню вам.

— Только не очень долго думайте. Я рассказал, как обстоят у вас дела на сегодня, а что будет завтра — и сам не знаю.

— Да-да, понимаю. Я не буду тянуть. — Сабине хотелось поскорее остаться одной, но когда она уже провожала эксперта, ей кое-что вспомнилось. — Минуточку… У меня к вам еще одно дело. Совсем вылетело из головы.

Мужчина обернулся, выжидающе глядя на нее, и в этом взгляде читалось нетерпение.

— Я… я думала, нельзя ли еще расширить террасу… Вот, посмотрите. — Сабина повела Збыха к тыльному выходу, со стороны моря. — И сделать здесь раздвижные стеклянные панели… Чтобы на зиму их закрывать, а летом открывать.

Строгий взгляд эксперта давал понять, какого он мнения о подобных капризах, когда ситуация диктует необходимость капитального ремонта.

— Насчет этого обратитесь сначала к властям гмины. Нужно их разрешение, — заявил он и оставил Сабину с ощущением, что она нажила себе немалых хлопот.

Что теперь оставалось делать? Сдаться или… не сдаваться. «Эй, никто ведь и не обещал, что будет легко», — силилась она утешать себя, хотя, если честно, положение кардинально отличалось от пасторальной картинки в ее мечтах, где она вела волшебную жизнь, лишенную беспокойства, зато до краев наполненную творческой деятельностью и активным отдыхом. «Ну ладно, все равно ожидания должны были когда-нибудь вступить в противоречие с реальностью. Жаль только, что это случилось так быстро…»

Она засмотрелась на пенистые волны, игравшие брызгами на ветру. «Возьми себя в руки, девчонка! Не для того же ты бросила все к черту, чтобы вот так сдуться при первом же препятствии. Разве это проблемы? Не затем ли ты и уехала, чтобы твои проблемы были исключительно такого рода?» Ее настроение немного улучшилось. «Пора побаловать себя чем-нибудь радостным, для разнообразия». Сабина задумалась, чего бы ей хотелось. «Как это — чего? Выпить хорошего кофе, конечно же!» И она вспомнила о греческом ресторанчике, в котором оказалась во время своей первой поездки в Миколово.

До ресторанчика нужно было немного пройти, и она решила прогуляться вдоль берега. Все-таки восхитительно, когда море все время рядом, до него рукой подать… Сабина подумала, не наскучит ли это ей когда-нибудь. Кто знает, но пока каждая встреча со стихией наполняла ее энергией — словно кто-то вкачивал в нее эликсир жизни. Ветер играл ее волосами, ее движения становились пружинистыми, казалось, даже легкие увеличивались в объеме, чтобы вдыхать как можно больше бодрящего воздуха. Сабина была одна на этом великолепном широком пляже, никого больше на дороге не было. До «Афродиты» она добралась приятно уставшей, и щеки ее были тронуты здоровым румянцем.

На этот раз в ресторане не было тогдашней официантки, занятой исключительно своими проблемами, — вместо нее по залу прохаживалась энергичная брюнетка чуть старше тридцати. Подойдя к Сабине, она улыбнулась, да так, что та напрочь забыла о своей обыкновенной для подобных случаев реакции — закрыть поскорее лицо волосами или спрятать в воротник куртки, дабы не быть узнанной и не стать объектом нежелательного интереса.

— Добро пожаловать. Похоже, вы у нас в первый раз?

— Во второй. Как-то случайно я уже заходила сюда.

— Вот как… Надеюсь, кухня вам понравилась. — Заправив за ухо непослушную прядь, женщина вновь улыбнулась. — Вы в отпуске?

Ее манера общения настолько располагала, что Сабина отогнала от себя страх перед людским любопытством, которое унюхивала всякий раз, когда кто-то чужой начинал ее расспрашивать.

— Не совсем так. Недавно я сюда переехала.

— Так это вы купили дом на утесе! Значит, мы соседки! — обрадовалась брюнетка. — В таком случае приглашаю вас пообедать за счет фирмы. Чего бы вам хотелось?

— Не стоит, право, — запротестовала писательница.

— Возражения отклоняются. Но не думайте, что всякий раз будете столоваться у нас задаром. — Женщина состроила шаловливую гримасу, и Сабина невольно засмеялась. Естественная непосредственность брюнетки уже почти растопила лед ее настороженности, который мало кто мог преодолеть. — Только сегодня. По случаю знакомства.

— Вы здесь работаете? В прошлый раз я вас не видела, — сказала Сабина, рассыпавшись в благодарностях и заказав расхваленные брюнеткой бараньи ребрышки.

— Я Кася, — представилась та, протягивая руку. — Это все мое, — окинула она взглядом зал ресторана. — Мое и моего сумасшедшего муженька, Тео. Он сейчас наверняка носится по кухне и покрикивает на бедного повара.

— Тео? Теодор? — Сабина машинально вспомнила Теодора Бальцара из романов Зыгмунтовича.

— Ну да, Теодорос. Он грек. Но мы здесь зовем его просто Тео.

— Ах, так вот откуда эти греческие мотивы… — кивнула Сабина. Загадка нестандартной гастрономической концепции у балтийского берега была наконец разгадана.

Она попросила Касю посидеть с ней и поболтать за обедом. Это было для Сабины нетипично — обычно она сторонилась людей, — но, похоже, новое место жительства уже начало оказывать на нее непредсказуемое влияние.

— Охотно. Погоди, я только взгляну, ничего ли больше не надо.

Новая знакомая без лишних церемоний перешла на «ты» и осмотрела зал. Занят был еще только один столик. Пара зрелых лет обедала в полном молчании. «Они познакомились через брачное агентство, когда ни у него, ни у нее уже не было особенных надежд, — каждый из них хотел лишь иметь кого-нибудь рядом, чтобы было с кем выпить чаю и пойти прогуляться. Большой страсти у них не было, впрочем, они сумели устроить себе в ее микроскопической однушке вполне спокойную жизнь, каждый день которой похож на предыдущий. Раз в году они на две недели отправляются к морю — дышать йодированным воздухом: у обоих есть небольшие проблемы со щитовидкой…»

— Порядок, — голос Каси прервал размышления Сабины. — Все под контролем. Я тут сейчас и вместо официантки. С персоналом постоянно какой-то цирк. Девчонке, которая подрабатывала у нас в последнее время, надоело ходить на работу.

— Может, оно и к лучшему… — вставила Сабина.

— Ты в прошлый раз видела ее, да? — догадалась хозяйка ресторана. — Я понимаю, о чем ты. В любом случае стоило с ней попрощаться, — вздохнула она. — Но здесь тяжело найти приличных людей для работы. Так или иначе, нам нужна официантка. Или официант. Может, ты кого-нибудь подходящего знаешь…

— О, разумеется, я-то знаю здесь всех вплоть до третьего поколения…

Ответ, вырвавшийся у Сабины, получился, возможно, слишком ехидным, но Кася тут же разрядила ситуацию взрывом смеха:

— И впрямь, какая же из тебя база здешних контактов!

Бараньи ребрышки оказались сказочными на вкус, и, расправляясь с ними, Сабина слушала сокращенную историю этого греческого анклава на берегу Балтийского моря. Кася и Тео познакомились в Лондоне — оба приехали туда после университета в поисках лучших перспектив. Они полюбили друг друга, а когда на свет появился их первый сын, Янис, он же Янек, Кася затосковала по Польше. Какое-то время супруги потратили на размышления о том, каким образом организовать себе жизнь здесь. Вскоре родилась Оливия, и в это же время стало известно о продаже пришедшего в упадок пансионата на балтийском побережье. Эта покупка подразумевала большой риск: места тут, конечно, чарующие, однако здешние курорты отнюдь не переполнены отдыхающими. Слушая о том, как эта пара, невзирая на тысячи сомнений и опасений, решилась принять вызов судьбы, не в силах отказаться от красоты этого места, Сабина почувствовала, что отыскала родственные души.

Уже здесь, в Миколове, число наследников четы Загоракис увеличилось до трех: родился Йоргос, он же Гжесь, которому сейчас было полтора года. Дела в пансионате и ресторанчике велись с истинно греческой фантазией, хотя Кася старалась держать ситуацию под контролем и вводить в бизнес мужа элементы дисциплины (которую, впрочем, трудно назвать польским качеством). Бывали у супругов и тяжелые времена, но все же постепенно их заведение привлекло постоянную клиентуру, и всякий, кто зашел сюда хотя бы раз, не мог забыть вкусной еды и доброжелательной атмосферы. Слава «Афродиты» распространялась все дальше.

Сабина не слишком уверенно отказывалась от послеобеденного кофе и теперь, с удовольствием попивая бархатно-черный дымящийся напиток, созерцала типично балтийский хвойный лес, вид на который открывался из больших окон в бирюзовых рамах. Касе пришлось оставить ее и заняться новыми посетителями — группой энергичных молодых парней в спортивных костюмах и кожаных куртках, с чрезвычайно хмурыми лицами (похоже, они полагали, что эта мрачность должна вызывать невольное уважение окружающих). Юные бизнесмены сели за столик в глубине зала — по-видимому, им необходимо было обсудить некие секретные дела, — так что Сабине ничто не мешало наслаждаться блаженной сиестой. Она почувствовала облегчение: ее проблемы с домом казались уже не такими гнетущими.

«Как-нибудь все уладится. Никто и не говорил, что здесь меня ждут молочные реки и кисельные берега. Собственно, волшебный пинок под зад мне даже полезен. Наконец-то я оторвусь от светской мишуры, от всей этой придуманной, ненастоящей жизни, которая, похоже, слишком уж меня затянула. Пора бы и отдохнуть от дилемм, которые решаются исключительно на бумаге. Капитальный ремонт? Пускай! Чтоб я — и не справилась? Не дождутся!»

Ей придало сил и общество Каси, и отличный обед, и собственный оптимистичный вывод. Домой Сабина отправилась в полной готовности преодолевать трудности и обуздывать непокорную реальность.

Вернувшись, она тут же побежала к компьютеру — проверить почту. (Проведение Интернета тоже оказалось делом непростым: пришлось дважды съездить в Вейхерово, где располагался офис провайдера, и провести около пятнадцати телефонных переговоров с различными консультантами, которые каждый раз озвучивали новые данные, противоречившие предыдущим.) Вот уже два дня она пыталась связаться с Ружей по скайпу, но безрезультатно. Она отправила дочери несколько сообщений с просьбой откликнуться — с момента отъезда Ружи в Штаты они разговаривали только один раз, когда девушка долетела до места. Сабина беспокоилась, все ли у нее в порядке. Конечно, сначала, как только Ружа исчезла с горизонта, Сабине полегчало: ежедневное общение с тикающей бомбой с часовым механизмом, в которую превратилась ее дочь, эмоционально истощало писательницу. Но чуть позже, в полной мере осознав, что дочь действительно уехала, в первый раз уехала сама, да еще так далеко, Сабина ощутила первобытный материнский страх. «А может, ее отъезд все же был ошибкой? — терзалась она запоздалыми сомнениями. — Она ведь еще ребенок… Несносный, да, но ребенок».

— Привет, Сабина, — отозвалась Ружа, которая, к величайшему облегчению матери, на этот раз была онлайн.

«Неужели?!» — обрадовалась Сабина: сейчас ее не раздражали даже эти притязания Ружи на взрослый тон, которые обычно так бесили.

— Руженька! — Уже целую вечность она не называла дочь ласкательным именем. — Как хорошо, что я тебя вижу! Как ты там? Все в порядке?

— О’кей, — дала исчерпывающий ответ Ружа, искоса глядя в окошко веб-камеры.

Ее глаза были подведены толстыми смоляно-черными стрелками, которые в сочетании с самым что ни на есть белым оттенком пудры, нанесенной на лицо, придавали ей вид хеллоуинского вампира. Впрочем, мать давно уже привыкла к специфическим вкусам своего отпрыска.

— Сабина, у меня к тебе request[11], — перешла девушка к сути дела.

— Что у тебя ко мне? — Сабина была не уверена, правильно ли расслышала.

— Request, — повторила новоиспеченная жительница Нью-Йорка, старательно копируя произношение аборигенов.

— Я рада, что ты совершенствуешь знание английского, но не стоит вставлять английские словечки, когда мы говорим по-польски. Ты в Нью-Йорке всего несколько дней, и вряд ли твой словарный запас родного языка уже опустошен.

— Переведи мне немного денег.

Прокомментировать слова матери Ружа не потрудилась. А Сабина, в свою очередь, едва не задохнулась от возмущения, услышав, что за request к ней у дочери.

— Ты шутишь?! Твоя квартира оплачена на полгода вперед, школа тоже. Кроме того, ты получила более тысячи баксов на личные расходы! Не вздумай сказать, что ты их уже истратила! Самостоятельная жизнь — это не только свобода, это прежде всего ответственность! Неужто ты полагаешь, что деньги растут на деревьях?! — Сабина приводила отчаянные доводы матери, которая немного припозднилась с пониманием того, что в процессе воспитания ее ребенка что-то пошло не в ту степь.

— Chill out[12], Сабина. — На лице Ружи было написано полное пренебрежение. — И чего ты так горячишься? Вот теперь я вижу, какие вы все там, в Польше, нервные. — Она снисходительно покачала головой. — У меня появилась новая статья расходов, that’s all[13].

— Что за статья расходов?

— Мне нужно начать терапию.

Сабина на мгновение утратила дар речи.

— Какую терапию? Ты больна?

— Психотерапию. Я познакомилась с превосходной therapist[14]. Ее зовут Коко. Она во всем cool[15].

— Господи Иисусе… — вырвалось у Сабины.

— Мне это нужно, Сабина. Если я хочу быть good actress[16], я должна познать себя. В моей группе все, уверяю тебя, absolutely[17] все ходят на терапию. И я должна использовать свой шанс. Не зря ведь я здесь оказалась. Люди тут такие open-minded[18], ты себе не представляешь. Не могу же я от них отставать, я должна развиваться.

«Замечательно! — Сабина предусмотрительно воздержалась от того, чтобы комментировать вслух эту, по ее мнению, явную чепуху. — А почему она не может развиваться, скажем, помогая делать покупки пожилым людям?»

— Видишь ли, в психотерапии обычно нуждаются те, кто столкнулся с какими-то серьезными жизненными проблемами, — осторожно сказала она.

— Вот именно! — Лицо Ружи прояснилось. — Ты сняла это у меня с языка! А что же я такое, если не средоточие проблем?

— Матерь Божья… — снова простонала Сабина.

— Hello![19] О чем мы вообще говорим? Ты хоть попытайся увидеть что-нибудь дальше собственного носа. Думаешь, это так уж ох**, когда твоя мать — селебрити? Мало того, что все свое детство я вынуждена была нести этот крест…

«Откуда у нее такие формулировочки? Ей же девятнадцать лет!» — изумилась Сабина.

— …так теперь ты еще и попала на обложки бульварных газет! Вся Польша над тобой прикалывается. И надо мной тоже! Как мне идти вперед, когда у меня такая травма?!

Сабина молчала. Дочь, как никто другой, умела пробудить в ней чувство вины. Ей уже хотелось поскорее закончить этот разговор.

— Но и этого тебе было мало! Ты решила добить меня окончательно! — Увы, у Ружи в арсенале оставалось еще кое-что.

— О чем ты говоришь? — слабым голосом спросила Сабина.

— Ты не знаешь, о чем я? Ты же разрушила семью!

— Ружа… — Она почувствовала, что дочь переходит все границы.

— Что? Что?! Правда глаза колет? Как ты могла так поступить с папой?! — Голос девушки дрожал от искреннего возмущения.

— Я все сделала правильно. Может быть, слишком быстро. Надо было тебя как-то подготовить к этому…

— Прожив с папой столько лет, ты берешь и вышвыриваешь его из дому, как дворнягу! Да что я говорю? Приличные хозяева даже к собакам так не относятся!

— Эй, не заходи настолько далеко! — Терпение Сабины было уже на грани. — Не лезь в то, что происходит между двумя людьми. Развод — это наше дело, мое и твоего отца. Так будет лучше для нас обоих. Через какое-то время, когда схлынут эмоции, все наверняка согласятся со мной.

— Bullshit![20] Ты думаешь только о себе! А как же я? Ты вообще подумала, как это отразится на моих отношениях с мужчинами? Думаешь, для меня это нормально — наблюдать, как ты унижаешь моего отца? Кастрируешь его на моих глазах?

— Как ты можешь это наблюдать, находясь за тысячи километров отсюда?.. — бросила остолбеневшая Сабина.

— You are a bad person and you should feel bad![21] — вынесла обвинительный приговор Ружа под конец этой бессмысленной, очередной в истории их бурных отношений ссоры.

Как же вышло, что девчонка так свихнулась? И когда это случилось? Казалось, теперь они живут не то что на разных континентах — на разных планетах. Неужели у них больше нет шансов понять друг друга?

Сабина вышла на террасу. Уже стемнело, но вечер выдался погожим. До нее доносились успокаивающие отзвуки волн, бившихся о берег. Она закрыла глаза, позволяя этому однообразному шуму неторопливо, но эффективно очищать сознание.

«Я поступила правильно. Я нашла свое место, и никто не убедит меня, что я неправа», — подумала Сабина и вслед за этой мыслью обнаружила, что ей стало значительно лучше.

* * *

На следующий день, даже не позавтракав, Сабина уселась за компьютер — с твердым намерением приняться наконец за работу. Теперь у нее была уединенная обстановка, желанное спокойствие и пейзаж ее мечты за окном, оставалось только начать писать. Однако вместо ожидаемого вдохновения она вновь ощутила пустоту в голове. На новом месте Сабина столкнулась со старой проблемой, а именно — она по-прежнему не имела понятия, как подступиться к произведению. Те глупые любовные романчики выдумывались как-то сами собой, Сабина писала их без малейшего усилия, хоть и с растущим в последнее время отвращением. «Интересно, а эта Телешко вот так же мучается, рождая свои тексты?» — подумала Сабина. Впрочем, эти мысли опять-таки не принесли ничего полезного, ничего такого, что приблизило бы ее к созданию произведения своей жизни. И она направилась в кухню, красиво освещенную утренним солнцем.

Небо было как с открытки — без единого облачка. Сабина включила свою известную на всю Польшу кофемашину: она забрала ее с собой в домик у моря, и теперь эта установка торжествующе занимала бо`льшую часть кухонного рабочего стола. Она была символом моральной победы писательницы над сбродом, поливающим ее грязью. «Они меня не сломали, — поздравляла она сама себя. — Я заработала на эту штуку честным трудом, и пусть даже сто`ит она как небольшой автомобиль, никому не должно быть дела до того, в чем я готовлю свой чертов кофе».

Увы, кофе тоже не сумел помочь потенциальной создательнице Романа с большой буквы: вдохновение не пришло. Еще пятнадцать минут Сабина от безделья таращилась в окно, а потом решила, что ей это надоело. «Попробую-ка поработать в „Афродите“, — устало подумала она. — Сейчас все занимаются этим в кафешках». В Варшаве этот обычай казался ей ужасно претенциозным, но здесь… Здесь все было по-другому.

Как она и предполагала, небольшой зал «Афродиты» оказался вполне приличным местом для работы. На этот раз клиентов снова было немного, и Сабина могла наслаждаться относительной тишиной и спокойствием. Она села за уютный столик в укромном местечке у стены. «Ну, теперь-то должно получиться», — точно заклинание, шептала она, открывая в компьютере все еще девственно чистый файл под названием «Настоящий_Роман».

Но, посидев вот так, бездумно пялясь в монитор, минут двадцать, Сабина вынуждена была признать, что никакого переломного момента не случилось. Она по-прежнему представления не имела, как преобразовать в творческий процесс это пронизывающее насквозь ощущение, что она должна поведать миру нечто великое и важное.

— Добрый день. Чего бы вам хотелось?

Сабина невольно заморгала, словно от нервного тика. Перед ней стоял образец мужской красоты — такие редко встречаются в реальном мире. Парень выглядел как фотомодель или киноактер из тех, чьими портретами увешаны комнаты миллионов девчонок-подростков во всех географических широтах. В его темных улыбающихся глазах сверкали веселые искорки. Довольно тяжелая нижняя челюсть придавала ему вид крутого мачо, но, когда он улыбался, это впечатление уравновешивалось забавными складочками на лбу и ямочкой на щеке с одной стороны.

День стоял прохладный, писательнице даже пришлось надеть толстый свитер, но официант, невзирая на холод, был в одной рубашке, под которой угадывалась крепкая грудная клетка и сильные плечи.

Сабина отвела глаза. Неожиданно увидев такого красивого молодого человека, она поймала себя на том, что в голову пришло несколько весьма смелых вариантов ответа на заданный им дежурный вопрос.

«Эй, что с тобой? Смущаешься перед каким-то малолеткой?» — мысленно отругала она себя. Вряд ли парню было больше двадцати пяти, следовательно, с высоты ее лет он находился в категории «дети». Но его внешность так ошеломила Сабину, что мозг даже не выдал на-гора привычный сюжетец — вымышленную биографию новой фигуры, повстречавшейся ей на пути.

— Кофе, пожалуйста. — Ей пришлось приложить некоторое усилие, чтобы эта фраза прозвучала более-менее равнодушно.

— Вы пьете черный или с молоком? — Тембр у него был низкий, глубокий и звучал более зрело, чем можно было ожидать, судя по юному виду.

«По крайней мере, голос у него уже закончил ломаться», — подумала Сабина, а вслух ответила:

— С молоком.

— Так я и думал, — произнес он с голливудской улыбкой и скрылся за углом.

«Уф, надо же, какая неожиданность! Интересно, какие еще жемчужины прячутся в этом провинциальном Миколово?» — размышляла Сабина. Впрочем, собственная реакция на привлекательного юношу ее даже развеселила. «Похоже, сексуальное воздержание уже оказывает влияние на мой мозг», — подытожила она в стиле Люцины, хотя как раз в этих словах было зерно истины.

В эту минуту дверь в ресторан распахнулась, и в зал влетело мини-торнадо, центром которого была Кася. Ее окружали оживленные, перекрикивающие друг друга спутники: осанистый мужчина с пышной шевелюрой и трое детей, младший из которых, очаровательный блондинчик, едва научился неуверенно стоять на ножках.

— О, привет, Сабина! Пойдемте, пойдемте, покажетесь нашей новой подружке. — Молодая женщина подталкивала всю стайку к столику писательницы, точно пастух, загоняющий непослушную череду овец на подворье. — Вот и мы, в полном составе: Тео, Оливка, Янек и маленький Гжесь, — представила она свое семейство, указывая на каждого по очереди.

Сабина, смеясь, встала.

— Привьет! — выкрикнул с легким акцентом муж Каси, которому можно было бы и не повышать голоса, его и так было отлично слышно. — Каша говорила, что ты классная баба.

— Надеюсь. Мне тоже приятно с вами всеми познакомиться, — ответила Сабина с улыбкой.

— А что ты ешь? Что означает этот пустой стол? — Тео возмущенно указал на столик, за которым сидела писательница: на нем и впрямь не было ничего, кроме ноутбука. — У нас сегодня отборные кальмары. Свьежая доставка, рекомендую!

— Спасибо, может, чуть позже и соблазнюсь. Пока что я жду кофе. Пришла к вам, чтобы немного поработать.

— Понимаю, ты писательница, я все знаю! — Энтузиазм господина Загоракиса разгорелся еще больше. — Это обалденно! Ты здьесь, у нас, пишешь книгу?!

— Пытаюсь… — Вопрос о книге несколько омрачил беззаботное настроение, охватившее Сабину при встрече с этой забавной семейкой.

— Ну ладно, хватит болтать, пусть Сабина спокойно поработает, — вмешалась Кася.

— Да нет, все в порядке! — запротестовала писательница. — Вы мне ни капли не мешаете. Я рада, что есть с кем поболтать, — быстро добавила она.

— Ну да. Дома ты одна. Это нехорошо. Нужен мужчина, разве нет? — Тео не слишком-то пекся об условностях этикета.

Кася бросила на него убийственный взгляд.

— Слушай, отведи-ка лучше детей наверх, а сам марш в кухню. По крайней мере, там ты не ведешь себя как слон в посудной лавке.

Судя по всему, именно ее голос в семье был решающим, поскольку Тео без всяких возражений принялся собирать в кучу малышей, которые уже успели разбежаться в разные стороны зала.

— Да я же ничего плохого не сказал. Только удивляюсь, что такой красивый женщина — и без мужчина! Так не бывает. — Подмигнув Сабине, он шутя изобразил, будто защищается от ударов жены.

— Тео! — строгим голосом поторопила мужа Кася. — Прости его, Сабина. — Она взглянула на новую подругу с извиняющейся улыбкой. — Иногда ему не стоит быть таким непосредственным.

— Все в порядке, — успокоила ее Сабина. — Я почти разведенка и не комплексую из-за отсутствия самца рядом. Напротив, новый статус меня радует.

Она снова удивилась, что с такой легкостью рассказывает недавней знакомой о своих личных делах. Это было на нее не похоже.

Тут она заметила, что у столика вновь материализовался тот самый красавец, на этот раз с кофе на подносе. «Интересно, слышал ли он, что я сказала?»

— В любом случае, мой муж мог бы быть более деликатным, — закрыла тему Кася, пока приморский Адонис ловко расставлял на столе кофе и то, что к нему прилагалось.

— Надеюсь, это именно то, что вы любите, — произнес он, бросив взгляд на Сабину и снова осветив все вокруг своей ослепительной улыбкой.

Обе женщины проводили его взглядом, а он, проходя через зал, задорно подмигнул сидевшей у окна одинокой клиентке «Афродиты» (та в ответ помахала ему рукой чуть более энергично, чем следовало бы), после чего остановился у барной стойки и, беседуя с симпатичной барменшей, склонился всем телом, не отрывая от нее глаз.

— Ничего себе ловелас, да? — усмехнулась Кася, когда официант отошел на безопасное расстояние.

— Угу… — промычала Сабина.

— Но парень он хороший. Будто с неба на нас упал. Просто появился здесь в один прекрасный день и сказал, что ищет работу, представляешь? А мы ведь и объявление дать не успели… Наверное, восторгаться им еще рано, но пока он производит отличное впечатление, и я сейчас не о внешности, право слово! — Она состроила лукавую гримасу. — Опыта у него нет, но он готов учиться, любезен со всеми и трудолюбив. Я до сих пор поверить не могу, что нам такой попался. Жаль только, что он пришел к нам уже после окончания сезона, а то приманил бы сюда девчонок со всего балтийского побережья, — засмеялась она. — Я и сама ловлю себя на том, что пялюсь на его задницу, хотя кому-кому, а мне уж точно негоже!

Сабина облегченно вздохнула: значит, виной всему не ее сексуальный голод, а его мужская привлекательность, настолько сногсшибательная, что не заметить ее не может ни одна гетеросексуальная женщина, независимо от своего возраста и гражданского состояния. Итак, стыдиться ей нечего.

— Действительно, неплохой вариант вам попался.

Они посмеялись и еще немного поболтали. Сабина посетовала на ремонт, а Кася рассказала о хлопотах с детьми, которые подхватывали одну инфекцию за другой. Писательнице пришло в голову, что и она, если честно, скучает по тем временам, когда с Ружей были именно такого рода заботы. Теперь ее дочь создавала проблемы иного характера, и они казались нерешаемыми — по крайней мере, пока девушка не войдет в новый, более зрелый этап своей жизни. И матери очень хотелось, чтобы этот этап когда-нибудь наступил…

Сабина уже допивала кофе, как вдруг Кася, схватившись за голову, вскочила:

— Бог мой, я сижу здесь уже столько времени, а ты ведь поработать хотела!

— Спокойствие, у меня достаточно времени. — Сабина сказала это абсолютно честно. Она вовсе не спешила снова остаться наедине с пустым файлом — доказательством ее творческого бессилия. Но Кася не позволила себя убедить — у нее тоже, как-никак, было множество дел. И Сабина снова оказалась в обществе неизменного компаньона — ноутбука, на экране которого, невзирая на искреннее стремление хозяйки, до конца дня не появилось ни одной новой строчки.

Глава 7

В целом это был неплохой день, хотя вчерашний первый визит ремонтной бригады ничего хорошего не предвещал. Для Сабины это было как набег гуннов на цивилизованный мир. С руководителем всего этого предприятия, паном Збыхом, тем самым ценителем хорошо сохранившейся древесины и золотых украшений, они договорились, что ремонт будет проходить поэтапно — так, чтобы Сабине не пришлось съезжать. Сначала первый этаж (в это время можно будет жить на втором), затем спальни наверху. Впрочем, Сабина очень скоро убедилась, что такой выход хорош лишь в теории. В первый же день она начала страдать от оглушительного шума и проникающей в каждую щель пыли. Но хуже всего оказалась необходимость сосуществовать с суетящимися по дому с самого утра мужчинами в рабочей одежде: писательницу они воспринимали как назойливую муху, досадную помеху в работе, а она именно так себя и чувствовала.

Бригада из пяти рослых парней явилась уже в шесть тридцать утра и забарабанила в дверь, бесцеремонно вырвав Сабину из объятий сна. Едва очнувшись, она впустила их в дом и снова улизнула в спальню, рассчитывая подремать еще хоть немного, но суровая действительность разбила ее надежды. Началось с того, что кто-то врубил радио на всю мощность, и мозг Сабины сперва пронзил радостный голос диджея: «Приветик-приветик, дорогие, отличного вам дня!» — а затем и невыносимая партия ударников некоего произведения, претендующего на то, чтобы именоваться песенкой. Сабина принялась было вылезать из кровати, намереваясь попросить товарищей убавить звук, но тут трескотню радио почти напрочь перебил шум молотков (что же это они так крушат?!).

«Ну и как мне теперь жить, черт подери?!» — в панике подумала она.

Пан Збых оставил бригаду («Пз-звольте, я управляю тремя проектами, мои парни и сами знают, что да как, а я спешу в Вейхерово») и уехал в своем зеленом фургончике.

Рабочие азартно крушили дом целых восемь часов. Сабина все это время просидела в спальне на втором этаже. В ушах у нее были беруши, но и они не защищали от адского грохота. В этот день она ничего не ела: ее охватил какой-то иррациональный страх перед этими разрушителями. Ей хотелось плакать. «Во что же это я влипла?» Единственным утешением была пресловутая кофемашина: еще до того, как начался весь этот армагеддон, Сабина попросила перенести ее наверх. Весь день писательница только и делала, что вспенивала все новые порции молока и потягивала очередной капучино.

Но вот рабочий день приблизился к концу; Сабина к этому моменту выпила шесть чашек кофе и пребывала в предынфарктном состоянии. Когда пан Збых со свойственной ему деликатностью заколотил в дверь, она от неожиданности едва не упала с кровати.

— Пз-звольте? На сегодня мы закругляемся, — бросил мужчина, поблескивая золотой цепью, дважды обмотанной вокруг шеи.

— Ага, — кивнула Сабина.

— Но мне ж надо… того, — Збых развел руками.

— Чего? — не поняла Сабина.

— Пять кусков. Как бог свят. — Он почесал затылок.

— Пять кусков? Пять кусков чего?

— Капусты, пз-звольте! — Он громко засмеялся.

Сабина нервно сглотнула. Она чувствовала себя так, словно сдает экзамен на аттестат зрелости и ее валят.

«Пять кусков капусты… Что бы это значило?» — Ее перевозбужденный от излишков кофеина разум блуждал где-то на грани осмысленности.

Видя на лице работодательницы неподдельную растерянность, шеф бригады похлопал себя по животу и пояснил:

— Хозяйка, пять сотняжек дайте, и по рукам. Надо купить на завтра материалов, а из своих я платить не могу.

— Пятьсот злотых! — Сабина так обрадовалась, будто это ей кто-то собирался дать немного наличных денег. — Что же вы сразу не сказали! — Улыбаясь, она полезла в сумку, достала пять банкнот и протянула Збыху. — Вот, пожалуйста.

Тот, не говоря ни слова, спрятал деньги в карман и, кивнув на прощание, испарился. А писательница осталась наедине с тишиной — такой неожиданной, что от нее зазвенело в ушах.

Сабина решила, что на следующий день уже не позволит застать себя врасплох и встанет с постели еще до прибытия мастеров. И действительно, когда назавтра в семь утра они пришли, она была уже одета и ждала их со свежесваренным кофе. Узнав мастеров поближе, она пришла к выводу, что они не так уж и плохи: сочувствовали ей из-за того, что приходится жить в таком бардаке, обещали управиться с работой как можно быстрее, даже — неслыханное дело! — вымыли после себя чашки из-под кофе.

* * *

Светило солнце, первые тронутые осенью листья красиво золотились на деревьях, а море спокойно бормотало — такому деньку только бы радоваться! Сабина решила достать из гаражной кладовки велосипед и проехаться по Миколово. Впервые за долгое время ей захотелось показаться людям на глаза — вот так запросто поболтать с продавцом в пекарне и киоскершей. Кроме того, нужно было купить хлеба и молока — пан Збых пил кофе только с цельным молоком, об этом он упомянул целых два раза.

Итак, она крутила педали своего красивого городского велосипеда (в Варшаве он смотрелся шикарно, а вот в здешний пейзаж слегка не вписывался: ярко-розовая рама слишком бросалась в глаза, и Сабина подумала, что, возможно, ее стоило бы перекрасить в какой-нибудь более сдержанный цвет…). Она проезжала мимо нескончаемых пансионатов и домов отдыха, большинство из которых в это время года были наглухо закрыты. Присматриваясь к различным архитектурным решениям, Сабина думала о том, что на фоне притязаний усредненного соотечественника вкусы жителей Миколово вовсе не так уж пошлы. Домики, как правило, выглядели скромно и без претенциозности, а один-два садовых гнома не слишком портили впечатление. Сабина свернула влево, на боковую дорожку, ведущую к сосновому бору на дюнах. Там, в нескольких метрах вглубь от проезда, должен был находиться небольшой пансионат «Дом Ханны», куда они с мамой приезжали, когда Сабина была еще ребенком.

Первые дни после переезда выдались безумными, и время на поиски следов прошлого у нее появилось лишь сегодня. Тем не менее она вполне отдавала себе отчет, что как раз тоска по добрым старым временам, когда была и любовь, и запах шампуня «Зеленое яблочко», и вкус мороженого «Бамбино», тоска по детству, в котором были книжки Халины Снопкевич, но не было ни телевизора, ни Интернета, — как раз эта тоска и стала основной причиной того, что своим новым домом она избрала именно Миколово. И сегодня, когда от нее наконец-то никто ничего не хотел, когда ей не приходилось ничего решать по поводу цвета керамической плитки, формы бачка или величины болтов в петлях оконных ставен, она решила на мгновение вернуться в прошлое. Ехала она неторопливо, медленно крутя педали, чтобы не пропустить место, которое искала: ей казалось, оно уже совсем близко. Затормозив наконец, Сабина спрыгнула с велосипеда и остановилась перед двухэтажным домиком — а в ее-то памяти он был огромным, точно дворец… «Ха! — подумала она. — Вот так всегда и бывает, когда возвращаешься в места, связанные с детством. Большой лес оказывается рощицей, порожистая река — ручейком, а огромный пансионат Ханны — всего лишь домиком, покрытым гонтовой дранкой».

Прислонив велосипед к забору, она нажала ручку калитки. Та поддалась, дверь открылась, и Сабина вошла во двор.

— Здравствуйте! — крикнула она, осматриваясь. — Эй, есть тут кто?!

В ответ раздался только лай соседской собаки.

Сабина подождала еще немного, оглядевшись вокруг: этот дворик был когда-то так знаком ей… «О, на этой скамейке мы с мамой частенько сидели после обеда и читали книжки или журнал „Мир молодежи“. А там когда-то был колодец. Вон за той клумбой росли два дерева, к которым привязывали гамак. Как здорово было в нем качаться…» Она улыбнулась собственным мыслям. Когда-то все было по-другому и жизнь казалась лучше.

Она вышла за ворота, еще раз оглянувшись. «Жаль, что никого нет. Интересно, узнала бы я сейчас пани Ханю? И узнала бы она меня?» Сабина села на велосипед и повернула в сторону городка.

Когда она тронулась в путь, в окне на втором этаже качнулась занавеска: кто-то, пытаясь открыть оконную щеколду, подавал Сабине знаки подождать. Но она уже гнала велосипед в сторону Миколово, ощущая на лице теплые лучи осеннего солнца.

Приморские курорты после окончания сезона — это какое-то волшебство. Они дышат тишиной и покоем. Крики детворы, запах жареного мяса, аромат вафель и грохот музыки над ларьками с китайской ерундой — все это в один прекрасный день исчезает точно по мановению волшебной палочки. Резво крутя педали, Сабина думала о том, как же это замечательно — погрузиться в успокаивающую пустоту.

Остановившись на перекрестке в центре городка, она пристегнула велосипед к единственной подходящей железной трубе поблизости — это оказался дорожный знак, указывающий главную дорогу. На душе было спокойно.

Сабина зашла в продуктовый магазинчик. За прилавком сидела женщина с окрашенными в ярко-рыжий цвет волосами и листала какие-то журналы. Она подняла на гостью взгляд, в ее глазах промелькнула мысль «Откуда я ее знаю?». Сабина не раз замечала такие взгляды у людей. Впрочем, она решила не удовлетворять молчаливого любопытства продавщицы и, поправив шарф, произнесла:

— Добрый день. Есть у вас свежая выпечка?

— Дорогуша! — Рыжий пучок задрожал. — У нас все свежее, другого не держим!

— О’кей, пардон, — засмеялась Сабина, — я не хотела сказать ничего такого.

Рыжая весело подмигнула ей, будто они были знакомы уже много лет.

— Вы за хлебушком или за булочками?

— И за тем и за другим. — Сабина вытащила из кармана многоразовую экологичную сумку.

Продавщица посмотрела на нее с уважением:

— О, вот это мне нравится! Не то что пластиковые кулечки, которыми потом чайки на пляжах давятся… Вы, наверное, не местная? — добавила она, помолчав немного.

— Я? В общем, и да, и нет…

— Чего-чего? — Игра в догадки была не самой сильной стороной рыжей дамочки.

— Когда-то я проводила здесь каждое лето… А теперь тут поселилась. То есть уже немного местная. Но пока не совсем…

— А это не вы случайно купили дом на утесе? Эту развалюху?

Сабина прикусила губу, ощущая свою беспомощность перед ситуацией, и кивнула головой:

— Да уж, точнее не скажешь.

Продавщица развела руками, точно хотела ее обнять.

— Дитя мое, ну и влипла же ты! Ведь этот дом хоть заново отстраивай.

— Вы как будто знали! Именно это я и делаю, — прыснула со смеху Сабина.

Через двадцать минут Сабина и Янка уже пили вместе кофе и болтали о жизни, как старые добрые знакомые. Писательница, удобно усевшись на табурет за прилавком, с интересом слушала сплетни о городке и его жителях.

— Дорогуша, если кто и знает хоть что-то об этой дыре, то это я.

У продавщицы не было сомнений относительно своей осведомленности. Но и послушать было что: разводы, долги, курортные романы, поездки в Англию за лучшей жизнью, борьба с бездушными местными властями, только и мечтающими превратить тихое Миколово в очередную пластиковую дешевку…

Сабина тоже немного рассказала о себе, но без подробностей. За книжными новинками Янка не очень-то следила, но о Сабине, разумеется, читала в таблоидах.

— Ты знаешь, Сабця, я им, негодяям, не верю, — сразу же заявила она. — Они о ком бы ни писали, все врут. Вон сколько вранья придумали о той актрисе, которая потом в суд на них подала и большие деньги отсудила… Я-то знаю, кому верить, а кому не стоит, Сабця.

Янка, несмотря на манеру называть Сабину этим уменьшительно-ласкательным именем, звучавшим немного по-собачьи, и впрямь покорила сердце писательницы. И хотя кофе, поданный в дешевой дюралексовой чашке, был отвратительным и имел мало общего с тем, что Сабина обычно пила, она все же попросила добавки — просто чтобы еще немного посидеть здесь.

Каждый раз, когда в магазин заходил покупатель, энергичная продавщица тут же представляла его Сабине, а ему хвасталась своим новым важным знакомством. Так писательница познакомилась с дюжиной местных жителей. Все как один приветствовали ее улыбкой и добрым словом.

«Боже, как мне здесь хорошо!» — думала Сабина, вспоминая ненавистную безымянную кучку самовлюбленных гномов на площади Спасителя.

Снова оседлав велосипед, она ехала домой по живописной дороге и чувствовала себя по-настоящему свободной — впервые с давних пор. И даже вид парней из ремонтной бригады, куривших в саду, не смутил ее душевного спокойствия. Море вдали монотонно шумело, над головой весело кричали чайки. День и впрямь выдался удачным.

— Пз-звольте, — заговорил с ней пан Збых, — на сегодня мы закругляемся, потому как штукатурка должна подсохнуть.

Сабина прислонила велосипед к тому, что осталось от старого крыльца.

— О’кей, — радостно отозвалась она.

— Ну, и без трех кусков сегодня не обойдется, — добавил мужчина, отбросил окурок на траву и раздавил его носком ботинка.

— Понятно.

Сабина проследила за движением его ботинка взглядом. На земле лежало уже несколько окурков.

— Завтра я еду в строительный супермаркет, заодно куплю угловые держатели для бит.

— Ага.

Сабина извлекла из бумажника очередные купюры. Их оставалось уже немного. «Надо будет поискать банкомат…» — подумала она.

— А вы все расходы как-то записываете?

— Как же иначе, хозяйка? — вспыхнул Збых.

— Хорошо-хорошо… — тут же кивнула заказчица.

Мужчины сели в фургончик и тронулись с места, оставив за собой клуб выхлопных газов.

Наклонившись, Сабина принялась собирать окурки. «Надо было дать им какую-то пепельницу, — мысленно упрекнула она себя. — Куда же бедолагам девать эти бычки?»

Дом выглядел будто после торнадо. Сабина шагами шахматного коня осторожно передвигалась по тому, что еще недавно было первым этажом. В опустошенной кухне одиноко стоял холодильник. Положив в него купленные продукты, Сабина направилась наверх, в ту часть дома, которая оставалась нетронутой. Она искупалась, приготовила себе ужин, откупорила бутылку вина и легла с книгой на кровать.

Когда она открыла глаза, было уже утро. Об этом она догадалась прежде всего по звукам с первого этажа: пан Збых и его команда уже вовсю работали. Похоже, они успели сделать себе дубликаты ключей к дому. Радио «Зет» орало на полную громкость, а утренние трели его дикторов разбудили бы и мертвого. Сабине волей-неволей пришлось выбраться из постели.

Пан Збых смерил ее внимательным взглядом.

— Тяжелая ночка? — И ответил сам себе: — Пить в одиночку — нездорово. Вы бы себе мужичка какого организовали, а то с каждым днем все хуже и хуже выглядите.

Сабина почувствовала смущение.

— Ну а как дела с разрешением, хозяйка? — невозмутимо продолжал Збых.

— С каким… разрешением? — негромко спросила она, предчувствуя очередные хлопоты.

— Э-э, пз-звольте, мы так не играем! — Голос шефа бригады зазвучал строго, а двое из четырех его подчиненных прекратили работу, выпрямились и с упреком посмотрели на Сабину. — Или вы решаете этот вопрос, или на террасе ставим крест. Сколько раз я должен это повторять? Без разрешения я не начну. Проблемы мне не нужны.

— Ясно, черт подери! — Сабина умоляюще взглянула на него. — Но… почему вы не можете начать без этого? Я вам позже принесу эту бумажку, я там уже была, оставила заявление, мне велели ждать…

— Ну-у… Я хочу, чтобы на все были документы. Мы же солидная фирма, неприятностей на свою голову не хотим, правда, Сашка?

Молчаливый мужчина, склонившийся над стальным уголком, бросил на Сабину печальный взгляд. Она тут же почувствовала себя предательницей: перед ее глазами предстала иммиграционная служба, которая — все из-за ее, Сабининого, беспорядка в бумагах — принимает решение о депортации бедного Саши прямехонько в его родной Ивано-Франковск.

— Хорошо, я все улажу, — сказала она.

— Надеюсь, — ответил пан Збых, отвернулся и направился в сад на перекур.

Сабина позвонила Зыгмунтовичу: ничего другого ей в голову не приходило.

— Мариуш, спасай! — произнесла она с отчаянием в голосе. — В местной администрации мне велели ждать месяц. Я не выдержу так долго в этом бардаке.

У Зыгмунтовича, как обычно, был готов ответ.

— Если для тебя так уж важна эта терраса, то иди прямиком к мэру. Пообещай ему что-нибудь. Предложи организовать встречу с читателями на уровне района. Что угодно! Местные царьки это обожают — засветиться рядом со знаменитой физиономией. Ты сразу же уладишь свое дело, а господин мэр — лучше бы это оказался господин, а не госпожа, это во многом облегчит твою ситуацию, — будет на седьмом небе.

— Похоже, ты прав…

Сабина уже не впервые была впечатлена творческим подходом короля детективов к проблемам, которые ей самой представлялись беспросветной тьмой. Для человека, живущего в изоляции от внешнего мира, Мариуш Зыгмунтович обладал великолепным знанием практической стороны жизни. Казалось, нет темы, в которой он бы не разбирался, будь то вопросы литературы, строительное законодательство или актуальные закупочные цены на зерно.

— Значит, ты думаешь, мне уже можно появляться на встречах с читателями? Люди не возненавидели меня после скандала с таблоидами?

— Да, Сабина, можно. Я за это ручаюсь. — Невозмутимый голос Мариуша оказывал успокаивающее действие на дрожащую как осиновый лист Сабину. — Я тебе не предлагаю устраивать громкие посиделки в торговом центре. Это должна быть встреча в районной библиотеке. На нее придет от силы сорок человек из округи. Успокойся. По-моему, ты переоцениваешь таблоиды… А если даже кто-то от них и явится, то что? Что они смогут сфотографировать? Писательницу в окружении читателей? Это что, сенсация?

— Ну, в общем… — задумалась Сабина.

— Ну, в общем, действуй давай — и точка.

Она вышла в сад. Бычки валялись на земле, как и вчера, хотя с утра Сабина поставила на подоконник керамическую пепельницу. Она наклонилась, чтобы собрать их, и заметила под досками пачку из-под сигарет. Прежде чем выбросить ее в мусорную корзину, она заглянула внутрь. В пачке оставалась одна сигарета. Недолго думая, Сабина сунула ее в рот, пошла в дом за зажигалкой, а потом вернулась к порогу и, остановившись, глубоко затянулась.

* * *

На встречу с мэром Вейхерово, административного центра, к территории которого относилось Миколово (и в котором принимались все чиновничьи решения, касавшиеся документов на возведение и перестройку домов), Сабина ехала, как на экзамен на аттестат зрелости. Она терпеть не могла решать вопросы подобным образом. Для таких вещей у нее всегда была Люцина, но на этот раз Сабина не могла обратиться к ней. «Ты должна быть отважной, — повторяла она себе, паркуя машину у здания администрации. — Вперед и с Богом!»

Административные учреждения всегда вызывали в ней робость, в них она чувствовала себя песчинкой. Но оказалось, что на этот раз волновалась она зря: господин мэр, услышав о ее прибытии, выскочил из своего кабинета, чуть ли не путаясь в собственных ногах. Секретаршу, объявившую о ее визите, он оттолкнул в сторону, а сам, выпрямившись как струна, предстал перед Сабиной, точно кадет перед генералом.

— Добро пожаловать в наши скромные пенаты! — завопил он.

А дальше все было еще лучше.

От представителя местной власти писательница вышла не просто спокойной и уверенной в том, что теперь ее ремонт двинется как по маслу, — Сабина была убеждена, что, даже надумай она теперь построить на своем участке многоэтажный дом, получила бы разрешение в тот же миг. Оставалось только пережить встречу с читателями — бартерную услугу, оказать которую она согласилась.

— Без проблем, господин мэр, — сказала Сабина, держа под мышкой подарки с логотипом района: плакаты с фотоснимками окрестных пляжей и блокноты в кожаных обложках. — Непременно. Я с удовольствием, — с улыбочкой солгала она.

* * *

В библиотеке Вейхерово не нашлось зала, который вместил бы всех желающих прийти на встречу с Соней Гепперт. Мэр, бесконечно воодушевленный мыслью о том, какую рекламу принесут краю знаменитые жители («Пани Соня, пусть сюжеты ваших следующих романов разыгрываются в Миколово, ведь городок идеально подходит для этого!»), тут же использовал свои связи и забронировал для этого экстраординарного в жизни города события самый большой из местных залов — он находился в здании, принадлежащем костелу, и мог вместить до ста пятидесяти человек (при условии, что эти люди будут не очень толстыми).

Пани Мариола из секретариата побежала за цветами. Мэр, который решил проверить интерьер зала перед встречей, пришел к выводу, что огромная композиция из антуриумов выглядит вполне достойно.

— Хорошо, девочки, я убегаю, нужно привести себя в порядок. Увидимся здесь же без четверти шесть! — заявил он и помчался домой, чтобы принять второй за день душ, побриться и обильно надушиться любимой туалетной водой «Эгоист» от Шанель.

Когда Сабина, накинув теплую шаль, добралась до места, у входа уже стояла большая группа людей, пытающихся проникнуть внутрь. Писательница, хоть и была привычна к толпам, все же во время встреч с читателями никогда не чувствовала себя свободно. Они всегда пугали ее, особенно ужасали ведущие, большинство из которых не читали ни одной ее книги. А на этот раз Сабина дрожала еще и при мысли о том, не скептически ли относятся к ней все эти люди, стоящие у входа. «Ничего не поделаешь, придется как-то пережить», — решила она.

— Простите, я на встречу. — Она коснулась плеча представительного мужчины, который загородил вход.

— Дамочка, мы все здесь на встречу, — ответил тот, даже не оборачиваясь.

Но тут женщина, которая уже какое-то время рассматривала Сабину, воскликнула:

— Бог мой, это же пани Соня! Подвинься, Веслав! Дайте писательнице пройти!

Толпа расступилась перед Сабиной, точно Красное море, а из здания выбежал раскрасневшийся мэр и схватил гостью за руку:

— Дорогу! Мы уже идем!

Писательница безвольно подчинилась: ей хотелось побыстрее оказаться внутри, она уже замерзла. Легкое пальто, даже с наброшенной поверх шалью, годилось разве что для короткой пробежки от машины до спа-салона, но не для простаивания у входа в провинциальный приморский костел.

Когда они под аплодисменты вошли в зал, мэр шепнул ей на ухо:

— Пани Соня, давайте сюда ваше пальто, я его повешу. Садитесь поскорее. Я вас представлю, а вопросы вам задавать будет пан Конрад.

Сабина, преисполненная страха перед первым публичным выступлением после прогремевшего на всю страну скандала, в котором она сыграла главную роль, покивала и послушно отдала мэру пальто. Села в мягкое кресло — и тут же провалилась в него так глубоко, что публика, сидевшая дальше второго ряда, напрочь потеряла ее из виду. Это Сабину порадовало. Лучше не встречаться ни с кем взглядом.

В следующую минуту во второе кресло тяжело опустился бородатый мужчина массивного телосложения.

— Крис Конрад, — представился он. — Я журналист местного издания. Моя жена любит ваши книги, — добавил он.

Сабина сразу поняла: с ним будет непросто.

Затем на сцене появился мэр. Его приветствовали аплодисментами, которые инициировала пани Мариола.

— Дамы и господа, сегодня в наших скромных пенатах мы принимаем замечательную гостью, и это для нас большая честь. Перед вами — любимая писательница поляков и полек, автор многочисленных бестселлеров, как никто умеющая описать закулисье безжалостного мира организации свадеб.

В этом месте Сабина закусила губу.

— Пани Гепперт совершенно бесплатно, я подчеркиваю — без всякого гонорара! — выступит сегодня перед нами, расскажет о своей работе, о своей творческой мастерской, а также подпишет для вас свои книги. Кроме того, я с гордостью сообщаю, что население скромной общины Миколово, находящейся в границах нашего района, увеличилось на одну душу. — Он выразительно улыбнулся Сабине, которая любезно ответила на улыбку. — Пани Гепперт купила дом на утесе и стала жительницей Миколово.

Раздались крики «Браво!» и очередные аплодисменты.

— А вести нашу встречу — которая пройдет, не сомневаюсь, великолепно! — будет пан Крис Конрад, журналист «Голоса Вейхерово». От имени городских властей желаю всем приятного вечера. — Довольный своей речью мэр передал микрофон ведущему.

Крис Конрад обвел глазами всех присутствующих, что заняло довольно много времени, а затем, взглянув наконец на Сабину, произнес:

— Пани Соня, начнем с такого, возможно, нестандартного вопроса: почему именно свадьбы?

«Ого, — подумала Сабина, — начинается. Что ж, по крайней мере он не спрашивает о моей кофемашине, моем разводе или моем возмутительном богатстве».

Встреча продолжалась долго. Крис Конрад, разумеется, не прочитал ни одной Сабининой книги, и вопросы его касались каких-то странных областей: ссылался он главным образом на интервью, которые Сабина давала светским журналам когда-то давно. Почти два часа они болтали о полной чепухе. То одного, то другого слушателя одолевала дрема: людей вгоняли в сон и монотонный голос журналиста, и тепло разгоряченных тел в зале, и воздух, в котором с каждой минутой становилось все меньше кислорода.

Когда по окончании первой части встречи Крис передал слово замороченной публике, Сабина снова почувствовала, как мурашки побежали по спине. «Ну, теперь-то уж точно начнется…» — подумала она.

— У меня вопрос. Ну, мне просто интересно, — подняла руку пергидрольная блондинка из второго ряда. — Кофе из такого автомата и впрямь стоит этих денег?

Сабина съежилась. Она ведь знала, знала, что именно этим все и закончится! В панике она собиралась с мыслями, желая как-то увильнуть от темы. Подмога пришла с неожиданной стороны — мэр сорвался со своего места и решительно произнес:

— Дорогие друзья, не будем же детьми. Такие вопросы недостойны нашего уровня. Это же литературный вечер! Он посвящен книгам, культуре — об этом и надо говорить, а не о какой-то хрени, прошу прощения.

Щеки у блондинки из второго ряда стали свекольного цвета. Но мэр, сделав ей выговор, решил и сам удовлетворить свое любопытство:

— Пани Соня, а вот такой вопрос… Вы знакомы со знаменитостями? Ну… не знаю… с Кшисем Ибишем[22], например? Знаете, он мне так нравится, еще со времен «Очарования пар».

— Э-э-э… — Сабина, придя в некоторое замешательство от столь неожиданного поворота, лихорадочно раздумывала, что на это, собственно, ответить. — Э-э-э… в общем, нет, я с ним не знакома, — выдавила она наконец.

По залу прокатился разочарованный гул.

— Но уж «Великолепную домохозяйку»[23] вы точно должны знать, у вас с ней, кажется, один парикмахер, не так ли? — Бесцеремонный брюнет в кофте с надписью «Я победитель!» многозначительно подтолкнул локтем сидящую рядом худышку с короткой стрижкой в футболке с логотипом производителя презервативов и надписью «Дырекс»[24].

— Боюсь, что и вас мой ответ разочарует, — сказала Сабина, бросая умоляющие взгляды в сторону Криса Конрада.

Тот продемонстрировал хорошую реакцию и плавно перешел к финальному этапу вечера. Перед столиком гостьи выстроилась длиннющая — более ста человек — очередь. Каждый держал в руках экземпляр ее книги — или даже несколько — и рассчитывал получить автограф; каждый хотел хоть двумя словами перекинуться с известной писательницей, то и дело появляющейся на страницах светских журналов; каждый поздравлял ее с переездом и уверял, что Миколово— отличное место жительства для литератора: «Здесь тихо, спокойно…» Заикаться о кофемашине после замечания мэра уже не отваживался никто. Сабина, посматривая на постепенно уменьшающуюся группу людей, понемногу успокаивалась, несмотря на то, что охотники за автографами без всяких церемоний подсовывали писательнице вместо ее книг свои блокнотики. И она расписывалась там, где находила свободное место, втискиваясь между Збышеком Водецким и Аней Вышкони[25]. Были в толпе и те, кто хотел во что бы то ни стало сфотографироваться с гостьей. Эти даже не находили нужным произнести несколько приветственных слов, просто становились рядом, напускали заученное для фото выражение лица — щелк, и готово. Напоследок Сабине пришлось сделать запись в хронике местной библиотеки, в памятной книге общины и района и оставить несколько автографов на плакатах. Так незаметно прошел еще час, и в конце концов в опустевшем зале остались только Сабина и верная пани Мариола из секретариата.

— А вы выносливая, — отметила пани Мариола.

В ответ Сабина выдавила едва заметную улыбку: сил говорить уже не было, так она устала.

Мариола подала ей пальто и стряхнула воду с букета антуриумов.

— О ремонте не беспокойтесь, мы этим займемся, — заговорщически подмигнула она. — Уж мэр об этом позаботится.

Сабина, несмотря на усталость, почувствовала желание обнять ее. «Не зря я, значит, мучилась».

Домой она вернулась довольная. У нее и впрямь было чувство, что она совершила что-то толковое. Переодевшись в домашний спортивный костюм, Сабина включила музыку и налила себе вина. Нажала кнопку ноутбука, намереваясь смотреть продолжение детективного сериала, который в последнее время сильно ее увлек. Но сперва она решила проверить свой банковский счет: если пан Збых будет каждый день так потрошить ее карманы, то нужно подсчитать текущие расходы.

Тем временем всплыло окошко электронной почты. Сабина машинально нажала на значок «Входящие». «Ничего важного, ерунда одна, — пробежала она взглядом заголовки сообщений. — Два от Люцины. Не дождется! Не буду я этого читать».

Кликнув на очередной значок, она зашла на сайт новостного портала. И… в тот же миг пожалела об этом. «Новый дом богачки!» — кричала алая надпись, а на фотоснимке, дополняющем текст, Сабина увидела себя у калитки: забросив ногу на велосипед, она возилась с замком.

— Вот б**, мать их! — выругалась она и тут же расплакалась как ребенок.

Все предали ее! Значит, и здесь покоя не будет. Спрячься она хоть на краю света — и там выследят.

Следуя первому порыву, она сбежала вниз и заперла входную дверь на ключ.

— Везде они! Везде шпионы! — бормотала Сабина, вытирая слезы кулаком.

Тщательно зашторила окно спальни. Почувствовала: она боится. Одна-одинешенька, беззащитная, окруженная врагами… От хорошего настроения ничего не осталось. Фото на главной странице портала оказалось стоп-кадром видео, которое — да-да! — кто-то записал на телефон, наблюдая, как писательница пытается отпереть ворота, чтобы въехать на велосипеде во двор. В видеозапись попало и то, как она дает рабочим деньги, как собирает окурки. Как заходит в дом. В этот момент камера дала приближение и крупным планом запечатлела интерьер — в мельчайших подробностях. Под видео кишмя кишели ненавистнические комментарии.

Сабина закрыла ноутбук и рухнула на кровать. Это было словно… изнасилование. Кто-то грязными сапожищами потоптался по ее собственному чувству безопасности. Ей больше не хотелось жить.

Глава 8

Сабина испуганно взглянула на дисплей. В голове у нее снова включилась программа «сбежать, спрятаться, ни с кем не видеться», и телефонный звонок вызывал панику. К счастью, звонила Кася.

— Привет, Сабина, как ты там? У тебя все хорошо? Давно ты к нам не заходила.

Сабина действительно перестала бывать в «Афродите». Она вообще старалась не показываться на глаза жителям Миколово — городка, который так сильно разочаровал ее. Теперь ей все казалось бессмысленным: и ее переезд, и сжигание мостов за собой. Все равно от самых тяжелых жизненных испытаний ей не убежать. Мало того, засесть дома она тоже не могла: его каждый божий день крушила ремонтная бригада. «Это какое-то безумие, самое ужасное из всех возможных! Зачем я все бросила? Чтобы опять прятаться?! Идиллический курорт ничем не лучше чертовой столицы». Но хуже всего было непрестанное ощущение, что за ней следят. Что кто-то безостановочно шпионит за ней, наблюдает за каждым ее шагом. И спасения ждать неоткуда. Разве что если уехать из Польши… да и то неизвестно, поможет ли это.

Каждое утро Сабина садилась в машину и отправлялась в одну из окрестных деревушек, достаточно крупную, чтобы в это время года там нашлась какая-нибудь работающая забегаловка, где можно посидеть несколько часов с ноутбуком. Она старалась не впадать в паранойю, ведь папарацци и раньше давали ей прикурить, но на этот раз — видимо, потому, что она-то рассчитывала на Миколово как на приют и убежище, — ей было крайне неуютно.

Она пыталась работать, чтобы хоть на какое-то время прогнать из головы мучительный страх, но так и не написала ни строчки. Вернее, даже не так: она уже бесчисленное количество раз выводила вожделенное первое предложение в различных вариациях — и каждую, перечитав, со стыдом уничтожала. Каждый день она садилась за ноутбук, именуя нынешний этап своей работы «поиском вдохновения и исследованием источников», а именно: прочесывала Интернет, желая разузнать, о чем были книги писателей, получивших в последние годы самые престижные мировые премии. Разумеется, это ничем не помогало — разве что она жалела, что Польша никогда не имела заморских колоний и сама не была ничьей колонией, а еще о том, что польское общество недостаточно мультикультурно («Не о Холокосте же мне писать — должны ведь быть какие-то границы!»).

Звонок Каси вернул Сабину к реальности.

— Тебе хорошо известно, почему я к вам не захожу, — ответила она, беря чашку растворимого кофе (в кафе «Утренняя заря» на площади в Розевье подавали только такой).

— То есть? — Кася была искренне удивлена. — Понятия не имею, о чем ты… Надеюсь, у нас тебя никто не обидел! — взволнованно воскликнула она. — Неужели Борис что-то натворил? Пока на него не было ни одной жалобы, но если вдруг он повел себя недостойно, ты мне обязательно скажи…

— У вас? Нет-нет, уверяю тебя, — перебила Сабина, догадавшись, что сейчас Кася примется додумывать причины возможного недовольства гостьи. — Мне просто не хочется показываться на глаза всякому сброду, который, как оказалось, способен выследить меня даже в мышиной норе.

— Сабина, но что случилось? Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь. То есть слова-то я понимаю, но въехать в их смысл не могу… В общем, извини, я уже сама в словах путаюсь.

— Ну, ты же наверняка читала последние откровения обо мне на интернет-порталах.

— Честно? Не читала. Я не захожу на эти сайты. Даже если бы и хотела, у меня нет на это времени.

— Да? А я была уверена, что это уже всем известно. И что все Миколово потешается над тем, как меня уделали. Я-то рассчитывала, что хоть здесь заживу спокойно! — добавила огорченная писательница.

— Но погоди… Кто тебя уделал?

— Это мне и самой хотелось бы знать. Верно одно: кто-то из Миколово, нимало не стыдясь, заснял меня на видео у моего же собственного дома. Как я отпираю ворота, как говорю с ремонтниками… Просто кошмар! Не удивлюсь, если в следующий раз они подсунут камеру мне в сортир!

Кася на миг потеряла дар речи.

— Сабина, ты шутишь!

— О да, мне сейчас как раз до шуток! Прямо за живот со смеху хватаюсь!

— Боже правый, какое дерьмо… Наверное, для тебя это ужасно — видеть в Интернете такую ерундовину о себе. Но поверь мне, здесь это мало кому интересно.

— Да? Тем не менее кто-то это сделал. Кто-то местный. Видео плохого качества, снимал наверняка непрофессионал. Но даже скверное видео он не погнушался отправить в таблоиды.

— Сабина, ты не должна переживать из-за таких глупостей! Конечно, я согласна с тобой: мир обезумел. Это сумасшествие, но нам из-за этого с ума сходить не стоит! Это всего-навсего какой-то дурацкий сайт. Уверяю тебя… а я живу в Миколово несколько дольше, чем ты… уверяю тебя, здесь действительно никого не интересуют подобные сплетни. Скажу больше: местные из принципа не верят ничему, что видят и слышат в масс-медиа. Право слово, здешние понятия остались еще со времен коммунизма: газеты врут!

Сабина невольно улыбнулась.

— Тебя мог заснять какой-нибудь придурок, ведь они есть везде. Небось хотел заработать несколько злотых на пиво. Но у местных своя голова на плечах. Честное слово, не из-за чего так переживать. Дорогая, приезжай к нам на обед! Не будешь же ты прятаться вечно.

Эта женщина умела вернуть вещам и жизненным явлениям их соразмерность! А Сабина, если честно, ни о чем так не мечтала, как о приличном обеде от Тео. Мгновенно собравшись, она помчала в «Афродиту» — даже шины завизжали.

Кася обняла ее, усадила за столик.

— Сейчас Борис что-нибудь тебе принесет. Тео сегодня приготовил вкусный лимонный суп, это фирменный рецепт его дедушки из Скьятоса. Съешь и сразу же почувствуешь себя лучше. Потом поболтаем. А пока мне нужно сделать заказы на следующую неделю. — Весело подмигнув, Кася исчезла в подсобке.

В следующее мгновение у столика появился официант с внешностью Адониса.

— Здравствуйте.

Сабина бессознательно распрямила плечи и улыбнулась ему. «Хватит. Кася права. Бессмысленно забивать себе голову всякими хейтерами, папарацци и еще бог знает чем», — решила она.

— Как ваши дела? — спросил парень.

— Совсем неплохо. А после обеда, надеюсь, станут еще лучше.

Сабина поймала себя на том, что ей хочется привлечь его внимание. Но Борис не поддержал разговора. Он подавал ей суп, а думал, судя по всему, о чем-то другом. Вернее, не о чем-то, а о ком-то: Сабина заметила, как он перемигивался со стоявшей в дверях ресепшионисткой в облегающем платьице — видно было, что девчонка на седьмом небе.

«О, не переходи молодым дорогу, старушка», — отругала она себя и мысленно посмеялась над собой же.

Стоило Сабине съесть суп, вкус которого напоминал о лучах греческого солнца — Теодоросу каким-то совершенно непостижимым образом удалось достичь этого ассоциативного эффекта, — к столику, как и обещала, вернулась Кася. Они принялись болтать, и Сабина украдкой присмотрелась к новой подруге. Молодая хозяйка «Афродиты» была одета в обыкновенную блузу и потертые джинсы; волосы без следов окрашивания связаны в небрежный хвост. Лицо было не тронуто макияжем, не говоря уж о каких-то более серьезных косметических вмешательствах, — у Каси была спонтанная мимика и уже видны были легкие морщинки, особенно когда она улыбалась, а улыбалась она почти все время. Да уж, до стандартов варшавских салонов ей было далеко, но невзирая на это, она была премиленькой. Естественность в сочетании с чрезвычайным обаянием — вот почему от Каси невозможно было оторвать взгляд.

Эти ненавязчивые наблюдения Сабины прервала сама Кася — она резко вскочила из-за стола. В ресторан вошел кто-то, кто был ей знаком, и она явно была рада его видеть.

— Ежи, привет! — жестом подозвала она гостя.

К столику подошел седеющий мужчина. С первого взгляда было видно, что он не местный. Волосы его были тщательно уложены, а аккуратно подстриженная борода делала его похожим на испанского актера. От него ненавязчиво пахло хорошей туалетной водой с пряным ароматом. Сабина сразу отметила, что его спортивный пиджак в «елочку» сшит из высококачественной шерсти.

— Познакомьтесь, — предложила Кася. — Это Ежи, наш друг из Гданьска. А это наша новая соседка Сабина. Известная писательница, недавно у нас поселилась. Ежи, я тебе о ней говорила.

— Вы храбрая женщина! Поздравляю с принятием такого решения, — улыбнулся мужчина, обнажив комплект ослепительно белых идеальных зубов.

«Держу пари — коронки», — с профессиональной наблюдательностью оценила Сабина.

Они подали друг другу руки. Сабина скосила несколько подозрительный взгляд на Касю, которая с радостно-возбужденным блеском в глазах поглядывала то на Ежи, то на нее, Сабину.

— Ежи — известный дантист. — Хозяйка «Афродиты» продолжала представлять гостя с таким энтузиазмом, будто перед ней был заполненный до отказа зрительный зал.

«Дантист — ну да, все сходится», — подумала Сабина.

— Лучший дантист на побережье! — не умолкала Кася. — К нему приезжают пациенты со всей Польши. Да разве только Польши?! Даже из Германии специально едут! Из Англии!

— Кася, хватит уже, а то пани Сабина сейчас уснет от скуки, — наконец перебил ее Ежи, явно смущенный столь прямолинейной рекламой.

— Никаких пани! Только на «ты»! — запротестовала Кася. — Чур, в моем доме — никаких церемоний! Где-нибудь в другом месте можете церемониться сколько хотите, но в этом доме мои друзья — друзья и между собой тоже.

Уже в следующую минуту они втроем сидели, точно старые приятели, и каждый потягивал из своего стаканчика узо. Быть может, так действовал алкоголь («Пить в это время суток? Вот ужас-то!» — дал о себе знать внутренний цензор Сабины, но вскоре умолк), но факт оставался фактом: с каждой минутой, с каждым взрывом смеха воспоминания Сабины о неприятностях с папарацци угасали и растворялись. Борис то и дело приносил новые закуски, и, когда он склонялся над ее плечом, подливая ей в стакан, она чувствовала, как по спине бегут приятные мурашки. Долгие взгляды Ежи она тоже ловила с удовольствием. И не сказать, чтобы в голове у нее были любовные мечты, нет: мужчины — это последнее, что сейчас ей было нужно для счастья; да и прежде всего ей хотелось раз и навсегда покончить с тем из них, с кем она провела бо`льшую часть своей жизни. И все же Сабина поймала себя на том, что сигналы мужского восхищения, которые она сейчас как раз получала, вызывали в ней вполне приятное чувство.

— Елки-палки, ну и заговорили же вы меня! — вдруг вскочила на ноги Кася. — Тео оторвет мне голову: я тут, значит, целый день торчу и бью баклуши, а он вынужден работать один. — С преувеличенной тревогой схватившись за голову, она поспешно удалилась. Ежи и Сабина проводили ее шутливыми возгласами.

— Сабина, приятно с тобой общаться, — сказал Ежи, когда они остались за столиком вдвоем. — Согласишься со мной поужинать?

— Соглашусь, — без колебаний ответила Сабина.

* * *

Увы, удовольствие от этого спонтанного решения длилось ровно столько же, сколько времени занимает распад молекул этилового спирта в организме. Сомнения стали мучить писательницу на следующий же день, и немалые.

«Зачем мне это? Я же и развестись-то толком не успела…» — думала она, залпом глотая минеральную воду: после вчерашнего у нее был страшный сушняк. На минутку Сабина даже задумалась над морально-правовым аспектом вопроса: ведь официально она все еще замужем — есть ли у нее сейчас право встречаться с мужчинами? Впрочем, она быстро отбросила всяческие опасения. «Кроме шуток. Мой брак — дело прошлое, и это факт. Развод, по сути, ничего не изменит, разве что зафиксирует положение дел на бумаге. Между мной и Анджеем все уже сказано. Я никому не изменяю», — таким строго логическим умозаключением отпустила она себе все будущие прегрешения.

Сабина и вспомнить не могла, когда в последний раз ходила на свидание: за последние пятнадцать лет уж точно ни разу не ходила. Тем не менее она ничуть не нервничала. Перспектива встречи с Ежи была приятна, но учащенного сердцебиения не вызывала. Что ж, возможно, в ее возрасте уже все переживается не так эмоционально — даже первое свидание. Вечер в мужском обществе, возможно, немного скрасит будничную жизнь, которая вновь начинала угнетать ее… Но чтоб это стало началом чего-то серьезного? Нет, на это Сабина не надеялась. Напротив: сама мысль о новых отношениях порождала у нее инстинктивное желание сбежать.

От Каси, которая упорно твердила, что та встреча в ресторанчике была абсолютной случайностью, Сабина уже знала о Ежи немало. Несколько лет тому он отважился на риск и основал местную сеть стоматологических клиник — и это стало попаданием в десятку. Дела его процветали, и, казалось, в жизни Ежи недостает лишь одного — женщины. Уже много лет он был вдовцом, его жена еще молодой заболела и умерла, и после этого он так ни с кем и не завязал серьезных отношений. Это был человек широкого кругозора и открытого сердца: он любил путешествовать, увлекался современным искусством и поддерживал молодые таланты, а кроме этого помогал нуждающимся. Слушая все это, писательница просто не могла поверить, что тогдашняя встреча в «Афродите» не была подстроена. Касины восторги по поводу достоинств предприимчивого стоматолога были так горячи, что Сабина смекнула: пахнет сватовством.

Сабину это не слишком удручало — она оставалась устойчивой к воздействиям подобного рода. Принятие приглашения на ужин было с ее стороны спонтанной, чтобы не сказать физиологической реакцией на приятный разговор с мужчиной, а вовсе не декларацией чего бы то ни было. Она всего лишь хотела приятно провести время и рассчитывала на аналогичный подход и с другой стороны. Впрочем, в этом отношении она чувствовала себя в безопасности: все указывало на то, что Ежи — приличный и уравновешенный мужчина, из тех, которые не позволяют себе нелепого поведения.

И план их свидания стал очередным подтверждением этого. Встретиться Ежи предложил в Гданьске. Сабине предстояло приехать туда сразу после обеда — чтобы он успел показать ей несколько интересных местечек в городе. Вечером — спектакль в театре «Побережье», а затем быстрый вояж в Сопот: именно там, по словам Ежи, находится лучший рыбный ресторанчик на всем Поморье (Ежи рекомендовал заказать балтийского лосося в тесте под мандариновым соусом, хотя уверял, что и морские гребешки в исполнении тамошнего шеф-повара тоже чрезвычайно вкусны). Очень вежливо, без тени какого-либо намека, он сообщил Сабине, что после ужина ее будет ждать номер в отеле в самом сердце Гданьска, на берегу Мотлавы, — не отпустит же он ее так поздно в Миколово одну, об этом не может быть и речи! Итак, вечер обещал быть весьма культурным, даже не без светского лоска.

Когда наступила пора собираться, Сабина пришла к выводу, что вся эта ситуация ее даже забавляет. Она всерьез задумалась, как одеться. Перемена в стиле жизни вовсе не выкорчевала из нее желания ухаживать за собой и не превратила в отшельницу, принимающую душ раз в неделю и забывающую о депиляции. Она по-прежнему любила хорошо выглядеть, а выход в свет в компании Ежи был удачным случаем попрактиковаться в этом искусстве. С другой стороны, ей не хотелось слишком уж выряжаться, чтобы не создавалось впечатление, что она старается изо всех сил. Словом, пришлось немного порыться в ящиках и кульках с одеждой, прежде чем удалось подыскать что-то подходящее. Она выбрала ненавязчиво облегающий свитерок любимого бежевого цвета: праздничный вид ему придавали вплетенная в трикотаж золотая нитка и довольно глубокий вырез. К свитерку — прямые черные брюки и ботильоны на высокой шпильке. Дополнением к образу послужил естественный макияж, ненавязчиво, но мастерски подчеркивающий блеск глаз Сабины и форму ее скул. Волосы она собрала в небрежный пучок, на шею повесила тоненькую, точно нитка, золотую цепочку с блестящим камнем-кулоном и окинула свое отражение в зеркале быстрым, но внимательным взглядом, удостоверившись, что вид у нее именно такой, как надо.

Уже добравшись к условленному месту, она с облегчением для себя обнаружила, что Ежи подошел к вопросу одежды так же, как и она: выбрал необязывающую элегантность со спортивным акцентом. Она немного побаивалась, как бы он не явился в официальном костюме. Все вещи, в которые он был одет, оказались самого высокого качества. Наблюдательный глаз Сабины подметил его инициалы на манжетах рубашки, что могло свидетельствовать о том, что она была сшита по индивидуальному заказу. Да, писательница не могла не признать: выглядел ее спутник превосходно. Прямая осанка, упругая походка, никакого тебе выпирающего живота. Борода придавала Ежи своеобразности и оригинальности. Держался он свободно, благодаря чему и Сабина вовсе не чувствовала себя неловко, несмотря на то, что они практически не знали друг друга. «Вечер обещает быть и впрямь приятным», — подумала она.

Так оно, по сути, и вышло: придраться ей было не к чему. Она с удовольствием посмотрела спектакль, наблюдая за игрой талантливых актеров из Труймяста, которые, в отличие от своих столичных коллег, не были задействованы во всех возможных сериалах и их лица зрителю не примелькались. Еда в ресторане, который выбрал Ежи, действительно оказалась утонченной и невероятно вкусной. Сам же Ежи производил впечатление мужчины более вдумчивого и чувствительного, чем усредненный польский типаж, кроме того, Сабина ему явно нравилась. Довольно скоро, но тактично он направил разговор на более личные темы.

— Чтобы переехать сюда, нужна большая храбрость. Таких решений не принимают с бухты-барахты, — закинул он удочку, расправляясь с крупным морским гребешком.

— Это правда, я нуждалась в переменах. Но ты даже не представляешь себе, какую огромную роль в моем решении сыграло иррациональное начало.

Ежи улыбнулся — казалось, он хорошо ее понимает.

— И как ты здесь? Освоилась? По Варшаве не скучаешь?

— По Варшаве? Да ты шутишь! Только здесь я заново учусь дышать полной грудью.

— Я знаю, о чем ты. Когда мне приходится улаживать какие-то дела в Варшаве, стоит мне побыть там два дня — и проявляются симптомы невроза. Глупости говорят, что, мол, только там можно вести настоящий бизнес. Бизнес можно с успехом делать где угодно, при этом вовсе не обязательно включаться в эти безумные гонки — никому они на самом-то деле не нужны. Я никогда не пойму людей, которые забывают, что жизнь — она для того, чтобы жить…

Он обвел взглядом интерьер ресторана, освещенный теплым рассеянным светом: зал был полон расслабленных людей, погруженных в разговоры, и эти разговоры наверняка были не о рабочих проектах, не о денежных переводах и не о выгодных заказах.

— Здесь время течет по-другому. Здесь лучше… А как ты справляешься с одиночеством? — внезапно спросил он, вот так просто, глядя ей в глаза.

Сабина медлила с ответом.

— Кажется, пока я его не ощущаю. Скорее я заново открываю жизнь. Слишком долго я пробыла в браке, который давно себя изжил.

Ежи продолжал смотреть на нее в надежде, что она скажет что-то еще, но не дождался.

— У меня было по-другому. Порой я гадаю, что было бы, если бы моя жена не умерла. Любили бы мы друг друга до сих пор?

Он без смущения впустил Сабину в свой мир, принялся рассказывать историю о потерянной возлюбленной. Это было и трогательно, и красиво. Но в его словах звучала не горечь — скорее смирение перед судьбой и, невзирая ни на что, радость, благодарность за те и вправду счастливые несколько лет, которые были ему дарованы.

— Уже само то, что вы встретились, что вы были вместе, пусть и так недолго… Большинству людей испытать подобное не дано, — отозвалась Сабина, когда Ежи умолк, вдруг задумавшись. — Уж я-то, как специалист по любовным романам, знаю, что говорю!

Она рассчитывала, что это шутливое замечание разрядит атмосферу, которая становилась слишком уж философской. Так и вышло: стряхнув с себя воспоминания, Ежи принялся развлекать спутницу забавными историями о своих морских рейсах. В свободное от работы время он увлекался парусным спортом и старался как минимум раз в году выкроить несколько недель отпуска для путешествия по какому-нибудь океану.

Сабина наблюдала, как Ежи платит по счету: он даже не смотрел на сумму, а с официантом общался в располагающе вежливой манере. Чего же еще ей желать? Ей встретился мужчина — зрелый, со стабильным финансовым положением и, похоже, уравновешенной эмоциональной сферой. Ежи обладал положением в обществе, имел интересные увлечения, а в довершение всего — словно вишенка на торте — у него была приятная внешность. Такие, как он, нечасто попадаются. Подлинное сокровище. Как он отличался от тех скользких хитрецов, которые вечно торчат на варшавских приемах! Несмотря на легкие укоры совести, Сабина не сумела удержаться от сравнения его с Анджеем — впрочем, они играли в разных лигах, и сравнивать их было так же несправедливо, как сравнивать футбольное мастерство молодежного клуба «Водолей» общины Семень с игрой мадридского «Реала».

И все же… Казалось бы, это невозможно, но обаятельный и привлекательный Ежи не сумел задеть в Сабине романтическую струнку. Ничего. Никакой искры. Она смотрела на него как на произведение искусства, совершенное в своей художественной форме, даже элитарное, но… живых эмоций не испытывала.

После ужина Ежи отвез ее в отель. События развивались самым что ни на есть естественным образом, но — странное дело — с каждой минутой Сабине приходилось все больше усилий вкладывать в то, чтобы поддерживать разговор и смеяться над шутками Ежи, хотя шутки эти были вполне достойного уровня. Ей было совестно, но в душе она не могла дождаться, когда уже останется одна. Возможно, именно чувство вины послужило причиной тому, что, когда Ежи, проводив ее до номера, слегка наклонился и шепотом спросил: «Можно?» — она, как ни парадоксально, приоткрыла губы в знак позволения.

Это было не самое разумное поведение, но ей казалось, что раз уж он с такой искренностью раскрылся перед ней, то и она не должна его отвергать. Она знала, что это осложнит положение, догадывалась, что таким образом наживает себе проблемы. Гордиться ей было нечем: все указывало на то, что она вот-вот переспит с Ежи из жалости.

— Ты уверена? — еще раз спросил он, когда ей наконец удалось отпереть дверь номера.

— Не надо болтовни, заходи, — быстро ответила Сабина, избегая его взгляда.

Они целовались, и эти поцелуи он, разумеется, принимал за чистую монету: для него это было поощрение, знак, что можно переходить и к более смелым ласкам. Его борода легонько царапала ее кожу. Она чувствовала, что он возбужден, и завидовала ему. Самой ей не удавалось разбудить в себе страсть: ей просто не было неприятно — и все. Но ведь этого мало; получается, по отношению к Ежи она поступает не совсем порядочно.

Тем не менее Сабина делала все, что нужно, в соответствии с правилами игры. Он стянул с нее свитер, она в ответ расстегнула ему рубашку и стащила с его плеч. Он целовал ее шею— она покусывала мочку его уха. Он горячими ладонями обхватил ее груди и припал губами к одному из сосков — ее руки соскользнули на его твердые ягодицы. И все это время она слишком уж осмысленно фиксировала в сознании каждую деталь, словно смотрела фильм с собой в главной роли. Обнаженное тело Ежи (никаких неприятных неожиданностей!) выглядело более чем эстетично. Никаких тебе рыхлых складок в критических местах — только красиво очерченные мышцы. Здоровый цвет кожи, слегка тронутой загаром. На его груди, гладкой и обтекаемой, словно капот вылизанного до блеска автомобиля, не было ни единого непослушного волоска. Если судить объективно, Сабина и Ежи подходили друг другу: по ряду показателей, в том числе и с эстетической точки зрения, оба существенно превосходили большинство своих ровесников.

Неторопливо, но неминуемо они приближались к заветному акту. Сабина даже удивилась, что у нее все это получается с такой легкостью: в последние годы ее интимная жизнь уж точно лишена была фейерверков, и теперь она как будто во второй раз дебютировала в сексе. И все же она без труда угадывала необходимые движения и находила правильный ритм.

Ежи слегка подтолкнул ее на гостиничную кровать, она откинулась на спину, он склонился над ее лицом. После кратковременных ласк в этом положении — Сабине они показались нестерпимо долгими, — он расположился между ее ногами. Она приняла его с рвением старательной ученицы. Она ждала этого момента в надежде, что ее изголодавшееся тело все-таки начнет реагировать и физиология возьмет свое. Но вот Ежи начал двигаться над ней вперед-назад, и она часто заморгала: как это? Это все? Он уже вошел в нее? Она почти ничего не чувствовала… Возможно, проблема была в размере, но она не успела присмотреться к его анатомии настолько тщательно, чтобы утверждать это. Впрочем, оно и неважно, в чем именно была причина; важно, что сейчас для нее все сводилось к одному: тело мужчины трется о ее тело — и больше ничего. Этого Сабине было явно недостаточно. Пытаясь помочь (ему и себе), она обвила его ногами, раскрываясь перед ним так широко, как только умела. Изо всех сил напрягала и расслабляла мышцы Кегеля. Она стремилась ощутить его твердость, его плавные движения внутри себя. Тщетно. Единственное, чего она добилась, — Ежи ускорил свои судорожные движения; с его губ сорвался стон, он становился все громче и громче. Судя по всему, кривая его удовольствия резко скакнула вверх. Сабине же, по-видимому, выпала роль наблюдательницы. К счастью, длилось это недолго: тело любовника на секунду напряженно замерло, и послышался безудержный гортанный возглас наслаждения. Затем Ежи расслабился и обмяк, осторожно приникая к ней. Уткнулся лицом во впадинку между подбородком и ключицей. Восстанавливал свое бешено участившееся дыхание. Она, разочарованная, глядела в потолок, поглаживая его по спине.

— Ты обалденная. Знаю, это звучит не очень-то красноречиво, но я просто хочу это сказать. Это был… взрыв, — наконец произнес Ежи.

Сабина в этот момент как раз думала о том, не слишком ли грубым faux pas[26] будет ее желание прямо сейчас принять душ.

— М-м… — пробормотала она в ответ, что при желании можно было воспринять как сексуальное мурлыканье удовлетворенной любовницы.

Мужчина лег рядом, прижался к ней всем телом, а ее охватила волна паники. «Только не это! Неужели он собирается остаться здесь на ночь?!» Она рассчитывала приятно провести вечер и теперь чувствовала себя узницей. Это был самый что ни на есть отвратительный кошмар, и ничего ей не хотелось более, чем освободиться из этого плена. Однако на этот раз сыграть в Золушку-после-бала не удалось. Пришлось остаться.

* * *

Сабина выехала из Труймяста утром, после завтрака в отеле — завтрака, который прошел в довольно странной атмосфере. Любой ценой она решила скрывать от Ежи, какой пыткой была для нее эта ночь. Сабине пришлось употребить все свое личное обаяние, чтобы он не почувствовал, что что-то не так. Наконец она села за руль своей машины, и мужчина помахал ей рукой на прощание. Проехав несколько сотен метров, она остановилась в боковой улочке. Бросила взгляд на свое лицо в зеркальце, уронила голову на руль и так замерла — с закрытыми глазами и крепко сжатыми кулаками.

«Черт подери, что со мной происходит? — думала она, терзаясь от укоров совести. — Почему такой мужик меня не возбуждает? Может, я уже вышла в тираж? Может, я уже слишком старая для таких вещей? Вот ужас-то».

Неожиданно она услышала стук в окно машины и вздрогнула, испугавшись, что это Ежи или кто-то из папарацци, но увидела лишь взволнованное лицо какой-то женщины.

— Простите, с вами все в порядке? — спросила незнакомка, когда Сабина опустила стекло. — Вам не нужна помощь?

— Что? Нет! — Писательница поначалу растерялась, но тут же поняла: уткнувшись лицом в автомобильный руль, она, должно быть, была похожа на жертву внезапного инфаркта или эмболии легочной артерии. — Спасибо вам за беспокойство! Все о’кей, честное слово, — добавила Сабина, видя тень сомнения в глазах женщины. — Честное слово! — выразительно повторила она.

— Ну хорошо, а то уж я думала звонить сто двенадцать[27], — с облегчением произнесла незнакомка и удалилась.

Сабина вздохнула и закрыла окно, после чего неторопливо повела машину в сторону окружной дороги Труймяста.

Глава 9

Утренний пляж был волшебно красив. Пробегая километр за километром, Сабина не встречала ни одной живой души. Несколько дней назад она пообещала себе, что не будет терзаться мыслями о потенциальном соглядатае, но ей это не очень-то удавалось, и каждый божий день она немало времени проводила, прочесывая Интернет в поисках своих свежих фотографий. Ничего нового Сабина пока что не нашла, но бдительность не ослабила. Впрочем, как раз сейчас она чувствовала себя в безопасности: даже если ее преследователь по-прежнему торчит в Миколово, вряд ли он будет вставать в шесть утра, чтобы побегать за своей жертвой по пляжу.

Осень в этом году баловала погодой, небо было чистым, пробуждающийся день пронизывал все вокруг светлыми лучами восходящего солнца. После небольшой разминки Сабина начала бег, придерживаясь умеренной скорости. Мышцы послушно несли ее вперед, выполняя четко повторяемые движения. Дышала она глубоко и никакой музыки при этом не слушала — ей не нужны были дополнительные стимулы: ничего не могло быть лучше пейзажей и звуков, которые окружали ее, когда она бежала вдоль берега моря. Через какое-то время она впала в транс: перестала думать и контролировать расстояние, которое преодолевала. Просто двигалась вперед — и все. В определенный момент рассудок велел ей повернуть назад, а не то она бежала бы бесконечно, силясь догнать горизонт.

Поселившись у моря, Сабина начала регулярно бегать. Вставала она все равно рано — о ленивых утренних посиделках в кухне с кофе и теплыми булочками пришлось забыть, по крайней мере на время ремонта. Поскольку температуру воздуха в такую рань трудно назвать комфортной, Сабина приобрела два комплекта специальной — «дышащей» — спортивной одежды и теперь ежедневно, когда время приближалось к семи утра, отправлялась на пробежку, всего лишь на минуты опережая грубое нашествие варваров из ремонтной бригады на свою территорию.

В Варшаве она упражнялась в зале под присмотром личного тренера (а когда хотелось чего-то еще, то шла на теннис или плавание), и ее тело было в хорошей форме. После переезда она намеревалась продолжать занятия, чтобы этой формы не потерять, но оказалось, что здешняя инфраструктура в этом отношении оставляет желать лучшего. Ближайшим местом, где можно было найти приличный зал, было Труймясто, дорога только в одну сторону занимала более часа, и Сабина пришла к выводу, что это ненужная трата времени. Но, имея теперь в распоряжении самые что ни на есть лучшие — ибо на сто процентов естественные — условия для занятий спортом, Сабина решила, что грех ими не воспользоваться, и перешла на самый доступный и демократичный вид физкультуры. Вскоре обнаружилось, что этот вид еще и полезен: она была уверена, что именно благодаря регулярным пробежкам буквально за несколько дней прошли неотступные боли в спине, от которых она не могла избавиться годами. (Впрочем, некий коварный внутренний голос подсказывал, что боли ушли скорее потому, что она перестала что бы то ни было писать.)

Кроме того, бег был способом дать выход отрицательным эмоциям, ведь и в новой жизни стрессов у Сабины хватало. Сегодня, к примеру, она пыталась отделаться от нравственного похмелья после вчерашнего злополучного свидания с Ежи.

«Как же это я соблазнилась… вернее — как же это я не удержалась и оказалась с ним в постели?» — упрекала она себя. Нет, она вовсе не осуждала секс на первом свидании. Она не могла себе простить собственной незаинтересованности. Ничего в ней не искрило. При этом она знала: то, что произошло, будет иметь последствия. Ежи наверняка воспринял ту ночь как начало чего-то большего. С тех пор как они расстались, он прислал ей несколько сообщений, ухитрившись сохранить в них идеальный баланс: и показать, что он ею увлечен, и в то же время постараться не слишком надоедать.

Она же со вчерашнего дня непрестанно анализировала причины этой маленькой катастрофы. Да, Ежи был красив, мужествен, с чувством юмора и хорошими манерами, состоятелен, обладал положением в обществе — но при всем этом… совершенно ее не зацепил. «Похоже, неиспользуемый орган атрофируется», — угрюмо думала Сабина, виня в этой интимной неудаче исключительно себя. Это ее холодность всему виной, не иначе. «Я столько лет провела в мертвом, по сути, браке — чему ж теперь удивляться? — размышляла она. — Никакой тебе страсти, раз в месяц, как положено, исполнение супружеского долга — с полным осознанием того, что мы оба преспокойно без этого обошлись бы… Ничего странного, что либидо угасло безвозвратно. Я иссушена, точно пустыня Гоби». В который раз Сабина воспроизводила в памяти те или иные эпизоды вечера с Ежи. «Видимо, мне уже внуков пора растить, а не романы крутить. Может, в моем возрасте химия уже не срабатывает, и все тут», — грустно заключила она.

От этих размышлений на бегу ее оторвал сигнал сообщения. Она остановилась и, тяжело дыша, извлекла из кармана телефон.

Где мои кожаные туфли из Марокко? Я перерыл все ящики и не нашел! Я ТРЕБУЮ их ВЕРНУТЬ! И отдай книгу о породах собак, ее мне ПОДАРИЛ на именины твой отец!

«Анджей в своем репертуаре», — подумала она и, как ни странно, вовсе не ощутила раздражения — ее скорее позабавило это сообщение от мужа, который, похоже, никак не мог привыкнуть к своему новому статусу «вторичного холостяка», как нынче модно стало говорить. Спрятав мобильник в карман, она решила еще немного побегать.

Не прошло и минуты, как телефон зазвонил. Она тут же ответила:

— Хорошо-хорошо, найду я твои пантолеты. Не обещаю, что прямо сегодня, но поищу.

Но в трубке она услышала женский голос.

— Пани Соня, мы хотим заказать у вас интервьюшку, и как можно скорее, ладненько? Такие новости, надо же! И кто бы мог подумать! А вы молодчинка, держали все в секрете, хи-хи-хи, респект вам. Так или иначе, мы готовим шесть страниц для следующего номера, будет о чем поговорить… Ах, эти мужчины! — сладко щебетала незнакомка.

Ощущение расслабленности, достигнутое благодаря длившейся более часа пробежке, пошло коту под хвост.

— Погодите, я не совсем понимаю… О чем вы говорите?

— Для нас очень важно, чтобы именно мы опубликовали это первыми. Мы понимаем, что сейчас все будут рвать эту новость друг у друга из рук, но ведь мы с вами старые знакомые и вы отдадите нам предпочтение, не так ли? Мы будем вам признательны. Вы не пожалеете. Ну так как, заключаем deal?[28]

— Извините, но я не знаю, с кем разговариваю, и понятия не имею, о чем вы меня просите. В ближайшее время я не собираюсь давать никаких интервью.

Сабине не удавалось скрыть раздражение, да не очень-то она и старалась. Она и прежде была не слишком хорошего мнения о привычках назойливых, не знающих меры нынешних журналистов (все-таки в те времена, когда она сама принадлежала к этому роду занятий, слово «журналистика» означало нечто совершенно иное). А уж после недавних событий она и вовсе не желала иметь дела ни с кем из представителей этого ремесла, по сравнению с которым древнейшая в мире профессия заслуживала подлинного уважения.

— Тогда я вас не совсем понимаю. Сначала распространяете такие откровения, а потом не хотите разговаривать. Как-то это не согласуется, если честно, — обиженно заявила журналистка, и Сабина почувствовала растерянность.

— Минуточку, а что именно я распространяю?

Она уже знала, что с журналистами лучше не шутить: каждое слово может оказаться бомбой, способной разорвать на кусочки того, кто так непредусмотрительно его произнес.

— Как это — что? Вы разводитесь, разве не так?

Сабина потеряла дар речи. Среди всей этой масс-медийной бури, разыгравшейся вокруг нее, ей каким-то чудом удавалось хранить личные дела в тайне. До сегодняшнего дня удавалось. Откуда же эта журналистка узнала?!

— «В жизни каждой женщины наступает время перемен. Что-то заканчивается, что-то начинается. И для меня как раз пришел такой момент… Двадцать лет, проведенных вместе, становятся историей», — процитировала женщина на том конце линии. — Мне читать дальше? Это же с вашего «Фейсбука»! Опубликовано пятнадцать минут назад. Вы что, сами не знаете, что пишете в сети? Как это понимать?

— Я… отказываюсь комментировать, — выдавила Сабина, прежде чем разъединиться.

На экране тут же появились сообщения о пропущенных звонках. Еще секунда — и телефон снова зазвонил. И опять неизвестный номер, но не тот, что был только что. Сабина дрожащими руками выключила аппарат.

— Б**, б**, б**… — беззвучно повторяла она.

И не могла взять в толк, что случилось. Какой, к черту, «Фейсбук»? Она же испытывала искреннюю неприязнь к этим современным формам общения, которыми так восхищались все вокруг. Не могла понять людей, которые проводят долгие часы, подглядывая за жизнью других и создавая собственный информационный шум. Если хочется с кем-то поболтать, можно договориться и увидеться, всегда утверждала Сабина и последовательно отказывалась от любых встреч в людных местах сети.

«Кажется, я внутри какой-то матрицы», — в отчаянии думала она. Остаток дороги до дома она преодолела в олимпийском темпе, едва не сбила с ног парня, который как раз срывал деревянные панели со стен у лестницы на второй этаж, и дорвалась до ноутбука. Тяжело дыша, Сабина ввела в поисковик «Соня Гепперт Фейсбук». Кликнула на первую же выскочившую строчку — и остолбенела.

В первую очередь перед ее глазами предстал пост, снабженный фотографией неизвестной пары, которую разделяет молния. Начинался пост именно так, как цитировала только что журналистка, а далее значилось вот что:

Когда заканчивается любовь, притворяться нельзя. Я начинаю новую главу. И на этот раз я говорю не о книге… Меня и моего спутника жизни, который скоро станет бывшим, ожидают горькие минуты, но я знаю, что так будет лучше. Нуждаюсь в вашей поддержке!

И улыбающийся смайлик.

— Б**! — завопила во все горло Сабина.

Все звуки в доме вдруг умолкли.

Женщина пыталась успокоить взбесившееся сердцебиение. Давление у нее подскочило до критических показателей. Она прокрутила страничку вниз, не веря собственным глазам. Ее виртуальный клон каждый день публиковал как минимум одно, но обычно несколько (иногда даже более десяти!) сообщений, в которых уведомлял мир о своих успехах в работе (!), количестве выпитых чашечек кофе, песенках, которые радовали ее в этот день («Что за гадость, да я отродясь ничего подобного не слушала!»), просмотренных фильмах, мнениями о которых — порой напрочь лишенными смысла — она делилась с читателями.

Кровь ударила Сабине в голову, когда она увидела ряд своих фотографий, сделанных за последние недели в местах, в которых она — что за странное стечение обстоятельств! — встречалась со своей агентшей. Фотографии сопровождались претенциозными до боли комментариями — приблизительно в таком стиле:

Ловлю каждый Миг и черпаю из него Вдохновение полной горстью! Сегодня на второй завтрак — любимая пшенная каша с корицей в Отличной Компании. Порция позитивной энергии на весь день!!!! Это мне нравится! Улыбнитесь же и вы ☺ Хорошего дня Вам Всем! ☺☺☺

«Твою мать, каким законченным дебилом надо быть, чтобы писать самые обыкновенные слова с большой буквы! — подумала Сабина и тут же опять впала в бешенство. — Я этого не вынесу! Ведь все думают, что это пишу я!»

Посты неизменно сопровождались таким количеством восклицательных знаков, что от них рябило в глазах, и кучей смайликов, значение которых по большей части оставалось для Сабины тайной. Кроме этого, на ее профиле можно было увидеть тьму-тьмущую банальных до боли фоточек — от слащавых пейзажей до псевдохудожественных кадров, призванных пробуждать романтически-эротические ассоциации.

Она с треском закрыла ноутбук. Автором этого виртуального образа мог быть только один человек. Сабина включила телефон и, не обращая внимания на лавину новых сообщений, выбрала из списка номер.

— Люцина, на этот раз я тебя и впрямь убью! — заорала она, как только агентша сняла трубку — после первого же сигнала, как всегда.

— Что нового в провинции, золотце? — Люси обладала подлинным талантом игнорировать действительность.

— Это недопустимо! Что ты о себе вообразила?! Ты не имеешь права торговать моей жизнью! Ты нарушила принцип, о котором тебе было хорошо известно: запрещено использовать в рекламных целях мои личные дела! И ты меня даже не предупредила… — У Сабины задрожал голос.

— Сонечка, не нервничай ты так, оно того не стоит, право слово.

Сабина умолкла, боясь, что не сумеет сдержать слез. В страхе она думала о новом кошмаре, ожидавшем ее.

— Дорогая моя, я все понимаю. За последнее время ты многое пережила. — Люцина, глазом не моргнув, вошла в роль сочувствующей утешительницы. — Но, видишь ли, я тут кое-что обдумала. И пришла к выводу — даже не к выводу, нет, это было что-то вроде озарения, — что мы должны сменить стратегию. Да! Соня, солнце мое, ситуация у нас кризисная. Ты со мной согласна, верно? И что мы делаем? Ничего! А это ошибка, Сонечка, кардинальная, фатальная, принципиальная ошибка. Нам нельзя просто держать оборону. Про-ак-тив-ность, милая моя! Вот оно, ключевое слово! Надо бороться! Быть проактивными, опережать движения противника, навязывать свою наррацию! — трещала Люцина, словно одержимый пиар-тренер для начинающих.

— Что ты мелешь? — Сабине наконец удалось вставить слово.

— О’кей, перехожу к делу. Судебное рассмотрение твоего иска о разводе уже не за горами, — невозмутимо продолжала Люцина. — Вот-вот назначат день заседания, журналюги и так бы все выведали, а если даже и нет, то какой-нибудь доброжелатель из суда непременно бы проболтался кому надо. Держу пари на сумочку от «Шанель» из новой коллекции, а ты ведь знаешь, что на нее я все еще собираю.

— Люцина, ты не шути, лучше не пытайся. — Сабина уже взяла себя в руки, и теперь ее голос звучал решительно, даже угрожающе. — Не втирай мне очки этой болтовней о пиаре. Ты обманула мое доверие. Впрочем, тебе не впервой.

— Милая, я знаю, прошу прощения. — Безошибочный радар агентши подсказывал, когда ей следует сменить тактику. — Правда, прости меня, я должна была сначала обсудить это с тобой. Но ты ведь знаешь, какая я торопыга. Только придумаю что — бах! — и тут же бегу воплощать. Но, признай сама, в конце-то концов мы обе имеем от этого выгоду, не так ли?

Сабина зажмурилась. Уровень адреналина, подскочивший было после очередного неожиданного и грубого вмешательства в ее спокойную жизнь, начинал снижаться. Она почувствовала усталость.

— Люцина, у меня сейчас нет ни сил, ни желания с тобой ссориться. Но дальше так продолжаться не может. Ты разрушаешь мою жизнь, понимаешь? — И она отключилась, не желая внимать потоку новых объяснений.

Она направилась в ванную, примыкающую к ее спальне, по пути стаскивая с себя спортивные шмотки. Открыла дверь ванной и… вскрикнула. За дверью, притаившись, стоял молодой рабочий в бейсболке и с дрелью в руках. Он глядел на Сабину точно так же испуганно, как и она на него.

— Э-э-э, я это… извиняюсь… — пробормотал он. — Вы так неожиданно вошли и начали громко… выражаться. Я не знал, как мне выйти. То есть я не хотел вам мешать…

Сабина зажмурила глаза.

— Выходите. Уже можно.

Рабочий обошел ее и, громко топая, сбежал по лестнице вниз.

«Если я доживу до завтрашнего дня в здравом уме, это будет чудом», — подумала Сабина.

Тем временем Люцина в своем варшавском офисе с видом на центр города, живущий полнокровной светской жизнью, приоткрыла окно и затянулась тоненькой сигареткой с плодово-пряным ароматом.

«Стараешься тут, из штанов выпрыгиваешь, а тебе и спасибо не скажут… Что ж, такая у меня работа. Сонька покапризничает немного, подуется, но позже поймет, что все это — ради ее же пользы. И тогда, может быть, все-таки поблагодарит меня». И с чувством выполненного долга Люцина принялась наблюдать в окно, как столичные модники заполняют ближайшие ресторанчики.

А Сабина у себя в Миколово приняла душ, закуталась в теплую одежду и теперь мечтала исключительно о завтраке. Обойдя свою разваленную кухню, где теперь располагался целый склад строительных лестниц, она вышла из дому и направилась в «Афродиту».

У входа ей встретилась Кася.

— О, привет, Сабина. Как там твой ремонт? Дотянешь до конца? — подмигнула хозяйка ресторана.

Сабине сразу же стало лучше. Позитивная энергия Каси была именно тем, в чем она сейчас нуждалась.

— Дайте-ка мне хороший завтрак, срочно! Это мой последний шанс, иначе не выживу.

— Ха-ха, понимаю, каково тебе. Когда мы делали здесь ремонт перед открытием, я и сама думала, что поседею. Клянусь! Каждое утро находила у себя новые седые волоски. А что ты хочешь на завтрак?.. Да, кстати, — она ударила себя по лбу, — насколько я понимаю, твою поездку в Гданьск можно считать успешной?

— Сейчас подумаю, чего мне сегодня хочется, — не слишком изящно увильнула от ответа Сабина. — Может быть, сосисок? Тех изумительных, телячьих… Есть они у вас? И к ним яичницу… С зеленым луком. И ветчиной.

— Тео как раз был у нашего мясника, так что проси, чего душа пожелает. У нас есть свежеиспеченный хлеб, ржаной на закваске. Или ты предпочитаешь дрожжевые бриоши? Тоже есть, только что из печи, — искушала Кася.

— Ты меня уломала. Я хочу всего.

— Браво, Тео будет тобой гордиться! Он считает, что ты слишком худенькая, и его миссия — немного тебя подкормить, чтобы в следующем сезоне ты выглядела посолиднее, — пошутила хозяйка.

— Чтоб я стала похожа на настоящую балтийскую тюлениху? Боюсь, некоторых успехов в этом он уже достиг. Весов у меня нет, поэтому проверить не могу, но валики с боков у меня, кажется, не торчат исключительно потому, что ношу я свободные спортивные костюмы.

Кася покачала головой, бросив взгляд на стройную талию Сабины.

— Ясно. Ну, шокирующий предел — пятьдесят килограммов — ты уже наверняка преодолела…

— Да, еще в пятом классе, — рассмеялась писательница.

— Вот и славно. Пойду скажу Тео, что ты и вправду голодна. Берегись же! — Уже перед дверью в кухню она обернулась: — Ну, скажи, как там с Ежи? Хорошо поразвлеклись?

Сабина, не зная, что ответить, улыбнулась: улыбка эта задумывалась как таинственная, но получилась очень неестественной.

— Понимаю. — Кася, которой, судя по всему, очень хотелось верить, что именно оптимистичная версия событий является подлинной, заговорщически подмигнула. — Ни о чем больше не спрашиваю.

Она исчезла, а тем временем из дальней подсобки, расположенной за стойкой портье, вышел Борис.

— О, здравствуйте. — Казалось, он не ожидал увидеть Сабину.

— Здравствуйте, — ответила она, невольно стараясь задержать на себе его взгляд. Это было сильнее ее: юнец был просто дьявольски красив. Но парень быстрым шагом прошел в другой конец зала.

Через несколько секунд в дверях той самой подсобки появилась блондинка-ресепшионистка — Сабина отметила, что это уже другая, не та, с которой Борис флиртовал раньше. Девушка поправляла волосы, а увидев клиентку, явно смутилась.

«Ого, наш неотразимый официант не теряет времени зря», — мысленно иронизировала писательница, пытаясь не обращать внимания на непонятное чувство, похожее на укол в сердце. Возможно, это было сожаление о том, что такие игры больше не для нее: она теперь остывшая женщина, время которой ушло… Тяжелые воспоминания о свидании с Ежи снова вернулись.

В ресторане как раз завтракала симпатичная немецкая пара средних лет, неторопливо просматривая путеводитель по Польше. Заметив Сабину, оба вежливо кивнули. «Потомки поморских немцев, приехали сюда в поисках следов прошлого своих семей. Она фармацевт, он врач, они коллекционируют чучела животных, в свободное время увлекаются скандинавской ходьбой и верховой ездой», — тут же выдумала она историю.

Вскоре Борис поставил перед ней тарелку, наполненную соблазнительными дымящимися кушаньями, на которых она и решила сосредоточиться. «Вот это и впрямь надежный метод. Еда — последняя радость в жизни Сабины Черняк», — в духе черного юмора размышляла она, накалывая на вилку аппетитную сосиску.

И все же воображение продолжало лихорадочно подсовывать ей картины событий, которые могли разыгрываться в подсобке. «Интересно, они просто целовались и все? — Сабина бросила взгляд на сосиску на вилке. — Или дело зашло дальше? Каким он был с ней? Нежным? Или жестким и властным? Прекрати немедленно!» — наконец велела она себе, тем более что главный герой этих фантазий как раз подливал кофе в ее чашку. И она заставила себя переключить внимание на кое-что другое, хотя мысли эти были не очень-то приятны: нужно было решить, что делать с Люциной. Ее последнюю выходку нельзя было оставлять безнаказанной. Сабина погрузилась в размышления и в попытки предугадать последствия чересчур беспечных действий агентши, и от этих бесплодных раздумий у нее разболелась голова.

Немцы доели свой завтрак и скромно удалились, снова кивнув Сабине, на этот раз на прощание. В следующую минуту в ресторан вошли три шведа: все блондины, с раскрасневшимися от ветра лицами, одетые в спортивные костюмы, — только что с пляжа, на котором они каждое утро упражнялись в тайчи[29]. Сабина иногда встречала их во время утренних пробежек. Шведы поздоровались с ней, как добрые знакомые. Ответив на приветствие, писательница от нечего делать принялась просматривать номер общественно-политического еженедельника, на обложке которого размещался пугающий заголовок о депрессии, сплошняком охватившей Польшу. Титульную статью Сабина решила тщательно проштудировать позже — с ручкой в руке: кто знает, вдруг там окажется что-нибудь важное для нее как для автора еще не написанного романа о душевном надрыве, выгорании и кризисе…

А пока что она заглянула в конец журнала, в рубрику, посвященную культуре. Литературные отзывы, занимавшие примерно одну десятую разворота, в большинстве своем представляли собой всего-навсего скопированные аннотации, которые издатели обычно размещают на последних страницах обложек.

«И эти типы еще смеют именоваться литературными критиками? — неодобрительно покачала головой Сабина. — Это… как если бы я требовала присудить мне премию „Афина“». Она имела в виду самую престижную в стране литературную премию, которую, впрочем, многие считали квинтэссенцией снобизма.

К счастью, муки творчества на этот день не планировались. Еще с утра Сабина задумала поехать в строительный супермаркет: в рекламной листовке она увидела довольно красивые светильники, которые подошли бы для ее новой террасы. Итак, на сегодня у нее была отличная отговорка, позволяющая заняться кое-чем другим, помимо попыток писать роман. Кое-чем таким, что — в отличие от вышеупомянутых попыток — принесет хоть какие-то плоды.

* * *

К вечеру она вернулась домой и, усталая, рухнула на кровать. Даже не заметила, как заснула. А когда проснулась, вокруг царила кромешная тьма — мигал только диод подключенного к розетке ноутбука. Несколько минут Сабина пролежала в растерянности, как вдруг — с силой Ниагарского водопада — на нее обрушилась лавина образов из прерванного сна: обнаженные тела, ее и Бориса, переплетенные в самых что ни на есть изобретательных позах из «Камасутры» и перекатывающиеся по пустому миколовскому пляжу. Песок в волосах, морские волны — и фантастически умелый любовник, доводящий ее до сладострастных спазмов… Внизу живота побежали мурашки. «Значит, я еще не вышла в тираж окончательно?»

Сабина лежала какое-то время, пытаясь собраться с мыслями. Потом взглянула на часы: почти два часа ночи.

«Нужно обследоваться по поводу гормонов, не забыть бы. Это ненормально», — наконец констатировала она.

Глава 10

Это было даже любопытно. Сабине, как урожденной варшавянке, ранее никогда не доводилось ночевать в собственном городе в отеле. Но сейчас у нее здесь не было своего угла, где можно было бы остановиться. Ее элитная квартира давно была продана парочке молодых волков из IT-сектора, а однушка, в которой жил Анджей, по понятным причинам в расчет не бралась.

Люцина предлагала заночевать у нее, но об этом писательница и слышать не желала. «Пусть не думает, скотина, что мы с ней снова обнимемся и будем вместе попивать винцо, будто ничего не случилось». На этот раз агентша перешла все границы, и Сабина не собиралась ей это спускать. Раз уж она решилась на тщательную перестройку всей своей жизни, то теперь должна последовательно пресекать все действия окружающих, которые пробуждают в ней внутренний протест. Сабине, возможно, и некомфортно было поступать так, но ведь никто не обещал, что будет легко.

Она остановилась в небольшом бутик-отеле в Новом Мясте. Рецепционистка в безупречно белой и идеально выглаженной блузке, узнав в своей гостье Соню Гепперт, проявила профессионализм и предложила заменить стандартный номер, который Сабина забронировала заранее, на люкс-апартаменты— без доплаты. В спальне Сабина бросилась на необъятное супружеское ложе. Она вынуждена была признать, что капелька роскоши ей приятна — в особенности после утомительного лавирования между мешками со стройматериалами, лицезрения оголенных до штукатурки стен и перепачканных рабочих.

В Варшаву она приехала с двумя диаметрально противоположными целями. Нынче вечером она собиралась на торжественную церемонию вручения премии «Афина». А на завтра было назначено судебное заседание по поводу ее развода.

Это стало для нее изрядной неожиданностью — разумеется, приглашение на церемонию, а не развод. Раньше на раздачу «Афин» Сабину не звали. Привычными гостями там были члены литературной элиты, а Соню Гепперт вряд ли можно было отнести к таковым. Но на этот раз обо всем еще за несколько недель позаботилась Люцина. Писательница упрямо не отвечала на звонки от нее, но в конце концов прочитала сообщение:

Сонька, перестань дуться, у меня есть для тебя кое-что супер-экстра! Ты в списке гостей на воскресную «Афину». Дресс-код вечерний. Увидимся на месте.

В заключение шла россыпь разнообразных смайликов: сердечек, улыбающихся рожиц, бокалов шампанского и букетиков роз.

В следующую же минуту агентша предприняла такую отчаянную атаку, что Сабина капитулировала и взяла трубку.

— Чего тебе? — Она как раз была на автозаправке и почти кричала в трубку — так, что бледный продавец в фирменной куртке нефтеперерабатывающей компании бросил на нее испуганный взгляд. — В самом деле, Люцина, ни стыда у тебя нет, ни совести!

Тут уж продавец навострил уши.

— Сонечка, я вывешиваю белый флаг, не стреляй в гонца! Я несу тебе добрую весточку. Дорогая, ты должна приехать на раздачу «Афин». Я все знаю, все понимаю: ты решила покончить с Амелией Крук и дешевой мишурой, ты же крупный писатель. И я тебя в этом поддерживаю. Потому что ты для меня как сестра. Потому что я желаю тебе добра и уже поняла, как важна эта твоя новая книга, — стрекотала Люцина на одном дыхании. — Я считаю, что твое присутствие на раздаче премий этим… ну, словом, лучшим писателям — это идеальный старт. Ты должна войти в их общество. Я тебя к этому побуждаю, я тебя к этому склоняю, я тебя умоляю!

Сабина, несколько ошарашенная такой тирадой, присела на табурет у лотка с хот-догами; в подогревателе, наполненном жиром, крутились сосиски. Продавец взял длинные щипцы и от нечего делать перекладывал сосиски с места на место, прислушиваясь к разговору.

— Ну так как? — Люси сделала вопросительную паузу.

На этот раз доводы агентши были не лишены смысла. Но признать ее правоту — нет, на это Сабина пока что была не способна.

— Никак, — сказала она и разъединилась.

Но зерно было посеяно. Помедлив с решением как можно дольше, Сабина наконец милостиво согласилась воспользоваться предложением Люцины. А потом оказалось, что два важных дела, из-за которых писательница должна была приехать в Варшаву, удивительным образом совпали по времени.

* * *

И вот теперь она лежала на роскошном ложе, уставившись в потолок и отгоняя от себя мысли о завтрашнем заседании по поводу развода. Вместо этого она сосредоточилась на вопросе менее гнетущем, хотя извечно актуальном для каждой женщины: что надеть?

В Миколово у нее не было ничего подходящего ни для модной церемонии, ни для судебного зала. Переезжая к морю, она решила воспользоваться случаем и радикально сократить свой гардероб. Право же, зачем ей в Миколово столько коктейльных платьев, строгих жакетов и элегантных костюмов? И в результате теперь ей особенно не из чего было и выбрать. Но раз уж она в Варшаве, стоит обратить внимание на бесчисленные бутики. «Шоппинг, — подумала Сабина, — отличный способ убить время перед предстоящими событиями».

Торговую галерею она сразу же вычеркнула из списка вариантов — не хотела нарываться на такой стресс после нескольких целительных недель, проведенных вдалеке от городских орудий пыток, — и выбрала камерный бутик, в котором за последние годы бывала довольно регулярно. Как она и предвидела, подыскать там что-то подходящее удалось довольно быстро — помогла молодая продавщица, не просто стройная, а даже чересчур худенькая. «Регулярно отправляет свои фотографии в модельные агентства, была на кастинге шоу „Top Model“, закончила курсы косметологии, а смысл жизни ищет в психологических пособиях Малашинской и в книгах Коэльо», — невольно создала в мыслях ее гипотетическую биографию писательница.

Вечернее платье глубокого изумрудного цвета было и впрямь божественным. Сабина давно не надевала таких красивых вещей и не сумела противостоять искушению купить этот наряд, хоть на миг и засомневалась: не слишком ли броско она в нем будет выглядеть? Однако победило женское тщеславие, а может, и упрямство, которое подсказывало: Сабина должна доказать всем, что ее не сломал крестовый поход, организованный против нее. «Хрен вам! — украдкой посмеивалась она. — Именно что: я буду выглядеть супер».

А для судебного зала идеально подойдет тщательно скроенный темно-синий костюм: он достаточно солиден для такого случая и достаточно хорошо подогнан, чтобы чувствовать в нем свою привлекательность и уверенность в себе. Довольная, Сабина уже намеревалась выйти из примерочной и направиться к кассе, как вдруг что-то остановило ее: так и не отбросив шторку, она застыла на месте, точно вросла в пол.

— Дорогая, подбери-ка мне какую-нибудь обалденную шмотку, да чтоб шикарно выглядела! — раздался по ту сторону шторки визгливый голосок. И кому он принадлежал, Сабина смекнула с первого же слова.

«Вот зараза, как же я не подумала! — ругала себя писательница. — Я должна была предвидеть, что могу здесь на нее наткнуться». Бутик располагался на улице Мокотовской, это была излюбленная прогулочная аллея всех состоятельных дам из высшего общества, кроме того, рядом была площадь Спасителя, на которой находился офис Люцины, а Люцина тоже была постоянной клиенткой этого святая святых высокой моды.

«Черт возьми, надо же было ей притащиться сюда именно теперь! Не хочу ее видеть», — лихорадочно размышляла Сабина. Обида на агентшу все еще жгла, как незаживающая рана.

— Ах, какая чудесная юбочка! Оленька! Славная ты моя! Какая вещь, так бы ее и съела! У тебя врожденный талант, дорогая, никто не умеет так, как ты, подыскивать мне потрясные шмотки, — тарахтела Люцина. Да уж, на конкурсе по влезанию людям в зад без мыла эта рыжая стервочка отхватила бы золотую медаль. — Все, иду примерять, надеюсь, эта прелесть на мне застегнется, ха-ха-ха!

Услышав это, Сабина, притаившаяся в примерочной, окаменела. Что делать? Если выйти, то будет стычка, а этого ей сейчас ни капли не хотелось.

— Одну минутку, в примерочной сейчас другая пани, — предупредила продавщица.

Сабина за шторкой кусала пальцы от беспокойства.

— Ладно, подожду. А как твои дела, Оля? Рассказывай, как жизнь. Есть какие-нибудь штаны на горизонте? Да такие, чтобы и в штанах кое-что было?!

На мгновение воцарилась тишина.

— Вы ведь и раньше спрашивали, разве я вам не говорила? Жених меня бросил… за месяц до свадьбы, — наконец отозвался грустный голос.

— Да, действительно, о чем-то подобном ты упоминала… — Казалось, Люцина немного утратила пыл. — Но не стоит переживать, девчонка! Жизнь не терпит пустоты: не этот, так следующий. Скажу тебе по секрету: со мной тоже после минувших выходных один тип поступил не очень-то красиво… Да ну их! Жаль время тратить на хандру!

— Но оказалось, что я от него беременна… — Голос продавщицы задрожал так, что стало ясно: еще минута — и польются слезы.

— Ох, да что ж так долго-то в этой примерочной? — Люцина не слишком любила, когда кто-то переходил безопасную границу small talk[30]. Но что поделать, люди порой и впрямь не умеют себя вести… — Слушай, Олька, безвыходных положений не бывает. — Инстинкт поиска оптимального решения у Люцины срабатывал всегда, даже в таких малорадостных случаях, как этот, не зря ведь она считала себя идеальной агентшей. — Ребеночка отдашь бабушке, пусть о нем позаботится, а сама еще погуляешь. Вот увидишь, все будет хорошо, Оленька!

— Но моей мамы нет в живых… — Последние слова продавщицы сменились рыданиями. Она их даже не сдерживала.

— Ах, боже мой, напрочь забыла! — отдаляющийся голос Люцины был едва слышен за громким плачем продавщицы. — Меня же клиент ждет, мне пора бежать! Я еще зайду, чао, дорогая!

Двери захлопнулись, и это стало для Сабины сигналом, что она спасена. Она сделала глубокий вдох и вышла из-за шторки, держа в руках платье и костюм. Бросила неуверенный взгляд на заплаканную продавщицу, не зная, как себя вести.

— Простите, это непрофессионально, обычно я оставляю личные дела за порогом магазина, но эта женщина совсем меня расстроила, — всхлипывая, пояснила Оля.

— Вы и представить себе не можете, как хорошо я вас понимаю, — отозвалась писательница и расплатилась за покупку. — Я верю, что вы справитесь. Вот, пожалуйста… — Вообще-то с момента переезда Сабина не использовала визиток, но сейчас в недрах сумки ей удалось отыскать несколько карточек, одну из которых она протянула удивленной девушке. — Если будет совсем плохо, звоните мне. Постараюсь как-нибудь помочь, — добавила она, беря из рук продавщицы бумажный пакет с логотипом бутика.

У Сабины не было привычки вмешиваться в дела посторонних людей, но этот жест доброй воли получился совершенно естественно.

Забрав покупки, она вернулась в отель.

* * *

Когда под вечер она, уже готовая к выходу — в изумрудном платье в пол, на которое набросила свою любимую норковую мантилью, привезенную из Парижа (Сабина не смогла расстаться с ней, даже переехав к морю), с уложенными в голливудские волны волосами, — появилась у стойки портье, то даже сдержанный обычно персонал позволил себе вздох восхищения. Сабина и вправду умела превосходно выглядеть.

«И пусть только кто-нибудь скажет, что не одежда красит человека», — без ложной скромности констатировала она, разглядывая себя в большом зеркале в холле.

Заказанное такси приехало вовремя, и писательница отправилась в путь. Разумеется, она немного беспокоилась: не каждый день сочинительницам литературы для кухарок и героиням светских сплетен выпадает случай побывать на самом амбициозном приеме в столице. Впрочем, Сабина старалась думать о себе прежде всего как об авторе глубокого и волнующего романа — ну, пускай еще не написанного романа, — и ехала на церемонию в основном для того, чтобы найти мотивацию творить. Сначала она боялась наткнуться где-нибудь на Магдалену Телешко, первопричину всех своих невзгод и переживаний, но в конце концов решила: будь что будет. Ведь когда она, Сабина, все-таки напишет свой психологический роман, обществу придется как-то на нее реагировать. А кроме того, быть может, Ружа будет смотреть трансляцию церемонии и среди всех этих людей, которыми она так восторгается, увидит наконец свою мать… Вот эту последнюю мысль Сабина гнала от себя изо всех сил, но в глубине души все равно чувствовала уколы ревности.

Награждение планировалось проводить со всей помпезностью: сперва торжественная церемония с телевизионной трансляцией, затем банкет, тартинки и шампанское. Такси Сабины затормозило у входа в Национальный театр, и она увидела скопище фоторепортеров, толпившихся вокруг нескольких телеведущих. Между ними протискивался один из величайших (и по росту тоже) польских писателей, получивший номинацию за свой очередной роман о путешествии в Монголию. На его лице была написана ярость: засунув руки в карманы зеленой куртки-аляски, он таранил орду папарацци, шагая напролом, точно баран.

Сделав глубокий вдох, Сабина вышла из машины. Фотографы, будто саранча, немедленно бросились к ней. Вспышки фотоаппаратов сразу же ослепили ее, и она почти ощупью шла вперед, к входным дверям. Однако и за ними ждала очередная группа, вооруженная фотоаппаратами. Они тут же оставили в покое величайшего писателя, которого снимали лишь потому, что с ним поздоровалась ведущая церемонии, известная тележурналистка; мужчина вытаращился на Сабину и, пожав плечами, скрылся в глубине фойе. Сабина немного попозировала, следуя принципу «коль уж меня все равно фотографируют, так хоть буду хорошо выглядеть в кадре», а затем направилась следом за своим предшественником.

В зале она заняла место в седьмом ряду. Возле нее сидела главный редактор одного из женских журналов, а с другой стороны расположился популярный спортивный журналист. Сабина чинно поздоровалась с обоими и принялась осматриваться в поисках известных (вернее, знакомых ей) лиц. При этом писательница надеялась, что на глаза ей не попадется Люцина, а уж тем более Магдалена Телешко. Но у последней, похоже, случилось что-то непредвиденное, поскольку ее, как ни странно, нигде не было видно — вероятно, на этот раз она не почтила мероприятие своим присутствием.

Ох, кого здесь только не было! Были очень известные и в то же время очень древние писатели, собственно, стоявшие одной ногой в могиле, — даже газеты давно уж приготовили некрологи к случаю их похорон. Были другие, все еще юные душой, хотя по документам были уже далеко не молоды. Публицисты-репортеры представляли собой замкнутый кружок, в который весьма неохотно допускали кого бы то ни было нового, будто корпорация адвокатов, не слишком-то желающая делиться правами на свою профессию. Были модные варшавские литераторши, активистки и феминистки, напоминавшие — в своих цветных юбках и намотанных на головы платках — веселых куриц на насесте. Были поэты — они-то ни на какие премии не рассчитывали, ибо поэзия существенно проигрывала в популярности прозе. Были писатели-геи, тратившие свои гонорары на процедуры биологической регенерации, пересадку волос и шмотки из миланских бутиков. Где-то в задних рядах прозябали провинциальные авторы, которым посчастливилось обнаружить приглашения на церемонию в своих почтовых ящиках, висящих на воротах в удаленных от мира городишках, таких как Сейны, Велюнь, Гожув, Пиш и еще более захолустных. Наконец, хватало здесь и разномастных журналистов, светских звезд, актеров и кинорежиссеров. Сливки общества, crе`me de la crе`me[31]. И все же Сабина в своем вечернем наряде довольно резко выделялась на фоне обнищавшей писательской касты. «Не стоило мне так выряжаться, — мысленно отругала она себя. — Ведь эти бедняги, и вместе взятые, не продали столько книг, сколько я под одним заглавием. Сейчас опять кто-то начнет придираться, что, мол, слишком уж мне в жизни повезло».

К счастью, в зале погасли лампы и началась торжественная часть. Длинные сюжеты о каждом номинанте относились к тому нестерпимо претенциозному жанру видео, который частенько показывали по «Пятому каналу культуры». Камера непрестанно двигалась, интервьюируемых снимали с невыгодных ракурсов, обычно снизу, от чего у всех появлялись тяжелые подбородки и тени под глазами. Героев — совершенно безосновательно — располагали в самых невероятных местах, что также было типичным для амбициозного телевизионного продукта: в ванне, в холодильной камере, в канализационном люке, на крыше высотного здания или на операционном столе. По лицам людей было видно, что они устали и растеряны, — судя по всему, сниматься им пришлось во множестве дублей.

Но вот наконец видеопоказ был окончен, и на сцене появилась красивая телеведущая — одна из тех самых женщин без возраста, столь многочисленных на телевидении, — в паре с председателем жюри. Оным председателем был критик-патриарх, транссексуальный Маэстро, перед которым трепетали писатели и который уже долгие годы «разделял и властвовал» на польском литературном поприще, игнорируя большинство женщин (с тех пор как он сменил пол, их судьбы и взгляды перестали его интересовать).

Загремели фанфары, и Маэстро распечатал конверт, скрывавший фамилию везунчика, которому предназначались сто тысяч злотых и все сопутствующие почести (а также надежда, что вся эта слава хоть капельку поспособствует реализации книги).

— And the Oscar goes to…[32] — В этом месте Сабина, как и все в зале, застыла в ожидании. — Ян Францишек Бутенко!

Буря аплодисментов сотрясла Национальный театр. Провинциальные писатели и поэты, оставшиеся за бортом этой гонки, еще сильнее съежились в своих лучших выходных костюмах и полиэстеровых платьицах.

— Бутенко! Какая неожиданность!

Даже у Сабины эти слова красавицы ведущей вызвали чувство неловкости. Бутенко спал с Маэстро вот уже много лет — еще с тех пор, как тот был женщиной. Об этом знали все, хотя официально это замалчивалось (Сабине все сплетни сообщала, конечно же, вездесущая Люцина). В нынешнем году его роман идеально совпал с общественным запросом — так, во всяком случае, утверждал Маэстро в нескольких своих статьях, посвященных роли творчества Бутенко в новой польской прозе. Книга, построенная на языковых экспериментах и изображающая нравы в среде кондукторов поездов ближнего следования Нижнесилезской железной дороги, знаменовала собой, по мнению Маэстро, «новое веяние в несколько затхлой атмосфере современной польской литературы».

«Неужели именно так у нас и присуждают премии? — с отвращением думала Сабина. — И какие шансы будут, например, у меня, если я и впрямь стану серьезной писательницей? Да никаких».

— Знаете, как по мне, это просто цирк, — услышала она справа чувственный голос главного редактора женского журнала. — Я бы на их месте постыдилась.

— Вот тем и хорош спорт: там результат — он и есть результат, он объективен, а не присуждается каким-то голосованием, — философски изрек спортивный журналист.

— Отчасти вы правы, — признала Сабина. — Не очень-то красиво на сегодня выглядит весь этот мир серьезной литературы. А я уж думала, что только в моем жанре победу одерживают амуры.

Ее соседи рассмеялись: эта колкость их позабавила.

— Зато вам, пани Соня, можно не участвовать в этом «конкурсе красоты» ради каких-то там ста тысяч. Fuck you money[33] — это и есть лучшая в жизни награда, о которой мечтал бы каждый, — отметила главный редактор.

Это циничное, но справедливое замечание Сабина приняла с молчаливым достоинством.

Церемония подошла к концу, на сцене настраивали аппаратуру музыканты — открытие года «Пятого канала культуры», дуэт в стиле нео-фольк, который Сабине с первых же минут напомнил парочку лабухов, напевавших нудные песенки в фильме «Четыре свадьбы и одни похороны». Судя по всему, восторга эта музыка не вызывала не только у нее, поскольку досточтимые писатели и писательницы, вместо того чтобы культурно слушать двух молодых артистов, уже массово поднимались с мест и направлялись в сторону буфета.

— Пора и нам, — подытожил спортивный журналист и тоже встал; его кресло громко хлопнуло.

На сцене пара бедолаг рвала струны своих акустических гитар, распевая по-английски, а зал стремительно пустел.

Зато в фойе разыгрывались сцены из дантового ада. Людям более зрелого возраста, таким как Сабина, могло показаться, что они вернулись в далекие восьмидесятые, в тот долгожданный день, когда в мясную лавку наконец «выбросили» какие-то обрезки получше. Толпища писателей, журналистов и профессоров литературоведения проталкивались к обильно заставленным столам, выхватывая куски поаппетитнее и обступая разносящих подносы с тартинками напрочь растерянных официантов, которые перешептывались между собой: хуже, мол, бывало разве что на конгрессах «Самообороны»[34].

Сабина чувствовала себя не в своей тарелке, и это ощущение нарастало. «Значит, это и есть тот мир, в который я так рвусь? — откровенно спрашивала она себя, и этот вопрос сидел у нее в голове с самого начала вечеринки. — И что, я тоже буду вот так расталкивать всех на банкетах, пробиваясь к лососевым роллам и скверной водке?» Мимо нее как раз прошествовал один из авторитетнейших архитектурных обозревателей: в руках он нес две тарелки, на которых, образуя своеобразную композицию, громоздились макароны, бутерброды, куски ветчинной нарезки и охотничьи колбаски. За ним, едва удерживая четыре полных бокала вина спешила заведующая отделом культуры престижного ежемесячного журнала.

На Сабину повеяло запахом теплых копченостей. Она почувствовала, что ее тошнит.

Люцина ей не встретилась — и тем лучше. К счастью, Телешко тоже нигде не было видно. Пора уматывать, пока этот ад не поглотил ее, тем более что несколько мужчин, из тех, что дорвались до бара первыми, уже проявляли симптомы внезапной усталости — не стояли на ногах; и все это предвещало приближавшуюся масштабную катастрофу.

Сабина начала осторожно пробираться к выходу — и вдруг почувствовала чью-то потную лапу на своем бедре.

— А куда это вы, красотка? — выдохнул ей в ухо знаменитый переводчик итальянской и французской литературы, от которого несло селедкой и водкой. — Как это вы без сопровождения, одна в этом стаде волков? Может, вам нужен кавалер?

— Нет! — почти взвизгнула Сабина и оттолкнула мужчину так, что тот едва не упал.

Она лихорадочно помчалась по ступенькам вниз, не обращая внимания на гневный рев нежеланного кавалера, прорвавшись в гардеробную, на бегу накинула мантилью и бросилась к первому попавшемуся свободному такси.

— На Новое Място, пожалуйста, — проговорила, задыхаясь.

— Вы тоже с этого сабантуйчика? — недовольно отвернулся таксист. — Даже не знаю, брать ли вас.

— Что? — Сабине показалось, что она ослышалась.

— Да товарищу моему один заблевал счетчик. Тоже отсюда был. До Вислострады доехали, и ему поплохело. Литератор, мать его. — Водитель посмотрел на Сабину и пожал плечами. — Поэтому не удивляйтесь, что я интересуюсь.

— Нет-нет, я не удивляюсь. Но я не с этого сабантуйчика. Ничего общего с ними не имею.

— Ну ладно, тогда погнали!

— Погнали. — Сабина откинулась на заднее сиденье. Чувствовала она себя точно выжатая тряпка.

* * *

Опасения, что ночью она не сможет заснуть, подтвердились. Вечер стал для Сабины сильным разочарованием, и ей было противно. Но особенно беспокоило предстоящее судебное заседание, до которого оставалось всего несколько часов. По правде говоря, она с нетерпением ожидала момента, когда обретет статус разведенной, но перспектива приближающегося дня казалась малоприятной. Расслабиться не помогла ни ароматная ванна с разнообразными видами гидромассажа, ни рюмочка отличного вина, доставленная официантом гостиничного room service[35].

«О! Запишу свои чувства. Попробую поймать это состояние, эти эмоции», — осенило ее. Возможно ли представить себе лучшее топливо для душераздирающего романа? С новой надеждой она открыла ноутбук, но закончилось все как всегда. «Я гожусь только для китча и дешевки», — подумала Сабина, вконец отчаявшись, и решила принять снотворное, чтобы хоть немного подремать этой ночью.

* * *

Приближаясь к вызывающему почтение зданию суда, Сабина была на удивление спокойна. Новый костюм хорошо выполнял свою задачу; с волосами, собранными в гладкий узел, и с легким макияжем выглядела она свежо и стильно. Порог святыни Фемиды она переступала с надеждой, что заседание обойдется без сцен и станет сущей формальностью. Ее адвокат, сметливая баба, пользующаяся, судя по ее физиономии, услугами того же косметического хирурга, что и Люцина, вот уже много лет успешно разводила пары из варшавского высшего света. Пани адвокат все время была на связи с юристом другой стороны и уверяла, что все идет отлично. «Может, после всего мне стоит пригласить Анджея на обед? Это будет хорошим жестом вежливости», — в порыве оптимизма подумала Сабина.

Однако ее довольно недурное, если принять во внимание обстоятельства, настроение моментально рассыпалось в прах, когда она увидела, что в коридоре, на скамье у стены рядом с Анджеем, его адвокатом и странно одетой молодой девушкой сидит… Люцина. Она увлеченно беседовала с ее, Сабининым, пока еще мужем, который вот-вот должен был стать бывшим, но, увидев входящую Сабину, сорвалась с места. Одета агентша была в какое-то куцее платьице с блестящими аппликациями, слишком короткое и слишком облегающее, учитывая габариты нижних частей ее тела, да и предназначенное скорее для дискотеки — уж точно не для здания суда. Экстравагантный туалет дополняли высоченные шпильки.

— Привет, дорогуша! — Широкая (насколько позволяла недавняя, похоже, процедура увеличения губ до опасных размеров) улыбка Люцины выглядела примерно такой же искренней, как декларации президента России о поддержке суверенности бывших зависимых республик.

— Ты-то что тут, черт возьми, забыла? — проворчала Сабина, все еще потрясенная.

— Превосходно, что ты уже здесь! Выглядишь отменно. Все классно, в самом деле, все супер! — Агентша выглядела чрезмерно довольной.

Все сидевшие на скамье одновременно поднялись, и Сабина уставилась на них с нарастающим ощущением, что происходит нечто более чем странное. Анджей посматривал на нее с миной побитой собаки. А что это за девица со светло-русой косой? И что делает здесь Люцина, этот ночной кошмар? Что здесь, блин, творится?!

— Сабинка, разреши тебе представить, это Доброхна… — наконец произнес все еще действующий супруг, легонько подталкивая вперед барышню, которая была выше его на голову.

Та широко открытыми глазами всматривалась в писательницу. На лице у барышни не было и следа макияжа, однако отказать ей в женственности было бы несправедливо: из-под своеобразного кожаного корсета, надетого на длинное льняное платье землистого цвета, выбивался значительных размеров бюст.

— Бог мой, живая Соня Гепперт… Я прочитала все ваши книги, — проникновенным шепотом проговорила она, а «живая Соня Гепперт» сделала вывод, что нужно срочно себя ущипнуть. Видимо, вчерашняя снотворная таблетка все еще действовала, вызывая психоделические состояния. Что это — нестандартный слет поклонников? Она машинально протянула руку этому существу, глядевшему на нее с обожанием, и едва не зашипела от боли: ее ладонь оказалась в крепких тисках.

— Доброхна — это… — Голос Анджея задрожал, он не смог сразу закончить предложения, и Сабина нетерпеливо взглянула на него. — В общем, мы с ней… уже некоторое время встречаемся… — шепотом выдавил он, а носительница оригинального имени расплылась в широкой улыбке и обняла его своей массивной, будто солидная ветвь дуба, ручкой. Зато Анджей выглядел как тридцать три несчастья.

— Вот это номер, да? — подала голос Люцина. Она хотела соблюсти этикет и дать главным действующим лицам возможность самостоятельно разыграть между собой этот спектакль, но теперь ее аж распирало — так ей хотелось взорвать эту бомбу собственноручно.

Сабина стояла как вкопанная. На все происходящее она смотрела точно сквозь тусклое стекло. Только шум за спиной прервал ее ступор. По коридору бежали несколько парней с фотоаппаратами. За ними гнались двое охранников. Все направлялись в сторону Сабины.

— Вот она! — крикнул один из них, высмотрев писательницу в группе людей, а ее моментально осенило, что их появление здесь как-то связано с присутствием Люцины.

Сабина ничего не сказала, только вперила в агентшу негодующий взгляд, но та даже не заметила этого: она внимательно наблюдала за развитием событий, нисколечко не теряя над ними контроля. Подскочила к Анджею с Доброхной, дабы, словно режиссер-постановщик, помочь им принять соответствующие позы для фотосъемки: с увлеченным блеском в глазах она подтолкнула их друг к другу поближе и расположила его руку на ее бедре. И если мужчина покорно, точно безвольная марионетка, подчинялся этим манипуляциям, то барышня немедленно вжилась в предназначенную для нее роль и вложила в нее немало собственной изобретательности: она игриво посматривала в объективы фотоаппаратов, играла косой и кокетливо выпячивала бедро, на котором лежала рука Анджея.

Следом за фотографами в коридоре появилась стайка репортеров с микрофонами и сопровождавшие их операторы с цифровыми камерами. Когда началась канонада фотовспышек, Сабина отвернулась к стене и поискала глазами место, где можно было бы спрятаться. Увы, находились они сейчас в самом конце коридора, а дверь в судебный зал была еще закрыта.

— Соня, Соня! Всего одно фото!

— Покажись нам!

— Соня, ты пустишь мужа по миру?

— С кем ты сейчас встречаешься?

— Соня, не убегай!

Папарацци и псевдожурналисты перекрикивали друг дружку, и Сабина внезапно ощутила то, что чувствует окруженный флажками зверь.

— Господа, спокойно. Сейчас что-нибудь организуем, но, прошу вас, ведите себя прилично! — разнесся над всем этим гамом зычный голос Люцины. — Соня, всего одна совместная фоточка — и все закончится. Ладно? И нас оставят в покое. Ну, подойди к нам, на одну только секундочку. — Агентша, громко стуча каблуками, подбежала к ней.

— Прочь с моих глаз! — выдавила из себя Сабина, бросая самый убийственный взгляд, на какой только была способна. В ответ она увидела мину оскорбленной невинности.

Один из фотографов, приблизившись на опасное расстояние, направил на писательницу длинный, устрашающего вида объектив. Прежде чем он успел выставить кадр и отодвинуть затвор, Сабина резким движением оттолкнула от себя аппарат. Инстинкт самозащиты в сочетании с переполнявшей ее яростью высвободил в ней агрессию.

— Эй, дамочка, чур, без этого! — запротестовал нахрапистый фотограф, и в его голосе прозвучала угроза.

— Соня, что ты вытворяешь?! Нельзя же так! — закричала Люцина: она была свято убеждена, что не следует восстанавливать против себя представителей масс-медиа, в том числе и самых что ни на есть низкопробных, это всегда чревато неприятностями.

— Расступитесь, пожалуйста!

К нервному диалогу присоединился еще один женский голос, и Сабина с облегчением констатировала, что пришла подмога. Это была ее адвокат — она рассекала коридор, пробивая себе дорогу среди непрошеных гостей.

— Рекомендую вам, господа, исчезнуть отсюда. Сейчас здесь будет отряд полиции, вызванный по поводу нарушения общественного порядка, а этот проступок, как вам наверняка известно, влечет за собой арест, ограничение свободы или же штраф. Вы меня поняли?

Она остановилась рядом с Сабиной, испепеляя Люцину угрожающим взглядом. Та лишь пожала плечами, фыркнула и удалилась вместе с компанией неуверенно переглядывающихся парней с фотоаппаратами.

Дверь в зал заседаний наконец открыли, и стороны смогли войти. Развод был объявлен менее чем за полчаса — хоть это обошлось без неприятных для Сабины сюрпризов. Когда все закончилось, ей даже в голову не пришло реализовывать идею прощального обеда с Анджеем. Она лишь поблагодарила своего адвоката и, не сказав больше никому ни слова, села в машину.

Она направилась на север, к морскому побережью, и во время езды не раз превысила положенную скорость.

Глава 11

Проснулась Сабина от нестерпимой головной боли. И тут же ощутила неприятный привкус во рту, жжение век и общую слабость. Чувствовала она себя так, словно это было чудовищное похмелье, а ведь накануне она не пила ни капли алкоголя. Ее глазам предстали развороченные чемоданы и кульки, набитые одеждой, ожидавшей размещения в гардеробной, которой все еще не было. Пока что вещи занимали каждый свободный кусочек пола.

— Не смогу я встать, Богом клянусь. Нет у меня сил, — простонала она.

Снизу доносились звуки, свидетельствующие о присутствии в доме ремонтной бригады, однако сегодня парни вели себя на редкость милосердно: радио не орало, стены не дрожали ни от сверления, ни от ударов молотка. Охотнее всего Сабина свернулась бы клубочком под одеялом и оставалась в этом положении весь день, но в конце концов все-таки заставила себя подняться с кровати. Посмотрела на свое отражение в крохотном потрескавшемся зеркальце над умывальником. Она дождаться не могла, когда же здесь будет висеть зеркало во всю стену, а под ним расположится удобный прямоугольный умывальник из натурального белоснежного мрамора.

— Итак, со вчерашнего дня ты свободная женщина, — сказала она себе.

Совсем иначе представлялся ей этот момент. Желанное ощущение свободы, удовлетворенность — где же это все? Вместо этого Сабина чувствовала себя выставленной на посмешище, униженной и напрочь лишенной контроля над собственной жизнью. Что ж, не впервой.

Собираясь умыться, она открыла кран. Увы, из него ничего не полилось — только громко забулькало.

— Вот черт…

Она спустилась на первый этаж и сердито закричала:

— Ребята, что с водой?

Рабочие сидели на перевернутых вверх дном ящиках и попивали растворимый кофе из кружек, которые Сабине пришлось вытащить для них из коробок в первый же день ремонта.

— Пан Збых уже едет сюда, он расскажет, что и как, — пояснил высокий блондин с отвратительной кожей.

— Это великолепно, но мне не нужен пан Збых, мне нужно умыться! Прямо сейчас!

Блондин беспомощно развел руками:

— Пан Збых с вами поговорит. Мы ничего не решаем.

— Б**! — В более стандартной ситуации Сабина наверняка не позволила бы себе такое поведение в присутствии рабочих, но сейчас у нее отказали тормоза.

Встревоженные мужчины вперили взгляд в пол, не зная, как реагировать на сегодняшнее — чересчур уж оригинальное — поведение заказчицы. Один из них принялся украдкой подавать знаки блондину.

— В чем дело? — спросила Сабина вне себя от злости. Они еще дурачиться будут?

Тем временем блондин пытался незаметно запихнуть под ящик, на котором сидел, развернутую газету.

— Что у вас там? — Сабина твердо решила, что не позволит этим соплякам делать из себя дуру. Она непременно должна была вернуть себе контроль — любой, хотя бы над собственной ремонтной бригадой.

— Н-ничего… Да не нервничайте вы, — пробубнил растерянный парень, и лицо его покрылось красными пятнами.

— Давай сюда!

Волей-неволей блондину пришлось протянуть ей газету. На первой странице «Суперфакта» Сабина сразу же увидела себя. Не говоря ни слова, она вырвала из его дрожащих рук бульварную газетенку и наконец избавила бригаду от своего присутствия.

Взбежав наверх и захлопнув за собой дверь, она присмотрелась к газете повнимательнее. На снимке было ее лицо, искаженное недовольной гримасой и полуприкрытое рукой, вытянутой в обращенном к фотографу жесте протеста. «Она безжалостно прогнала его! Соня уже развелась», — красным шрифтом кричал заголовок. Под ним — уже меньшими буквами — значилось следующее: «Брошенный муж писательницы залечивает раны в обществе молодой красавицы — читайте на странице 4».

Она быстро отыскала то, что издатели этого мусора смели называть статьей, но взгляд ее задержался на очередном фотоснимке из зала суда. Анджей в крепких объятьях прехорошенькой, кокетливо улыбающейся блондинки. Сабина зажмурилась. Какой позор! И она более чем хорошо знала, кто во всем виноват.

Она набрала номер, невзирая на прямо-таки физическое отвращение при мысли о предстоящем разговоре с чертовой агентшей и на слишком раннее время — Люцина привыкла начинать день часов в десять, а сейчас не было еще и семи. Впрочем, в данном случае Сабина не чувствовала себя обязанной придерживаться условностей, отнюдь.

На этот раз агентша взяла трубку не сразу.

— Соня, это ты? Который час? — Ее голос звучал неузнаваемо — похоже, и впрямь спала глубоким сном.

— Я не отниму у тебя много времени. Теперь ты сможешь спать сколько влезет. Это конец нашего сотрудничества. Мой юрист свяжется с тобой сегодня же. Пожалуйста, утрясай все с ней, я даю ей все полномочия. А мне больше не звони. У меня все.

За время их многолетнего знакомства еще ни разу не случалось такого, чтобы Люцина проглотила язык. Это был первый раз.

— Сонечка… — пробормотала она после долгой паузы, когда Сабина уже собиралась отключиться.

— Не называй меня Сонечкой, — резко перебила писательница. — Меня зовут Сабина.

— Да-да, конечно, Сабинка, как хочешь. — Люцина тянула время, лихорадочно подыскивая оптимальную стратегию разрешения кризиса. — Я понимаю, ты еще немного сердишься…

— Даже не продолжай! Нет, я на тебя не сержусь. Сердилась я раньше — тысячу раз сердилась, когда ты меня не слушала и делала по-своему. Но на этот раз ты, право, перешла все границы. Я не вижу ни малейшего шанса поладить с тобой. Нам не о чем говорить. Это конец! — отрезала Сабина и попросту разъединилась. Еще какое-то время она таращилась на телефон, ожидая, вероятно, что Люцина перезвонит, но нет.

«Давно мне следовало сделать это». Сабина подошла к окну. Сосенка на краю утеса легонько покачивалась на ветру. Сабина сделала глубокий вдох. Мужа у нее больше не было. Дочка — все из-за ее, Сабининого, чересчур длинного языка, — в девятнадцать лет уехала в другую страну, и общались они теперь от силы раз в две-три недели. Бросила Сабина и работу, которой занималась последние восемь лет, а только что в довершение всего избавилась от своей агентши. Да, вполне можно сказать, что она сбросила с себя давящий, мешавший свободно дышать панцирь, — но что дальше? Куда ей стремиться? Будет ли ей лучше? Сейчас она вовсе не была в этом уверена.

Она услышала, как к дому подъезжает машина. «О нет, еще и этот…» — вспомнила Сабина про пана Збыха.

— Пз-звольте? Здрассте. — Толстая и, разумеется, золотая цепь солидно покоилась на груди владельца, облаченной в гольф неожиданного вересково-желтого цвета. — А воды нет.

— Да, я успела заметить. От вас я предпочла бы услышать, почему ее нет. — Сабина явно была не в настроении.

— Ваши водопроводные трубы — это металлолом, зимы они не выдержат. Мы можем или отрезать вас от водоснабжения на период морозов, или полностью сменить трубы на новые, и тогда вы сможете мыться сколько душе угодно, — бесстрастно сообщил шеф бригады.

На лбу у Сабины начала отчаянно пульсировать жилка.

— Меняйте, — бросила она и поспешила назад, в свою комнату, но лишь для того, чтобы побыстрее переодеться и тут же уйти из дома. Находиться здесь она не желала ни секундой дольше. Какой еще сюрприз свалится ей на голову? Это вообще когда-нибудь закончится? Сможет она спокойно жить здесь или так и останется хозяйкой очаровательного, волшебного вида домика, обладающего лишь одним небольшим дефектом — невозможностью в нем проживать?!

Сабина направлялась в «Афродиту» — не шла даже, а практически бежала, глотая слезы. Голову она на всякий случай накрыла капюшоном, предпочитая не рисковать: а вдруг кто-нибудь опять щелкнет ее на ходу и продаст торговцам дешевыми сенсациями, которые допишут идиотский заголовок в духе «И все-таки она переживает из-за развода», или «Она плачет, ведь пришлось отдать мужу квартиру», или, к примеру, «Он уже с молодой, а бывшая жена льет запоздалые слезы».

Едва Сабина успела сесть за столик, как перед ней вырос Борис с подносом в руках.

— Что вам предложить?

— Принесите что-нибудь погорячее.

Она предполагала, что, должно быть, выглядит ужасно— раскрасневшаяся от слез и от холода. Встретившись с Борисом глазами, Сабина ощутила удар теплой волны. «Наверняка это из-за разницы температур: на улице пронизывающий холод, а здесь нагретый воздух», — несколько нервно пояснила себе она, отгоняя навязчивые воспоминания о недавнем сне с молодым человеком в главной роли.

— Могу предложить глинтвейн.

— Великолепно.

Сабина искала глазами Касю. Сейчас она отчаянно нуждалась в поддержке и инстинктивно льнула к той единственной, которой доверяла и которая, кроме того, всегда была преисполнена оптимизма и заражала всех своим жизнеутверждающим взглядом на действительность. Никогда раньше у Сабины не было настоящей подруги. Возможно, общение с подругами ей в какой-то мере заменяли телефонные совещания с Мариушем Зыгмунтовичем, но мировоззрение его было столь специфично, а пропасть, отделявшая его жизненный опыт от ее опыта, столь глубока, что эта связь представляла собой скорее противоположность обычной бабской дружбы. А вот Кася действительно умела слушать и, пусть и была на несколько лет моложе Сабины, уже немало знала о жизни и людях. Любому, кто проводил с Касей хотя бы несколько минут, становилось несравненно лучше. Именно это сейчас и нужно было Сабине.

Клиентов в ресторане не было. Только-только начался декабрь. Мертвый сезон между последними неделями осени, когда все еще брезжит хоть и слабая, но все-таки надежда на чуточку тепла, и сезоном праздников, когда непременно находится группа желающих провести Рождество вдали от дома — к примеру, в пансионате у моря. Каси не было видно, зато Сабина заприметила ее мужа. Стоя на стремянке, он прибивал к стене крючки и развешивал на них большую белую простыню. Он помахал Сабине сверху, и она обрадовалась, что Тео занят и не придется болтать с ним: настроение у нее было такое скверное, что даже не хотелось обменяться парочкой ни к чему не обязывающих слов с симпатичным греком.

«Черт возьми, где же Кася?» Видимо, вина, принесенного Борисом, оказалось недостаточно для улучшения настроения. Сабине нужно было выговориться. В конце концов она не выдержала и спросила Тео о Касе.

— Касья наверху, с детворой, — ответил он с высоты предпоследней ступеньки стремянки.

— Мне нужно поговорить с ней. Не мог бы ты позвонить ей и сказать, что я здесь? Может, она спустится на минутку?

— Так иди к ней сама. Поболтаете у нас.

— Ты уверен, что мне туда можно? Не хотелось бы ей мешать. — Сабина еще ни разу не была в частном отсеке дома, там, где жили хозяева пансионата.

— Уверен, уверен, — махнул рукой Тео, давая понять, что слушать дальнейшие опасения ему неинтересно.

Сабина поднялась в мансарду, где обустроили себе жилище Загоракисы. Постучав в двери и услышав «Войдите», она переступила порог и оказалась в уютной гостиной со скошенным потолком. Больше всего места в ней занимали два стоящих друг напротив друга дивана, обложенных цветными подушками. У светлого деревянного стола сидела Кася и кормила Гжеся, усаженного в пластмассовое креслице. Рядом вертелась Оливка с двумя косичками.

— О, привет! Заходи, заходи, — сказала хозяйка без лишних церемоний, будто ждала ее прихода, и Сабина облегченно вздохнула.

Демонстрировать каталог своих бедствий Сабина принялась с конца — с нескончаемого ремонта.

— Дорогая, но ведь это вовсе не катастрофа, — тут же оценила ситуацию Кася. — Пусть они поменяют эти трубы, у тебя будет надежная водопроводная система, ты будешь спокойна за нее много лет, а пока поживи у нас.

— Да? Можно? — Сабина смотрела на Касю как на свою спасительницу. Почему же раньше такая мысль не пришла ей, Сабине, в голову? К счастью, праздничный сезон еще не начался и свободных комнат было предостаточно.

— Но есть одна проблема… — Кася сделала многозначительную паузу, и Сабина напряженно ждала, что она сейчас скажет. — Ты должна будешь выбрать комнату, — закончила она, и обе рассмеялись, а малыш Гжесь присоединился к ним, радостно махая ручками и плюясь супчиком.

— С этим я уж как-нибудь справлюсь, — заверила ее Сабина.

Не медля ни минуты, она пошла домой за вещами и вернулась еще до обеда. Выбор комнат был немалый, большинство их пустовало, а бронирование на праздники начиналось лишь во второй половине месяца. Ресепшионистка посоветовала ей угловую комнату с видом на лес, и Сабина охотно согласилась.

— Сколько стоят сутки? — спросила Сабина.

— Нисколько, вы наша гостья.

— Нет-нет, я хочу снять комнату на общих основаниях.

— Таково решение хозяйки, с ней и говорите, — пожала плечами девушка и вручила ей ключ.

И Сабина принялась распаковывать свои немногочисленные пожитки уже в новом жилище, простом, но удобном. Она вслушивалась в шум ветра за окном: его дуновения все усиливались, а гул все больше напоминал вой. Но тут зазвонил телефон, и она вздрогнула.

— Привет, Соня, как дела?

Этот голос можно было представить себе натянутым, как струна, — именно такой была и та, кому он принадлежал, Моника Кардас, железная леди телевидения, вызывавшая к себе одновременно и уважение, и страх, заведующая отделом кинопроизводства самого богатого телеканала, лидирующего на медиарынке. От ее, Моники, прихотей зависело везение или невезение тысяч простых смертных, трудившихся в развлекательной сфере. Этим беднягам были неведомы день и час их триумфа или падения — их судьбы находились в руках горстки облеченных властью людей, среди которых самое сильное, не подлежавшее сомнениям положение вот уже много лет занимала демоническая продюсерша. Достичь этого Монике Кардас помогла, в том числе, и ее безошибочная интуиция. В среде разномастных киноделов ходили легенды о ее безукоризненном чутье, благодаря которому она за километр распознавала то, что удивит зрителя и понравится ему. И за все годы своей карьеры — более десяти лет — она не прогадала ни разу. Сабина была одним из первых ее крупных открытий. Давным-давно Моника разыскала Соню Гепперт и без колебаний предложила ей ошеломляющую для того времени сумму за продажу прав на экранизацию первого романа. И вскоре они обе снимали сливки (хотя здесь было бы уместнее вспомнить о шампанском): женская часть общества буквально помешалась на жизненных перипетиях бедовой распорядительницы свадеб. Сыграла ее в фильме найденная той же амбициозной продюсершей молодая актриса — не столь способная, сколь прехорошенькая, наделенная магнетическим очарованием обычной соседской девчонки. Однако с тех пор прошло немало времени, а Моника Кардас не привыкла лично звонить людям, с которыми сотрудничала. Для таких дел она держала целый штаб подчиненных.

— Давно тебя не видно, Соня. То, что говорят о тебе в городе, правда? Ты действительно уехала в какую-то сраную глухомань?

— Здесь вполне приятные места, — осторожно ответила Сабина, лихорадочно соображая, с какой это стати ей внезапно выпала такая честь — личный разговор с властной продюсершей.

— Ты наверняка права, — разгадать тон голоса Моники было невозможно, — но я не для того звоню, чтобы поболтать о прелестной или, как говорят иные, ох** жизни в провинции. — Понятное дело, она очень ценила свое время и, похоже, как раз намеревалась перейти к сути. — Когда выходит твоя новая книга?

Вот оно что…

— Это надо бы уточнить в издательстве, но, насколько я помню, там у нас небольшая отсрочка. Видишь ли, ничего серьезного, сдвиг издательского графика или что-то в этом роде. — Сабина старалась, чтобы слова ее звучали легко и в то же время по-деловому.

— Ты, разумеется, помнишь о новом сериале «И я тебя не покину» по мотивам шестой книги? Он вписан в план осеннего сезона на будущий год.

— Да-а-а, помню, конечно же, помню.

На самом деле до недавних пор помнить о таких вещах уполномочена была Люцина, а кроме того, Сабина уже настолько отошла от всего, связанного с ее прежним творчеством, что напрочь потеряла из виду принятые на себя обязательства. Видимо, слишком рано.

— Это меня весьма радует. Несоблюдение сроков стало бы для канала, — это слово в устах Моники всегда звучало так, будто оно начинается с большой буквы, — крупной неприятностью. А неприятностей мы не любим.

— Ох, разумеется. Кто ж их любит, ха-ха-ха! — засмеялась Сабина. Засмеялась чуточку истерически.

— Ты знаешь, как важно для нас создавать нашим авторам комфортные условия работы.

Сабина не имела представления, к чему клонит Моника, но на всякий случай нечленораздельно угукнула в ответ.

— И поэтому мне в голову пришла идея, как облегчить тебе процесс написания книги. Я понимаю, что переезд и все сопутствующие дела могут отвлекать, но проект должен стартовать в договоренный срок. Итак, я пришлю тебе подмогу. Ты получишь ассистента. Это сметливый парень, и он будет в твоем распоряжении. Естественно, автором остаешься ты и только ты, но у Камиля есть опыт в литературной работе, так что и в этом ты можешь рассчитывать на его помощь. Разумеется, исключительно в том объеме, который тебе покажется уместным.

— Ты присылаешь мне цербера?!

— Соня, пожалуйста, не воспринимай все так остро. Отнесись к этому как к нестандартной форме поддержки проекта, в который мы серьезно вовлечены.

— Право же, это лишнее. Не стоит беспокоиться, хотя я ценю такой жест доброй воли. И торжественно обещаю, что выполню свои обязательства. Получите вы свой сценарий, как мы и договаривались.

Она и сама не верила в то, что говорит, особенно если учесть, что не написала пока ни одной главы. Но об этом она подумает потом, а сейчас Сабина боролась за свою свободу, в поисках которой и перебралась на другой конец Польши.

— Я знаю, Соня, конечно, выполнишь. По-другому и не получится. — Это прозвучало довольно зловеще. — Камиль приедет в ближайшие дни. Сегодня он тебе позвонит, и вы обсудите детали. У меня все. Всего хорошего. И пусть тебе пишется! Не могу дождаться минуты, когда все мы снова склоним головы перед твоим гением! — И Моника разъединилась, не ожидая ответа.

Несколько минут, не меньше, Сабина сидела неподвижно, тупо вперив взгляд в стену. «Это все не наяву… — пульсировало в ее голове. — Должна же быть какая-то грань… не может быть столько всего на голову одного человека». Внезапно она с болью осознала свою прежнюю беспечность. Вроде и оставила позади все, что мешало ей жить, но все равно оказалась в тупике. Она была словно должник, в дверь которого стучит судебный исполнитель. Долги (в ее случае — договоры, сроки, все эти важные люди, рассчитывающие на плоды ее труда) требовали погашения. Сабина почувствовала, как ее захлестывает волна паники. Телевизионный концерн захватит контроль над ее жизнью — невеселая, мягко говоря, перспектива. А ведь это еще не все: издательство тоже не позволит ей увильнуть — в конце концов, важный экономический ресурс для его существования представляли собой именно книги Сони Гепперт. И все это происходит именно тогда, когда она с треском рассталась со своей агентшей! То есть справляться придется самой…

«Нет, нет, нет, нет, нет…» Сабина заметалась по комнате. Казалось, сейчас она взорвется. Желая успокоиться, писательница решила прибегнуть к проверенному способу и набрала номер ресепшена:

— Пожалуйста, бутылку вина в номер двенадцать.

* * *

Ближе к вечеру, когда Сабина уже успела выпить несколько бокалов, в дверь постучали.

— Эй, ты идешь на обед? У нас вкуснейшая говядина с овощами, — соблазняла ее Кася.

— Спасибо, может быть, позже. — На самом деле у нее вообще не было желания высовывать нос из комнаты до конца жизни. — Я села писать и даже, кажется, поймала кураж.

Вынужденная врать Касе, которая так выручила ее, Сабина чувствовала себя ужасно по-дурацки, но рассказывать кому бы то ни было о том, что она летит в пропасть, не было сил.

— О, замечательно, тогда не буду мешать, — обрадовалась хозяйка, и Сабине стало еще стыднее. — Но если вдруг захочешь немного развлечься после работы, то спускайся вечером. У нас сегодня встреча клуба любителей кино. Сначала киносеанс, потом все вместе готовим ужин. Придет несколько людей из городка. Сегодня показываем «Пир Бабетты», это стоит посмотреть.

— Спасибо, может, и загляну, но не обещаю. Я корплю над книгой и не хочу отвлекаться.

— Ясно, я поняла. Удачи тебе! — крикнула Кася и вернулась к своим делам, а Сабина залпом допила бокал вина.

«Я отвратительна!» Она хотела долить еще, но уже ничего не осталось, и Сабина заказала вторую бутылку.

Когда начало темнеть, внизу стало шумно. Доносились отголоски разговоров, а затем и фильма. Сабина, одна как перст, пила вино в своей комнате. Это другие могут наслаждаться своими ежедневными маленькими радостями, а ее на пути ждут одни лишь мучения. В конце концов она превратится в потерявшую разум, взлохмаченную и преждевременно исхудавшую старушку в домике на утесе, ремонт в котором никогда не закончится. «Зачем мне понадобилась вся эта революция? — всхлипывала она, вытирая нос покрывалом. — Жила бы себе и дальше спокойно: спа-салоны, фитнес, массаж по первому требованию. С Анджеем ходили бы мимо друг друга в нашей удобной, большой квартире, ни в чем один другому не препятствуя, как было раньше. Без скандалов, без измен, без претензий. По-божески. А я штамповала бы книгу за книгой, и с каждой из них на мой счет поступал бы очередной солидный денежный перевод, и все были бы довольны». Сделав еще глоток мерло, она осознала, что совершила все ошибки в мире и накликала на себя все бедствия, какие только возможны. «Я все исправлю! Еще не поздно. Все можно вернуть назад. Наверняка. Анджей согласится. Ведь невозможно, чтобы он предпочел мне какую-то кобылицу, пусть даже она на пятнадцать лет младше. Невозможно! Мне всего лишь нужно хорошенько перед ним извиниться. Позвоню-ка ему! Прямо сейчас!» Она вскочила с кровати, желая как можно скорее схватить телефон и исправить свою жизнь, но, к несчастью, задела лампу. Зазвенело разбитое стекло. Перепуганная Сабина сжалась в комок на полу, будто набедокуривший ребенок, который рассчитывает, что если он покрепче зажмурится, то никто его не увидит. Она не сдвинулась с места и тогда, когда кто-то вбежал по лестнице наверх и принялся стучать в ее дверь.

— Все в порядке?

Вот теперь Сабина подняла голову. За дверью стоял Борис.

— Я слышал шум. С вами ничего не случилось?

Она всполошилась. Осмотрелась вокруг. Разбитый абажур — вот оно, очевиднейшее доказательство преступления. Сабина закусила губу.

— Если вы не ответите, придется выломать дверь.

— Все о’кей, — пробормотала она. Язык немного заплетался.

— Можно войти?

— Зачем?

— Проверить, точно ли с вами все в порядке.

— О’кей, о’кей, — снова заверила Сабина, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

Но Борис нажал на ручку, и дверь приоткрылась.

«Дьявол, как я могла не запереть ее!» Она знала, что сейчас увидит официант. Жалкую картину.

— Извините. — Парень заглянул в комнату. — Не хотел бы мешать, но ваш голос звучит как-то странно. И это стекло…

Сабина поднялась с пола, силясь придать своему лицу выражение, исполненное достоинства.

— У меня произошел… небольшой несчастный случай. Ничего серьезного. Разумеется, я покрою все расходы. — Невзирая на старание держаться прямо, она слегка покачнулась.

Борис окинул взглядом комнату, после чего, явно изумленный, уставился на Сабину.

— Я сейчас уберу.

— Не нужно. Нет, правда, не нужно…

Но парень уже вошел и начал собирать осколки. Он снова был одет в футболку с короткими рукавами, открывавшими мускулистые плечи, хотя на дворе было не более пяти градусов тепла. Он склонился над осколками, а Сабина смотрела, как челка падает ему на глаза. «Мамочки, какой же он сексуальный…»

Он направился к мусорному ведру выбросить содержимое совка, и, когда он проходил мимо ванной, она преградила ему дорогу. Он был гораздо выше нее, головой Сабина доставала только до его подбородка. Шум в ушах приятно усилился, она колыхалась в нем, будто в танце. «Да что там, я уже натворила столько глупостей, что еще одна дела не испортит», — мысленно выписала она себе индульгенцию и коснулась его торса. Неудачи наподобие той, что случилась, когда она была с Ежи, сейчас Сабина не опасалась: все ее тело дрожало от вожделения. Но Борис взял ее руку и снял со своей груди. Посмотрев на нее, он отрицательно покачал головой.

«Что?! Ты не можешь со мной так поступить!» Она почувствовала неприятный холодок разочарования. Но вот так взять и отойти уже не смогла и всем телом прильнула к нему. Ей хотелось раствориться в нем, разрешить делать с собой все — все, что она раньше стыдилась попробовать. Она отчаянно желала забыться, жаждала, чтобы его руки стащили с нее память и сознание.

Борис взял ее за плечи и осторожно отстранил.

— Лучше не надо, — сказал он и, пройдя мимо, выбросил разбитое стекло.

Сабина постояла без движения посреди комнаты, а опомнившись от ступора, подошла к секретеру, на котором стояло вино. Отпила из бутылки и снова легла на пол, прихватив ее с собой. Она была уже хорошенько подогретая, но хотела быть мертвецки пьяной.

Глава 12

Можно ли умереть со стыда? Сабина наверняка могла бы. Впервые в жизни она так сильно отравилась алкоголем. Даже проснувшись, она все еще была пьяна, и отзвуки вчерашнего вечера пробились в ее память не сразу. А когда проблески воспоминаний (она одна в комнате — Кася за дверью — разбитая лампа — Борис) один за другим просачивались сквозь завесу помрачения, она даже не могла различить, что происходило во сне, а что наяву. Но в конце концов беспощадная правда все равно прорвалась в сознание, и тогда она поняла, что рвотные позывы, лихорадка и боль во всем теле — еще не самая большая неприятность. «Матерь божья, как я могла так по-скотски наврать Касе?! — скривилась она. — Как же мне теперь в глаза-то ей смотреть? И неужто я и впрямь намеревалась звонить Анджею и уговаривать его снова сойтись? — Сабине не хотелось верить, что эта мысль вообще могла прийти ей в голову, пусть даже при помутнении рассудка. — Господи Иисусе и пресвятые апостолы! Нет, умоляю, только не это! Пусть это окажется кошмарным сном, молю вас, молю, молю!» — повторяла она, когда напоследок, словно из густого тумана, выплыли фрагменты завершающей сцены — неудачной попытки соблазнения Бориса. Именно тогда она почувствовала, что смерть от стыда, возможно, не просто риторическая фигура. «Как пить дать, уже все знают. Да и кто бы о таком смолчал… — Но еще мучительнее грызла ее другая мысль: — Он не захотел меня. Сам не пропускает ни одной юбки, а мной взял и пренебрег. Да и что я о себе вообразила?! Я старая и жалкая. И выгляжу примерно так же возбуждающе, как куча увядших листьев».

Да, ей хотелось умереть. «Лучше всего будет, если я просто не поднимусь с постели. Не стану есть, не стану пить, вообще с места не сдвинусь. И в конце концов погружусь в сон и больше не проснусь», — составила она подходящий план. И действительно провела таким образом несколько часов. Увы, когда организм наконец переварил остатки алкоголя, она ощутила волчий голод. Не может же она и впрямь провести остаток своих дней в этой кровати лишь для того, чтобы обезопасить себя от насмешливых взглядов! Придется жить дальше, и в частности — выйти наконец из комнаты.

Бегство почти удалось. Торопливо промчавшись по пустому коридору и каким-то чудом никого не встретив на пути, она оказалась у входа в пансионат и уже собиралась выскользнуть наружу, как ее остановил голос:

— Пани Соня, наконец-то!

Невольно она обернулась. В Миколово никто к ней так не обращался, все называли ее настоящим именем, и это Сабину вполне устраивало. Она инстинктивно съежилась, услышав имя, от которого успела отвыкнуть. Со стороны ресторана к ней энергично направлялся худой как щепка юноша в облегающем костюме. Его бедра в узких брюках казались в объеме немногим шире ее предплечья.

— Простите, мы знакомы? — Охотнее всего Сабина сбежала бы, проигнорировав незнакомца, но что-то велело ей на этот раз вести себя осторожнее.

— Я-то вас, конечно же, знаю, можно сказать — как свои пять пальцев! Шуточка, разумеется. — Он моргнул, ожидая, что она рассмеется, но ничего подобного — Сабина выжидающе смотрела на него. — Сейчас исправлюсь. Я Камиль Аренс. Вы и представить себе не можете, как мне приятно познакомиться с вами лично. Я только что приехал. Дождаться не могу, когда мы начнем работать вместе. Я полон энтузиазма!

Ей необходима была минутка на размышления, чтобы связать между собой факты. Работать вместе? О чем это он? Она же видит этого типа впервые в жизни.

— А какие здесь чарующие места! — продолжал восторгаться приезжий. — Воздух буквально наполнен творческим настроением! Это чувствуется даже издалека — нужно иметь бесчувствие носорога, чтобы не ощутить этого! Идеальные условия для создания сценария, который удивит даже наших зрителей!

Сабина почувствовала себя воздушным шариком, из которого быстро выходит воздух. Ну да, вот и он — надсмотрщик, навязанный ей беспощадным телеконцерном.

— Вам следовало предварительно позвонить. — Она даже не старалась скрыть недовольство.

— Конечно. Я пытался. И многократно, — невозмутимо ответил юноша. — Похоже, что-то стряслось с вашим телефоном. Кстати, этот вопрос тоже надо уладить. Мы с вами все время должны быть на связи. — Жесткое по смыслу сообщение сопровождалось улыбочкой — сладенькой, точно сахарная вата.

Сабина, остолбенев, смотрела на него. Скорость, с которой он выплевывал слова, не лучшим образом влияла на ее нервную систему.

— Так что, когда начнем? Почему бы не прямо сейчас? — Лицо Камиля Аренса снова расплылось в улыбке.

— Об этом не может быть и речи! — без раздумий выпалила Сабина. Видимо, парень прошел специализированные тренинги по техникам влияния на людей и навязывания своего мнения. Но она ни в коем случае не должна позволить ему взять над собой контроль. — Я как раз уезжаю, у меня срочное дело. Меня не будет весь день.

— О, как жаль! Целый день коту под хвост… — погрустнел Камиль. — Тогда, может быть, вечером сядем хоть на два часочка?

— Добрый день, — услышала она сзади и оцепенела.

Ей даже не пришлось оборачиваться к входящему в пансионат Борису — ее лицо и без того покрылось пурпурным румянцем.

— Вы вернетесь к обеду? — спросил он.

Сабина прислушивалась к его голосу — нет ли в нем многозначительных интонаций? — но не распознала их. Тогда она отважилась обернуться. Лицо у него было непроницаемое, смотрел он на нее так, будто они разговаривают первый раз в жизни, будто и не было вовсе этого позорного представления, устроенного ею накануне.

— Камиль, — бесцеремонно вмешался ее расфранченный преследователь.

С момента появления Бориса он не мог отвести от него умильного взгляда и наконец, улучив момент, с ослепительной улыбкой протянул ему руку. Сабина заприметила, что руку Бориса Камиль задержал в своей несколько дольше, чем следовало бы.

— Я как раз уезжаю, у меня дела, пообедаю сегодня в другом месте, — ответила она официанту, желая как можно скорее исчезнуть из поля его зрения.

— А вот я бы весьма охотно положил что-нибудь на зуб. — Аренс относился к числу людей, не удовлетворяющихся ролью простого наблюдателя. — Что-нибудь эдакое, пикантное… соответствующее атмосфере, которая у вас тут царит. — Еще немного — и он бы начал тереться о Бориса, словно ластящийся кот.

— Тогда приходите в следующий раз, — обратился Борис к Сабине, игнорируя старания модника.

— До свидания, — бросила она в воздух.

Борис кивнул на прощание. Никаких улыбочек, никаких многозначительных взглядов. Он направился в ресторан, и Камиль проводил его жадным взглядом, после чего с комичной гримаской обернулся к Сабине и беззвучно, одними губами произнес: «Он божественен!» Сабина лишь приподняла брови и как можно быстрее вышла из пансионата. Села в машину и поехала, еще не зная куда.

* * *

«Больше ни капли вина. Конец! Чаёк надо пить и заниматься честной работой. Хватит уже этих нескончаемых эксцессов, один хуже другого!» А вдруг вчерашнее и вправду сойдет ей с рук? Борис вел себя, будто ничего не случилось. Может, он перед ней притворяется, а за спиной все равно выставит ее на посмешище? Ну, разве что провидение вновь над ней сжалится и Борис окажется последним в своем поколении примером джентльмена. Все же Сабина никак не могла избавиться от чувства беспокойства, и дело было не только в страхе перед насмешками.

Стряхнув с себя самые мучительные воспоминания минувшего дня, она попыталась проанализировать случившееся. Никогда прежде — за всю свою сорокатрехлетнюю жизнь — она не вела себя с мужчиной так безрассудно и в то же время так смело. И виной тому была не только повышенная концентрация алкоголя в крови. Нет, не вино стало причиной ее поступка — во всяком случае, не только вино. Алкоголь всего лишь высвободил в ней нечто иное. Борис был так невыносимо красив, что его внешность действовала на каждого, кто оказывался в поле действия его мужского сексапила. Но она, Сабина, незаметно для себя вышла за грань невинных фантазий о плейбое с морского побережья. Она снова погрузилась в воспоминания о том мгновении, когда их тела соприкоснулись, — и ее пронзила дрожь. «Черт подери, да что же это творится? Надо как-то взять себя в руки. Это становится все опаснее и опаснее. Этот молокосос годится мне в сыновья, а я смотрю на него как на мужчину!»

Ее раздумья прервал сигнал сообщения. Она бросила взгляд на дисплей: Ежи. Как будто по заказу. Уже достаточно долго она кормила его отговорками о разводе и избитой фразой «Дай мне немного времени», а он понимающе держался в отдалении, тактично напоминая время от времени, что он терпеливо ждет, что он в ее распоряжении — достаточно одного лишь ее слова. Она прочитала сообщение: «Как дела, Сабина? В Гданьске погожий день, а у вас там тоже солнечно?» — и грустно подумала: вот с ним-то все было бы как полагается. «Такой приятный мужчина… Что же со мной не так, почему же я ничего к нему не чувствую?» И тут ее осенила дьявольская мысль: а вдруг Ежи поможет ей отогнать мысли о Борисе? Она попробует с Ежи еще раз, постарается высечь из себя какую-никакую искру. Не зря ведь веками умные люди сходились друг с другом сначала по рассудку, а со временем приходили и чувства. Так, может, и ей положиться на опыт поколений? И Сабина набрала его номер.

— Привет, Ежи. Я как раз еду в Гданьск. Не хочешь увидеться? — протараторила она, словно боялась: минута промедления — и она передумает.

— Превосходно! — В голосе Ежи слышалась неподдельная радость. — Когда ты будешь?

— Где-то через полтора часа.

— Чего бы тебе хотелось? Может, подождать тебя с обедом? Можем хорошенько подкрепиться.

Но Сабина предпочитала как можно менее обязывающую форму встречи.

— А может, сходим в кино? Я уж и не помню, когда в последний раз смотрела фильм на большом экране. Дичаю понемногу в своем анклаве.

— Хорошая идея. Я узнаю, что интересного у нас показывают. Искренне рад, что ты позвонила, — закончил он с теплой интонацией.

Не прошло и двух часов, как Сабина уже выходила из машины на парковке торговой галереи, где находился кинотеатр-мультиплекс. Ежи, как и договаривались, ждал ее около касс. В руке он держал букет роз.

— Это тебе, — сказал он, лучась улыбкой. — Очень рад тебя видеть.

Приятно удивленная этим жестом, исполненным несколько старомодной галантности, Сабина поцеловала Ежи в щеку, мысленно повторяя себе: «Это мужчина для тебя, это мужчина для тебя!» Еще недавно она отбрасывала мысль о каких бы то ни было новых отношениях, но жизнь, как это часто бывает, не желала приспосабливаться к ее планам и шла своим чередом. Сабину обескуражил ход последних событий, а в особенности поражало то, что творилось с ней в присутствии Бориса — парня, который уж точно был не для нее, в отличие от этого мужчины. Вот с Ежи они бы идеально подошли друг другу, как выкроенные по индивидуальным меркам части первосортного костюма. Она незаметно присматривалась к нему в коридоре кинотеатра: казалось, он лишен недостатков. Он теребил в руках билеты на французскую комедию, одну из самых кассовых во Франции за последние годы, и Сабина на миг сосредоточила взгляд на его ногтях. Они были ухоженными, но не слишком — нет, он не переходил той грани, за которой забота мужчины о своей внешности уже кажется чрезмерной и смехотворной. Его благородство и хорошие манеры проявлялись в каждой мелочи. Она с легкостью могла представить себе их совместную жизнь: близость интересов и сходное общественное положение способствовали бы гармонии, а кроме того, он обладал чертами характера, которые она ценила: чувствительностью и внимательностью к нуждам других. Героини ее романов искали, как Святой Грааль, именно такого мужчину — настоящего, из плоти и крови, но невероятно привлекательного и сотворенного из этих волшебных элементов, которые встречаются в природе все реже.

— Я уж думал, что ты больше не хочешь меня видеть, — вдруг произнес он, оборачиваясь к ней с упаковкой орешков в руке. — У меня создалось впечатление, что после нашей последней встречи ты меня избегаешь.

Итак, он, кроме всего прочего, еще и ценит искренность и не избегает столкновений, хоть они и грозят испортить безопасную атмосферу.

— Возможно, и впрямь так и было… немного. — Сабина решила тоже не очень-то юлить. — Но не принимай это на свой счет. Должно быть, меня просто испугала скорость развития событий. Я ведь тебе говорила, что пока не чувствую себя готовой к новым отношениям. — Нет, все-таки на фоне его прямолинейности она выглядела как маленькая лживая аферистка.

Ежи смотрел на нее взглядом, исполненным понимания, а она вся сжималась изнутри от стыда. К счастью, подошло время начала сеанса. Они вдвоем оказались среди немногочисленных зрителей — ведь сразу после обеда не так уж много людей ходит в кино. Погасли прожекторы, и после нескончаемого рекламного блока начался фильм. Это была легкая, точно воздушный эклер, комедия, метко указывающая на пороки мещанского общества, и Сабине она нравилась. «Вот видишь, как все хорошо? — мысленно внушала она себе. — Да и, кроме всего прочего, с ним можно без опаски выходить в люди, и никто не скажет, что я отправилась в кино с сыном». В следующую минуту она почувствовала, как к ее руке, лежащей на поручне кресла, придвигается рука Ежи. Разумеется, это могло быть и случайное прикосновение, но она вмиг оцепенела. Пальцем он дотронулся до ее ладони и принялся ласково ее поглаживать. Сабина продолжала сидеть неподвижно, хотя больше всего ей хотелось взять ноги в руки и удрать. В ней росло и росло неконтролируемое отвращение к спутнику. А ведь виновата во всем была она сама. Это она притащила его сюда, маня невысказанным, но висящим в воздухе обещанием. Ее предложение о встрече он воспринимал как явное предложение продолжить игру, а у Сабины такое желание, если честно, отпало в ту же минуту, как она его увидела. И как отчаянно не силилась она все это время обмануть самое себя, в голове, словно окружая ее со всех сторон, мигала огромная красная надпись: БЕГИ!

И Сабина не выдержала. Вскочила с места, давая понять, что ей нужно в туалет. Она ощущала, как Ежи провожает ее взглядом, этот взгляд обжигал ей спину. В туалете она прислонилась к холодному кафелю и глубоко дышала, закрыв глаза. Идея вытеснить нескромные мысли о Борисе бурным свиданием с Ежи с каждой минутой казалась все неуместнее. «Чтоб ее черт побрал, эту идею! — ругала себя она. — Тоже придумала, дура эдакая!»

Она вернулась, и они досмотрели фильм до конца, хотя все очарование французского юмора безвозвратно испарилось.

На выходе из зала Ежи спросил:

— Ты голодна? Потому что я — очень. Может быть, закажем что-нибудь по телефону и поедем ко мне?

Сабина впала в панику. На это она не рассчитывала. Визит к нему в гости — это однозначная перспектива секса. Похоже, Ежи решил сыграть ва-банк. «Нет, на это я пойти не могу», — решительно сказала она себе. Во-первых, она не сумеет заставить себя заняться с ним любовью: если в первый раз ею еще двигало любопытство и желание поэкспериментировать, то теперь она просто не преодолеет сопротивления собственного тела. А во-вторых, она не может так поступить с Ежи — ведь он ничем не заслужил подобного обращения. Это было бы крайне нечестно с ее стороны. Увы, в голове у Сабины была пустота — она понятия не имела, как все это ему объяснить, чтобы не сделать больно.

— Кажется, я еще не проголодалась, — наконец отозвалась она, так и не выдумав ничего более осмысленного, и съежилась, отдавая себе отчет, как недостойно это прозвучало.

— Сабина, не надо ни к чему себя принуждать. Я же вижу, что происходит, — произнес Ежи после невыносимой паузы, длившейся, пока они съезжали по эскалатору на парковку, и ей стало еще стыднее. — Я уже большой мальчик, можешь сказать мне напрямик: ты хочешь, чтобы я от тебя отстал.

Сабина опустила голову. Чувствовала она себя ужасно. Он вел себя с ней как зрелый, осознающий свои желания мужчина, а она — как неуравновешенная вертихвостка, подающая противоречивые сигналы. Возможно, когда-то подобное поведение и могло казаться очаровательным, но ведь ей-то уже не девятнадцать лет, во взрослой жизни такой номер не пройдет.

— Ладно, не буду на тебя давить. Спасибо за кино. Позвонишь, если действительно захочешь меня видеть. Удачи! — сказал Ежи и этим добил ее окончательно.

Кажется, до сих пор она не имела дела с таким достойным мужчиной. И наверняка подобный случай больше не представится, поскольку Ежи, пружиня шаг, уже направился к своему «ауди» цвета металлик, а Сабина осталась с тяжелым чувством недовольства собой. Всю дорогу назад в Миколово ее мучили спазмы в желудке. Сто пятидесятый раз она прокручивала в голове ход этого свидания, которое вообще не должно было состояться.

В довершение всего Сабина вспомнила, что ей нежелательно возвращаться в «Афродиту»: бег с препятствиями между мрачным объектом ее вожделения и функционером медиаконцерна был сейчас явно выше ее сил. Вместо ароматных блюд с греческими специями ей пришлось пообедать размороженными в микроволновке полуфабрикатами в каком-то придорожном трактире. Допоздна она бесцельно ездила по окрестным дорогам. Сабине было жаль себя. Она ощущала себя бездомной: в собственном доме она жить не могла, но и в излюбленном месте, приютившем ее, тоже не чувствовала себя свободно — из-за собственной глупости.

Вернуться она осмелилась лишь незадолго до полуночи, когда жизнь в пансионате уже потихоньку замирала. Никем не замеченная, она прошла в свою комнату и хотела сразу же отправиться спать, но, прежде чем ложиться, открыла ноутбук. Едва успела она подключиться к Интернету, как зазвенел звонок скайпа. «Ружа» — высветилось на экране.

— Hi[36], как самочувствие?

В этом, казалось бы, невинном вопросе явно слышалась насмешка. Сабина уже собиралась ответить, как вдруг, нацепив на нос очки, разглядела, что с экрана на нее смотрит существо с волосами цвета фуксии, причем некоторые пряди были бледно-зелеными, а некоторые — седыми, и в довершение всего место над одним ухом было выбрито.

— Ружа, что ты с собой сделала?! Что это за прическа?

— Oh my fucking God![37] — фыркнула девушка. — Самое важное — это твои мещанские вкусы! Да, теперь я выгляжу так. Я избавилась от этих ангельских кудряшек, с ними я выглядела как девица с сенокоса! Сабина, sorry[38], но я не хочу быть some fucking girl from the neighborhood[39]. Да и вообще— seriously[40], это все, больше тебе нечего мне сказать? Только то, что тебе не нравится моя haircut? [41]

И Сабине опять изменила уверенность в себе — так было во время каждого разговора с повзрослевшим ребенком. Ее доченька, когда-то такая рассудительная, превратилась в несносную чертовку, и это не переставало шокировать Сабину, хотя теоретически уже можно было и привыкнуть.

— Ружа, дорогая, — она бессильно развела руками, стараясь смягчить ситуацию, — я вовсе не сказала, что ты мне не нравишься с новой прической. Просто ты меня удивила, и все тут.

— Oh, please[42]. — Лилово-зеленая голова неодобрительно покачалась из стороны в сторону. — Так я тебе и поверила. Погоди-ка минутку. — Девушка отошла от экрана и, судя по всему, потянулась за телефоном. — О, моя новая мама мне написала, — иронически рассмеялась она и приблизила телефон к камере ноутбука, чтобы Сабина могла прочитать четкую подпись: Добруся.

У Сабины защемило сердце, она даже на миг схватилась за него.

— Да говори же наконец! — Ружа вовсе не уловила ее дрожи. — Говори, ведь для этого я и звоню. Как ты терпишь эту папину новую девушку, такую славную? Как по мне, Доброхна и в самом деле замечательная. Она так от всех отличается! Seriously, вы все могли бы у нее поучиться, как это — быть настоящим человеком. Я слежу за ней на «Фейсбуке», мы часами сидим в чате и болтаем. Она действительно awesome![43] И тебе полезно было бы познакомиться с другим миром, а то ты дальше своего носа ничего не видишь. Там тоже есть люди! Хэллоу-у-у!

По Сабине и так видно было, что раздражение ее растет, но фраза о «настоящем человеке» переполнила чашу.

— Ружа, — произнесла она, силясь держаться спокойного тона, — ты можешь объяснить мне, что тебе, собственно, нужно? Ты звонишь мне, чтобы рассказать о человечности пани Доброхны?

— Э-эм… yes[44]. А разве тебе не следует об этом знать? Знать, что твоя дочь мега-happy[45], потому что ее отец нашел себе подругу, которая во всем круче вас. В ней ни капли манерности. Она настоящая, она женщина, которая ничего из себя не строит. Неужели ты никому не желаешь счастья? Для тебя важно только твое собственное? — Чем дальше дочь говорила этим вдохновенным голосом, тем глубже мать вжималась в свое кресло. — But why so quiet[46], Сабина? Ты боишься признать, что проиграла эту битву? Что отец выбрал ту, которая не боится быть собой?

— Послушай, ну хватит, наверное. Я уже прониклась, что выбором отца ты довольна. Это превосходно. Но я, с твоего позволения, отключаюсь. У меня работа. — И Сабина, не дожидаясь протестов дочери, с облегчением нажала на кнопку «Конец связи».

Воцарилась тишина. Сабина потянула носом. Ей и вправду было очень досадно. Понятное дело, не ревность была причиной. Она нисколько не переживала из-за того, что Анджей нашел свое счастье в лице подружки из группы исторической реконструкции, пусть даже она и вполовину младше (хотя, если честно, Сабина была обескуражена тем, что это случилось так быстро: правда, она и сама не сохранила супружеской верности до момента развода, но мужа своего она всегда считала тюфяком, лишенным привлекательности для противоположного пола). По сути, его роман был ей даже на руку. А вот Ружа задела ее за живое. Дочь упрямо относилась к матери как к врагу и отказывалась налаживать утраченный с ней контакт, но хватило и пяти минут, чтобы какая-то барышня, выряженная в суровое полотно и кожу, отыскала путь к ее сердцу. Чем же Доброхна заслужила право именоваться «настоящая»? Значит, она, Сабина, в глазах собственного ребенка — фальшивка? Нет, это было выше ее сил. Расстроившись, она закрыла ноутбук и какое-то время еще сидела в темноте, прислушиваясь, как ветер шумит в ветвях сосен, пока не провалилась в сон.

Глава 13

Ей казалось, что этот день не наступит никогда. Что пан Збых и его бригада останутся в маленьком домике на утесе навечно и что до скончания дней здесь будет раздаваться шум молотков и дрелей вперемешку с хитами радио «Зет».

«И все-таки есть Бог на свете», — думала Сабина, стоя перед входом в отремонтированный домик и сжимая в руке ключи, которые пан Збых вручил ей в обмен на последнюю порцию «капусты», требующейся на сей раз на бензин.

— Берите, берите все.

Всучив ему пачку банкнот, Сабина практически вытолкала его за ворота.

В горле у нее стоял ком. Она и сама не знала, то ли растрогана, то ли слегка опасается того, что ей предстоит увидеть внутри, — она ведь не очень-то тщательно контролировала работу бригады… Снаружи дом выглядел красиво. Но вдруг пан Збых, вопреки ее распоряжениям, дал волю своей фантазии и страсти к позолоте? Словом, душа Сабины ушла в пятки, и все же она отважилась открыть дверь. В ноздри ей ударил запах сохнущей краски и древесного лака. Она зажгла свет и онемела. То, что предстало перед ее взглядом, превосходило всяческие ожидания. Сияющий, просторный, минималистичный интерьер, но в то же время уютный, сплошь отделанный светлым деревом, — Сабина аж присвистнула от восхищения. Осторожно шагая по новому, пахнущему свежей древесиной паркету, она осмотрелась. Гостиная и кухня были просто… прекрасны. Без облицовочных панелей пространство стало просторнее и легче. Простая, ограниченная в количестве до необходимого минимума мебель из светлого ясеня, изготовленная в основном местным столяром под заказ, создавала ненавязчиво-элегантную обстановку в скандинавском стиле. Добавить немного мелочей — и все приобретет завершенный вид.

Сабине кое-что вспомнилось. Прежде чем впустить в дом ремонтную бригаду, она припрятала в подвале одну-единственную вещицу от прежних хозяев, которую решила оставить. Отчасти шутки ради, отчасти из-за некоего сантимента она сохранила висевший в прихожей пейзаж маслом, изображавший солнечный закат над морем. Огромный огненно-апельсиновый шар погружался во вздымающиеся волны. Китч чистой воды.

Отыскав завернутую в газеты картину, Сабина распаковала ее и улыбнулась. Держа ее в руках, вернулась в гостиную. Осмотревшись, поставила картину на спинку дивана, стоявшего вдоль центральной стены. Отошла на несколько шагов. Пригляделась с разных перспектив. Да, это идеальное место, осталось только вбить гвоздь.

Сабина выдохнула полной грудью. Все выглядело именно так, как она мечтала. К ее глазам даже подступили слезы.

— Наконец-то! Я дома.

Она опустилась на второй диван — этот располагался напротив стеклянной стены с выходом на террасу и видом на ее личный участок морского пейзажа. Заслушавшись, как плещут волны, Сабина прикрыла глаза. Затем вышла на веранду, увеличенную и остекленную, которая теперь представляла собой прекраснейший зимний сад. Пан Збых разместил здесь письменный стол, устроив таким образом для Сабины рабочий кабинет, которого, верно, нет ни у кого на свете. Море, видневшееся вдали сквозь большие окна, громко шумело. Присев на минутку в кожаное кресло, она побарабанила пальцами по столу, думая: «Пора бы уже и начать что-нибудь писать…»

Поднявшись наверх, чтобы оценить, как мастера управились со спальней, Сабина изумилась. Надо же, а она-то недооценивала профессионализм своей бригады! Пускай возились они несколько дольше, чем обещали, пускай стоило это вдвое больше, чем договаривались, но результат получился восхитительный. «Люцина немедленно организовала бы здесь фотосессию для журналов по дизайну интерьеров, — подумала Сабина, но тут же отогнала эту мысль. — К счастью, Люцина для меня уже в прошлом!»

Ящики с одеждой, тарелки, чашки, кастрюли — все вещи, которым предстояло стать элементами обстановки этого дома, ждали своего часа. Лучась от счастья, Сабина засучила рукава, поставила воду для чая, включила диск со «Свадьбой Фигаро» — любимой оперой, предназначенной как раз для таких радостных случаев, — и, безбожно фальшиво подпевая, стала расставлять посуду на новехоньких полках. Да, порой жизнь бывает вполне сносной!

Когда начало темнеть, она зажгла лампы, и дом озарился светом. Сабина наклонилась к ящику за очередной партией тарелок — и внезапно бросила взгляд на черный квадрат окна. «Вдруг там кто-то есть?» — мелькнула в голове мысль, и Сабина тут же задернула белые шторы, чтобы никто не смог заглянуть в ее царство. Она пробежалась по всему дому, тщательно закрыв все окна, и спустилась вниз. Еще раз проверила, заперла ли дверь, и налила себе бокал вина.

— Черт возьми, — буркнула она, — почему ничего и никогда не бывает просто?

Моцарт умолк, в доме воцарилась тишина. Внезапно писательнице показалось, что она слышит шаги за дверью. Сабина замерла и затаила дыхание. Ей хотелось плакать. «А вдруг там этот… доморощенный папарацци? Вдруг это он крадется? Возьмет да и вломится среди ночи ко мне в дом?»

Она открыла ящик и достала большой хлебный нож. Да, ей не послышалось! Здесь и впрямь кто-то шастает! Сабина почувствовала, как желудок поднимается куда-то к горлу, а сердце колотится точно сумасшедшее. На цыпочках она подкралась к входной двери. За ней кто-то был, слышались шорохи и шарканье ног.

И тут в дверь позвонили. Сабина заорала, затем быстрым движением, не задумываясь, открыла дверь и направила в темноту длинный зубчатый нож.

— А-а-а, я тебя убью… — прохрипела она. — Убью!

Во мраке вырисовалось насмерть перепуганное лицо.

— Н-не надо, пожалуйста, умоляю, простите меня, — пробормотал побелевший от страха человек. — Я только письмо заказное доставить хотел.

Сабина на мгновение задержала дыхание и зажмурилась. «Нет, это мне снится, — подумала она, сжимая рукоятку ножа. — Неужели я только что напала на почтальона?» Быстро спрятав нож за спину, она придала лицу извиняющееся выражение.

— Это вы простите. Я думала, это кое-кто другой.

Взволнованный, испуганный мужчина неуверенно протянул руку с конвертом.

— Я только… доставить заказное…

— Входите, не бойтесь, — сказала Сабина, отворяя дверь шире.

— Э, нет уж, — переминаясь с ноги на ногу, ответил почтальон. — Нет, вы только подпись вот здесь поставьте…

Но Сабина решила не сдаваться, не то почтальон так и уйдет от нее с убеждением, что известная писательница психически больна и бросается на людей с ножом для резки хлеба.

— Послушайте, — начала она, — я вам все объясню. Я не приветствую таким образом каждого, кто приходит сюда, клянусь вам. Если честно, я думала, что вы — тот психопат с фотоаппаратом, который выслеживает меня.

Мужчина продолжал смотреть на нее недоверчиво, но лед, судя по всему, тронулся.

— Ведь меня, знаете, кто-то уже снял на видео у собственного дома, и… — Сабине стало так жаль себя, что ее глаза наполнились слезами. — Простите, мне нужно вытереть нос.

Почтальон полез в карман куртки и извлек оттуда пачку гигиенических салфеток.

— Вот, возьмите.

— Спасибо. — Она безрезультатно пыталась вытащить салфетку одной рукой.

— Дайте мне нож, — протянул руку почтальон. — Я подержу.

Сабина высморкалась и посмотрела на стоявшего у порога человека с почтовой сумкой через плечо и хлебным ножом в руке. И вдруг захихикала. Почтальон тоже ощутил комизм ситуации, и оба одновременно прыснули со смеху.

— Да войдите же, я подпишу бумаги в более удобном месте, — сказала Сабина, когда они перестали смеяться.

Почтальон аж присвистнул, увидев интерьер дома:

— Неплохо вы здесь устроились!

Она поглядела на него с легкой опаской: не вытащит ли он из сумки вместо писем фотоаппарат и не нащелкает ли снимков. Может, это фальшивый почтальон?

— Что это вы так ко мне присматриваетесь?

Она огорченно покачала головой.

— Знаю, я уже начинаю вести себя как сумасшедшая, но с тех пор, как меня сняли на то видео, я чувствую себя на мушке. Мне все время кажется, что за мной следят.

— Да уж… Ну и штуку с вами провернули! Я слыхал об этом от женщин из магазина, — почесал затылок почтальон.

— А кто это был, они случайно не упомянули? — с ехидцей уточнила она.

— Да нет. Они и сами ломали голову, что же это за дурак такой в нашей деревушке живет.

— Вот и мне интересно, — буркнула Сабина.

— Знаете, нам даже стыдно перед вами за это. Я еще тогда, в магазине, сказал: мы гордиться должны, что у нас такая известная личность поселилась.

Сабина лишь усмехнулась и махнула рукой.

— Такова жизнь… Вот, я подписала. — Она протянула ему лист. — Это все?

— Да. — Спрятав бумагу в свою бездонную сумку, он пристально взглянул на женщину. — Пани Сабина, вы уж не беспокойтесь. Я разузнаю, кто это был.

Когда дверь за почтальоном закрылась, она тяжело опустилась на кухонный стул и посмотрела на хлебный нож, лежавший на столе.

— Мне нужно успокоиться. Просто успокоиться.

Телефон запищал сигналом, оповещавшим о получении сообщения:

Сабина, давай к нам, через полчаса у нас мастер-классы.

В межсезонье Кася и Тео упрямо придерживались своего замысла — оживлять культурную жизнь здешнего народа: для этого они выдумали дискуссионный киноклуб с кулинарными мастер-классами после кинопросмотров. На сегодня был запланирован ужин в стиле «Крестного отца». На удивление, желающих принять участие хватало. Сабина поначалу такого намерения не имела, но после инцидента с почтальоном решила, что надо бы время от времени выходить в люди, а не то она совсем уж впадет в паранойю. «Но вдруг я встречу Бориса?» — уже надев куртку и теплую шапку, остановилась она на пороге.

Что ж, Сабина до сих пор краснела при воспоминании о своей пьяной выходке, но, судя по поведению парня, можно было надеяться, что все как-нибудь утрясется. Если из-за этой идиотской ситуации ей еще придется отказаться от посещения «Афродиты», то единственное, что остается, — это пустить себе пулю в лоб.

Временный кинозал, обустроенный в ресторане, выглядел вполне достойно. Как раз подходила к концу беседа о фильме. Сабина прислушивалась к дискуссии, стоя чуть поодаль, чтобы не наткнуться на Бориса. Впрочем, среди присутствующих она его не заметила и вздохнула с облегчением. Вскоре дискуссия ее утомила, и она отправилась на поиски Каси, которую нашла в конторе: та сидела, склонившись над счетами. Сабина постучала в фрамугу.

— Устрой себе перерыв и давай ко мне, я расскажу тебе, что сегодня отчебучила.

Тем временем в кинозале местный редактор Крис Конрад (в частной жизни — большой поклонник «Крестного отца» и Аля Пачино), который вел встречу, поднял вопрос о лояльности и ответственности за членов «семьи».

— А поскольку уж зашла об этом речь, — внезапно показалась рыжая голова Янки из магазина, — то признавайтесь-ка, кто снял на видео нашу писательницу!

— Вот именно! Это ж человек в собственном доме не может чувствовать себя в безопасности! Где это видано?! — поддержала ее другая женщина.

— А может, этот халтурщик с камерой не откуда-нибудь, а из самой нашей разлюбезной Варшавы приехал? — решил посеять зерно сомнения Крис Конрад.

— Да нет! — отмахнулась рыжая Янка. — Это ведь любительское видео, на телефон снятое, да и в газете упоминали, что материалы от местного жителя поступили.

— Может, заработать хотел.

— Кто?

— Ну, этот… папарацци.

— Доносчик!

— Надо его найти! А то сегодня она, а завтра мы. Нас тоже снимут и видео в прессу отошлют.

— Вальдек, я тебя умоляю, ты-то кому там нужен? — затрясся от смеха редактор.

— Может, и не нужен, но этого сопляка надо бы окоротить.

— Откуда ты знаешь, что он сопляк?

— А разве взрослому человеку придет в голову такая мысль?

Все как один закивали. Затем встала рыжая Янка и тоном, не терпящим возражений, распорядилась:

— Мы отыщем его, и все тут. Пусть каждый внимательно посмотрит вокруг себя.

— А наказание?

— Есть преступление, будет и наказание. — Женщина сделала суровую гримасу. — Он это попомнит, стервец! Уж я-то что-нибудь выдумаю.

В эту минуту, неся перед собой полную миску муки, в зал вошел Тео и объявил:

— Готовим! Ньокки а-ля «Крестный отьец»!

Сабина, выходя от Каси, бросила взгляд в сторону веселой гурьбы: народ с аппетитом, достойным настоящих итальянцев, уплетал за обе щеки картофельные клецки с разнообразными соусами. Там и тут на весь пансионат раздавались взрывы смеха. «В следующий раз и я к ним присоединюсь», — решила она и тут же поняла, что еще несколько месяцев назад, в Варшаве, ей бы сроду не пришла в голову мысль готовить еду в компании чужих людей.

* * *

Первое утро в отремонтированном доме началось превосходно — лучше и не бывает. Приготовление кофе в собственной новехонькой, аж блестящей кухне оказалось подлинным удовольствием. «Как хорошо, что я от тебя не отказалась», — мысленно обратилась Сабина к своей дорогущей кофемашине. Писательница и впрямь пребывала в великолепном расположении духа. Отопление работало отменно, и она могла разгуливать по дому в легком халатике. Восторгам ее не было конца. «Если мне все это и надоест, то очень нескоро». Придя к такому выводу, она на полную громкость включила диск с хитами Ареты Франклин.

Предусмотрительно выглянув в окно, дабы убедиться, не пришло ли и на сей раз кому-нибудь в голову посетить ее жилище, и удостоверившись, что никого нет, Сабина исполнила бешеный танец радости прямо посреди комнаты. А успокоившись немного, решила провести этот день как можно лучше. Это ведь ее символический новый старт. Пускай с момента переезда не все шло так, как ей хотелось, но уж теперь-то все будет к лучшему. «Я начинаю нормально функционировать. Наконец смогу сосредоточиться на работе. В таких условиях все должно получиться, не может быть иначе», — мысленно составляла Сабина план действий. Сейчас она и в самом деле верила в это. Наконец-то она у себя дома! Творческая блокада вот-вот отпустит, и очень скоро она отыщет нужные слова, чтобы описать все, что в ней дремлет. Итак, Сабина направилась в свой застекленный кабинет с самым роскошным видом из всех существующих на свете — направилась, исполненная свежего энтузиазма и веры, что на этот раз она все-таки начнет писать.

Но получилось все как обычно. В голове пролетали сотни мыслей и образов, и на первом плане среди них были приятные фантазии обо всех тех днях, которые ей здесь предстоит провести, когда море за окном будет представать то в одном, то в другом оттенке. Но Сабина не нашла ровным счетом ничего такого, что сумела бы преобразовать в текст своего романа. Она металась, не в состоянии усидеть на месте. Ей нужно было еще столько всего распаковать, разложить, да и попробовать: а не переставить ли кресло чуточку вправо? а может, пододвинуть стол поближе к стене? Несколько часов такой возни слегка утомили ее, но Сабина все еще была полна энергии. «Пробежка — вот что вымотает меня окончательно», — решила она, поскольку в последнее время немного запустила себя. Одевшись, она вышла на бодрящий воздух.

Мороз ощутимо пощипывал щеки. Преодолев всего несколько метров по слегка припорошенному белой пылью снежка пляжу, Сабина почувствовала, что кровь в жилах заиграла быстрее. Бег по морскому побережью перенес ее сознание в иное измерение. Она бежала вперед и вперед, не засекая времени. На пути ей встречались разве что одинокие чайки — они идеально гармонировали по цвету с серовато-белым фоном. Погрузившись в размышления, Сабина и не заметила, как снег заклубился вокруг нее. Лишь когда метель преградила ей дорогу, делая почти невозможным продвижение вперед, и уже била в лицо, Сабина пришла в себя и осмотрелась. Темная туча висела низко над морем, ветер явно усилился. Сабина решила вернуться. От пурги все равно уже не уберечься, но так она, по крайней мере, будет бежать по направлению ветра, а не против него.

Путь был неблизок, и она ускорила шаг. Вихрь засвистел в ушах особенно пронзительно, и тут она споткнулась. Ступня резко вывернулась, застряв в вязком песке. Помассировав щиколотку, Сабина хотела было бежать дальше, но не смогла. С каждым шагом ее тело пронизывала острая боль. «Вот мать твою…» — мысленно выругалась она и в беспокойстве огляделась вокруг. Природа отнюдь не выглядела дружественной: зловещая туча уже начинала извергать свое содержимое, и, казалось, у Сабины нет шансов спастись от снежной бури. Она едва ковыляла, силясь вычислить расстояние, отделявшее ее от дома. Наверняка больше километра, а в таких условиях, да еще и с вывихнутой ногой, считай, в два раза больше. «Дурная голова ногам покоя не дает…» — в отчаянии корила себя Сабина, вспоминая, какое отличное у нее было настроение с утра. Тем временем с ногой становилось все хуже, кроме того, Сабина теряла силы, борясь с ветром и косым снегопадом. Именно в этот момент она заметила на горизонте размытую фигуру. Фигура двигалась в ее направлении — кажется, бежала. «Не верю, чтобы кому-то еще, помимо меня, пришла в голову гениальная идея выйти на пробежку в такую погоду», — успела подумать Сабина, прежде чем с изумлением узнала спринтера. Это был… Борис.

Здесь редко встречались любители бега, а если и встречались, то обычно это были туристы из «Афродиты»: они появлялись ненадолго и быстро исчезали в каком-то своем мире. Никто из местных пока вроде не проявлял склонности к занятиям спортом на свежем воздухе, а тут на тебе… Впрочем, времени поразмыслить об этом у Сабины не было.

— Отличная погодка для бега, не так ли? — крикнул Борис, помахав ей рукой.

Она едва слышала его голос — так сильно завывал ветер.

— Ну, если ползти как улитка… — Сабина старалась, чтобы эти слова прозвучали повеселее, но это ей не вполне удалось.

— Что-то случилось? — спросил он, подбежав и заметив, что передвигается она как-то странно.

— Кажется, я вывихнула щиколотку.

— Я вам помогу. — Борис решительно приблизился и, прежде чем Сабина успела запротестовать, закинул ее руку себе на плечо. — Так можете идти? — спросил он, осторожно делая шаг.

Опершись на него, она почувствовала облегчение. Боль немного отступила.

— Спасибо. Похоже, сама бы я не добралась, — призналась Сабина, когда они уже ступили на тропинку у дюн, ведущую к ее дому.

— Пустяки. Хотя хорошо, что я бежал как раз по той дороге.

Сабина лихорадочно раздумывала, должна ли она пригласить его в дом. Вообще-то, следовало бы. В конце концов, Борис ей помог, а на улице бушует метель. Не оставлять же его под открытым небом? Но… вдруг он подумает о ней плохо? Решит, что она снова попытается на него наброситься?

— Ну, тогда я отправляюсь восвояси. Надеюсь, с вашей ногой ничего серьезного. — Проводив ее до двери, Борис, похоже, решил ретироваться.

Снег валил с упорством, достойным лучшего применения.

— Может быть, вы… зайдете на чай? Переждете эту пургу. И не бойтесь, я трезвая. Буду вести себя прилично, — пробормотала она, не глядя на Бориса, а он рассмеялся.

— Обещаете? Я точно в безопасности?

Сабина бросила на него взгляд, желая убедиться, что он не издевается над ней. Но Борис добродушно рассмеялся, и этот смех снял с нее груз стыда за тот злополучный вечер в «Афродите». Она тоже улыбнулась.

— Как у вас красиво!

Борис осматривал кухню, стуча зубами от холода. Они оба промокли до нитки.

— Ой, сейчас поищу, во что бы вам переодеться…

Стоило Сабине услышать собственные слова, как она мысленно выругалась. «Дьявол! Зачем я это сказала? Опять он подумает, что я хочу его раздеть!»

Она направилась на второй этаж, чтобы найти что-нибудь сухое и теплое для них обоих. Где-то посередине лестницы поврежденная щиколотка снова дала о себе знать: видимо, самостоятельное передвижение не шло ей на пользу. Сабина с горем пополам доковыляла до спальни и примыкавшей к ней гардеробной. Достала два спортивных костюма: в один переоделась, а второй взяла с собой.

Она спускалась, держась за перила и прыгая на здоровой ноге, и, пока вот так балансировала, выронила костюм, предназначенный для Бориса. Она попыталась поднять его и застонала от боли.

— С вами все в порядке? — Борис выглянул в коридор и увидел, что она растерянно массирует щиколотку. — О, это и впрямь может оказаться чем-то серьезным. Можно я взгляну?

Он произнес это с такой уверенностью, будто каждый день имел дело с подобными травмами. Сабина кивнула — выхода у нее все равно не было, — села на ступеньку, а он опустился на колени и осторожно приподнял ее ступню.

— Вы разбираетесь в таких вещах? Как вы определите, что с моей ногой? — Она чувствовала необходимость заполнить повисшую паузу.

Борис поднял на нее глаза.

— Вам еще не надоело мне выкать?

Этим он ее обескуражил. Да, она и сама уже подумывала предложить ему перейти на «ты», но, взвесив все, решила первой с этим не соваться.

— Сабина. — Она протянула ему руку.

— Борис. — Он одарил ее своей фирменной ослепительной улыбкой и, прежде чем Сабина успела улыбнуться в ответ, снова склонился над ее ногой.

От его прикосновений, решительных и в то же время нежных, ее бросило в жар.

— Гм, нет, кажется, это не вывих, просто легкое растяжение. До завтра наверняка пройдет.

Пальцы Бориса ловко двигались по коже, нащупывая каждую косточку. Он казался врачом, сосредоточенным на обследовании, а Сабина с ужасом ощущала, как по всему ее телу проходит дрожь.

— Как по мне, достаточно будет легкого массажа. — Борис взглянул на нее, словно удостоверяясь, что она согласна.

Сабина была не в состоянии отреагировать осмысленно: все силы сейчас она направила на то, чтобы и виду не показать, что с ней происходит.

— Угу-у… — протянула она, искренне стараясь, чтобы это прозвучало как более-менее нормальный ответ.

— Может, стоит перебраться в более удобное место? — предложил Борис, но на этот раз даже не ждал ответа: просто поднял ее на руки, а она и не могла, и не хотела протестовать.

Что происходит? Неужели он всего лишь помогает ей прийти в норму после небольшой травмы, а она почему-то реагирует несоразмерно обстоятельствам — она, одинокая женщина, которую сводит с ума присутствие на редкость красивого парня?

Он нес ее, точно большого ребенка, в гостиную. Сабина обняла его за шею. Ей было видно, как пульсирует жилка на этой шее, когда он двигается. Она ощущала и чуточку мускусный запах его кожи, и исходящее от нее тепло.

— Но ты же весь мокрый.

— Действительно, — согласился он и уложил ее на диван.

Встав над ней, он стянул через голову водолазку. Его крепкий мускулистый торс мерно вздымался в ритм дыханию. Сабина не могла оторвать взгляда от его губ: ей хотелось испытать, такие ли они мягкие, как выглядят.

Он сел рядом и взял в руки ее ступню. Начал массировать круговыми движениями — вверх-вниз. При этом он посмотрел ей в глаза, и взгляд его не был невинным. Его рука продвинулась выше, лаская ее икру. Нет, это явно была какая-то игра, и от этой игры у Сабины кружилась голова. Еще мгновение — и не будет пути назад.

— Что ты делаешь… ты же не хотел. — Она с трудом контролировала собственное дыхание.

— Тогда ты была пьяна. Обижалась бы потом и на себя, и на меня.

И в этот миг она сдалась. Их тела, идеально подходившие, нашли друг друга без труда. Борис не нуждался в подсказках: в нем не было ни капли робости, присущей неопытным любовникам. Она моментально перестала видеть в нем юнца. Его руки без стыда проникли под ее кофту, отыскивая набухшие от ожидания груди. Он целовал ее шею, она запрокинула голову, подставляя тело его губам. Но этого ей было мало: она жаждала испробовать его губы на вкус. Она нетерпеливо припала к ним, его язык соединился с ее языком. Они жадно впились друг в друга поцелуем, а в следующую минуту уже снова лакомились телами друг друга. Он, внимательный к каждой ее реакции, безошибочно, словно его вели за руку (а ведь она не подсказывала!), распознавал самые чувствительные места. Обхватил губами ее сосок, а рука его скользнула к низу ее живота. Она услышала его глубокий страстный вздох: он ощутил в ней липкую влагу. Она развела бедра, впуская его пальцы внутрь. Он ласкал ее, доводя почти до беспамятства, — дразнил, то проникая глубоко во влагалище, то останавливаясь на полпути, заставляя ее дрожать в ожидании дальнейших прикосновений. Он стащил с нее брюки и раздвинул ее ноги шире, сейчас она готова была разрешить ему что угодно. Ее грудь вздымалась все чаще. Он приник губами к ее лону и ненасытно слизывал ее соки; она раскрывалась перед ним все глубже, покачивая бедрами, словно его язык понуждал их двигаться. Она напрочь потеряла контакт с реальностью: весь ее мир сейчас наполняло пьянящее наслаждение. Он протянул руку к ее груди и, не уходя из ее междуножья, до боли сжал сосок. И тут ее тело сотряс невероятно сильный взрыв, который в следующее же мгновение рассыпался на миллион импульсов, лучами разбежавшихся по коже. Разрядка длилась долгие секунды, вновь и вновь сотрясая ее тело.

Она не знала, как долго пребывала в состоянии забытья, но, очнувшись, увидела Бориса, прижавшегося к ее животу. «Что я натворила?» — подумала она, а он, почувствовав ее взгляд, поднял голову. Улыбнувшись, он приподнялся на руках, чтобы поцеловать ее, — а затем они проделали еще множество вещей, вспоминая которые, Сабина впоследствии заливалась краской стыда.

Глава 14

Бегать она не пошла, хотя на улице было солнечно, а морозец стоял совсем легкий. Это было не похоже на Сабину и ясно указывало: что-то в ней поменялось. И дело было вовсе не в ступне — от боли не осталось и следа. Проснувшись в то утро, она почувствовала жар. Измерила температуру — ничего особенного, максимум — предтемпературное состояние, тем не менее она ощущала слабость. Когда, опершись бедром на отполированный до блеска рабочий стол своей новой кухни, она помешивала ложечкой чай с лимоном и медом, у нее вдруг закружилась голова. Шумно вздохнув, Сабина опустилась на один из белых деревянных стульев. Что ж, она отлично знала: к этому внезапному недомоганию непричастны никакие вирусы — это лишь реакция организма на дикую встряску, которую она только что пережила. «Это было… Боже мой!» — думала она, прокручивая перед глазами кадры сногсшибательной ночи с Борисом. Когда она вспоминала, что они делали вдвоем и как восхитительно это было — трогательно, нежно, страстно, — лихорадочная дрожь пронизывала ее с головы до ног. «Чем же я занималась всю свою жизнь?» — недоумевала Сабина, вновь и вновь возвращаясь мысленно ко всему тому, что они творили много часов кряду, начиная со вчерашнего вечера. Умение и находчивость парня восхищали ее, его искушенность в любовных делах — в таком-то молодом возрасте! — показалась ей поистине редкой. «Эх, я уже почти старуха, а как будто Америку открыла», — вздыхала она.

До Анджея в жизни Сабины было несколько парней, и секс был с кем-то хуже, с кем-то лучше, но настоящее «ах!» ей выпало лишь теперь, словно на десерт после всего, что довелось пережить. Она не могла усидеть на месте, почти ощущая руки Бориса на своей груди и между ногами. Жар и раскрасневшиеся щеки появились не просто так: сраженная ударной дозой гормонов счастья и истомленная постельными рекордами, Сабина сама ужасалась тому, что произошло. Уже скучая по Борису, она отгоняла мысли о том, что будет дальше. «Видано ли это, чтобы такая, как я, имела любовника на двадцать лет младше! — повторяла она. — Дамочка на пороге менопаузы — и такой жеребец… Как в дешевом порнофильме для зрелых женщин. Комедия. Живое воплощение стереотипа о богатой старухе и молодом дамском угоднике. Господи Иисусе, во что же это я влипла?»

Борис улизнул на рассвете, попрощавшись с ней долгим, исполненным нежности поцелуем.

— Мне пора бежать. Сегодня у меня утренняя смена, — шепнул он ей на ухо. — Спасибо, Сабина. — Эти слова он произнес так, что на душе у нее стало тепло.

Она не имела ни малейшего понятия, что обо всем этом думать. Как воспринимать эту ночь? Сделать вид, что ничего не было? Ведь о продолжении не может быть и речи… Хотя от последнего умозаключения все у нее внутри как-то странно и неприятно застыло. А в следующую минуту ее желудок снова сжал спазм — спазм страха. «Ведь я ровным счетом ничего о нем не знаю. А вдруг он об этом расскажет? Использует случившееся против меня?» Она уже однажды убедилась, что нужно вести себя осмотрительно, в том числе и в обществе приятных здешних жителей, которые теоретически не должны бы ничего против нее замышлять. «А вдруг это он и снял то видео? — всполошилась Сабина. — Тогда я пропала! После такого я не оправлюсь, это уж точно!» Но другой голос успокаивал ее: «Не сходи с ума. Вспомни, что он делал с тобой вчера. Уж в этом-то разве возможно притвориться?» Нет, напрасно она терзается: их близость была подлинной, пусть даже ей суждено остаться одноразовым сумасбродством.

Сабина подошла к окну и глубоко выдохнула. Размышления о будущем она пока прогнала. Каждый миллиметр ее тела был полон блаженства. Она вернулась в спальню, наконец-то освобожденную от загромождений (все вещи были развешены по новехоньким светлым шкафам), с большой кроватью и мягкими белыми шторами, из-за которых выглядывало низкое зимнее солнце. Сабина села на кровать и завернулась в пахнувшее чистотой одеяло. Она не спешила приниматься за работу, медлила даже с утренним душем: ей не хотелось смывать следы, оставленные им на ее коже.

Из раздумий ее вырвал внезапный и громкий звонок в дверь. «Пиип-пиииип-пиииииииип!» Кто-то рвался к ней в дом точно ошалевший. Закутавшись в халат, Сабина направилась в коридор. А в дверь уже не только звонили, но и барабанили.

— Сейчас, сейчас! — крикнула она, поворачивая ключ в замке, и тут же пожалела, что не посмотрела в глазок, прежде чем открывать. Ибо в мгновение ока в промежуток между дверью и порогом втиснулась цветная туфля Камиля Аренса, а это лишало Сабину шанса захлопнуть дверь у него перед носом.

— Соня, Соня, Соня! — закричал он, и облако его парфюма ударило Сабине в нос. — Наконец-то я тебя поймал! Уже так поздно, а ты все еще в пижаме? — Его голос звучал вроде бы мило, но Сабина почувствовала в нем затаенную угрозу. Не задумываясь о хороших манерах, парень бесцеремонно перешагнул порог и теперь стоял в коридоре, осматриваясь. — Ну что ж, у тебя здесь очень славно, такой уютный деревенский стиль. Идеальное помещение для творческой работы, ха-ха-ха! — Он вытянул вперед сумку с ноутбуком. — Так где мне подключиться к сети?

Сабина онемела, но, несмотря на слабость и жар, собрала все силы и ответила ему — ответила хриплым голосом, использовав максимум своих актерских способностей.

— Пан Камиль… — Она не упустила из виду, что нахал из телеконцерна обращался к ней на «ты», поэтому со своей стороны решила демонстративно и упорно величать его паном. — Пан Камиль, не подходите так близко, вы ведь слышите, что я нездорова.

Камиль Аренс пристально взглянул на нее, щуря глаза. Сейчас он был похож на гиену из документального фильма на канале «Дискавери», ждущую, когда львы наедятся досыта и оставят ей немного падали.

— Что с тобой? Заболела?

— Ох да, подхватила на редкость противный грипп, — просипела Сабина, радуясь в душе, что на лице у нее нет ни грамма макияжа. Кожа покрасневшая, видны капилляры, поры и прыщики, под глазами круги, веки будто припухшие (потому что нет туши на ресницах) — разве не так выглядят больные?

Похоже, это подействовало, поскольку ассистент осторожно отступил на два шага, продолжая сканировать Сабину пронзительным взглядом. Она зашлась сухим кашлем, нарочно не прикрывая рта. Камиль с плохо скрытым отвращением отодвинулся еще дальше.

— Гм… то есть сегодня поработать нам не удастся?

— Вы себе даже не представляете, как я сожалею, — хрипела она со страдальческой миной на лице. — Я-то думала, что сегодня мы хоть немного продвинемся вперед. — Она снова приблизилась к нему, покашливая.

— Ой, кажется, и впрямь ничего не выйдет. — Он открыл дверь и вышел за порог. — Я завтра позвоню, узнаю, как ты себя чувствуешь. И вышлю тебе по электронной почте план работ, который я составил. Пожалуйста, изучи его поскорее. — И, сжав под мышкой свой ноутбук, он удрал.

Сабина закрыла за ним дверь и оперлась на нее спиной.

«Вот черт, еще и этот тип. Похоже, мне понадобится помощь, сама я с ним не справлюсь».

И она набрала номер Каси.

— Кася, у меня очень необычная просьба. Только вы — ты и твой муж — можете мне помочь.

…Назавтра, проснувшись, Камиль Аренс тут же вспомнил, каким приятным для него выдался вчерашний день. (Да, разумеется, он искренне намеревался начать наконец работу со своей новой подопечной, но коль уж она заболела, у него образовалась уйма свободного времени. Итак, прежде всего он отправился в спа-салон, на массаж и депиляцию, а остаток дня провел в ресторане пансионата «Афродита», за столиком, с которого было отлично видно каждое движение Бориса, головокружительно красивого официанта.) Затем он проверил, не подцепил ли от Сони Гепперт какой-нибудь мерзкий вирус, — но нет, чувствовал Камиль себя нормально, не было ни жара, ни ломоты в костях, ни насморка. С наслаждением потянувшись в мягкой постели, он взял смартфон. Ответил на мейлы, заглянул в «Фейсбук», где вчера разместил фотоснимки, сделанные во время прогулки по пляжу (они набрали пятьдесят четыре лайка, он даже не ожидал), и наконец пришел к выводу, что пора бы и в душ. «Хватит лениться, самое время взять себя в руки, а главное — взять в свои руки эту строптивую писательницу, которая слишком много о себе вообразила и которую никак не удается усадить за работу», — решил он.

Накануне он упал на кровать, забыв обо всех подобающих омовениях. Его обычно изысканная прическа сейчас выглядела как стог сена, в который ударила молния. Но Камиль всегда был во всеоружии: в пузатой, точно врачебная сумка с инструментами, косметичке, без которой он никуда не отправлялся, было предостаточно средств для укрощения волос. Итак, он вошел в ванную и открутил кран, но из крана не потекла струя теплой воды, лишь раздался свист пустой трубы. Камиль оторопел.

— Нет, нет, нет… — повторял он. — Это невозможно!

Стоя в голом виде под душем, из которого не текла вода, он взглянул на себя в зеркало над умывальником. Выглядел он ужасно. Отвратительной была не только его прическа: на щеках он заметил рыжую щетину, а уж ее-то он ненавидел сильнее всего.

— Кошмар! — воскликнул он. — Что за кошмар!

Завернувшись в полотенце, он выбежал из ванной и тут же набрал номер ресепшена.

— Алло, вас беспокоят из семнадцатого номера! У меня нет воды, — жалобно произнес он. И тут же его лицо приняло недовольное выражение: — Что-что? До вечера? Но почему? Лопнули трубы? Но ведь морозов сильных не было! — Камиль умолк, слушая объяснения рецепционистки. — Иисус Мария, мой день испорчен! Вы хоть знаете, чего мне стоят эти простои в работе?! — метался он у телефона. — Дайте мне знать, когда все будет исправлено. Да! — Театральным жестом бросив трубку, он упал на кровать. — Не могу же я в таком виде показаться людям на глаза! Куда я вообще попал?! Что за глушь! Концерн должен платить мне надбавку за работу в тяжелых условиях, — сетовал он, преисполненный искреннего отчаяния.

В это же время из подвала пансионата вышел Тео с набором слесарных ключей в руках.

— Молодец, — сказала Кася и поцеловала его в щеку. — Пойду позвоню Сабине. Миссия завершена успешно. Я знала, что этот франт не выйдет на улицу без утреннего душа. Горничная упоминала о его косметике. Столько косметических средств она еще не видела ни у кого из наших постояльцев.

— Касья, ты Бонд, Джеймс Бонд! — засмеялся Тео и понес ключи обратно в подсобку.

* * *

Вся ближайшая неделя выдалась у Камиля Аренса полной удивительных случайностей. С одной стороны, он был в ужасе от того, что ему так и не удалось добраться до своей жертвы и заставить ее работать (притом ему регулярно и упорно названивала помощница Моники Кардас, а он отделывался от нее общими словами: мол, совместная работа начата и движется нормально). С другой — после того рокового дня, когда в кране не было воды, все случайности были в основном приятными: разве не замечательно, к примеру, получить предложение провести целый день в обществе божественного официанта Бориса? Сперва вышло так, что Соня Гепперт подхватила очередную болезнь (об этом свидетельствовала хозяйка пансионата, пани Кася, которая носила больной еду), а когда писательнице уже стало лучше — он сам подсмотрел, как она бегает утром по пляжу, — то Борис попросил его помочь в том, в чем Камиль разбирался так же хорошо, как и в делах телевидения: в покупках. Этому сказочному красавцу оказался срочно нужен костюм, который — как понял Камиль со слов Бориса — был бы где-то посередине между официальной элегантностью и повседневным стилем кэжуал. С этой целью они вдвоем (Камиль — в роли личного шоппинг-гуру) отправились в Труймясто, где провели превосходный день в многочисленных бутиках торгового центра. Настроение Камилю не испортил даже телефонный звонок лично от Моники Кардас, хоть она и обозвала его тупым скотом, который проваливает самое что ни на есть легкое задание. Что ж, все равно близится Рождество, через два дня Камиль уедет на праздники к родителям в предместье Жешова, а уж в этом ему не воспрепятствует никто, даже сама Моника Кардас.

Когда парни садились в машину, чтобы направиться в сторону Вейхерово, Сабина взяла телефон и отправила Борису сообщение:

Ты даже не представляешь, как я тебе признательна.

Сразу же пришел ответ:

Зато я, кажется, знаю, как ты можешь меня отблагодарить… Повторим?

И смайлик в конце.

Сабину бросило в жар. Всю эту неделю, в течение которой она притворялась тяжелобольной, она умышленно держалась подальше от «Афродиты» — и не только из-за Камиля: она пыталась хоть немного погасить пламя, вспыхнувшее между ней и Борисом. На сообщения, в которых он справлялся о ее здоровье и спрашивал, когда они снова увидятся, она отвечала довольно формально. В Миколово распространялась весть о ее болезни — ведь Кася и Тео никому не рассказывали о том, что это лишь невинный обман. А убежденность в том, что Сабина томится на ложе болезни, несколько тормозила намерения Бориса встречаться с ней снова и снова. Это было Сабине на руку: она как раз пыталась преодолеть себя. Но все равно каждую ночь ей снились невероятные эротические сны с Борисом в главной роли, и она не могла думать ни о чем другом.

Вскоре Кася сообщила, что по необходимости в заговор против Аренса пришлось посвятить и Бориса, и Сабина несколько смутилась. И все же, получив такое сообщение, она вынуждена была признать: невзирая на страх перед последствиями, она ничего не желала с такой силой, как именно этого — увидеться с ним снова, ну а если уж называть вещи своими именами, то вновь заняться с ним любовью и любить друг друга до потери сознания. Здесь и сейчас, немедленно! Она не знала, как поступить. Ее разум и сердце (а может, и не сердце вовсе, а другой орган) вели борьбу не на жизнь, а на смерть. В конце концов, один раз еще ничего не значит, рассуждала она. Один раз — это лишь случай, временное умопомрачение, результат нечаянной потери контроля, которая больше не повторится. Но если она встретится с ним еще раз, это усложнит дело. «Не стану же я крутить роман с юнцом-официантом!» В довершение всего Сабина не решалась поговорить об этом с Касей. Но хоть с кем-нибудь посоветоваться ей было необходимо.

— Алло, Мариуш? Привет, это Сабина.

В трубке отозвался голос Зыгмунтовича:

— Рад тебя слышать! Как ты там? Как твой ремонт?

Окинув взглядом свою великолепную спальню, Сабина вздохнула:

— К счастью, ремонт окончен. Но для меня это было кошмаром. Я поняла, что быть бездомной — это не по мне.

— Ты жила там, пока работала ремонтная бригада? Я могу разве что предположить, каково это. Сам-то я долгие годы даже стен у себя не красил.

Сабина представила себе серые от грязи стены квартиры в Катовице — квартиры, до самого потолка заваленной книгами, полной всяческого мусора и шерсти кошек, которые постоянно дерут кресла. Она никогда не видела этого места, но именно такие картины подсказывало ей воображение при мысли о мизантропе Зыгмунтовиче.

— Что ж, может быть, так и надо, — вопреки своим мыслям рассмеялась она. — И все же приятно, скажу я тебе, завтракать в новехонькой, аж сверкающей кухне. Или раскладывать одежду в новые шкафы, в которые все-все помещается.

— Ну а кроме этого как твои дела? Как тебе пишется?

— Ох, я тебя умоляю! — ужаснулась она. — С этим у меня кошмар, не хочу даже и говорить.

— А-а, у меня то же самое, — на этот раз засмеялся писатель. — Если в ближайшее время я не сяду писать очередную часть, мой издатель, похоже, нашлет на меня русскую мафию, чтобы мне перебили коленные чашечки.

И они посмеялись вдвоем, после чего повисла пауза.

— Слушай, Мариуш… я, собственно, звоню, чтобы посоветоваться с тобой по одному… гм… очень нестандартному вопросу.

— То есть речь не о романах и не о ремонте? — переспросил он с едва ощутимой иронией. — Тогда я уж и не знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить.

— О сексе, — выпалила она после минутного колебания, и в трубке повисла красноречивая тишина. — Алло, Мариуш? Ты меня слышишь?..

Сабина вынуждена была признаться себе, что, возможно, несколько перегнула палку с этой своей непосредственностью: Зыгмунтович как-никак мужчина, а не ее парикмахерша.

— Эк… гм… да-да, слышу, слышу, — отозвался он и снова умолк.

— Ладно, я скажу без обиняков… я совершила ужасную глупость.

— Ага…

— И мне хочется совершить ее снова.

— Ага…

— Я переспала с парнем, который, как мне кажется, вполовину младше меня.

— …

— Алло, ты там? Мариуш! Алло!..

— Да-да, я здесь… Эк… гм… кот запрыгнул на стол, пришлось его прогнать.

— Ну, так что ты насчет этого думаешь?

— Насчет кота?

— Нет! Насчет секса!

— Ну, знаешь… — Зыгмунтович долго набирал воздух в легкие. — Знаешь… я думаю, что… гм… ну, в общем… Это ведь только секс?

Обескураженная этим вопросом, Сабина быстро подтвердила: да-да.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться. Скажу больше: это даже рекомендуется. Полезно для здоровья. Немного молодого мясца никому не повредит.

— Молодого мясца? Э-э… Своеобразно ты выразился.

— Я тебя умоляю, не будем детьми. Речь ведь не о сантиментах, не о романтических порывах сердца, а о совокуплении ради расслабления, верно? Так в чем же проблема? Ты свободная женщина, привлекательная, а секс — вполне приятное развлечение, как и спорт.

Насколько Сабина успела узнать Мариуша Зыгмунтовича за все эти годы, она могла с большой степенью вероятности утверждать, что к его излюбленным развлечениям ни секс, ни спорт не относились.

Тем не менее он как писатель явно был наделен буйным воображением, поскольку в его романах весьма часто встречались разнузданные сцены самых разнообразных сексуальных эксцессов, выкрутасов и оргий.

— То есть я не должна чувствовать себя смешной старухой — растлительницей малолетних?

— Не должна. Секс без обязательств — это не конец света, особенно когда тебе уже за сорок. Чур, не обижайся. Почему я вообще объясняю тебе такие элементарные вещи?

— Ну да, — задумавшись на минутку, согласилась Сабина. — Я и сама не знаю.

Они разговаривали еще долго. Мариуш терпеливо убеждал ее, что секс с молодым любовником — если это только физическое влечение и ничего более — весьма полезен для здоровья. После этого разговора у Сабины прибавилось уверенности в себе. «Собственно, почему бы и нет? — мысленно повторяла она, разгуливая по дому в халате и тапочках. — Почему я должна отказывать себе в радостях? Во имя чего? Я, разменявшая пятый десяток, все еще должна себя сдерживать? Говорить „Нет, спасибо, я предпочитаю одинокие вечера с книгой“, когда передо мной появляется бог секса? Ну уж нет, Мариуш прав. Жить нужно в свое удовольствие. Физическое влечение — и ничего более».

И все же было одно «но»: в отличие от писателя, жившего в окружении кошек и книг, Сабина не была уверена, способна ли она так уж четко разграничить, где физическое влечение, а где нечто большее. При этом она бы ни за что не призналась ни Мариушу, ни даже себе самой, что, помимо физического влечения, в ней назревала и влюбленность. Да, ей хотелось ощущать на своем теле руки этого слишком юного для нее парня, но хотелось ей и узнать о нем больше. Каков он, откуда в нем эта нежность — когда, к примеру, в перерывах между актами любви он легко обдувал ее шею сзади…

Однако сложностей было больше, и Сабина не могла полностью вытеснить их из сознания. Она терялась, как теперь вести себя с Касей и Тео в присутствии Бориса: так, будто между ней и официантом ничего нет? Да, решила она, это единственный подходящий вариант, но не такой уж легкий в исполнении. Она была недостаточно искушенной в подобных играх в прятки. И поэтому была более чем уверена: не прекратив это безрассудное приключение в зародыше, она ступает в зыбучие пески.

Глава 15

Зима вновь захватила всех врасплох. Накануне еще лил дождь, а сегодня уже валил снег. Тяжелые мокрые хлопья падали с неба, ложась Сабине на волосы и плечи. Она как раз шла из магазинчика Янки со свежей выпечкой и была закутана во множество слоев одежды, но все равно холод пронизывал ее с головы до ног. Городок опустел еще быстрее, чем обычно: ужасная погода держала людей в четырех стенах. Атмосфера была как в Муми-доле[47]: казалось, все живое прячется где-то под снегом.

Тем сильнее удивилась Сабина, когда перед ней внезапно выросла фигура в мохеровом берете с хвостиком и в шубе, пахнувшей нафталином так ядрено, что этот аромат не мог развеять даже ветер с моря.

— Вы меня узнаете? — старческим голосом спросила фигура, тараня ее пристальным взглядом из-за толстых очков.

В голове писательницы роились мысли. Нет, она представления не имела, кто перед ней. В зимней одежде, в шарфах и шапках все люди похожи.

— Простите, не узнаю, — ответила она, выпустив изо рта белое облачко пара.

— Ничего удивительного, столько лет, столько зим… — сказала старая дама, продолжая всматриваться в ее лицо.

Дама явно не торопилась раскрывать секрет, и Сабина почувствовала нарастающее раздражение.

— Простите, но я замерзла, — не придумав ничего лучшего, сказала она после паузы. Впрочем, она ведь говорила правду.

— Да-да, зима нынче суровая, — негромко захихикала старушка. — Ладно, скажу вам только одно: очень я сожалею, что мой внук такой дурачина. Уж мы с ним разберемся, можете не беспокоиться. А к вам я так не только по старой памяти, а и вообще… Нет-нет, не буду вас задерживать. Мне и самой холодно, ведь моя шуба изрядно изъедена молью. — И она захихикала снова, на этот раз громче, а затем развернулась и, опираясь на палку, пошла восвояси.

Сабина инстинктивно взглянула на часы, а когда подняла глаза, старушка уже исчезла. Сама писательница еще какое-то время стояла на тротуаре, держа в руках авоськи с выпечкой. Она почувствовала внезапную неуверенность. Косой снег валил все сильнее, дорогу было видно все хуже — собственно, увидеть хоть что-нибудь можно было лишь на расстоянии нескольких метров. Сабина наконец двинулась с места, ускоряя шаг. «Откуда бы мне знать эту женщину?» — раздумывала она. Но ничего осмысленного в голову не приходило. И что за внук? И почему он дурачина? Погрузившись в свои мысли, она уже почти бежала, желая поскорее спрятаться от неприятной погоды. Все вокруг стало серым, как будто близились сумерки, а ведь день только начался. Вихрь вздымал снежную дымку в небо, морские волны завывали вдали, за дюнами, а Сабина мечтала лишь о том, как бы побыстрее оказаться в теплом уюте своего дома. Да, и ведь сегодня она намеревалась работать!

С тех пор как ее преследователь, несносный ассистент Камиль, смылся на праздники на другой конец Польши, она наслаждалась мыслью о новообретенной свободе. Почтить долгожданный факт его отъезда она решила сеансом работы за компьютером — назло всем прилипалам! К тому же основа замысла у нее уже была. Вот как раз сейчас, пробиваясь сквозь вьюгу, Сабина силилась вспомнить мысль, которая пришла к ней этой ночью, когда она вдруг проснулась в полной уверенности, что знает, о чем ей писать… Но сев наконец за свой красивый, хоть и немного припылившийся ноутбук, она увидела, как на мониторе мигает курсор, и вдруг съежилась. Казалось, ее засасывает какая-то пустота, черная дыра безмыслия. Она поднялась из-за компьютера. «Чай. Нужно выпить чаю. Без чашки хорошего чаю я не напишу ничего». Ожидая, пока закипит вода, она смотрела в окно, выходившее в сад. Сумерки уже понемногу наступали, дни стояли и вправду короткие. И внезапно на тропинке, ведущей к дому, она увидела двоих мужчин. Они направлялись ко входу.

«Что за черт?» — не без испуга подумала Сабина. Чайник, вскипев, громко забулькал, и она быстро выключила его, чтобы слышать, что происходит во дворе. Потом на цыпочках подошла к входной двери и приложила к ней ухо. Увы, свист ветра заглушал голоса. Вспомнив приключение с хлебным ножом, направленным в почтальона, она почувствовала себя несколько неловко, когда полезла в сумку за газовым баллончиком, купленным недавно в супермаркете в Вейхерово. «Я просто подержу его в руках».

Тут она услышала топот на крыльце: похоже, таинственные гости стряхивали с сапог снег. Прежде чем раздался звонок, она решила застать пришельцев врасплох, опередив их, и быстрым, решительным движением открыла дверь. А увидев застывшего в защищающейся позе почтальона, принялась смеяться — почти что истерически.

— Вы… вы зна… знаете, я… я опять на вас только что… чуть было не напала! — заливалась смехом она, размахивая газовым баллончиком прямо перед носом у растерянного мужчины.

Тем временем из-за спины почтальона показался второй гость.

— Э-э, Сташек, тогда, наверное, говорить буду я. — И он протянул руку Сабине, утиравшей слезы от смеха. — Я Весек Чудейко, сосед ваш. А вы можете не представляться, у моей жены есть все ваши книги. — Он улыбнулся, блеснув золотым зубом. — Она была на встрече в библиотеке, взяла у вас много автографов и говорит, что всегда здоровается, когда видит вас в городке.

Сабина действительно вспомнила женщину с большой клеенчатой сумкой в клетку: в этой сумке она принесла с собой в библиотеку все книги серии, посвященной Амелии Крук. Эту же женщину она потом время от времени видела в Миколово — она всегда лучисто улыбалась, встречая Сабину.

— Очень приятно, господа. Входите, — жестом она пригласила их в дом.

— Нет-нет, это вы поедете с нами. — Весек указал на пальто Сабины, висевшее у входа. — Одевайтесь, уважаемая писательница, и поехали, у нас важные дела.

Уже застегивая ремень безопасности на заднем сиденье «шкоды» Весека Чудейко, Сабина оценила ситуацию, в которой оказалась, и пришла к выводу, что инстинкт самосохранения она забыла дома — вместе с мобильным телефоном. Она забеспокоилась, и Весек, словно заметив это, почти в ту же минуту произнес:

— Не волнуйтесь, нам недалеко.

Но это ее ничуть не успокоило. Она начала было расспрашивать, в чем же дело, но ни один из мужчин не желал «портить сюрприз» — оба молчали как рыбы. В конце концов Сабина, разуверившись, откинулась на спинку сиденья и принялась наблюдать за дорогой, хотя видела она мало что — заметила лишь, что едут они в сторону пансионатов. Ведь бушевала метель, а в «шкоде», кроме того, барахлила система вентиляции салона, и как только они сели в машину, оконные стекла тут же покрылись паром.

Когда они припарковались и Сабина вышла из машины, то увидела хорошо знакомое место: пансионат «Дом Ханны», где она в детстве столько раз прекрасно проводила каникулы.

— Пойдемте, — Весек указал на дверь. — Нас ждут.

Дверь была открыта. Сабина переступила порог не без опаски: она не знала, что на этот раз ее здесь ожидает. Они прошли через холл, в котором, казалось, за эти годы ничего не изменилось, даже гипсовая черепаха по-прежнему стояла на кофейном столике. Она отлично помнила эту черепаху: пани Ханна запрещала детям играть с ней, поэтому все об этом мечтали. Сразу же за столиком была дверь в столовую, и там Сабина с удивлением увидела скопление народа.

Увидев писательницу, все замолчали, а перед Сабиной внезапно, будто из-под земли, возникла старушка, которая утром заговорила с ней в городке. Без берета и запотевших очков она выглядела точь-в-точь как…

— Пани Ханна? — К Сабине наконец-то вернулся дар речи. — Это вы?

— Разумеется, я, а кто же еще, моя милая? — Старая хозяйка, здороваясь, потрепала ее по плечу. — Садись, моя хорошая! — Указав Сабине взглядом на кресло в глубине зала, она обратилась к Сташеку и Весеку: — Рассказывайте, господа! — После чего опустилась на стул рядом с почетной гостьей. — Послушай их, дорогая.

— Пани Сабина… — робко начал почтальон.

— Сташек, давай я сам, — снова перехватил инициативу Весек. — Пани Сабина, мы его поймали!

— Кого? — Сабина оторопело вытаращилась на них. С каждой минутой она понимала все меньше и меньше.

— Как это — кого? Горе-оператора!

— Кого-кого?

— Сабинка, я хотела лично перед тобой извиниться. — Пани Ханна положила руку ей на колено.

— Но за что?

— За нашего Бартека. Он оказался бо`льшим остолопом, чем я думала.

— Все, я сдаюсь, — махнула рукой Сабина и вздохнула. — Я вообще ничего не понимаю.

Из толпы показалась лысая голова паренька в толстовке с капюшоном.

— Сейчас поймешь, — заговорщицки шепнула пани Ханна и обратилась к нему: — Говори то, что должен сказать.

Исподлобья взглянув на собравшихся, юнец с чрезвычайно кислой миной пробормотал нечто невразумительное.

— Я не расслышала. — Голос пани Ханны звучал спокойно, но строго.

— Я хочу извиниться перед пани Сабиной за то, что сделал. Этого больше не повторится.

Сабина выжидающе смотрела на парня, но он молчал.

— О чем речь? — наконец уточнила она, желая все-таки понять, в чем дело и чего от нее хотят.

Из толпы вышел Весек и в который раз взял дело в свои руки.

— Ну-ка подвинься, парень. — Он слегка подтолкнул подростка, и тот сделал шаг в сторону. — Давайте по очереди, а то госпожа писательница растерялась. Пани Сабина, вы ведь помните то видео в Интернете — про богачку, которая якобы у нас поселилась?

— Мне ли не помнить… — ехидно заметила она.

— Вот именно. Как-то в магазине у Янки я встретил Сташека и еще вот этих соседей, — он указал на супругов Чеховских, хозяев автомастерской, которые тут же любезно склонили головы, — и у нас состоялся разговор. Откуда, мол, о вас знают? И как именно было снято это видео? Ну, то да сё… И мы, видите ли, создали следственную группу.

Глаза Сабины округлились, как пятизлотовые монеты.

— Нельзя же позволять, чтобы кто-то нарушал покой жителей! И мы, дорогая наша пани Сабинка, все-таки отыскали виновника. Бартек, не сутулься, выпрямись, когда я о тебе говорю.

Паренек, повесив нос, старательно пялился на носки своих кроссовок.

— Сабинка, — вздохнув, произнесла пани Ханна, — я принимала здесь тебя еще малышкой, я дружила с твоей мамой, мы с ней обменивались открытками на праздники, я знаю обо всех твоих успехах, книги твои собираю, а тут мой собственный внук такой дурацкий номер отколол. Ты нас простишь? Есть тут и моя вина: я на семейном обеде как-то сказала, шутки ради, что в нашем городке поселилась звезда и что нужно будет сходить к тебе в гости. А этот молокосос помчался к твоему дому, спрятался в кустах и снял тебя на видео.

Сабине казалось, будто она играет в каком-то кино. Она понятия не имела, что тут сказать. К счастью, Весек снова спас положение.

— А раз есть преступление, то должно быть и наказание. Так мы решили, — сказал он и толкнул парня локтем под ребро: тот только что выругался под нос.

— И желательно ощутимое, — вставила пани Чеховская.

— Да, верно, — согласился Весек. — Так мы хотели вас спросить, пани Сабина: как вы отнесетесь к тому, чтобы Бартек до конца зимы чистил снег перед вашим домом? А кроме этого он на своем злополучном компьютере будет бесплатно делать программки всех вечеров нашего киноклуба. Ему придется пересмотреть все фильмы, составить к ним аннотации и распечатать меню.

Сабина невольно засмеялась. Подросток казался таким удрученным, словно это он, а не она, стал жертвой травли в Интернете.

— Значит, ему придется посмотреть «Жареные зеленые помидоры»? «Джулию и Джулию»? Да еще и этот поистине ужасающий фильм — «Большая жратва»? Отличная идея, — сказала она и обратилась к красному как рак парню: — А если серьезно, Бартек, то я надеюсь, что ты получил урок. Людям стоит уважать друг друга, жаль тратить время жизни на всякие глупости… Эй, посмотри на меня! — добавила она, услышав, что он шмыгнул носом, и подошла к нему.

— Ну?

— Я тебя прощаю, потому что ты неглупый паренек, верно?

— Ну…

— Ну и замечательно, — подытожила она, и вокруг раздались аплодисменты. Тогда, обведя взглядом присутствующих, Сабина добавила: — Большое вам спасибо. Это для меня действительно много значит. Я всегда знала, что в Миколово живут самые славные в мире люди.

* * *

Сочельник был уже на носу. Сабина думала о том, каково это — остаться на праздники в одиночестве. Обиженная на весь мир Ружа не намеревалась приезжать в Польшу, а Анджей собирался с Доброхной в окрестности Груйца к ее родителям-садовникам. Похоже, в этом году — впервые в жизни — Сабина проведет Рождество одна. «А может, не одна, а с Борисом? — подсказывал мятежный внутренний голос, и как ни пыталась она отключить ему звук, голос проявлял поистине ослиное упрямство. — Парень, правда, будет занят на работе, ведь на праздники в пансионате ожидается стопроцентное заселение, о выходных в такую горячую пору не может быть и речи, но ведь есть еще ночи…» Словом, поначалу ей стало немного грустно при мысли об одиноком Рождестве, но затем она решила, что это вовсе не так уж скверно. Вместо того чтобы объедаться за рождественским столом, выслушивая сетования родственников, она сможет побыть наедине с собой. Побыть одной, чтобы писать (да-да, она все еще на это надеялась!), читать, смотреть фильмы… Возможно, если она проведет рождественские дни по-иному, не так, как обычно, творческая блокада отпустит ее и белые страницы в ноутбуке заполнятся текстом.

Единственное, что Сабине удавалось в последнее время писать, так это заметки.

Одну за другой она читала книги из серии «шедевры литературы о травматических переживаниях: от разводов до самых жестоких геноцидов ХХ века» и подчеркивала, выписывала, делала заметки. У Капущинского[48] на одну написанную страницу всегда приходилась сотня прочитанных, вот и Сабина, решив пойти по следам мастера, обложилась мрачным чтивом. «Рождество в компании самых депрессивных писателей мира — почему бы и нет?» — мысленно подшучивала она над собой, покупая на лотке в Вейхерово Вифлеемскую звезду — единственный рождественский символ, который решила заиметь в своем доме.

Со дня отъезда Камиля Аренса (который, к слову, собирался вернуться сразу же после Нового года) Сабина опять начала ходить в «Афродиту». Первая же встреча с глазу на глаз с Борисом закончилась восхитительными ласками в кухонной кладовке, где хранились щетки и прочая утварь: в ней парочка спряталась от непрошеных взглядов, а там уже все пошло как по маслу.

Так или иначе, оба ужасно не высыпались. Сперва Сабина паниковала от одной лишь мысли, что кто-нибудь их разоблачит, но Борис, к счастью, оказался разумным и умеющим хранить секреты любовником, да к тому же и талантливым конспиратором. «Надо же, какая ирония судьбы — я сама превратилась в героиню дешевого любовного романа», — думала Сабина, доедая завтрак в ресторане. Она уже перестала обращать внимание на постояльцев, которых в пансионате становилось все больше: риск того, что любовников поймают на горячем, вызывал в ней особые эмоции, но она даже была не против — это напряжение еще сильнее подогревало и так достаточно разгоряченную атмосферу.

— Завтра мы начинаем в восемь вечера, — услышала она голос Каси, только что подсевшей за ее столик. — Сочельник, — пояснила хозяйка, заметив удивленный взгляд Сабины. — Приходи к нам наверх. В шесть мы подаем ужин постояльцам в ресторане, а сами сядем за стол, когда публика уже немного поредеет.

— Но, Кася…

— Какое еще «но»? Никаких «но», дорогая! Это ведь само собой разумеется, что ты встречаешь Рождество с нами. Можешь привести с собой кого хочешь.

Сабина молчала, уставившись в тарелку с булкой.

Кася погладила ее по руке.

— О’кей, тебе некого привести — тем более. Я и представить не могу, что ты не придешь к нам на рождественский ужин. Наш дом — это и твой дом, — добавила она, наклонилась и поцеловала ее в щеку, а затем побежала в кухню.

В утро сочельника Сабина распахнула шторы в спальне, открыв превосходный вид: на зимнем солнце лес и пляж искрились тысячью алмазов, а ветви, земля и крыши видимых поодаль домов были укрыты снежным покрывалом. Точно в сказке. Целый день чудесное настроение не покидало Сабину, а вечером, надев элегантное красное платье, взяв коробки с подарками и бутылку шампанского, она отправилась к друзьям.

Посреди украшенной новогодней мишурой столовой с большой елкой, увешанной снизу доверху цветными шарами, стоял сияющий множеством свеч праздничный стол. Ее уже ждали Тео и Кася в праздничных нарядах и трое их детишек: Янис и Йоргос в белых рубашках с галстуками-бабочками и Оливия в хорошеньком платьице, отделанном снежинками. Здесь же были и родители Тео, приехавшие на Рождество из Греции, и отец Каси, вдовец, со своим неразлучным другом — дворнягой по кличке Латка, и весь работавший в эту смену персонал пансионата, в том числе и Борис. Вид у всех был нарядный и элегантный.

Сабину встретили приветственными возгласами. Отец Тео, Ставрос, кинулся целовать ей руки — даже его пышнотелой улыбчивой жене, черноглазой Элени, пришлось бросить на мужа строгий взгляд.

— А я что? Я ничего! Это же великая писательница, понимаешь, Элени? — оправдывался упитанный Ставрос, а сам состроил глазки Сабине, которую все это весьма повеселило.

— Будь осторожна, это старый ловьелас. — Тео взял отца под руку. — Очаровывает женщин в мгновьение ока, ты и оглянуться не успеешь… Правда, мама?

Элени поцеловала сына в лоб.

— Правда. Меня очаровал.

Гости говорили на ломаном польском языке, то и дело вставляя греческие и английские слова, но, невзирая на небольшие языковые затруднения, все были очень дружелюбны. На рождественском столе, помимо традиционных польских блюд — сельди в различных вариантах, борща, тушеной капусты и макового рулета, — было и особенное греческое кушанье, христопсомо, «хлеб Христа», из теста с добавлением дрожжей, вина, оливкового масла, сухофруктов и пряностей. На его верхушке Тео ножом изобразил знак креста.

После обильного ужина персонал пансионата вернулся к работе. Сабина проводила взглядом Бориса, который, уходя, незаметно послал ей воздушный поцелуй, а затем отправил сообщение:

Через десять минут на нашем секретном месте.

Тем временем к Загоракисам потянулись гости. Сначала пришла группа миколовских детишек, переодетых в колядников, — традиционные колядки в их исполнении звучали немного фальшиво, но все равно очень мило. Приходили поздравить местные жители, подружившиеся с хозяевами: если в будни каждый занят своими делами, то на Рождество людям обычно хочется быть вместе, а польско-греческой чете быстро удалось превратить свой пансионат в волшебное место, куда естественным образом влекло всех. В столовой становилось все многолюднее, шум нарастал, и Сабина отважилась незаметно улизнуть на какое-то время. Сбросив туфли на шпильках, она босиком сбежала вниз и, удостоверившись, что ее никто не видит, направилась к кладовке, где ждал Борис.

Заперев дверь на ключ, они наконец дорвались друг до друга. Он чуть ли не срывал с Сабины великолепное красное платье. Она впилась в губы Бориса, ощущая, как его руки блуждают по ее телу. Внезапно раздался ужасающий грохот и выстрелы — будто кто-то сперва сбросил на «Афродиту» бомбу, а теперь обстреливал пансионат из гранатометов.

— Что стряслось, черт возьми?! — закричала испуганная Сабина, отрываясь от Бориса.

И тут раздались крики. Переглянувшись и наскоро приведя себя в порядок, они выбежали из кладовой и поспешили туда, откуда доносился шум, — к складу, где Тео хранил пиротехнику, купленную с намерением организовать рождественский фейерверк. Их глазам предстали огонь, охвативший стены здания, и взлетающие в небо разноцветные ракеты. Издалека уже слышна была сирена пожарной бригады. На снегу, окруженный людьми, лежал Тео. Его почти невозможно было узнать: тело под остатками сгоревшей одежды было сплошь покрыто ожогами. Мужчина выл от боли.

— Боже мой, Кася! — подбежала Сабина к убитой горем подруге. — Что случилось?!

Бледная как смерть Кася перевела на нее отсутствующий взгляд и ответила:

— Взорвалось… Все взорвалось, когда он вошел туда! Он хотел устроить нам фейерверк. — Слезы бежали по ее щекам.

Скорая приехала в следующую же минуту. Врачи занялись пострадавшим Тео, а пожарные вступили в борьбу с быстро распространявшимся пламенем.

К рождественскому столу уже никто не вернулся. Взрослые старались удержать детей подальше от охваченной огнем части дома. Но хаоса избежать все же не удалось, тяжело было сохранять хладнокровие перед лицом разыгрывающейся на глазах драмы.

Кася поехала в больницу вместе с мужем и вскоре прислала родным сообщение: они летят на вертолете скорой помощи в специализированную ожоговую клинику в Силезии. Состояние Тео врачи оценили как очень тяжелое.

Глава 16

Это было самое ужасное Рождество, какое только можно себе представить.

— Какого черта он вообще трогал эти проклятые фейерверки?! — кричал Ставрос, воздевая руки к небу.

— Ты крепок задним умом! Мудрец выискался! Лучше б ты это сказал до того, как он пошел зажигать это дерьмо! Так нет же, ты целый день как идиот будоражил детей болтовней об огромном взрыве и тысяче звездочек на небе! Старый остолоп! — не менее темпераментно грозила мужу сжатым кулаком Элени.

Если бы не этот жест, никто бы, наверное, не догадался, из-за чего они ссорятся, ведь говорили взволнованные родители Тео между собой по-гречески. Непрерывные распри между ними, которые начались с самого утра, могли бы показаться неуместными, не будь они в действительности лишь попыткой заглушить страх. В отчаяние впали не только родители Тео. Пан Влодек, отец Каси, стараясь держаться подальше от препирающихся греков, справлялся с отравляющим кровь напряжением по-своему: часами ходил вдоль ограды пансионата вместе с Латкой, без устали семенившей рядом.

Сабина с утра сидела в пансионате. Накануне вечером она покинула его лишь глубокой ночью — после того, как им с Элени наконец удалось уложить спать троих насмерть перепуганных, рыдающих детей. На следующее утро, придя в «Афродиту», Сабина начала с того, что собрала всех представителей старшего поколения за большим столом в главном зале ресторана и устроила кризисное совещание. Важнейший, а по сути, единственный вопрос, на который им предстояло найти ответ, звучал так: каким образом можно смягчить последствия катастрофы? Но, похоже, подходящих идей не было ни у кого.

Тем временем, хотя дым с пожарища уже не валил, отвратительный запах гари проник повсюду, впитался в стены, мебель и одежду. Праздничные украшения в ресторане приобрели в новых обстоятельствах зловеще-абсурдный вид. В «Афродите» воцарилась гнетущая атмосфера. Горе, сразившее людей в минуту радости и праздничного воодушевления, раздавило всех.

Кроме всего прочего, нужно было еще позаботиться о постояльцах, которым несчастный случай тоже испортил праздники. Некоторые жители пансионата сразу же собрались уезжать, и персонал принялся подыскивать им место поблизости, чтобы их намерение провести зимние праздники у моря не пропало даром. Три семьи, несмотря на скверное окончание сочельника, решили все-таки остаться до конца своего запланированного отпуска. К счастью, кладовые были полны запасов, сделанных Тео, а Ставрос (который вообще-то за стряпню принимался крайне редко, зато приготовленные им блюда неизменно вызывали блаженство у всех едоков) без колебаний взял на себя роль временного шеф-повара. Помогать ему вызвался и Борис: он любил баловаться кулинарией и уже не раз имел возможность подсмотреть, как именно создаются маленькие шедевры, предлагаемые в ресторане пансионата. Вот так крохотными стежками все старались залатать огромную дыру, образовавшуюся вследствие вчерашней беды. Впрочем, было понятно: эти временные меры не вернут в мирок Загоракисов равновесия и счастья.

Весь городок искренне огорчился, узнав о трагедии хозяев пансионата: их все любили, хоть они и были приезжими. Жители постоянно приходили и спрашивали, чем они могут помочь, а у Сабины при этом было такое чувство, словно она управляет кризисным штабом. Она и сама не заметила, как взвалила на себя руководящую роль во всем этом бедламе. Когда миколовские соседи, к примеру, принялись нести в пансионат одеяла и бутылки газированной воды для погорельцев, именно ей пришлось объяснить им, что ни воды, ни одеял не нужно, зато вскоре нужны будут рабочие руки, чтобы как можно быстрее отремонтировать поврежденные помещения.

— Понятно. Знаете, когда видишь пожар, то в голову прежде всего приходит именно это: вода и одеяла, — горько рассмеялась пожилая женщина, которая жила в доме, стоящем на главном перекрестке Миколово: они с мужем только что принесли две упаковки воды.

— Это очень любезно с вашей стороны, господа, — улыбнувшись, сказала Сабина соседям. — Если хотите помочь, то приходите завтра: мы начинаем ремонт. И для начала нужно разгрести это пожарище.

Соседи сразу же стали распределять, когда и чье дежурство, а Сабина с блокнотом ходила между ними и записывала фамилии. Эта всенародная толока настолько трогала, что она готова была расцеловать всех по очереди, — так или иначе, но речь шла о помощи ее друзьям. А тем временем состояние Тео оставляло желать лучшего. Ожоги оказались обширными, а в некоторых местах и глубокими — врачи признали их поражением третьей степени. На вопросы о перспективах пациента медики отмалчивались. Кася то и дело звонила из больницы и отчитывалась, как дела, но оставаться там надолго она не могла. Ей нужно было возвращаться к детям: старшее поколение, невзирая на все свои благие намерения, не было готово круглосуточно заботиться о трех крохах, да еще и заниматься делами пансионата.

Домой Кася добралась к вечеру в первый день Рождества, едва держась на ногах от усталости. Все напряженно вглядывались в ее лицо, бледное как тончайший пергамент, с кругами под покрасневшими глазами. Кася села к столу и сказала:

— Из клиники обещали звонить. Когда я уезжала, его состояние оставалось нестабильным. — Она хотела сказать что-то еще, но не смогла: слезы сами побежали из глаз.

Сабина обвела взглядом собравшихся, потом посмотрела на подругу.

— Немедленно ложись в постель! — скомандовала она тоном, не терпящим возражений, и прозвучало это так уверенно, что присутствующие бросили на нее несколько недоумевающие взгляды. — Прежде всего тебе нужно выспаться, и даже не спорь. Все под контролем. Когда отдохнешь, обсудим, что делать дальше.

У Каси не было сил протестовать, она покорно дала отвести себя в спальню.

— Как там дети? — спросила она Сабину, когда они поднимались наверх.

— Юлька и Патриция, — Сабина назвала имена двух работающих в «Афродите» девушек, каждая из которых выполняла обязанности горничной и рецепционистки попеременно, — сменяют друг друга, присматривая за старшими, а бабушка Элени и дед Влодек, не без существенной помощи Латки, занимаются младшим.

— Я твоя должница, Сабина. — И Кася опять расплакалась.

— Успокойся, я твоя тоже — с той самой поры, когда у вас поселилась.

Крепко ее обняв, Сабина вышла из спальни и закрыла за собой дверь.

Назавтра рано утром все снова встретились в зале ресторана. Кася, все еще бледная, но уже владеющая собой, села во главе большого стола, за которым все и собрались.

— Из ожогового центра уже звонили. Тео понадобится пересадка, — начала она. Голос ее был слабым, но вокруг воцарилась полнейшая тишина, так что ее слова были отлично слышны. — Нужно удалить отмершие ткани, чтобы не началось заражение, а удаленную кожу заменить новой. Двадцать пять процентов кожи — на грудной клетке и руках… — запнулась она и опустила голову.

Никто не решился ничего сказать.

Сделав глоток воды из стакана, который Борис осторожно поставил перед ней и сразу же тактично удалился в кухню, Кася продолжала:

— Организм пережил шок из-за резкой потери воды и электролитов, но состояние уже стабилизировалось. На данный момент трудно сказать, выздоровеет ли он полностью и если да, то когда именно. — Голос ее дрожал, но глаза были сухими.

«Старается быть мужественной», — подумала Сабина, и сердце у нее сжалось. К каким запасам сил Касе пришлось прибегнуть? И надолго ли их хватит?

После обеда Сабина вытащила подругу на прогулку.

— Тебе нужно проветрится. Я уже испробовала здешний воздух: это универсальное лечебное средство, подходящее даже для чрезвычайных ситуаций. Ручаюсь.

— Послушай ее, она дело говорит, — присоединилась к разговору Элени на своем ломаном польско-английским. — Я уложу Йоргоса поспать.

Кася и Сабина шли через сосновый бор в сторону пляжа, и снег хрустел у них под ногами. Сабина взяла энергичный темп, навязав его и спутнице: она надеялась, что движение и свежий воздух и впрямь укрепят дух Каси — ведь на нее, Сабину, это уже много раз действовало благотворно. С другой стороны, разве ее проблемы могли сравниться с тем, что постигло ее подругу? Конечно же, нет.

— С тех пор как мы вместе, он не оставлял меня одну дольше чем на две недели, — заговорила Кася, когда они уже почти дошли до дюн. — Наверное, это было неправильно. Всегда нужно помнить, что счастливая жизнь, к которой ты привыкла и даже не представляешь себе ничего другого, может закончиться. В одно мгновение. Нужно помнить об этом и иметь какой-то аварийный план. Уж мне-то следует об этом знать…

Последние слова она бросила таким тоном, словно за ними скрывалось что-то гораздо более важное.

— Не говори так, — запротестовала Сабина. — Жить в постоянном страхе, думая об ужасах, которые могут с тобой произойти? Да это был бы кошмар! — Теперь только маленький холмик отделял их от спуска на пляж, отмеченного с двух сторон деревянной оградкой. — Ты и сама, наверное, не знаешь, сколько положительной энергии мне подарила с тех пор, как я сюда переехала. Ты с самого начала стала для меня опорой. А сейчас помощь нужна тебе. И вокруг тебя — великое множество людей, готовых эту помощь оказать. В том числе и я.

Кася достала из кармана водонепроницаемой куртки платок и вытерла лицо. Трудно сказать, то ли она плакала, то ли виной всему был ветер, со свистом бушевавший вокруг. Тем временем они спустились на пустой белый пляж, уходивший, казалось, в бесконечность, — как будто внезапно телепортировались из Миколово на северный полюс.

— Ладно, так из чего мы исходим? — снова заговорила Сабина, когда они уже прошлись немного по открытому пространству. Без укрытия в виде деревьев идти было тяжелее, но усилия, вкладываемые в преодоление сопротивления воздуха, благотворно действовали на обеих. — Чем я могу быть вам полезна? Что надо сделать прежде всего?

— Из чего мы исходим? Хороший вопрос. — Кася глубокий вздохнула. — Во-первых, нужно как можно скорее сделать ремонт. Пожар повредил крышу главного здания. Трудно будет принимать постояльцев в разрушенном пансионате. Впрочем, во время ремонта это будет не легче… — Она повысила голос, вынужденная перекрикивать шум моря и ветра. — Вопрос в том, за какие шиши этот ремонт делать.

— Люди из городка вызвались помогать, — подсказала Сабина, но Кася лишь махнула рукой.

— Да ладно тебе, у каждого своя жизнь. Ты и вправду думаешь, что кто-то сделает нам ремонт?

— Но ведь…

— Не будь наивной. Чем я стану им платить? У нас, собственно, и сбережений-то нет. «Афродита» приносила неплохие деньги, насколько может зарабатывать, держа пансионат в таком маленьком городке, но отложить мы пока ничего не успели. Текущие доходы шли на поддержание пансионата на том уровне, который был для нас важен. А в межсезонье главный доход приносил ресторан. Который остался без шеф-повара…

— То есть шеф-повару нужно найти замену. Как насчет отца Тео? Он не мог бы остаться? Он же превосходно готовит! — предложила Сабина: она уже смекнула, в кого это Касин муж удался таким талантливым поваром.

— Нет-нет, старшие Загоракисы не будут торчать тут бесконечно. Ставрос держит в Салониках транспортную компанию и не может оставить ее надолго. Кроме того, он болен и нуждается в постоянном наблюдении у врача. Не хочу, чтобы его смерть была на моей совести. Да и мой отец перенес сложную операцию, его я тоже не могу просить о помощи. Это старые и больные люди. Я слышала, они вчера говорили, что побудут у нас еще, но я-то знаю, что это ненадолго. И разве можно их в этом упрекнуть? — Кася опять начала всхлипывать.

Озабоченная Сабина потерла нос.

— Блин… Ну хорошо, я расспрошу своих варшавских знакомых. Нынче все увлекаются изысканной едой, и каждый уважающий себя сноб должен водить знакомства с самыми именитыми шеф-поварами столицы. Наверняка мы подыщем кого-нибудь достойного.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь из варшавских шеф- поваров согласится сюда переехать. Да и у меня не хватит денег, чтобы ему платить.

— И все же мы попробуем, иначе не узнаем. — Сабина старалась делать хорошую мину при плохой игре. — О’кей? Пессимизм тебе не к лицу, так что не притворяйся нытиком, я тебе все равно не поверю.

Кася вздохнула и утерла слезы. Какое-то время они шли молча.

— Знаешь, — снова заговорила Кася, — меня все время мучает мысль, что он там один, в этой чертовой больнице. Язык он знает не очень хорошо, окружают его чужие люди. Я никогда себе не прощу, если он там умрет… — Она произнесла это глухим, странно спокойным голосом.

— Не говори так! Он не умрет!

— Откуда тебе знать?

Кася вглядывалась в серебристые морские волны. Чайки над их головами кричали что было сил.

По телу Сабины побежали мурашки. Ей казалось, что рядом идет какая-то другая, незнакомая ей женщина, а не та Кася, с которой она еще минуту назад вела обыденный, вполне адекватный разговор. Столь мрачная сторона личности подруги открылась ей впервые.

— Ну что, пойдем домой? — наконец осмелилась предложить Сабина. — Дети, наверное, ждут.

Она надеялась, что при упоминания о детях мрачные мысли Каси станут немного светлее.

— Пойдем, — согласилась Кася с каким-то нечеловеческим спокойствием, которое, впрочем, ничуть не успокаивало Сабину.

* * *

День пролетел незаметно. Вечером Сабина возвращалась домой по безлюдному городку, освещенному лишь отблесками снега, укрывавшего землю ковром толщиной в несколько сантиметров, и сосредоточенно размышляла. На ближайшее время ситуация была более-менее под контролем. Но все эти экстренные меры, к которым они общими силами прибегли, главной проблемы не решали. А главной проблемой было отсутствие совершенно незаменимого Тео. Старшим родственникам скоро нужно было уезжать, но пока они оставались и делали все, что могли.

Уже улегшись в постель, Сабина получила сообщение от Бориса:

Можно к тебе зайти?

В водовороте бедствий его присутствие действовало успокаивающе. На душе у нее потеплело — как и всегда, когда он давал знать, что думает о ней. И все же Сабина воздержалась от того, чтобы ответить сразу же.

Последние дни, заполненные суетой и заботами, немного приглушили безрассудный огонь, вспыхнувший между ними. Тем не менее теперь они виделись в «Афродите» каждый день и, улучив минутку, не отказывали себе в мелких шалостях. В другой ситуации такие штучки, верно, показались бы Сабине детскими и несерьезными, но сейчас, напротив, ласки на бегу влекли и возбуждали. И все-таки в эти дни на первый план вышли действия по спасению пансионата, что позволило ей чуточку отдалиться от Бориса, а вследствие этого вернулись и сомнения. Их довольно эффективно развеивал сам Борис и те весьма приятные ощущения, которые он ей дарил, однако напрочь игнорировать бесчисленные вопросительные знаки, засевшие в глубине сознания, Сабина не могла. Сомнения эти касались прежде всего будущего: раз уж это безумие длилось до сих пор, да еще и не ослабевало, она не могла не думать о том, куда оно их заведет.

Когда они были вместе, то не пытались искать определений: что-то между ними было — и все тут. И происходило это «что-то» главным образом в постели, хотя кроватью они отнюдь не ограничивались, творчески используя и другие элементы меблировки. Так что же это — чисто физический контакт, как считал Зыгмунтович? Легко сказать… Да, так наверняка было бы проще. Но Сабина охотно отвалила бы кругленькую сумму мудрецу, который сумел бы разъяснить, каким образом ей отключить эмоции и воспринимать как «молодое мясцо» того, кто был так щедр и искренен с ней, кто каждый раз заставлял ее почувствовать себя на седьмом небе. И в то же время она знала, что отношения — в общепринятом значении этого слова — между ними были невозможны. Не имели права на существование.

Снова пищит сообщение:

Если я сейчас же к тебе не прикоснусь, это плохо для меня закончится.

Приходи, — отстучала Сабина на экране телефона и вытянулась на кровати.

Ее недавние сомнения вдруг разбежались, точно стадо овец, напуганных псом пастуха. Тело напряглось в трепетном ожидании, и она уже не могла думать ни о чем другом. «Тайный любовник без обязательств», — промчалась последняя мимолетная мысль, отзвук предыдущих раздумий. Что ж, пусть пока так, на это определение Сабина была сейчас согласна: всего лишь двадцать минут отделяли ее от извержения, от взрыва страсти, нарастающей в ней и бросающей в жар.

Она встретила Бориса полностью обнаженной, и они даже не поднялись наверх, в спальню, — во всяком случае, там они оказались уже после того, как она испытала три оргазма. Тяжело дыша, они наконец очутились в кровати, и уже исключительно для того, чтобы воспользоваться ею по прямому назначению. Она непрестанно дивилась тому, что рядом с Борисом засыпает как дитя — с самого первого раза. Обычно ей требовалось немало времени, чтобы привыкнуть к новому месту, а уж тем более к новому человеку, делившему с ней постель. Спать вместе — это всегда казалось ей особенно интимным. Полжизни она спала рядом с мужем — к нему-то привыкнуть у нее было время, даже слишком много времени. Но рядом с Ежи — в ту злополучную ночь, когда они были вместе, — она и глаз не сомкнула. А вот Борис действовал на нее, как уютная и давно знакомая колыбель на младенца. Успокоенная, расслабленная, она лишь закрывала глаза — и тут же погружалась в глубокий здоровый сон. Так было и в этот раз.

Когда уже занимался день, в сон Сабины вкралось ощущение, которое еще какое-то время удерживало ее между грезами и явью. Наслаждение лучами расходилось вверх-вниз. Она какое-то время пребывала в этом восхитительном состоянии, прежде чем рассудок осознал источник удовольствия. Она лежала на боку, спиной к Борису, расслабленно раскинув ноги. Борис, проснувшись первым, воспользовался этим и теперь неторопливо поглаживал преддверие ее влагалища. Гортанно замурлыкав, она, не оборачиваясь, развела бедра. Он ласкал самые чувствительные места, то усиливая воздействие, то замедляясь.

— Люблю, когда там ты вся мокрая… — шепнул он, слегка куснув ее в шею.

Сабина вжалась лицом в подушку и впилась в нее зубами, чтобы не закричать. Наконец, вытянувшись всем телом и двинувшись к нему, она почувствовала бедром напряженный член. Борис был ненасытен, и это возбуждало ее еще сильнее — кровь в ее жилах буквально претворялась в живое пламя. Плоть не лжет: ее сорокатрехлетнее тело разжигало в нем страсть, как и в ней — его… Да, собственно, а сколько ему лет? Она до сих пор не знала этого. Впрочем, в эту минуту это было вовсе не важно.

Пока она принимала душ, Борис спустился в кухню и приготовил солидный завтрак, который оба заслужили. Он повязал фартук в цветную полосочку, под которым не было ничего, и Сабина могла любоваться его мускулистыми ягодицами. Ноздри ей пощекотал аромат кофе. Можно ли представить себе лучшее утро? После того как они умяли яичницу с помидорами, а с ней три (Борис) и два (Сабина) обильно намазанных маслом ломтя хрустящего хлеба, он приготовил еще по гренку с инжирным джемом.

— Сколько тебе, собственно, лет? — неожиданно выпалила она. Должно быть, утренняя доза эндорфинов придала ей смелости задать наконец этот вопрос.

Борис взглянул на нее исподлобья:

— Что, пришло время проверки документов?

— Но ведь и так ясно, что ты гораздо младше меня. Мне просто интересно, на сколько именно, — пояснила Сабина, стараясь говорить непринужденно: мол, это самая что ни на есть обыкновенная болтовня за завтраком.

— Успокойся, я совершеннолетний.

— Скажи, сколько тебе лет, а то я уже начинаю бояться, что девятнадцать.

— А если даже и так?

Она даже гренком поперхнулась.

— Ты шутишь, да? Скажи, что шутишь!

Борис какое-то время смотрел на нее, не мигая, а она вглядывалась в него все настойчивее. «Б**, это же почти педофилия!»

— Двадцать шесть, — наконец ответил он, и Сабина медленно выдохнула.

— Господи Иисусе, я чуть инфаркт не получила!

— Не пойму, почему ты так об этом беспокоишься. Что это меняет? — беззаботно рассмеялся он.

— Многое.

— Только зануды раскладывают все по полочкам, а иначе не могут быть счастливы. Меня вот не интересует дата твоего рождения, меня интересуешь ты сама. — Последние слова он произнес не слишком отчетливо, поскольку, потянувшись через стол, как раз припал губами к ее губам.

«Вот и чудненько, — подумала Сабина, отвечая на поцелуй, — я искренне рада, что мой возраст тебя не интересует».

— Тебе следовало бы встречаться с ровесницей, — бросила она будто нехотя, когда они вместе загружали посуду в посудомоечную машину.

— Если бы хотел, то встречался бы, — с улыбкой ответил он. — Что на тебя сегодня нашло? Я чувствую себя участником телевикторины «Сто вопросов».

Сабина только пожала плечами. Ей нравилась его врожденная уверенность в себе, благодаря которой она чувствовала себя с Борисом не как с учеником, а как с мужчиной. Она даже завидовала его твердой убежденности, что все происходит так, как должно быть, — убежденности, не допускающей и тени сомнения. У нее-то самой сомнений было предостаточно.

— Мне больше нравится проводить время с тобой, что в этом плохого? — продолжал Борис. — Но если я тебе надоел, то скажи только слово — и я исчезну. Нет ничего хуже, чем принуждение.

Разумеется, так наказывать себя она не станет. Лишиться его общества и всего, что он дает? «Будь что будет», — думала Сабина, запирая за ним дверь.

Глава 17

Дела шли не очень хорошо. А если честно, то очень нехорошо. Ремонт разрушенной части пансионата двигался не особо заметно. Исполненные благих намерений соседи действительно приходили посменно на стройплощадку, но одни лишь благие намерения, увы, трудно переплавить в профессионализм. Родители Тео, которых торопили деловые партнеры Ставроса, а прежде всего — его диабетолог, наконец вынуждены были купить обратные билеты в Афины. Элени была подавлена тем, что ей не удастся перед отлетом в Грецию еще раз увидеть любимого сына, да и у Ставроса, хоть он и храбрился, тоже настроение было отвратительное, кроме того чувствовал он себя все хуже. Что до Каси, то она стала как-то уходить в себя: все чаще ей недоставало сил контролировать новую реальность, не вписывавшуюся в нормальное положение дел. Она сидела недвижно, вперив взгляд куда-то вдаль, и вырвать ее из этого идиотского состояния были бессильны даже дети.

«Этот корабль, лишившийся своего капитана, вскоре начнет дрейфовать», — думала Сабина, все сильнее беспокоясь о подруге. Впридачу по окончании праздников в Миколово вернулся личный кошмар писательницы — неизменно приставучий ассистент Камиль.

— Соня, дорогая, у меня уже голова лопается от идей! У тебя, наверное, тоже! Были праздники, куча времени на креативные размышления. Это такой воодушевляющий этап творчества, ты согласна? — залил он ее словесным поносом при первой же встрече, которой в «Афродите» было не избежать. На нем был свитерок в ромбик, приблизительно на размер меньше, чем надо, — образец стандартного рождественского подарка от марки «Севр».

Сабина окинула его взглядом, исполненным отвращения. Постигшая друзей трагедия настолько поглотила ее, что за все это время она ни единой мысли не посвятила сценарию, нетерпеливо ожидаемому телеконцерном и существовавшему, по сути, исключительно в воображении его одержимых работничков.

— Итак, Соня, мы должны заново определиться. Отговорки больше не принимаются. Нам абсолютно необходимо сдвинуться наконец с мертвой точки, так что шутки в сторону. Над нами висит дедлайн, а это означает одно: нужна дис-цип-ли-на. Завтра в девять я буду у тебя, и мы обсудим график нашей работы. — Камиль произносил это с улыбкой, но по его напряженному лицу можно было понять, что сия тирада дается ему нелегко.

— Согласна. Надо определиться. Прежде всего для меня важно, чтобы вы, — Сабина подчеркнула это «вы», намекая, что она не желает, чтобы ей «тыкали» без ее согласия, — чтобы вы были так любезны и разрешили мне самой распоряжаться своим временем. И, пожалуйста, не назначайте мне встреч, вы ведь не мой начальник. Я много и тяжело работала, чтобы не иметь над собой начальников.

— Соня, речь вообще не о том, — невозмутимо продолжал Камиль.

Его упорство было в значительной степени вызвано неожиданным звонком одной из ассистенток Моники Кардас во второй день Рождества. Устами девушки, цедившей слова сквозь зубы, начальница высказывала глубочайшее недовольство его бегством. Возмутительно, что он осмелился прервать свою миссию и уехать из Миколово, не предоставив никаких, даже минимальных, промежуточных результатов порученной ему задачи! Разговор закончился сообщением о том, что в порядке исключения он получает второй шанс, но если он его провалит, то о третьем не может быть и речи. Едва оправившись от внезапного желудочно-кишечного приступа, Камиль сел в первый же поезд к морю. С собой он взял чемодан, до краев набитый одеждой, и вооружился твердым решением, что уж на сей раз он не даст спуску этой ленивой бабе, которую ему, похоже, сам черт послал.

— Конечно, никакой я тебе не начальник, откуда вообще взялась такая мысль? — пояснял спокойный с виду ассистент. — Кроме того, я тебе не враг. Мы играем в одной команде, Соня, не забывай об этом. У меня свои обязательства, у тебя свои. Ты ведь о них помнишь, не так ли?

— Мы можем отложить этот разговор до завтра? — спросила она, не сумев найти более подходящий ответ. — Вы так настойчивы, что я чувствую себя словно в осаде.

Камиль глубоко вздохнул:

— Что ж, до завтра так до завтра. Я приду в девять, как уже сказал.

Подобное поведение было как минимум неуместным, но сейчас он не собирался об этом задумываться. Важно одно: завтра они должны начать работу, и ради этого он сделает все, даже если эта тетка будет упираться руками и ногами. Он профессионал, а значит, должен осуществить свой план и выполнить все указания.

А Сабина и впрямь разозлилась. Давно уже никто не раздражал ее так, как этот надушенный худосочный прилипала. И назавтра, увидев в своей почте электронное письмо под названием «График», она содрогнулась от злости. Пробежала глазами текст, отосланный, судя по цифрам в подзаголовке, в 00:42.

Привет, Соня,

надеюсь, тебе хорошо спалось (ведь наверняка ты читаешь это уже утром — кому-то приходится работать, чтобы кто-то другой мог отдыхать ☺. В приложении я отправляю разработанный мною график, который позволит нам эффективно и оптимально использовать ближайшие две недели. Увенчаться этот период должен передачей концерну готового пилотного сценария нового сезона «И я тебя не покину» — так, по крайней мере, хотелось бы и мне, и моему начальству. Я верю (более того, я убежден!), что вместе нам удастся достичь поставленной цели. Просмотри этот файл, пожалуйста. На случай, если ты захочешь внести в график какие-то изменения, я открыт для переговоров.

Скоро увидимся ☺

С наилучшими пожеланиями,

К. Аренс

Исполненная самых скверных предчувствий, Сабина открыла приложение. Оно представляло собой табличку, составленную в Excel, с почасовым планом на каждый день. Камиль потрудился на славу: цвета он использовал разные, а отдельные графы таблички были расположены в разных местах — план на понедельник отличался от плана на вторник, и так далее. Но в каждодневном графике неизменно присутствовали — хоть и были запланированы на разное время — основные виды работы, которыми, по мнению Камиля, должны были наполниться ее ближайшие дни. Зеленым он выделил позицию «brainstorm[49] — С. + К.». Лососево-розовым — «время на самостоятельную работу — С.». «Feedback[50], дальнейшие указания — С. + К.» обозначались желтым. Голубым была отмечена графа «внесение поправок — С.». Ну а «время на поиск вдохновения — С., возможно, К.» играло романтичным лиловым.

Вдохновение к Сабине после прочтения сего документа не пришло, зато разболелась голова. Недолго думая, она кликнула значок «ответить» с намерением чистосердечно написать Камилю, что она думает о «разработанном им графике». Но не успела, поскольку услышала звонок в дверь. Это не мог быть никто иной, кроме автора сообщения, которое вызвало у нее слепую ярость. Сабина сбежала по ступенькам вниз и, очутившись у двери, открыла ее так стремительно, что Камиль отпрянул на шаг. Не успел он и рта раскрыть, как она прокричала:

— Нечего тебе здесь делать, мерзкая корпоративная крыса!

Ассистент стоял точно вкопанный. Единственной его реакцией на атаку Сабины стало невероятно частое моргание.

— Пакуй свои шмотки и возвращайся в свой ё** телеконцерн!

Парень побледнел: казалось, еще немного — и он заткнет уши, чтобы не слышать подобного кощунства.

— Похоже, вы там совсем свихнулись! Я свободный человек! И вы не сможете подчинить меня своей власти! Прочь с моих глаз! Убирайся! — И Сабина захлопнула дверь, да так, что косяк задрожал. Из-за нее доносились гневные возгласы: — Вот идиот! Они что, рождаются такими, или это начальство так промывает им мозги?!

Камиль стоял под дверью, совершенно раздавленный.

— Но, Соня…

Услышав собственный голос, напоминавший жалобный писк, ассистент съежился еще больше. И выглядел, и ощущал он себя сейчас как тридцать три несчастья.

Постояв еще немного, Камиль отправился в обратный путь, к пансионату, и, пока шел, сумел осуществить психологический поворот: унижение он переплавил в твердое решение, что эта невменяемая кретинка, эта переоцененная писака попомнит, с кем повздорила.

А Сабине недосуг было размышлять о стычке со служащим концерна, на котором, в сущности, и вины-то особой не было. Она не обдумывала, как именно с ним поговорить, просто чувствовала, что должна пресечь эту ситуацию, чтобы Камиль наконец оставил ее в покое. Ведь работы над несчастным сценарием, которому так и не суждено было появиться, она избегала не из пустого каприза пресыщенной успехом писательницы: нет, перед ней возникла новая цель, которой она желала посвятить себя на сто процентов.

Минувшей ночью, уже засыпая, она вдруг смекнула, как можно справиться с кризисом в «Афродите». Решение оказалось таким простым, что Сабина даже удивилась, почему оно пришло ей в голову только сейчас. Она сама займется пансионатом. Возьмет на себя обязанности Каси, пока той не станет лучше. Борис наверняка поможет с кухней — он ведь успел многое подсмотреть у Тео, когда тот царил там. Как-нибудь они справятся. Должны справиться.

Сабину переполняла энергия. Она жаждала действий. «Надо же, каким чудесно простым все становится, когда ты понимаешь, что делаешь правильное и хорошее дело», — думала она и вспоминала, как терзалась над так и не написанной первой главой несуществующего романа. Зато теперь, хотя Сабина не имела ни малейшего понятия об управлении персоналом и даже не представляла себе, с чего начать, ее охватил такой энтузиазм, какого она от себя даже не ожидала. Ей не терпелось поскорее увидеть себя в новой роли. Итак, наспех одевшись, она побежала в «Афродиту» и влетела в ту часть пансионата, где обитали Загоракисы.

— Кася, я придумала, что надо делать! — закричала она еще с порога, но никто не ответил.

Она прошла дальше и встретилась глазами с тремя детьми, которые сидели рядышком за большим столом.

— Мама больна, — первой заговорила Оливия, девчушка с волосами пшеничного цвета.

— Я сделал бутерброды, но мама отказалась, — серьезно сообщил старший, Янек. — А дедушка с бабушкой поехали в Гданьск, за лекарством.

На столе стояли тарелки с толсто нарезанным хлебом и сыром.

— Сейчас сделаю вам какао. Хотите? — спросила Сабина, стараясь говорить веселее, хотя ей было вовсе не до смеха: похоже, у Каси даже нет сил заниматься детьми, а это значит, что дело с ней и впрямь обстоит плохо.

— Ням-ням, кака-а-о! — Гжесь оживился, услышав предложение тети, и принялся болтать ногами.

— Хорошо, тогда я вернусь через минутку, только загляну ненадолго к вашей маме.

Сабина отметила, что Янек проводил ее обеспокоенным взглядом. «Бедные крохи, — подумала она. — Они мало понимают, но наверняка ужасно боятся. Сначала этот пожар, потом папа оказывается в больнице, а теперь еще и мама превратилась в тень…»

Она постучала и, не дождавшись ответа, осторожно приоткрыла дверь в спальню. Кася лежала на кровати, завернувшись в одеяло. Сабина присела рядом.

— Привет, милая. — Она погладила Касю по руке, лежавшей на подушке.

Та открыла глаза, и это была единственная реакция.

— Может, встанешь и позавтракаешь с детворой? — предложила Сабина, но Кася в ответ лишь покачала головой. — Послушай, я кое-что придумала. Я сама займусь пансионатом.

Она пыталась рассмотреть на лице Каси хоть какую-то реакцию, но оно оставалось непроницаемым.

— Тебе не придется ни о чем волноваться. То есть я, конечно, не могу обещать, что заполучу для вас мишленовскую звездочку, — она улыбнулась, пытаясь переломить Касину печаль и вырвать подругу из апатии хотя бы ненадолго, — но сделаю, что смогу, чтобы все здесь хоть как-то функционировало. В ремонте опыт у меня уже есть, а как вести пансионат и ресторан, я научусь. Методом проб и ошибок, — тараторила она, беспокоясь все сильнее. Если честно, она надеялась, что Кася хоть немного оживится и подскажет ей, что делать, на что обратить внимание. Ведь, невзирая на огромное желание, Сабина не имела ни малейшего представления о том, с чего следует начать.

Но вместо этого Кася сказала:

— Забудь об этом. Все бесполезно.

— Нет, не забуду. Я тебя не оставлю. Да, бывают несчастные случаи, но это не конец света. «Афродита» должна выжить. Тео выздоровеет, и тебе станет лучше. Все будет как прежде.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

У Сабины мурашки побежали по коже. Она не узнавала подруги. Неужели эта лежащая в постели женщина и есть та самая Кася, искрившаяся оптимизмом и заражавшая всех вокруг отличным настроением? Неужели то, что случилось, действительно сломало ее?

— Я только хочу, чтобы ты знала: «Афродита» в надежных руках. Мы ее не закроем. И я сделаю все, чтобы вернуть ее в хорошем состоянии, когда ты будешь к этому готова.

Сабина поцеловала Касю в лоб и вернулась к детям.

Готовя обещанное какао, а к нему еще и блинчики с джемом, она старалась чем-то занять детишек, развеселить и хоть ненадолго отвлечь их внимание от семейной катастрофы. Одновременно она размышляла, как все это разгрести. Похоже, стоявшее перед ней задание сложнее, чем она думала: придется не только в экстренном темпе научиться управлять пансионатом, но и обеспечить детям присмотр. Момент отъезда Элени и Ставроса неумолимо приближался, а ведь даже сегодняшнее — однодневное! — их отсутствие отразилось на обстановке в доме. Что же до Каси, то она потеряла контроль и над жизнью семьи, и, похоже, над своей собственной.

«Позвоню Янке из магазина», — решила Сабина. У нее уже был случай убедиться: общественность городка умеет сплотить свои ряды, когда кто-то в беде.

Янка ее не разочаровала: вскоре после телефонного разговора в «Афродиту» пришла Оленька — хозяйка расположенного в лесу, прямо у спуска на пляж, бара под открытым небом, неизменно процветающего в курортный сезон. Энергичная женщина лет пятидесяти с седой косой на голове вызвалась забрать детишек к себе на весь день. Это, разумеется, было лишь временным решением, но Янка обещала зайти вечером, после закрытия магазина, и вместе с Сабиной подумать, кто и когда будет в ближайшей перспективе заниматься младшими Загоракисами.

Итак, к великому облегчению Сабины, обнаружилось, что вызов судьбы городок принимает достойно и желающих оказывать помощь предостаточно. Теперь она, по крайней мере, может углубиться в дела «Афродиты». Много часов кряду Сабина провела в конторке у ресепшена, импровизированном офисе, где изучала счета, копии заказов и другие документы, собранные в нескольких папках-сегрегаторах, и силилась сообразить, как все работает.

— Съешь что-нибудь, — оторвал ее от этого дела Борис, входя с горячим обедом.

— Какой ты славный, — благодарно отозвалась Сабина. Надо же, она напрочь потеряла ощущение времени! Если бы не он, она так и просидела бы без обеда до самого вечера, зарывшись в бумагах.

— Тебе нужна помощь?

— Да, думаю, будет нужна. Но сначала я должна разобраться, что здесь вообще происходит и с чем это едят. Тогда и пойму, какая именно помощь нужна и от кого.

— Только не сиди до ночи. Вечером встретимся?

— Дам тебе знать, когда закончу, ладно?

Он кивнул и посмотрел на нее так, что она ощутила прилив бодрости. Они не испытывали необходимости все проговаривать — судя по всему, между ними царило такое взаимопонимание, что лишние слова были не нужны. И Сабина это ценила. Особенно сейчас.

Проведя еще несколько часов за столом, она поняла, что перестала различать цифры на документах, и решила, что это уже слишком. Взглянула на часы — было десять вечера с изрядным хвостиком. «Ну нет, если я собираюсь развернуть здесь какую-то деятельность, то надо соблюдать режим, иначе из энергичного менеджера превращусь в развалину», — заключила она. Прежде чем уходить, Сабина отправила сообщение Борису — написала, что сегодня лучше отменить встречу, поскольку ей нужно выспаться. «Конечно, отдыхай», — ответил он, и ей стало тепло на душе. Мало того, что он дарит ей эротические приключения, которые Сабине сроду не снились, — теперь он еще и показывает себя с другой стороны: оказывается, он может быть для нее опорой. Такого понимания от столь юного любовника она не ожидала.

Домой она едва доплелась. Прежде чем ложиться спать, решила проверить почту, но быстро об этом пожалела. Наскоро просмотрев письма от журналистов с просьбами об интервью и удалив целую кучу спама, она в самом низу странички заметила сообщение с тревожным заголовком: «О возмещении ущерба». Электронное письмо было отправлено в середине дня кем-то из работников юридического отдела телеконцерна, в котором кинопроизводством, в том числе и производством сериалов, заправляла Моника Кардас. Сабина почувствовала, как ее желудок поднимается куда-то к горлу. «О нет…» — мысленно простонала она и со страхом кликнула на сообщение.

Из письма, отправленного адвокатом Каролем Бониковским, представляющим интересы концерна «PolTV», следовало, что у Сабины возникли весьма серьезные проблемы. Если верить тому, что писал Бониковский, то оказывалось, что своим упорным отказом сотрудничать в написании сценария для нового сезона сериала писательница нарушила условия заключенного с телеконцерном договора и за это ей грозят строжайшие финансовые санкции. Короче говоря, теперь она должна телевизионщикам кучу бабок. «Похоже, этот клоун Камиль не медлил с доносом…» — заключила она, пожалев о своем не совсем обдуманном поведении. Почувствовала: нужно выпить немного воды.

Сабина снова внимательно прочитала письмо. Такого удара она не ожидала — впрочем, никому еще не удалось безнаказанно одурачить Монику Кардас. Что ж, она хотела свободы — и она ее получила. Но не такой же ценой! Если дело дойдет до суда и Сабина суд проиграет (по мнению адвоката, все указывало именно на такой исход), то и все оставшиеся у нее к нынешнему моменту деньги, и новые поступления от продающихся до сих пор книг об Амелии Крук отойдут судебному исполнителю, представляющему интересы концерна «PolTV».

— Дьявол бы их побрал! — Сабина упала на кровать, чувствуя, как ее охватывает паника. — И что мне теперь делать?

Ее намерение зарыться в теплую постель пошло ко всем чертям. Ее так трясло, что сейчас она бы не уснула. Заварив мелиссу для успокоения нервов, она села и взяла в руки телефон. Поздно уже, но это неважно, Зыгмунтович никогда не ложится спать раньше двух ночи.

— Мариуш? Можешь говорить? Есть у тебя минутка?

Да, минутка у Зыгмунтовича была. Для Сабины у него всегда была минутка, и даже не одна, а много.

— Разумеется, а что там у тебя? — ответил он весьма бодрым тоном.

— Я по уши в дерьме. Кошмар!

— Звучит серьезно. Это как-то связано с твоим ловеласом?

— Что? — Сабина сделала вид, что не поняла, о чем это он. — Нет-нет, это вообще другая песня.

— Но ты с ним продолжаешь встречаться? — не отступал Зыгмунтович. Похоже, новости с интимного фронта подруги очень его интересовали.

— Мариуш, сейчас это вообще не имеет значения. Послушай, у меня большая, действительно большая проблема. — Она сокращенно изложила ему суть письма от юриста, которого натравила на нее Моника Кардас. — Они хотят меня угробить. Укокошить! Все, что у меня есть, пойдет на это возмещение, потому как такой параграф вроде бы значился в договоре. А я ничего не помню, у меня и договора-то на руках нет. Все у Люцины! Вот ужас… Мне придется отвечать в суде, бороться… Боже, они и вправду могут меня обобрать? Есть ли какой-нибудь выход? — Она чуть не плакала.

Зыгмунтович какое-то время молчал. Да, это не шутки. Сумма, названная Сабиной, производила впечатление.

— Знаешь что? Сейчас ты взвинчена, — наконец заговорил он, — я и сам на твоем месте наверняка бы волновался. Но я скажу тебе одно: Кардас просто хочет тебя сломать. Ты не должна сдаваться. Ведь писательница — именно ты. Герои живут именно в твоей голове. Именно от твоего таланта зависит успех сериала. Если у тебя больше нет сил создавать этот мир, ты не должна этого делать. Я даже больше скажу: твое решение послать все это к черту очень вдохновляет меня. Мотивирует не сдаваться. Мой издатель тоже пугает меня последствиями, но вот я смотрю на тебя и понимаю, что имею право стоять на своем. Так или иначе, это ведь моя жизнь, верно?

Сабина слушала его очень внимательно.

— Ты действительно так думаешь?

— Действительно. — Голос Мариуша звучал серьезно и торжественно. — Борись за себя, если надо, борись в суде, но не отступай.

— Так или иначе, это ведь моя жизнь, — всхлипнула Сабина, которую тронули слова ее телефонного друга.

— Да, и за тебя ее никто не проживет, — добавил Зыгмунтович.

— Вот именно.

После разговора с писателем Сабина немного воспрянула духом. В ее голове продолжали звучать слова: «Твое решение послать все это к черту очень вдохновляет меня». Но для разнообразия она попыталась проанализировать свою ситуацию с холодной головой. «Это битва Давида с Голиафом. Я одна против крупной корпорации, в распоряжении которой — целая армия юристов. Они в два счета пустят меня по миру. Сумею ли я начать все заново? Получать сакраментальную „среднюю зарплату по стране“, хотя бы в той же „Афродите“, и радоваться, что никому ничего не должна?» Такая перспектива казалась в некоторой степени соблазнительной, но при одной мысли о том, что на ее сбережения наложат лапу те, кто вообще не имеет к ним отношения, Сабина тряслась от злости.

И тут-то у нее в голове прояснилось. Кое-кто сумел бы справиться с этой ситуацией. Ее бывшая агентша. Никому, кроме нее, не удавалось доводить Сабину до белого каления, но никто, кроме нее, не умел и обводить вокруг пальца всех этих больших шишек, от которых зависело ее, Сабины, профессиональное будущее. Что ни говори, а Люцина, эта безбашенная баба, подобных жизненных вызовов не боится. Никто, включая самых мощных игроков в их сфере, не являлся для нее непреодолимым препятствием. «Гм, да вот захочет ли она теперь со мной говорить… — сомневалась Сабина. — Да и я… Готова ли я опять с ней то и дело цапаться?» Взвешивая разнообразные «за» и «против», она, к своему удивлению, осознала, что даже соскучилась по Люцине. Да, эта рыжая стерва залила ей немало сала за шкуру, никто не бесил ее так, как Люцина, — и все же…

Они немало прошли вместе. Долгие годы они виделись чуть ли не каждый день — с ней Сабина проводила уж точно больше времени, чем с собственным (ныне уже бывшим) супругом. Да, в своих неприятностях, возникших после скандала с Магдаленой Телешко, Сабина отчасти винила именно Люцину, но она не могла забыть и о том, что успех Сони Гепперт в значительной степени был делом рук агентши. Кроме того, ей в любом случае нужно было связаться с Люциной, поскольку именно у нее хранились все договоры писательницы.

Обкусывая заусенец, Сабина раздумывала, как составить электронное письмо Люцине. Может, просто скопировать письмо от юристов телеконцерна, добавить вопрос: «Можем мы это как-нибудь разрулить?» и отправить — в надежде, что Люси засучит рукава и быстро отстучит в ответ: «Да, дорогуша, разумеется, сейчас я это улажу»… Нет, так, наверное, не пойдет. Все-таки их разрыв, инициированный Сабиной, требовал более впечатляющих слов примирения. Но просить прощения она не станет, это уж точно! Это было бы слишком, да и не за что ей извиняться…

И тут ее осенило. Она разыграет эту ситуацию, как партию в покер. Пусть это выглядит шансом для Люси — шансом реабилитироваться. Агентша должна отдавать себе отчет, какое огромное счастье ей привалило. Такой расклад сил даст Сабине преимущество, козырь, который понадобится в будущем, когда Люцину придется усмирять, — а в том, что рано или поздно делать это придется, Сабина была убеждена. Итак, чтобы возобновление их сотрудничества имело смысл, Люцина должна будет соблюдать определенные правила.

Сабина решила подойти к делу методично и составить список. Агентша, в обязанности которой входило в том числе и обеспечение соблюдения договоров, будет уважать принципы, сформулированные по образцу юридических документов. Чтобы записать все положения, Сабине понадобилось менее пяти минут.

1. Строго запрещено делать что-либо противоречащее моей воле.

2. Определять, что противоречит моей воле, а что нет, могу исключительно я.

3. Все обязательства, связанные с моей профессиональной деятельностью, прежде чем будут взяты, должны быть согласованы со мной лично.

4. Согласование должно происходить ДО возможного взятия на себя обязательства.

5. Хватит выступать от моего лица!!! Неавторизованные профили в соцсетях, выступления под моим именем на интернет-порталах и в других СМИ, которые существуют ныне или же появятся в будущем (Сабина помнила, что в каждом из ее договоров пространные абзацы были посвящены перестраховкам от факторов, которых пока не существует, но которые теоретически могут возникнуть), категорически запрещены.

6. Предоставление кому бы то ни было информации о моей частной жизни категорически недопустимо и будет СТРОГО караться!!!

7. К частной жизни также относятся: фотоснимки блюд, которые я якобы ем, указание мест, в которых якобы нахожусь, публикации «моих» цитат с размышлениями общего либо же бытового характера.

8. Меня зовут Сабина. Именно так следует ко мне обращаться в рамках повседневного общения. Соня — это псевдоним, а я — ЧЕЛОВЕК!

9. Нельзя звонить мне раньше девяти утра и позже шести вечера. Допускаются неинвазивные формы контакта, например электронное письмо — в любое время суток.

Сабина сосредоточенно просматривала список. Кажется, все пункты звучат достаточно грозно. Все ли она упомянула из того, что даст ей возможность впоследствии укрощать непокорную — и единственную в своем роде — агентшу? Что ж, другого выхода нет. Ей нужна Люцина.

Наутро, когда зазвонил телефон Сабины, часы показывали девять часов и одну минуту.

— Девять уже пробило, значит, можно тебе звонить, ха-ха-ха! — Услышав слегка хриплый голос Люси, Сабина облегченно вздохнула. — Дорогая, ну и долго же ты держала меня в неведении! Я уж думала, что ты вообще больше не проявишься! А что касается сути дела, моя красавица и умница, моя милая САБИНА, — ее имя она произнесла с особым нажимом, желая подчеркнуть, как глубоко она восприняла новые правила, — все будет так, как ты хочешь. Я принимаю твои условия на сто процентов! Да-да, золотце, ты не ослышалась — на все сто процентиков. Ты ведь знаешь, я человек компромисса. — Эту тираду Сабина слушала с улыбкой: она и сама удивлялась, но чрезмерно экзальтированный голос Люцины действовал на нее успокаивающе. — Послушай, у меня столько идей, что голова чуть не лопается. Не переживай ни о чем! Я поддержу твой новый проект с полнейшим энтузиазмом. И пускай романы о травмах и бедствиях — не моя специализация, но с тобой я могу продвигать что угодно, вплоть до современной поэзии, ха-ха-ха! И твой новый роман меня не отпугнет. Он откроет тебя с новой стороны. Это большой шанс для нас обеих. Шанс на развитие. Перемены всегда хороши, я читала об этом у Ошо… Эй, Сабинка! Почему ты молчишь?

— Спасибо, что позвонила, Люцина. — У Сабины даже голос слегка задрожал. — Видишь ли, у меня серьезная проблема и мне нужна твоя помощь.

И она вкратце пересказала хитроумные аргументы нанятого Моникой Кардас адвоката, стараясь говорить максимально по существу и не поддаваться эмоциям. Наконец она умолкла, надеясь, что Люси сейчас скажет нечто вроде «И это все? Это для меня плевое дело, малышка». Но ничего подобного Сабина не услышала. С той стороны воцарилась мертвая тишина.

— Люцина, ты там? — наконец осмелилась спросить она.

— Да-да, я здесь… Просто я слегка офонарела.

— Что, настолько все плохо? — съежилась Сабина.

— Дорогая, у тебя подписаны договоры. Мы с тобой в последнее время переживали не лучшую полосу и поговорить о будущем особой возможности не было, но я очень беспокоилась. Твой новый роман о депрессии, против которого я ничего не имею, — это одно, а последовательный отказ писать продолжение серии о свадьбах — совершенно другое… Я, честно говоря, думала, ты только грозишься, что бросишь это. Творческие кризисы случаются со всеми. Но ты не блефовала?

— Нет. Я рада, что до тебя это наконец-то дошло.

— Я всегда была пацифисткой, а ты хочешь войны! Да еще с кем! Кардас пленных не берет, тебе и самой это известно. Отлично известно! Я, как твоя новая-старая агентша, могу посоветовать лишь одно мудрое решение. Напиши это для них. Оттарабанишь и книгу, и этот дурацкий сценарий за два месяца — ну что тебе стоит! Ладно, пускай будет три месяца, продление сроков я беру на себя. И все мы будем жить долго и счастливо.

— Это невозможно, Люси. Я мыслями уже в другом. У меня здесь чертовски важные дела. Они будут занимать все мое время в ближайшие недели, а то и дольше. Если ты не можешь мне помочь, так и скажи. Я пойму.

— О господи… — встревожилась Люцина. — Дай мне чуточку времени, — добавила она серьезным тоном, который странно было от нее слышать. — Я подумаю, можем ли мы что-то предпринять.

— Спасибо тебе.

Сабина хорошо знала, что это еще ничего не означает, — она не могла ручаться, что агентша совершит чудо, — тем не менее чувствовала себя теперь значительно лучше. Она уже не одна, не наедине с проблемой, и даже если она пойдет ко дну, то, по крайней мере, будет уверена, что использовала все возможности. Если уж Люси ничего не сможет сделать, то никто не сможет.

Глава 18

— Пани Соня, — послышался голос в трубке, — ну наконец-то я к вам дозвонился!

Поняв, кто с ней говорит, Сабина инстинктивно хлопнула себя ладонью по лбу. Сколько же раз она повторяла себе: не отвечай на звонки с незнакомых номеров! Но сейчас, в пылу бурной деятельности по удержанию «Афродиты» на плаву, она напрочь забыла об этом железном правиле, позволявшем избегать назойливых журналистов, менеджеров компаний, маклеров и представителей мобильных операторов, звонивших с очередным супервыгодным предложением. А не отвечать на звонки от директора издательства стало у Сабины особой стратегией, избранной ею еще до переезда в Миколово и приносившей до настоящего времени хорошие результаты. Но теперь он сумел-таки добиться своего, позвонив с неизвестного номера.

— Здравствуйте, пан Виктор! — преувеличенно любезным тоном ответила она. — Сколько лет, сколько зим!

— Пани Соня, дорогая, да вы совсем исчезли с наших радаров, спрятавшись в этой провинции.

Виктор Холодзько, обладатель зычного голоса, двухметрового роста и пяти подбородков, отнюдь не выглядел как типичный книжный червь, издатель и популяризатор книгочейства как явления — с такой-то внешностью он бы намного органичнее смотрелся в роли комедийного актера или шеф-повара модного ресторана. Тем не менее за этой тучной фигурой скрывался человек, заправлявший книгоиздательским рынком в Польше. Это он задавал читательскую моду, он привлекал в страну иностранных авторов и раскручивал так, что их романы о волшебных краях или сексуальных эксцессах продавались здесь гигантскими тиражами. Подражать Виктору старались и игроки помельче, но редко кому-нибудь удавалось его опередить. Первооткрывателем серии об Амелии Крук тоже был именно он. Он весьма ценил легкое перо Сабины и долгие годы старался делать все возможное, чтобы «жемчужина в его короне», как он порой шутя ее называл, не переметнулась ненароком к конкурентам. Золотая клетка, в которой он ее удерживал, была комфортна, точно муслиновая пижама.

Сабина сглотнула.

— Гм… ну вы же знаете, пан Виктор, как живется в провинции. Время летит так, что и оглянуться не успеешь, — принялась она заговаривать ему зубы. Впрочем, она догадывалась, что этот разговор не будет светской болтовней о красотах загородной жизни.

— Да-а-а-а… — пробасил Холодзько. — Ита-а-а-а-ак… — На минуту воцарилась довольно неудобная тишина, после чего издатель заговорил снова: — Пани Соня, вы ведь знаете, почему я звоню. Почему я лично звоню вам, не так ли?

Сабина, стоя в холле «Афродиты» с кипой счетов в руках, в отчаянии прислонилась к стене.

— Догадываюсь.

— Соня, — голос издателя звучал опечаленно, — наши юристы уже готовят письменные уведомления. Вы нарушаете все условия наших договоров. Мы не можем на это не реагировать.

По ее спине побежали мурашки. Значит, неизбежное все-таки должно произойти.

— Я очень огорчен, что дело приняло такой оборот, но вы ставите нас в ужасно затруднительное положение. Ваша агентша постоянно уверяет, что вы лишь временно не в форме, но мы не можем ждать бесконечно.

— Да, я знаю… — чуть ли не шепотом ответила Сабина. — Я осознаю все последствия.

Хотя на самом деле осознавала она их, кажется, не вполне. Звонок от издателя, который с сожалением сообщил, что или она немедленно садится за работу, или они расторгают с ней договор с требованием вернуть аванс и выплатить компенсацию, поверг ее в дрожь. Особенно концовка этого разговора, когда прозвучало имя Моники Кардас. Сабине стало ясно: грозная продюсерша, как и обещала, делает все, чтобы навредить ей. Картина абсолютного банкротства снова предстала перед ее глазами. Если она заплатит все штрафы, у нее не останется ничего, никаких сбережений на будущее.

Виктор разъединился, а Сабина сползла по стене и села на пол. Ей вдруг стало нехорошо. Дрожащими пальцами она набрала номер Люцины. Та, как в старые добрые времена, взяла трубку после первого же сигнала.

— Привет, Сабинка, рада тебя слышать! — Агентша была в хорошем настроении, и это казалось добрым знаком.

— Люцина, не пойми меня неправильно, не хочу тебя торопить, но… тебе пока ничего не пришло в голову? Ну, я о том, как… как мне освободиться от этих несчастных контрактов.

Тишина в трубке никаких открытий не предвещала.

— Уф-ф… — выдохнула наконец Люцина. — Не скрою, Сабинка, это самое сложное дело во всей моей карьере.

— О’кей, понимаю, — сказала Сабина, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Не могу же я рассчитывать на чудеса. Я была к этому готова.

— Погоди-погоди, я еще не закончила. Не думаешь же ты, что я вот так возьму и спасую?! Ну уж нет!

— Правда? — Сердце Сабины забилось быстрее. — То есть кое-что ты все же придумала?

— Я все еще думаю, — Люцина сделала театральную паузу. — Ну ладно, скажу тебе, что я могу предложить. Ghostwriter[51].

— Что-что?

— Мы найдем кого-нибудь, кто напишет эту проклятую шестую часть за тебя. И все остальные тексты, которые ты обязалась написать. Я даже уже разведала кое-что. Есть один многообещающий паренек, он мечтает получить настоящий большой заказ, и вроде бы у него действительно есть талант. Ходят сплетни, что не только литературный…

— Это исключено, — быстро отрезала Сабина.

— Что-что? — теперь агентша была сбита с толку.

— Я не пойду на такое жульничество. Мало того, что всю эту дешевку я писала под псевдонимом, так теперь под Соню Гепперт будет подделываться кто-то еще?

— А почему бы и нет?

— Нет, это невозможно. Может быть, я невысоко ценю то, что писала, но своих читательниц я уважаю. По отношению к ним это будет мошенничеством.

— Ну что ж, — обиженно протянула Люцина, — я пытаюсь тебе помочь, но если ты не хочешь идти навстречу…

— Я все знаю и прошу у тебя прощения, — перебила ее Сабина. — Я ценю то, что ты для меня делаешь, правда. Но в этом случае, похоже, нам просто придется сдаться.

— Сдаться? Ты шутишь?

— Я осознаю все последствия. Ничего не поделаешь. Я сделала свой выбор и теперь должна за это заплатить.

— Ну что ты, Сабинка! Это же была только первая мысль. Почему ты так драматично ко всему относишься? Да придумаю я что-нибудь, ей-богу! Что-нибудь такое, что тебе понравится и не вызовет неловкости, ну и вообще…

— Ты славная, но я предчувствую, что эта борьба обречена на поражение. Мне жаль твоего времени и энергии.

— А мне не жаль, золотце! Ни капельки! Времени и энергии у меня куча!

Сабина с трудом закончила разговор, стараясь убедить Люцину махнуть рукой на миссию, которую она, Сабина, сама же ей препоручила. Но теперь Сабине показалось, что это тупиковый путь. Она предчувствовала шквал все более ошеломляющих идей, которые будут исходить от Люцины, и не хотела этого. Сейчас у нее не было сил на такие игры. И всю ответственность за ситуацию должна принять на себя именно она, Сабина. Никто иной.

Она решила подвести окончательный баланс «за» и «против». Может, и впрямь хватит дурить (как убеждает ее Люцина), а просто сесть за компьютер, состряпать эту чертову книгу, отдать им и наслаждаться долгожданным покоем? Разве это так уж трудно — написать очередную дурацкую историю об очередной дурацкой свадьбе? Но при одной мысли о возвращении в слащавый мир розовых блесток Сабину начинало тошнить.

И кроме того, разве сейчас у нее есть время на это? Не бросит же она начатого дела, не оставит на произвол судьбы Касю, которая борется со своими внутренними демонами… Нет, у Сабины не было ни малейших сомнений насчет того, что нужно делать.

— Заплачу им все неустойки, и все тут. Для того и нужны сбережения на черный день — чтобы использовать их, когда этот черный день наступит. У меня он, похоже, наступил. А на жизнь зарабатывать можно тысячами других способов, — произнесла она вслух, все еще сидя на полу в пустом холле «Афродиты». — Я не позволю себя запугать! Никто ни к чему не будет меня принуждать! Кончено! Хватит!

Вот так Сабина приняла одно из самых трудных решений в своей жизни. И хотя в глубине души она не была однозначно уверена, что поступает правильно, но все же вознамерилась стоять на своем, как бы там ни было. Быть верной себе — разве не это важнее всего?

Она решила сосредоточиться на повседневных делах, возникших в связи с тяжелым положением друзей, и жить сегодняшним днем — так, как хочется, — находя в этом радость. «Безвыходных положений не бывает, — подбадривала себя она. — В самом худшем случае я останусь без гроша. Что ж, руки у меня есть, на жизнь уж как-нибудь заработаю. Сейчас нужно помочь Касе, ну а там… поживем — увидим. Да, я убила курицу, которая несла золотые яйца, но это еще не значит, что я не могу быть счастливой! Ну, была у меня куча бабок, да вот особого счастья я при этом не ощущала».

После такого аутотренинга она в довольно неплохом, с учетом обстоятельств, настроении начала новый этап своей жизни — жизни свежеобанкротившейся писательницы. Поднялась и направилась в сторону маленькой конторки у ресепшена, где как раз стояла небольшая группа постояльцев из Кракова, которые каждый год проводили в «Афродите» зимний отпуск. А уж такая зима, как в этом году, когда в снегах были даже приморские пляжи, действовала на туристов как магнит, и они приезжали в Миколово и его окрестности еще охотнее, чем обычно. Краковяне привезли с собой беговые лыжи и теперь как раз отправлялись на лыжную прогулку.

— Здравствуйте! — приветствовала их Сабина. — Отличный день для спорта!

Упитанный мужчина в зеленом комбинезоне бросил на нее похотливый взгляд.

— А-а, так это вы! Я видел сегодня утром, как вы бегали по пляжу!

Сабина тут же почувствовала на себе тревожный взгляд крупной блондинки в меховой шапке. «Женщина на пороге менопаузы, когда-то была красоткой местного масштаба, а сейчас живет в беспрестанном страхе, как бы муж не сменил ее на вариант помоложе. Впала в зависимость от ботокса и от пластического хирурга, который посоветовал ей вагинопластику, но она пока не решилась», — включилось воображение писательницы.

— Ах, да-да, это могла быть и я, — ответила она с улыбкой, посылая эту улыбку в первую очередь блондинке. — Я бегаю каждое утро, по крайней мере стараюсь.

— Сразу видно, что вы в форме. Икры у вас, как у молодой кобылицы! — Зеленый комбинезон с удовольствием выпятил грудь.

Сабина поперхнулась, силясь сдержать смех. Блондинка враждебно зыркнула на нее, и Сабина сочла за лучшее попрощаться и исчезнуть в конторке. «Молодая кобылица, — подумала она, тяжело опускаясь в кресло. — Боюсь, скорее старая кляча».

К ее удивлению, ощущение безысходности, возникшее после разговора с издателем, бесследно испарилось. «Может быть, именно в этом и заключается зрелость? — подумала Сабина, прежде чем сосредоточиться на оформлении заказа на морепродукты у оптовой компании. — Когда ты готова пожертвовать очень многим ради того, чтобы никто не указывал, что тебе делать…»

Шли дни, и Сабина перестала даже думать о неприятностях, ожидающих ее в связи с претензиями заказчиков. Ей столько приходилось успевать! Домой она обычно возвращалась теперь поздно вечером, сразу же бросалась в постель и буквально за несколько секунд погружалась в глубокий сон. Но дело того стоило: было похоже, что «Афродита» все же не пойдет на дно. Постояльцы не уезжали раньше времени, все время бронировались новые номера, а Сабина справлялась с пансионатом неожиданно успешно. Из закромов памяти она даже извлекла обрывки знаний после тренингов, которые проходила сто лет назад, когда еще работала в газете, — в том числе и по управлению персоналом. Сейчас эти фрагменты ей очень даже пригодились. Кроме того, складывалось впечатление, что у нее просто талант к этому делу, хоть оно и нелегкое.

Коллектив сразу же принял Сабину, полюбил и, что самое важное, проникся к ней уважением. Она умела так обратиться к ним — точно капитан корабля к экипажу во время шторма, — что они чувствовали себя спаянной командой, которая противостоит превратностям судьбы. Ведь, по сути, так оно и было — они вместе преодолевали немалую бурю. Впридачу и ремонт наконец сдвинулся с места, когда Сабина попросила помощи у пана Збыха, шефа бригады, которому была обязана чудесной метаморфозой своего дома. Строитель, выслушав катастрофическую историю о мрачном завершении сочельника, думал недолго.

— Пз-звольте… давайте поступим вот как. У меня сейчас есть несколько заказов в окрестностях — в основном отделочные работы, зима ведь на дворе. Но если я отправлю к вам двоих-троих парней, чтобы они у вас потрудились, это не слишком мне повредит. За счет фирмы. Надо друг друга поддерживать, верно?

Не будь это разговор по телефону, Сабина крепко обняла бы его.

Двое старших детей Загоракисов после зимних каникул вернулись в школу и детский сад соответственно, а малыша Гжеся на целый день забирала к себе пани Ханна, счастливая, что у нее снова есть занятие: долгие годы она держала пансионат и напрочь отвыкла от безделья, а теперь, выйдя на пенсию, не могла придумать, чем заполнить свое время. Однако организация повседневной жизни детей вовсе не была простой: кто-то должен был всю эту стайку развозить и привозить домой. Сабина не хотела слишком уж эксплуатировать своих подчиненных — боялась, что они, не дай бог, уйдут, не выдержав напряжения. Уже ведь бывало подобное — к примеру, в разгар сезона, не сказав, как правило, ни слова, исчезала только что нанятая официантка.

К счастью, благодаря замечательным жителям городка, прежде всего верной Янке, которая доблестно — сама или с помощью своих близких — забирала детей Каси из школьной продленки и детского сада, все как-то шло своим чередом. Борис — пришлось попросить о помощи и его — тоже оказался на высоте: каждое утро он загружал всю троицу в машину и развозил кого в школу, кого в садик, а кого к пани Ханне, чей дом стоял за несколько километров от «Афродиты». При этом он еще успевал следить за тем, чтобы дети не растеряли своих бутербродов, сменной обуви, рюкзаков и игрушек.

Несмотря на невзгоды, а быть может, как раз благодаря их преодолению, Сабина с каждым днем все теснее срасталась с «Афродитой». Она ощущала себя нужной, ее переполняло неизведанное доселе чувство, что она делает действительно значимое дело. Она по-настоящему полюбила новую работу и сотрудников. Особенно одного из них.

Порой Сабина задумывалась, не эндорфины ли, выделяемые ее мозгом при мысли о встрече с Борисом, подпитывают энтузиазм, с которым она каждое утро продирается по сугробам на работу. Ведь когда они виделись в пансионате, атмосфера начинала искриться от сексуального напряжения, которое они разряжали украдкой, скрываясь от чужих взглядов. Искусством маскировки они овладели в совершенстве. Пока что никто не смекнул — по крайней мере, ей так казалось, — что эти едва заметные прикосновения к ее плечу, когда Борис проходил мимо, были вовсе не следствием его неуклюжести, а элементом тайного любовного ритуала.

Одно лишь всерьез беспокоило Сабину. Состояние Каси.

Не было заметно ни малейшего улучшения. Сабина каждый день заходила к ней и отчитывалась, что дела в пансионате постепенно приходят в норму. Но на погрузившуюся в апатию подругу это, казалось, не производило никакого впечатления. Она практически не вставала с постели — разве что заставляла себя поутру пожелать хорошего дня детям. Сабина начинала не на шутку волноваться. Это уже не казалось временной слабостью, реакцией на шок, вызванный травмирующим событием. Кроме того, все еще непонятно было, что с Тео. Его состояние после операции оценивали как тяжелое. Картина наихудшего варианта развития событий грозной черной тучей нависала над всеми.

«Видимо, это типичная депрессия, — тревожилась Сабина, думая о Касе. — И сама она с этим, похоже, не справится. Нужно лечение. Но как это устроить?» Она уже несколько раз пыталась осторожно намекнуть Касе, чтобы та поговорила с кем-нибудь, кто мог бы ей помочь. Разумеется, намеки не возымели действия. Сабине никак не удавалось достучаться до подруги. Ясно было одно: дальше ждать бессмысленно, с Касей что-то не в порядке, ее нельзя предоставлять самой себе. «Может, связаться с Ежи? — пришло в голову Сабине. — Они ведь друзья, он наверняка захочет помочь. Да и, без сомнения, знаком с хорошими врачами». Она решила, что мысль дельная, а так и не выясненные отношения между ней, Сабиной, и Ежи перед лицом столь серьезной проблемы не имеют никакого значения. Увы, телефон Ежи не отвечал. «Вот дьявол! А вдруг я его уже настолько доконала, что он не хочет брать трубку? Нет, только не это! Попробую еще раз, позже», — пообещала себе она.

Направляясь на работу, Сабина увязала в сугробах: снег с узких миколовских улочек убирали нерегулярно, и дорога до «Афродиты» казалась теперь примерно вдвое дольше, чем обычно. Такой марш по колено в снегу действительно выматывал — побольше, чем утренняя пробежка по пляжу. Добравшись до места, Сабина взмокла от пота. У ресепшена ее косым взглядом окинула Патриция: похоже, она, оснащенная каким-то бабским радаром, вмиг почувствовала в Сабине соперницу, хотя Сабина, находясь в «Афродите», весьма тщательно следила за тем, чтобы не раскрыть нечаянно тесной дружбы, возникшей у нее с одним из сотрудников. Впрочем, с другими женщинами Борис неизменно общался в своей шаловливо-кокетливой, на грани флирта манере, что, разумеется, вызывало у Сабины уколы ревности, которые она старалась душить в зародыше (во-первых, предъявлять на него какие-либо права было ниже ее достоинства, а во-вторых, пока он заигрывал со всеми этими бабами — лишь бы он делал это невинно! — сама Сабина оставалась вне всяких подозрений).

— Добрый день! Зима разыгралась, верно? — приветствовала она девушку, игнорируя ее кислую мину.

— Угу. Я уж думала, что не доберусь сегодня до работы. — Патриция, несмотря ни на что, знала свое место и то, что с начальницей, пускай и временной, следует быть любезной. — Дорогу на Вейхерово замело, в снегу застряли три машины. Кош-шмар!

— И впрямь, — отозвалась Сабина, отряхивая с сапог снег на коврике при входе, — таких снежных завалов я не припоминаю! За заносами уже и моей ограды почти не видно. А вечером вроде бы опять метель обещали.

Зато постояльцы не жаловались. Такой снег во время отпуска — истинный подарок судьбы. Ведь обычно идет дождь, в лучшем случае дождь со снегом, и беснуется ветер, да так, что шапки с голов срывает. Краковяне брали свои беговые лыжи и, исследуя местные красоты, пропадали на долгие часы. Молодая шведская чета с двумя маленькими детьми лепила снеговиков в саду за домом, а две пары геев из Познани охотно ходили на спа-процедуры. Пансионат был заселен приблизительно наполовину, но в сложившейся ситуации это количество постояльцев поглощало все силы персонала не то что на сто, а на все двести процентов. Сабина боялась, что, если появятся очередные неожиданные туристы, это станет подлинной катастрофой. И в этой катастрофе не будет ничего величественно-прекрасного.

Снег все шел и шел, точно кто-то вспорол перину над всем балтийским побережьем. Сабина глядела в окно пансионата с легким страхом: еще немного — и навалит сугробов по самую крышу. «Надо сделать запасы еды для ресторана, — подумала она, — скоро отсюда можно будет выехать разве что на ратраке».

— Я еду за покупками, — объявила Сабина сотрудникам. — Пожалуйста, составьте список необходимых продуктов. — Она раздала им листы бумаги и ручки. — И обязательно напишите, сколько чего нужно, потому что я ничего в этом не понимаю.

С трудом добравшись до своего дома, который все глубже утопал в белой пелене, она взяла лопату и принялась расчищать въезд в гараж, где стояла ее любимая хорошенькая мини-машина — маневренная, но безопасная, как и уверял продавец в салоне год назад, уговаривая Сабину ее купить. Он оказался прав: авто оправдывало себя в любых условиях. Пока что. И Сабина решила отправиться на нем в Вейхерово, чтобы, пока зима не отрезала их от остального мира, накупить всего побольше.

Наконец ей удалось расчистить въезд в свои владения. Вдобавок она вздохнула с облегчением, впервые за долгое время увидев на улице снегоуборочную машину.

Сев за руль, Сабина медленно выехала на дорогу, ощущая, как машина ищет сцепление со скользкой поверхностью.

— Только без паники. Спокойно! Едем! — повторяла она себе, удивляясь, как трудно, оказывается, ехать по дороге, с которой только что убрали снег.

А он тем временем продолжал валить так, что автодворники едва успевали очищать стекла от мерзлого крошева. Дорога в Вейхерово, которая обычно занимала полчаса, на этот раз казалась нескончаемой. Когда Сабина наконец припарковалась у супермаркета, от нервного сжимания рук на руле у нее болело все тело.

В магазине она до краев набила тележку мукой, рисом, банками с консервированной чечевицей, оливковым маслом, лимонами и болгарским перцем, поскольку мясо, рыбу и греческие сыры доставляли прямые поставщики. Добавила еще для себя французские сыры, вино, багеты, виноград и едва доперла тележку до машины. То, что не поместилось в багажник, Сабина побросала на заднее сиденье, отвезла на место тележку и отправилась в обратный путь.

Хотя здесь и прошла снегоуборочная и солепосыпающая техника, от ее работы уже не осталось и следа. Сабина ощущала, как ее мини-машина танцует на поворотах заснеженной дороги. Снизив скорость, она молилась, чтобы на встречке не попался кто-нибудь, кто будет ехать хоть чуточку быстрее нее. И вдруг, выезжая на крутой поворот у Рыбенека, Сабина увидела стремительно приближающиеся фары автомобиля, который заскользил и мчался по чужой полосе прямо на нее! Резко затормозив, она вывернула руль влево, чтобы избежать столкновения, и в следующую же секунду под аккомпанемент собственного оглушительного визга оказалась двумя колесами в кювете. Машина заглохла. А виновный в случившемся автомобиль, тот, что ехал навстречу, как ни в чем не бывало исчез за поворотом.

Лишь через какое-то время Сабина отважилась выдохнуть. Покупки с заднего сиденья разлетелись по всему салону. Она быстро оценила масштаб трагедии. «Нет, со мной ничего страшного, — констатировала с облегчением. — Я просто слетела в кювет из-за негодяя, который взял и удрал!» Она попыталась выйти из машины, но та наклонилась в сторону водителя, и утопленную в снег дверцу не удавалось даже приоткрыть. Отстегнув ремень безопасности, Сабина протиснулась на место пассажира. Здесь дверца действовала нормально. Слава богу! Она полезла под кресло, разыскивая свою сумку: это заняло немало времени, поскольку машина была перекошена под углом тридцать градусов, и этот факт весьма затруднял свободное передвижение по салону. Когда Сабина наконец откопала телефон, на его экране было сообщение о низком уровне заряда батареи.

Сабина готова была расплакаться. Она быстро набрала номер Бориса, но он не отвечал. Тем временем заряд неумолимо снижался: экран вот-вот зазияет черной бездной.

— Не-е-ет! — заорала Сабина, чувствуя себя так, будто падает головой вниз с большой высоты.

Позвонить куда бы то ни было она уже не могла, но еще был шанс написать сообщение. «Я в кювете на въезде в Рыбенек, СПАСИТЕ!!! Сабина» — такой текст она отправила всем местным знакомым: и Касе, и ресепшионисткам, и девушкам из кухни, и (несмотря на легкое колебание) Ежи, и шефу ремонтной бригады пану Збыху. Хоть кто-то из них должен прочитать его, прежде чем ее хватит удар или она замерзнет насмерть.

«Сообщение отправлено», — любезно сообщил телефон и тут же отключился.

— Господи, если Ты меня спасешь, то я клянусь, что отныне всегда буду иметь при себе зарядник для телефона, в том числе и автомобильный, — прошептала Сабина, плотнее закутываясь в шарф. Ей становилось и вправду холодно. Впридачу она была голодна.

Она полезла в рассыпавшиеся пакеты с покупками и взяла лежавший наверху камамбер. Отломив кусок багета и закусывая его сыром, она шепотом ругалась:

— Надо было штопор для вина купить, может, тогда бы я не замерзла.

Еще два куска багета — и на пустой дороге она увидела автомобильные фары. Но машина проехала мимо! И следующая тоже.

— Поверить не могу! Ну и люди, чтоб им пусто было! — Она изо всех сил нажала на клаксон. — Я ведь не ради развлечения здесь сижу! Что за чудовищное равнодушие, сволочи!

Она уже начинала впадать в панику. «Наверное, надо выйти на дорогу и отправляться за подмогой», — подумала она. Взяла с заднего сиденья одеяло, завернулась в него как следует и принялась выкарабкиваться наружу, что было отнюдь непросто, поскольку дверца перекошенной на левую сторону машины все время норовила захлопнуться. Наконец Сабине удалось выбраться, и она тут же угодила в глубокий снег, который набился ей в сапоги.

— А-а-а-а-а! Вот дьявол! — со слезами крикнула она и полезла в сапог, пытаясь извлечь оттуда мгновенно таявшую массу. Слезы гнева и бессилия подступали к глазам. — Я не хочу умирать в лесу на морозе, мне еще рано, я еще и до климакса не дожила! — рыдала она.

Вдруг за деревьями показались фары машины, ехавшей со стороны Вейхерово. Сабина принялась отчаянно махать руками и бросилась на середину дороги, надеясь, что у машины хорошие тормоза. Автомобиль затормозил, и Сабина сразу его узнала: это «ауди» Ежи!

— Я спасена! Господи, я помню свою клятву насчет зарядника, зуб даю! — прошептала она, возводя глаза к небу.

— Сабина! Ты жива?! — Ежи выскочил из машины, утопая в вязком снегу. — Погоди, сейчас я тебя вытащу!

Когда он открыл дверцу ее машины со стороны пассажира и из салона его обдало запахом плесневого сыра, Сабина засмеялась. И смеялась так, что даже пришлось присесть в снежный сугроб. Ежи оглянулся на нее и покрутил пальцем у виска.

— Ты совсем чокнутая!

В эту минуту из-за поворота показалась еще одна машина. Сабина узнала джип Каси и Тео и вопросительно взглянула на Ежи.

— Да, она встала с постели, — сказал тот, улыбнувшись. — Ты так ее напугала, что она взяла да и встала.

Сабине захотелось броситься ему на шею.

Тем временем Кася остановила машину на обочине и выскочила на снег.

— Сумасшедшая женщина, тебе что, приключений захотелось?! Где это видано — на такой машине ездить по сугробам! Ну-ка садись в джип!

Сабина бросила взгляд на Ежи. Тот кивнул:

— Садись в джип, с твоей машиной я разберусь.

Сабина, закутанная в одеяло, брела по снегу в сторону джипа, глядя на Касю, точно на привидение.

— Да не пялься так на меня, жива я, — отозвалась та, поймав ее взгляд, когда обе наконец очутились в теплом салоне джипа. — Кризис преодолен. Звонили врачи Тео, — быстро добавила она, взглянув в удивленное лицо Сабины, — худшее позади. Состояние стабильное, с каждым часом все лучше и лучше. Знаешь, я почувствовала себя так, будто в голове снова включили свет. Хватило одного этого звонка. — Она шмыгнула носом.

Тут в окно с водительской стороны постучал Ежи. Он беспокоился, почему они так долго не уезжают, и, заглянув в машину, увидел, что Сабина и Кася обнимаются, плача от счастья. Незаметно отойдя и улыбаясь украдкой, он направился к своему автомобилю.

Вскоре джип уехал, а Ежи остался в ожидании службы дорожной помощи, которая должна была вытащить машину Сабины из кювета.

Через час он уже стоял на пороге пансионата, держа в руке ключи от машины, отбуксированной на место. Никого, кроме Сабины, в холле не было: Борис в этот день поехал в Гданьск, а остальной персонал был занят в кухне.

— К счастью, с машиной ничего страшного. Парни ее отбуксировали, потому что некому было вести, — сказал Ежи. — Разве что небольшая царапина на переднем бампере. Ерунда.

Сабина взяла ключи и потянула его за руку в дом.

— Заходи, пожалуйста, тебе нужно согреться! Из-за меня ты ужасно замерз.

После небольшого сопротивления Ежи все-таки вошел, а увидев в конторке Касю, успокоился.

— Дорогие мои, как мне вас благодарить?! — Сабина, только что спасенная от трагической участи — замерзнуть в метель на обочине, — с искренней признательностью переводила взгляд с Ежи на Касю.

— Да не стоит! Но ты лучше не рискуй и не лихачь в метель на своей варшавской малышке, — серьезно ответила Кася.

Они еще немного посидели втроем; Сабина всматривалась в Касю и не могла поверить своим глазам.

Это было чудесное исцеление. Еще сегодня утром ее подруга безжизненно лежала в постели, а теперь беседовала с ними как ни в чем не бывало. «С ума сойти! Они с Тео — как сообщающиеся сосуды. Тео на грани жизни и смерти — и Кася летит в черную дыру. Тео становится лучше — и Кася, будто по мановению волшебной палочки, выходит из депрессии». Это казалось прекрасным и в то же время пугающим. «Но самое главное — что этот кошмар закончился», — заключила Сабина, радуясь мысли, что теперь все станет значительно проще.

Наконец Кася встала.

— А теперь я вас оставлю. Мне нужно столько наверстать… Поеду за детьми. Дорогая, ты тут управишься сама?

— Конечно… Эй, Кася! — окликнула Сабина, когда та уже была в дверях. — Я чертовски рада, что ты пришла в себя. Ради этого стоило даже разбить машину.

Кася покачала головой и улыбнулась, и эта улыбка придала мягкий свет ее чертам.

— С тобой мы еще поговорим. — Тепло взглянув на Сабину, она на прощание расцеловала в обе щеки Ежи и исчезла в коридоре.

— Я тоже убегаю, я здесь больше не нужен, — сказал он, поднимаясь.

— Ежи, — начала Сабина, — послушай…

— Да?

— Я задолжала тебе откровенный разговор, — вздохнула она. — Потрясающе, что ты пришел мне на помощь. Знаю, я поступила с тобой не лучшим образом, но, как по мне, ты, право же, отличный парень. Твоя дружба очень многое для меня значит.

— Но… — подсказал он, глядя на нее.

— Ну да, есть одно «но». Ты прав, — кивнула она. — Увы, ничего, кроме дружбы, нам, похоже, не суждено.

Ежи на мгновение опустил глаза и вновь пристально посмотрел на Сабину.

— Трудно было не догадаться, но все же спасибо, что ты говоришь это напрямик. Тут нечего обсуждать, я просто принимаю это к сведению. Я все понимаю. Мне жаль, но я понимаю. Так что, дружба?

И он улыбнулся — может быть, чуточку горько.

Сабина снова кивнула. Тогда он подошел к ней и чмокнул ее в щеку.

— Итак, с этого момента между нами все ясно.

Глядя через окно, как Ежи выезжает на дорогу, ведущую в городок, Сабина чувствовала грусть и облегчение одновременно. Наконец она вспомнила, что нужно зарядить телефон, и обнаружила, что за это время ей пытались дозвониться все-все-все. От Бориса было двадцать сообщений и пятнадцать пропущенных звонков. Неплохо. Она перезвонила ему и рассказала о своем злоключении.

— Но, знаешь, самая лучшая новость за сегодняшний день — это то, что Кася наконец вышла из дому. Может быть, таков был божественный план, — рассмеялась в трубку Сабина. — Мы сегодня увидимся? — Она и вправду по нему соскучилась, ведь в последнее время в связи с экстренными мерами по спасению «Афродиты» их великолепные свидания случались существенно реже.

Снегопад не унимался ни на минуту, и вечером, отворив дверь, Сабина увидела на своем пороге фигуру, похожую скорее на снеговика, чем на человека.

— Входи, — засмеялась она, смахивая снег с его плеч.

Она вспомнила о багетах и напрочь замерзших в холодной машине сырах, и они с Борисом отправили их в холодильник — оттаивать. И после всех событий этого дня, которые изрядно вымотали Сабину, она провела с Борисом восхитительную, полную страсти ночь.

* * *

От: Кшиштоф Вернер krzysztof.werner@superfakt.pl

Кому: Борис Барчик borys.barczyk@superfakt.pl

Тема: Когда ждать текст?

Борис, мы ждем материал о Соне Гепперт. Надеюсь, в ближайшее время ты почтишь нашу редакцию своим присутствием и наконец принесешь что-то конкретное.

Всех благ,

К. В.

Глава 19

Когда снег, который шел непрестанно несколько недель, начинает таять, это не просто скверно — это порой ужасно. Особенно если пытаешься куда-то добраться на низкой спортивной машине, которая в обычных условиях мчится стремительно, как мечта. Но не сейчас! Кучи мокрого снега на обочинах дорог, вода в снежных колеях, которая заливает голубой «порше» чуть ли не по самую крышу! А ведь не для того Господь дал нам спортивные машины, чтобы мы ездили по заснеженной грунтовке со скоростью сорок километров в час, черт подери!

С каждым километром сердясь все сильнее, она наконец затормозила у бензозаправки, намереваясь зайти в туалет. Открыв дверцу своей машинки-игрушки, она вышла из нее и стояла теперь на своих заоблачной высоты каблуках и в короткой серебристой лисьей шубке.

Взгляды всех мужчин на заправке обратились на нее. Бензин из дозатора, который держал в руках работник заправки, резвой струйкой полился на землю. Люцина прошла мимо него, указав на лужу:

— У вас из шланга потекло.

Парень залился краской. Агентша, тряхнув рыжими кудрями, в сопровождении мужских взглядов продефилировала к дверям туалета.

«Ох уж эта провинция! — подумала она. — Здесь можно произвести впечатление чем угодно, право слово».

Достав из сумочки помаду, она накрасила губы ярко-красным. В магазинчике купила три банки энергетического напитка без сахара и жвачку. Возносящееся от нее душистое облако выманило из подсобки бледную работницу заправки.

— Что, кто-то свихнулся и выбрызгал весь освежитель воздуха?

Худосочный продавец пожал плечами и кивком указал на удаляющуюся рыжую женщину на каблуках.

Девушка покачала головой и возвела глаза к небу, а когда за Люциной закрылись автоматические двери, посмотрела на товарища.

— Проститутка, говорю тебе, Кшисек. — Тот опять пожал плечами, и она добавила: — А откуда же у нее деньги на такую машину, если не от какого-нибудь спонсора?

Она постучала пальцем по экрану, на котором демонстрировалось изображение камеры наблюдения: вот Люцина садится в свое маневренное авто, вынимает из сумки флакон духов и брызгает себе на волосы.

Кшисек буркнул в ответ нечто невразумительное, и девушка, не увидев в нем желания поддерживать разговор, снова исчезла в подсобке. В следующее же мгновение они услышали рев двигателя: это Люцина, выжав педаль газа до упора, двинулась вперед, опережая большой грузовик, который начал громко сигналить. Она открыла окно, показала средний палец и помчалась в синюю даль.

— Езда по польским дорогам — это как секс с девственником. Нет, скорее как секс со стариком, потому что с девственником полегче: пиф-паф — и готово. Хотя нет, не совсем так: пиф-паф — и он готов… Ох, ну так или иначе, мне надо жить на Лазурном берегу, а не в этом темном подвале под названием Польша, где девять месяцев в году тьма кромешная. Мартобрь. Ноярт. Грязь. Малярия. Ревматизм. Гниль.

И так, беседуя сама с собой, она гнала через Польшу, выжимая педали в своих шпильках, за которые надлежало бы заплатить немалый штраф, применяя двойной обгон, сигналя в сторону учебных машин, выталкивая на обочину скутеры и мотоциклы, пока GPS-навигатор усталым женским голосом не произнес: «Через. Двести. Метров. Сверните. Налево. Вы. На месте».

Припарковавшись у тающего сугроба, она открыла дверцу и увидела у своих ног большую лужу.

— Ну и как же мне теперь выйти? — Люцина вытянула ноги как можно дальше, но каблуки тут же увязли в месиве из снега и грязи, и она едва удержалась, чтобы не упасть. — Не-е-е-ет!

Борясь с силой земного притяжения, она обошла вокруг машины и открыла другую дверцу, чтобы достать большую черную сумку от «Шанель», ранее торжественно уложенную на пассажирское сиденье. Затем закинула ее на плечо и неустойчивым шагом направилась к калитке. «А вид здесь и вправду ничего себе, — подумала она, поднимаясь по ступенькам, ведущим к дому, и осматривая премиленькое местечко. — Но скука небось такая, что у меня через три дня началось бы бешенство матки».

Она нажала на кнопку звонка. За дверью послышались шаги и возглас:

— Секундочку!

Через минуту дверь открылась. Сабина Черняк в спортивном костюме и без макияжа, с половой щеткой в руках — по мнению Люцины, это уж чересчур.

— Вот бы тебя сейчас сфоткать и выложить в «Фейсбук»! Была бы куча кликов! — сказала она, удивленно приподняв брови.

— Люцина? — Глаза у Сабины сделались огромные, точно блюдца. — Что ты здесь делаешь?

— Друг познается в беде, не так ли? — Люси подтолкнула ее в глубину прихожей. — Ну-ка подвинься, дорогуша. Не могла же я взять и бросить тебя со всеми этими проблемами. Мы продолжаем бороться, верно? — Она захлопнула за собой дверь и тут же извлекла из большой сумки бутылку красного вина. — Я привезла свое, потому как в вашей деревушке наверняка нет ничего, кроме самогона. А от самогона у меня изжога.

Казалось, если бы на Миколово напало стадо голодных павианов, Сабина удивилась бы не так сильно, как сейчас, увидев на своем пороге Люцину в черных «казачках» на шпильке от Джимми Чу, в серебристой лисьей шубке и с большой сумкой «Шанель» на плече. Первым делом они упали друг дружке в объятья: одна вся в слезах, неизменно экзальтированная, к тому же измотанная душевно и физически изнуряющим путешествием через половину Польши, и другая, тронутая поступком агентши, которая, несмотря на встречный ветер, не бросила ее на произвол судьбы, а показала себя настоящей подругой.

Все еще сжимая в руке палку от щетки, Сабина обнимала Люси, которая пахла как целый парфюмерный отдел. «Спасибо», — шепнула ей на ухо Сабина, а Люцина, встряхивая рыжим накладным хвостом, капала черными от туши слезами на плечо писательницы, которая оказалась намного ниже ее ростом, поскольку стояла босиком.

После искреннего приветствия Люцина сбросила шубку и упала на диван в гостиной, одновременно протягивая хозяйке бутылку вина:

— Открывай, обмоем встречу!

Сабина охотно достала бокалы. Набухаться вдрызг с Люциной после недавних событий — да, это именно то, что ей сейчас нужно. Тем не менее она сохранила достаточно здравомыслия, чтобы, прежде чем начнется пьянка, незаметно отправить Борису сообщение:

Приехала моя агентша из Варшавы. Сегодня целибат.

Она улыбнулась, получив через несколько секунд ответ:

Как ты можешь? Меня ждет мучительная ночь. Целую тебя. Страдаю.

Вскоре от него пришло еще одно сообщение:

А давай я познакомлюсь с твоей агентшей. И уговорю ее переехать в пансионат! ☺

— Ничего не скажешь, недурно ты здесь устроилась, — похвалила интерьер Люси, осмотрев помещения на первом этаже, и села в кресло. — А чему это ты так радуешься? Какой-нибудь симпатичный друг по переписке возник на горизонте, да? — От ее пристального взгляда ничто не могло укрыться.

Это не слишком удачная идея, —

быстро написала Борису Сабина.

А сама подумала, что с Люциной нужно быть осторожнее, и вместо ответа лишь небрежно махнула рукой.

— Расскажи лучше, что там в Варшаве. Говорят, Матыевска-Глянц переходит в другое издательство? — Она постаралась извлечь из закромов памяти хоть какую-нибудь информацию из писательского мирка, попавшуюся недавно, когда она по привычке просматривала в Интернете литературные новости.

Что-что, а посплетничать Люцину не пришлось уговаривать дважды. Не избегая закулисных подробностей и пикантных нюансов, она оповестила Сабину обо всех важных событиях с участием особо значительных фигур издательского рынка. Многообещающие трансферы[52] писателей, будоражащие критиков дебюты, известия о том, кто с кем поссорился, кто с кем переспал, кто кого обсуждает за спиной, а кто попал в клинику на лечение от алкоголизма. Не так уж много времени прошло, а Сабина была уже в общих чертах введена в курс дела относительно всех профессиональных пертурбаций и светских происшествий, случившихся со времени ее отъезда. Впридачу от хохота у нее разболелась диафрагма — красочный рассказ Люцины смешил до слез.

— Ну так как, откупориваем вторую? — спросила Сабина, когда последняя капля вина из бутылки упала в один из бокалов. Нужно было удостовериться, не хочет ли Люси после долгого путешествия прилечь отдохнуть.

— Тоже мне вопрос! Открывай, конечно!

— А ты еще веришь, что удастся как-нибудь вытащить меня из этой передряги? Потому как я уже смирилась с мыслью о том, что придется им всем заплатить. — Лишь откупорив вторую бутылку, Сабина решилась задать этот вопрос.

Агентша не без труда поднялась с кресла и, придерживаясь не совсем ровной траектории, перешла на диван, усевшись рядом с любимой клиенткой.

— Дорогая, безвыходных положений не бывает, верно я говорю? Ну верно ведь? Тетенька Люси что-нибудь придумает. И не в таких переделках бывали.

Хозяйка дома лишь недоверчиво покачала головой.

— Споко-о-ойно, милочка, все бу-у-удет хорошо-о-о…

Слова Люцины уже напоминали пьяное бормотание: похоже, усталость все-таки дала о себе знать. Сабина и ответить-то ничего не успела, как подруга рухнула на ее плечо и зычно захрапела. Осторожно высвободившись, Сабина уложила ее на диване поудобнее, к счастью, космического вида «казачки» были на молнии, так что снять их с Люцины удалось без особых усилий. Сабина прикрыла бормочущую что-то агентшу теплым одеялом.

«Приятно, что ты даешь мне надежду, но, кажется, это слишком хорошо, чтобы быть правдой», — подумала она, прежде чем погасить свет.

* * *

Растормошить Люцину на следующее утро и заставить ее встать оказалось делом нелегким. Действие возымела лишь угроза, что Сабина оставит ее дома, обреченную готовить завтрак самостоятельно, в то время как сама будет вкушать изысканные блюда в очаровательном местном пансионате. Люцина уже долгие годы не готовила себе собственноручно — для нее это был безнадежно устаревший элемент бытия. Столовалась она в центре и день чаще всего начинала с посещения одного из модных варшавских заведений, где подавали завтраки. Помимо несомненной пользы, вполне окупавшей потраченные пятьдесят злотых (низкокалорийное, но при этом обладающее хорошей питательной ценностью меню, вписывающееся в новейшие тренды нутрициологии, — как бы там ни было, человек есть то, что он ест), в этом были и имиджевые выгоды. Попивая латте без лактозы и листая свежую газету, всегда можно было встретить кого-нибудь важного и, уж по крайней мере, достаточно привлекательного, чтобы, экзальтированно обменявшись милыми поцелуями в щеку, сигнализировать миру, что светская дружба между вами процветает.

И сегодня Люцине отнюдь не хотелось изменять своим привычкам.

— Это далеко? — неохотно пробормотала она, все еще лежа на диване.

— Нужно немного пройти пешком. Прогулка будет тебе полезна.

— Если это дальше, чем через дорогу, то поедем на машине.

— Ты что, головой ударилась? От тебя так разит, что только дыхни — и любой опьянеет!

— А кто меня здесь будет проверять? Эй, святая Сабина, не будь такой святошей!

— Вставай, раз-два! — в конце концов велела Сабина, поскольку у нее уже довольно долго урчало в животе.

Шубка и лакированные «казачки» здесь тоже производили впечатление. С того момента, как Люцина переступила порог ресторана, немецкая пара за пятьдесят, похожая на брата с сестрой и вот уже неделю гостившая в «Афродите», не могла отвести от нее глаз. Сабина, успевшая устать от Люцины еще по дороге в пансионат, оставила ее за столиком, а сама спряталась в конторке. Быть в обществе Люси, когда у той похмелье, — это вам не шуточки. С трудом удерживая равновесие на обледеневшей земле и поминутно хватаясь за плечо Сабины, она не умолкала ни на полсекунды и не давала подруге и на миг отдохнуть от своего непрерывного капризничанья. Эта сторона дружбы с агентшей показалась Сабине нелегкой, и теперь писательница жаждала провести хоть минутку в тишине, чтобы не потерять самообладания.

Но не в состоянии более выдерживать выворачивающий кишки голод, Сабина вернулась в ресторан. Люцина напоминала пушного зверька, попавшего в новую среду и подвергающегося чрезмерному воздействию внешних раздражителей. Вытянув шею так сильно, как только могла, и расширив ноздри, она беспрестанно осматривалась.

— Сабинка, что это за место?!

— Пансионат «Афродита», я же тебе говорила. Сначала я стала здесь постоянным клиентом, а теперь… я здесь работаю.

— Да-да, вроде говорила, но… КАКАЯ ЗДЕСЬ ЕДА! А КАКОЙ ОФИЦИАНТ! Я себе и представить не могла…

Люси была ошеломлена. Измученная похмельем, она не нашла в себе сил потребовать диетический завтрак, посему вынуждена была капитулировать и съесть его полнокалорийную версию, приготовленную по лучшим рецептам Тео Загоракиса: яичницу-глазунью со слегка подрумяненными гренками и сальсой с авокадо, булочки фирменной выпечки с начинкой из козьего сыра и сюрприз дня — пшенно-банановый пудинг с наполнителем из свежей маракуйи. Все это доставило ей блаженство, превосходящее по силе любой кайф от психоактивных веществ, на которые она когда-либо соблазнялась, желая не пасти задних по части стимуляторов, которые были en vogue[53] в варшавских светских салонах.

— Но этот красавчик… Как ты могла даже не упомянуть о нем?! Не могу сказать, что я сейчас в лучшей форме, но стоило этому Аполлону подойти, — тут она, к счастью, понизила голос, — и моя киска вспотела, как… куница в пустыне!

— Господи, Люси, — простонала Сабина. — Где ты видела куниц в пустыне? — почти бессознательно вырвалось у нее: казалось, ее радар, настроенный выхватывать все абсурдное, продолжает работать даже теперь. Разумеется, ее волновали вовсе не куницы. Просто она не предусмотрела заранее, какую реакцию у ее легко поддающейся мужским чарам агентши может вызвать Борис.

— Ну что, что? Не ври, что он на тебя не действует, а то я подумаю, что ты решила окончательно выйти в тираж.

Сабина сейчас многое отдала бы за подсказку, как перевести разговор на что-нибудь другое. Увы, судьба ей не помогла: Борис как раз вышел в зал и принялся собирать посуду. Когда он убирал со столика Люцины, та моментально выпятила грудь, тряхнула рыжими кудрями и изогнула губы, одновременно надувая их утиным клювиком, что должно было сойти за соблазнительную улыбку.

— Вкусно было? — спросил он.

— Давно я не держала во рту ничего настолько вкусного. А ведь это наверняка лишь прелюдия… — Она понизила голос, насколько смогла.

— Верно, наша кухня ни с чем не сравнится. — Борис многозначительно улыбнулся.

— Разве что с хорошим сексом. — Тонким намекам Люцина явно предпочитала конкретику, и Сабина, свидетельница ее карикатурного кокетничанья, съежилась от стыда.

— К вашим услугам.

— Уверена, я ими воспользуюсь!

Уходя, он им сексапильно подморгнул.

— Ну и ну, какова жемчужина! Да что там жемчужина — чистый бриллиант на фоне лучших сокровищ, с которыми я имела дело… а с кое-какими, не сочти за хвастовство, я дело имела! Откуда же он здесь взялся, скажи мне ради Бога, святых апостолов и светлой памяти бабушки Фелиции?!

Сабина откашлялась.

— Ты права, он очень красив. И очень молод. А мы с тобой наделены разумом и способностью принимать решения, посему должны вести себя как рассудительные зрелые дамы, какими и являемся.

Исполненный скепсиса взгляд агентши четко выражал, что она думает о таком подходе к делу.

— Если бы я здесь торчала столько же, сколько ты, то уже давно познакомилась бы с дракончиком, который живет у него в штанах.

Сабина почувствовала непреодолимую потребность уйти. Визит Люцины имел и скверные стороны, и писательница их только что осознала.

— Ох, мне нужно кое-что проверить в кухне, — бросила она озабоченно.

— Да позавтракай наконец, как ты вообще на ногах держишься голодная! — резонно заметила Люцина.

— Да-да, сейчас… чуть позже, — туманно ответила Сабина и ускользнула, желая как можно быстрее исчезнуть с ее глаз.

Она ворвалась в кухню, и впрямь едва держась на ногах.

— Дайте мне что-нибудь перекусить. Что угодно, хоть кусочек булки, а то я просто свалюсь!

— Пани управляющая, сядьте за столик, как человек, и вам принесут, — не спеша ответила Марыся, стоя над сковородкой и перемешивая яичницу из десяти яиц.

— Может, я позже сяду, а сейчас просто перехвачу что-нибудь. — Ей не хотелось вдаваться в пояснения.

К счастью, на кухню и ее снабжение можно было рассчитывать: на противне остывали свежеиспеченные булочки. Сабина мигом отправила в рот одну из них и схватила еще две.

— Ну-у-у, вижу, что с аппетитом у вас полный порядок, — одобрительно покивала головой Марыся, фигура которой свидетельствовала о том, что она и сама любит хорошенько покушать.

— А Кася еще не спускалась? — спросила Сабина.

Новые порядки уже достаточно прижились, и коллектив отлично справлялся с завтраками самостоятельно, однако улучшение самочувствия Каси и ее возвращение к работе все восприняли с облегчением.

— Да, заходила. Она бледная и исхудавшая, но настроение у нее уже лучше, — доверительно отозвалась Марыся. — Только что ушла говорить с этим паном из Гданьска, ну этим, который выглядит как актер или телеведущий… — В ее голосе послышалось восторженное благоговение.

— С Ежи? — удивилась Сабина. Описание оставляло не слишком обширное поле для домыслов.

Она зашла в конторку и действительно застала там Касю в обществе Ежи. Кася выглядела озабоченной.

— Привет, Сабина, — обрадовался Ежи, увидев ее.

— Привет, — ответила она, проглатывая последний кусок булочки. Наконец-то она может нормально общаться с ним, не испытывая гнетущего груза ожиданий, связанных с ее персоной. Несомненно, он замечательный парень, и ей полегчало, когда атмосфера между ними очистилась от всего лишнего. — А ты что здесь делаешь? — напрямик спросила она.

Хозяйка пансионата вздохнула и улыбнулась.

— Вот именно, Ежи, признавайся, что на тебя нашло.

— Мне хочется внести свою лепту в стоимость ремонта здания, — пояснил он, разводя руками, — и все тут…

— А я, разумеется, считаю это излишним, — возразила ему Кася.

— Почему? Разве я не могу помочь друзьям, когда они в нужде?

— Потому что это слишком. Как друг ты можешь навестить Тео в больнице. Он будет на седьмом небе, увидев знакомое лицо. Кроме того, ты можешь в любую свободную минуту заходить к нам сюда и развлекать меня историями из большого мира — я хоть развеюсь немного.

— Думаешь, я хочу покичиться деньгами, да? — прикинулся возмущенным Ежи.

— Ой, да я не это имела в виду. Просто деньги… они обязывают, — немного сбавила тон Кася.

— Минуточку, — подключилась к разговору Сабина, — если вам интересно мое мнение, то я считаю, что ссуда нам очень бы помогла. — И, не обращая внимания на укоризненный взгляд подруги, продолжила: — Пан Збых уже проделал значительную часть работы, но осталось еще кое-что. От денег он отказывается, но я полагаю, что все-таки нужно ему заплатить, хотя бы за материалы. Из текущих средств все счета мы не оплатим. — Она и сама удивилась, услышав из своих уст слова чисто бухгалтерского лексикона. — Итак, нас спасет либо кредит, либо золотой дождь с неба. Что касается золотого дождя, то на него лично я не слишком рассчитываю. Остается кредит. Кася, ты предпочитаешь взять деньги в банке под астрономические проценты?

Ежи кивнул; на его лице читалась полная поддержка аргументации Сабины.

— Да мы же до сих пор платим инвестиционный кредит, который нам пришлось взять в самом начале… — сказала Кася. Ее решимость к сопротивлению таяла на глазах.

— Сабина-а-а! — прервал их разговор истошный окрик из коридора.

Сабина онемела. Она одна знала — даже слишком хорошо! — кому принадлежал этот голос.

Остальные присутствующие вопросительно посмотрели на нее.

— Видите ли, здесь со мной моя агентша, она только что приехала из Варшавы. Не удивляйтесь, она немного… эм-м… эксцентричная. — Сабина лихорадочно пыталась подготовить их к потрясению, которое они непременно испытают, как только до них доберется приближающийся ураган. Она открыла дверь конторки, чтобы показаться Люцине: — Я здесь.

— И где тебя носит целый день?! Этот парень с божественным телом тоже куда-то запропастился, и я больше не могу восхищенно обозревать его великолепную задницу… — Люси влетела в конторку. — Да сколько же мне пялиться на сосны за окном, ха-ха-ха! — Как и следовало ожидать, при виде незнакомых людей она отнюдь не утратила уверенности в себе. — Тем более что в голове у меня все кипит! Я и не ожидала! Я в шоке, в глубоком шоке, в глубочайшем, как Марианская впадина!

— Что стряслось? — слабым голосом спросила Сабина.

— Я под впечатлением от этого места! Здесь живет магия! Она пульсирует в стенах! — Ее возгласы сопровождались размашистой жестикуляцией и энергичным встряхиванием рыжей копной. — О-о-о-о-о, здравствуйте, — чуточку притормозила она, рассмотрев как следует Ежи. — Люцина Кораб-Ольшанска, очень приятно. Можно просто Люси.

И она, напрочь игнорируя Касю, направилась к нему с убийственной улыбкой и протянутой рукой.

Ежи, хоть и был немного ошеломлен этой лобовой атакой, повел себя как джентльмен и не подал виду, насколько озадачен.

— Ежи Витульский. Можно просто Ежи, — подмигнул он с блеском в глазах, и Люцина задержала его руку в своей существенно дольше, чем следовало бы.

— Приятно слышать, что вам у нас нравится, — вмешалась Кася, весело наблюдавшая за этой невероятной женщиной.

— Нравится ли мне?! Дорогая моя, — плавный переход от абсолютного невнимания к самой горячей сердечности был для Люси вполне органичен, — с каждой секундой все больше! — Она бросила многозначительный взгляд на Ежи. — А вы хозяйка, жена грека? — снова перевела она глаза на Касю, сопоставляя факты.

— Именно так, — ответила та, и окаменевшая Сабина, которая с момента появления здесь рыжеволосого торнадо наблюдала за их реакцией, слегка расслабилась. Похоже, что Кася с Ежи воспринимают ее агентшу как любопытное явление природы, вызывающее скорее симпатию, нежели раздражение.

— Я никогда не была в более чарующем месте! Да и уровень обслуживания, скажу я тебе… Пардон, что я вот так сразу на «ты», но я ощущаю положительные флюиды, нам нет смысла морочить себе голову условностями, верно? — В этом месте Кася энергично кивнула, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть со смеху. — В общем, и обслуживание, и вообще ваш ресторан феноменален, все тип-топ, на мировом уровне! — восторгалась Люцина. — Вы небось думаете, что я преувеличиваю. Знаю, иногда люди не воспринимают всерьез того, что я говорю. — Сама она, разумеется, не проявляла ни капли понимания к людям, реагирующим подобным образом. — Но я говорю это со всей полнотой ответственности. А уж если это говорю я, побывавшая в лучших отелях и пансионатах всех континентов, за исключением разве что Антарктиды, то… я знаю, что говорю! Добавлю лишь — это так, к слову, — что как-то на Миконосе мне попались апартаменты через стену с Лагерфельдом! Замечательный человек, и впрямь невероятный, с удивительной аурой! — воодушевленно восклицала она. — Но вернемся к делу. Поверьте, можно выложить бассейн кафелем из чистой перламутровой массы, посадить консьержа на двадцать четыре часа в сутки, пустить из крана над ванной шампанское… Да что угодно! Но знаете, что на самом деле имеет значение? — Она обвела взглядом всех присутствующих по очереди. — АТ-МО-СФЕ-РА! ДА, МИЛЫЕ МОИ! А У ВАС ОНА ЕСТЬ! СОВЕРШЕННО НЕПОВТОРИМАЯ!

Сабина заметила, что Кася, как бы комично ни воспринимала рассуждения гостьи, была горда и даже, кажется, тронута, услышав такие похвалы.

— Люцина права, «Афродита» — заведение в своем роде единственное, — отметила Сабина, глядя на хозяйку.

— Да! И об этом должны узнать люди! — торжествующе подытожила агентша. — Во всей Польше! Да что я, глупая, говорю — во всем мире! Нужно стремиться к мировой известности! У вас есть интернет-сайт? — спросила она, но ответа дожидаться не стала. — Так или иначе, надо сделать новый. Новая жизнь пансионата — новый сайт. Непременно нужно будет пригласить сюда нескольких влиятельных, известных людей из светского общества и вовлечь их в популяризацию заведения. Разумеется, делать это надо ненарочито, как бы спонтанно…

Сабина слушала эту тираду со смешанными чувствами. В конце концов она решила вмешаться и прекратить этот безудержный поток идей, чтобы Люси не разгонялась уж слишком. Писательница бросила извиняющийся взгляд на ошеломленную Касю: надо будет позже объяснить, что не стоит воспринимать все это чересчур серьезно. Но прежде она хотела остудить пыл Люси, доходивший уже до опасных градусов.

— Спокойно, не сходи с ума. Пойдем лучше прогуляемся.

— Что? Я немного разошлась, да? — У Люцины наконец появился проблеск здравого смысла.

— Угу, — многозначительно кивнула Сабина.

— О’кей, о’кей, я затыкаюсь. Но, дорогие, я вполне серьезно — потенциала у этого места хоть отбавляй! Воз и маленькая тележка!

— Идем. — Сабина начала терять терпение.

— Нам нужно еще как-нибудь пообщаться, — отозвался Ежи. — Мне нравится твоя неуемная энергия. Может, ты и мне что-нибудь присоветуешь.

Люси не приходилось повторять дважды:

— Так давай пообщаемся! Почему «как-нибудь», если можно сейчас?

— Люцина!

Сабина чуть ли не силой потащила агентшу к выходу. Та, поартачившись немного, наконец поддалась.

— Ладно, ладно, иду. Ты говоришь, я выполняю, — сказала Люцина, хотя и не без разочарования в голосе. — Он тоже здесь работает? — спросила она, как только они вышли из пансионата.

— Ежи? Нет. Он друг хозяев. Стоматолог. То есть владелец стоматологических клиник, — терпеливо поясняла Сабина. Все равно не приходилось рассчитывать, что Люцина хоть на миг закроет рот.

— Стоматолог… — с неподдельным восхищением повторила Люцина. — Отличная профессия. Очень конкретная. Люди всегда будут лечить зубы. И заработок хороший. Знаешь, сколько стоят сейчас даже эти дурацкие виниры? Эй, Сабина! — Люцина внезапно остановилась и заступила ей дорогу. — Что-то здесь не так.

— Что? — Сбитая с толку Сабина подумала было, что Люцина пронюхала о каком-то мошенничестве в работе Ежи.

— Стоило мне переступить порог этой твоей «Афродиты», как сперва я вижу молодого бычка, от которого разит сексом, а затем натыкаюсь на живое воплощение идеала — и даже обручального кольца я у него не заметила! Он ведь в самый раз для женщины с положением в обществе, ну, примерно такой, как я или ты… Здесь что, карьер, в котором добывают мужчин мечты? И ты хочешь меня убедить, что даже не воспользовалась такими сокровищами, когда они у тебя под самым носом?

Сабина почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Визит агентши означал не только шанс на избавление от финансовых проблем, но и явный риск заполучить хлопоты совершенно иного рода. Необходимо было немедленно пресечь разглагольствования чрезмерно любопытной подруги.

— Я ведь только что развелась, ты помнишь об этом? Мне сейчас не до мужиков. И потом, с тех пор как я сюда приехала, здесь все время что-то происходит. Мне есть чем заниматься.

— Ну да-а-а, конечно. — Выражение лица Люцины не оставляло и тени сомнения, что эти нестройные пояснения ее не убедили.

— Эдак целый день пройдет, а мы до сих пор ни на шаг не продвинулись в моем деле. — Сабина, отчаявшись, ухватилась за последнюю спасительную соломинку, но Люси лишь усмехнулась, точно хитрая лиса:

— Верно. Дела. Телевидение. Договор. Это важнее всего.

— Вот именно, — поспешила подтвердить писательница, ощущая, впрочем, что убедительность ее слов упала до нуля.

— Сабинка, я к твоим услугам. Давай поступим так: я вернусь в твой дом и там все обмозгую, а ты занимайся своими делами. Встретимся вечером. Годится?

Сабине полегчало. Да уж, агентша своим появлением и впрямь несколько всколыхнула миколовский микроклимат. К счастью Сабины, о них с Борисом не знал никто, кроме них самих, непосредственных участников событий. И ни за какие сокровища мира Сабина не желала бы раскрытия этой тайны.

Она так напряженно следила за поведением подруги, что лишь теперь, освободившись от ее общества, заметила непрочитанные сообщения. От Бориса. Он спрашивал, все ли ее подруги так любопытны и когда она сможет с ним увидеться. Сабина ощутила непреодолимое желание обнять его. Просто обнять. Прижать его теплое сильное тело к своему.

Сможешь вырваться на полчасика? Номер 16 свободен. Я могу осторожно взять ключи, —

отстучала она.

Ответ пришел сразу же:

Черт, мы как раз подаем заказ девяти клиентам. Не могу. Черт! И еще раз черт!

Эх, нам предстоит серьезное испытание. Надо, чтобы Люцина побыстрее уехала, —

написала она, хотя обычно избегала откровенных деклараций, что нуждается в его обществе.

А зачем она, собственно, приехала? Чтобы все нам испортить?

Она помогает мне в одном дельце. Издатели, контракты, скукотища.

То, что касается тебя, не может быть скучным ☺. При случае расскажешь, охотно послушаю.

У меня есть другие идеи, как провести с тобой вечер, когда это будет возможно ☺. Я тебе сообщу, —

ответила Сабина напоследок, заканчивая переписку: пора было заняться наконец чем-нибудь конструктивным.

В свою очередь, Люцина, оставшись одна в пустом доме на утесе, начала с исследования содержимого холодильника. Она откусила кусочек охотничьей колбаски из местной коптильни. «Дьявол, здешний стиль питания — это просто катастрофа. После возвращения в Варшаву — радикальный детокс!» — подумала она и потянулась за следующим куском. Колбаска была откровенно вкусной. Рука агентши сама наткнулась на початую бутылку вина, оставшуюся со вчерашнего дня. «Налью себе немного — для творческого настроения». Направившись в гостиную, она прихватила с собой бокал. Сев за стол, налила вина, отпила солидный глоток и засмотрелась на пейзаж за окном, выдержанный в блеклых бело-серо-голубых тонах. «Я и представить не могла, что когда-нибудь это скажу, но эта Сабинка здесь совсем недурно устроилась. Кто бы мог подумать…»

Она открыла свой тонехонький ноутбук тигровой расцветки и, запивая охотничьи колбаски вином и наморщив брови, принялась открывать и читать все новые и новые документы из электронной почты. Время от времени с ее губ срывался свистящий звук, будто ей вдруг становилось больно. Внезапно она замерла. Наклонилась к экрану: «Невероятно…» Закрыв ноутбук, Люцина схватила телефон, отделанный аппликацией из кристаллов Сваровски. Переговорив с несколькими людьми и осушив содержимое бутылки («Все равно его нельзя было надолго оставлять открытым, жаль хорошего винца»), она набросила шубку, отыскала где-то калоши Сабины, которые с отвращением натянула на ноги вместо своих лакированных «казачков» («Вот ужас-то, хорошо, что никто из знакомых меня не увидит!»), и помчалась в пансионат.

— Сабинка-а-а! — во все горло завопила она, с силой захлопывая за собой входную дверь.

Свою подопечную она отыскала в зале ресторана и не очень-то приняла во внимание тот факт, что Сабина как раз говорила с группой туристов, разместившейся за тремя сдвинутыми столами. Рядом стоял Борис и записывал ее распоряжения. Однако у Люцины были более важные новости, которые следовало сообщить незамедлительно.

— Сабинка, похоже, они у меня в руках! — торжествующе оповестила она. — Теперь Кардасиха и вся свора ее прилипал с канала могут разве что поцеловать друг друга в задницу! А ты, если все сложится как надо, не пойдешь по миру, дорогая! Разве это не чудесно?

— Что? Люцина, погоди минутку…

Все уставились на рыжеволосую дамочку, втиснувшуюся в тесноватый жакет, лучисто улыбающуюся и то и дело усиленно трясущую головой для придания своим словам пущей убедительности. Один лишь Борис вопросительно смотрел на Сабину.

— Детали пока проверяет один волчонок из канцелярии «Пусяк & Хладкий» — кстати, он весьма неплох, и не только в юридических параграфах, хотя пребывание здесь, должна признаться, несколько повышает мою прежнюю планку. — Люцина бросила многозначительный взгляд на официанта.

— Простите, господа, я на минутку.

Сабина вознамерилась прервать неуместный спектакль, разыгрывающийся перед глазами пятнадцати путешествующих по балтийскому побережью сосудистых хирургов, которые, отведав здешнего непревзойденного обеда, решили изменить свои планы и остаться в «Афродите» подольше, что, в свою очередь, требовало от Сабины и от всего персонала срочной мобилизации усилий.

— Люцина, я очень рада, я вижу, что ты кое-что придумала, но потерпи немного, я ведь здесь РАБОТАЮ.

И она оттащила разгоряченную агентшу в сторону, рискуя всерьез разочаровать ее. Похоже, у Люси появилась новая идея насчет того, как выручить клиентку из затруднительного положения, и в связи с этим Сабина тем более не хотела показаться неблагодарной. Но, во-первых, она не была уверена в том, что новая идея окажется более толковой, чем предыдущие, а во-вторых, она не могла позволить, чтобы ее постояльцы (да, в ее голове это были уже ЕЕ ПОСТОЯЛЬЦЫ) почувствовали себя оскорбленными невнимательным отношением.

Итак, она посадила растерянную агентшу за столик в углу:

— Через минутку поболтаем, о’кей?

— Через минутку?! Похоже, у меня галлюцинации… — Люцина глядела на нее, искренне недоумевая.

Ее слова Сабина пропустила мимо ушей, чувствуя себя и впрямь неловко.

— Дорогая, ты мое сокровище, но дай мне минутку, умоляю тебя. — И она побежала к гостям, чтобы не видеть разочарованную мину Люцины.

Разобравшись наконец с диетическими потребностями клиентов, раскладом мест по номерам и пожеланиями, касающимися дополнительных услуг от их неожиданного пристанища, она, терзаясь угрызениями совести, вернулась к агентше. Но не застала ее там, где оставила. Беспомощно оглядевшись вокруг, Сабина отправилась на поиски. Люси не было ни в холле у ресепшена, ни в каком-либо другом общедоступном месте. «Ну вот, теперь она обиделась. Я самая худшая клиентка на свете», — упрекала себя Сабина.

Она зашла в кухню.

— Вы случайно не видели… — начала она, но не закончила, поскольку как раз заметила Люцину, которая стояла, опершись на металлическую кухонную стойку, и ее увесистый бюст представлял собой поистине барокковое обрамление для гастрономического натюрморта на рабочем столе. Люси бомбардировала своими женскими прелестями Бориса, который что-то ей рассказывал с трогательной увлеченностью и улыбкой, от которой у женщин дрожали колени. Сабина ощутила укол где-то в животе, а осознав причину, почувствовала, как беспокойство разливается по всему телу. Она ревнует этого парня! И как же ей дальше уверять себя, что это всего лишь ни к чему не обязывающий роман?

Увидев Сабину, Люцина мгновенно выпрямилась и сменила выражение лица.

— О, наконец-то! Уладила все свои важные дела?

— Извини меня. Просто ты появилась в неподходящий момент. Я не хотела тебя отфутболивать, правда.

— Да, конечно, — ответила агентша, хотя выражение ее лица не оставляло сомнений в том, что ее глубоко оскорбленное достоинство не удовлетворится чем попало. — В общем, я сматываюсь, чтобы довести дело до конца и вытащить тебя из дерьма, в которое ты влезла. Не буду тебе мешать. Пока, сказочный принц! — бросила она Борису и направилась к выходу.

— Эй, как это — сматываешься? Люцина! — запротестовала растерянная Сабина.

— Нечего мне здесь делать. Я еду в Варшаву. Сообщу тебе, если мои предположения насчет договора подтвердятся.

— Пожалуйста, не обижайся! Не можешь же ты вот так уехать. Расскажи мне, что ты придумала. И ты выпила алкоголь, значит, не должна садиться за руль! — крикнула Сабина ей вслед. Напрасно. Иногда Люцина умела удивить своим несгибаемым, вопреки внешнему впечатлению, характером.

В кухне остался лишь аромат ее тяжелых духов.

— В чем дело? У тебя какие-то проблемы? Из какого дерьма она должна тебя вытащить? — спросил Борис.

— Нет-нет, ничего… я должна остановить ее… — рассеянно пробормотала Сабина.

Скверно получилось. Ей было чрезвычайно неловко.

Глава 20

Люцина уехала. Сабине не удалось умаслить ее. Люси была максималисткой: коль уж обида, то капитальная.

«Почему я так ужасно отнеслась к ней после того, как она проявила такую сердечность? Еще возьмет и обидится окончательно, махнет на меня рукой. И, что хуже всего, будет иметь на это святое право».

От невеселых мыслей ее оторвал телефонный звонок.

— Ты не поверишь! — воскликнула Кася. По ее голосу было понятно: случилось нечто из ряда вон выходящее. — Тео выписывают! Завтра он возвращается домой!

— Уже?! Это замечательно! — Сабина искренне обрадовалась: эта по-настоящему хорошая новость заставила ее на мгновение забыть о собственных проблемах.

— Все отлично заживает, и врачи согласились с тем, чтобы дальнейшую реабилитацию он проходил вне больницы. Ежи привезет его после обеда. — Кася извергала из себя слова со скоростью пулеметной очереди.

— Фантастика! Нужно хорошо его встретить. Уже бегу к тебе, придумаем что-нибудь экстраординарное.

Ощутив прилив энергии, Сабина начала одеваться для выхода. «Потом позвоню Люси и буду до победного конца умолять ее о прощении», — решила она и вдруг осознала, что они с агентшей неожиданно поменялись ролями: ведь еще недавно это она, Сабина, постоянно имела какие-то, впрочем вполне обоснованные, претензии к Люцине, а той сплошь и рядом приходилось ее умасливать, улещивать и задабривать. «Многое меняется в моей жизни, поменялось и это», — не без иронии констатировала она.

Кася была взбудоражена перспективой возвращения мужа. Она беспорядочно металась по пансионату, и все падало у нее из рук. Сабина, увидев ее в таком состоянии, велела ей прежде всего присесть и успокоиться.

— Я до сих пор не сказала детям, наверное надо, да?

Беспомощность в голосе подруги встревожила Сабину, которая внимательно наблюдала за ней, волнуясь, не возвращаются ли симптомы душевного кризиса.

— Думаю, да. Они будут рады. Да и они, должно быть, тоже захотят подготовиться к папиному приезду.

— Вот именно. Не знаю, что со мной творится. В голове сплошная сумятица.

Сабина заказала в кухне успокаивающий травяной чай для хозяйки пансионата и крепкий кофе для себя.

— Поверить не могу, что все опять будет как прежде, — качала головой Кася, сидя над дымящейся чашкой. — И ты наконец-то сможешь немного передохнуть, верно?

— Кажется, я неплохо справлялась, — улыбнулась Сабина. Период, на протяжении которого она исполняла обязанности распорядительницы пансионата, стал для нее неожиданным источником удовлетворения и принес воодушевляющую перемену. Она обнаружила, что участие в совершенно новых делах действовало подобно омолаживающему бальзаму.

— Неплохо?! Это было потрясающе! И я буду повторять это до конца своих дней. Никто еще не сделал для меня столько, сколько ты. Ты меня спасла — в буквальном смысле слова. — Кася серьезно смотрела ей в глаза.

— Да оставь ты, я не сделала ничего необыкновенного. Друзья ведь для того и существуют, верно?

— Необыкновенные друзья. Такие, как ты. — Кася отпила глоток травяного чая, смешанного со слезами.

— Эй, не станем же мы нюни разводить, у нас есть дела! — весело подмигнула ей Сабина: она полагала, что лишние волнения — это не то, что сейчас нужно Касе.

Более часа они провели, планируя завтрашний день, и к тому моменту, как закончили, Касе стало уже гораздо лучше.

— Вот и хорошо. Скорей бы уже он приехал.

И Тео приехал — на следующий день вечером. Когда, опираясь на плечо Ежи, он показался в дверях, многочисленный встречающий комитет (в который, помимо родственников, вошли сотрудники «Афродиты», Янка, Ханна и Оленька, очень привязавшиеся к детишкам за время отсутствия их папы, некоторые другие жители Миколово и несколько случайных гостей, которых привлекла царившая с утра атмосфера подготовки к чему-то важному) издал ряд не слишком стройных, зато исполненных неподдельного энтузиазма приветственных возгласов. На лентах, развешанных по стенам холла и даже спускавшихся с потолка, виднелись разноцветные рисунки и надписи по-польски и по-гречески, выполненные неаккуратным детским почерком: они выражали радость, связанную с возвращением главы семьи Загоракисов домой.

Тео остановился у порога и какое-то время все это рассматривал. Его кустистые брови поднимались все выше.

— Parthе`nos Maria![54] — Его громогласный окрик вмиг заполнил помещение. — Здрафстфуйте, милые!

Тео не смог больше ничего сказать, вернее, воскликнуть: от волнения у него пропал дар речи. Кася и дети рванулись к нему. Все пятеро бросились друг другу в объятия и долго не могли оторваться. Кто-то зааплодировал, и остальные тут же присоединились, устроив выздоравливающему хозяину бурную овацию.

— Эй, дайте ему передохнуть! Ему нужно сесть, — наконец вмешался Ежи, поскольку каждый из троицы детишек, соскучившихся по папе, норовил поскорее оказаться в его объятиях, а поднимать их на руки было сейчас слишком большим усилием, которого Тео пока не мог себе позволить.

— Да, верно, папа должен отдохнуть с дороги, — распорядилась Кася, и все перешли в ресторан, где уже стоял длинный стол, сервированный закусками. Тео ожидало почетное место во главе стола.

— Как хорошо дома! — воскликнул он, усевшись и обведя взглядом всех собравшихся. — Благодарью вас, мои дорогие друзья.

Приветственная фиеста длилась не слишком долго. Правда, Тео был в искрометном настроении и чуть ли не каждые пять минут поднимал новый тост, с незаурядной словотворческой фантазией смешивая греческий с польским (невзирая на протесты, Кася категорически запретила ему пить что бы то ни было, содержавшее хоть мизерную долю алкоголя, так что тосты он провозглашал, держа в руке стакан с водой), но все понимали, что прежде всего он нуждается в отдыхе и общении с семьей. Сабина условилась с Касей, что они поговорят о пансионате, когда Тео немного отдохнет, и пошла в конторку. Остальные гости, проявляя деликатность, тоже понемногу возвращались к своим делам, и наконец Загоракисы, оставшись одни, отправились на второй этаж. Сабина закрыла за собой дверь конторки.

Она мечтала об одном: насладиться Борисом. Из-за вторжения Люцины им пришлось почти полностью прекратить общение. Это принудительное воздержание позволило Сабине ощутить, как сильно она в нем нуждается, но признаться в этом ей было трудно. Хотя она и отгоняла от себя эти мысли — все равно невыносимо скучала по его прикосновениям и даже по самому его присутствию, по тем минутам, когда они были вдвоем и время будто останавливалось, когда они, никуда не торопясь, делали вместе самые обыкновенные вещи: ели, болтали или читали газеты, сидя за столом. Она все четче осознавала, что это уже не просто секс. Она желала, чтобы Борис был рядом, и это решительно усложняло ее положение — ведь она по-прежнему и подумать не смела о том, чтобы когда-нибудь сойтись с ним в настоящую, полноправную пару. Coming-out[55] — ну уж нет, об этом не может быть и речи. По многим причинам. Да взять хотя бы таблоиды — они же сожрут ее живьем!

«Есть у тебя минутка? Я в конторке», —

отправила она сообщение и как на иголках ждала ответа, но телефон не подавал признаков жизни. «Скверно, — подумала Сабина. — Сейчас окажется, что это я за ним бегаю». Она уже решила было взять себя в руки и заняться счетами, как дверь в крохотную комнатку открылась и в проеме показался белозубо улыбающийся Борис.

— Пани начальница, вы меня вызывали?

На душе у нее сразу же прояснилось.

— Кажется, настало время заняться сексуальными домогательствами на работе.

— Наконец-то! Я уже собирался писать в вышестоящие инстанции жалобу на ваше невнимание.

Сабина подошла и приникла к нему прямо у двери. Они целовались и не могли остановиться. Всем своим существом она жаждала его тела. Забралась руками ему под рубашку, касаясь пальцами уже знакомого изгиба позвоночника. Они прижимались друг к другу с такой страстью, словно каждый стремился раствориться в другом.

Но когда его рука скользнула Сабине под брюки, она заставила себя остановить его:

— Погоди. Сюда в любую минуту могут войти. Приходи вечером. Поужинаем вкусно…

Он закрыл ей рот поцелуем и долго не давал произнести ни слова.

— Хотя, возможно, нам будет не до ужина, — засмеялась Сабина, когда он наконец отпустил ее.

Теперь вернуться к счетам было превыше ее сил: она не могла сосредоточиться ни на чем, кроме фантазий о предстоящей ночи. А ведь нужно было прожить еще несколько немилосердно долгих часов…

Она чуть было не забыла, что условилась поговорить с Касей и Тео.

— Я возвращаюсь к работье, все нормально, — уверял Тео, но в голосе его слышна была нота отчаяния: казалось, он заранее ожидал возражений. И не ошибся.

— Ну да, как же! — не скрывала раздражения Кася. Видимо, их спор начался раньше, и сейчас, в присутствии Сабины, разыгрывалась очередная серия. — У тебя еще не зажили руки, они целый день должны быть защищены тугими повязками, тебе прописали ежедневные реабилитационные процедуры в Гданьске, не говоря уже о том, что врачи велели тебе очень беречься… Но при этом ты, конечно же, будешь работать шеф-поваром и каждый день выдавать полное трехразовое меню! Блестящая идея! Очень умно!

— Но я так долго отдыхал в больнице, а у тебья была черная депрессия. Из-за нас Сабина вкалывать вместо писать.

Несмотря на всю серьезность ситуации, она не сумела удержаться от смеха.

— Поверь, Тео, за последнее время меня ничто так не радовало, как тот факт, что я еще гожусь на что-то помимо писательства.

— Что ты мелешь? Ты писатьельница, а не менеджер в отеле.

— А мне очень понравилось работать менеджером. Похоже, эта перемена была мне нужна. Если не имеешь ничего против, я охотно останусь, пока ты окончательно не оправишься.

Тео глядел на нее, недоверчиво моргая:

— Ты что, серьезно?

— Вполне серьезно.

Какое-то время он еще смотрел на нее, а потом встал, развел руки для объятия и подошел к ней:

— Ты нам теперь родная.

Сабина вышла из «Афродиты» с ощущением того, что миколовский мирок возвращается в состояние равновесия, более того, в нем отыскалось местечко и для нее. Она стала его полноправным членом, а не просто пришлой, кем-то средним между дачницей и настоящей жительницей. Ее прекрасное настроение становилось еще лучше при мысли о том, что встреча с Борисом с каждой минутой все ближе и ближе.

Как и предполагалось, начали они вовсе не с ужина: у них было кое-что поважнее, что следовало наверстать. Лишь утолив подлинный голод, они стали думать о еде.

— Сабина, так от чего все-таки Люцина тебя спасает? Что происходит? — спросил Борис, нарезая лук для подливы.

Никогда прежде она не посвящала его в свои профессиональные дела. Дабы сохранять здоровую дистанцию, не следует впускать его во все сферы своей жизни, полагала Сабина. Коль уж это роман без обязательств, то не стоит переходить безопасную грань — пусть это будут всего-навсего свидания, выхваченные из будней, зависшие где-то между реальностью и бегством от нее. Но сегодня защитные механизмы Сабины ослабели — может быть, виной этому стала ее тоска по нему, а может, насыщенный эмоциями день в «Афродите». И она вкратце рассказала ему о своих недавних злоключениях: о писательской исчерпанности, о висящих над ней договорах и трудном решении срубить наконец сук, на котором ей вполне удобно сиделось. Борис уже не впервые доказал, что умеет быть внимательным слушателем, а Сабина все удивлялась, как это молодому парню хватает терпения выслушивать то, что у нее на уме. Более того, казалось, это ему и вправду интересно. Неужели в наше время кто-то еще умеет искренне слушать? В Варшаве окружавшие ее люди всеми силами старались пробиться сквозь всеобъемлющий информационный шум, желая, чтобы именно их голос был услышан. Миколово и в этом отношении представляло собой своеобразный анклав, а Борис, хотя был, как и она сама, приезжим, уже успел, видимо, перенять эту стремительно исчезающую в нынешнем обществе черту. А возможно, обладал ею от природы.

— Так что, ты и в самом деле не напишешь больше ни одной книги? — Он выглядел встревоженным.

— Надеюсь, что напишу. Но наверняка больше не стану писать эту банальную неудобоваримую кашу, в которой Амелия — точно кость, встающая поперек горла.

— Поверить не могу, ведь твоя сага — почти как библия для тысяч читательниц. Как же ты их разочаруешь!

— Придется им смириться. Я не могу и дальше быть рабыней чьих-то ожиданий.

— Телеконцерн, небось, всерьез на тебя взъелся… Кажется, они успели уже анонсировать новый сезон твоего сериала. — Своей осведомленностью Борис застал ее врасплох и напомнил — совершенно зря! — о вещах, которые она как раз предпочла бы с его помощью выбросить из головы.

— Хватит об этом. Мы же хотели провести приятный вечер, не хочу я говорить о работе.

Она обняла его сзади за талию и уткнулась подбородком в его плечо. Он, повернув голову, чмокнул ее куда-то в висок, не переставая помешивать на сковородке помидоры, уже приправленные специями.

Ночь с ним превзошла все ее ожидания — после такой ночи трудно было возвращаться к приземленным делам. Охотнее всего Сабина провела бы с ним целый день в праздности, не вылезая из постели без особой необходимости. Но в этот день ни один из них не мог себе этого позволить, и Борис с утра выскользнул из любовного гнездышка. К счастью, Сабине можно было появиться в пансионате лишь к полудню.

* * *

— Может, ты все-таки выйдешь в скайп? — Сабина безрезультатно искала по всему дому зарядное устройство от телефона. — У меня только пять процентов заряда, сейчас мобильник вообще отключится.

После многочисленных отправленных сообщений и других попыток связаться с обиженной агентшей та наконец сменила гнев на милость и сама почтила Сабину телефонным звонком. К несчастью, Сабина, несмотря на все клятвы, данные Богу после того, как она слетела в заснеженный кювет, опять потеряла зарядник. А Люцина по непонятным Сабине причинам не желала показываться на экране компьютера.

— Ох, да поищи лучше! Вечно у тебя что-то не так, вечно какие-то проблемы, Сабина, я тебя не понимаю! Сначала ты не могла найти для меня времени. Ты находишь время для всего и для всех, только не для своих собственных дел, — трещала Люси как заведенная.

Вдруг голос в трубке смолк. Сабина бросила взгляд на экран: он был черный. Мертв. Finito[56].

— Ничего не поделаешь, — сказала она и села за компьютер.

После семи длинных сигналов на мониторе показалось лицо Люси. Держалась она как-то неловко, а кроме того, сидела в темноте — лицо ее освещали только голубые отблески с экрана.

— Что это ты в темноте? — сразу спросила Сабина. — У тебя что, электричество отключили?

Люцина проигнорировала вопрос и тут же принялась тараторить, точно торговка в базарный день.

— Короче, ладно! Я на тебя, конечно, злюсь, но все равно должна все рассказать. Я, разумеется, с самого начала знала, что так будет, уж у меня-то мозги варят, у тети Люси голова на плечах не только для красоты сидит, об этом известно всякому, кто не испугался моей харизмы и дал мне возможность на него работать. Вот как ты! В общем, я предполагала, что я эффективна, но чтобы настолько… скажу тебе, я и сама удивилась. Мы это сделали! Сделали! Я их развела как котят. Урыла их! Укокошила!

— В самом деле? У тебя получилось?

— Разумеется, — скромно подтвердила агентша.

Сабина сделала круглые глаза и на какое-то время онемела. Сердце подступило к горлу.

— Ы-ы-ы-ы… — наконец выдавила она из себя. — Но как? Как ты это сделала? Ведь этот договор — это же… это же была петля на мою шею!

— Тем более — учись у мастера! У гениальной мастерицы, которая невозможное превращает в выполнимое. Которая из собственных штанов выпрыгнет, встанет на голову и сделает в воздухе шпагат, лишь бы довести дело до счастливого завершения. К удовольствию клиента и собственному удовлетворению…

— Люцина! Умоляю, скажи же наконец! — Писательница знала, что Люси способна тянуть так бесконечно.

— Да? Уже можно? Нет, правда, у тебя пока нет более важных дел?

Сабина смиренно терпела эти подколки, она их заслужила.

— В общем, если бы ты в тот день нашла для меня минутку и оторвалась ненадолго от обслуживания своих сосудистых хирургов, то узнала бы, какую бомбу я отыскала. Итак, в нашем договоре с телеконцерном упомянуты фамилии двух членов совета директоров — они представители стороны. И оба они должны были поставить свои подписи. Однако вице-председатель Мушиньский в день подписания документа развлекался на Сейшелах и в итоге подпись свою поставил только один из этих двух мужиков, то есть членов. К нашему счастью, о том, что и второй, вернувшись из своего райского отпуска, должен подписать документ, кто-то в фирме попросту забыл. Мы получили документ с одной подписью. И поэтому, как подтвердил бесценный адвокат Пусяк, наш договор недействителен! С профессиональной юридической точки зрения его можно признать незаключенным. Ты свободна!

Сабина потеряла дар речи. «Не могу поверить, — подумала она. — Поверить не могу своему счастью!» В эту же секунду по экрану компьютера Люси пробежала какая-то тень и перед глазами изумленной Сабины возникло лицо… Ежи, который заглянул Люцине через плечо, но, увидев ошарашенную физиономию ее собеседницы, отпрянул как ошпаренный.

— Ежи? — нерешительно спросила Сабина.

Люси сделала невинное лицо.

— Ну что ж… — сказала она, обращаясь больше к себе, чем к кому бы то ни было еще. — Как говорит молодежь, так уж получилось…

Внезапно Сабина засмеялась — сначала тихо, потом все громче и громче, у нее даже слезы брызнули из глаз. Ежи и Люцина немного неуверенно переглянулись, затем прыснули тоже.

Когда все успокоились и отдышались, агентша по просьбе своей клиентки еще раз рассказала о том, что ей удалось совершить на поле битвы с медиакорпорацией, намеревавшейся погубить необязательную писательницу. Когда Люцина шаг за шагом пересказала всю юридическую проделку, которую провернула с помощью незаменимых товарищей из канцелярии «Пусяк & Хладкий», Сабина откинулась на спинку стула.

— Это просто невероятно, — сказала она, схватившись за голову. — У меня и впрямь везения больше, чем ума. И так всю жизнь…

— Возражать из вежливости не стану, — искренне рассмеялась Люси и поправила спадавший на лоб кокетливый рыжий локон.

Сабина решила ни о чем больше ее не расспрашивать, а дождаться более подходящего момента, хотя, разумеется, вопросы в ее голове («Как? Когда это вы успели? Как это вообще возможно?») множились. Впрочем, она допускала, что между этими двумя, хотя на первый взгляд они и кажутся выходцами из абсолютно разных планет, может возникнуть что-то, чего они оба желают, и чистосердечно за них порадовалась. «Неисповедимы пути человеческого сердца…» — вспомнила она одну из любимых поговорок Амелии Крук, земля ей пухом, и с трудом удержалась от очередного взрыва смеха. Самое главное, что еще одна проблема решена и все будут жить долго и счастливо. А она, Сабина, уж точно. Благодаря сметливости своей агентши она выбралась из ужасной кабалы. С ее плеч будто сняли груз весом в шестнадцать тонн.

Она закрыла ноутбук, оставив Люцину и Ежи наедине, встала со стула и подошла к окну. Зимой в здешних местах солнце стояло низко даже в полдень. На снег ложились тени — длинные, как во время летних закатов. Снег таял все быстрее. От огромных заносов, которые еще недавно практически заслоняли ей вид на пляж, почти ничего не осталось. В воздухе все крепче пахло приближающейся весной, и Сабине даже казалось, что вернулись перелетные птицы, чьих голосов она не слышала уже несколько месяцев. Чайки, похоже, тоже чувствовали грядущую перемену и, гулко покрикивая, весело играли в волнах.

Сабина решила отметить свежеобретенную свободу традиционной пробежкой по пляжу. Впрыгнув в спортивный костюм, она отправилась к морю. Бежала и смеялась во весь голос. Ветер трепал ее волосы, а она мчалась, мысленно подшучивая над собой: сейчас ей подошла бы музыка из фильма «Огненные колесницы» — такой возвышенный это был момент.

Покончено — навсегда покончено с пыткой по имени Амелия Крук! Никогда больше не будет она, Сабина, испытывать отвращение к себе за то, что под чужим нажимом выдает на-гора литературообразную бодягу. Никогда больше она не услышит строгого тона Моники Кардас по телефону. Не будет больше нескончаемых заседаний с продюсерским составом сериала, не будет дурацких бесед с дурацкими ведущими телепрограмм о шоу-бизнесе, не будет приглашений из «Танцев со звездами». Покончено с интервью для бульварных газет, покончено с муками. С этого дня Сабина может делать что хочет! И, самое главное, наказание миновало ее! У нее и впрямь все вышло! Угроза чудовищных компенсаций, которые лишили бы ее сбережений, собираемых годами, уплыла в синюю даль.

На нее нахлынула волна теплых чувств к Люцине. Она, Сабина, и в самом деле многим ей обязана. А вишенкой на торте для Сабины был тот факт, что теперь, обретя свободу, она сможет, ничем не обременяемая, засесть за настоящий большой роман, написание которого из-за последних событий все откладывала. Ей казалось, будто она пьяна, будто пила сегодня и не чай вовсе, а игристое шампанское. Наконец-то череда поражений в ее жизни сменилась исполнением желаний, а все невзгоды преодолены. В Миколово она нашла подлинных друзей, ощущение осмысленности и эмоции, о которых уже и не мечтала. Путь к этому был тернист, но она ни о чем не жалела. Да, она чувствовала себя счастливой.

* * *

От: Кшиштоф Вернер krzysztof.werner@superfakt.pl

Кому: Борис Барчик borys.barczyk@superfakt.pl

Тема: Что там, черт побери, с твоим текстом?!

Борис, это последнее предупреждение. Или ты даешь материал на этой неделе, или нашему сотрудничеству конец. Мы не Национальный фонд здравоохранения, чтобы отправлять тебя в санаторий у моря. Я уже не уверен, стоит ли этот текст бабла, которое мы в тебя за эти два месяца вложили!

От: Борис Барчик borys.barczyk@superfakt.pl

Кому: Кшиштоф Вернер krzysztof.werner@superfakt.pl

Кшиштоф, я знаю, что вы уже долго ждете, но события все еще развиваются. У меня есть действительно хороший материал, но нужно еще над ним поработать, чтобы не испортить все. Пожалуйста, дайте мне еще немного времени. Вы не будете разочарованы.

Борис

Глава 21

Она приняла душ, подпевая доносившимся из радио хитам, высушила волосы, сделала легкий макияж и, достав из кладовки бутылку испанского игристого вина (шампанского, увы, не нашлось), будто на крыльях помчалась в пансионат. Никем не замеченная, тихонько прокралась в кухню и собиралась было заговорить, но предпочла осторожно выйти. В кухне Кася с самым сердитым лицом, какое только можно себе представить, перемешивала в кастрюле мясо для мусаки, стуча деревянной ложкой о посудину так, словно та и впрямь была в чем-то виновата. У печи на деревянном стуле сидел Тео: недовольно кривясь, он руководил всеми присутствующими.

— Касья, это неправильный способ, ты это плохо дьелаешь, я тебье столько раз говорил! В мусаке должна быть не баранина, а ягнятина. Для грека это — как… как предательство! Представь, ты дьелаешь варьеники с капустой, но вместо капусты у тебя папоротник! А ты, — обратился он к внезапно оробевшей помощнице по кухне, — дай мне попробовать авголемоно.

Марыся дрожащей рукой подала шефу ложку лимонного супа. Тео в лечебных перчатках еще не мог ничего брать в руки, поэтому лишь хлебнул супа из ложки — и снова скривился. Женщина побледнела. Тео начал причмокивать, словно сомелье на дегустации вина. После довольно длинной паузы, которая бедной кухарке показалась вечностью, он велел:

— Добавь кайенского перца, иначе я себье этого не представляю!

Кася шарахнула ложкой о крышку и бросила на мужа убийственный взгляд, после чего вытерла руки о фартук и заявила:

— Я ухожу!

— Куда ты идьешь? Не сейчас, еще мусака не готова!

Тео даже не почувствовал, что обстановка в кухне накаляется и в ней становится так же горячо, как и в духовке, в которой готовятся запеканки под соусом бешамель.

Кася закатила глаза и, не говоря ни слова, вышла из кухни. И тут же наткнулась на притаившуюся за дверью Сабину, которую невероятно позабавило то, что происходило в кухне.

— Я убью его! — без излишних вступлений заявила Кася. — Вот прямо сейчас я лично его укокошу! Пойдем, прогуляешься со мной, мне необходимо проветриться, а не то я ткну Тео вилкой в глаз. С тех пор как вернулся, он непрестанно сидит в кухне и всех поучает! Как будто чертов ресторан не работал отлично, пока он торчал в больнице. Не могу выносить этих постоянных замечаний! Ох!

Сабина, давясь смехом, послушно шла за подругой. Уже за порогом Кася заметила в ее руках зеленую бутылку.

— А это еще по какому случаю? — удивленно спросила она.

— Я хотела сразу войти и сказать вам, но когда увидела Тео в действии, мне стало так смешно, что пришлось сначала успокоиться. Ты меня поймала.

— Я и впрямь за себя не ручаюсь, если он не образумится. — Кася вздохнула, возводя глаза к небу. — Так говори же, дорогая, что мы празднуем?

— Мою свободу! Пойдем назад, я сегодня угощаю всех.

Уже через час бутылка была опорожнена — в этом приняли участие все, кроме Тео, которому пока было запрещено употреблять алкоголь, — и по просьбе Каси открыли следующую. Обстановка разрядилась, все были безмерно рады счастью Сабины. Они ведь отлично знали, как сильно ее в последнее время удручали проблемы.

— Вот видишь, нужно верить, что все будет хорошо. Даже в самых трудных ситуациях. — Кася крепко обняла подругу.

Тео выразительно кашлянул, и все посмотрели на него.

— Извинитье, что у меня нет бокала в руках и что я не встаю для тоста, извини, Шабинка, — начал он, после чего жестом велел молчать запротестовавшей было Сабине. — Я хочу произнести тост за нашу лучшую подругу Шабину. Она не оставила нас в бедье, хотья у нее самой была масса серьезных проблем. У нас в Греции о таких людях говорят— axiopisto filo.

— Надежный друг, — вставила Кася.

— Да-да, — подтвердил Тео. — Шабина, мы тебья любим и навсегда останемся твоими должниками. Храни тебья Бог. Yia mas![57] — Он поднял перебинтованную кисть, будто держа в ней бокал.

— За наше здоровье! — ответили присутствующие, чокаясь между собой.

Сабина отпила глоток и вдруг обвела всех взглядом.

— Погодите, погодите, — проговорила она, — почему у меня такое впечатление, будто мы прощаемся?

— То есть как это? — нерешительно отозвалась Кася. — А разве мы не прощаемся?

— А почему мы должны прощаться? — Лицо Сабины выражало верх изумления. — Вы меня увольняете или что?

Загоракисы переглянулись.

— То есть даже теперь, когда твои проблемы решены и стало ясно, что своих денег ты не потеряешь, и Тео уже вернулся, ты все равно хочешь у нас работать? — В голосе Каси слышалась недоверчивая радость. — Сабина! Это же супер!

— Господи, а вы в самом деле думали, что может быть иначе? — Писательница наморщила брови и громко рассмеялась. — Конечно же, я остаюсь с вами! Должен же кто-то следить, чтобы Тео не стоял ни у кого над душой и не заглядывал во все кастрюли, пока полностью не выздоровеет!

В этот вечер Сабина возвращалась домой с легким сердцем. Под конец дня в «Афродиту» забежал Борис, которому девчонки из кухни успели пересказать все хорошие новости.

— Браво, Сабина! — воскликнул он, увидев ее. — И как же тебе удалось все это провернуть?

— Есть определенные способы, — загадочно улыбнулась она, а поварихи подтолкнули друг друга локтями:

— Мозгов у пани Сабинки хватает, верно ведь?

Борис бросил на нее такой взгляд с поволокой, что она даже молча подала ему знак, чтобы он опомнился. А уже попрощавшись со всеми и закрывая за собой дверь пансионата, услышала сигнал телефона. Достала его из сумки и увидела сообщение от Бориса:

Ты такая сексуальная, когда одерживаешь победу.

Хочешь отпраздновать со мной?

Буду после 22. Целую куда обычно.

Я тоже.

Улыбаясь, Сабина спрятала телефон в сумочку и чуть ли не танцуя направилась в сторону дома. Снова она радовалась тому, что все наконец-то складывается так, как она желала. Во-первых, близится весна. Во-вторых, она встречается с молодым богом секса. В-третьих, теперь она работает с замечательными людьми и обожает свою работу. В-четвертых, она СВОБОДНА! Ей хотелось петь от счастья.

Дорога, ведущая из городка, уже перед самым ее домом делала небольшую петлю к пляжу. Пройдя поворот, Сабина увидела кого-то на крыльце. Поскольку стемнело уже эдак с час назад, она не могла издалека разглядеть, что же это за таинственная фигура. Тревога подступила к горлу. «Опять, черт побери?» Она уже успела позабыть о страхах, терзавших ее в первое время после переезда в Миколово, когда ей казалось, что все за ней следят. Кем бы ни был непрошеный гость, его визит не предвещал ничего хорошего.

Сабина ускорила шаг. Фигура в темноте шевельнулась, и включился светильник с датчиком движения, висевший над входом. Страх покинул Сабину, но предчувствие проблем отнюдь не исчезло: на крыльце ждала Ружа. Прибыла прямиком из США.

* * *

Дочь уже какое-то время не общалась с ней. Собственно говоря, с того памятного разговора, в котором она сообщила, что обожает Доброхну, она ограничивалась электронными письмами, содержавшими лишь напоминания о финансах. В электронном ящике Сабины регулярно появлялись письма, озаглавленные, к примеру, «1487 $», текст которых был следующим: «Отправь ASAP[58]». И это, в общем-то, все. Сабина порой еще пыталась пробиться к своему единственному отпрыску — то по скайпу, то отлавливая Ружу в интернет-чатах, — но девчонка оставалась непреклонной и упрямо отказывалась разговаривать с матерью. Тем сильней шокировало Сабину ее сегодняшнее появление на крыльце домика в Миколово.

— Ружа? — нерешительно пробормотала Сабина, словно увидела привидение.

— Ну а кто ж еще, God damn it?[59] — По такому ответу писательница узнала бы свою дочь даже в кромешной тьме. — Я мерзну здесь уже fucking hour[60].

— Ружа, но почему ты меня не предупредила? — Сабина принялась лихорадочно искать в карманах ключи, а про себя думала: «Да уж, если я полагала, что теперь буду спокойно писать книгу, то крупно ошиблась».

Девушка в объемной шерстяной шапке, натянутой до бровей, исподлобья бросила на мать исполненный безграничного презрения взгляд и, судя по всему, решила ничего не объяснять. Она молча стояла, засунув руки в карманы пальто, наверняка модного в Нью-Йорке, но не слишком-то соответствующего природным условиям в маленьком приморском городке: его длинные прорезные полы подметали с земли все, что попадалось на пути. Пальто придавало Руже несколько бомжеватый вид, что еще сильнее огорчало материнское сердце. Пока Сабина нервно шарила по сумке в поисках ключей, которые, как назло, словно из вредности изволили завалиться на самое дно, Ружа смотрела на нее так напряженно, что той казалось, будто этот взгляд прожигает в ее спине дыру.

«И мы даже не обнялись! — думала Сабина, вставляя ключ в замок. — Не виделись столько месяцев, а даже не чмокнули друг дружку в щеку». Но стоило ей взглянуть на дочь уже в освещенном коридоре, как мысли о поцелуях и объятиях тут же испарились. Ружа так скривила физиономию, будто как раз сосала самый кислый лимон в мире. Она сняла шапку и намокшее снизу пальто, подала его матери и молча прошла в гостиную. Сабина, наблюдая за ней все более удивленным взглядом, увидела, что под белой тоненькой футболкой на ней нет бюстгальтера, а на плече, выглядывавшем из-под футболки, красуется татуировка — некое животное, сочетавшее в себе черты козла, змеи, летучей мыши и, кажется, тигра. Татуировка шла через всю спину на плечо и оканчивалась высоко на шее сзади — там, где у людей должны расти волосы. Увы, даже этот банальный факт Ружа поставила под сомнение: она обрила голову по диаметру, оставив только волосы спереди и на макушке и стянув их в хвостик. Хвостик был зеленого цвета. Сабина вздохнула: ее хорошенькая дочка выглядела как смесь воинственного казака и персонажа комикса о Бэтмене — то есть не лучшим образом. Тем не менее, повесив одежду на вешалку в прихожей и продолжая делать хорошую мину при плохой игре, писательница решила дать их отношениям очередной шанс.

— Ну, рассказывай, дорогая, что у тебя нового.

Она села на диван напротив кресла, в котором развалилась Ружа.

Девушка выразительно подняла брови.

— That’s unbelievable[61]. Ты ничуть не изменилась, — надменно произнесла она, и Сабина почувствовала, что ее оставляют силы. — Может, ты все-таки спросишь, не хочу ли я какой-нибудь food[62]? Может, я с голоду умираю? But for you it doesn’t matter[63]. Классика. — Она театрально возвела глаза к потолку, а у ее матери тем временем все внутри переворачивалось.

— А ты голодна? — слабым голосом спросила Сабина.

— Нет.

Зеленоволосая особа в кресле пожала плечами. Сабина огромным усилием воли удержалась от того, чтобы не броситься на нее и не оттаскать за эти отвратительные патлы.

На какое-то время воцарилась тишина: мать ждала, что будет дальше, а дочь с равнодушным выражением лица осматривалась вокруг.

Наконец заговорила первая из них:

— Ладно, может, пояснишь, откуда ты здесь взялась? Насколько мне известно, ты должна быть в Штатах. Несколько дней назад я перевела кучу бабла на банковский счет твоей школы.

Услышав, как это прозвучало, Сабина и сама съежилась. Она вовсе не хотела, чтобы дочери показалось, будто мать упрекает ее за то, что она приехала. Но из-за несносного поведения Ружи и Сабина теряла контроль над тем, что говорила.

— Ох, for fuck sake[64], ты, как всегда, только об одном: бабки, бабки, бабки… — Ружа встала и принялась ходить по гостиной, рассматривая фотографии и безделушки с такой миной, будто они были сделаны из собачьего дерьма. — А ведь есть и иные ценности, Сабина. К примеру, искусство. — Она направила на мать обвиняющий взгляд. — Я приехала в Польшу, чтобы играть. That’s that[65]. Роман Полански — это имя тебе о чем-то говорит? — бросила она вопрос в пустоту, не ожидая, судя по всему, ответа.

У ее матери тем временем кровяное давление поднялось до критического уровня. Сабине казалось, что она красная как свекла, а маленькая жилка, пульсирующая на лбу, сейчас лопнет и на этом завершится ее бренная жизнь.

— Мистер Полански ищет в нашей стране актрису на роль девочки-подростка для своего нового фильма[66].

— Э-э-э… — это все, что смогла в тот момент выдавить из себя Сабина.

— Это будет story about sex[67].

— Ага, интересно…

— Про teenage girl[68], которая упрямо лезет в постель к зрелому мужчине, человеку искусства. Понимаешь, хочет сделать карьеру через секс. — У Сабины потемнело в глазах. — Кастинг будет в Варшаве next week[69]. То есть предварительный уже был, но меня они не очень-то разглядели, stupid bastards[70]. Они попросту не дали мне шанса, болтают какой-то bullshit[71], мол, участвовать могут только актрисы, приглашенные режиссером, — глазом не моргнув, продолжала Ружа с видом кинозвезды, стоящей на красной дорожке. — Но я так просто не сдамся. И ты можешь мне помочь. Наконец-то хоть в чем-нибудь будешь полезна, you know[72]. Эта твоя Люцина, так или иначе, знакома со всеми, doesn’t she?[73] Так пусть устроит все так, чтобы мне дали попытку, right?[74] — Эта девчонка могла без зазрения совести переходить от вычитывания матери до постановки перед ней самых что ни на есть замысловатых задач.

Сабина напрягла все оставшиеся силы, чтобы сохранить остатки душевного равновесия. Ей удалось не повысить голоса.

— Я рада видеть тебя, правда. Но неужели обязательно было ехать сюда, за столько километров? Не проще ли было остановиться в Варшаве, у отца? Ты могла бы позвонить, и я бы приехала на несколько дней.

Щуря глаза, Ружа всматривалась в нее буравящим взглядом.

— Ты вообще сама-то слышишь, что говоришь? Я должна была толкаться в этой тесноте, на Хомичувке? Сколько там метров? Тридцать? Are you joking?[75]

Она направилась в кухню, осмотрелась там, подошла к холодильнику и достала бутылку вина.

— Штопор у тебя есть? — как ни в чем не бывало спросила она, затем, не ожидая ответа ошарашенной матери, принялась по очереди открывать кухонные ящики и, найдя необходимый предмет, откупорила бутылку. Достала бокал, налила себе до краев, после чего вернулась в гостиную. Мягко опустившись на диван, бросила взгляд на Сабину, у которой в душе кипели самые что ни на есть противоречивые эмоции и мысли, преимущественно о том, как бы наказать девчонку. Наблюдая за этой бесстыжей соплячкой, огромными глотками поглощающей ее припрятанное для особых случаев вино, Сабина чувствовала, что как мать потерпела сокрушительное поражение.

«Стоп-стоп, для особых случаев? — сквозь туман абсурда, окутавший ее дом с появлением Ружи, пробилась мучительно верная мысль. — Борис! Срочно надо отменить встречу!» И как раз в тот момент, когда она бросилась искать телефон, раздался звонок в дверь.

— Вот б**, ё** в рот, — украдкой выругалась Сабина и побежала в прихожую. Приоткрыв дверь и увидев Бориса, она простонала: — Господи Иисусе…

— Вот и нет, это всего лишь я, Борис. — Он весело улыбнулся, даже не догадываясь об угрозе.

— Борис, не сейчас, я прошу прощения, но уходи, потому что…

Именно в этот миг из-за ее плеча вынырнула Ружа, которая при виде Бориса воскликнула:

— Кого это ты здесь прячешь? Let him in![76]

Сабина знала: любой ценой нужно выходить из этого чудовищно неловкого положения. Она отстранилась от двери, открыла ее шире и, постаравшись придать своему лицу самое что ни на есть нейтральное выражение, произнесла:

— Борис, познакомься, это моя дочь Ружа. Ружа, это Борис, мой сотрудник.

Девушка окинула его испытующим взглядом. Он, обескураженный ее присутствием, поначалу не мог понять, как себя вести, но быстро сориентировался и загладил неловкий момент широкой улыбкой.

— Ты забыла это в «Афродите». — Переведя взгляд с дочери на мать, он как ни в чем не бывало протянул Сабине ключи, вовсе не принадлежавшие ей. — А ведь они тебе нужны.

Мысленно поблагодарив его за эту вполне удачную уловку, она тут же вошла в предназначенную для нее роль:

— Господи, а я уже испугалась, что где-то их посеяла. Спасибо тебе!

Но Ружа так легко не сдавалась:

— Ты не пригласишь гостя войти?

— Нет-нет, я только зашел отдать ключи и уже бегу. Рад был с тобой познакомиться. Пока! — сказал Борис, после чего развернулся и исчез в темноте.

Сабина с чувством облегчения закрыла дверь.

— Неплохие у тебя сотрудники, — заметила дочь с глуповатой улыбочкой. — Видел бы его Анджей!

Не ожидая ответа, она направилась на поиски ванной, а найдя, оккупировала ее на целых два часа.

Сабина постелила ей в комнате для гостей и отправилась спать, даже не смыв макияжа. Она была вымотана.

Глава 22

Ночью Сабина почти не сомкнула глаз. Присутствие Ружи, спавшей в соседней комнате, пробуждало в ней противоречивые чувства. «Да ведь это моя родная дочь, — силилась она унять пронизывающую тревогу, — я радоваться должна, что она приехала, мы же так долго не виделись». Но обманывать себя она не могла: они уже давно не были близки друг другу, а происшедшие несколько месяцев назад события — скандал с таблоидами и все с этим связанное, — отдалили их друг от друга еще сильнее, и всякая попытка найти общий язык оканчивалась гнетущим фиаско. Вторжение Ружи в ее упорядоченный мирок не могло закончиться ничем, кроме проблем. Впрочем, Сабина и сама не знала, почему появление дочери вызывало в ней такой испуг и лишало ощущения безопасности. Какая из ее жизней была подлинной — та, старая, в которой у нее была семья, или эта, новая, построенная наперекор прошлому?

Темнота, окутывавшая спальню, начала понемногу редеть. Рассвет осторожно проникал сквозь густую завесу ночи. Было пять утра. Сабина, хоть и чувствовала себя так, точно ее сняли с креста, а в глаза швырнули горсть песку, все же решила отправиться на пробежку. Она знала: это прибавит ей энергии, а энергия — единственное, что поможет как-то пережить этот день.

Сабина спустилась вниз. На диване она увидела закутанную в одеяло Ружу: та сидела по-турецки, на ее лицо падал отсвет экрана планшета.

— Тоже не можешь уснуть?

Девушка подняла на нее скептический взгляд.

— У нас еще даже не midnight[77]. Это не мой time to sleep[78].

«Ишь ты — „у нас“! Коренная жительница Нью-Йорка выискалась, — ехидно подумала Сабина, но тут же упрекнула себя за это: — Нет, отставить. Эдак и впрямь между нами будет один сплошной кошмар. Нельзя же цепляться к каждому слову. Надо попытаться общаться доброжелательно. Я во всяком случае попытаюсь, как бы там ни было».

— Не хочешь побегать со мной по пляжу? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно дружественнее, но дочь посмотрела на нее так, словно она только что предложила ей медузу на завтрак. — О’кей, пойду сама, — весело бросила Сабина.

Она решила держаться и не реагировать на раздражающее поведение Ружи. Она, Сабина, все равно будет функционировать нормально и не позволит испортить себе настроение.

Вернувшись, она застала дочь на том же месте и в том же положении.

— Сеть здесь могла бы быть и получше! — рявкнула девчонка. — Два раза у меня прервалась связь.

И это было все, что она хотела сказать.

«Раз, два, три, четыре… — мысленно считала до десяти Сабина. — Легко мне не будет, но я справлюсь», — подбадривала она себя перед битвой, в которую неизбежно должен был превратиться ближайший период времени (да, кстати, насколько долгим он будет, интересно?), пока им предстояло жить вместе.

— Я иду на работу, ты со мной? Покажу тебе пансионат, а ты съешь самый лучший завтрак в своей жизни.

Пребывать в обществе дочери целый день вовсе не было верхом ее желаний, но она изо всех сил старалась воплотить свой план в жизнь и наладить с ней отношения.

— Ты ходишь на работу? Это что-то новенькое, — донеслось с дивана.

Этот парадокс был весьма забавен и, по мнению Сабины, вполне достоин серьезного научного труда: почему дети, сами претендующие на имидж бунтарей, живущих против течения, требуют от родителей, чтобы те вели себя по установленным образцам и вписывались в общепринятые рамки? Ружа, которая разве что во времена своей начальной школы застала Сабину ходившей на работу каждый день, никогда не считала истинным трудом занятие, которому посвящала себя ее мать, ведь писать означало в основном сидеть дома за компьютером. Казалось, девчонка не способна объединить причинно-следственной связью эти два элемента: те часы, которые проводила Сабина, отстукивая пальцами тысячи знаков (и неважно, что иногда она делала это в халате, сидя на диване), и плоды ее деятельности, благодаря которым их уровень жизни был таким, каким он был, и не ниже. Для Ружи все это — их прекрасная квартира в превосходном районе, отдых несколько раз в году в любой точке земного шара, исполнение все новых прихотей, — было просто некоей изначальной данностью. Сабина воспринимала этот факт как один из своих крупнейших провалов в воспитании дочери.

Кроме того, до белого каления ее доводило то, что дочь, презирая все, чего сумела добиться мать, тем не менее пользовалась этим всем без зазрения совести. И Сабина, даже соглашаясь в глубине души, что успех пришел к ней достаточно легко, так, что она сама не смогла до конца постичь этот феномен, все же не могла смириться с неблагодарностью Ружи. Девчонка на блюдечке с голубой каемочкой получила комфортную жизнь — исключительно благодаря матери, которая «сидела дома, попивая кофе и покуривая сигаретки», — и ни капли этого не ценила. Сабина не могла такого понять, и именно это, несомненно, представляло собой одну из главнейших причин их ссор.

— Ладно, пойду с тобой в этот пансионат, — вдруг, к удивлению Сабины, произнесла дочь, не отрывая взгляда от планшета.

«Вот я и доигралась», — промелькнула у Сабины ехидная мысль. Теперь целый день перед глазами у нее будет торчать крайне критично настроенная дочурка.

Это было очередное тяжкое испытание. Ружа, которую Сабина, как бы там ни было, все же хотела продемонстрировать друзьям и похвастаться ею, вела себя точно капризная принцесса, хотя все общались с ней тепло и никто не проронил ни малейшего замечания относительно ее, мягко говоря, необычного внешнего вида. Разумеется, она пренебрегла утепленной курткой-аляской, которую подсунула было ей Сабина, — девушка не желала отказываться от своего богемного пальто, не говоря уж об остальных шокирующих деталях образа.

— Эй, попрошу меня не дурить, ты ей не дочка, ты, навьерное, шестра? — К своим приветственным возгласам Тео присовокупил похлопывания по спине, и девушка отступила на шаг назад. — Что ты будьешь ешть?

— Спрашиваете, что я буду есть? — переспросила Ружа, намеренно громко и четко произнося каждый звук и подчеркивая этим дурной выговор Тео. — Спасибо, я не голодна. Впрочем, не думаю, что у вас здесь имеется что-нибудь подходящее для меня. Я ем только organic food[79], а в последнее время стараюсь вообще перейти на raw food[80], — надменно заявила она.

— О, и правда, raw у нас не очень-то… — принял озабоченный вид Тео. — Разве что ты любьишь сырую ягнятину, ха-ха-ха! Это мы тебье подадим с удовольствием.

Ружа не сочла нужным отреагировать на это предложение, а хлопотавшая в зале Кася послала подруге многозначительную улыбку. Она мигом поняла, с какими проблемами приходится иметь дело Сабине. Та над головой дочери переглянулась с Касей и закатила глаза, и это даже принесло ей небольшое облегчение.

Она отвела дочь в конторку — хотела освободить остальных от ее утомительного общества, поскольку девчонка вела себя точно измотанная жизненными тяготами чертовски вредная старушка.

— Ну и чем ты здесь, собственно, занимаешься? — спросила Ружа, осматривая мини-кабинет.

— Помогаю друзьям управлять этим заведением. Составляю график работ, планирую покупки, слежу за оплатой счетов — ну, всякие организационные моменты. Ну и много общаюсь с постояльцами, чтобы знать, что им по душе, а что не очень. Мы с Касей и Тео все время что-то выдумываем, чтобы улучшить то, что есть сейчас.

— Boring![81] — Девушка подавила зевок и недоверчиво посмотрела на мать. — Ну и перемена с тобой случилась! Откуда такое желание поиграть в хозяйку? Ты же отродясь ничего не делала по дому.

Сабина потеряла дар речи. Она ничего не делала по дому? Ну, может, ее и впрямь трудно было назвать идеальной домохозяйкой, но как у этой соплячки язык поворачивается предъявлять ей такие упреки? С тех пор как Ружа вошла в переходный возраст, она ведь и пальцем не пошевелила, чтобы помочь в чем-нибудь, что не касалось бы ее непосредственно! Действительно, когда Сабина была еще замотанной журналисткой, в их доме царил некий хаос — за уборку она принималась лишь тогда, когда кучи сваленных предметов начинали опасно покачиваться. Кроме того, нередко им случалось есть готовые блюда из кулинарии, но ведь и они, так или иначе, не сами собой появлялись в холодильнике. А когда Сабина стала уже популярной писательницей, ей не обязательно было заниматься домом лично — она могла позволить себе оплачиваемую помощницу и не видела ничего дурного в том, чтобы такой возможностью пользоваться. Но, разумеется, когда сам ни о чем не заботишься, то даже не осознаешь, что кому-то все же приходится все это для тебя организовывать.

— Я столько лет сидела дома, в обществе разве что моих вымышленных персонажей, что теперь такая динамичная работа мне только в радость. — Она решила не поддаваться на провокацию и спокойно пояснить Руже, почему так полюбила пансионат. — Здесь все время что-то происходит, каждый день не похож на предыдущий. А что самое главное — я очень сблизилась с людьми, с которыми работаю. — Она все не теряла надежды пробудить наконец в дочери хоть какие-то человеческие движения души.

Но надежда оказалась иллюзорной. Девчонка надула губы.

— Небось, с этим lover boy[82]? — Она улыбнулась неприятной улыбкой.

— Оставь эту чушь. — Сабина сумела выдержать взгляд дочери. Прояви она хоть тень слабости — это был бы конец. — Не могла бы ты хоть иногда отбрасывать свой цинизм? Если ты и дальше будешь на все и на всех плевать, тебе придется очень нелегко в жизни.

Но Ружа лишь пожала плечами, и Сабина почувствовала, как силы вдруг покинули ее.

— Знаешь что, не стоит весь день мучиться, раз уж тебе здесь так не нравится. Возвращайся домой, или, я не знаю, сходи на пляж, хотя пляж — это для тебя наверняка слишком банально… В общем, делай то, что тебе хочется. Но я не желаю, чтобы ты так отвратительно вела себя с людьми, которые мне дороги.

— Да нет, я все же останусь. Вообще-то я могу съесть breakfast[83]. — Дочь опять огорошила ее, развернулась и ушла, оставив ее одну в крохотной каморке.

«Эта девчонка меня замучает! Если до конца дня меня не хватит удар, это будет чудом».

Какое-то время Сабина наслаждалась тишиной, воцарившейся после исчезновения Ружи. Но все равно она знала, что дышать полной грудью не может. Пока дочурка-чертовка рядом, Сабина вынуждена передвигаться по минному полю. «Надо найти для нее какое-то занятие, чтобы она не торчала здесь все время. Ничего хорошего из этого не выйдет, — думала она. — Вот что: позвоню-ка я Анджею. Пускай он велит ей возвращаться в Варшаву. Раз уж они друг друга так облизывают, а Доброхна такая замечательная, так пусть Ружа с ними и живет». Но этот план Сабина вынуждена была отбросить, не успев даже как следует обдумать: любовь Ружи к комфорту не оставляла шансов, что она согласится отправиться на Хомичувку. «А может, действительно обратиться к Люцине? Пускай она устроит ей этот идиотский кастинг, все равно ничего из этого не выйдет, а соплячка, по крайней мере, не будет сидеть у меня на голове и отравлять мне жизнь». Но стоило Сабине об этом подумать, как ее тут же залило волной жгучего стыда. «Я самая ужасная мать в мире! А поскольку и Ружа на конкурсе самых ужасных дочерей вполне могла бы рассчитывать на призовое место, мы с ней попросту друг друга стоим!»

И тут очередная мысль заставила ее вскочить из-за стола. Надо как можно скорее объяснить ситуацию Борису. Пока Ружа здесь, нужно объявить абсолютное эмбарго не только на домашние свидания, но и на все тайные пересечения тет-а-тет на работе, на поглаживания украдкой и сорванные на бегу поцелуи, когда никого нет поблизости.

Она направилась в кухню, намеренно с черного хода, чтобы не проходить через ресторан и не наткнуться на Ружу. Но первым человеком, которого Сабина увидела в кухне, оказалась именно… Ружа. Она стояла за спиной у Бориса на опасно близком, с точки зрения Сабины, расстоянии — то есть почти висела на нем.

Парень составлял блюдо de marisco[84] — авторскую комбинацию закусок родом как с балтийского побережья, так и из Средиземноморья.

— При твоем-то лице и теле? Я уже вижу тебя на рекламных плакатах Таймс-сквера, — рассуждала она у него над ухом. — Кляйн[85] все время делает ставку на традиционную мужскую внешность, плевать он хотел на эту моду на женоподобных. Хорошо очерченная челюсть, выразительный взгляд, идеально скульптурная грудь, ну и кое-что в штанах — мы же говорим об underwear commercial[86]. Смотрю я на тебя и вижу — все совпадает. У тебя есть шанс, bro[87].

«Господи Иисусе, неужели я это и взаправду слышу?» Наблюдать за таким нескрываемым флиртом в исполнении собственной дочери — это было уже слишком.

— Ты считаешь? — Кажется, в голосе Бориса прозвучала кокетливая нотка?! — Я никогда не пробовал позировать фотографам. Не думаю, что у меня получилось бы.

— Не попробуешь — не узнаешь, darling[88]. Я торчу в Нью-Йорке уже немало времени, вращаюсь среди всех этих людей. Я знаю, кто годится, а кто нет. New York is the center of universe[89], старик. Fame[90] или бабки открывают перед тобой любые двери. А если ты попадешь в большую рекламную кампанию, то получишь и первое, и второе. Будешь гулять на вечеринках с самыми красивыми и талантливыми людьми мира. Все захотят с тобой познакомиться. Exciting, isn’t it?[91]

— Наверняка. — Он обернулся к ней, улыбаясь, и подмигнул, а Сабина почувствовала укол в сердце.

Ружа не отступила назад — не дала ему пройти.

— Хочешь кальмаров? — спросил он, кивая на блюдо, которое держал в руках.

Девушка с видом искусительницы взяла пальцами жареного моллюска и медленно, чувственно отправила его в рот. Борис улыбнулся еще шире и обошел ее, направляясь в зал. Она посмотрела ему вслед и тряхнула своим зеленым хвостом, завязанным сегодня высоко на макушке. Усмехнулась.

— Пани Сабинка, будем вводить что-нибудь новенькое в меню на следующую неделю? — окликнула Сабину Марыся, направляясь от гриля к кладовке.

Она время от времени бросала недовольные взгляды на Ружу — явно не была рада присутствию на своей территории этой девчонки-чудачки, которая с утра важничала так, точно была у себя дома.

Сабина вздрогнула: она и внимания не обратила, что в кухне есть кто-то еще.

— Да… то есть я думаю, что да. Я еще поговорю с Касей и Тео, но ты права — давно пора запланировать что-то новое, — дала она вполне осмысленный ответ, хотя сердце у нее бешено колотилось, а ноги были будто ватные.

Ружа посмотрела на нее.

— О, hi[92]. Давно ты здесь?

— Достаточно.

— Классный этот Борис! Чего он киснет в этой сраной глуши? — с бесстыдной улыбочкой проговорила девушка.

— Ружа… — Сабина чувствовала, что теряет над собой контроль. — Прекрати немедленно.

— What’s the matter?[93] Может, ты опять забыла, но— hello![94]— я уже adult, right?[95] — Она высоко подняла брови.

— Ружа! — Сабина невольно повысила голос. — Ты моя гостья! Ты приехала сюда неожиданно, не соизволив даже предупредить, и единственное, что ты делаешь, — это устраиваешь здесь бардак! Борис мой сотрудник. Твое поведение совершенно… совершенно неприемлемо! — Она яростно выплевывала слова, даже не надеясь, что они возымеют свое действие.

— Сотрудник… О’кей, — Ружа язвительно усмехнулась. — Не понимаю, почему ты так нервничаешь. У него и в самом деле ох** тело, так почему бы мне немного не поразвлечься? Сабина, — она вдруг сменила тон на серьезный, — ты ведь не чувствуешь себя shocked[96], что я занимаюсь сексом? Не думаешь же ты, что я до сих пор virgin[97], нет?

— Я прошу тебя только об одном: держись от него подальше. — Говорить дальше у Сабины не было сил. Она вышла из кухни с ощущением беспомощности.

В конторку она зашла, только чтобы взять куртку. Ей нужно было немедленно подышать свежим воздухом.

— Пани Сабина, можно вас на одно словечко? Я осмотрел тот кран в двенадцатом номере. — Как назло, по пути попался сантехник, который уже несколько дней проверял трубы после недавнего ремонта крыши.

— Не теперь, пан Хенек, поговорим потом, — бросила Сабина, проходя мимо него. Она боялась, что сейчас расплачется, вот прямо здесь.

Она поспешила прочь. В глазах рябило. «Нет, только не это! Умоляю, это уже чересчур. Или это какое-то долбаное наказание мне за то, что все наконец-то начало складываться? А может, за то, что я не сдержала примитивного влечения? Думать вагиной, а не головой, всегда чревато, рано или поздно расплата должна была наступить». Хватило одной минуты — той самой, когда она увидела их вместе, — чтобы Сабина потеряла уверенность в себе. Хуже уже некуда. Картины того, что могло произойти между этими двумя, отнимали остатки самообладания. «Она молода, свежа и, несмотря на все эти чудаковатые штуки на голове, очень привлекательна. Наверняка парням она нравится. Тем более если поощряет их вот таким непосредственным образом. Только дурак бы не воспользовался, — безнадежно думала Сабина. — Ведь между ними больше общего, чем у меня с Борисом. Мы, в конце-то концов, даже и не пара, ничего друг другу не обещали…» Она чувствовала, как падает в самую черную бездну. Она не знала, что ужасает ее сильнее: осознание, насколько больно от одной лишь мысли об измене Бориса, или гротескность самой ситуации: она вынуждена конкурировать с собственной дочерью. Как жалко это выглядит! «Вот б**, и по заслугам мне!» Но, как ни старалась, Сабина не могла больше сдерживать слезы. «Если бы я с самого начала думала головой и оборвала все, пока ничего не произошло, я бы уберегла себя от этого кошмара. Законченная идиотка!» — казнила она себя.

Предавшись отчаянию, Сабина и не заметила, как прошла всю лесную дорогу и оказалась у спуска к пляжу. Осмотрелась — вокруг ни души, лишь волны и легкий ветер. Теперь она шла по песку, ботинки утопали в нем, но она, спотыкаясь, шла вперед и вперед. Из горла вырвалось сдавленное рыдание. Остановившись посреди широкой полоски пляжа, Сабина расплакалась от души. Она плакала все громче и громче, наконец набрала в легкие воздуху и завопила во все горло. И еще раз. Старалась выкричать это душащее чувство унижения. Опершись руками о колени, орала из глубины нутра.

После этого Сабина почувствовала себя немного лучше — достаточно, чтобы вернуться к людям. Но она не имела ни малейшего понятия, что делать дальше. Когда Руже чего-то хотелось, удержать ее от этого было примерно так же легко, как усмирить ураган. Не станет же она умолять дочь оставить парня в покое! Нет, до этого она не унизится. И Сабина решила вести себя обычно — да уж, легко сказать! Но задача оказалась еще труднее: по пути в конторку ее остановил голос, принадлежавший, конечно же, Борису.

— Эй, куда ты подевалась? С утра тебя разыскиваю.

Она вошла в конторку, он за ней. Сабина поискала глазами что-нибудь, чем можно занять руки. Подняла крышку ноутбука, переложила папку-сегрегатор со стола на полку. Избегала его взгляда.

— Как тебе известно, приехала моя дочь… — наконец начала она и откашлялась, голос был неожиданно чужим. — Мы должны перестать общаться. Полностью. Никаких встреч, никаких бесед, даже здесь. Разговоры только по работе.

— Похоже, ты немного перебарщиваешь. — Борис подошел ближе и потянулся к ее волосам, чтобы убрать прядь за ухо.

— Нет! — Она отпрянула. — Похоже, она обо всем догадалась.

— Сабина, — осторожно начал он, — может, ничего плохого не случится, если она узнает правду?

— Нет, нет… Ты, наверное, шутишь! — Сабина чувствовала себя совершенно потерянной. Не знала, как себя вести по отношению к нему. — Я вас видела! — наконец вырвалось у нее, хотя она вовсе не намеревалась перед ним раскрываться.

— Что? Кого?

Она зажмурилась. Этот разговор становился невыносимым. Но пути назад уже не было.

— Тебя с ней. Вы флиртовали.

— Ты ведь не всерьез говоришь? — Борис весело взглянул на нее, а она закусила губу и принялась перекладывать бумаги на столе. — Это же смешно! Ружа забавная, эти ее фразочки — точно из сериалов о пресыщенных барышнях из Нью-Йорк-сити. Но ведь я никогда в жизни…

Перед Сабиной вновь предстала эта картина: Ружа стоит вплотную к нему, а он то и дело посылает в ее сторону искрящиеся, соблазняющие взгляды.

— Нам нужно сделать небольшой перерыв, — необдуманно произнесла она, возможно, под влиянием обиды, которая в этот миг перекрыла все другие эмоции. — Похоже, все у нас завертелось слишком быстро.

Борис сделался серьезным.

— Ты действительно так думаешь?

— Да, — ответила Сабина, хотя сердце ее в этот момент разбивалось на тысячи мелких осколков.

— Я не хочу, чтобы ты делала что бы то ни было вопреки своей воле. Я говорил это с самого начала. Поэтому я приму любое твое решение. По крайней мере, постараюсь… Но то, что ты говоришь, это бессмыслица.

Он больше ничего не сказал, только посмотрел так, что еще чуть-чуть — и она бы бросилась ему на шею. Но Сабина этого не сделала. И он ушел, а она осталась одна, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони.

На работе она долго не высидела. Провела разве что несколько срочных разговоров с поставщиками, условившись о пополнении запасов кладовой в ближайшие несколько дней, после чего решила, что не будет себя больше терзать. Пойдет домой, примет ароматическую ванну, выпьет вина. Ей необходимо расслабиться. Нужно немного выдохнуть после всего этого ада, который она сегодня пережила.

Увы, в этот день всё будто сговорилось против нее, и этому ее желанию тоже не суждено было исполниться. Проходя мимо ресторана, она сквозь широкие стеклянные двери увидела Ружу.

Ее дочь, будто назойливая собачонка, семенила за Борисом, передвигающимся с подносом по залу. Остановившись, Сабина изумленно констатировала, что девушка отказалась от своей просторной, балахонистой одежды. Сейчас на ней были облегающие штаны для бега и ярко-розовый топ, состоявший из эластичных полос, которые закрывали лишь то, что было необходимо. Вокруг бедер — перевязанная рукавами спортивная блуза, в руках — бутылка воды. Надо признать, что и татуировка в таком обрамлении выглядела вполне сексапильно, уж как минимум интригующе.

«Никогда не видела, чтобы она занималась спортом…» Сабину вновь обступили мрачные мысли, предаваясь которым она и вышла из пансионата. Прежде, чем она закрыла за собой дверь, со стороны кухонного черного хода показалась Кася, собираясь побежать за подругой, но остановилась, не сделав и шага. Она смотрела, как Сабина исчезает за дверью, подождала еще немного, соображая что-то, потом сжала кулаки и направилась в ресторан — на этот раз через парадный вход.

— Ружа! — сладким голоском позвала она, а когда девушка обернулась, поманила ее рукой. — Поди сюда на секундочку, хочу тебе кое-что сказать.

Неохотно оставив Бориса у двери в кладовку, Ружа подошла к Касе и вперила в нее нетерпеливый взгляд.

— Гостей Сабины мы всегда рады здесь видеть… — начала Кася.

— О’кей, супер.

Ружа уже отстранялась, чтобы поскорее вернуться к тому, что интересовало ее значительно больше, нежели пустая болтовня с местными тетушками.

— Но я все больше задумываюсь, должна ли терпеть в своем пансионате тебя.

Ружа широко раскрыла глаза.

— I beg your pardon?![98]

— Дитя мое, ты так долго живешь в этих Штатах? Двадцать лет, что ли? Забыла уже, как говорить по-польски? Знаешь, как смешно это звучит?

— Что тебе нужно, женщина? — агрессивно спросила девушка.

— Мне нужно донести до тебя, что мне не нравится, как ты обращаешься с Сабиной. И как ведешь себя с моими работниками — тоже. Кроме того, мне не нравится, что ты бегаешь за Борисом, как кошка в течке. Хоть немного уважай себя.

Ружа не верила собственным ушам. Почему эта чужая баба позволяет себе читать ей проповеди?

— Не поучайте меня, для этого у меня есть мать. Вторая мне не нужна.

Кася шагнула к ней.

— В моей семье недавно были проблемы. Такие, после которых можно было уже и не подняться. Твоя мать тогда очень нам помогла. И не думай, что это были всего лишь дешевые утешения в стиле «вы справитесь, все будет хорошо». Сабина сделала для нас очень многое, не ожидая ничего взамен. Мы любим ее. И я скажу тебе одно: я не стану спокойно смотреть, как ты ее ранишь. Когда через несколько лет ты поймешь, какую боль ей причиняла, то наверняка очень пожалеешь об этом.

Ружа прищурилась.

— Очень трогательно, — бросила она и пошла прочь, высоко подняв голову.

Кася глубоко вздохнула, глядя ей вслед. «Неужели мои милые крохи через несколько лет тоже станут такими?» — подумала она.

Возвращение домой не принесло Сабине желанного успокоения. В голову ей пришла лишь одна идея, как облегчить свое состояние. Два первых бокала белого вина она выпила залпом. Забравшись с бутылкой на диван и закутавшись в пушистый плед, она уже ощущала легкое покачивание и шум в голове, успокаивающий нервы. С каждым последующим глотком бушевавшая в ней буря чувств утихомиривалась и слабела, а лодочки грустных мыслей уплывали вдаль.

«Чего это я так распереживалась? Он ведь сказал, что запрет на встречи — глупость и бессмыслица, я это услышала. Значит, все-таки любит меня…» Бутылка была почти пуста. Отправившись за следующей, Сабина взяла со стола забытый телефон. Никто ей не звонил, никто не писал. «Да пошли вы все… Могу быть счастлива и без вас…» — подумала она, глотая слезы. Вернулась на диван, потянулась за пультом — и колонки разразились попурри Элтона Джона, голос которого сентиментально выводил «Can you feel the love tonight?»[99]. Сабина не задумываясь достала из кармана телефон и написала:

Боритс, &%я вовсе так не дуумаю и не ххочу нккакого пперерыва.

Отправила сообщение, не успев перечитать, и почти двадцать нескончаемо долгих секунд вглядывалась в экран. Ничего.

«Неужели так много времени нужно, чтобы прочитать сообщение и ответить?!» Но ответ все не приходил, и настроение Сабины начало резко уходить в пике. Слезы сами покатились из глаз, и наконец, устав плакать и разморившись от выпитого, она заснула.

Разбудил ее шум в прихожей. Она открыла глаза и первым, что увидела, оказался экран телефона, лежавшего тут же, в изголовье, а на нем время: 00:54. Кто-то зашел в дом. Сабина приподнялась.

— Борис? — позвала она, еще не полностью придя в себя.

В комнату вошла Ружа.

— Ты наверняка предпочла бы, чтобы это был он, — насмешливо отозвалась она.

Сабина села на диване и выпрямилась. Все вернулось.

— Где ты была? — хрипло спросила она.

Девушка подошла ближе, встала напротив и уперлась руками в бедра.

— Кажется, я уже говорила: классный этот твой сотрудник, Борис. И в этих делах он тоже хорош. Это ты его обучала? Если да, то good job[100], Сабина.

Сабина почувствовала, что летит в пропасть. С ее восприятием происходило что-то ненормальное: в ушах нарастал шум, картинка перед глазами расплывалась. Значит, кошмар воплотился в реальность. Это было невыносимо омерзительно. Она встала, хотя казалось, что силы изменяют ей.

— Ты переспала с ним? — спросила она.

Ружа только усмехнулась.

Сабина не могла смотреть на нее. Влепила дочери увесистую пощечину. Сама не ожидала, насколько сильным окажется удар.

Девушка отступила на шаг. Вместо отвратительного торжествующего выражения на ее лице появилась тень испуга. Что ж, хотя бы так.

— Можешь остаться здесь до утра, а завтра убирайся из моего дома, — произнесла Сабина на удивление спокойным голосом.

— Но…

— Никаких «но». Я не хочу тебя здесь видеть.

Ружа закусила губу и опустила голову.

— И еще одно. — Рассудок Сабины внезапно очистился, мысли стали точными и ясными. — Денег на твою учебу больше не будет. Коль уж ты достаточно взрослая, чтобы переспать с моим парнем, то, думаю, можешь и содержать себя сама. Ты непременно справишься. Самостоятельность — это тоже классно, между прочим.

Уф-ф… Она все-таки проговорила это вслух. Выразила то, что чувствовала, без всяких недомолвок. И несмотря на совершенно не способствующие этому обстоятельства, на миг ощутила что-то вроде удовлетворения.

С Ружи, казалось, сошла вся спесь, она молчала.

— Я буду признательна, если ты исчезнешь до девяти утра. Думаю, без совместного завтрака мы вполне можем обойтись, — добавила Сабина.

Ответа дочери она ждать не стала. Оставила ее одну и направилась прямиком в свою спальню. Забралась под одеяло, закуталась в него по самую макушку и свернулась в клубок. Минута удовлетворенности прошла. Ей было нехорошо.

Глава 23

В кинофильмах подобные моменты всегда сопровождаются музыкой. Чаще всего это какой-нибудь нервный фортепианный фрагмент, иногда со скрипичным аккомпанементом. Это минуты, когда герой погружается на дно. Он лежит в кровати, вокруг валяются опорожненные бутылки из-под водки и пива, герой дымит сигаретой, прилипшей к губам, а встревоженный пес или кот подходит к его логовищу, чтобы лизнуть хозяина в лицо, напоминая о своей пустой миске и физиологических потребностях иного рода. За окном льет дождь, крупные капли бегут по оконному стеклу на заднем плане.

В доме на утесе царила почти такая же атмосфера, только без пса и кота. И без сигарет. Сабина лежала на кровати, тупо таращась в потолок. По щекам бежали слезы. Она не в состоянии была встать и собраться на работу. Отправила Касе сообщение, что плохо себя чувствует и будет позже, но не думала всерьез, что это «позже» сегодня вообще наступит. У нее не было сил заниматься чем бы то ни было, даже счетами за электричество. Никогда еще она не сталкивалась с таким предательством и не была так задета. Это был удар в сердце, нанесенный самым близким человеком. Даже двумя. Как в античной трагедии… нет, впрочем, наоборот: как в дешевой американской мелодраме. В довершение всего у нее до сих пор шумело в голове от алкоголя, выпитого ночью с целью утоления сердечной боли. В этом алкоголь все равно не помог, зато теперь во всей красе проявились ужасные последствия — сильное похмелье, которое лишь усугубляло ее печаль.

Вдруг послышался сигнал телефона.

«Б**, — подумала Сабина, — не буду вставать».

Мобильник снова издал звук.

Сабина ощутила дискомфорт. Непрочитанное сообщение всегда вызывало у нее укоры совести. Вдруг с кем-нибудь что-то случилось? Вдруг кто-то из последних сил дополз до телефона после инсульта/инфаркта/падения из окна/автомобильной аварии, чтобы отправить ей сообщение, а ей лень поднять задницу? Да и после истории с Тео все уже воспринималось не так, как раньше.

Перебравшись на другой конец кровати, она потянулась за телефоном, лежавшим на полу. «Новое сообщение от Камиль Аренс». Сабину пронзила дрожь беспокойства.

Привет, это Камиль. Непременно проверь почту, —

прочитала она текст на экране.

«Написал в эсемеске, чтобы я проверила почту, а на почту наверняка написал, что сейчас позвонит», — несмотря на свое отвратительное состояние, не сумела она удержаться от едкой мыслишки насчет бывшего ассистента, но почту все же проверила. Там оказалось немало разнообразных сообщений, важных и не очень, и среди них — письмо под заглавием «Внимание!!!» от ее недавнего преследователя, подчиненного Моники Кардас.

— Что ему могло понадобиться?

Сабина открыла письмо и принялась читать. И бледнела с каждой прочитанной строкой. Видимо, в ее жизни беда никогда не приходит одна.

Здравствуй, Соня!

Прежде всего — несколько слов для пояснения. Наше сотрудничество оказалось довольно неровным, но я надеюсь, что когда-нибудь нам еще представится случай более успешно взяться за общий челендж[101]. После того как ты победила систему и с грохотом пнула нашу корпорейншн[102], Кардасиха, эта костлявая стерва, после брейнсторма[103] с советом директоров впала в бешенство и в припадке незаслуженной неприязни к моей персоне решила, что это я провалил проджект[104], то есть тебя, и вытолкала меня в три шеи. Но нет худа без добра! Сейчас я на фрилансе, делаю проекты с несколькими агентствами и не жалуюсь.

А пишу я тебе, чтобы передать инфу, которая может оказаться для тебя очень ценной. Как обнаружили мои стопроцентно надежные источники, в вашем пансионате завелся шпион. Итак, на приеме после показа модной коллекции Марцина Робиша (показ был, кстати, впечатляющим! Его коллекции, стилизованной в духе одежды сибирских ссыльных, я предвещаю большой успех!) я встретил знакомую. Она, как оказалось, сейчас работает в «Суперфакте». Слово за слово, заговорили о тебе. Упомяну, что я тогда отзывался о твоей личности довольно скептически — ведь именно из-за факапа[105], связанного с тобой, я остался без работы. Признаюсь, прозвучало несколько неприятных слов о тебе, но ты наверняка сумеешь это понять. Приятельница, видимо, желая меня утешить, дала понять, что вскоре тебя постигнет заслуженный удар судьбы. Это замечание показалась мне интересным, поэтому после вечеринки я решил продолжить тему. Но выяснив, что дело касается кое-кого еще, я решил, что пусть лучше наказан будет он, а не ты. Он уязвил меня сильнее, чем ты, поскольку отверг мою симпатию весьма неучтивым образом. Так что если ты стоишь, то лучше сядь: из моего рисерча[106] следует, что прекрасный Борис, который так профессионально подает тебе утренний кофеек с молочком, — лживая каналья. Этот сексапильный официантишка — журналист таблоида! И вокруг тебя он вертится не просто так. У меня есть доказательства на этот счет, так что прими это к сведению и будь осторожна.

Как видишь, дорогая Соня, я предаю забвению все неприятности, которые претерпел из-за тебя, а ты храни в своей памяти того, кто решил тебя предостеречь.

К твоим услугам в дальнейшем,

Камиль

У Сабины кровь отхлынула от лица. Вскочив на ноги, она бегом помчалась в туалет, где, опершись на унитаз, исторгла из себя содержимое желудка. Ее трясло от рвотных позывов, а в голове разбушевалась Третья мировая война.

— Не-е-е-е-е-е-е-е-ет… Нет, нет, нет, нет! Это невозможно, это просто, б**, невозможно!

Она со скоростью света сканировала свои воспоминания о многочисленных свиданиях и совместно проведенных ночах. Значит, все это было всего-навсего журналистской провокацией, самой отвратительной из всех, о каких она только слышала! Как она могла быть так глупа! Как могла поверить, что такая, как она, может быть привлекательной для сексапильного парня почти на двадцать лет младше! Как же это он усыпил ее бдительность?! Выходит, чтобы одурачить ее и сделать жертвой заговора, достаточно было пощекотать уснувшее женское эго.

Ее бросало то в жар, то в холод. Когда блевать было уже нечем, она легла на пол у туалета и заплакала — так страшно, как не плакала еще сроду. Никогда, никогда не чувствовала она такого унижения. А ведь самое худшее, скорее всего, еще впереди! Представив, как ее фотографии в обнаженном виде будут выставлены на обозрение на всю Польшу, она похолодела от ужаса. Она пропала! Таблоиды сожрут ее, прожуют и выплюнут. То, что они устроили ей раньше, по сравнению с тем, что ожидало теперь, показалось Сабине мелкой неприятностью. Что за кошмарная провокация! Что за адские времена, когда все может быть использовано против тебя! Жуть! Где искать спасения? Кому вообще можно об этом рассказать? Как признаться кому бы то ни было в таком позоре?

И тут она сообразила, что единственным человеком, который знал о ее отношениях с Борисом, был уединившийся в катовицком ските Мариуш Зыгмунтович. Осознала она и то, что с тех пор как в центре ее внимания прочно закрепился Борис, ее беседы с Мариушем, бывшие ранее регулярными, почти прекратились. Звонить ему теперь было бы грубой бестактностью. Ведь когда у нее все складывалось замечательно, а постель пылала огнем, телефонная связь с несчастным одиночкой из Силезии потеряла для нее всякую актуальность. Она со стыдом вспомнила о его электронном письме, которое пришло где-то полторы недели назад, — письмо было настолько странным, что она не знала, как на него реагировать. Зыгмунтович написал нечто такое, что было совершенно на него не похоже:

Сабина,

что у тебя нового? Наверное, ты, как и всегда, в гуще событий. А мне, как обычно, рассказывать особо не о чем. Кот мой, старший, рыжий, начинает сдавать. Не может уже запрыгнуть на подоконник без посторонней помощи — приходится его поднимать, чтобы он мог поглазеть в окно, что очень любит. Кажется, мы с ним похожи: я тоже смотрю на мир только через оконное стекло, изнутри. Я всегда наблюдатель и никогда не участник.

Знаешь, в последнее время я много думаю о людях в моей жизни. Вернее, об их отсутствии. Да, я сам этого хотел. Люди — это ведь сплошные проблемы, недоразумения. Да и потом, тех, у кого в голове нечто большее, чем опилки, и в ком живут не одни лишь слепые стремления удовлетворять самые примитивные потребности, днем с огнем не сыщешь. Взаимопонимание с другим человеком — мечта несбыточная. Человечество с колыбели своего бытия питает иллюзию, что связи, отношения с другими приближают человека к счастью. Тогда как в действительности все это неминуемо приводит к разочарованию и страданию. Мы рождаемся в одиночестве и в одиночестве умираем. Так я всегда думал. Но что мне с этого? У меня есть лишь мой подоконник и окно, через которое я вижу все меньше и меньше. А за окном проходит жизнь, недоступная мне.

Сабина, только тебе одной я могу написать об этом. Знаю: ты поймешь.

М.

Прежде чем отправить ответ, она несколько раз стирала уже написанные строки, да и в последнем варианте гордиться ей было нечем.

Мариуш,

если ты чувствуешь, что пришло время открыться людям, — я от всего сердца поддерживаю тебя в этом. Никогда не бывает поздно, и за последнее время я многократно убедилась в этом на собственном опыте. Держу за тебя кулаки!

Она хотела написать что-нибудь еще, но совершенно не знала что. Впервые ей пришлось иметь дело с настолько личными размышлениями Зыгмунтовича, и она почувствовала себя смущенной. Все это было не слишком красиво с ее стороны — ведь он-то каждый раз вникал в ее проблемы. Она еще тогда, получив письмо, пообещала себе позвонить ему на следующий день и расспросить, что его гложет, но назавтра это вылетело у нее из головы — она ведь и впрямь находилась в гуще событий. Но сейчас ей придется отбросить сомнения. «На чаше весов — моя жизнь, мое доброе имя, поэтому к черту угрызения совести и хорошее воспитание», — решила Сабина и поднялась с пола.

Посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она ужасно. Бледная, с синяками под глазами, с землистой кожей. Волосы свисали сальными прядями, остатки блевотины прилипли к щеке. Она вздохнула. Открыла кран, умылась, вытерла лицо полотенцем. Снова взглянула в зеркало. Что ж, не намного лучше. Она собрала волосы в пучок на затылке, вбила пальцами в лицо немного крема, почувствовав, как тянет после умывания кожу. Постояла еще немного, глядя себе в глаза.

— Во что же ты влипла, женщина… — прошептала.

Пройдя в кухню, Сабина налила стакан ледяной минеральной воды и залпом выпила. Стало чуточку лучше. Но только чуточку и только на минуту. Запах плесневого сыра, который донесся из холодильника, когда она клала назад бутылку воды, опять вынудил ее в спринтерском темпе мчаться в туалет. Она вышла оттуда, вытирая рот туалетной бумагой. Неизвестно, что было причиной такого состояния ее желудка — то ли мощный стресс, то ли жуткое похмелье.

Она принялась анализировать возможные сценарии дальнейших событий.

Итак, появляется статья-пасквиль, в которой у всех на виду оказывается ее личная жизнь. Она лихорадочно соображала, о чем могла поведать этому негодяю в минуты, когда любовные гормоны отключали ее способность мыслить рационально. Плюс к этому — фотоснимки in flagranti[107], возможно, аудиозаписи разговоров, фотографии сексуальных игрушек, которые они использовали, пустые винные бутылки — она и сама не знала, что там еще. У него был доступ к каждому уголку ее дома, он видел ее в самых что ни на есть интимных ситуациях… словом, сущий кошмар. А вдруг он снимал на видео, как они ДЕЛАЛИ ЭТО?! Сабине пришлось крепко ухватиться за крышку стола, чтобы не сползти на пол.

Вариант номер два: никакой статьи не появляется, зато в один прекрасный день к Сабине приходит Борис с предложением, от которого невозможно отказаться: она ему заплатит, и он никому не покажет компрометирующих ее фотографий. Сколько же это может стоить? Обычно аппетиты шантажистов безграничны. Был ведь режиссер, которого засняли в женском платье и который потом пытался договориться с бандитами! И к чему это привело? Ужас!

Вариант номер три: Сабина убивает Бориса. Она садится в тюрьму за убийство, зато ни один любопытствующий не увидит ее вагины.

Все три варианта казались одинаково кошмарными. Она снова почувствовала, как слезы подступают к глазам. Взяла в руку телефон и еще какую-то минуту поколебалась, а затем решительно набрала номер писателя из Катовице. Ждать было нечего.

Он не отвечал. Пятый сигнал, десятый… Наконец Сабина услышала звук включающегося автоответчика и усталый голос: «Ты дозвонился Мариушу Зыгмунтовичу. Если ты мой издатель, то положи трубку, а если нет, оставь сообщение. Перезванивать не буду». И Сабина положила трубку, хоть и не была его издателем. Видимо, такая уж сегодня карма — все летит ко всем чертям.

Она тяжело опустилась на диван в раздумьях, что же, дьявол, делать дальше, — как вдруг экран ее мобильника засветился. Зыгмунтович перезванивал, несмотря на твердое заявление, что не станет этого делать.

— Я уж думал, ты не позвонишь. После того, что я написал… — начал было он флегматичным тоном.

— Мариуш! — патетически перебила его Сабина и расплакалась в трубку, точно малое дитя.

— Вот черт! — выплюнул он, до глубины души шокированный тем, что услышал. У него это в голове не укладывалось. Такие истории хороши в кинофильмах, а в жизни воспринимаются слишком уж неправдоподобно.

— Этим ты меня не утешишь… — прорыдала она. — Бога ради, Мариуш, что же мне теперь делать?

В трубке воцарилась долгая пауза. Писатель озабоченно сопел. Как помочь в такой ситуации? Где закон? Где порядок?

— Сабина, если то, о чем написал тебе этот типчик, и в самом деле правда, то, во-первых, ты еще можешь остановить эту махину. Ни одна статья пока нигде не опубликована, не было никакой утечки фотографий. Во-вторых, если это действительно так и есть, значит, этот человек нарушил закон. Он вторгся в твой домашний покой, попрал твое право на частную жизнь. Нельзя же вот так запросто затащить кого-то в постель, а потом предъявить миру фотоснимки. Должны ведь быть какие-то границы!

— Ты думаешь? — Она ухватилась за слова Зыгмунтовича, словно утопающий за соломинку. — Ты правда так думаешь?

— Конечно! — решительно ответил писатель, хотя вовсе не был в этом уверен, поскольку сам отродясь не имел дела с подобными ситуациями. — Ты ведь не политик, нет нужды за тобой надзирать. То, что ты известная личность, ни к чему тебя не обязывает. Ему пятнадцать исполнилось?

— Что? — Сабина, казалось, не поняла вопроса.

— Ну, я о том, не подпадает ли твоя интрижка под статью о педофилии.

— За кого ты меня принимаешь! — почти закричала она в трубку. — С ума сошел?! Он взрослый жеребец, ему почти тридцатник!

— Тем лучше. Закон ты не нарушила, значит, нечего совать нос в твою жизнь. Ты не совершила ничего, что могло бы оправдать такую слежку.

Сабина внимательно слушала, что он говорил.

— Ну да, — наконец возразила она, — но ведь таблоиды не соблюдают никаких границ. Максимум — заплатят мне потом компенсацию по суду. Но репутацию мою тогда уже ничто не спасет.

— Знаю, — нахмурился писатель.

Они недолго помолчали, затем он заговорил снова:

— Дай мне немного времени. Дело щекотливое. Постараюсь разузнать у знакомого юриста, что ты можешь предпринять. Разумеется, никаких фамилий. Будь спокойна, я сохраню полную конфиденциальность. — А когда она вздохнула, добавил: — Не волнуйся, вытащим мы тебя из этого. А пока веди себя как ни в чем не бывало. Не спугни зверя!

«Легко ему говорить, — подумала Сабина, когда он разъединился. — Как ни в чем не бывало…» Сначала собственная дочь уводит у нее парня, а затем оный парень оказывается ничтожной креатурой жалкой бульварной газетенки. Тем не менее Сабина была глубоко признательна Мариушу за поддержку. Сейчас она не чувствовала в себе сил в одиночку сражаться со всем этим. Она надеялась, что ему удастся что-нибудь разузнать, и тогда она сможет начать действовать. Вернее, противодействовать.

Дождь за окном прекратился. Сабина бросила взгляд на свои кроссовки для бега. Да, это лучшее, что она может сейчас сделать. Она вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, и она жадно затянулась этим ледяным воздухом, точно заядлый курильщик — первой после долгой болезни сигаретой.

Она бежала в таком быстром темпе, что, казалось, дивились даже чайки, летавшие над ее головой. Алкоголь понемногу испарялся изо всех клеток ее тела, организм что было сил боролся с накопленным стрессом.

Море лизало песок. Немного штормило, пахло водорослями и солью. Весне все не удавалось вступить в свои права — казалось, она нуждается в поддержке. Нуждалась и Сабина. Она старалась ни о чем не думать, сосредоточиться исключительно на дыхании. Вдох-выдох, вдох-выдох. Слушала, как кровь бежит по артериям, как шумит в ушах.

Она уже возвращалась назад, к дому, по собственным следам, как вдруг услышала свое имя. С лесной тропки выбежал какой-то человек.

— Подожди! Пожалуйста! — кричал он.

Это был Борис. Он бежал к ней.

— О нет! У него, сукина сына, совсем стыда нет?! — заорала Сабина и ускорилась.

Она летела во весь опор, выжимая из себя седьмой пот, а за ней, крича и размахивая руками, мчался Борис, и расстояние между ними опасно уменьшалось.

Выбежав на дорогу, ведущую к дому, Сабина помчалась со всех ног, не оглядываясь, зато ругаясь во весь голос. Добравшись до калитки, она перепрыгнула через цветник и какое-то время возилась с замком. Отперев наконец, ворвалась в дом, захлопнула за собой дверь, тяжело дыша, и, опершись спиной о стену, сползла на пол.

Не прошло и минуты, как в дверь забарабанил Борис.

— Сабина, умоляю, открой! Пожалуйста! — Он бил кулаком в дверь. — Что происходит?! Почему ты со мной не разговариваешь?!

Ей хотелось прореветь: «Вон!» — но она сидела молча. Старалась поступать по совету Зыгмунтовича: «Не спугни зверя». Хотя звук его голоса пробуждал в ней самые что ни на есть страшные инстинкты. Ей хотелось взять в кухне молоток для мяса, открыть эту долбаную дверь и лупить вслепую. Ранить его, нанести ему вред. Чтобы потекла кровь… Но она не сделала ничего. Тихо сидела в темноте, слушала, как Борис колотит в дверь, и по лицу ее бежали слезы.

Глава 24

Хуже всего было то, что она уже почти забыла, каково это. После того дурацкого скандала, когда ее снял на видео внук пани Ханны, городок, будто в награду за то, что она оценила его красоту, позволил ей сбросить гнетущий панцирь образа Сони Гепперт и вновь обрести себя в лице Сабины Черняк. После долгих лет терзаний в навязанной роли она наконец могла перестать неотступно следить за каждым своим шагом. Давнишние проблемы — достаточно ли хорошо она выглядит, а то ведь в любой момент кто-нибудь может ее сфотографировать; не ляпнула ли она чего-нибудь неуместного при ком-то, при ком не следовало, не то ее слова, вырванные из контекста и не профильтрованные через сито тщательной авторизации, могут зажить собственной жизнью и стать средством манипуляций, — были преданы забвению. Она перестала в любое время дня и года носить солнцезащитные очки на пол-лица, перестала кутаться в шали, делавшие ее похожей на глубоко верующую мусульманку, и пользоваться другими методами маскировки, хорошо известными публичным персонам, которым не по вкусу демонстрировать подробности своей личной жизни всякому любопытствующему. А теперь внезапно оказалось, что забытое возвращается вновь.

Ей опять приходилось держать ухо востро. В любой момент все могло начаться заново. И хотя ничего пока не произошло, по улочкам Миколово Сабина теперь ходила торопливо и украдкой, и ей казалось, что каждый прохожий приглядывается к ней по-особому, не так, как обычно. Охотнее всего она бы вообще не выходила из дома. Только там она чувствовала себя в относительной безопасности, хотя до спокойствия было далеко.

Сегодня, позавтракав в кухне, Сабина села на веранде со второй уже чашкой кофе. Она и до сих пор при случае радовалась, что в свое время решила застеклить террасу: теперь в ее распоряжении было нечто вроде зимнего сада со сказочным видом на море, и она могла проводить здесь время независимо от погоды. Такая обстановка воздействовала успокаивающе даже на разбитое сердце.

Борис во всякое время дня и ночи атаковал ее телефонными звонками и отчаянными сообщениями. Много писал о недоразумении, умолял выслушать его, дать шанс объясниться. Одно, по крайней мере, радовало Сабину: ей удавалось последовательно игнорировать эти беспомощные попытки. «Не дождется! И что тут вообще объяснять? Сколько ему заплатили за то, что он со мной сделал? Каково это — быть проклятой лживой канальей? Да он головой ударился, если всерьез верит, что я стану слушать его жалкий треп!» Она не хотела видеть его больше никогда в жизни. Впрочем, она более чем отчетливо понимала: как бы она ни отгораживалась от мерзавца, одним этим проблемы не решишь.

В этот день Сабина поставила перед собой амбициозную цель: оттолкнуться от дна. Хватит бередить раны. Пора взять себя в руки! И она принялась составлять список дел, которые необходимо сделать. Такой способ упорядочивания действительности, ускользнувшей было из-под контроля, уже не раз оправдывал себя. Сабина надеялась, что и на этот раз у нее получится. Но оказалось, что это вовсе не так просто. Она не в состоянии была написать даже первого пункта. Она понимала: это должно быть что-то такое, что оторвало бы ее от изматывающих мыслей о Борисе; но что? Работа в «Афродите» отпадает: там каждое место связано с каким-нибудь воспоминанием, в котором Борису принадлежит главная роль. Уже отчаившись, она отвела взгляд от пустого до сих пор листа бумаги, подняла глаза и… Так и подскочила от внезапного испуга! Кто-то взобрался по крутой песчаной тропке с пляжа на утес, на котором стоял ее дом. Изрядно расплывшийся мужчина, сопя и слегка пошатываясь от усилий, приближался к террасе.

Сабина замерла. Она понятия не имела, что делать. Спрятаться в глубине дома она бы уже не успела, а на сплошь стеклянной, будто аквариум, террасе ее было видно как на ладони. Вот теперь-то она осознала серьезный недостаток своей архитектурной идеи — а впрочем, откуда же ей было знать, что кому-то придет в голову нагрянуть к ней в гости именно с этой, труднодоступной стороны?! «Кто же это, черт возьми? — лихорадочно соображала она, беспомощно наблюдая, как чужак приближается к дому. — Фотоаппарата у него я не вижу, значит, все-таки не журналюга. Хотя кто его знает… может, очередной шпион из „Суперфакта“, которого прислали выудить у меня еще что-нибудь?»

Но вот время на раздумья и возможные действия закончилось — мужчина ее заметил. Остановился и какое-то время стоял неподвижно. Выглядел он по меньшей мере странно. Длинные сальные пряди поредевших волос ниспадали на плечи. На макушке у него сидела шерстяная шапочка — из тех, что носят местные рыбаки. И хотя природа все не могла решить, зима сейчас или уже весна, и температура колебалась где-то около нуля градусов, одет мужчина был только в легкую джинсовую куртку родом из восьмидесятых годов.

«А может, он вовсе не имеет отношения к таблоидам? Вдруг это какой-то бродяга, который просто-напросто хочет на меня напасть?» — пронзила ее новая мысль. Какое-то время они всматривались друг в друга точно загипнотизированные. «Надо что-то предпринять, пока дело не приняло скверный оборот», — приказала себе Сабина.

В этот миг мужчина поднял руку в приветственном жесте, и она открыла одну из ставен.

— Вы заблудились? — Она решила избрать стратегию «как ни в чем не бывало».

— Привет, Сабина, — услышала она в ответ… и остолбенела.

«Он меня знает? Кто же он, мать его?!»

— Вот я и приехал, — объявил он и подошел поближе.

— Простите… — Она судорожно искала выход из ситуации. Надо было как-то его остановить. Чего он от нее хочет?! — Простите… мы знакомы?

На лице мужчины показалось некое подобие улыбки.

— Да, и совсем неплохо.

У Сабины подкосились ноги. Он психопат! Ее не смогли сломить медиакорпорации, тайный любовник оказался заговорщиком — и после всего этого ее прикончит какой-то безумец, разочарованный, должно быть, чересчур долгим ожиданием новых приключений своей любимой героини, Амелии Крук!

— Не приближайтесь! Ни шагу! Я включу сирену! — сжульничала она. — Через полминуты здесь будет целая армия вооруженных охранников!

— Сабина, это я.

— Кто это — я?

— Мариуш.

Видимо, с ее лица все еще не сошло непонимающее выражение, поскольку незнакомец счел нужным добавить:

— Зыгмунтович, разумеется.

Через какое-то мгновение, которое потребовалось, чтобы мозг усвоил полученную информацию, Сабина начала смеяться как сумасшедшая. И долго не могла остановиться. Конечно, она не могла его узнать, ведь они никогда не виделись. Зыгмунтович последовательно избегал демонстрации своей внешности, а на обложках книг вот уже более десяти лет размещал размытую фотографию допотопных времен, на которой он был килограммов на двадцать стройнее, черты его лица еще не выглядели пластилиновыми, а под носом только-только прореза`лись юношеские усики. Именно в такой версии его и представляла Сабина.

— Мариуш! — Сумев овладеть собой, она распахнула двери веранды. — Заходи, заходи, прошу прощения за такое приветствие. Я сама не своя, комок нервов. Почему ты не позвонил?

Известный писатель переминался с ноги на ногу.

— В общем… Я решил просто приехать. — Он взглянул направо, затем налево, точно ожидал увидеть еще кого-то. — Мне не хотелось идти через застроенные кварталы. Я посмотрел в картах «Google», как добраться сюда незаметно.

«Живое воплощение социопата!» — подумала Сабина и поторопила гостя, поскольку он все еще стоял на том же месте:

— Входи же, не мерзни там, снаружи… А почему, собственно, ты решил меня навестить? То есть я, конечно, очень рада, что мы наконец встретились, но я совершенно не ожидала…

— Гм… Эх… — Формулировать реплики в условиях непосредственного общения ему оказалось гораздо труднее, чем в телефонном разговоре. — В общем… ну… Тебе нужна помощь. Этот сукин сын зашел слишком далеко. И я… это… решил тебе помочь.

И хотя эти пояснения звучали бессвязно, Сабина была тронута. Она могла лишь догадываться, каких усилий ему стоило преодолеть фобию и высунуть нос из своей крепости. Как бы там ни было, он сделал это ради нее.

— Непременно надо выпить за эту историческую встречу! — воскликнула она, как только Зыгмунтович переступил порог. — У меня, к сожалению, нет твоего любимого виски, но, может быть, ты не побрезгуешь наливкой из местных лесных ягод? И плевать, что еще рано!

Ответом ей стала очередная серия покашливаний и бормотаний, что она восприняла как принятие приглашения.

Дальнейшая часть дня складывалась странно. Трудно было понять, какую именно помощь намеревался оказать ей гость из далекой Силезии. Выпив первую рюмку, он достал из своего солдатского рюкзачка (популярный элемент милитаристского стиля одежды, модного среди Сабининых однокурсников во времена их учебы) портативный компьютер — на редкость некрасивый с виду, зато напоминавший технологическую диковинку — и уселся в кресло, стоявшее в углу.

— Чем бы тебе хотелось заняться? Может, прогуляемся? Правда, я, как ты догадываешься, не горю желанием поддерживать слишком уж интенсивный контакт с внешним миром, но на пляже в такое время обычно пусто. Впрочем, ты и сам видел, да? — наконец спросила она, совершенно растерявшись.

Вот уже какое-то время она бесцельно крутилась по дому. В поведении незваного гостя никакого плана не прослеживалось, напротив, Сабина чувствовала себя обязанной развлекать его.

— Не-е-е-ет, здесь хорошо, — погасил ее энтузиазм Мариуш.

По распоряжению верной Каси каждый день кто-то из персонала пансионата приносил Сабине домой обед — в качестве помощи во время болезни. Болезнь — именно так звучало официальное оправдание вот уже довольно долгого отсутствия Сабины на работе. К счастью, подробностей ее подруга не требовала — только предложила поддержку в виде обедов, что писательница с благодарностью приняла. Ей сейчас было не до покупок и не до готовки, а кроме того, она нуждалась в ощущении, что кто-то о ней заботится, — это помогало не утонуть в самосожалениях окончательно.

Наконец Сабина сообразила: нужно позвонить подруге и попросить на сегодня две порции.

— Конечно, нет проблем, — ответила Кася. — У тебя все хорошо? Как ты себя чувствуешь?

— Да вроде нормально. Ко мне приехал друг, писатель… — Она безотчетно снизила голос, хотя говорила с верхнего этажа и Зыгмунтович не мог ее слышать. — Мы знакомы сто лет, но только по телефону. А теперь… в общем, все как-то странно…

— Может, к тебе зайти?

— А тебе это удобно? Да, наверное, это немного разрядит атмосферу.

Когда вошла Кася с двумя авоськами, в которых виднелись пластиковые контейнеры с горячими блюдами, Мариуш переполошился.

— Здравствуйте, я Кася Загоракис, добро пожаловать в Миколово. Надолго вы к нам? — Энергичное приветствие сопровождалось широкой улыбкой.

В эту минуту автор детективов смахивал на мышь, загнанную в мышеловку. Он не сказал ни слова — застыл без движения, вжавшись в кресло, и только по его зрачкам, невероятно расширившимся, угадывалось паническое желание бегства.

«Дьявол, этого я не продумала, — пожалела его Сабина. — Сейчас его еще удар хватит».

Кася, немного растерявшись от такой реакции, бросила взгляд на подругу, прося поддержки. Но Сабина состроила беспомощную гримасу.

— Как вам у нас нравится? Красивое место, правда? Может, погода еще не очень радует, но я думаю, что недельки через две здесь будет совсем неплохо. — Похоже, Кася решила перейти к безопасным темам, увидев, с каким тяжелым случаем приходится иметь дело.

— Мне… надо… — выдавил из себя Зыгмунтович, вскочил из кресла и побежал в туалет. Женщины услышали только скрежет лихорадочно запираемого замка.

— Ой-ой-ой… — подытожила Кася лаконично, но вполне выразительно.

— Господи Иисусе, мне-то что с ним делать? Я его не приглашала, он свалился как снег на голову. Да я и понятия не имела, что он настолько дикий… — горячим шепотом пояснила Сабина.

— Ты должна отправить его на ночь к нам. Не будет же он ночевать у тебя?

— Мамочки, я и сама не знаю… Но ведь он никогда в жизни не согласится поселиться в пансионате, полном людей. Ты же видишь, какой он.

Сабина то и дело бросала обеспокоенные взгляды в сторону туалета, ожидая, что писатель появится с минуты на минуту.

— Спокойно. Сдается мне, он оттуда не выйдет, пока я здесь, — сказала Кася, и обе прыснули со смеху, при этом каждая шикала на другую. — Может, сходим прогуляться, дабы пан Чудак хоть немного успокоился?

— Не знаю. Попробуем. — И Сабина осторожно подошла к двери, за которой спрятался ее гость. — Мариуш, я пойду с Касей прогуляться, ладно? Пообедай, еда на столе в кухне. Ты отродясь не ел такой вкуснятины, ручаюсь. Там все готово, может, только разогреть надо. Я скоро вернусь.

Сабина подчеркнула слово «я», давая понять, что вернется одна. В ней проснулся материнский инстинкт: она безотчетно старалась как-то позаботиться о писателе, страдавшем крайней степенью невротизма.

Не дождавшись ответа, она жестом показала Касе, что пора идти.

Они спустились на пляж.

— Может, зайдем в «Афродиту»? Все по тебе скучают. А Борис три дня назад взял отгул… — Последнее предложение Кася произнесла как ни в чем не бывало.

Сабина бросила на нее быстрый испуганный взгляд. Значит, она знает?! Кто еще?!

— Расспрашивать ни о чем не буду, — продолжала Кася. — Захочешь поболтать — тебе известно, где меня искать. А насчет других не беспокойся. Мне кажется, никто не догадался.

«Она что, мысли мои читает?» Сабина не верила своим ушам. Она опустила голову. Не ощущала в себе готовности говорить о нем — с кем бы то ни было. Не сейчас. Но к глазам подступили слезы, когда она в очередной раз поняла, какой все-таки Кася хороший человек. То ли она сама обо всем догадалась, то ли Сабина с Борисом все же не были достаточно осторожны — так или иначе, Кася оказалась исключительно деликатной, никак не проявив своей осведомленности. Да и сейчас она не опускалась до праздного любопытства, хотя девяносто девять процентов женщин в подобной ситуации наверняка не удержались бы от расспросов.

— Как ты узнала? — спросила Сабина сдавленным голосом.

— Я женщина и, по-видимому, умею наблюдать, — ласково ответила Кася, и Сабину захлестнуло удушливой волной печали. Она от души расплакалась. — Эй, все будет хорошо, — обняла ее подруга. — Все обойдется, тебе просто нужно немного времени. Ну, или… чуть больше. Просто разреши себе переживать все эти эмоции. Не подавляй их. Страдание — тоже часть жизни. Кто-кто, а я знаю об этом лучше, чем большинство людей. — Последнюю фразу она произнесла странным тоном.

Сабина подняла на нее заплаканные глаза.

— Ты сейчас о чем?

Подруга отвела взгляд. Смотрела куда-то в пустоту.

— Эй? Кася?

— Эх, давно я хотела рассказать тебе эту историю. Но мне до сих пор нелегко обо всем этом говорить, — тяжело вздохнула Кася.

— О чем?

— О том, что оставило во мне отметину навсегда, — серьезно произнесла она и взяла Сабину под руку. — О моей большой любви и о смерти.

…Стояла зима, похожая на эту, нынешнюю зиму в Миколово. Кася писала магистерскую работу, а Янек, ее парень, первая большая любовь — из тех, о которых говорят, что такой любви не бывает, — уже защитился и поступил в докторантуру. Недавно они стали жить вместе — в квартире, которую он унаследовал от бабушки.

— В Орлово под Гдыней, недалеко от пляжа. — Кася говорила так тихо, что шум волн, бившихся о берег, почти заглушал ее слова. — Сабина, ты и представить себе не можешь, как я была тогда счастлива…

Они вместе обустраивали квартиру, вместе красили стены и развешивали на них сувениры, привезенные из путешествий. Янек, любивший столярничать, смастерил красивую мебель для их гнездышка, рассчитанного на долгие годы счастливой жизни.

В ту субботу они встали поздно: накануне вечером засиделись у знакомых, с которыми планировали отправиться в Азию. Было полным-полно идей насчет предстоящей поездки в Бирму и Лаос: Кася всегда мечтала о юго-восточных странах. А пока что пара собиралась на обед к родителям Каси в Эльблонг — рассказать о самом важном: три дня назад Янек попросил Касю стать его женой.

Он был с похмелья и вести машину не решился, а она почти никогда не злоупотребляла спиртным, вот и села за руль. Они отправились в путь, собираясь заехать по дороге в кондитерскую — купить родителям по такому случаю торт. На перекрестке Кася уступила дорогу машинам, подъезжающим с левой стороны. Наконец повернула — и услышала скрежет шин и ужасный крик Янека. Не заметила! Не заметила разогнавшийся пикап, который мчался по улицам слишком быстро, и она смогла разглядеть его только в последний момент.

Открыв глаза, Кася увидела над собой яркие лампы дневного света. Ее только что разбудили после наркоза: она перенесла операцию.

— Вам определенно повезло, — сказало лицо в маске, склоняясь над ней. — Мы рады, что вы с нами.

— Янек? — Мысль о нем, точно молния, пронзила сознание. — Пан доктор, — прохрипела она, напрягая горло, которое болело после интубации, — что с моим женихом?

Врач бросил взгляд куда-то поверх ее головы и внезапно исчез из поля зрения.

— Мне очень жаль, — услышала она.

И снова потеряла сознание…

Ветер усилился. Крупные хлопья снега кружились у них над головами. Сабина держала руку подруги, не сдерживая слез, бежавших по лицу.

— Кася! — повторяла она. — Боже мой…

— Иногда жизнь бывает вполне терпимой, — сказала Кася, глядя ей в глаза. — Но порой трудно поверить, что у случившегося есть какой-то высший смысл. Подумай, я ведь не просто потеряла любимого. Долго еще я винила себя в том, что убила Янека. Я не должна была выжить, не заслуживала этого… — Она оборвала фразу: видимо, продолжать было слишком тяжело. Лишь после паузы Кася заговорила снова: — Уже после всего, когда выздоровела и выписалась из больницы, я решила сразу же после защиты диплома уехать из Польши. Путешествие в Бирму так и не состоялось: мы не в силах были отправиться туда без него. И я сбежала… Да, наверное, это самое подходящее слово. Я сбежала в Лондон — от траура, от укоров совести, от взглядов его знакомых. В те времена уже многие уезжали. Я нашла работу — в одном кафе, в другом, а затем и в ресторане, даже стала его менеджером. Жила, как монашка, только работа и учеба — я записалась в школу иностранных языков. Наверняка я единственная в Миколово, кто свободно владеет арабским, — улыбнулась она. — Но тогда, в Лондоне, я просто искала для себя такие занятия, которые поглощали бы меня полностью… Ну а потом я познакомилась с Тео. Его взяли на работу в наш ресторан. Остальное ты уже знаешь…

Они прошли еще несколько километров, преимущественно в молчании. Сабина не могла прийти в себя от потрясения. Как же обманчива бывает внешность! Правда, после несчастного случая с Тео Сабина уже знала, что первое впечатление, которое производила Кася, — самая веселая и оптимистичная женщина в мире, — возможно, не так уж и соответствует истине. И все же Сабина даже в самых смелых домыслах не могла предположить, что ее подруга носит в себе бремя такого тяжелого опыта. Внезапно странная депрессия, в которую впала Кася после бедствия с Тео, предстала в совершенно новом свете: «Вернулось эхо трагедии прошлых лет. Она испугалась, что придется пройти через это еще раз. К тому же ей наверняка казалось, что в этом есть какая-то ее вина, что это она накликает несчастья, это из-за нее трагически гибнут мужчины, которых она любит». Сабина строила предположения, почти позабыв о своих проблемах: их удельный вес явно уменьшился на фоне того, о чем она только что услышала.

— Ладно, будем уже возвращаться, наверное, — наконец решила она. — Тебе пора на работу, а мне нужно позаботиться об этом дикаре. Надеюсь, он немного пришел в себя.

— Ты уверена, что можешь остаться в доме наедине с ним?

— Черт, да мы знакомы уже кучу времени! Не перечесть, сколько часов мы с ним проболтали по телефону. А его приезд… может, все началось как-то неудачно. Я его испугалась и отреагировала нервно…

— Вовсе не удивляюсь этому, — вставила Кася.

— Может, это его и переполошило? Он чудак, нет слов, но безобидный.

— Надеюсь. Во всяком случае, как только почувствуешь, что что-то не так, сразу звони. Примчусь на подмогу!

Хоть Сабина и храбрилась, душа у нее, когда она шла домой, была в пятках. Живое общение с Мариушем Зыгмунтовичем оказалось достаточно неприятным опытом. Но все-таки она пыталась возродить в своей памяти связь, возникшую между ними много лет назад. Может быть, им просто нужно немного времени, чтобы привыкнуть друг к другу? Он, конечно, более невротичен, чем она себе могла представить, но тем не менее это все тот же Зыгмунтович, ее многолетний проверенный друг и терпеливый наперсник.

Она застала его… суетящимся в кухне.

— Сабина! — Увидев ее и убедившись, что она пришла одна, он успокоился. — Я… это… приготовил ужин. Может, рановато еще, но я же не знал, когда ты вернешься.

Теперь Сабина и впрямь оторопела.

— Я только и мечтаю о том, чтобы съесть что-нибудь сто`ящее, — сказала она, и это была чистая правда. Свежий воздух и прогулка действительно вызвали посасывание в желудке, которое она ощутила впервые за несколько дней: после недавних горестей она совсем потеряла аппетит.

И хотя Мариуш избегал зрительного контакта как огня, в остальном он вел себя гораздо адекватнее, чем утром.

— В общем, это… Что я хотел сказать? Все должно было быть не совсем так, — начал он, ставя перед ней тарелку, содержимое которой было… как минимум своеобразным.

Сабина остолбенело смотрела в тарелку, узнавая греческую еду: тефтельки кефтедес, жареные цукини, подрумяненный на гриле сыр халуми и маленькие шашлыки из ягнятины. Вся эта снедь, наверняка взятая из Касиных пакетов, была перемешана в глубокой тарелке вместе с добавками из совершенно иного кулинарного круга: кусочками охотничьих колбасок, кукурузой из банки и ломтиками вареного картофеля. Похоже, Зыгмунтович решил творчески использовать все продукты, которые были в ее холодильнике, а в довершение еще щедро полил все кетчупом.

— Мой приезд наверняка застал тебя врасплох… э-эгм… — уже немного свободнее продолжал писатель. Осмысленные высказывания стали встречаться в его речи чаще, чем нечленораздельные возгласы. — И ты ломаешь голову: с чего бы это человек, привыкший жить словно в пещере, вдруг отправляется с визитом в другой конец Польши?

Сабине трудно было не кивнуть. Она силилась сосредоточиться на его словах и в то же время осторожно ковыряла вилкой содержимое тарелки, побаиваясь это попробовать.

— Ты даже не подозреваешь, сколь многое во мне изменила. Ведь столько лет каждый мой день был похож на предыдущий. Одни и те же действия, повторяемые в одном и том же ритме, и никаких неожиданностей.

— Я думала, именно этого ты и хочешь.

— Я тоже так думал. Очень долго. Собственно говоря, на протяжении всей своей взрослой жизни, — насупился он. — Но я столько слышал от тебя о том, как радикально ты порвала с прошлым, как открылась неизведанному, и во мне начало что-то проклевываться. Видишь ли… — Ему явно тяжело было говорить о себе, и Сабина вся превратилась в слух, заодно используя возможность забыть на время о сомнительном блюде. — Я никогда ничего не чувствовал. То есть… сфера эмоций для меня существовала лишь теоретически. Я мог понять механизмы, управляющие ею, но… примерно по такому же принципу, как мы усваиваем инструкцию по эксплуатации, скажем, стиральной машины. У меня же самого эта функция была отключена. Сабина… — Зыгмунтович наклонился в ее сторону. На его лбу показались капельки пота, от усилий он тяжело дышал. Коснувшись ее ладони, лежавшей на столе, он накрыл ее своей. — Я тебя люблю.

Сабина вытаращила глаза. Только такую реакцию она сейчас могла выдать.

Зыгмунтович встал с места и подошел к ней. Склонился, чтобы поцеловать ее. Его жирные волосы уже почти касались ее лица.

— Что?! Что ты вытворяешь?! — вновь обретя способность управлять собой, Сабина вскочила со стула как ошпаренная.

— Ты и я — мы созданы один для другого! Мы знаем друг друга как свои пять пальцев, никто не понимает меня так, как ты! Ты же сама написала, чтобы я открылся и что никогда не бывает поздно!

Мариуша обуяла решительность, которую трудно было заподозрить в нем ранее. Он принялся хватать Сабину руками и прижимать к себе.

— Боже!

Она сбежала от него в гостиную, соображая, что теперь единственный путь к бегству лежит через террасу прямиком к морю. Но тут послышался звонок в дверь.

Зыгмунтович замер на месте, и это дало Сабине возможность оценить ситуацию еще раз. Неожиданный поклонник опять превратился в запуганного зверька. А к Сабине, хотя она все еще не могла успокоиться, по крайней мере возвращалась способность рационально мыслить.

— Иду, иду! — крикнула она в сторону двери: кто бы за ней ни стоял, сейчас он — ее спаситель.

В то же время она предусмотрительно не сводила глаз с Мариуша, но угроза, судя по всему, миновала. «Может, это мне приснилось? Что это с ним, б**, было?!» Она решила, что может рискнуть пройти мимо незадачливого насильника, чтобы открыть дверь. Однако на этом неожиданности сегодняшнего дня вовсе не закончились: на пороге стояла… ее дочь.

— Мне надо с тобой поговорить, ты меня впустишь? — спросила Ружа, пренебрегая ритуалом приветствия.

— Похоже, все вдруг забыли о существовании такого простого устройства, как телефон! — вырвалось у Сабины, которой изрядно надоели эти сюрпризы.

Кто еще захочет ее навестить без предупреждения? Может, хватит?

— Что-то случилось?

В голову Сабины внезапно пришел другой вопрос, и ее охватило сильное беспокойство. Должно быть, стряслось что-то скверное, раз Ружа так внезапно появляется здесь, и это после всего, что между ними недавно произошло…

— Можно войти?

Дочь говорила уже не тем пресыщенным, наглым тоном, который так раздражал Сабину во время их последней встречи, в ее голосе появились какие-то новые интонации… Или это Сабине лишь казалось?

Она посторонилась, впуская Ружу.

— Так ты скажешь, что случилось? С тобой все в порядке? Тебе нужна помощь?

Ружа прошла в гостиную. Сабина отметила, что Зыгмунтович исчез, воспользовавшись именно тем путем эвакуации, который она минутой ранее планировала для себя: через веранду, о чем свидетельствовала распахнутая дверь. Что ж, пусть так — хотя бы временно она может насчет него не тревожиться.

Девушка села на диван. Пальто, в котором она была, выглядело как элемент реквизита костюмированного фильма о вампирах.

— Я… была на тебя ужасно зла, но вообще-то я переборщила.

Сабина смотрела на нее, не понимая, к чему она клонит.

— Ты, конечно, тоже вела себя со мной как bitch[108], но я не такая сучка, как ты думаешь.

— О чем это ты?

— Я парила тебе мозги. На самом деле я не спала с этим Борисом. Ну и… приехала, чтобы сказать тебе это. Чтоб ты знала.

— Что ты говоришь?! Я же видела… — Сабина зажала себе рот рукой. В ее голове уже шумел ураган.

— Я пыталась, но он не захотел. Сказал, чтоб я уматывала, потому что у него есть женщина и это для него важно, а другие девчонки его не интересуют.

Сабина поискала глазами какой-нибудь предмет мебели, на который можно было бы сесть. Это оказался журнальный столик. Она не чувствовала в себе сил, чтобы устоять на ногах.

— Но, Бога ради, почему ты…

Ружа опустила голову. Да, Сабине не показалось: в ее поведении появилась новая черточка — что-то наподобие раскаяния.

— Я хотела, чтобы хоть что-нибудь тебя наконец проняло. Чтобы ты хоть на миг перестала быть таким киборгом. Чтобы забыла о бабле, которое якобы так тяжело зарабатывала и которое вынуждена была тратить на меня, на отца… и чтобы хоть раз почувствовала что-нибудь по-настоящему.

«Блин, неужели она и впрямь видит меня такой? Да я самая ужасная мать в мире!»

— Но потом мне стало стыдно. Ты ему, похоже, действительно дорога.

Сабина взглянула на дочь — и у нее закружилась голова. Она была на грани: казалось, еще немного — и она напрочь потеряет способность воспринимать и усваивать информацию. Значит, Борис не изменил ей? Напротив, прошел испытание и доказал, что она значима для него? Но как насчет всего остального? Он ведь сотрудничает с таблоидом? Может, это тоже элемент игры, способ завоевать ее доверие? Сабина закрыла лицо руками. Для нее это уже чересчур!

— В общем… прости, — тихо сказала Ружа с дивана. — На меня что-то нашло, я не могла сдержаться. Но, если честно, я не хотела быть такой ужасной гадиной.

Мать снова подняла на нее глаза. Что-то в Сабине дрогнуло. В голове блеснула неожиданная мысль: а может, вовсе не в Борисе тут дело? Между ней и ее дочерью здесь и сейчас происходит нечто такое, на что она даже не надеялась. Объяснения Ружи не отменяли той боли, которую она причинила матери, и не оправдывали ее поступка. Но сейчас, когда она приехала и рассказала, что ее побудило так себя вести, Сабина с изумлением отметила, что ее жгучая обида на дочь тает. Теперь ей было скорее жаль ее и себя: обе были так растеряны в этом неумении понять друг друга, что позволили случиться чему-то ужасному — настолько ужасному, что оно могло разлучить их на всю жизнь. Так, может, им вовсе не обязательно ненавидеть друг друга? Может, судьба дает им шанс вновь друг друга обрести?

Дочь смотрела на нее в ожидании, когда же та наконец хоть что-то скажет, и яростно обдирала кожицу у ногтя большого пальца. Это было ее невротической привычкой с детства. По ободранным кончикам пальцев можно было распознать, когда она страдала от стресса.

— Не обдирай! — сделала ей замечание Сабина, будто Ружа до сих пор была школьницей. — Хочешь поесть? — спросила она и увидела, как лицо девушки проясняется в несмелой улыбке.

Ружа кивнула. Сабина тоже улыбнулась.

Уже в кухне, взглянув на оставленную тарелку с деликатесами а` la Мариуш Зыгмунтович, она вспомнила о постыдной сцене, недавно разыгравшейся между ними. Встреча с дочерью на время вытеснила из памяти Сабины поведение писателя. Сейчас его действия казались ей гротескными, почти нереальными. Да и все, что с ней сегодня происходило, с таким же успехом могло быть фантазией уставшего ума, безумной галлюцинацией — и на какой-то миг она вполне серьезно предположила такую вероятность. Однако злая судьба тут же засвидетельствовала, что это вовсе не так: это был отнюдь не конец сегодняшних испытаний.

— Эй, добрый день! Ты там, Сабинка? — раздался громкий возглас у дома.

Они переглянулись. Голос был хорошо знаком обеим.

— Вы что, вместе приехали? — спросила Сабина, ощущая наплыв раздражения. Опять вокруг нее устраивают какие-то маневры — без ее ведома и согласия!

Но дочь отрицательно покачала головой.

— Нет, я понятия не имею, what’s going on[109]. — Похоже, она уже успела взять эмоции под контроль, раз вернулась к своему обычному стилю речи. — Я проснулась, вышла из дому и села в поезд до Гдыни, а дальше ехала автостопом. Я была одна.

— Ты ехала автостопом? Одна?! Как ты до такого додумалась?! — не удержалась Сабина, хотя было не очень подходящее время заниматься родительскими увещеваниями.

Пришлось ей подойти к двери и поздороваться с еще одним незваным гостем, надумавшим навестить ее именно сегодня: с бывшим мужем.

Глава 25

Тройной удар. Ружа, Анджей и бедняга Зыгмунтович — все собрались под крышей ее дома. «Что нас не убивает, то делает сильнее», — повторяла себе Сабина впоследствии, вспоминая об этом судном дне, но лишь тогда, когда прошло уже достаточно времени и она могла думать обо всем этом безумии немного спокойнее. А в тот момент, когда в дом вошел Анджей и принялся старательно вытирать ноги, ей стало дурно. Она испугалась, что просто не выдержит всего этого: упадет в обморок, станет жертвой сердечного приступа, за ней приедет «скорая» и заберет ее в отделение неотложной помощи, и лишь там она, быть может, получит наконец хоть капельку покоя. «Это что, звезды так по-дурацки встали, раз в тысячу лет, и теперь из космоса насмехаются надо мной?»

— Руженька! А ты что здесь делаешь? — выразил удивление, увидев дочь, Сабинин бывший муж.

— А ты? — ответила та вопросом на вопрос.

— Вот именно. Мне тоже хотелось бы знать, — вставила Сабина.

Анджей посмотрел на нее и распрямил плечи.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Это меня как раз не удивляет. Сегодня почему-то всем это понадобилось.

— Вижу, ты не в настроении, — немного помрачнел он. — Давай не будем дуться друг на друга, ладно? Если можно, я хотел бы предложить…

«Я сегодня и впрямь окажусь в дурдоме!» — кричало что-то у Сабины в голове, но сама она при этом сохранила непроницаемое лицо.

— Да, разумеется. Внимательно тебя слушаю. Будь любезен объяснить, что тебя ко мне привело, — невольно поддержала она обросший чиновничьими оборотами стиль речи бывшего мужа.

— Я хочу поговорить о нас.

— Что, прости? — Она подняла брови.

— В последнее время я много думал о нас.

— Наверное, я вас оставлю. — Ружа поднялась с дивана.

— Нет-нет, оставайся, милая. Тебя это тоже касается. Мы ведь семья, — энергично запротестовал Анджей.

Девушка бросила вопросительный взгляд на мать, но та пожала плечами: она понятия не имела, что происходит.

— Сабинка, прежде всего я должен признать, что здесь отличные места. — Он осмотрелся. — Просто чарующие. И этот воздух! Сразу дышится по-другому. Как йод чудесно воздействует на человека! У меня будто крылья выросли! Вы тоже это чувствуете?

— Анджей, может, перейдем к делу? — Сабина изо всех сил старалась не проявить растущего в ней гнева.

— Да-да, уже перехожу к сути, уже перехожу. — Он нервно сглотнул. — Видишь ли, все эти перемены… Столько всего произошло! Будто буря прошла над нашей жизнью. Не знаю, согласишься ли ты со мной, но после таких переживаний наступает наконец день, когда нужно подвести итоги. Для меня такой день недавно наступил.

Он погрузился в раздумья, а Сабина мысленно молила о самообладании, чтобы не взорваться.

— Но, с вашего позволения, подробности моих личных итогов я пока что опущу, — наконец проговорил он.

«Слава тебе, Господи!» — подумала Сабина. Похоже, небо решило проявить к ней немного милости.

— Важно другое: к каким выводам все это меня привело? Сабинка, — обратился он к ней, широко разводя руки жестом проповедника или политика, вышколенного спецами по языку тела, — я думаю, мы должны воссоединиться.

— Хорошо, я все-таки уматываю, пока! — бросила Ружа и ускользнула на улицу, хотя на этот раз запротестовал уже не один ее родитель, а оба: Сабина ясно понимала, что общение с бывшим мужем тет-а-тет неминуемо станет очередной неприятностью сегодняшнего дня.

— Анджей… — после долгого молчания заговорила она. Левый висок отозвался пронизывающей болью. Она коснулась этого места, пытаясь его помассировать. — Как тебе это в голову пришло? Мы ведь перевернули страницу, каждый из нас пошел своей дорогой. И ведь у тебя есть эта твоя… Добрава или Доброслава…

— Доброхна была ошибкой, — насупился он. — Ужасной ошибкой. Эта девушка оказалась не такой, как я думал. — Его лицо исказила гримаса боли. — Нам хочется верить, что все люди добры и честны, но это не так. Увы. Поэтому ставку нужно делать на стабильные ценности, правда ведь? Все надежное строится годами. Поверь, разочароваться в другом человеке так легко! Ты кому-то доверяешь, и вдруг — трах-бах! — измена! Разочарование! Потеря доверия! А ты остаешься один, брошенный, с болью в сердце… И задумываешься, а стоило ли оно того.

«Вот здесь я не могу с ним не согласиться», — с горечью подумала Сабина.

— Анджей, мне действительно очень жаль, что у вас не получилось… — осторожно заговорила она.

Позже Ружа, которую отец посвятил в подоплеку финала его love story[110], дополнила имеющуюся у Сабины информацию: оказывается, во время большого Фестиваля реконструкционных групп в Грудзендзе Доброхна не устояла перед чарами одного молодого и, в отличие от Анджея, не уступавшего ей ростом подхорунжего из полка пехоты Надвислянского легиона. Привела Ружа и слова опечаленного любовным разочарованием отца: «Она предала не только меня — она предала все, что нас объединяло! Недрогнувшей рукой отбросила прочь Средневековье, словно половую тряпку! И все ради чего? Ради девятнадцатого века? Ради наполеоновской эпохи? В голове не укладывается, каким лживым существом может оказаться женщина!»

— Сабинка, я был слеп. Она и мизинца твоего не стоила. Не хочу тебя сейчас упрекать, но пойми: ты первая разбила мне сердце. Я был податлив, открыт. Достаточно было капельки женского тепла и… сама понимаешь. Но теперь я знаю наверняка: любовь моей жизни — ты. Почему бы нам не попробовать еще раз? Люди сходятся после развода и живут счастливо. К примеру, Кшиштоф Кравчик[111] со своей женой. А ведь он звезда! Если он сумел, то и у нас получится! — Анджей распалялся все сильнее. — Я изменился, Сабина. Я хожу в спортзал, у меня есть персональный тренер и диетолог. Смотри, уже кубики появляются. — Он с гордостью поднял рубашку, демонстрируя живот. — Ты же видишь, правда? Сабинка, ты нашла превосходное местечко, я искренне восхищен. Я уже вижу наше будущее. Мы будем жить здесь, вместе, счастливые и спокойные, вдали от всей этой суеты…

— Извини, что перебиваю тебя в такой момент… — Сабина почувствовала, что доходит до ручки. Необходимо было это прекратить, пока не случилось нечто такое, последствий чего она не могла себе и вообразить. — Я действительно ценю то, о чем ты говоришь, но сейчас мне нужно выйти. Просто нужно, и все тут. Прости. Мы закончим этот разговор позже.

Она чувствовала, что поступает не очень красиво, но не могла иначе.

Сабина вышла к пляжу, желая подышать полной грудью и привести в относительный порядок свои эмоции. Именно это подсказывал ей инстинкт: это последний шанс остаться в здравом уме. То, что свалилось на нее сегодня, переходило все границы.

И это был как раз тот момент, когда фраза «Что нас не убивает, то делает сильнее» оказалась не просто банальным лозунгом, а метким итогом развития событий. Дойдя до критической точки, Сабина, будто теннисный мячик, оттолкнулась от дна. Точно заработал внутренний механизм: исчезли эмоциональные качели, вызывавшие головокружение, вместо них появилась уверенность.

И она набрала номер Бориса. Хватит мучить себя догадками. Она просто столкнется с ситуацией лицом к лицу и задаст ему несколько вопросов, на которые никак не может найти ответы. Сердце колотилось в груди, будто намереваясь выпрыгнуть наружу, но Сабина не отступала. Несколько пугающих секунд ожидания — и… отсутствие сигнала. У него был отключен телефон.

Она ощутила одновременно разочарование и облегчение. Итак, эту разборку придется пока отложить.

* * *

Распутать домашний гордиев узел оказалось легче, нежели можно было себе представить. И когда во время спасительной прогулки у моря Сабине встретился сперва Мариуш, а затем Ружа, она уже прекрасно знала, что делать.

В краткой, но содержательной беседе она сообщила Зыгмунтовичу, что сама, похоже, тоже чувствует к нему нечто большее, но, обдумав все очень тщательно, решила, что слишком ценит его дружбу, чтобы рисковать ею. Не стоит им переступать грань, не то они все испортят и уже невозможно будет вернуть то, что было между ними раньше, а такую потерю она никогда не переживет. Она попросила его погостить в Миколово еще несколько дней, чтобы они могли подольше пообщаться, узнать друг друга в реальных воплощениях и отпраздновать новую серию дружбы. Для этого она пообещала поселить его в самом удаленном от мира номере «Афродиты», причем ему даже не придется выходить из комнаты — приносить еду будет персонал.

Комнату для гостей она отдала Руже, вернувшись домой вместе с ней. Во время семейного ужина (приготовленное Зыгмунтовичем блюдо Сабина выбросила, а на ужин соорудила самые что ни на есть обыкновенные бутерброды из того, что этот чересчур уж склонный к экспериментам повар милостиво оставил в холодильнике) она постаралась убедить Анджея в том, что второй раз войти в одну и ту же реку не получится, а прежде всего в том, что он для нее слишком хорош и она не хочет испортить ему жизнь. Сейчас Анджею нужно зализать раны, но у него еще все впереди, в чем он через некоторое время и сам убедится. Спортивный мужчина немного за сорок, у которого завершена процедура развода и который вполне может начать новую главу своей жизни, — лакомый кусок для огромного множества женщин в поиске.

— Если позволишь дать тебе совет, ориентируйся на возрастную категорию от тридцати и выше, — добавила Сабина, заканчивая свою речь.

Возможно, аргументы, использованные ею, были не так уж искренни и продиктованы не слишком благородными намерениями, но все равно она собой гордилась. Разруливание этой курьезной ситуации казалось ей достижением, сравнимым с улаживанием вооруженных конфликтов на Ближнем Востоке.

Следующий день стал наградой за то, что она каким-то образом все это пережила. Впервые в этом году Сабина достала шезлонг и разложила его на остекленной веранде. Правда, «позагорав» всего три минуты, она побежала в дом за шерстяным свитером, но все равно ощущение солнечного тепла, ласкающего лицо, было несравненным. Весна храбро шла в наступление. Деревья вот-вот собирались выстрелить свежей зеленью, а на газонах тут и там крокусы подставляли солнцу свои фиолетовые чаши.

Сабина лежала с закрытыми глазами и делала дыхательные упражнения. Недавно она наткнулась в Интернете на страницу, обучающую дыханию — этому, казалось бы, не требующему никаких дополнительных знаний действию. Вдох— концентрация на соответствующих мышцах, внутренних органах — громкий шелест выдыхаемого воздуха. Немного похоже на занятия по йоге, но без всяких выкрутасов на матрасе. Сабина решила попробовать — она как раз искала способы совладать со своим взбудораженным «я». Увы, даже во время этих попыток разгрузить ум и сосредоточиться на простейшем действии — дыхании — в ее сознание вкрадывались мысли обо всем том, что разыгралось в ее жизни. Так или иначе, событий последних месяцев хватило бы и нескольким живущим, что уж говорить о ней одной.

Но кое-что в этом безумном хороводе оказалось самым важным и вышло на первый план: похоже, Сабина вновь обретала свою дочь. Это было так замечательно, что на все остальное, собственно, можно было махнуть рукой. Даже на этот чертов дамоклов меч — компрометирующие материалы Бориса, которые все еще не были опубликованы.

У Ружи на завтра был забронирован билет на самолет в Нью-Йорк. Она возвращалась к своей учебе, но — по крайней мере, в глазах Сабины — возвращалась совершенно новой личностью. Как будто ей тоже нужно было достичь своего дна, чтобы оттолкнуться от него и протрезветь. Это казалось чудом, но дитя Сабины, это вечно недовольное, претенциозное создание, в кратчайшие сроки превратилось в нормального человека. И сейчас, лежа в шезлонге и вдыхая все новые порции насыщенного йодом воздуха, Сабина чувствовала пронзительную грусть — из-за того, что Ружа уезжает именно теперь, когда после стольких лет между ними наконец установился мир. У Сабины возникло ощущение, будто они с дочерью лишь сейчас начали по-настоящему узнавать друг друга.

Разве не славно было бы матери с дочерью побыть здесь вдвоем? Жить простой жизнью: бегать по пляжу, готовить обеды, ездить в кино в Гданьск — в общем, радоваться обществу друг друга, чего у них давненько не случалось.

Руже, судя по всему, тоже не очень-то хотелось уезжать. Упаковав в сумку вещи, она спустилась вниз и теперь стояла на веранде, глядя вдаль. Хотела что-то сказать, но не могла собраться с духом. Только переминалась с ноги на ногу и жевала жвачку для бодрости.

— Ну? Что у тебя там? — заговорила первой Сабина.

— Пф-ф-ф… — выдохнула она. — Пора мне, наверно, уматывать.

— Уже? — Сабина приподнялась на шезлонге и посмотрела на дочь.

— Time moves on[112]. Пора собираться. — Ружа пожала плечами, елозя ногой по деревянному полу веранды.

— Я буду скучать.

Девушка подняла на нее глаза и, к огромному удивлению матери, ответила:

— Да, и я тоже.

На мгновение снова воцарилась неловкая тишина. Сабине хотелось вскочить с шезлонга и обнять эту упрямую девчонку, но на всякий случай она воздержалась.

— Слушай, — заговорила снова Ружа, — моя сокурсница, Джулия, сегодня утром написала, что есть работа в одном очень классном кафе. Я ведь, знаешь, бросила клич знакомым. Так что…

Сабина никак не могла собраться с мыслями: она кивала, но с совершенно изумленным видом. Ее дочь, рассказывающая о намерении пойти работать, — это примерно как Фидель Кастро, попивающий кока-колу.

— Ну, я все же решила, что пора уже начинать содержать себя самостоятельно, — как ни в чем не бывало продолжала девушка.

Желание Сабины обнять дочь стало еще сильнее, но она побаивалась, что это будет неправильно воспринято. Ей не хотелось лишать Ружу этого новообретенного ощущения, что именно она — хозяйка собственной жизни.

— Милая, — вместо этого сказала Сабина, поднимаясь, — я очень рада, правда. Это отличная идея. Но помни, что на меня ты всегда можешь рассчитывать. И на папу, разумеется, тоже, — добавила она.

— Да, мама, — услышав это «мама», Сабина едва с ног не свалилась, — но с этих пор я хочу попытаться жить на свои средства.

Голос Ружи звучал так серьезно, что Сабине невольно захотелось рассмеяться. Но она должна была признать: обновленная личность ребенка восхищает ее.

Через час, когда эта дочь, задыхаясь, бежала из «Афродиты», где попрощалась с отцом (Анджей еще не совсем пришел в себя после вчерашнего ужина и разочарования, которым стало для него решение бывшей жены), у дома уже ждало такси. Издалека Ружа смахивала на маленькую девочку, и Сабина, увидев ее из окна, почувствовала, как сжалось сердце. Она отнесла ужасно тяжелые сумки дочери вниз и хотела было попросить таксиста минуточку подождать, но тут пан Кшиштоф сам выскочил из машины и выхватил сумки у Сабины из рук. При виде таксиста ей вспомнился первый приезд в Миколово: это ведь пан Кшиштоф привез ее тогда из Труймяста. Она осознала, какой долгий путь прошла с тех пор. Подумала, мысленно улыбнувшись: пан Кшиштоф — точно метка, обозначающая поворотные пункты ее жизни. Он всегда появляется именно тогда, когда происходят какие-то переломные события.

— А вы та еще штучка! — крикнул он ей. — Мы в городке бились об заклад, когда же вы отсюда испаритесь, а вы даже зиму здесь продержались, респект. — Пан Кшиштоф посмотрел на Сабину с уважением и поправил свою рыбацкую шапочку.

Тут показалась Ружа в нью-йоркском облачении, и брови таксиста выразительно приподнялись.

— Эх, молодежь, — вздохнул он, затем понимающе взглянул на Сабину и добавил: — А мой отпрыск сделал себе на спине татуировку белого орла[113].

Сабина сочувственно улыбнулась, а Ружа, проигнорировав его слова, протянула матери руку:

— Ну, bye-bye[114].

Наконец поддавшись нарастающей в груди волне материнских чувств, Сабина обняла ее. Казалось, она обнимает длинную и тонкую деревянную щепку — ведь в ее руках Ружа тут же напряглась и одеревенела, — но все равно ощущение вновь обретенной близости охватило Сабину: ее дочь-дикарка не вырывалась из объятий, а это уже было немало. Очень даже немало.

— Вообще-то, — сказала Ружа, наконец отстраняясь от матери, — ты можешь и навестить меня, когда тебе надоест эта дыра.

От счастья Сабине хотелось взлететь, но она, невзирая на все, решила держать эмоции на поводке.

— Дорогая, я непременно приеду.

Она долго стояла у калитки и махала вслед — даже когда такси уже исчезло за поворотом. И ощущала, как слезы бегут по щекам. В кармане завибрировал телефон. Это Ружа! Прислала селфи, сделанное в такси, и сообщение:

Ты совсем не та бессердечная баба, какой я тебя считала. Thnx Mum, XOXO[115].

И тут уж Сабина разревелась безудержно. Как белуга. Но это были добрые слезы. Очищающие.

А выплакавшись и пообедав на террасе, она почувствовала, что готова работать. Позвонила Касе и сообщила, что зайдет сегодня и постарается разгрести все те дела, что накопились в пансионате, пока она пряталась от мира.

— А он…

Хотя Сабина и чувствовала себя значительно лучше, но его имя не в состоянии была произнести вслух.

— Бориса нет. — К счастью, Кася все понимала без объяснений. — На работу он не вернулся, на звонки не отвечает. Пропал. Может, это и к лучшему. После всего, что было, нечего ему здесь делать.

«Поджал хвост и смылся, — подумала Сабина. — Впрочем, как же это типично! Вот только хотела бы я знать, что у него на уме…» — размышляла она, уже направляясь в «Афродиту».

В послеобеденное время в пансионате было тихо и спокойно. Постояльцы, приехавшие на выходные, уже сдали свои комнаты, а новая группа должна была въехать лишь завтра. Сабина отправилась прямиком в конторку: она все же решила возвращаться к жизни постепенно, дозируя общение с людьми, и хотела избежать демонстративных приветствий. Сидя в конторке над стопкой бумаг, она боролась с собственными мыслями. Вот уже некоторое время что-то в ней нарастало и не давало покоя. На этот раз это «что-то» не было связано с ее бурной личной жизнью (с ней-то Сабина вроде пока разобралась). «Нет, я не могу этого сделать. Не стоит даже спрашивать…» — пыталась она отбить у себя желание, но без особого результата. Она уж и не помнила, когда чувствовала что-то подобное. Может быть, давным-давно, в самом начале, когда вызвала к жизни Амелию Крук: пусть сейчас это казалось невероятным, но ведь тогда Сабина тоже ощущала эту дрожь возбуждения. И именно теперь — когда она уже согласилась было с мыслью о том, что ее писательская деятельность подошла к концу и больше она не в состоянии выдавить из себя ничего сто`ящего, такого, чего не пришлось бы стыдиться до судорог в кишках, — именно теперь она почувствовала в себе силу. Она нашла тему. Что-то захватило ее и не желало отпускать. Это «что-то» влекло ее к компьютеру. Да, ей хотелось писать!

Но при этом она считала, что писать не имеет права. Что это было бы непорядочно по отношению к Касе: ведь именно ее пронзительная история завладела воображением Сабины, именно этот импульс привел ее фантазию в движение. Здесь было все: любовь и смерть, счастье и страдание, вина без вины, которая клеймит человека навсегда. Вся полнота человеческого опыта. Однако совесть не позволяла Сабине вот так запросто взять и последовать за вдохновением. «Разве я могу так поступить с ней? Ведь это все произошло взаправду, это ее подлинная жизнь и боль, а не литература. Сделав это, я предам ее». Она не чувствовала себя вправе использовать историю подруги. Но неожиданный писательский зов так просто не утихал, как ни старалась Сабина заглушить его, — сейчас вот, к примеру, она тщательно изучала новое меню, которое Тео запланировал на весенний сезон.

Тем временем Анджей Черняк неподвижно сидел в каминном зале, точно врос в диван. В руках он держал бокал вина. С момента отъезда Ружи ему становилось все грустнее и грустнее — а ведь уехала она всего несколько часов назад. Он сам не знал, что ему теперь делать. Отпуск в министерстве неумолимо приближался к концу, и скоро ему придется возвращаться на работу, в Варшаву, в тридцативосьмиметровку на Хомичувке. А желания у него не было. Он был мрачен, зол на Сабину и на себя — за то, что все так по-дурацки вышло. Несколько лет назад, если использовать близкую ему техническую терминологию, их провода начали ржаветь. Тогда достаточно было небольшого ремонта — и все снова стало бы нормально. Но тот момент они прозевали, и в конце концов вышли из строя трубы, вышла из строя вся установка, и все полетело ко всем чертям. Жаль. А потом еще эта злосчастная Доброхна. Эх…

Так он сидел и размышлял над очередным бокалом бордо, как вдруг краем глаза заметил, что в зале показалась престранная фигура. Это был мужчина, который совершенно не вписывался в окружающий интерьер. Во-первых, на нем была зеленая армейская куртка — из тех, что носят на полигонах. Во-вторых, невооруженным глазом было заметно, что его длинные волосы, поредевшие на макушке, свисали жирными прядями, покрытыми перхотью. В-третьих, глаза у него бегали туда-сюда, словно у перепуганного мангуста. В-четвертых, когда он снял куртку, по залу разнесся запах застарелого пота; на черной футболке с надписью «Пижама порно»[116] под мышками виднелись наложившиеся друг на друга, будто слои древесины, подтеки — один над другим. Мужчина тяжело плюхнулся в кресло в углу зала. Минутой позже симпатичная молодая официантка с немного растерянным взглядом поставила перед ним как следует охлажденную бутылку водки. Даже не буркнув «спасибо», гость ударил локтем в дно бутылки, после чего открутил крышку и налил полную рюмку.

— Выпуклый мениск, — машинально произнес Анджей и сам удивился.

Мужчина поднял на него взгляд, и Анджей указал на рюмку.

— Выпуклый мениск, поверхность жидкости в непосредственной близости от стенок сосуда искривляется вниз.

Мужчина посмотрел на рюмку.

— Действительно, — констатировал он, глядя на водку, которая немного возвышалась над стенками рюмки.

— Это происходит, когда взаимодействующие силы между молекулами жидкости и твердого тела слабее, чем взаимодействующие силы между молекулами жидкости, — добавил Анджей, и неопрятный мужчина снова бросил на него взгляд, теперь уже с интересом.

Какое-то время он колебался, затем предложил:

— Хотите рюмочку?

Что до Анджея, то он не колебался ничуть. Встал со своего дивана и пересел в темный угол, где сидел чудак.

— Но у меня нет рюмки.

Мужчина почесал затылок, и с его головы посыпалась перхоть.

— Допивайте свое винцо. — Пальцем с чрезвычайно грязным ногтем он указал на его бокал.

Анджей пожал плечами и в два глотка опорожнил свой бокал, после чего поставил его перед сумасбродом. Тот от души налил ледяной жидкости, которая в бокале слегка окрасилась в розовый цвет, и протянул бокал своему новому товарищу. Они выпили не закусывая.

— Анджей, — сказал Анджей, протягивая руку.

— Мариуш, — сказал Мариуш и пожал руку Анджея.

Не прошло и двух часов, как в конторку к Сабине, как раз проверявшей праздничные брони, которых с каждым днем становилось все больше, постучала новая официантка.

— Простите, что отвлекаю, но, может быть, вам стоит на это взглянуть. Потому как я не очень понимаю, что в такой ситуации…

— Что случилось, пани Гося? — встревожилась Сабина.

Гося поступила на место Бориса и все еще входила в курс дел в пансионате. Она ничего не ответила, лишь направилась в зал, знаками показывая начальнице, чтобы та следовала за ней.

В каминном зале было темно — собственно, единственным источником света был мерно угасающий огонь в камине. Девушка прижала палец к губам и кивнула в сторону дивана, стоявшего у окна. Напрягая глаза, Сабина смотрела — и внезапно взгляд ее выхватил из полумрака двоих сидящих в обнимку мужчин: один из них держал в руке рюмку для водки, другой — винный бокал. Они сидели бок о бок, явно приходя в себя после очередной порции, и попеременно говорили — одинаково плаксивым тоном.

— Мариуш, б**, как мы с ней трахались! Понимаешь, как кролики, да понимаешь ты или нет? Во все места! Вот это были времена… Денег не было, на кино не хватало, и мы просто-напросто трахались.

Тут послышался громкий звук отрыжки, и инициативу в разговоре перехватил Мариуш.

— Анджей, Анджей, об этом ты мне даже не говори. Даже не говори мне, б**, о таких вещах. — Он икнул, убирая жирные волосы со лба.

— Лучшие годы она у меня забрала, понимаешь ты или нет? — сетовал Анджей, покачиваясь.

— Без обид, Анджей, но эта женщина не для тебя. Ты инженер, у тебя свой мир труб, насосов и этих, б**, выпуклых менисков, а ей… ей все-таки был нужен кто-то другой.

— Такой, как ты, Мариуш? — послушно подсказал Анджей.

— Такой, как я, — согласился Мариуш. Он открыл бутылку и попытался что-то еще из нее налить, но там уже не было ни капли. — Б**, — подытожил он и швырнул бутылку в угол.

Женщины, прятавшиеся в темноте, подскочили от неожиданности. Сабина чувствовала, что нужно как-то прервать этот компрометирующий ее диалог, тем более что происходило это на глазах у только что принятой на работу официантки, но не знала, как вмешаться.

— Мариуш, вот что я тебе скажу: плохая она женщина. И х** с ней!

— Да, конечно, — согласился Мариуш и отрыгнул.

Воцарилась долгая тишина, которую наконец прервал Анджей:

— У меня в номере водочка. Пошли?

Зыгмунтович оперся рукой на диван, силясь встать. Сабине, наблюдавшей эту сцену, вспомнились детские игрушки на пружинах: примерно с такой же грацией передвигались сейчас оба джентльмена. Дабы помочь друг другу преодолеть нелегкое путешествие на второй этаж, они обнялись и, поддерживая один другого за талию, двинулись вперед. Женщины спрятались за углом, чтобы остаться незамеченными. Впрочем, они могли этого не делать: мужчины были в таком состоянии, что и так ничего бы не заметили.

Когда они исчезли из поля зрения, Гося сказала:

— Дело в том, что я не знала, что с ними делать.

Сабина взглянула на нее и, подумав, ответила:

— Знаете, я тоже. Никогда понятия не имела.

* * *

Назавтра, запасшись несколькими бутылками минеральной воды, Мариуш и Анджей — со вчерашнего дня лучшие друзья — отправились в обратный путь: одному нужно было в Варшаву, другому — в Силезию. Но в такси, которое везло их на вокзал, они решили, что Мариуш погостит у Анджея несколько дней.

— Да хоть бы и месяц. Мой дом — твой дом.

Еще они решили, что в ближайшие выходные извлекут из шкафа давно забытые удочки и поедут в Зегже, чтобы насладиться благороднейшим занятием — рыбалкой.

— Зачем нам эти бабы? Тратишь на них деньги, нервы… Отвяжитесь от меня с этим, люди, раз и навсегда!

— Вот именно, Анджей! Отныне да здравствует чистая водка и грязные носки!

— Так точно! Научи-ка меня холостяковать, старик.

— Это гораздо проще, чем ты думаешь. Особенно когда у тебя безлимитный Интернет.

И они приехали на вокзал. А привез их пан Кшиштоф, который за свою карьеру таксиста в захолустном курортном городке повидал многое, поэтому парочка пассажиров, заглядывающих друг другу в рот и странновато выглядящих вместе, ничуть его не удивила.

Эпилог: несколько недель спустя

Мытье стекол на веранде оказалось на удивление успокаивающим занятием. Обычно, то есть в своей прежней жизни, Сабина в таких случаях вызывала бригаду уборщиков, которая бралась за дело профессионально. Но теперь даже самая тяжелая домашняя работа, как, к примеру, мытье окон или прочистка труб, была для писательницы способом релаксации. К дому в Миколово она относилась с нежностью и, промывая водой с уксусом очередную оконную поверхность, ощущала себя почти как мать, вытирающая ребенку замурзанную мордашку. Настроение у нее было превосходное.

Жизнь наконец пришла в норму. Приготовления к курортному сезону шли полным ходом. Казалось, дел хватит всем — до конца октября включительно. Кроме того, в туристическом приложении к крупнейшей польской газете вышла обширная статья об «Афродите». Автор, явно восхищенный, рассыпался в похвалах красоте здешних мест, кухне и атмосфере пансионата. Сабина сразу распознала надежную руку Люцины, которая и впрямь принялась всячески рекламировать маленький приморский городок в среде варшавской элиты. Начав серьезные отношения с Ежи, Люси превратилась в пылкую поклонницу балтийского побережья, что Сабину весьма забавляло и в то же время трогало. И — хотя это, возможно, стало самой удивительной новостью года, и так щедрого на сюрпризы, — на конец августа в «Афродите» планировался банкет по случаю свадьбы этой парочки. По образцу фильма «Моя большая греческая свадьба». Невеста вот уже несколько недель терзала авторитетную свадебную распорядительницу своими требованиями, согласно которым все, что имело хоть какое-то отношение к огненноволосой агентше, должно было принадлежать к категории «самое-самое».

Сабина с утра до вечера крутилась на работе, неизменно получая от этого огромное удовольствие. Общение с семьей Загоракисов и их сотрудниками, каждодневное соприкосновение с расцветающей на глазах природой — благодаря всему этому даже самый ужасный кошмар Сабины, риск появления сенсационной публикации о ней в «Суперфакте», с каждым днем таял. Борис точно сквозь землю провалился. Тео даже пытался его найти — они задолжали ему зарплату за один месяц. Напрасно: поиски не принесли ни малейшего результата. А Сабина старалась просто отодвигать от себя мысли о том, что может произойти. Она начала применять метод Скарлетт О’Хара: повторяла себе, что подумает об этом завтра.

Как-то вечером, на майских выходных, она сидела у себя на веранде, поджидая Касю и Тео, которые должны были прийти на ужин. Цыпленок с тимьяном и мандаринами уже запекался в духовке, вино охлаждалось в холодильнике. Понемногу смеркалось. Блаженную тишину конца дня прервало позвякивание телефона, лежавшего на столе. Сабина лениво потянулась за ним, ожидая увидеть сообщение от Каси о том, что они опаздывают, потому что детвора не желала вовремя ложиться спать. Однако номер отправителя начинался с +44.

— Англия? Что за черт? — удивилась Сабина и кликнула по иконке сообщения.

Сабина, это Борис. Извини, что в такой форме, но мне не хватало духу иначе. И раньше. Пишу, потому что хочу, чтобы ты знала: мне ужасно жаль. Никогда, никогда я не хотел причинить тебе вреда. Да, я получил заказ, это правда, но когда я узнал тебя ближе, все вышло из-под контроля. Насчет текста не беспокойся: ничего у них на тебя нет. Я теперь живу в Лондоне, только что поступил на стажировку в BBC. Надеюсь, мы еще когда-нибудь встретимся. В любом случае — я никогда тебя не забуду. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Когда Кася и Тео появились у Сабины, они застали ее лежащей с закрытыми глазами на диване на веранде.

— Шабина, что с тобой? Шабина?

Услышав голос друга, Сабина открыла глаза.

— Ничего, дорогие мои, ничего. Все хорошо.

А потом наступило жаркое лето. Постояльцы пансионата появлялись и исчезали. Работа в кухне кипела, и возникла необходимость взять в штат несколько новых людей, которые, к счастью, оправдали себя, и в разгар курортного сезона это было для владельцев «Афродиты» немалым везением.

Сабина уже забронировала себе билет в Нью-Йорк на начало октября — на то время, когда основная волна туристов уже пойдет на спад. Разговоры по скайпу с Ружей перестали быть неприятной обязанностью. Они звонили друг другу раз в несколько дней и болтали — чаще всего о пустяках, случившихся со времени последнего разговора. Сабина с каждым разом все больше убеждалась, что не знает другой такой остроумной и сообразительной собеседницы, как ее дочь. И у нее в голове не укладывалось, почему же раньше она этого не замечала? Благодаря Руже она осознала кое-что важное — тот бурный и повлекший тяжелые последствия визит дочери вызвал у Сабины нечто вроде просветления. Раньше она боялась. Года лишенного эмоций, хотя и безопасного супружества отучили ее проживать и переживать свою жизнь. Она вынуждена была признаться себе, что дочь не без причины считала ее снежной королевой. Да, приключение с Борисом было безрассудством, но ведь она за все время так и не сняла доспехов — не сумела признаться, что влюбилась. Лишь когда Ружа нанесла ей болезненный удар, проявились подлинные эмоции. Сегодня Сабина уже знала, что не нужно ни бояться их, ни стыдиться, — на то они и подлинные.

«У меня есть супердочка, теперь главное — снова не испортить все, — в который уже раз говорила себе она. — Да и вообще у меня наступила супержизнь…»

И произошло кое-что еще. Не только работа в пансионате занимала теперь ее время. По вечерам, да и в любое время, когда выпадала свободная минутка, Сабина писала. Она напрочь забыла о том, как раньше с отупевшим взглядом сидела перед монитором. Больше ей не нужны были ни особые условия, ни специальные стулья, ни заклинания, призванные умилостивить музу. Она садилась где угодно и низала бусинки повести, которая писалась сама. Сабина немного изменила обстоятельства, место действия, но все равно это была история Каси. В один из дней она наконец отважилась признаться подруге, что услышанное когда-то на пляже не дает ей покоя, и, к удивлению своему, услышала в ответ:

— Мне нравится твоя идея. Напиши об этом.

Эта совершенно неожиданная реакция Каси настолько обрадовала Сабину, что она даже не стала допытываться, как та пришла к такому решению, высказанному четко и уверенно, без тени раздумий. Может быть, для нее это попытка очищения? Оставить прошлое в прошлом, отдать его в руки случайных людей… Об этом Сабина могла лишь догадываться.

Она писала не ради того, чтобы доказать кому-то, что она кое-чего стоит, не ради того, чтобы перейти в высшую лигу. Она просто хотела рассказать людям историю, которая их тронет. И знала, что сумеет это сделать. Это было замечательное чувство.

Варшава — Венжувка, 2014–2015

Слова благодарности

Это уже вторая моя книга! Спасибо друзьям и читателям за все теплые слова о первой — «Ни за какие сокровища». Это окрыляет!

Спасибо Анете за постоянную поддержку и за то, что она посеяла первое зернышко любовной истории Сабины, а неоценимому адвокату Ане Б. — за разрешение юридической проблемы моей героини.

Спасибо Роберту Хойнацкому, моему издателю, за искреннюю веру в мои книги, а Эве Саек и Малгожате Ольшевской из «Открытого Издательства» — за бесценное сотрудничество.

Примечания

1

Имя есть знак (лат.). Автор подчеркивает скрытый каламбур: героиня стала писательницей — и началась «новая глава». (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Радуга — инсталляция художницы Юлиты Вуйцик, установленная в 2011 г. в Брюсселе перед зданием Европарламента, а в 2012–2015 гг. стоявшая на площади Спасителя в Варшаве. Инсталляция (металлический каркас, украшенный искусственными цветами) вызывала в обществе противоречивое отношение, поскольку воспринималась многими не как отвлеченный эстетический объект, а как символ прав секс-меньшинств. В 2015 г. Радуга была демонтирована — под предлогом реставрации, — и пока что неизвестно, будет ли она установлена снова.

3

По статистике, именно документальная, репортажная литература сегодня занимает первые места по переводам с польского языка на иностранные.

4

Playmate — так называемая «девушка месяца» в журнале «Плейбой» — модель, представленная на развороте.

5

«Мишка» («Mis´») — польская сеть фастфуд-кафе и доставки еды. Ирония автора основана на контрасте между тем снобистским заведением, в котором находится героиня, и примитивным сервисом «Мишек».

6

Нет другого такого бизнеса, как шоу-бизнес! (англ.)

7

Люблю (англ.).

8

Термин пиар-менеджмента: от англ. event — событие.

9

Цитата из культового польского фильма «Псы» (1992): главный герой в исполнении Богуслава Линды произносит эту фразу по телефону, адресуя ее своей любовнице, которая его предала, — и тут же вешает трубку.

10

То есть скандала с Гепперт. После Уотергейтского скандала в США, завершившегося отставкой президента Ричарда Никсона, в прессе вошло в моду называть громкие скандалы по аналогии со словом «Уотергейт»: скандал с Моникой Левински — Моникагейт, скандал вокруг Леонида Кучмы — Кучмагейт и т. д.

11

Запрос (англ.).

12

Расслабься, угомонись (англ.).

13

Вот и все (англ.).

14

Психотерапевт (англ.).

15

Крутая (англ.).

16

Хорошей актрисой (англ.).

17

Абсолютно (англ.).

18

Открытые, свободомыслящие, без предрассудков (англ.).

19

Привет! (англ.)

20

Чушь собачья! (англ.)

21

Ты плохой человек, и тебе должно быть плохо! (англ.)

22

Кшиштоф Ибиш (род. 1965 г.) — польский телеведущий, актер, журналист. Вел ряд развлекательных передач на польском телевидении, в том числе и шоу «Очарование пар» («Czar Par», 1993–1996).

23

«Великолепная домохозяйка» — польское телевизионное реалити-шоу.

24

Игра слов: контаминация названия марки презервативов «Дюрекс» и слова «дыра».

25

Упоминаются представители польского шоу-бизнеса: Збигнев Водецкий (род. 1950) — польский певец, композитор, телеведущий; Анна Вышкони (род. 1980) — польская поп-рок-певица, композитор, вокалистка популярной молодежной группы «Łzy» («Слезы»).

26

Бестактность (досл. фр. «ложный шаг»).

27

Телефон службы экстренной помощи, единый для всех стран Евросоюза.

28

Сделку (англ.).

29

Тайчи (тайцзицюань) — разновидность ушу: китайское боевое искусство и происходящая от него оздоровительная гимнастика.

30

Досл. англ. «маленький разговор», ни к чему не обязывающий диалог далеких знакомых или только что познакомившихся людей.

31

Досл. франц. «сливки сливок», лучшие из лучших.

32

И «Оскар» отправляется… (англ.) — шутливый намек на церемонию вручения всемирно известной премии Американской киноакадемии.

33

Сумма, достаточная для того, чтобы, не работая, поддерживать приемлемый для себя уровень жизни; дословно — чтобы иметь возможность сказать «отъе**» всем, включая работодателей (англ. вульг.).

34

«Самооборона Республики Польша» (Samoobrona Rzeczpospolitej Polskiej) — польская левопопулистская политическая партия.

35

Обслуживание в номерах, рум-сервис (англ.).

36

Привет (англ.).

37

О боже, мать твою! (англ. вульг.)

38

Извини (англ.).

39

Одной из этих соседских девчонок, мать их (англ.). (Имеется в виду тип имиджа и актерского амплуа — «девчонка по соседству».)

40

Серьезно (англ.).

41

Стрижка (англ.).

42

О, прошу тебя (англ.).

43

Потрясающая (англ.).

44

Да (англ.).

45

Мегасчастлива (макаронизм).

46

Но что же ты молчишь (англ.).

47

Отсылка к повести «Волшебная зима» — одной из книг Туве Янссон из серии о Муми-троллях.

48

Рышард Капущинский (1932–2007) — польский репортер, публицист, поэт и фотограф, которого называли «королем репортажа». Наравне со Станиславом Лемом — самый переводимый польский автор.

49

Мозговой штурм (англ.).

50

Обратная связь (англ.).

51

Литературный негр (англ.).

52

Видимо, имеются в виду переходы писателей из одного издательства в другое — по аналогии со спортсменами.

53

В моде (фр.).

54

Дева Мария! (греч.)

55

Публичное признание (чаще всего — в нетрадиционной сексуальной ориентации; здесь — в нестандартной любовной связи) (англ.).

56

Кончено (итал.).

57

За нас! (греч.)

58

ASAP — популярная в англоязычном Интернете аббревиатура: as soon as possible — «как можно скорее».

59

Проклятье (англ.).

60

Ё** час (англ. вульг.).

61

Невероятно (англ.).

62

Еды (англ.).

63

Но для тебя это не имеет значения (англ.).

64

Твою ж мать (англ.).

65

Вот и все (англ.).

66

Автор с иронией намекает на сексуальный скандал вокруг имени известного режиссера, начавшийся в 1970-х гг. и вспыхнувший вновь в 2009 г.: Полански был обвинен в изнасиловании несовершеннолетней.

67

История о сексе (англ.).

68

Девочку-подростка (англ.).

69

На следующей неделе (англ.).

70

Тупые ублюдки (англ.).

71

Дерьмовый вздор, враки (англ.).

72

Знаешь ли (англ.).

73

Не так ли? (англ.)

74

Здесь: ладно? (англ.)

75

Ты шутишь? (англ.)

76

Пусть войдет! (англ.)

77

Полночь (англ.).

78

Время сна (англ.).

79

Органическую пищу (англ.).

80

Сырую пищу, сыроедение (англ.).

81

Скучно! (англ.).

82

Красавчиком, лапочкой (англ.).

83

Завтрак (англ.).

84

Морепродуктов (исп.).

85

Кельвин Кляйн (род. в 1942) — известный американский дизайнер одежды.

86

Коллекции нижнего белья на продажу (англ.).

87

Братец (англ.).

88

Дорогой (англ.).

89

Нью-Йорк — центр вселенной (англ.).

90

Слава (англ.).

91

Волнующе, не так ли? (англ.)

92

Привет (англ.).

93

В чем дело? (англ.)

94

Привет! (англ.)

95

Взрослая, не правда ли? (англ.)

96

Шокированной (англ.).

97

Девственница (англ.).

98

Прошу прощения?! (англ.)

99

«Ты чувствуешь любовь в эту ночь?» (англ.)

100

Хорошая работа (англ.).

101

От англ. challenge — вызов. — Здесь и далее автор пародирует пересыпанный английскими заимствованиями жаргон сотрудников крупных корпораций.

102

От англ. corporation — корпорация.

103

От англ. brainstorm — мозговой штурм.

104

От англ. project — проект.

105

От англ. вульг. fuck up — провал, косяк, досл. проё**.

106

От англ. research — исследование, изыскание.

107

In flagranti: от лат. in flagranti delicto — на месте преступления.

108

Стерва (англ.).

109

Что происходит (англ.).

110

Любовной истории (англ.).

111

Кшиштоф Кравчик (род. 1947) — известнейший польский певец и композитор.

112

Время идет (англ.).

113

Герб Польши; популярная татуировка в среде молодых национал-патриотов и футбольных болельщиков.

114

Пока-пока (англ.).

115

Спасибо, мама, целую-обнимаю (английский интернетный сленг).

116

«Пижама порно» (Pidz˙ama porno) — польская панк-рок-группа, существовавшая в 1987–2007 гг.

Content

Фальски Вера Ни слова о любви

Вера Фальски Ни слова о любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог: несколько недель спустя

Слова благодарности

Примечания